Петр Галицкий

Цена Шагала

ГЛАВА 1

Тьма. Глубокая, вязкая, влажная тьма обволакивала его со всех сторон, не давала дышать, затрудняла движения, и только повинуясь какому-то глубинному, врожденному инстинкту жить, он разгребал ладонями ее плотные сгустки: то ли полз, то ли плыл куда-то вперед, где в мокрой зловещей темноте вспыхивали холодные голубые огоньки и поблескивали маленькие серебряные молнии. Временами ему начинало казаться, что он стоит на месте, потом приходило ощущение безысходного падения, потом взлета, потом вдруг полного небытия. Но несмотря ни на что он все же жил, дышал и силился увидеть — что же там, за границей этой темной и влажной пустоты.

Он не знал, сколько прошло времени, однако в какой-то момент ему показалось, что эта дымная тьма начинает уплотняться, обретая пол, потолок и стены, превращаясь в какой-то длинный извилистый коридор, потом в зал, потом в комнату с каким-то темным экраном, на фоне которого вдруг стали проступать очертания деревьев, фигуры людей, лица, беззвучно двигающие губами. И черное пространство, утрачивая свой грязный всеобъемлющий тон, стало наполняться цветом, сжиматься, преобразуясь в обычную комнату с окном, забранным белыми жалюзи, белой же ширмой на колесиках, маленькими эмалированными столами с дисплеями, на экранах которых мерцали лампочки, бежали какие-то цветные кривые линии.

И вот уже голос, прорвавшись в тишину из ниоткуда, произнес:

— How are you feeling?[1]

Сорин не ответил. Подсознательно уловив смысл фразы, он пытался понять, что в ней не так. Лишь через несколько секунд, когда ощущение времени окончательно вернулось к нему, он понял: не так — это то, что к нему обращаются по-английски.

— Arc you all right?[2] — еще раз спросил голос.

В поле его зрения появилось немолодое, круглое женское лицо, участливо глядящее прямо в его полуприкрытые глаза. Сорин раскрыл рот и попытался спросить: «Где я?». Однако вместо привычных звуков из него вырвалось только хриплое дыхание да какие-то отдельные ноты.

— Relax. I think you will be all right[3], — произнес все тот же женский голос.

Лицо ушло из поля зрения. «Ну что же, — подумал Сорин, — может быть, это и к лучшему. По крайней мере, я смогу вспомнить, кто я и почему здесь оказался». Он вновь прикрыл глаза, и все исчезло, однако тьма, ставшая уже привычной, не подступила, и сознание стало медленно-медленно возвращаться к Андрею.

Судя по звукам, донесшимся до него, женщина, спрашивавшая его о здоровье, ушла. Он слышал щелчки, мерное гудение явно медицинской аппаратуры и, расслабленный, лежал, пытаясь восстановить все то, что произошло с ним.

Несмотря на все старания выстроить последовательность событий, память вернулась вдруг, неожиданно, ударом, какой-то всеобъемлющей картинкой, единым осознанием всего происшедшего за последние недели. Он вспомнил, как они с приятелем Севой в Москве случайно стали обладателями бесценной коллекции живописи авангарда, как бегали и прятались от бандитов и милиции, как разделились и потеряли друг друга из виду, как он, Сорин, по счастливой случайности столкнувшись со старым другом, сумел-таки выбраться за границу, сюда, в Лондон, и вывезти картины, как договаривался с лондонским антикваром об их тайной продаже, как назначал встречу и ждал, что, наконец, одиссея закончится, и как потом, на этой самой встрече был убит, или, точнее, почти убит…

«Опять повезло, — подумал Сорин. — Все-таки я родился под счастливой звездой». Он не знал, почему и как (да, собственно, это не очень-то его волновало) он остался жив. Но теперь, после того как он понял, что жив, в его затуманенном болью и слабостью мозгу стали вставать другие, новые, не менее серьезные проблемы, окрашенные в красный цвет ярости. «Итак, — размышлял Сорин, — это не случайность, это — подстава. Никто не собирался мне платить. Все было просто: они получают картины, а я — безымянную могилу на одном из лондонских кладбищ. Мне повезло: я жив. И теперь есть несколько задач. Первая — это узнать, почему и кто меня подставил. Вторая — вернуть деньги. Третья — отомстить».

Его слабые кулаки невольно сжались. Но новая мысль тут же заставила пальцы расслабиться. «Отомстить — это, конечно, мило, — сказал сам себе Сорин, — но как? Я здесь, полумертвый, в какой-то английской больнице, а этот — как его? — Илья Андреевич здоров, в собственной квартире, а может быть, и вообще на другом континенте, бог его знает. Чтобы добраться до него, я должен как минимум выздороветь и как максимум уйти отсюда. Уйти до того, как появится полицейский дознаватель, а он появится обязательно».

Он стал вспоминать, что было при нем, когда он пошел на свидание с антикваром, и с удовольствием осознал, что не брал ничего лишнего: чемоданчик, в котором лежали свернутые холсты, сигареты, зажигалка, должно быть, какая-то сумма мелочью; но документы, записная книжка, деньги — все это осталось в гостинице, ключ от номера которой он также не брал с собой, а сдал перед уходом портье. «Значит, — подумал Сорин, — пока еще никто не знает, кто я. Значит, нельзя отвечать ни на один вопрос: даже самое правильное произношение, даже больничная слабость не позволят уху лондонского полицейского признать во мне лондонца, да и вообще англичанина, впрочем, так же как и американца. И как только они это поймут, рано или поздно, любая линия расследования приведет их к моей национальности, равно как и к гражданству, а там и к имени — и поминай как звали. Следовательно, задача номер один — молчать, и задача номер два — выбраться отсюда».

Он скользнул ослабевшей рукой под простыню и понял, что помимо больничной рубахи на нем ничего нет. Вся его одежда исчезла в неизвестном направлении, а разгуливать по английской столице в «дезабилье», тем более государственного происхождения, идея не только глупая, но и безумная. Итак, прежде всего надо достать собственную одежду.

Он попытался сесть в кровати и понял, что ему это еще не под силу. Однако смог разглядеть все то, к чему он подключен, и понять, насколько он плох. Склонив голову на грудь, он внимательно изучил катетер капельницы, подключенной к его левой руке, датчики, идущие откуда-то от сердца и от висков к хитрой машине на столике, а также весь интерьер палаты: большое окно и дверь с матовым стеклом. Вся эта работа далась ему не без усилий, и, ощутив свою слабость и почти полную беспомощность, Сорин решил: надо выждать, выждать, по крайней мере, еще несколько дней, пока мышцы не напитаются достаточной силой, чтобы поднять его с постели и позволить выйти отсюда.

«Может быть, пока поиграть в немого?» — подумал Сорин, но тут же с негодованием отмел эту мысль. Любой немой должен понимать язык жестов и изъясняться на нем. Нет, наверное, лучшей тактикой будет бессознательное состояние. Пусть пока его кормят через капельницу, пусть наполняют организм витаминами: возможно, они придадут ему сил.

Часа через два пришла сестра и вновь попыталась обратить на себя его внимание. Однако и в этот раз Андрею удалось избежать прямых контактов: он промычал нечто нечленораздельное и устало прикрыл глаза. Медсестра похлопотала немного возле его кровати, переписала показания каких-то датчиков в блокнот и, еще раз с сожалением посмотрев на Сорина, вышла из комнаты.

«Долго так продолжаться не может, — подумал Андрей. — Рано или поздно она поймет, что я уже способен говорить, и тогда начнется самое неприятное. Что ж, тактику поведения больного в бессознательном состоянии придется отставить. Каков же запасной вариант?»

Мысли, вялые и хаотичные, копошились в его голове, и тут, неожиданно, пришло решение. Серб! Конечно, он — серб. На фоне всей этой неразберихи в Косово, отзыва посольских представителей, международных нот, бомбежек биографию какого-нибудь Милоша Германовича проверить будет практически невозможно. А славянский акцент его английской речи лишь добавит достоверности тем отрывочным сведениям, которые он собирается дать как сестре, так и полицейскому дознавателю, если таковой вдруг возникнет.

Итак, серб. Откуда он родом? Скажем, из Дубровника. Сюда, естественно, приехал в поисках лучшей доли. Как добирался — трудно объяснить, поскольку английский знает плохо. Где живет и где документы — сошлемся на частичную потерю памяти. Кто и за что его пырнул — бог его знает. Конечно, сербская легенда, как говорят шпионы-профессионалы, тоже с трудом могла выдержать критику, однако, «за неимением гербовой пиши на простой», и сложность поиска сербского переводчика, на что уповал Сорин, даст ему фору, по крайней мере, день-другой, что уже немало для того, чтобы оправиться, чуть-чуть набраться сил и, в конечном итоге, покинуть это гостеприимное заведение.

«Решено, — сказал себе Андрей. — Забудем фамилию Сорин, и я — Милош Германович». Успокоенный этой мыслью, он уснул.

Илья Андреевич просматривал газеты. С момента его жестокой, но весьма успешной операции прошло уже двое суток. Однако информация, почерпнутая им из печати, не только не радовала, но даже давала повод для тревожных мыслей. Ни «Гардиан», ни «Таймс», ни «Индепендент», естественно, ни словом не обмолвились о судьбе несчастного бродяги, приколотого где-то возле круглого озерка Паунд. Это было вполне естественным и не вселяло опасений, но вот небольшая заметка в разделе полицейской хроники «Сан» заставила Илью Андреевича взволнованно потереть затылок. Всего несколько строчек: «Неизвестный молодой человек найден в парке с ножевым ранением и в бессознательном состоянии доставлен в лондонский благотворительный госпиталь». Конечно, вполне вероятно, что после доставки через час, через пять минут, через секунду этот неизвестный молодой человек отправился к праотцам, однако о состоянии потерпевшего газета больше ничего не сообщала, и это наводило на неприятные мысли. «Значит, он жив, — думал Илья Андреевич. — Предположим, он выживет. Каковы могут быть последствия? В сущности, никаких. Этот неудачник, конечно, не убийца, не народный мститель, никаких связей ни со спецслужбами, ни с бандитами у него нет, более того, он их опасается, как огня». И все-таки, все-таки жизнь непредсказуема. И мысль о том, что если он выживет, то, несомненно, поймет, кто и за что попытался приблизить его кончину, заставляла Илью Андреевича нервничать и думать, как вести себя дальше.

Первым импульсом было сообщить Ермилову, что операция удалась лишь процентов на девяносто, однако по зрелому размышлению он понял, что ситуация только усугубится. Конечно, его московский знакомец найдет способы, как довести дело до конца, однако сам Илья Андреевич в этом случае сильно «потеряет лицо», что может, во-первых, грозить непредсказуемыми последствиями в будущем бизнесе, совместном бизнесе, а, кроме того, пусть косвенно, но все же угрожать его, Ильи Андреевича, драгоценному здоровью. Бог его знает, какие там у них, у москвичей, понятия и что причитается тому, кто, пообещав выполнить дело, выполнил его лишь наполовину.

«Нет, Ермилову сообщать об этом нельзя, — утвердился в своей мысли Кошенов. — Попытаться убрать этого мальчишку самому? Абсурд. Зачем ему, респектабельному человеку, связываться с каким-то отрепьем, нанимать неизвестно кого, чтобы добить и так полумертвого москвича, да еще где — в лондонской благотворительной больнице? Нет уж, увольте! Затаиться, зарыть голову в песок, как страус? Но это тоже не выход, поскольку информация рано или поздно просачивается, — это уж Илья Андреевич знал по своему опыту. Наверное, выход один: успокоить Ермилова, ничего не сообщать о сложностях, вкравшихся в их маленькое картинное дело, попытаться уговорить его продать картины здесь и, получив необходимый процент, подбив, что называется, бабки, преспокойно покинуть Лондон. Тем более что он давно об этом подумывал и, скорее полагаясь на интуицию, чем на какой-то осознанный расчет, пару лет назад прикупил небольшой домик в одном из пригородов Нью-Йорка. Конечно, связь с Ермиловым придется в этом случае прервать, однако если тот согласится на продажу картин, то процент, полученный с этой продажи, с лихвой окупит все возможные сделки. Да и не один Ермилов живет на свете. Не зря же так много лет Илья Андреевич тщательно налаживал связи с Берлином, с Парижем и с нью-йоркскими дилерами.

Усмехнувшись, он похлопал ладонью по пухлой записной книжке, лежавшей перед ним на столе. Да, телефонов и связей на его век хватит вполне и без Ермилова. Ну что ж, значит, так тому и быть. Осталось дело за малым: уговорить принца Ольденбургского. И, глотнув кофе, он принялся набирать московский номер.

Соединился он на удивление быстро. Едва услышав жестковатый голос Ермилова в трубке, заструился, зажурчал медовой речью:

— Геннадий Андреевич! Добрейший вам денек! Это Кошенов из Лондона. Как здоровьице? Как поживаете?

— Илья Андреевич, — принял условия игры Ермилов. — Как поживаем? Все в ожиданиях: вестей ждем с разных концов земного шара нашего. Может быть, вы чем-нибудь порадуете?

— Да уж, как не порадовать, Геннадий Андреевич, с тем и звоню. Все, что алкалось, все обрелось. Тут, надо же, случись таков срящ, что один мой старый знакомец, увидев у меня нашу с вами радость, чрезвычайно загорелся. Вознамерился, знаете ли, приобрести во что бы то ни стало. И вот, по зрелому разумению своему, подумал я навести справочки у вас, Геннадий Андреевич: не захотите ли вы все ж таки расстаться с тем, что так долго искали. Видит Бог, не обратился бы к вам с этим вопросом, да уж больно радостным кажется мне это известие. Есть тут над чем подумать. Поверьте моему стариковскому опыту: ей богу, есть.

— Ну, вот ведь, Илья Андреевич, — после некоторой паузы сказал Ермилов. — Озадачили вы меня, не скрою, весьма озадачили. Чем же прельстил вас старый ваш знакомец, как вы изволили выразиться?

— Ну, помилуйте, Геннадий Андреевич! Не по телефону, не по телефону такие вещи обсуждаются. Может быть, дадите мне номер какой-нибудь почты электронной или факса вашего?

— Извольте, Илья Андреевич, извольте. Пишите номерок. — Он продиктовал Кошенову набор цифр пароля для интернетовской почты и добавил: — Только не тяните, Илья Андреевич. Чем быстрее ваша информация до меня дойдет, тем меньше времени на раздумья мне понадобится, да и вам сподручнее: ваше время-то тоже небось на вес золота, — хохотнул он.

— Ну что вы, куда мне по стариковски-то, какое золото! Так, медь, серебро, — засмеялся в ответ Кошенов. — Однако ж цифры я вам тут же пришлю.

— Жду с нетерпением, — сказал Ермилов.

— Всего доброго, Геннадий Андреевич.

— До свидания, Илья Андреевич.

Кошенов положил трубку на рычаг и задумался. Все, что он сказал Ермилову, было правдой лишь отчасти: никакого конкретного клиента у него, конечно же, не было. Однако найти их, в сущности, не составляло труда. Но, прежде чем начать искать, требовалось заручиться согласием Ермилова. И для того чтобы получить его, цифры возможной прибыли должны быть очень убедительными и соблазнительными. Каковы же они могут быть?

Покопавшись в справочниках последних продаж, проанализировав собственный опыт и знания сегодняшней конъюнктуры антикварного рынка, Илья Андреевич пришел к выводу, что 2,8 миллиона долларов вполне должны устроить Геннадия Андреевича. Ну, если не устроить, то, по крайней мере, чрезвычайно заинтересовать. А ему, Кошенову, на этом предприятии вполне удастся сделать свои 500–700 тысяч, что ощутимо прибавляло веса его капиталу и давало возможность тут же включиться в большую игру там, на берегах свободной Северной Америки.

Он быстро отстучал на компьютере письмо, полное недомолвок и умолчаний, вставил туда нужную цифру и запустил свою информацию во всемирную паутину. «Дело сделано, Рубикон перейден, — сказал себе Илья Андреевич. — Теперь займемся поисками клиента».

На третий день пребывания Сорина в больнице случилось то, чего Андрей ждал уже давно. Около часу дня, в сопровождении все той же миловидной медсестры, в комнату степенно вошел невысокий плотный человек лет шестидесяти в халате, накинутом поверх твидового пиджака, не спеша подвинул стул к кровати, уселся и, достав небольшой синий блокнот, представился сержантом уголовной полиции Майклом Саммерсом.

— Сэр, — начал он, — мне хотелось бы уточнить подробности происшедшего с вами. Во-первых: как ваше имя?

Делая вид, что он с трудом ворочает языком, хриплым шепотом Андрей выдавил из себя:

— Милош Германович.

Англичанин невозмутимо записал данные в блокнот.

— Откуда вы, сэр? — продолжил он.

— Югославия, Сербия, Дубровник, — отрывисто хрипел Сорин.

Лицо полицейского осталось непроницаемым, однако легкая тень неудовольствия все-таки пробежала по нему.

— Как оказались здесь?

— Понимаю плохо, — ответил Сорин.

— Как приехали? — переформулировал свой вопрос сержант.

— Долго. Добирался долго. Бежал от войны. Ищу работу.

— Давно ли находитесь на территории Великобритании?

— Недавно. Только приехал.

— Что с вами произошло?

— Не знаю. Гулял в парке. Помню боль, потом — ничего.

— При вас не было обнаружено документов. Где вы живете, сэр?

— В гостинице, — отвечал Сорин.

— Название гостиницы?

— Не помню. Могу показать.

Саммерс посмотрел в сторону медсестры.

— Как он себя чувствует? — обратился он к ней с вопросом. — Скоро ли сможет вставать?

— Но сэр, пациент еще чрезвычайно слаб. Я думаю, не раньше, чем через неделю.

«Отлично, — усмехнулся про себя Сорин. — Выгляжу я, видимо, чудовищно. А вот насчет моего самочувствия она не права». Уже сегодня сделавшему над собой усилие Сорину удалось несколько раз приподняться и сесть на кровати. Не без труда, но все же это ему удалось. И потому Андрей понимал, что еще немного и он сможет ходить. «Неделя мне не нужна, — думал Сорин. — А вот два дня были бы необходимы. Через два дня, милый сержант, меня уже здесь не будет. Если ты не успеешь до того времени найти сербского переводчика, — а я очень надеюсь, что не успеешь, — тогда наше кратковременное знакомство прибавит тебе головной боли, а мне — радости». И, стараясь избежать дальнейших вопросов, он медленно прикрыл глаза.

— Сэр, вы меня слышите? — раздался несколько встревоженный голос сержанта.

— Сержант, — ответствовал ему несколько рассерженный голос медсестры. — Я же говорила, что пациент еще очень слаб. На сегодня давайте прекратим. Приходите завтра. Я надеюсь, что ваша беседа будет более продолжительной.

— Но, мэм, — попытался спорить сержант.

— Никаких возражений, иначе я позову врача. Тем более, — добавила она с некоторым ехидством, — я думаю, вы не владеете сербским, а, как видите, ему по-английски говорить трудно.

— Хорошо, — спокойно согласился господин Саммерс. — Я приду завтра в это же время.

— Пожалуйста, сержант.

Сорин слышал, как захлопнулась дверь и как, продолжая о чем-то беседовать, полицейский и медсестра удалились по коридору.

Полежав еще несколько секунд в тишине, он открыл глаза. «Ну что же — поздравим себя, — сказал Андрей. — Первый экзамен сдан. То ли еще будет завтра».

Сидя в своем кабинете, Ермилов задумчиво теребил ручку. Потом нажал кнопку селекторной связи и произнес: «Позовите-ка Шутова ко мне». Минут через пять Шутов появился в кабинете.

— Вот что, Слава, — задумчиво начал Геннадий Андреевич. — Твои люди из путешествия в туманный Альбион вернулись?

— В Англию, что ли? — уточнил Шутов.

— Туда, туда.

— Да, вернулись.

— Ну, и какая информация?

— Все было сделано чисто и аккуратно. Вещи у вашего, этого, антиквара.

— Это-то я и без тебя знаю, дружок. А вот достань-ка ты мне английские газеты за последние несколько дней.

— Зачем, Геннадий Андреевич? — удивился Слава.

— Есть ли у тебя, дружок, хоть одно подтверждение тому, что дело было сделано чисто?

— То есть?

— Я, видишь ли, хочу удостовериться, что наш юный друг сейчас попивает нектар в райских кущах, а не лежит где-нибудь на коечке под капельницей.

— Да быть того не может, Геннадий Андреевич, зря вы сомневаетесь.

— А ты все ж таки подсуетись. Сегодня к вечеру, к концу рабочего дня, надыбай мне то, что надо. Понял, Славочка? — сказал он уже более жестким тоном.

— Сделаю, Геннадий Андреевич, что вы просите. Только, по-моему, это напрасное беспокойство.

— Твое дело — выполнять.

— Уже в пути! — весело ответил Шутов и покинул кабинет.

Ермилов и сам не знал, почему он попросил у Шутова доказательства, зачем решил проверять английские газеты, но давняя привычка самому удостоверяться в том, что делают его подчиненные, сработала и на этот раз.

«Лондон — не Москва, — говорил он себе. — Да и этот Кошенов тот еще жук. Нет, конечно, на прямой обман он никогда не пойдет, о каком-нибудь там сговоре с этим пацаном и речь идти не может, однако «доверяй, но проверяй». Уж больно елейным был голос Ильи Андреевича в трубке, больно неожиданным показалось Ермилову предложение английского антиквара. «Что-то здесь все-таки не так, — думал председатель «Гентрейд консалтинга». Он читал и перечитывал послание Кошенова, полученное по электронной почте, и хмурился, задумчиво теребя ручку в руках. «Что-то все-таки не так».

Ближе к ночи того же дня Сорин решился вылезти из своей палаты. Аккуратно отсоединив капельницы и датчики, прикрепленные к запястью и сердцу, он медленно, обливаясь холодным потом, сел на кровати. Спустил ноги и, превозмогая слабость, цепляясь за спинку кровати, тумбочку, стул, наконец, дверной косяк, сделал несколько шагов к выходу. Сквозь щель в приоткрытой двери он увидел в коридоре, метрах в двадцати от себя освещенное пространство, где, вероятнее всего, стоял стол, сидела дежурная медсестра. Стараясь практически не дышать, он протиснулся в коридор и, хватаясь руками за стену, побрел в противоположную сторону.

Миновав несколько палат, он остановился у двери ординаторской. На его счастье, она оказалась не заперта. Мягко повернув ручку, он скользнул внутрь. Шкафчики, на которых написаны фамилии врачей, стол, несколько стульев, пара плакатов на стенах, вешалка, чашка с недопитым кофе, электрический чайник в углу — вот, пожалуй, и все, что было внутри комнаты. Он подергал ручки шкафчиков — все заперты. Однако замочки на них вызвали у слабеющего Андрея приступ веселья. Они скорее напоминали защелки для газетных ящиков — те, что в далекой Москве, будучи хулиганистым подростком, он вскрывал просто так, ради шутки, поддевая их перочинным ножичком. Конечно, здесь, в лондонской больнице, достать перочинный ножичек было бы значительно сложнее, однако русский человек если что-нибудь захочет, то уж украсть-то, несомненно, украдет: так жизнь научила. «Замочки — не проблема, — решил Сорин. — Главное, чтобы в шкафчиках была какая-нибудь одежда». Сейчас ему было все равно — своя ли, чужая — главное, чтобы она была. Заботиться о том, будет ли она впору, не пристало сегодня: не до жиру, быть бы живу.

Ну, что же: первый поход удался, надо идти обратно. И, выбравшись в коридор, он двинулся к себе в палату. Силы явно были на исходе, пот заливал его лицо, ноги предательски дрожали, бок жгло огнем, но он понимал, что любое падение, любая остановка чреваты самыми тяжелыми последствиями. Ни в коем случае никто не должен знать, что он уже вполне способен передвигаться. Из последних сил переставляя ноги, он добрался до своей палаты, фактически дополз до постели и рухнул на нее, с трудом оставаясь в сознании. «Еще немного, — говорил Андрей себе. — Еще только подключить датчики и вернуть капельницу на место. Еще несколько усилий — и можно будет спокойно уснуть». Это ему удалось, и, когда капельница опять вошла в катетер, он шумно вздохнул, расслабился и вновь провалился с мягкую душную черноту.

Газеты Ермилову доставили ближе к вечеру. Помощники расстарались: на столе перед Геннадием Андреевичем лежала пачка разноформатных черно-белых и цветных листов, совсем свежих, и потрепанных, и даже местами залитых кофе. Любитель порядка, Геннадий Андреевич раскладывал их на аккуратные стопочки и слегка морщился. Он не любил грязи, однако тут не до брезгливости, важнее всего — информация. И, чтобы как-то сгладить неприятные ощущения от чтения уже кем-то прочитанных, замусоленных страниц, Ермилов достал из тумбочки початую бутылку «Гленфиддих», бросил в стакан пару кусочков льда, налил на два пальца тягучий желтый напиток и, прихлебывая его, погрузился в чтение.

Он понимал, что искать заметку о таком мелком происшествии, как убийство какого-то бродяги, в крупных серьезных изданиях вроде «Таймс» или «Гардиан» бессмысленно, но, повинуясь привычке все делать тщательно, страница за страницей двигался по морю печатной информации. Знакомство с «Индепендент» и «Дейли Миррор» тоже не принесло ему желаемого результата. И только в «Сан» он наконец наткнулся на то, что искал. Быстро пробежав заметку глазами, Геннадий Андреевич отбил дробь холеными ногтями по полированной столешнице и вздохнул. «Что и требовалось доказать, — сказал он себе. — Эх, Илюша, Илюша, погубит тебя когда-нибудь твоя суетливость. Не зря, не зря я чувствовал какие-то осложнения». И, покручивая в ладони тяжелый четырехгранный стакан с виски, он принялся размышлять.

Предположим, этот мальчик выживет. Чем это грозит непосредственно ему, Ермилову? Пожалуй, что и ничем: до генерального директора «Гентрейд консалтинг» парнишке явно не добраться, тем более что он за столько тысяч километров от Москвы. До Кошенова если не он сам, то доблестные служители Скотленд-Ярда вкупе с Интерполом и доброхотами из отечественной милиции дойдут легко. Судьба Ильи Андреевича не очень волновала Ермилова, а вот судьба картин, волей-неволей оказавшихся в руках лондонского антиквара, вселяла в этой ситуации весьма серьезные опасения. «Илья, конечно, все просчитал, — размышлял Ермилов. — И, просчитав, вероятно, решил рвать когти. Но, для того чтобы это сделать и не повезти за собой такого неприятного хвоста, как мои ребята, он, конечно, вынужден завершить со мной сделку — завершить, и не без выгоды для себя. Вот откуда предложение так срочно избавиться от всех этих авангардных радостей, вот откуда такое участие в моих капиталах и возможных прибылях. Предположим, я соглашусь на эту сделку, предположим, картинки уйдут, и Кошенов, переведя свой, вероятно, далеко не скромный процент, на какой-нибудь оффшорный счет, навсегда покинет пределы туманного Альбиона. Ну, а прежде чем покинуть, он, конечно же, повстречается с представителями английских властей и, как добропорядочный гражданин и честный бизнесмен, сообщит им имя покупателя, собственно говоря, как и имя продавца. Потеряет ли он на этом деньги — вполне возможно. Но в этой ситуации хуже другое: мое инкогнито будет раскрыто, что, вполне возможно, повлечет за собой множество проблем, как в предприятиях, связанных с антиквариатом, так и во всех остальных сделках: мало ли куда направят свои взоры представители местных спецслужб и Интерпола. И хотя мои маленькие игры с оружием весьма хорошо законспирированы, береженого, как говорится, бережет Бог. Действовать надо быстро, продуманно и точно. Единственным связующим звеном между этим мальчишкой, который сейчас лежит в лондонском госпитале, — если еще, конечно, лежит — и мною является милый друг Илья Андреевич. Следовательно, это звено, как наиболее уязвимое, должно быть удалено. Сделать это надо, к сожалению, только одним путем, другого выхода у меня нет. Ну, что же: резать так резать, как говорил брадобрей, случайно перерезавший сонную артерию клиенту».

Ермилов нажал кнопку селектора:

— Леночка, будь добра, забронируй на завтра мне и Славе билеты в Лондон. Да, бизнес классом: нечего попусту деньги тратить.

— На завтра можем не успеть, Геннадий Андреевич, — раздался приятный голос из динамика.

— Ну, тогда на ближайшее возможное время. Мой паспорт у тебя в сейфе?

— Точно, Геннадий Андреевич, — отозвалась секретарша.

— А Славу я попрошу, чтобы к тебе зашел: у него виза, кажется, еще не кончилась. Крайний срок — послезавтра. Ты уж потрудись, Лен.

— Будет сделано, Геннадий Андреевич.

— Вот и славно. — Ермилов отключился.

«Ну, Илюша, — подумал он, — хоть и говорят «незваный гость хуже татарина», но думаю, что в этой ситуации любой татарин был бы для тебя приятнее. Жди гостей».

День у Скосарева прошел отменно. Незнакомые фирмачи-иностранцы, попросившие его о пустяковой услуге — всего лишь не досматривать ручную кладь, — внесли в будущий пенсионный фонд Алексею очередные 500 долларов. Девочка Таня, за которой он безуспешно ухаживал уже две недели, согласилась-таки, наконец, поужинать с ним в «Сирене». И потому, сдав смену и переодевшись в гражданское, он с удовольствием перекусил в верхнем буфете, хлопнул положенные сто граммов коньяка и под бравурное насвистывание двинулся на стоянку, где его дожидался новый синенький «Опель», очень выгодно приобретенный всего неделю назад. Пискнув пультом сигнализации, Скосарев открыл дверцу, кинул на заднее сиденье сумку с вещами, снял замок блокиратора с ручки переключения скоростей и, поерзав на водительском месте, вознамерился сунуть ключ зажигания в щель замка. Но не успел. Дверца рядом с водителем растворилась, и на переднее сиденье по-хозяйски взгромоздился коротко стриженный коренастый человек с тяжелым лицом.

— Ты чего, мужик? — возмутился Скосарев.

— Ничего-ничего, Алешенька, заводи, — спокойно произнес незнакомец и, чуть повернувшись назад, открыл заднюю дверцу.

В нее бесшумно сразу же скользнул еще один незваный пассажир: помоложе, повыше ростом, также аккуратно стриженный, в сером неприметном костюме.

— Да вы кто, мужики? — возмутился Скосарев.

— Не догадываешься? — очень ласково спросил тот, кто сидел на переднем сиденье.

— Менты, ФСБ? — предположил таможенник.

— А у тебя им есть что рассказать? — хохотнул тот, кто сидел сзади.

— Нет, дружок, мы из другого ведомства. Ты заводи, заводи, поехали, по дороге поговорим, — продолжил первый и почти ласково потрепал Скосарева по плечу.

— А ну-ка, пошли отсюда! — с возрастающей угрозой прошипел Алексей.

— Ишь ты, какой сердитый, — усмехнулся тот, «задний».

— Сейчас мы его успокоим, — ответил сидевший рядом.

Его рука скользнула за пазуху и уже через секунду в бок Алексею уперся короткий и крупный ствол.

— Ну что, теперь посговорчивей станешь? — поинтересовался сидевший сзади. — Выводи, выводи машину, нас в Москве дожидаются.

Поняв, что гости не шутят, Скосарев молча завел двигатель и медленно выехал на шоссе.

— Куда ехать? — спросил он и почувствовал, что голос его немного дрожит.

— Ехать? — эхом отозвался сидящий на переднем сиденье. — Покуда прямо, а там мы тебе покажем.

— Что вам от меня нужно?

— Всему свое время. Не отвлекайся, за дорогой следи, а то, не ровен час, и нас угробишь, и сам разобьешься. А ты ведь у нас еще молодой, тебе жить да жить.

— Мужики, не томите. Что нужно-то, может, прямо сейчас договоримся?

— Гляди, какой нетерпеливый! — развеселился «задний». — Мужчину, друг мой, — продолжил он, — украшает скромность и сдержанность. А еще заповедь знаешь: не суетись под клиентом.

В салоне надолго стало тихо. Так, молча, под мягкое урчание двигателя, они въехали в Химки, проскочили вдоль неопрятных серых кварталов, перенеслись по мосту в Москву, и только тут тот, кто сидел рядом с Алексеем, наконец заговорил:

— Ты, Алешенька, вот что. Сейчас вывесочку увидишь справа по ходу движения — поворот в клуб, где в боулинг играют, — ты, дружочек, туда заверни. Там место тихое, уютное, никто нам не помешает.

Следуя указаниям коренастого, Скосарев плавно направил машину в небольшую аллейку, уходящую от Ленинградского проспекта в сторону Москвы-реки. Проехали метров тридцать, и коренастый приказал:

— А здесь заглуши.

Таможенник заволновался.

— Ну вот. В боулинг мы с тобой потом поиграем, а сейчас ответь-ка мне на несколько вопросов. Причем замечу: чем правдивее будут твои ответы, тем больше шансов у тебя никогда больше с нами не встречаться. И запомни: обманывать нас не нужно. Ты ведь у нас фигура приметная, издалека, так сказать, виден. Да и в бега пускаться тебе сейчас не резон. А будешь хорошим мальчиком, глядишь, еще и заработаешь что-нибудь.

Коренастый говорил ласково, мягко, почти по-дружески, сидя к Скосареву вполоборота. Однако в конце своей речи вдруг резко повернулся и взглянул Алексею прямо в лицо жестокими холодными глазами.

— Все усек? — сказал он с металлическим тембром в голосе. И, глядя в эти плоские, будто нарисованные глаза, Скосарев кивнул: он все усек, даже то, чего не сказали. А главное, он усек, что человек, сидящий рядом с ним, не будет думать ни секунды, прежде чем прямо здесь и сейчас, прижав это холодное тяжелое дуло к его боку, нажать на спуск.

— Спрашивайте, — сказал Скосарев, осев голосом.

— Спрашиваю, — отозвался коренастый. — Полторы недели назад ты одному человеку по фамилии Сорин, а по имени Андрей, оказал услугу: помог, понимаешь, без досмотра небольшой такой рулончик или чемоданчик — я уж не знаю, во что ты там что упаковывал, — через границу переправить. Да мало того, что помог, еще и телефончик черкнул милого такого господина, проживающего в славном городе Лондон. А звали этого господина Илья Андреевич Кошенов. Было такое?

«Знал же, — подумал Скосарев. — Не надо с этим вязаться».

— Было, — ответил он вслух.

— Это хорошо, что ты не отрицаешь. А теперь ответь-ка мне, милый Алексей, на гораздо более важный для меня вопрос: откуда узнал ты этого человека, кто тебе его сосватал и где этот сват живет-обитает.

— Конечно, конечно, — зачастил Скосарев. — Зовут его Токарев, имя — Виталий. Он директор фирмы, фирма называется «ТОК». Адрес я могу написать. Он сказал, что этот Сорин — приятель его школьный, дружок, так сказать, однокорытник. Попросил, понимаете, помочь. Но не бесплатно, конечно. Хорошие деньги посулил. А мне что: мне жить надо.

— Ты не волнуйся, Алеша, — успокоил сидящий рядом. — Конечно, все понимаем: тоже надо жить, тоже человек. Мы же не налоговая полиция: сколько ты просил не спросим. А адресочек этого твоего Токарева ты мне черкни. — И он протянул Скосареву блокнот и ручку.

Стараясь сделать так, чтобы руки не дрожали, Алексей нацарапал Шутову — а это был именно он — все возможные данные на Виталия.

— Ну что ж, я вижу, что ты человек разумный, — сказал Скосареву Шутов. — И потому будет у нас к тебе одна просьба. Вполне вероятно, что Сорин свяжется с тобой. Так ты, друг ситный, когда он свяжется, узнай поподробней, где он живет-обретается, и мне позвони: на, вот, тебе телефончик.

Он протянул таможеннику маленькую визитную карточку. Ни имени, ни названия организации, ни должности на карточке не было: стоял только номер телефона.

— А как, кого спросить-то? — удивился Скосарев.

— Да ты не спрашивай, ты назовись, а я пойму, — успокоил его Шутов. — Так что уж не забудь.

— Да что вы, как можно, конечно. Я же понимаю: видно этот Сорин круто насолил кому-то.

— Не насолил — обидел, друга моего хорошего обидел. А он человек такой обидчивый: от обиды часто ни своих, ни чужих не различает. Так что ты уж не исчезай, дружок, чтобы и на тебя обиды не возникло.

— Понимаю, понимаю, — сказал Скосарев.

— Вот и славно. Мы пойдем, а ты быстренько развернешься и поедешь домой. И очень тебя прошу: не звони этому Токареву, про нас ему до времени знать не нужно.

— Пусть наша встреча станет приятным сюрпризом, — подал голос тот, кто сидел сзади.

— Вот-вот, — подтвердил коренастый. — Уяснил?

— Понял, все понял, — быстро проговорил Скосарев.

— Ну и славно. Бывай.

Они вылезли из машины и не спеша направились в сторону боулинг-клуба: два ничем не примечательных бизнесмена средней руки.

Скосарев не стал дожидаться, пока они откроют дверь. Он быстро развернул машину и выскочил на Ленинградку. Через десять минут он уже подъезжал к метро «Сокол». Загнав машину в один из переулков, он заглушил мотор и откинулся на сидение, переводя дух. Надо было что-то срочно решать, и вариантов было немного: либо поехать домой и забыть обо всем, либо немедленно, сию же секунду броситься к телефону-автомату и предупредить Виталия о возможной неприятной встрече. Ни того ни другого, по разным причинам, ему делать не хотелось. И потому он сидел, курил и нервничал.

Ни выкуренная сигарета, ни долгое раздумье не восстановили равновесия Скосарева. Алексей никогда не был законченным подлецом, собственно говоря, он вообще не считал себя таковым. Ну, брал по маленькой, вертелся, юлил, чем-то подторговывал, когда получалось, где-то посредничал, но друзей старался не предавать; даже с барышнями, мелькающими на его горизонте довольно часто, стремился быть порядочным, в меру внимательным, щедрым и не нахальным. И вот теперь, когда холодный бисер пота засверкал на его лбу, он, пожалуй, впервые оказался перед сложнейшей дилеммой: отвести смерть от приятеля, а там — будь что будет, или спасти свою жизнь и забыть, что на Земле когда-то жил Виталий Токарев.

Он доехал до своего дома, сам не помня как, запер машину, поднялся на седьмой этаж, открыл дверь в квартиру и в каком-то полуобморочном состоянии прошел на кухню. Дальше он все делал автоматически: достал из холодильника початую бутылку водки, наполнил стакан, выпил его, завернул обратно пробку и поставил бутылку почему-то на подоконник. Потом, также бездумно глядя перед собой, пошел в комнату, снял телефонную трубку:

— Алле?

— Алле, — зазвучал в мембране нервный, вечно куда-то спешащий голос Токарева. — Кто, кто, говорите!

— Виталик, — через паузу произнес Скосарев.

— Виталик, Виталик, — в ответ сказала трубка.

— Виталь, здорово, это Алексей, — более спокойно произнес Скосарев. — Алло, старик, как жизнь? Есть ли вести от нашего?

— Да нет, вестей никаких. Ты-то сам как? Я вот, понимаешь, домой собираюсь, собственно, уже и не собираюсь, а подъезжаю к дому, даже не подъезжаю, а уже подъехал. Сейчас, подожди, только из машины выйду.

— Виталик, подожди, стой, стой, не торопись, — почти закричал Скосарев.

— Ну что? — остановился Токарев.

— Да я… Вот что. Может, пообедаем сегодня?

— Да знаешь, не могу я: дела, понимаешь.

— Да брось ты дела, — стал уговаривать Алексей. — Прямо сейчас заводи машину, раскручивайся и дуй в центр.

— Да нет-нет, как-то с бухты-барахты… Устал.

— Да наплюй на усталость, — продолжал Скосарев. — Разворачивай тачку и подъезжай.

— Что стряслось?

— Да ничего, просто давно не виделись, решил предложить посидеть. Ну, как, решайся!

— Нет, старик, сейчас не могу. Попозже позвоню. Ну, давай, а то мне машину надо ставить на стояночку. Бывай! — И Токарев отключился.

Он отключился, а Скосарев продолжал сидеть с трубкой в руке, слушая частые короткие гудки. Потом он вздохнул, положил трубку радиотелефона на базу, плюхнулся на диван и закрыл глаза. «Ну, вот и все, — сказал он сам себе. — Жил да был хороший парень Виталий Токарев. Впрочем, в конце концов, — оборвал он печальные мысли, — почему, собственно, жил? Ну, встретят, поговорят. Им же не он, им Сорин нужен. А Виталий, если не дурак — а он таковым никогда не был — всегда найдет пути-лазеечки. Ничего, в крайнем случае, деньгами откупится, у него их много. Да нет, нет, зря я волнуюсь, зря беспокоюсь. И вообще звонить не нужно было: сам выкрутится, все хорошо будет. Да конечно будет! В конце концов: они же не убийцы, им информация нужна. Действительно, что это я так засуетился!»

Тепло от выпитой водки разливалось по телу, и становилось как-то легче. «Правильно сделал, что не сказал ему ничего: и на себя не навлек никаких неприятностей, и он не будет заранее нервничать, суетиться. Виталька же такой: суетливый, нервный. Ну, встретят, ну, несколько минут неприятностей, побеседуют. В конце концов, все мы в этом страшном мире под разборками ходим. Виталику не привыкать: он огонь и медные трубы прошел. А Сорин? Что Сорин? Сорин в Лондоне, до него не доберутся. Да, денег мне, конечно, не видать, но, с другой стороны, и никаких гадостей особенных я не делал. Так, все, успокоимся, примем душ и будем звонить Танечке».

Он вздохнул, хлопнул себя по бедрам и, стараясь внушить самому себе, что он прав, беззаботен и спортивен, пружинистым шагом направился в ванную.

ГЛАВА 2

Маленький нервный человечек в твидовом пиджаке и светло-голубых джинсах рывком загнал кажущееся для его роста неправдоподобно большим «Вольво» в щель между двумя автомобилями и, просочившись в узкое пространство между открытой дверцей и корпусом автомобиля, выбрался на улицу. Звякнула сигнализация, и он, кивнув автомобилю в знак прощания, поспешил к подъезду собственного дома. «Вот, черт, хлеб забыл купить, — сказал сам себе Токарев. — Не выгонять же опять машину. Бог с ним! Пройдусь до булочной, благо, недалеко». Не меняя темпа, он развернулся и поспешил в сторону хлебного магазина.

Мысли в его голове прыгали в такт походке, быстро свиваясь и развиваясь в какие-то цветные клубки, ленты, звездочки и лозунги. «Значит, завтра с Коптевым подпишем контракт — денежка небольшая, но тысяч пятьдесят получится. Так, хлеб, какой хлеб? Багет. Багет, он гораздо вкуснее. Молодцы французы: хороший хлеб придумали. Надо будет съездить на недельку в Париж — давно не был, веселый город! Не такой уютный, как Лондон, но все равно веселый. В Лондоне сейчас хорошо — повезло Андрюшке. Что-то он давно не звонит. Надо было у Алексея спросить, не было ли вестей. Черт, я же спросил: нет, вестей не было. Стоп! — сказал себе Виталий и остановился на полдороге. — А зачем он звонил? Почему в ресторан? Почему так срочно? На Скосарева это не похоже: парень хороший, но любит халяву, а тут вдруг сам зовет, да еще так поспешно, да еще упрашивает. А вестей от Андрюшки все нет. Вот если бы он получил деньги, то сказал бы. Тогда было бы, что отмечать. А так что? Никаких совместных дел у нас не намечалось. Значит, что-то не так».

Виталий никогда не жаловался на интуицию, собственно, именно она и помогала ему выбираться порой из совершенно невозможных ситуаций. И сейчас интуитивно он понял: что-то связанное с Андреем, что-то пошло неправильно, на Сорина где-то наехали. А Скосарев хотел его, Виталия, предупредить. О чем? Ясно о чем! О том, что он его сдал. Конечно! «А вот это весело, — сказал себе Токарев. — Это очень весело. Опять же, он сдал его не ментам, иначе менты бы уже… Собственно, проверим!» Он выхватил из внутреннего кармана пиджака мобильный телефон и, прыгая пальцами по клавишам, набрал телефон своей фирмы. Подошел охранник.

— Андрюша, это Виталий.

— Добрый вечер, Виталий Сергеевич.

— Андрюша, как у нас дела? Никаких происшествий?

— Да нет, все тихо. А что, Виталий Сергеевич, усилить какую-нибудь охранку?

— Да нет, я так, на всякий случай. Взгляни, что там нам камера показывает.

— Да тихо, как всегда.

— Машин подозрительных у входа нет?

— Нет, Виталий Сергеевич. А что, должны быть? — заволновался охранник.

— Да нет, нет, так, почудилось. Ну, отдыхай, я тебе еще звякну, — и он отключился.

«Все правильно, не ментам. А если не ментам, значит, тем, у кого Андрюша эти холстики попер. Хотя на Сорина это не похоже, нет, не похоже никак. Что-то он там темнил насчет того, как они ему достались. Но ведь сознался, что не его они, не от бабушки, наконец. Так, значит, сейчас не до хлебушка. Значит, быстренько домой, собраться и отдыхать. Вот тебе и неделька в Париже! Вот так радостно. Будем надеяться, что часок-другой у меня в запасе есть, а этого вполне хватит. Впрочем, кто предупрежден, тот вооружен, а я всегда предупрежден», — улыбнулся он сам себе и, как бы случайно, почесал бок под пиджаком. В руку ему тут же скользнула маленькая рифленая рукоять браунинга, наполнившая все его существо приятной, тяжелой уверенностью. «Не хотелось бы, конечно, ну да посмотрим!»

Уже гораздо спокойнее, стараясь следить за прохожими, идущими ему навстречу, он зашагал к дому.

На свой этаж Виталий поднимался пешком, быстро и тихо, останавливаясь на каждом лестничном пролете и внимательно прислушиваясь. В гулкой пустоте подъезда, где любой шорох, многократно отражаясь от стен, сразу же проникает в мозг, он вычленил даже жужжание мухи, но больше ничего, абсолютно ничего. И тогда, разом повеселев, он в два прыжка проскочил последний лестничный марш и очутился возле своей двери.

И тут лавина звуков сразу же обрушилась на него. Со скрежетом распахнулись двери лифта, и из кабины, благодушно улыбаясь, почти выпали два молодых крепких мужика. Какую-то долю секунды, мазнув взглядом по их улыбающимся лицам, Токарев еще думал, что это не к нему, но, услышав их веселую, пересыпанную матерком речь, понял, что ошибся.

— Гляди — Виталька, — завел тот, который был ближе к Токареву. — Во, бля, а мы тебя столько дожидались. Ну что, открывай дверь, заводи в квартиру, может, водочки нальешь? — И обманчиво вялым движением он попытался сграбастать в охапку хрупкую фигуру Токарева.

Но маленького человека Виталия природа наделила удивительной реактивностью. Он нырнул под выпростанные руки парня и, прыгая через ступени, кинулся вниз. Мат, грохот шагов и какой-то металлический лязг покатились ему вслед. Легко прихватывая перила левой рукой для страховки, Токарев на бегу выхватил из-под мышки пистолет и снял его с предохранителя. «Может, — мелькало у него в голове, — может быть, их только двое». Но стоило ему соскочить в парадное, как из темного угла к нему метнулся кто-то третий с тонким зловещим лезвием, зажатым в правой руке. Виталий на бегу нажал на спуск. Пистолет автоматически дрогнул несколько раз в левой руке, и грузное тело падавшего навалилось сперва на дуло, все еще выпускавшее пули, потом на Виталия, заставив его практически встать на четвереньки, и, наконец, скользнув по его спине, перекатилось на холодный кафельный пол. Каким-то невероятным змеиным движением Токарев выскользнул из-под умирающего парня, отжал собачку кодового замка и выпрыгнул на улицу.

По инерции он еще пробежал метров пять, потом опомнился, замедлил шаг и, слегка пригибаясь, заскользил вдоль машин, расставленных владельцами по периметру дома. Проскочив в таком положении метров пятнадцать, он нырнул за угол, протиснулся между двумя мусорными баками, перевалился через невысокую кирпичную стену и в уже почти полный свой невысокий рост зашагал средь деревьев небольшого палисадника вниз к набережной, к автобусной остановке, где, слившись с толпой, тут же сел в первый попавшийся «Икарус», покатившийся неизвестно куда, но главное, оставляя позади токаревский дом, парней, бегущих за ним по пятам и мертвого человека, лежащего в парадном на кафельном полу.

Шутов с подручным отстали от Токарева метров на двадцать пять. Но этого запаса юркому бизнесмену вполне хватило, чтобы скрыться из виду, не оставив службе безопасности «Гентрейд консалтинг» ни малейшего шанса отыскать беглеца. Минуту-другую они помялись у подъезда, осматриваясь, и, набрав нужный код на замке двери, вернулись в дом. Дальнейшее провернули быстро. Шутов вынул из кармана небольшую связочку, состоящую из каких-то замысловатых цилиндриков, палочек и треугольничков. Поочередно снимая их с кольца брелока, он довольно споро соорудил из них небольшой штырь с рваными угловатыми очертаниями, три-четыре секунды покопался им в скважине замка подвальной двери и, наконец, распахнул ее. Жестом подозвав своего приятеля поближе, он взял покойника за плечи, оставив подручному схватиться за ноги, приподнял торс на двадцать сантиметров от пола, толкнул еще не сильно кровоточащее тело на ступени подвала. Потом отошел, чтобы не мешать, а его напарник, согнув ноги застреленного в коленях и переместив таким образом центр тяжести вперед, сбросил уже ненужного приятеля вниз по ступеням. Нож Шутов тщательно протер чистым носовым платком, вынув его из нагрудного кармана пиджака, затем сунул платок обратно и бросил нож вниз вслед за трупом. Потом также быстро и почти бесшумно он закрыл дверь, запер замок и, осмотрев себя и напарника, чтобы, не дай бог, не осталось никаких следов на их одежде, вышел вместе с ним на улицу.

— Все, — сказал он, обращаясь к своему другу, — здесь нам больше делать нечего. Поехали в офис.

Утром следующего дня Сорин проснулся рано. То ли силы стали возвращаться к нему быстрее, то ли нервное напряжение и активное нежелание общаться с сержантом Саммерсом будоражили его мозг, но так или иначе, когда он открыл глаза, часы над его дверью показывали всего без десяти семь. В коридоре еще было тихо, ночная смена либо не сменилась, либо сменилась полчаса назад. Так или иначе, ни шагов, ни голосов за тоненькой стенкой своей палаты он не слышал. И потому, полежав еще буквально пять минут, решил действовать. Произведя уже знакомые ему процедуры отсоединения капельниц, Сорин присел на кровати, что далось значительно легче, чем прошедшей ночью, и внимательно, сантиметр за сантиметром, стал оглядывать каждый предмет в палате, пока, наконец, не увидел то, что ему было нужно. Тоненькая, чуть изогнутая металлическая пластина, поддерживающая баночку с глюкозой, показалась ему подходящей. Он снял из-под нее стеклянный резервуар, вывинтил небольшой винт, холодными от слабости руками отсоединил ее от стойки. Теперь следовало встать.

Пусть и не с первой попытки, но это ему удалось. Ноги еще подрагивали при ходьбе, но все же шли, и это наполняло Сорина уверенностью в том, что задуманное в этот раз удастся осуществить. Осторожно он высунулся в коридор: путь был свободен. Уже знакомым маршрутом он добрался до ординаторской, открыл ее и вошел.

Дальше пришлось повозиться: минут пятнадцать он пытался пропихнуть эту пластину между дверцей и стенкой одного из запертых шкафчиков. Потом, обливаясь потом от напряжения, старался приподнять язычок замка. Металл терся о металл, резкий скрежет резал уши, и Сорин все время боялся неожиданного вторжения санитаров. Но обошлось. Поупрямившись, нехитрое устройство щелкнуло, узкая деревянная дверца распахнулась.

Внутри неглубокого шкафчика он нашел то, что надеялся найти: джинсы, грубоватый свитер и старые кроссовки, оказавшиеся на два размера больше, чем его нога. Достав все это, он вдруг с ужасом понял, что сил облачиться в добытую одежду у него уже недостанет. Стена перед его глазами вдруг стала расплываться, свет почему-то стал меркнуть. Поймав себя на мысли, что сейчас он лишится чувств, Андрей сполз на пол.

Забытье продолжалось недолго, может быть секунду, две, три. Резко открыв глаза, он обнаружил, что полусидит на полу, прислонившись спиной к шкафам, и крепко сжимает в руках чужие грязные кроссовки. Не меняя положения, он напялил джинсы, обулся и, прямо на больничное белье, натянул мешковатый серый свитер. Потом, упираясь руками в стену и дверцу шкафа, подтянулся и встал на ноги. Из зеркала напротив на него глядел бледный усатый человек с черными мешками под глазами и свалявшимися от пота волосами. «Ничего, — сказал себе Сорин, — все поправимо. Несколько дней отлежаться, и все будет хорошо. Теперь главное — выйти отсюда».

Он не знал, на каком находится этаже, как не знал, в какую сторону двигаться. Выскользнув в коридор, он решил не возвращаться к своей палате, а идти от нее, логично предположив, что в каждом крыле больницы должна быть лестница или лифт и что, пройдя в какую-то сторону хоть часть пути, глупо возвращаться назад и начинать все сначала.

Лестница действительно нашлась. Правда, она была не основной, с надписью «Fire Exit»[4], но это, пожалуй, даже больше устроило Сорина, чем лестница, по которой могли бы подниматься врачи или посетители. Перехватывая руками перила, он не то что прошел, а почти съехал на перилах целый пролет, после чего остановился и посмотрел вниз. На его счастье, до первого этажа оставалось все лишь три пролета. Марши были удобные, с частыми невысокими ступенями достаточной ширины, чтобы останавливаться на них и отдыхать. Только он понимал, что сейчас не до отдыха, потому что в любой момент, в любую минуту кто-то из сиделок мог зайти в его палату и обнаружить, что неизвестный больной — «Джон До», как говорят в этих случаях американцы, — исчез. При его черепашьей скорости врачи или охрана больницы настигнут его в тот же час. И вот тогда все будет уже совсем плохо. Понимая это, Андрей полз вниз, стараясь двигаться плавно, не тревожа шов на спине.

И вот последняя дверь. Спрятавшись за ее створками, он выглянул в маленькое зарешеченное оконце, выходившее в холл больницы, но никаких звуков не услышал. «Ну что же, тревогу пока не подняли. Уже неплохо», — подумал он и принялся изучать видимое ему пространство.

Дверь пожарного выхода оказалась сбоку от основного входа в клинику. Прямо напротив той лестницы, на площадке которой прятался Сорин, метрах в двадцати пяти-тридцати, располагалась стойка регистратуры, за которой находились две миловидные девушки, одна из них — темнокожая, что-то выстукивавшая на компьютере, и какой-то мужчина в фуражке, вероятно, местная охрана. Неподалеку от стойки располагались два низких столика с газетами и журналами, невысокие обшарпанные диваны, чуть правее, у стены — каталки, телефон-автомат и несколько табло с именами врачей, наименованиями служб и прочим необходимым путеводителем по миру людей в белых халатах.

Народу в холле было немного, но он все же был, что чрезвычайно устраивало Андрея: проскочить пятнадцать метров до выхода при полном отсутствии людей он, конечно же, не смог бы. Дождавшись, пока крупная пожилая леди перекроет своей спиной обзор пожарного выхода и начнет беседовать с одной из регистраторш, он выпрямился, насколько мог, и быстро, насколько позволили силы, пошел по диагонали к центральному входу. Прямая осанка далась ему нелегко: он чувствовал, что его спина просто разрывается от боли, но все же шел, глядя прямо перед собой. Он помнил где-то вычитанный им психологический закон: если не хочешь, чтобы тебя заметили, ни в коем случае не смотри на того, кого боишься. Этот странный закон сработал и на сей раз: его никто не окликнул. Он толкнул стеклянную дверь с надписью «St. Mary Hospital»[5] и красным крестом и оказался на улице.

Теперь оставалось совсем немного: забраться в какой-нибудь палисадник, усесться на лавку и принять вид праздного утомленного туриста или гуляки. Миновав какой-то магазинчик, еще запертый паб, он наконец увидел то, что искал. В глубине между домами открылась маленькая площадь со сквером и дурацким фонтанчиком в завитушках, вокруг которого в тени деревьев были разбросаны несколько лавочек. Выбрав ту, что наиболее укрыта от обзора с улицы, он сделал еще десяток-другой неверных шагов и буквально рухнул на ее жесткое деревянное сидение. Спина резко заныла, и когда боль стала невыносимой, он сгорбился, и, уткнувшись лицом в колени, лишился сознания.

— Да, стареешь, Славочка, стареешь, — говорил, вышагивая по комнате, Геннадий Андреевич. — Сопливого бизнесмена, и того мягко прижать не можешь. А если дела посерьезней найдутся? Вообще с усеру под стол залезешь? Так, что ли?

— Да я, шеф…

— Еб твою мать, я тебя сколько раз просил шефом меня не называть? Я для тебя либо Геннадий Андреевич, либо господин Генеральный, если уж полностью мой титул произнести не можешь.

— Да я, господин Генеральный директор… — пытался вклиниться застывший посреди комнаты Шутов.

— Что — ты, что — ты, козел безрогий. Тебя в твоей ФСБ чему учили? Ты что, страховку не мог поставить?

— Кто же знал, Геннадий Андреевич, что у него дура в кармане?

— Да сейчас у каждого пацана дура в кармане. Ты за что свою десятку в месяц получаешь, за что, объясни?

— Да ведь…

— Не «дакай». Что, за костюмчик твой вшивый, за фигуру твою, на шифоньер похожую? Ты ее получаешь за то, чтобы думать. Или у тебя совсем на твоих тренировках мозги отшибло? Мне тебе что, азы оперативной работы повторять? Установить объект, установить его контакты, зафиксировать место встречи, подстраховать все ходы и выходы. Не хочешь одним кольцом, боишься, что упустишь — двумя кольцами делай. Совсем расслабился в Москве.

— Ей-богу, вот как Бог свят, Геннадий Андреевич…

— Так, дожили. Ты, часом, не в схимники подался? Может, еще земные поклоны начнешь бить? Еще раз такое выйдет…

— Да не в жисть, я его из-под земли, Геннадий Андреевич…

— Ладно уж, из-под земли. Теперь я сам, по своим каналам. Все. О Токареве забыл. Надеюсь, чисто ушли?

— За это не беспокойтесь.

— Хоть в одном ты мастер: хвосты подчищать. В общем, так. Сейчас домой, собирай чемоданы, завтра вылетаем.

— Куда, Геннадий Андреевич?

— В Лондон, милый дружок, в столицу туманного Альбиона. Надо там приятеля моего старинного навестить.

— Вдвоем?

— А ты что, хочешь с собой целую армию брать? Мы так, по-дружески, по-товарищески. Все, пошел вон.

Шутов вышел, а Геннадий Андреевич вернулся к столу и, морщась от неудовольствия, принялся набирать номер.

— Ариадна Михайловна? Это я, Геннадий Ермилов.

— Ой, Геночка! Опять забыл про стариков, — зачирикал в трубке старческий голос.

— Да все дела, дела, Ариадна Михайловна. Вы-то как?

— Да что мы, Геночка, это у тебя дела, а мы — так, помаленечку. Вот на даче покопались. Яблоки в этом году совсем не уродились.

— Ну, а зелень? — поддержал разговор Ермилов.

— Нет, зелень хороша. Дали мне тут какой-то салат, рассаду необыкновенную, такой вкусный! Ты бы заехал как-нибудь, Геночка. С Верочкой бы подъехали. У нас на даче сейчас такая благодать.

— Вот, Ариадна Михайловна, как с делами разделаюсь, и, как Бог свят, прямо к вам. А что сам-то, Сергей Сергеевич, дома ли?

— Дома, Геночка, дома.

— А нельзя его на секунду оторвать?

— Сейчас позову.

Трубка со стуком легла на что-то деревянное, послышались шаркающие шаги, и где-то далеко прозвучал голос: «Сереженька, тебя Гена Ермилов к телефону. Ты в кабинете возьмешь?» В ответ что-то буркнуло, щелкнуло, и наконец глубокий голос генерала откликнулся:

— Я слушаю.

— Сергей Сергеевич, добрый вечер. Извините, что беспокою. Не оторвал ли от ужина?

— Да что ты, Ген. Мы ж по-военному: пятнадцать минут на еду и — дела, дела. Стряслось чего?

— Да не то чтобы, Сергей Сергеевич. Просто надобность у меня появилась в человеке одном. Не поспособствуете? Как бы мне его разыскать…

— Опять меня в свой шахер-махер замешиваешь!

— Да как можно, Сергей Сергеевич, да ни в жисть, да как можно. Просто приятель старинный. Куда-то пропал с квартиры, а куда, где обретается? Я его лет сорок не видел.

— Короче, полную установку тебе нужно.

— Да это у вас так, по казенному. Просто справочку, информацию, если не трудно, конечно.

— Подожди, сейчас возьму ручку, — ответил генерал. — Ну, диктуй.

— Токарев Виталий Сергеевич, директор фирмы «ТОК». Адрес, на всякий случай, нужен?

— Ну, ты даешь, Геннадий. Ни в грош наше управление не ставишь. Сами найдем, не волнуйся. Тебе к какому сроку-то?

— Да все едино. Я тут в командировочку улечу ненадолго, так если дня через три-четыре что-нибудь выяснится, то буду признателен.

— Ну, постараюсь, постараюсь. Смотри, Генка, попаду я с тобой в неприятности.

— Сергей Сергеевич, вы же для меня как отец родной. Никогда и ни за что. Вам что-нибудь из Лондона привезти?

— Гляди-ка, как вы, бизнесмены, хорошо живете: в Лондон намылился. А мне задницу от конторского стула оторвать и то некогда.

— Да, мы люди вольные, Сергей Сергеевич. Что ж, такова наша доля. Однако и радости в ней… Ведь обидеть каждый может. Если б не вы, государственные защитники, куда бы мы делись без вас.

— Ладно-ладно, не подхалимничай.

— Так привезти что-нибудь?

— Да ничего мне, Ген, не надо. Ни времени нет ничем заниматься, ни желания: устаю очень.

— Ну, так я сам, на свой вкус, что-нибудь вам подберу, чтобы скрасить, так сказать, редкие часы досуга. Так не забудете о просьбочке-то?

— Помню, помню. Все-таки еще до конца из ума не выжил.

— Ну, спасибо, Сергей Сергеевич. Еще раз извините, что побеспокоил. Кланяйтесь Ариадне Михайловне.

Ермилов повесил трубку и, повернувшись к селекторному микрофону, сказал:

— Леночка! Машину мне к подъезду, домой поеду.

Сорин стоял в переполненном вагоне метро, слушая грохот колес, ощущая тяжелую боль от чьего-то портфеля, давящего ему в бок, и думал только об одном — зачем он полез в подземку в час пик, что ему не сиделось дома? А рядом все время какой-то мужичонка толкал его в плечо и что-то говорил, говорил. Но сквозь гул и грохот Сорин никак не мог разобрать его слов, а мужичонка все толкался и толкался. Наконец, уже теряя терпение, Сорин повернулся к нему и только тогда понял, что мужичонка говорит почему-то женским голосом и почему-то по-английски: «Что с вами? Нужна ли помощь?»

Он открыл глаза и обнаружил, что сидит на скамейке на окраине английской столицы и какая-то миловидная девушка с огромными серыми глазами и каштановыми волосами трясет его за плечо, постоянно повторяя один и тот же вопрос: «Что с вами?». Стараясь говорить как можно более внятно, Сорин спросил в ответ:

— Который сейчас час?

— Четверть первого, — ответила девушка.

«Значит, в забытьи я пробыл около пяти часов», — подумал Андрей.

— Так вам нужна помощь? — еще раз поинтересовалась девушка.

— Нужна, — неожиданно ответил Андрей.

— Тут неподалеку госпиталь, я могу вас отвести…

— Нет, мне не надо в госпиталь. Мне нужно в гостиницу.

— Вызвать вам такси? — спросила девушка.

— У меня нет с собой денег, они там, в номере. Вы не могли бы… — замялся Сорин.

— Проводить вас до гостиницы?

— Да, если вас это не затруднит.

— Вы больны? — поинтересовалась девушка.

— Был болен. Теперь выздоравливаю, — ответил Андрей и, в общем, не соврал.

— Кто вы? Вы не англичанин.

— Нет, — сказал Андрей и почему-то ответил честно: — Я из России.

— Из России? Как интересно!

— Что же здесь интересного?

— Да у меня друзья — сербы. У вас очень красивый язык.

Андрей не понял, какую связь сербы имеют с Россией и почему сербский ассоциируется у девушки с русским, но выяснять это у него не было сил.

— Как вас зовут? — спросил он вместо этого.

— Люси, — ответила девушка.

— А меня Андрей.

— Эндрю!

— Эндрю, — согласился Сорин. — Люси, вы кто по профессии?

— Я — художница. Я делаю фотографические коллажи, если вы знаете, что это такое.

— Знаю, — сказал Сорин.

— Только их пока еще мало выставляют, я только начинаю, — пояснила Люси.

— Значит, все впереди. Так вы мне поможете?

— Конечно, Эндрю, — с улыбкой согласилась Люси. — Не бросать же здесь вас одного. Вы в какой гостинице остановились?

— «Олд кассл инн». Знаете такую?

— Как ни странно — да, — почти с вызовом ответила Люси. — Подождите, я поймаю такси.

Она ушла и через несколько минут вернулась с радостной улыбкой на лице.

— Пойдемте, машина ждет.

Они погрузились во чрево английского жука «Бентли» и довольно быстро покатили по переполненным улицам Лондона. Минут через десять уже были на месте.

Портье изумился появлению своего постояльца в столь затрапезном одеянии и жалком виде. Однако буря чувств, бушевавшая в его душе, быстро утихла, и он достаточно вежливо произнес:

— О, сэр, как мы рады, что вы вернулись. Мы уже думали, что не увидим вас никогда.

— Могу я получить ключи от номера?

— Конечно, сэр. — И портье протянул ему тяжелую бомбошку с ключом.

— Пойдемте, — сказал Андрей Люси, — мой номер на втором этаже. Я сейчас верну вам деньги.

Сказанное произвело на респектабельного портье совсем тяжелое впечатление. По его лицу было видно, что он перевел даму Андрея в ранг представительницы древнейшей профессии. Но, так или иначе, он ничего не сказал.

Сорин и Люси поднялись в номер Андрея. К удивлению и радости, Андрей обнаружил, что все аккуратно и убрано, вещи целы и нетронуты, и деньги — главное, деньги вместе с документами — лежат в ящике прикроватного столика.

— Присаживайтесь, — сказал он Люси. — Сейчас я отдам вам долг. Сколько, пятнадцать фунтов?

— Пятнадцать, — кивнула его спутница.

— Мне так неудобно, я так благодарен вам, — произнес Андрей. — Может быть, отобедаем вместе, если у вас, конечно, есть время.

— У вас такой вид, что вы не сможете, по-моему, сделать и двух шагов, не то что идти в ресторан, — засмеялась девушка.

— А мы не будем никуда ходить. Сейчас я попрошу принести что-нибудь в номер.

Он поднял трубку телефона и заказал сандвичи с ветчиной, полбутылки красного вина и сырное ассорти на десерт. Буквально через десять минут в дверь постучали, и вежливый представитель службы «рум сервис», вкатив тележку с провизией и приборами, начал деловито сервировать стол. Когда дверь за ним захлопнулась и вино уже было разлито по бокалам, Сорин уселся в кресло напротив своей спасительницы, откусил от толстого треугольного бутерброда, глотнул красного тягучего вина и понял, наконец, что все неприятности завершились, и впереди новая жизнь и новая цель — месть.

Видимо, в лице его проскочило что-то жесткое, жестокое, поскольку Люси, глядевшая на него во все глаза, вздрогнула и несколько отодвинулась в кресле назад.

— Что-то случилось? — встревоженно спросил Сорин.

— У вас был очень странный взгляд, — произнесла девушка.

— Ой, извините, я вспомнил о своих неприятностях. Не обращайте внимания. Я вам действительно очень благодарен. Это просто чудо какое-то, что вы ко мне подошли.

— Ну что вы, я просто увидела, что человеку плохо и не могла пройти мимо.

— Нет-нет, правда, спасибо. Вы не знаете, сколько вы для меня сделали, — продолжал Сорин. — Вы пейте. Как вам вино?

— Приятное. А что с вами случилось?

— Это долго объяснять, Люси, да вы и вряд ли поймете.

— А вы постарайтесь. Я люблю истории, — засмеялась девушка.

— Ну… Начнем с того, что буквально пять дней назад я был убит, или, точнее, почти убит.

— Как это, где? У нас? — Глаза девушки стали еще больше и, казалось, занимали теперь пол-лица.

— Да-да, не удивляйтесь, здесь, в Лондоне, в Холланд-парке.

— Кто же на вас напал? Марокканцы? Индусы? Или наши скин-хэды?

— Нет, не думаю, Люси, все проще. Это были мои соотечественники.

— Вы — гангстер? Мафия? — с испугом и восторгом спросила Люси.

— Увы, или к счастью — ни то и ни другое, — ответил Андрей. — Просто я человек, случайно попавший в ситуацию, в которой я, в общем-то, не должен был находиться. Дело в том, что у меня было кое-что ценное, что я собирался здесь продать — нет, не бойтесь, не контрабандистам, это не наркотики, я собирался действовать абсолютно официально, через аукцион — это картины. Однако нашлись люди, которые решили завладеть этими картинами. И вот результат: пару дней я пребывал между жизнью и смертью.

— Почему же вы не обратились в полицию?

— Видите ли Люси, тут много моментов, в связи с которыми мне не хотелось ввязывать «Интеллиджент сервис» или Скотленд-Ярд в эту историю. Я думаю, вы и сами часто не любите обращаться к вашим английским полицейским.

— Да, это правда, — засмеялась Люси. — Тем более, что я и мои друзья часто живем в сквотах — знаете эту систему захваченных домов?

— Да, я читал о ней, — сказал Сорин.

— Поэтому я не могу сказать, что полицейские — мои лучшие друзья, — закончила девушка.

— Ну вот, видите. Следовательно, и у меня, и у вас могут быть причины, по которым полицию лучше избегать. Но вот теперь я выжил, а благодаря вам пойду на поправку и, наверное, буду пытаться восстановить справедливость.

— Один против вооруженных бандитов? — Девушка была явно в восторге от услышанного.

— Ну, я не думаю, что они вновь будут пытаться меня убить. А кроме того, я полагаю, им вообще неведома моя судьба. Они-то думают, что я умер, и в этом мое сильное преимущество, не так ли?

— Не знаю… — протянула Люси. — Я, правда, никогда не бывала в такого рода переделках, но несколько моих знакомых — они попадали в разные истории. Я не думаю, что вам одному хватит сил бороться против русской мафии.

— Да нет, вы утрируете. Вы здесь, на Западе, вообще мало что понимаете в нашей жизни. Не такая уж это и мафия и ничего такого уж страшного нет. Речь идет о вполне респектабельных людях, редко пользующихся услугами определенного сорта персонажей. Впрочем, это не важно. Вы пейте вино, ешьте, — решил сменить тему Сорин.

— Спасибо, я не голодна, а вот вам — вам необходимо поесть. Тем более, что ваши силы так истощены, это видно невооруженным глазом. И обязательно пейте вино, — продолжала Люси. — От этого лучше работает сердце и циркулирует кровь. От этого вы быстрее пойдете на поправку.

— Конечно, конечно, — пробормотал Сорин, зевнув и понимая, что сейчас он погрузится в пучину сна. — Знаете, Люси, мне, пожалуй, нужно немного поспать, я сильно устал.

— Да-да, конечно, Эндрю, я и так засиделась.

— Вы, — произнес вдруг Андрей, — не могли бы… В общем, могу ли я вас как-нибудь еще увидеть? Мне бы хотелось, когда я буду лучше себя чувствовать, повести вас в какой-нибудь ресторан, если, конечно, вас не шокирует мое предложение.

— Нет-нет, я же не американка, — засмеялась девушка. — Я вам оставлю свой номер телефона, или сама вам позвоню.

Она черкнула на гостиничном блокноте свои координаты, потом легко встала с кресла и, послав Сорину легкий воздушный поцелуй, исчезла за дверью номера. А Андрей, сделав несколько шагов до кровати, рухнул без сил.

— Вот что, Василий Семенович, — говорил следователю по особо важным делам Трегубцу начальник его отдела Николай Николаевич Ковалев. — Запряги кого-нибудь из своих архаровцев и сделай мне установочку на Токарева Виталия Сергеевича.

— Токарев? — удивился Трегубец. — По какому же делу он у нас проходит?

— Ни по какому не проходит. Генерал приказал. И давай побыстрее. Сам знаешь: начальство ждать не любит.

— А что нужно-то?

— Все, все, Василий Семенович, что мне тебе рассказывать? Где учился, на ком женился, кто родители, где живет, друзья, знакомые, связи.

— Николай Николаевич, ты меня за дурочку-то не держи. На такие сведения не один день уйдет.

— А тебе за один день никто и не предлагает. Но быстренько, в темпе вальса, так сказать. Генерал три дня дал. А то смотри: опять ослушаешься — вообще из органов полететь можешь.

— Да не пугай, Николай Николаевич, пуганые, — устало сказал Трегубец.

— Пуганый не пуганый, а окладом и пенсией небось дорожишь, а? — И Ковалев хитро подмигнул Трегубцу.

— Пенсией? Николай Николаевич, работу я свою люблю.

— Ну вот, коли любишь… Все, свободен.

«Ну что же, — думал Василий Семенович, сидя в своем кабинете, — с начальством не поспоришь. Это все равно, что против ветра ссать. Только вот непонятно, откуда у нашего генерала такой интерес к какому-то Токареву?»

Первые данные о директоре фирмы «ТОК» Василий Семенович Трегубец получил уже к вечеру. Ничего особенного: 35 лет, за плечами Институт международных отношений, работа третьим секретарем посольства в Германии, не привлекался, не был, не состоял. Женат, разведен. Занимается посредническим бизнесом: чай, масло, автомобили. Видимо, не брезгует и еще чем-нибудь, но это не волновало Василия Семеновича: кто сейчас до конца честен. Налоговые декларации заполняет вовремя, а что укрывает — так это уж все его. Знакомств пол-Москвы, да вот друзей нет. Не скуп, не злопамятен, по крайней мере, так говорят. Общителен, легко сходится с людьми, хотя и немного нервен в поведении. Никаких особенных криминальных связей не имеет.

Перечитывая страницу за страницей оперативной разработки, Трегубец не мог понять, зачем генералу Полозкову понадобился какой-то малозначительный Токарев.

На следующий день, скорее для того, чтобы удовлетворить свое любопытство, он отправил пару своих ребят по новым адресам, слегка расширив круг изучаемых лиц вокруг Токарева. «Вот что, — напутствовал он своих ребят. — Покопайтесь в его институтских связях, да, собственно, и в школьных можно посмотреть. С кем он там дружил, приятельствовал, может быть, недавно кто-то появился из тех, с кем он один учебник физики разрисовывал и с лекций сбегал». И опять зазвонили телефоны, забегали люди, от адреса к адресу мчались черные автомобили, развозя оперативных сотрудников на доверительные беседы.

К вечеру у Трегубца на столе скопился ворох бумаг с протоколами бесед, именами, адресами и телефонами бывших приятелей Виталия Сергеевича Токарева. И вновь Василий Семенович начал просматривать стремительно растущую бумажную стопку в надежде обнаружить, ради чего все-таки Сергей Сергеевич Полозков так накрутил хвост своему подчиненному. Выуживая из моря информации важнейшие оперативные сведения и составляя из них небольшую точную справку для генерала, Трегубец вдруг наткнулся на знакомое имя: Сорин. Да ведь это дело о стрельбе в маленьком кафе в Замоскворечье!

Их там было двое: Виноградов, ну конечно, Всеволод Артемьевич, погибший в Питере, точнее, под Питером, и Сорин, пропавший неизвестно куда.

Он еще раз внимательно прочитал все, что касалось школьных друзей Токарева. Все правильно: Сорин и Токарев учились в одном классе и, судя по воспоминаниям бывших одноклассников, довольно близко общались, если не сказать дружили. «Вот так так, — покачал головой Трегубец. — Значит, Токарев неспроста заинтересовал нашего бравого генерала. А коль скоро этих ценностей, за которыми гонялась половина бандитской Москвы, так обнаружить и не удалось, видимо, Сорин и Токарев как-то связаны в этом деле. Ну что ж, это уже интересно». Он вновь углубился в оперативную справку по Токареву: нет. Никаких данных о том, чтобы тот торговал антиквариатом, картинами, драгоценностями или чем-нибудь в этом духе. «Но ведь он тоже посредник, — подумал Трегубец. — Профессиональный посредник. А профессиональному посреднику все едино, продавать ли автомобили или сводить покупателей танков. Чем хуже картины? Может быть, даже лучше и доходней. Но если Сорин исчез из поля зрения, судя по всему, его просто нет в этой стране. Не может же непрофессионал, бывший журналист, так плотно залечь на дно, что его не в силах выловить ни криминальная структура, ни огромная, разветвленная милицейская машина. Пожалуй, что так. Пожалуй, его давно нет в России. А следовательно, его точное местоположение неизвестно этим друзьям нашего генерала, ради которых он наверняка и расстарался. Подумав об этом, Трегубец тяжело вздохнул. Противно понимать, что твое начальство работает рука об руку с какой-то мразью, и не важно, что мразь эта не в ватнике на хазе водку жрет, а в костюмах от Армани щеголяет. Суть дела не меняется. Он вспомнил, как охотился за Сориным и Виноградовым в Москве и в Питере, как все время на шаг отставал от бандитов, тоже идущих по следу друзей, как путем нехитрых умозаключений пришел к выводу, что предатель в этом деле его начальник — генерал Полозков и что именно он передает в руки еще не ведомому «боссу» бандитов всю информацию по делу. Ну, да Бог ему судья, сказал себе Трегубец, вернемся к работе. Раз Токарев, читай — Сорин, так интересует этих людей до сих пор, вещи, которыми обладал Сорин, все еще в его руках. Презабавно. Следовательно, если кто-то из друзей господина Полозкова с моей помощью и помощью моего отдела выйдет на многострадального Виталия Сергеевича, дня через два-три, а может быть, через неделю в оперативной сводке по городу появится еще один неизвестный труп. Не будут же они оставлять в живых человека, который вполне может известить Сорина о том, что им тщательно интересуются какие-то недружелюбные господа». «Следовательно, — подумал Василий Семенович, — следовательно, моя задача — найти господина Токарева значительно быстрее, чем его найдут компаньоны нашего генерала».

В минуты этих размышлений Трегубец не очень понимал, зачем ему ввязываться в эту историю. Он не думал ни о личной выгоде, ни о том, чтобы насолить ненавидимому им Полозкову, заодно с ним — Ковалеву и прочей шушере. Нет. Старого сыскаря волновал лишь охотничий азарт и забота о жизни человека. Ведь какой бы ни был Виталий Сергеевич, человек он, на первый взгляд, невинный. Зачем же подставлять его голову под пулю, когда вполне возможно эту голову спасти. Руководствуясь этими нехитрыми соображениями, Трегубец аккуратно порвал почти уже готовую справку для генерала и принялся за составление новой. Коренным образом она не отличалась от предыдущей. Все в ней было так же: и возраст, и место учебы и работы, краткая характеристика рода деятельности и характера Токарева. Не хватало только мелких деталей, например имени Сорина да двух адресов квартир, снимаемых фирмой «ТОК» для представительских целей. Посидев так с полчаса, Василий Семенович наконец поставил точку, вытащил лист из пишущей машинки и самолично отнес справку на Токарева в секретариат Полозкова. Расписавшись у секретаря генерала в книге поступлений информации, он вернулся в свой кабинет, накинул плащ, прихватил портфель и, вполне довольный собой, покинул здание Петровки.

Он пешочком дошел до станции «Маяковская», пересек Тверскую улицу и так же пешком, не торопясь, отправился по Брестской к Белорусскому вокзалу, все круче и круче забирая влево проходными дворами, пока наконец не вышел к ничем не примечательному дому в Среднетишинском переулке. Нет, это не был домашний адрес Василия Семеновича Трегубца, и там не жил никто из его друзей. Более того, он вообще редко бывал в этом районе. Но на бумажке, которую он нес в кармане, его аккуратным почерком было написано: «Среднетишинский переулок, дом 8, квартира 12. Квартира фирмы “ТОК”».

Поднявшись пешком на третий этаж, Василий Семенович расстегнул плащ, освободил под пиджаком ремешок кобуры и, вздохнув скорее для порядка, чем по необходимости, нажал кнопку звонка. Минуты полторы за дверью не было ни шороха, однако Василия Семеновича не покидало ощущение, что кто-то все же глядит на него сквозь стеклянную линзу глазка. И потому, стараясь не волновать невидимого обладателя бронированной двери квартиры 12, он спокойно переминался с ноги на ногу, рассеянно улыбался, периодически почесывая переносицу — словом, делал все, чтобы доказать отсутствие каких — либо черных замыслов.

Вероятно, это сработало, потому что через некоторое время высокий нервный голос за дверью спросил:

— Кто там?

— Виталий Сергеевич? — вопросом на вопрос ответил Трегубец. — Откройте, пожалуйста. Я из Московского уголовного розыска. Не беспокойтесь, я не собираюсь вас арестовывать. Мне нужно просто с вами поговорить. Речь идет о вашей безопасности, а, впрочем, может быть, еще и о безопасности одного вашего друга: Андрея Сорина.

— Ах, черт, — послышалось из-за двери.

Невидимый собеседник Трегубца еще помолчал с полсекунды, потом опасливо осведомился:

— Вы один?

— Виталий Сергеевич! Зачем задавать глупые вопросы, — мягко сказал Трегубец. — У вас же глазок типа «рыбий глаз». Вы, вероятно, видите лестничную площадку не только вглубь, но и в бок, следовательно, вы можете обнаружить, что на лестнице и за моей спиной никого нет.

— А черт вас знает, — хохотнул из-за двери Токарев. — Может, ваши там где-нибудь площадкой выше прячутся.

— Все правильно, Виталий Сергеевич, вполне возможно, что и прячутся, — устало сказал Трегубец. — Ну, подумайте сами: живете вы на третьем этаже, из окна прыгать не будете. Коль скоро вы уже отозвались, то, если бы я и хотел вас арестовать, несомненно, это бы сделал. Так сказать, не мытьем, так катаньем. Ну, вызвал бы группу захвата, выбили бы они вашу чудную дверь, а потом, немножко помяв вас для острастки, доставили бы ко мне в кабинет на Петровку. Как видите, я ничего от вас не скрываю. А потому настоятельно рекомендую: откройте дверь и давайте поговорим мирно.

— Ну что ж, — сказал Токарев из-за двери, — может, вы и правы.

Лязгнул замок, и тяжелая дверь сейфового типа бесшумно отошла в сторону, открывая Трегубцу долгое коридорное пространство, в самом начале которого стоял маленький ершистый человечек с выражением недоверия на весьма подвижном лице.

— Заходите. Как ваше имя-отчество, еще раз?

— Василий Семенович, — сказал Трегубец.

— Заходите, Василий Семенович. Пожалуй, у нас действительно есть о чем побеседовать.

Примерно в то же время, когда Трегубец впервые услышал от генерала имя Виталия Сергеевича Токарева, два хорошо одетых господина — один, довольно высокий, в светло-сером с голубым отливом костюме и черном пальто из тонкого кашемира, второй, значительно ниже, но весьма широкий в плечах, в тяжелом твидовом пиджаке поверх красного свитера — ступили на улицу Грин пэлас террас. Они неспешно двинулись мимо очаровательных трехэтажных особняков, окруженных зелеными садиками, и со стороны можно было подумать, что два джентльмена, окончив работу и выйдя из офиса, отправились погулять в этом приятном районе Лондона. Однако, несмотря на беспечный вид, двое этих господ двигались вперед по весьма важному делу.

— Ну, вот и пришли, — сказал высокий, останавливаясь около массивной буковой двери с широким, почти во всю филенку, витражом. — Значит, запомни, Слава: никакой самодеятельности, действовать только так, как я тебя попрошу. И, бога ради, не пережми: все-таки, пожилой человек. Нам еще только инфарктов не хватало.

— Все понял, Геннадий Андреевич, — ответил Шутов.

— Ну, вот и славно. А теперь звони.

Шутов вытянул вперед короткопалую руку и нажал кнопку домофона. Через несколько секунд голос, полный достоинства, зазвучал в динамике:

— Who is there?[6]

— One of your oldest friends[7], — отозвался Ермилов. Потом хохотнул и добавил по-русски: — Не узнаешь по голосу, Илья Андреевич?

— Кто это? — ответил голос уже по-русски и несколько встревоженно.

— Ермилов. Вот видишь, оказался проездом в Лондоне, дай, думаю, навещу. Ну, не держи меня в парадном, открывай.

— Гена! Конечно, конечно, — отозвался Кошенов. — Что ж ты не предупредил?

— Да зачем тебя беспокоить. Ты бы стал волноваться, стол готовить или за продуктами куда поехал, не дай бог, разминулись бы, — так же ернически продолжал Геннадий Андреевич. — Ну, давай, давай отворяй, на улице прохладно.

— Открываю, — сухо сказал Кошенов, и Ермилов с Шутовым вошли в дом.

В бельэтаже у открытой двери их ожидал сам хозяин квартиры.

— Знакомься, Илюша, — улыбнулся Ермилов, представляя Шутова. — Мой друг, так сказать, наперсник детских игр, Слава, милейший человек, естественно, если его не рассердить.

— Рад, весьма рад, — произнес Илья Андреевич, одновременно приглашая гостей войти в квартиру. — Кофе, что-нибудь выпить?

— Да, пожалуй, выпить не помешает. Сооруди-ка нам, Илья, со Славиком виски.

— «Глен тернер» пойдет?

— Естественно. Мягкий шотландский вкус — что может быть лучше, — сказал Ермилов и расположился в большом кожаном кресле возле хозяйского письменного стола.

Шутов, получив стакан с янтарной жидкостью, остался стоять возле двери.

— Ну-с, Илюша, — начал Геннадий Андреевич, — расскажи-ка мне, друг мой любезный, как же так получилось, что наш знакомый журналист вдруг попал в больницу, вместо того чтобы попасть на кладбище.

— Откуда… — начал удивляться Кошенов, и сам же оборвал себя: — Ах да, конечно, в Москве ведь тоже можно получить английские газеты.

— Угадал, угадал. Но дело даже не в этом: бог с ним, с журналистом. Меня в данный момент значительно больше занимает, почему ты — мой старинный приятель и партнер, которому я доверял, вдруг решил скрыть от меня сей прискорбный факт? Неужели боялся ранить мое сердце этой печальной новостью?

— Да нет, ну что ты, Гена. Просто я подумал, что это не так важно, коль скоро главное — у меня…

— Не так важно, говоришь? Да нет, друг сердечный, мне кажется, ты вполне понял, насколько это важно, и быстро просчитал возможные последствия. Естественно, он выздоровеет, естественно, начнутся расспросы. И я сомневаюсь, что сей разговорчивый москвич захочет скрыть от английских правоохранительных органов то, что с ним случилось, и саму, так сказать, первопричину происходящего. Дальше — больше. Дальше они выйдут на тебя, ты, само собой, убоявшись праведного гнева английских бобби, тут же назовешь мое имя, а там, глядишь, поделишься еще какой-нибудь полезной для них информацией… Картины тебе, конечно, придется вернуть. Но, с другой стороны, из воды ты надеешься выйти весьма сухим, не так ли?

— И в мыслях не было, Геннадий, как тебе это могло прийти в голову?

— Да вот, как видишь, пришло. И посему я подумал: нашу замечательную сделку, перспективами которой ты так радушно кормил меня посредством Интернета, мы отменим. Более того. Я думаю, что в данной ситуации хранить у себя столь значительные произведения искусства тебе будет небезопасно. Поэтому мы со Славиком с удовольствием избавим тебя от неприятной обязанности хранителя. Правда, Славик? — И Ермилов повернулся к Шутову.

— Конечно, Геннадий Андреевич. Обязательно избавим.

Кошенов несколько побледнел и подался вперед.

— То есть как? — спросил он. — На каком, собственно, основании? У нас же был договор?

— Видишь ли, Илья. В этой ситуации все наши возможные договоренности как бы теряют силу. Посуди сам: мне явно не с руки ввязываться в авантюры с убийством. Я бизнесмен серьезный, уважаемый, мне не пристало так рисковать своей репутацией. Посему давай не будем откладывать. Скажи мне, Илья, где картины, мы их возьмем и отправимся восвояси.

— А компенсация?

— Ну, какая может быть компенсация, — улыбнулся Геннадий Андреевич. — Мы просто лишаем тебя возможных неприятностей. О компенсации, скорее всего, должен был говорить я. Ведь это ты не выполнил условия нашего контракта. Более того, даже пытался обмануть меня, своего старого приятеля. Компенсацией, вероятно, будет твоя жизнь и свобода передвижений, не так ли, Слава?

— Как скажете, Геннадий Андреевич, — хищно улыбнулся Шутов.

— Вот видишь, Илья, и Слава со мной согласен.

— Немедленно прекратите паясничать, — взорвался Кошенов. — И вот что, господа хорошие, послушайте, что я вам скажу. Никаких картин вы не получите, и при подобном обращении я вообще считаю необходимым прервать наше затянувшееся знакомство.

— Однако ты крут, — задумчиво сказал Ермилов. — Ну, что ж, коли так… Слава, будь любезен, поговори с нашим несговорчивым хозяином.

Мгновенно среагировав на ермиловские слова, Шутов двинулся к Кошенову. Но тот, проявив неожиданную для своего возраста прыть, быстро оказался по другую сторону письменного стола. Левой рукой он открыл ящик, правой же выхватил оттуда какую-то небольшую черную коробочку с двумя кнопками на торцовой панели. Шутов на секунду остановился и посмотрел на Ермилова. Теперь пришла пора Кошенову улыбнуться, и эта улыбка не сулила гостям ничего хорошего.

— Позвольте полюбопытствовать, — начал он, — знаете ли вы, господа, что это за предмет?

— Неужели портсигар? — усмехнулся Ермилов. — Ты, наверное, решил угостить нас сигарами «Давидофф»?

— Ничуть не бывало, — в такой же ернической манере ответил Кошенов. — Это занятное современное изобретение. Американцы называют его «тизер». Суть его действия проста: стоит мне нажать на вот эту красную кнопочку, как две иглы, скрепленные с корпусом очень тонкой, но прочной нитью, вылетят отсюда с большой скоростью и вопьются в одно из ваших тел. Сама по себе процедура безболезненная, да вот беда: каждая из этих игл находится под напряжением — полярном, разумеется: одна плюс, другая минус. В сумме они впрыскивают в тело человека электрический ток, если так можно выразиться. Всего, если мне не изменяет память, пятьдесят тысяч вольт. Удар, конечно, не смертельный. Но получаса бессознательного состояния одного из вас, я думаю, будет вполне достаточно, чтобы вызвать полицию.

— Гм, — хмыкнул Ермилов. — У вас довольно странная манера встречать гостей.

— Видишь ли, когда гости ведут себя столь некорректным образом, как ты и твой друг, — ответствовал Илья Андреевич, — волей-неволей приходится как-то ограничивать непринужденную манеру общения. Так что, закончим нашу беседу на сегодня?

— Что-то подсказывает мне, — сказал Геннадий Андреевич, приподнимаясь с кресла, — что эта маленькая черная штучка — всего лишь розыгрыш. Признайся, Илья, ты ведь ни в коем случае не хотел бы нас обидеть?

— Ну, что ты, Геннадий! Конечно же, не хотел! Но, увы, если придется…

— Жаль, жаль, — покачал головой Ермилов. — Ну, коли так…

И вдруг с этими словами он метнул в хозяина стакан с недопитым виски. Одновременно слева к Кошенову рванулся Шутов. С ловкостью, неожиданной для его тяжелого тела, он перелетел через письменный стол и всей своей массой врезался в Илью Андреевича. Не удержавшись после такого удара, Кошенов повалился на пол, увлекаемый весом придавившего его Шутова.

И все бы случилось к удовольствию Ермилова, если бы черная коробочка Ильи Андреевича не осталась в руке старого антиквара. Улучив момент, он выпростал правую руку из-под Шутова и, вонзив иглы электродов Славе где-то в области почек, нажал на кнопку «Пуск». Шутов тоненько ойкнул, содрогнулся и обмяк. Все произошло так быстро, что Ермилов даже не успел обойти стол, а Кошенов, уже выбравшись из-под ермиловского телохранителя, отскочил к стене и схватился за декоративную секиру, висевшую на бутафорском геральдическом щите на стене.

— Вот видишь, Гена, — сказал он, переводя дух, — я же предупреждал! Эта штука довольно серьезная. Ты, конечно, моложе и сильнее, но, согласись, когда в руках у меня столь неприятная игрушка, пусть и не острая, но довольно тяжелая, — и он взвесил на руке снятую со стены секиру, — думаю, исход нашего диалога окажется вполне определенным. И заметь, что эта история будет грозить мне разве что несколькими часами объяснений с полицией. А вот тебе — как минимум больницей, а как максимум — выдворением из страны и попаданием в черный список. Да ты сам знаешь, как неприятно попасть в компьютер. Даже если на английской стороне у тебя больше никогда не будет никаких дел, данные о тебе, естественно, поступят в Интерпол со всеми вытекающими последствиями.

— Сволочь, — прошипел Ермилов.

— Да уж какой есть, — ответил Илья Андреевич. — Вот почему я предлагаю тебе: забери своего борова и вали отсюда как можно скорее, для твоей же пользы. О картинах этих забудь. Впредь дел с тобой я иметь не намерен.

— А ты, старая мразь, не боишься… — начал Ермилов.

— Не боюсь, — улыбнулся Илья Андреевич. — Если ты думаешь, что я так же наивен, как этот мальчик, ты глубоко заблуждаешься. Слава богу, много пожил на своем веку и много чего видал. Ни тебе, ни твоим громилам на полкилометра ко мне подойти не удастся: я об этом позабочусь. А кроме того, мне давно наскучил влажный климат Лондона, и вот теперь, когда найден повод распрощаться с этой гостеприимной, но все-таки сыроватой, страной, я, несомненно, осуществлю свое желание перебраться куда-нибудь в более теплые места. Шарик ведь довольно большой, и даже ты, Гена, со всеми своими деньгами и возможностями, вряд ли сможешь отыскать меня на нем. А и отыщешь: боюсь, утрешься и уползешь восвояси. Ты понял меня? — еще жестче сказал Кошенов.

— Я тебя понял, — протянул Ермилов. — Смотри, Илюша, не прогадай. Ей же бог, отдай вещи, и забудем обо всем.

— И не мечтай, — улыбнулся Илья Андреевич. — Давай забирай свою дохлятину. — И он пнул ногой распростертого на полу Шутова.

Чуть ли не скрипя зубами от злости, Ермилов подхватил под мышки Шутова, с трудом поставил его ватное тело на ноги и, забросив руки начальника охраны к себе на плечи, поплелся с ним к выходу.

— Берегись, Илья, — произнес он, покидая квартиру Кошенова.

— Поберегусь, поберегусь, — ответствовал Илья Андреевич.

Кряхтя и поминутно останавливаясь на лестнице, Ермилов наконец вытащил Шутова на свежий воздух, привалил его к ограде небольшого палисадника перед домом и, достав из кармана мобильный телефон, занялся вызовом такси.

Уже через полчаса с помощью портье и швейцара он втаскивал Шутова в собственный номер в гостинице «Уолдорф». К счастью, Слава постепенно приходил в себя и, постанывая от боли, старался двигаться самостоятельно, тем самым помогая служащим гостиницы. Наконец, его посадили на диван в номере. Ермилов расплатился несколькими фунтовыми монетками с гостиничным персоналом и захлопнул за ними дверь.

Только тут он смог дать волю гневу. Подойдя к журнальному столику, Ермилов поднял со стеклянной поверхности тяжелую фирменную гостиничную пепельницу, раскачал ее в руке и с силой метнул в стену. «У, сука, — крикнул он вслед разлетевшимся осколкам. — Ну, погоди, мразь, ты у меня еще кровавыми слезами умоешься!»

Если этот день для Геннадия Андреевича и Шутова явно не задался, то у Сорина все было как раз наоборот. Проснувшись часов в одиннадцать, он почувствовал себя вполне в силах встать, даже принять душ, спуститься вниз, позавтракать, выкурить сигарету, выпить чашку кофе — в общем, сделать все то, что делает нормальный человек после пробуждения. Бок, конечно, еще побаливал, он испытывал некоторую слабость во всем теле, однако каждый шаг и каждое движение уже не были так мучительны, и капли холодного пота не выступали на лбу. «А коли так, — сказал себе Андрей, — пора отправляться в город».

Андрей немножко прошелся по району, прилегающему к его гостинице, пробуя силы. Он, конечно, устал, но не мгновенно и не настолько, чтобы упасть без сил. Почувствовав, что силы начинают его постепенно покидать, он выбрал симпатичное итальянское кафе и там с аппетитом пообедал. Сочный кровавый кусок мяса, бокал «Кьянти» вернули ему силы, а десерт из кусочков свежих фруктов, пропитанных красным вином, взбодрил и порадовал. «Ну, что ж, — подумал Андрей, — не вижу причин не навестить моего очаровательного контрагента».

Он расплатился, оставив довольно щедрые чаевые, поймал такси и покатил на улицу с поэтичным названием Грин пэлас террас. Намеренно миновав дом Кошенова, он расплатился с таксистом уже на выезде и побрел походкой бездельника обратно. Почти напротив дома Ильи Андреевича располагался небольшой сквер с очень удобной скамеечкой. Именно там и остановился Сорин. У него, собственно, не было никакого реального плана действий. Он еще не решил: то ли пойти побеседовать с пожилым антикваром, то ли просто последить за тем, кто приходит и уходит из дома. Первым его побуждением было, конечно, набить морду этому старому негодяю или пуще того — разрезать его на куски, спустить в сортир, сжечь в извести — черт знает, что еще придет в голову! Но, грустно усмехнувшись самому себе, он выбросил все эти черные мысли из головы. От беседы тоже пока нужно было воздержаться, поскольку Илья Андреевич попросту мог сделать вид, что не узнает молодого джентльмена из России, или выкинуть еще что-нибудь в этом духе. Следовательно, оставалось одно: ждать, наблюдать, копить силы и надеяться на то, что кривая сама куда-нибудь выведет, а она непременно выведет.

Итак, Сорин сидел на лавочке и покуривал мягкую сигаретку «Пэл Мэл». Вдруг его внимание привлекли два господина, подошедшие к дому Кошенова. Фигура одного из них показалась ему странно знакомой. Он никак не мог сосредоточиться и вспомнить, кто этот человек. Но то, что он однажды его уже видел, не вызывало сомнений.

Мужчины остановились ненадолго перед парадной антиквара и вошли в дом. Проводив их взглядом, Сорин задумался. Но кто эти люди? Память шалила и никак не поддавалась настойчивым призывам Андрея. Он так бы, наверное, и не вспомнил, где он видел эту крепкую кряжистую фигуру, если бы по прошествии минут двадцати пяти дверь кошеновского дома опять не отворилась и он не стал бы свидетелем уже совсем удивительной картины. Джентльмен, что был повыше ростом, буквально на себе вытащил на улицу своего невысокого товарища. Вытащил и привалил к ограде палисадника, после чего достал из кармана мобильный телефон и начал куда-то звонить. Желание понять, где он видел этого, обмякшего сейчас мужика, было настолько сильным, что Сорин встал со своей скамейки и пошел по направлению к странной паре. И только когда он поравнялся с ними, память вдруг стрельнула каким-то отдаленным воспоминанием, и Андрей увидел себя и своего друга Севу в Москве, а также парней, кидающихся к ним наперерез, и среди них — этого, крупного, с тяжелой головой, почти без шеи. «Вот оно что! Конечно!» Он быстро отвернулся от них и, стараясь не прибавлять особенно шагу, покинул зеленую улочку. Завернув за угол, он сразу же юркнул в дверь ближайшего паба, заказал кружку «Гиннеса», уселся лицом к входной двери и, прихлебывая крепкое горьковатое пиво, принялся размышлять.

«Значит, так. Значит, этот — один из бандюганов, охотившихся за нами. Собственно, не за нами, а за картинами. Но кто этот высокий? Почему он тащил его? Подручный? Не похож. Он слишком хорошо одет, и лицо такое, достаточно интеллигентное. Может быть, совсем наоборот. Возможно, он его хозяин. Черт, как жаль, — подумал Сорин, — жаль, что у меня нет фотоаппарата. Хорошо было бы сфотографировать этих сволочей. Правда, кому и куда посылать эти фотографии, кто подскажет мне что-либо об этих двоих? И все же фотоаппарат мне нужен. Как же я сразу не подумал об этом?» — И Сорин вышел из паба, оставив недопитый бокал, поймал машину и поехал в центр. Уже через полчаса на Оксфорд-стрит он стал обладателем «Пентакса» с телеобъективом и, довольный выполненной работой, поехал к себе в гостиницу.

«Ну, что же, — размышлял он, сидя в кресле перед телевизором, — первый визит оказался весьма удачным. Эти люди здесь, они связаны с антикваром, и я, возможно, видел главаря. Теперь осталось немного: выяснить, кто они и все-таки попытаться наладить отношения с антикваром. Но это все завтра. Сегодня я устал. Собственно, день прошел неплохо. — Он потянулся, хрустнув застоявшимися позвонками. — Я думаю, неплохо, — повторил он еще раз. — Следовательно, я заслужил награду. Почему бы и нет?» Рука его сама потянулась к телефонной трубке, и, глядя в маленький листочек, лежавший рядом с аппаратом, он набрал семь цифр.

— Hello! — ответил приятный женский голос.

— May I speak to Lucy? — произнес Андрей.

— It’s me[8].

— Люси, — продолжал Андрей. — Это я, Эндрю.

— О, Эндрю!

— Вы меня помните?

— Конечно, Эндрю. Как вы себя чувствуете?

— Спасибо, сегодня уже значительно лучше. Помните, Люси, я обещал сводить вас в ресторан. Как у вас сегодняшний вечер?

— Пожалуй, не занята, — после некоторого раздумья ответила девушка.

— Что, если мы посетим небольшой китайский ресторанчик? Я здесь приметил неподалеку один. Нет, не волнуйтесь, это не такой, какие бывают в Сохо, он достаточно цивильный.

— О, вы разбираетесь в китайских ресторанах! — развеселилась девушка.

— Я очень люблю китайскую кухню и первым делом обследовал здесь почти все возможные заведения. Уверяю вас, что в этом готовят очень неплохо. Он тихий, уютный. Надеюсь, вы не любительница громкой музыки?

— Нет, что вы. Шума мне хватает и днем на работе.

— Прекрасно. Значит, через час мне за вами заехать?

— Не стоит, Андрей. Я подъеду через час к гостинице. Вы говорите, что ресторан здесь, близко?

— Да-да, буквально в двух шагах. Я с удовольствием прогуляюсь с вами по вечерней прохладе.

— Буду только рада. Ждите меня внизу, в холле через час.

— Спасибо, Люси. Очень рад был вас слышать и еще больше буду рад вас видеть.

— Боже мой, не говорите так красиво: вы напоминаете мне джентльмена викторианской эпохи, — засмеялась Люси.

— Это я от стеснения, — сказал Андрей. — До встречи.

— До встречи.

Через час она действительно появилась: в узких обтягивающих брючках, в соблазнительном маленьком топике, лишь подчеркивающем форму ее небольшой, но красивой груди, и длинном мягком кардигане.

— Я готова. А вы?

— Абсолютно, — сказал Андрей, оглядывая себя. Он был в черных джинсах, черной майке и твидовом пиджаке.

— Вполне английский вид, — заметила Люси, оглядев Андрея.

— Если бы он был не английский, — обиделся Андрей, — вы не пошли бы со мной, иностранцем, в ресторан?

— Что вы, что вы, Эндрю, не обижайтесь, я просто старалась сделать вам комплимент.

— Он вам удался. Ну, что, идем?

— Вперед, к приключениям! — и Андрей распахнул перед девушкой дверь.

Поужинали они на славу. Были здесь и чудные печеные грибочки «му-эр», и язык в пяти специях, и свинина по-сычуаньски, и острый суп, и знаменитые китайские пельмени, и, конечно, зеленый чай, которым все начиналось и заканчивалось. Небольшая бутылочка «Ханжи» — кислой китайской водочки, — переложенная легким китайским же пивом вкупе с «печеньицами счастья», довершили удовольствие.

— Куда теперь? — спросила Люси, когда они расплатились.

— Как скажешь, — ответил Сорин, внутренне перейдя с Люси на «ты», радуясь тому, что в английском языке «ты» и «вы» звучат одинаково.

— Можно поехать в какой-нибудь клуб, — задумчиво начала Люси.

— Видишь ли, — ответил Андрей, — я еще не настолько силен, чтобы плясать полночи.

— Да, извини, — спохватилась девушка, — я об этом не подумала.

— Пустое, это мне надо стесняться, но так уж получилось. Может быть, в следующий раз. А сейчас, если ты, конечно, не против, давай заглянем ко мне, выпьем по рюмочке виски. В конце концов, бывать в моем номере уже становится традицией.

— Ты приглашаешь меня только затем, чтобы выпить виски? — кокетливо засмеялась Люси.

Андрей внимательно посмотрел на нее и, опять неожиданно для себя, сказал:

— Честно говоря, это лишь повод.

— Тогда зачем прелюдии?

— Мы, русские, стеснительны по природе, — заметил Сорин.

— Мы, англичане, тоже, — сказала она.

— Ну, так что же? Пойдем?

— Почему бы и нет, — сказала Люси.

Через пять минут они уже были в номере. Как только за ними захлопнулась дверь, Андрей притянул в себе свою спасительницу и принялся быстро и жадно целовать ее, едва касаясь губами ушей, щеки, лба… Она же все время подставляла ему губы, которых он избегал, стараясь оттянуть, насколько возможно долго, самое приятное мгновение вступления. И только тогда, когда девушка уже трепетала в его руках, он мягко и сильно впился губами в ее рот. Потом, не прерывая поцелуя, он стал расстегивать ее брючный ремень, молнию, стягивать топик. И только тогда, когда брюки ее опустились к самым щиколоткам, он понял, что ее руки все это время проделывали то же самое. Неловко и быстро, посекундно спотыкаясь, они дошагали до постели и рухнули на нее, нервно освобождаясь от остатков одежды. И тут же, не медля ни мгновенья, он буквально вбил свою плоть в нее, так что Люси даже вскрикнула. А потом мерно и тяжко, все увеличивая амплитуду, он закачался над ее телом, глядя, как глаза Люси закрывались, как из нее исходили стоны удовольствия, как ноздри, тонкие и чувственные, раздувались и опадали в такт ее прерывистому дыханию.

Это было только началом. Он не чувствовал никакой боли в спине, он абсолютно забыл, где, в какой стране, в каком столетии он находится. Он только видел небольшие груди с острыми сосками, торчащими в разные стороны. Он чувствовал упругость ее узких мускулистых икр, лежащих на его плечах. Он гладил ее округлую, маленькую налитую задницу, целовал ее шею, ключицу, глаза. Перед его глазами стоял туман, пронизываемый криками, всхлипами, какими-то случайными картинками, что запечатлевались навсегда в мозгу. Вот она распласталась под ним и вот уже стоит на четвереньках, прогнувшись спиною, вот он лежит на спине и взирает снизу вверх на ее грудь, что подпрыгивает в такт движениям, вот уже ничего не видит и только чувствует ее нежный язык, касающийся самого сокровенного места его тела. Впоследствии он даже не мог понять, откуда взялись силы. Но когда они, пресытившись, разлепили объятия, часы показывали четыре утра.

— Я всегда знала, — сказала Люси, слегка задыхаясь от усталости, — что русские мужчины — лучшие на свете. Однако впервые мне удалось испытать это на практике.

— Спасибо, — улыбнулся Андрей. — Честно говоря, мне всегда казалось, что англичанки очень холодны, хотя я тоже впервые с этим сталкиваюсь.

— Вот видишь, — засмеялась его любовница, — сегодня каждый из нас сделал небольшое открытие. Собственно говоря, я только подтвердила свои догадки, а ты — напротив.

— Да, пожалуй, ты права, — согласился Андрей.

— Ну? — продолжила Люси. — И что мы будем делать сегодня днем?

— А вот это вопрос, — ответил Сорин. — Видишь ли, я вчера был у того человека, который чуть не убил меня. Собственно, не у него, всего лишь возле его дома. Но, кажется, там я заметил одного из тех, кто гонялся за мной еще в России.

— Боже мой! — вскрикнула Люси. — Зачем ты это сделал, это ведь чудовищно опасно!

— Не волнуйся, они меня не видели. А даже если бы увидели, наверное, не вспомнили бы. Теперь я хочу их сфотографировать — тех, из России. Смотри, — и он указал рукой на фотоаппарат, лежащий около кровати, — я даже купил себе камеру.

— И что тебе это даст?

— Сам еще не знаю, но думаю, что фотографии этих людей мне нужно иметь. Хотя это и не главное.

— А что же главное?

— А главное — мне надо поговорить с этим убийцей.

— Прямо с убийцей? — занервничала девушка.

— Да нет, ты не волнуйся, он, конечно, убивал меня не сам. Он всего лишь заказчик, денежный мешок, весьма приличный во всех отношениях человек, снаружи, по крайней мере. Я хочу не просто поговорить с ним, я хочу отобрать то, что ему не принадлежит.

— Может быть, ты наконец скажешь, что это? — спросила Люси.

— Бог с тобой, — решился Сорин, — скажу. Это картины. Очень известные русские художники: Шагал, Кандинский…

— Неужели? Я прекрасно знаю эти имена. Они же стоят огромных денег!

— Вот именно. Теперь ты понимаешь, зачем эти господа с таким удовольствием вонзили мне что-то в печень. Насколько я понимаю, здесь речь идет не о десятках и даже не о сотнях тысяч: игра на миллионы.

— Вероятно, так, — согласилась Люси.

— Так вот. Я хочу получить свои картины обратно. К тому же деньги мои почти на исходе, а будущее — весьма туманно, поэтому, как ты понимаешь, я хочу себя обеспечить. Думаю, что я имею на это право, пережив погони и практически собственную смерть.

— Дело не в том, на что ты имеешь право, — прервала его девушка, — а в том, как ты собираешься получить все обратно. Прости меня, ты, конечно, замечательный мужчина, но на то, чтобы физически противостоять бандитам с ножами и пистолетами, у тебя сил явно не хватит.

— Об этом и не идет речи, — ответил Андрей. — Конечно, счастьем было бы обрести помощника, но тебя я ввязывать в это не могу, да ты и не помощник.

— Как сказать, — задумчиво протянула Люси. — Знаешь что, у меня есть приятель, серб, ну, когда-то, скажем, он был моим приятелем, теперь мы просто друзья. Так вот, он вообще авантюрный по складу человек. Я думаю, что за небольшой процент он легко согласился бы помочь тебе.

— Мне не хотелось бы связываться с посторонними, — отрезал Сорин.

— Я же тебе не посторонняя.

— Ты — нет. А твой приятель серб… Кстати, откуда в Англии сербы?

— Не волнуйся, он здесь вполне законно, он получил право на работу и жительство, в Англии живет довольно давно — лет шесть, уехал еще до войны. И поверь мне — очаровательный человек, я могу за него поручиться.

— И что, по-твоему, он способен убить какого-нибудь громилу?

— О, за это ты можешь не беспокоиться, — улыбнулась Люси. — Он очень долго занимался у-шу. У него какой-то там дан, или как это называется.

— О, это человек серьезный, — заинтересовался Андрей.

— Вот-вот. Так что насчет побить — за ним дело не станет. Вообще, у него взрывной характер.

— А если придется сражаться насмерть?

— Я думаю, что, подогретый деньгами, он вполне сможет сделать и это.

— Сколько же, ты считаешь, я должен ему пообещать?

— Ты же сам сказал, что речь идет о миллионах.

— Но их еще надо получить.

— Тебя никто и не торопит.

— Так все же, — нахмурился Сорин.

— Я думаю, что ста тысяч фунтов будет вполне достаточно.

— А он потом не подумает, что лучше заиметь все, а не сто тысяч фунтов?

— Об этом позабочусь я, — ответила Люси.

— О’кей, сделаем так, — взял инициативу в свои руки Андрей. — Ты нас знакомишь, ничего не объясняя. Говоришь просто о том, что твой приятель попал в беду, у него отобрали деньги — заметь, деньги, и ни в коем случае никаких картин, — деньги большие, и он готов отдать половину тому, кто поможет ему вернуть этот капитал. Понимаешь, половину. Эти сто тысяч должны быть просто манком. Они должны казаться ему огромной, ни с чем не сравнимой суммой.

— Можешь не объяснять, — обиделась девушка, — я все прекрасно понимаю. Продолжай.

— Ну, так вот. Ты все это ему скажешь, а о деталях я позабочусь сам. Да, не забудь упомянуть о том, что предприятие по возврату моих денег достаточно опасно и рискованно, вплоть до риска собственной жизнью.

— Я прекрасно понимаю. Я все это ему скажу.

— Отлично. Тогда когда и где мы встретимся?

— Давай сделаем так, — сказала Люси. — Я сейчас отправлюсь домой, где-нибудь часов в пять дня позвоню тебе в отель. Будь, пожалуйста, в номере.

— Естественно, — сказал Сорин. — Только прошу тебя, не говори ему мое имя, адрес и номер телефона. Вообще, я думаю, встречу с ним надо устроить где-нибудь на нейтральной территории, скажем, в каком-нибудь пабе.

— Прекрасно. Я знаю чудный паб в Ковент-гардене.

— Где это?

— Практически напротив Национальной галереи.

— На другой стороне Черринг-кросс?

— Да-да, именно. Сейчас я тебе нарисую.

Она резво вскочила с кровати, взяла листочек бумажки, ручку и быстро набросала довольно четкий и ясный план.

— Итак, в пять я тебе звоню, и ты сразу выезжаешь. Встретимся вот здесь, у входа, — и она ткнула пальцем в нарисованную схему.

— Хорошо. Думаю, что я найду, — ответил Андрей.

— Тогда я буду одеваться.

И она прошмыгнула в ванную, довольно быстро приняла душ, натянула на себя нехитрую одежонку, чмокнула Сорина в нос, улыбнулась и скрылась за дверью.

И только когда она ушла и шаги ее перестали быть слышны в коридоре, в мозгу Сорина зашевелился червь сомнения. «Черт возьми, что я сделал, — сказал сам себе Андрей. — Как я мог так довериться совершенно постороннему человеку, которого я и вижу второй раз в жизни». — «Но ведь она тебе нравится?» — прошелестел в голове внутренний голос. «Конечно, нравится». — «Ты, кажется, даже влюбился?» — «Вполне возможно. Вопрос не в этом: влюбилась ли она в меня? И почему она так легко пошла на контакт и доверие?» — «Всюду тебе мерещатся какие-то шпионы», — обиделся внутренний голос. «Видишь ли, мне пришлось довольно много пережить, и остатки идеализма давно растаяли в моей душе». — «А вот это глупо, — парировал внутренний голос. — Чудеса случаются. Их не надо ждать, но в них надо верить. Мне кажется, что девушка тебя не обманывает и вряд ли вообще когда-нибудь обманет». — «Поживем — увидим», — сказал Сорин, повернулся на бок и закрыл глаза.

— Ну вот, Виталий Сергеевич, — сказал Василий Семенович Трегубец, удобно расположившись на диване напротив вздрагивающего на стуле Токарева. — Дела наши с вами весьма прискорбны. Попытаюсь обрисовать вам ситуацию. Буквально пару дней назад ваша довольно скромная персона попала в поле моего внимания. Собственно, даже не моего, а моего высокого начальника. Фамилия его вам не интересна, да и к делу это не относится. Так вот, он, начальник, попросил меня поинтересоваться, кто есть такой Виталий Сергеевич Токарев, зачем он живет на белом свете, с кем дружит, чем занимается. Да вот, понимаете ли, какая закавыка произошла. В процессе изучения вашей, скажем, далеко не безгрешной, но вполне светлой, жизни наткнулся я на имя, которое, к сожалению, хорошо мне знакомо и, насколько я понимаю, знакомо и вам. Речь идет об Андрее Сорине.

Дело в том, что некоторое время назад я внимательно следил за передвижениями этого молодого человека по нашей столице. А потом, поди ж ты, утерял его из виду. Более того, скажу, поиски этого гражданина вышли мне боком. Я был понижен в должности за не вовремя проявленный интерес и вообще, как говаривали ранее, претерпел по службе. Однако для себя выяснил кое-что интересное. Во-первых, этот самый Сорин не просто так мечется по городу, а от кого-то бегает. Во-вторых, он бегает потому, что в его руки попала, или попали, какие-то чрезвычайно ценные предметы. Подозреваю я, что связаны они с искусством. Причем заметьте: попали они к нему не по наследству, ни в виде дара, а так, чисто случайно, дуриком. Так вот, на эти самые предметы кто-то имеет очень серьезные виды, и этот кто-то, как я уже много раз успел убедиться, человек весьма недружелюбный и с большими связями. Сорина вашего он, видимо, не нашел, равно как и ценности, которые ему принадлежат или которые он так хочет приобрести. Но, не найдя Сорина, он каким-то боком — сие мне неведомо — вышел на вас и попросил моего начальника, чтобы я установил, где вы обретаетесь и как вы с Сориным связаны. Просчитывая ситуацию и опираясь на свой довольно богатый жизненный опыт, я подозреваю, что после того, как оный господин встретится с вами, жить вам останется хорошо если минут двадцать. Нет, о Сорине вы ему, конечно, расскажите, но здоровья вашего это не спасет. А посему бросим ломать комедию и честно друг другу расскажем, что происходит и почему. Ваше слово, Виталий Сергеевич!

В процессе этого монолога Виталий ерзал, ломал тонкие паучьи пальцы, но не проронил ни слова. И теперь, когда ему предоставили возможность говорить, он вдруг как сорвался с цепи.

— Что — я, почему — я, — затараторил Виталик. — Ну, подумаешь, помог другу, ко мне мой старый школьный друг обратился, почему не помочь? Странно было бы, если б я ему отказал. Прелестный парень. Ну, свел его с одним человечком, договорился: ну и что, подумаешь! Никаких криминальных дел я не совершал и совершать не собираюсь…

— Оставим в стороне вашу незапятнанную репутацию, — перебил Токарева Трегубец. — Говорите по делу.

— Ну, значит, так, по делу, — пришел в себя Токарев. — Объявился как-то у меня Сорин. Черт знает сколько лет я его не видел, может, десять, может, пятнадцать, к делу это не относится. Так вот, объявился и попросил помочь. Сведи, говорит, меня с кем-нибудь из таможни. Мне, говорит, надо вывезти из страны кое-что, это кое-что дорого стоит и это дорогостоящее принесет тебе хорошие дивиденды. Ну, я согласился: какой бизнесмен пройдет мимо посреднической услуги, я же посредник по профилю!

— Виталий Сергеевич, прошу вас, не торопитесь, поподробней: с кем свел, когда свел?

— Ну, был такой, был, приятель мой Алексей Скосарев, таможенник, работает в «Шереметьево-2». Ну вот, сами понимаете, небольшая услуга, почему не помочь товарищу?

— Сколько? — спросил Трегубец.

— Нет, ну какая разница, какая разница сколько? Ну, немного, ну, деньги есть деньги, всегда деньги.

— Поконкретнее.

— Ну, я уже сейчас не помню: тридцать тысяч, сорок тысяч — кого это волнует?

— Что надо было вывезти?

— Чемодан, просто чемодан, небольшой чемоданчик.

— Что в чемоданчике лежало? — поинтересовался Василий Семенович.

— Я почем знаю? Почем я знаю, что там лежало? Там могло находиться все, что угодно. Яйца Фаберже там могли лежать, мои собственные яйца — все, что хотите!

— Прошу меня простить, Виталий Сергеевич, но думаю, что ваши гениталии не стоят тридцати или сорока тысяч долларов.

— Ну, это я так, для красного словца, извините. Я думаю, что картины, там лежали картины. Вот эти картины Сорин и должен был вывезти.

— Куда вывезти?

— В Англию, в Англию он должен был вывезти. Там ему мой Скосарев дал телефон человека, к которому надо обратиться.

— Случайно, не помните, как того человека зовут?

— Прекрасно помню. Зачем вам? Он порядочный человек…

— Чем занимается ваш порядочный человек?

— Ну, чем он занимается? Торгует антиквариатом, чем он может заниматься? Порядочный человек, галерист, известная личность.

— И как его имя?

— Кошенов, Илья Андреевич Кошенов.

— Это уже кое-что, — улыбнулся Трегубец и записал себе в блокнотик: Илья Андреевич Кошенов, английский антиквар. — Он что — эмигрант?

— Ну конечно эмигрант. Умные люди давно из этой страны уехали, мне тоже надо было уехать, а я почему-то здесь сижу.

— Виталий Сергеевич, не отвлекайтесь. Дальше.

— Ну а что дальше, что дальше. Сорин уехал, обещался позвонить и пропал, как в воду канул. Встретился он с Кошеновым, не встретился, что там у них произошло? Я-то ему поверил…

— То есть вы хотите сказать, что ваш друг вас надул?

— Ну… всяко бывает. Вообще, честно вам скажу, — доверительно наклонился к Трегубцу Токарев, — честно скажу: не верю я, что Андрей может надуть. Он вообще не из такой породы, нет. Он не бизнесмен и не делец. Думаю, что-то нехорошее произошло, с ним случилось что-то нехорошее. Я вот и со Скосаревым говорил… — тут он внезапно осекся. — Ах ты, батюшки!

— Что такое? — заинтересовался Трегубец.

— Вот почему он мне звонил, — продолжил Токарев.

— Что, кто звонил? Поподробнее, Виталий Сергеевич.

— Да, видите ли, буквально только что — три дня назад — подъезжаю я к дому, и вдруг такой странный звонок. Звонит мне Алексей, говорит, не хочешь ли поужинать, то да се. Я говорю: что, появился наш друг, имея в виду Сорина. Нет, говорит, не появился, но все-таки давай встретимся, давай поужинаем, говорит, не выходи из машины, сразу разворачивайся и поезжай. А я сказал, что попозже созвонимся. Вышел. Думаю, надо хлеба купить. Хлеб купил, пошел домой… Ну, в общем, поджидали меня в подъезде. Поэтому я в бега-то и ударился.

— Любопытно. Значит, в подъезде вас поджидали. И кто же?

— Почем я знаю? Почем я знаю, кто меня поджидал? Какие-то неприятные люди.

— И много их было?

— Я видел троих. Может быть, пять, может быть, десять, — откуда я знаю, кто меня поджидал? Что я, буду их расспрашивать, зачем вы меня здесь ждете?

— То есть, иначе говоря, вам удалось скрыться.

— Удалось. Но от вас же не скроешься.

— Да, тут вам не повезло, — улыбнулся Трегубец. — От нас не скроешься. Хотя как посмотреть: может быть, вам и повезло. Ведь я же, старый дурак, вашу жизнь спасаю. Следовательно, вот почему начальник мой вами так заинтересовался. Следовательно, приятель его вас заполучить так и не смог и попросил моего начальника, чтобы моими руками вас к нему доставили. Любопытная картинка, любопытная. Только мы же с вами не законченные кретины, не правда ли, Виталий Сергеевич?

— Да хочется верить, — сказал Токарев.

— А доставить вас, — продолжал Токарев, — нужно для того, чтобы каким-то боком выйти на Сорина. У вас есть его координаты?

— Координаты? Координат нет!

— Ну а у этого вашего, как его, Скосарева, координаты Сорина имеются?

— Не знаю, понятия не имею. Может быть, и имеются.

— То есть связь у вас с ним односторонняя?

— У меня лично — да.

— Вот что, Виталий Сергеевич. Давайте-ка проедемся к вашему другу таможеннику и побеседуем еще и с ним. А отсюда вам надо бы съезжать: если я вас здесь обнаружил, значит, и они вас рано или поздно найдут.

— Да, но куда?

— Пожалуй, поселю-ка я вас на одной своей квартирке. Не возражаете?

— Почему — возражаю? Если вы считаете, что это необходимо — я не возражаю. Мне моя жизнь еще дорога.

— Ну и отлично. Давайте собирайтесь быстренько и поедем. Бросим ваши вещички, а потом прокатимся к Скосареву. Согласны?

— Разве меня кто-то спрашивает?

— Да нет, отчего же, я вас не неволю, просто надеюсь на ваше благоразумие.

— Посмотрите! Вы считаете, что я уже просто положил мозги в несгораемый шкаф, и теперь ваши слова приятно отдаются в пустоте моего черепа. Так нет! Я прекрасно все понимаю. Подождите, айн момент! — И он закружился по комнате, быстро кидая в объемистую сумку тряпки, коробочки, пеналы. Буквально через пять минут он гордо встал перед Трегубцом и заявил: — Я готов, пошли!

ГЛАВА 3

Произошло примерно то, о чем они и договаривались. Люси позвонила в отель около пяти, и Сорин принялся собираться. План, нарисованный девушкой, был четок и подробен: сказалась рука художника, и потому Андрей без труда нашел необходимый паб. У входа он приметил ладную фигурку Люси, а с нею — спортивного шатена среднего роста, одетого в короткую кожаную куртку, джинсы защитного цвета, заправленные в тяжелые армейские сапоги, и такую же серо-зеленую бейсболку.

— Познакомься, — сказала девушка. — Это Драган.

— Андрей, — сказал Сорин и пожал крепкую мускулистую руку парня.

В ответ Драган заулыбался:

— А я — Драган.

— Ты говоришь по-русски? — спросил Сорин.

— Нет-нет, — парень заулыбался и потряс головой, — плохо.

— Ну, по крайней мере, понимаешь?

— Так… Нет, — отвечал Драган.

— Значит, общаться будем по-английски? — еще раз спросил Андрей, переходя на язык Альбиона.

— Да, так проще, — согласился Драган.

— Ну что, церемония приветствия закончена? — поинтересовалась Люси. — Можем переходить к делу?

— О’кей, — ответил Сорин, и они вошли в паб.

Несмотря на свои довольно внушительные размеры, кабачок был довольно уютным. В центре зала располагалась овальная стойка, за которой суетился немолодой уже бармен, а сам зал был поделен на отдельные кабинки на четыре, шесть, восемь и даже десять мест. Они выбрали самую маленькую, в дальнем углу.

— Драган, — начал Андрей, — это правда, что ты какой-то потрясающий борец, или как это называется?

— Скорее воин, — откликнулся Драган. — Это правда. Я действительно четыре года занимался у-шу. Есть такой стиль — «вин-чунь».

— Четыре года — это, конечно, не так уж и много, чтобы стать серьезным бойцом…

— О, нет, нет, — прервал его Драган, — до этого я десять лет посвятил каратэ. Не сомневайся, если надо противостоять, я вполне способен это сделать относительно одного, двух и трех человек.

— А приходилось ли тебе держать в руках оружие?

— Любому сербу приходилось держать в руках оружие.

— Я не спрашиваю, Драган, приходилось ли тебе убивать людей…

— Отчего же, я могу тебе ответить. Да, приходилось, если тебя это так интересует.

— Прости меня за такие нескромные вопросы. Но дело, в которое я хочу тебя пригласить, может быть опасным.

— Люси мне говорила.

— Позволь, я посвящу тебя в детали. Здесь, в Лондоне, живет один крупный русский делец. Мы делали с ним бизнес, однако он обманул меня и присвоил двести тысяч моих фунтов. Более того, чтобы не отдавать эти деньги, он даже попытался меня убить. К счастью, ему это не удалось, но я остался без денег и в одиночку вернуть их себе не смогу. Если ты согласен помочь мне за половину этой суммы, то есть за сто тысяч фунтов, то я буду рад считать тебя своим компаньоном.

— Что мне придется делать? — жестко и деловито спросил Драган.

— Не знаю, — честно ответил Сорин. — Сам этот делец — довольно пожилой и спокойный человек. Я не думаю, что от него стоит ждать каких-нибудь неприятностей, хотя все возможно. Но дело в том, что буквально вчера возле его дома я встретил двух его друзей. Одного я не знаю. Второй же, по-моему, обыкновенный бандит, и вот он способен на все.

— У них есть оружие? — спросил Драган.

— Ничего не могу тебе сказать. Вряд ли им удалось провезти в Англию через таможню какое-нибудь огнестрельное оружие. Хотя при их связях найти его даже здесь не составит труда.

— Какие твои первые действия?

— Самые простые. Мы должны встретиться с этим дельцом, заставить его подняться вместе с нами в его квартиру и там уже поговорить серьезно. Возможно, здесь понадобится физическая сила: твоя.

— Ты собираешься его пытать? — ужаснулась Люси.

— Я не хотел бы этого, — сказал Сорин, — хотя, в сущности, имею право. Но думаю, что двух-трех тумаков будет достаточно.

— Одно из самых действенных средств, — вмешался Драган, — это ломать пальцы: человек редко выдерживает больше двух сломанных пальцев.

— Однако, — сказал Сорин.

— Ты боишься видеть человеческие страдания? — удивился Драган. — Тогда тебе не стоит искать свои деньги.

— По-моему, я уже вообще ничего не боюсь, — ответил Андрей. — Просто мне никогда не приходилось выступать в роли палача.

— Пусть твоя совесть будет спокойна: ты не просто ищешь деньги, ты мстишь. Как будет происходить расплата?

— А как бы ты хотел? — в свою очередь спросил Андрей.

— Наличными.

— Я не думаю, что это реально. Такие большие суммы здесь, в Англии, не в ходу. Мне вряд ли удастся обналичить эти деньги.

— Хорошо, тогда мне придется открыть счет.

— Я этого сделать не сумею, — принялся объяснять Сорин, — ты же знаешь, какие здесь сложные законы. У меня нет поручителей.

— А твой делец способен это сделать?

— Вне всякого сомнения.

— Значит, он потрудится не только для тебя, но и для меня.

— Договорились. Да, но прости, аванса не будет, — уточнил Андрей.

— Я понимаю, — сказал Драган. — Только хочу тебя предупредить: я честен, пока честны со мной.

— Ты думаешь, я хочу тебя обмануть?

— Сто тысяч фунтов довольно крупная сумма, — парировал Драган. — Мало ли что может случиться с человеком, когда ему придется расставаться с такими деньгами. Поэтому заранее предупреждаю: обманов я не прощаю.

— Не беспокойся, — улыбнулся Сорин, — в мои планы совсем не входит драться с мастером «вин-чунь», или как там называется твоя школа.

— Что ж, по рукам. Когда начинаем?

— Пожалуй, завтра. Ты сможешь завтра с утра быть на углу Грин пэлас террас, скажем, часов в одиннадцать?

— Смогу, — сказал Драган.

— Учти, нам может понадобиться целый день, а может быть даже и не один.

— Уяснил. Раз мы решили, я, пожалуй, пойду. Заплатишь за пиво? — И он посмотрел на Андрея.

— Естественно.

Он чмокнул Люси в щеку, кивнул Андрею и быстро покинул паб.

— А он не слишком приветлив и разговорчив, твой сербский приятель, — произнес Андрей, повернувшись к Люси.

— Да, Драган человек жесткий. Однако то, что он сказал — правда, поверь мне.

— Ты о чем? О том, что он может меня убить? Ни минуты в этом не сомневаюсь.

— Да нет, я не об этом, а о том, что он честен, пока честны с ним. Я надеюсь, ты не стаешь его обманывать?

— Себе дороже, — засмеялся Сорин.

— Вот-вот, помни об этом.

— Послушай, Люси, — прервал девушку Андрей, — почему ты все это делаешь для меня? Я — случайно встреченный тобой иностранец. Что касается секса — это я еще могу понять…

— Ты считаешь себя неотразимым? — засмеялась Люси.

— Ну, по крайней мере, не уродом, — парировал Сорин. — Так вот, секс может быть между любыми людьми буквально через час знакомства. Я думаю, что и у тебя и у меня в жизни бывали такие случаи. А вот что касается деловых отношений, здесь для меня полный туман.

— А ты не можешь представить, что я просто люблю приключения? — спросила Люси.

— Но какая тебе от этого выгода? Или ты рассчитываешь на какой-либо процент?

— А если и так?

— Что ж, это, по крайней мере, честно. И, поскольку я сам был полным идиотом, рассказав тебе все как есть, я готов заключить с тобой любой письменный или устный контракт.

— Не люблю писанины, — сказала Люси.

— Чего же ты хочешь?

— Я девушка не жадная, — ответила художница, — меня вполне устроит десять процентов от общей суммы. Тем более, что, когда ты получишь назад вещи, тебе нужно будет их еще и продать. Или у тебя есть множество других клиентов в Англии?

— Нет, — честно признался Сорин.

— Вот видишь. А я со своими связями и знакомствами смогу тебе посодействовать.

— Неужто?

— Конечно, ведь среди моих друзей есть не только бандиты и убийцы, но и вполне приличные галеристы, без которых в данном случае не обойтись.

— А если я откажусь?

— А чем ты тогда расплатишься с Драганом?

— В конце концов, я могу обойтись и без него, — нервно произнес Сорин, чувствуя, что попадает в ловушку.

— Нет-нет, — засмеялась Люси. — Драган человек слова и не привык, когда нарушают заключенные с ним контракты.

— Но ведь совместная работа еще не началась?

— Уже началась, после вашей беседы.

— Ты хочешь сказать, что обратной дороги у меня нет?

— Никакой, — кивнула Люси.

— А если я не согласен?

— Ну, что ж, если тебя не убила русская мафия, вполне возможно, что убьет сербская, — улыбнулась в ответ англичанка.

— Ты на редкость доброжелательна.

— Не злись, — осекла его Люси. — Одному тебе действительно не справиться. В таком деле, как твое, помощники необходимы. И Драган — лучший костолом из тех, кого я знаю. Если мы будем работать честно — мы прекрасная команда. А мы с тобой еще и прекрасные любовники. Или тебе не понравилось?

— Понравилось, — вынужден был признаться Сорин.

— Вот видишь: секс и кровь, как правило, идут вместе.

— Остается надеяться, что кровь будет все же не моя.

— И не моя, — подхватила Люси. — Брось дуться. Пойдем лучше куда-нибудь пообедаем.

Сорин вздохнул, хотел было еще что-то сказать, потом махнул рукой и встал из-за стола.

— Действительно, пойдем поедим. В конце концов, завтра я должен быть в форме.

— Хотелось бы, чтобы сегодня ночью ты тоже был в форме, — улыбнулась девушка и жадно поцеловала Сорина, совершенно опешившего от этих слов.

Этот вечер отличался для Сорина от предыдущего только тем, что ужинали они не в китайском, а в итальянском ресторане. В остальном все было также прекрасно: необычайно вкусная еда, прекрасное вино, веселье Люси, ее рассказы о том, как она с друзьями-художниками захватывала дома, как тайно подсоединялась к телефонным линиям, врезала новые замки, чтобы, не дай бог, не попасться под английские законы о взломе. После ресторана опять был номер Сорина, бурная ночь с криками и стонами, а потом — сладостное опустошение и глубокий и мягкий сон в объятиях друг друга.

Утром они позавтракали вместе в номере и простились уже на выходе из гостиницы. Сорин поспешил на встречу к Драгану, а Люси — куда-то по своим, Андрею неведомым, делам.

— Что делать-то будем, Геннадий Андреевич? — вопрошал Шутов мрачно жующего Ермилова за завтраком. Только к завтраку Слава оправился от мощного удара током, но и сейчас его тело немножко подрагивало изнутри. Однако всеми силами он старался скрыть это от своего нахмуренного, как туча, шефа. — Может, подловим этого козла где-нибудь и так отмудохаем, что он сам, сука, все расскажет?

— Угу, — отвечал Ермилов, — отмудохаем. И где же ты собираешься это делать, любезный друг? На улице, в Гайд-парке или, может быть, прямо на Трафальгарской площади?

— Не, ну, типа, можно ведь и снять квартиру какую-нибудь, привести его туда…

— А он с тобой, конечно, поедет!

— А что! В машину его впихну — и все.

— По-твоему, Кошенов такой идиот, что не понимает, какие мысли зреют сейчас в твоей квадратной голове?!

— Ну а как же быть-то?

— Как быть, не знаю, как быть. Ждать. Попробовать выяснить, где он хранит мои картиночки. Ведь не дома же он держит такую ценность.

— Дома вряд ли, — согласился Шутов.

— Значит, есть два варианта. Либо в банке, что мало вероятно, поскольку там нет условий для хранения живописи, а Кошенов в этом деле дока. Либо в какой-нибудь галерее, в хранилище, может быть, в аукционном доме.

— Как же мы это узнаем? — поинтересовался Слава.

— Как мы это узнаем… — эхом отозвался Ермилов. — Пока я вижу только один способ: постоянное наблюдение. И займешься этим наблюдением ты. В конце концов, надо же тебе реабилитироваться.

— Да я готов, всей душой. Просто боюсь: одного-то мало. Мне в помощники кого-нибудь…

— Не понадобятся тебе помощники. Кошенов не шпион. Человек вполне уважаемый, солидный, ни от кого прятаться особенно он не будет. Задача твоя — просто следить за его передвижениями. Сейчас он напуган, что нам на руку, и постарается, конечно, поскорее из Лондона исчезнуть. Оставлять здесь картины ему не резон. Значит, возможны два варианта: либо он их сразу же продаст — что ж, деньги нас тоже устроят, либо каким-то образом попытается их вывезти. А для того, чтобы их вывезти, он их, как минимум, должен получить, не так ли? И в том и в другом случае, то есть при продаже или при изъятии их, он, конечно же, посетит хранение: либо чтобы привести туда потенциального покупателя, либо чтобы забрать вещи. Таким образом, как только ты увидишь, что Кошенов подъезжает к какому-нибудь аукционному дому или крупной галерее, либо непонятному для тебя сооружению складского типа и хорошо охраняемому, мы будем знать, что именно там и находятся мои вещи. Надеюсь, с такой простой задачей ты справишься?

— Геннадий Андреевич, ну что вы?

— Да что я — я знаю, а вот что ты? Стареешь, Славик, стареешь. Это твоя последняя проверка.

— Когда начинать?

— А вот сейчас позавтракаешь и начнешь. Адрес помнишь?

— Конечно.

— Ну, так и приступай. И очень тебя прошу: никаких самостоятельных решений, все только через связь со мной. В гостиницу раньше восьми вечера не возвращайся.

— Так я двинул, Геннадий Андреевич?

— Давай. Удачи.

Оставшись один, Ермилов задумался. Его пребывание в Лондоне явно могло затянуться, чего он никак не ожидал. Более того, проблема Сорина превратилась в комплексную проблему: Сорин и Кошенов. Времени у него было абсолютно в обрез, да и дела в Москве не ждали. «Полозков уже, наверное, нашел этого Токарева, — рассуждал Геннадий Андреевич. — Мне бы сейчас туда, на родину». Но бросить одного Шутова он, конечно же, не мог. Не потому что не доверял ему, а знал, что на стадии изъятия картин у Ильи ему обязательно придется вмешаться самому. Он уже не думал о том, чтобы вернуть картины в Москву. Еще вчера в его голове созрел совершенно новый план. С картинами все идет наперекосяк, а значит, от них надо избавляться, и избавляться как можно быстрее. Реальную цену могли дать только здесь, в Европе, и помимо Кошенова у него был запасной вариант: Германия. Там проживал его старинный знакомец, человек с достаточно мутной биографией и далеко не безупречной репутацией, но личность очень известная среди антикваров, занимающихся авангардом: хитрый еврей Гога Рахлин.

За пятьдесят с небольшим лет своей бурной жизни Гога успел многое: посидеть в тюрьме за валютные операции и торговлю иконами, выпить не одно ведро водки со всем богемным миром Москвы и Петербурга, завязать знакомство с крупными «деловыми» российских, украинских и грузинских столиц, стать владельцем двух немаленьких немецких галерей, построить несколько вилл по всей Европе и даже поучаствовать в банковских аферах. Связываться с ним Ермилову не особенно хотелось, но в данной ситуации выбирать не приходилось. «Правда, — подумал он, — к Гоге надо ехать уже не вдвоем». Методы, которыми Гога кидал своих подельников, не отличались большой избирательностью и могли быть опасными для здоровья.

Но Гога — это будущее. Сейчас Ермилова занимало настоящее. Будучи человеком деловым и благодарным, он отправился на Бонд-стрит покупать подарок своему старинному другу, генералу Сергею Сергеевичу Полозкову. Последняя модель «Филипп Патэ» показалась ему подходящим подношением. Получив упакованные в красивый футляр наручные часы, Ермилов посетил «Серебряные ряды». Там он выбрал небольшой столовый набор на шесть персон для Ариадны Михайловны. «Вечером позвоню старикам, — решил он для себя. — Поинтересуюсь».

Когда Сорин приехал на Грин пэлас террас, Драган уже был на месте. Еще издали Андрей заметил, что в его одежде произошли некоторые изменения. Сегодня на нем были вытертые серые джинсы, синий свитер грубой вязки, под горло, такой, какие носят английские моряки и рыболовы, серая неприметная ветровка. И только тяжелые, армейского образца, ботинки по-прежнему красовались на ногах. Не доходя метров десяти до своего компаньона, Сорин расплылся в улыбке и приветственно помахал рукой. Однако, вместо того чтобы улыбнуться в ответ, серб неожиданно нахмурился, развернулся и довольно быстро зашагал в противоположную Андрею сторону. Минута — и он скрылся за углом. Сорин сперва опешил, потом прибавил ходу — бежать ему было все-таки сложно — и поспешил за Драганом.

Едва он свернул за угол, как тут же попал в крепкие объятия.

— Запомни, — зашипел ему прямо в лицо серб. — Пока мы на деле — никаких контактов. Мы не знакомы. Не хватало провалить операцию, еще не начав ее. Не знаю как ты, но я заинтересован в тех деньгах, что ты обещал мне. Сделаем так. Сейчас ты мне скажешь, какой по счету от угла дом твоего приятеля.

— Четвертый, — сказал Сорин несколько испуганно.

— С витражной дверью?

— Именно, — ответил Сорин и подивился наблюдательности Драгана.

— Прекрасно. Слева там есть скверик с лавочками.

— Я знаю, — ответил Андрей.

— Будешь сидеть и наблюдать.

— А ты?

— Не перебивай, — остановил Драган. — Я буду поблизости. Как только появится твой знакомый, пойдешь ему навстречу. Чтобы я узнал того, к кому ты направляешься, почешешь затылок, скажем, правой рукой, вот так, — и он быстро показал Сори ну условный сигнал.

— А ты?

— За меня не беспокойся. Я появлюсь в нужный момент. Да, вот еще. Если он будет не один, не подходи ни в коем случае, просто почеши затылок.

— Я понял, — сказал Сорин.

— Отлично. Теперь расходимся. Сейчас уйду я, через минуту — ты. Время контрольной встречи здесь, на углу, — через три часа. Чтобы ты не скучал — на, вот, — и Драган извлек из недр ветровки затертый номер «Роллинг стоунс». Сунув его в руки Сорина, он двинулся за угол. На прощание обернулся и, внезапно улыбнувшись, сказал: — Только не зачитайся.

Андрей собирался ответить что-нибудь остроумное, но Драган уже исчез за поворотом.

Честно выждав минуту, а может быть и больше, Сорин неспешным, ленивым шагом ступил на уже хорошо знакомую Грин пэлас террас. Драгана не было видно нигде. Андрей все же присматривался к закуткам между домами, к палисадникам и ступенькам у входов, но серба обнаружить так и не сумел. Не спеша он добрался до скверика, выбрал подходящую лавочку и уселся, развернув журнал о рок-музыке.

Дверь кошеновского дома хорошо просматривалась отсюда. Но прошло полчаса, час, а в дом никто не входил, и из дома никто не вышел. Изредка по улице проезжали автомобили, проходили пожилые дамы в букольках, прогуливающие полудохлых от старости собачек. Несколько бурно переговаривающихся джентльменов миновали скверик, в котором в засаде сидел Сорин. В остальном же все было тихо и сонно, как и подобает этому уютному, спокойному району Лондона.

После полутора часов сидения и перелистывания журнала Андрей начал впадать в уныние. «Дурацкая затея, — повторял он себе. — А вдруг он вообще уехал из Лондона? Вдруг он на даче у друзей или улетел в командировку в Париж, заболел, или черт его знает что еще! А я здесь как полный кретин отсиживаю задницу вместо того, чтобы пойти и плотно перекусить в ближайшем пабе». В конце второго часа и эти мысли покинули Андрея, только стыд перед Драганом, который скрывался где-то на улице, заставлял его сидеть и ждать непонятно чего.

И, как всегда это бывает, в тот момент, когда все усилия кажутся совершенно бессмысленными, стеклянная дверь в доме на противоположной стороне улицы отворилась, и в дверном проеме показалась хорошо знакомая Сорину полноватая фигура пожилого антиквара. Он был одет, как всегда, не без претензии на роскошь, в добротный твидовый костюм и шерстяной жилет в классическую шотландскую клетку. На мгновение Андрей растерялся, огляделся, встал, зачем-то положил журнал на скамейку, потом вновь взял его в руки и слегка суетливо поспешил через дорогу навстречу ничего не подозревающему Кошенову.

Когда между ними оставалось не больше трех метров, он вдруг вспомнил об условном сигнале и яростно зачесал правой рукой свой затылок. Антиквар, идущий ему навстречу, с изумлением смотрел на молодого человека, пятерней растирающего себе темя. Потом взгляд его остановился на лице, и тут в глазах Ильи Андреевича промелькнула целая гамма чувств: удивление, испуг, оторопь. Он даже дернулся и чуть не развернулся, чтобы пойти обратно, однако Сорин уже смотрел прямо в глаза своему неверному партнеру.

— Добрый день, Илья Андреевич, — поздоровался Андрей. — Не ожидали?

— Отчего же, — довольно быстро справившись с волнением, ответил Кошенов.

— А, значит, все-таки надеялись, — почти ласково произнес Сорин.

— Ах, молодой человек, молодой человек, — начал Кошенов. — Неужели вы думаете, что столь умудренный жизненным опытом пожилой человек, каковым вы меня, безусловно, считаете, не просчитал заранее возможность нашей встречи…

— Неужто просчитали?

— Вот представьте себе! И даже рад ей. Вы ведь, наверное, думаете, что вся трагически нелепая история, произошедшая с вами, — дело моих рук.

— Нет, это были инопланетяне, — сказал Сорин.

— Изволите шутить? А зря. Мы с вами, мой юный друг, попали в очень неприятную историю. Я, к сожалению, никак не мог уберечь вас. Дело в том, что и моя жизнь подвергалась серьезной опасности. Эти страшные люди просто вынудили меня встретиться с вами. Я и не предполагал, что наше свидание может закончиться столь плачевно. И искренне вам говорю: от всего сердца рад, рад, что вы остались живы.

— Знаете, я вполне разделяю вашу радость, — ответил Сорин. — Но с той поры, как мою печень задели чем-то острым, я почему-то перестал быть доверчивым. И потому, Илья Андреевич, не очень хочу вдаваться в подробности той душещипательной истории, которую вы хотите мне поведать.

— Истинно говорю, молодой человек: я не в силах был предотвратить этого ужаса. И поверьте, скорблю вместе с вами.

— Бросьте печалиться, Илья Андреевич. Давайте поговорим о делах насущных. Мне бы хотелось вернуть работы, так нелепо мною утерянные.

— Я рад был бы помочь вам, Андрей. И мне бы хотелось их вернуть. Неужели вы думаете, что честный бизнесмен, не запятнавший свое имя за всю долгую жизнь ни единым пятнышком, не готов был бы отдать вам все ваши вещи или деньги, которые я уже приготовил, в сию же секунду, если бы они были у меня?

— Иначе говоря, вы хотите сказать, что у вас нет моих картин?

— Увы, увы, Андрей. Вы себе не представляете, что за чудовищные люди оказались на нашем с вами пути. Я с трудом избежал такого же ножа, или даже пули… И мой вам добрый совет: уезжайте поскорее из Лондона, потому что, если они узнают, что вы здесь, они вновь начнут на вас охоту. И, бог его знает, смогу ли я предотвратить что-нибудь еще более страшное, чем то, что случилось с вами.

— И вы, конечно, готовы посодействовать мне.

— Всеми имеющимися у меня силами. Я оплачу вам билет до Москвы, более того, даже дам рекомендации к своим знакомым в российской столице, чтобы вас встретили и приютили.

— Как вы великодушны, Илья Андреевич! — отвечал Сорин в том же духе. — Да вот беда: у меня нет ни малейшего желания покидать этот гостеприимный город, не увезя с собой либо денег, либо картин.

— Но как, Андрей! Я же объясняю вам русским языком…

— Я достаточно хорошо понимаю по-английски, но суть не в этом, — прервал его Сорин. — Видите ли, Илья Андреевич, я не верю вам.

— Это оскорбительно! — возмутился Кошенов.

— Вполне вероятно. Но вам придется это стерпеть. А потому, мы сейчас поднимемся к вам в квартиру и побеседуем, так сказать, приватно, в более замкнутом пространстве.

— У меня нет ни малейшего желания продолжать с вами беседу, — посуровел Кошенов.

— Однако у меня есть.

— Мальчишка! — вскрикнул Илья Андреевич.

Но в этот момент что-то жесткое и холодное уперлось ему в спину, и голос, не предвещающий ничего хорошего, произнес по-английски с каким-то, неясным Кошенову акцентом:

— Тихо. Делай так, как он говорит.

— Что это за фокусы? — произнес антиквар почти шепотом.

— Это не фокусы, — ответил Сорин, сладко улыбаясь ему в лицо. — Я, видите ли, тоже попал в чудовищную ситуацию, и страшные, страшные люди взяли меня в оборот. Поэтому, Илья Андреевич, не делайте резких движений и послушайтесь совета моего друга. Давайте поднимемся к вам.

— А я не желаю! — взвизгнул Кошенов и тут же скривился от боли, потому что чьи-то жесткие пальцы, больно сдавившие его предплечья, нащупали нужную точку, и рука мгновенно онемела.

— Я же говорю, — продолжил Сорин, — лучше сделайте так, как советует мой товарищ.

— Не ожидал от вас, Андрей, — начал Кошенов. — С виду такой приличный молодой человек…

— Да-да, Илья Андреевич, очень приличный молодой человек… Но обстоятельства меняются. Пойдемте.

И он мягко развернул антиквара к двери его дома. Поворачиваясь, Кошенов увидел краем глаза складную фигуру парня лет двадцати восьми, держащего левую руку в кармане ветровки, откуда вполне недвусмысленно выступал небольшой, явно металлический, прямоугольник. Он взглянул в глаза парню и понял, что лучше действительно сделать так, как предлагает москвич.

— Подчиняюсь грубой силе, — произнес Кошенов и с достоинством пошел к дому. Сорин и Драган последовали за ним.

Кошенов еще надеялся, что мизансцена «Шутов, Ермилов и он» повторится вновь, только с другими персонажами. Но его надежды мгновенно были развеяны этим жестким шатеном, который усадил его в кресло, практически вдавив тело в мягкую плоть мебели, потом мгновенно переместился к письменному столу, резко и быстро извлек из его ящиков тизер (последнюю надежду Ильи Андреевича), газовый баллон и даже маленький перочинный нож с кусачкой для сигар. Потом он взял стул, стоявший возле стола хозяина квартиры, переместил его так, чтобы он стоял прямо перед креслом, в котором, вжавшись, сидел антиквар, и уселся, глядя ему прямо в глаза.

— Ну, вот, Илья Андреевич, — начал Сорин, когда все приготовления Драгана были завершены, — а теперь давайте поговорим спокойно. Как вы понимаете, я не верю ни единому вашему слову, и даже не пытайтесь меня разубедить. Я знаю, что картины у вас. Я также знаю, что к вам приезжали люди из Москвы в надежде эти картины получить, или получить деньги — тут уж вам виднее. Удивлю вас; мне также известно, что ушли они от вас ни с чем.

«Он был у дома, — подумал Кошенов. — Ну что же, попробуем иначе».

— Послушайте, послушайте, Андрей, — заговорил он: — Вы правы, абсолютно правы, но это лишь часть истории. Действительно, из Москвы приехали за вещами. Действительно, мне удалось уговорить их подождать. Но поймите: они держат меня на крючке, и если вы ввяжетесь в эту историю, ни вам, ни вашему молодому другу не сдобровать.

— Спасибо за заботу, Илья Андреевич, но мы как-нибудь сами разберемся. В данный момент меня интересует только одно: картины или деньги. Выбор ваш невелик. Что предпочитаете?

— У меня нет таких денег, — произнес Кошенов.

— Замечательно! Отдайте мне мои вещи, и мы расстанемся друзьями.

— Их нет в доме, — ответил Кошенов.

— Прекрасно. Поедем за ними, можем прямо сейчас.

— Ничего я вам не отдам, — заорал неожиданно Илья Андреевич.

Драган вопросительно посмотрел на Сорина, и Сорин, удивляясь своей жестокости, произнес только одно слово по-английски: «Начинай!». Хищно осклабившись, Драган схватил левую руку Кошенова и сильно сжал всей пятерней его пальцы в своих. Пожилой антиквар взвыл от боли.

— Достаточно, — остановил Сорин Драгана. — Ну-с, Илья Андреевич, продолжим наши беседы. Где вещи?

— Можете делать все, что угодно, — парировал Кошенов, надеясь на то, что москвич испугается переходить к более радикальным действиям.

— Как хотите, — качнул головой Сорин и, глядя на Драгана, сказал по-английски: «Можно».

Раздался глухой хруст, сдавленный крик Кошенова, и глаза его расширились от боли.

— Не волнуйтесь, Илья Андреевич. У вас еще девять пальцев на руках и десять на ногах. Продолжать будем долго.

— Я заявлю в полицию, — сдавленно прошипел Кошенов.

— Это ваше право. Беда только в том, что ни меня, ни, тем более, моего друга найти вам не удастся. А, кроме того, даже если меня разыщут доблестные английские власти, я не премину им рассказать обо всей той странной и таинственной истории, в которой вы, Илья Андреевич, были не только непосредственным участником, но и, я подозреваю, одним из организаторов.

— Мальчишка, мерзавец, — шипел Кошенов.

— Это уж как вам будет угодно. Но сейчас я действительно несколько разозлился. Поэтому мой вам добрый совет: отдайте мне мои вещи.

— Хорошо, — вдруг решился Илья Андреевич. — Завтра. Приходите завтра, и вы получите все.

— Нет, так дело не пойдет. Мы сейчас с вами отправимся туда, где вы храните картины, и вы выдадите их мне.

— Вас туда не пустят.

— Это на каком же основании?

— А на том основании, милостивый государь, — язвительно сказал Кошенов, — что вы не сможете предъявить никакого документа. А в то место, куда я собираюсь вас повезти, заметьте, не по своей воле, пускают только после тщательной проверки.

— Отлично, — ответил Сорин, — мы подождем вас на улице.

— Не боитесь, что я заявлю в полицию прямо там, внутри?

— Нисколько. Я же объяснил вам, что ввязывать в нашу игру полицейских не в ваших интересах. Максимум, что может грозить мне — это потеря так и не полученных картин и депортация из страны. Минимум, что может грозить вам — это чудовищный скандал, запрещение на торговую деятельность в этом государстве, как следствие — разрыв всех приличных деловых связей, поскольку, как я смог убедиться, у вас полно и неприличных. В конечном итоге, вероятно, та же депортация из страны. Только я-то вернусь на родину, а вот куда денетесь вы?

— Не надо меня пугать.

— Я не пугаю, Илья Андреевич, я просто объясняю вам то, что вы, может быть, не поняли из-за того, что мозги ваши сейчас затуманены болью. Так как?

— Хорошо, — сказал Кошенов. — Только позвольте, я забинтую руку.

— Ну, я не зверь, — ответил Андрей, — и друг мой, конечно, тоже.

— Не сказал бы, — заметил Кошенов.

— Не сердите моего друга, он может обидеться.

Антиквар дернулся и с ужасом посмотрел на Драгана.

— Он проводит вас в ванную и даст возможность позаботиться о руке. Драган, — обратился Сорин к сербу по-английски. — Проводи джентльмена в ванную и позволь ему перебинтовать руку.

Серб молча кивнул и, ухватив Кошенова за локоть, повел его куда-то в глубь квартиры. Тем временем Андрей, воспользовавшись телефоном хозяина, вызвал такси. Через пятнадцать минут все трое уже спускались вниз по лестнице.

— Надеюсь, вы не забыли документы, важные ключи или карточки пароля — что там нужно в вашем секретном учреждении.

— То, что мне нужно, я взял, — ответил Илья Андреевич.

— Ну, тогда вперед.

Они уселись в черный кэб и после того, как Кошенов назвал адрес, тронулись в путь.

Ехали довольно долго. Андрей, плохо ориентируясь в окраинных районах Лондона, впоследствии так и не мог сказать, где они были. Сперва закончились благополучные районы с аккуратными особняками и зелеными двориками, потом перед глазами промелькнули серо-бурые шестиэтажные дома для низшего класса, затем они въехали в полупустынный район каких-то построек, похожих на склады. Машина, петляя то вправо, то влево катилась по довольно узкому проезду, с двух сторон ограниченному бетонным заборами, кирпичными и блочными стенами с маленькими окнами где-то под крышей. Наконец они остановились на площадке перед тяжелыми металлическими воротами и маленькой железной будочкой, вделанной в бетонную стену.

— Что это? — спросил Сорин.

— Хранение «Кристи», — нехотя пробурчал Кошенов.

— Однако вы человек предусмотрительный, — отметил Сорин, глядя на то, как из будочки по направлению к ним движется ладный парень в форме охранника с короткоствольным автоматом на боку.

— Не вздумайте шутить, — предупредил Андрей антиквара.

— Нужны вы больно, — буркнул в ответ Илья Андреевич.

Они выбрались из машины, расплатились с таксистом и остановились перед глухими воротами. После непродолжительной беседы с охранником Кошенова провели в будку. Там он что-то еще говорил по селектору и, наконец, вышел на улицу.

— Вам придется ждать здесь.

— Долго? — спросил Андрей.

— Не знаю. Пока не соберут. Полчаса.

— Хорошо. — И он перевел все сказанное Драгану.

— О’кей, — ответил Драган. — Мы дождемся вас.

— Идите, — сказал Сорин, и Кошенов скрылся за дверью железной будки.

— Стой здесь, — сказал Драган Сорину после того, как Кошенов исчез из поля зрения.

— Куда ты? — спросил Андрей, волнуясь.

— Стой. Буду через десять минут. — И Драган быстро пошел по улице.

Через десять минут он действительно появился, и довольно веселый.

— Чему ты улыбаешься? — поинтересовался Андрей.

— Все в порядке. Пути отхода есть.

— Зачем? Он обещал не вызывать полицию.

— Береженого бог бережет, — ответил серб.

Ждали они довольно долго. Когда отпущенное Илье Андреевичу время перевалило за половину часа, Сорин начал беспокоиться.

— Не волнуйся, — одернул его Драган, видя, как Андрей нервно мнет сигарету в руках. — Он не отсидится там, он выйдет. Что он должен принести?

— Практически, деньги, — ответил Сорин.

— Деньги со склада? — усмехнулся серб.

— Но это еще не деньги: эквивалент, — раздраженно сказал Сорин.

— Если принесет, когда я получу свою долю?

— Через два дня, три, максимум через неделю.

— Неделя… — эхом отозвался серб и кивнул.

«Черт, — подумал Андрей, — плохо, что он интересуется. А вдруг решит проверить, что там? А вдруг поймет… Правда, Люси говорила, что он человек слова. Но это Люси, чужая душа — потемки». Он закурил сигарету, нервно затянулся, а потом подумал: «А! Двум смертям не бывать. В конце концов, другого пути у меня не было». Он еще раз посмотрел на Драгана, который с невозмутимым видом стоял рядом, и решил успокоиться. «Влиять на ситуацию я уже не могу: все, что было в моих силах, я сделал».

Сорин, конечно, не знал, что делает Кошенов внутри ангара. А Кошенов, пройдя еще несколько этапов проверки и оказавшись в маленькой аккуратной комнате без окон, где из всей меблировки были только стол, мольберт, несколько кресел и диван, сидя в компании охранника, стоявшего у двери с таким же автоматом, как и у того, что на входе, достал из кармана мобильный телефон и, сверяясь с записной книжкой, набрал номер.

— Алло, — произнес он, когда в трубке что-то щелкнуло.

— Да, — ответил ему сухой холодный голос.

— Гена, это Илья.

— Решил пойти на попятную? — прозвучало в ответ.

— Гена, ты же знаешь меня. Я человек, в сущности, не злобливый и не люблю лишних неприятностей. Знаешь, вот буквально сегодня я собирался прийти к тебе, все еще раз обсудить, и, конечно, я готов пойти на любые твои условия, если осадишь своего не в меру горячего знакомого и тоже подумаешь о какой-нибудь, пусть минимальной, компенсации за моральный ущерб.

— Что это вдруг? — спросил подозрительный Ермилов.

— Ген, ну, мы всегда с тобой были в хороших отношениях. Ну, повздорили немножко: ты человек горячий, я человек упрямый, всяко бывает между старыми друзьями. Кто, как говорится, старое помянет…

— В ответ говорится: кто старое забудет… — парировал Ермилов.

— Гена, Гена, не заводись, прошу тебя, сейчас не до этого. Случилась очень неприятная история.

— Так вот что, старый черт, — пробурчал Геннадий Андреевич. — О помощи просишь?

— Да нет, Ген, скорее, предупредить хочу. Ведь это тебе, а не мне нужны эти треклятые картинки.

— Что ты хочешь этим сказать? — много суше проговорил Ермилов.

— Знаешь, кто ко мне сегодня по утру явился… — начал Илья Андреевич.

— Знаю, два каких-то парня. Потом вы вышли и поехали на такси.

— О, ценю твою предусмотрительность, Гена, — сказал Кошенов. — Значит, без опеки я не остался.

— Не остался, не остался, — хохотнул Ермилов. — Я теперь тебя как зеницу ока беречь буду.

— Тем лучше, Гена, тем лучше. Так вот, один из этих парней, да будет тебе известно, и был тот самый москвич, который так неаккуратно остался жив.

— Ого! — присвистнул Ермилов. — Ну, так и что же, а кто второй?

— Вот этого сказать тебе не могу, потому что сам не знаю, а очень бы хотел узнать. Одно, — он поморщился, поглядев на свою левую руку, — одно я выяснил доподлинно: человек этот жесткий и может быть много жестче твоего приятеля.

— Это уже становится занятным, — протянул Ермилов.

— Это было бы занятным, Гена, — отвечал Кошенов, — если бы ни одно печальное обстоятельство. Я ведь человек старый, куда мне тягаться с молодежью и их жестокими штучками. В общем, место, куда мы поехали — это то самое место, где картинки твои лежат. И буквально через десять-пятнадцать минут я их вынесу им, а потом, Гена, они исчезнут в неизвестном направлении. Так что очень тебе рекомендую что-нибудь предпринять.

— Так, — прервал его Ермилов. — Задержаться можешь?

— Оно, конечно, могу. Я человек пожилой, у меня может быть плохо с сердцем, да мало ли какие болячки откроются вдруг у старика!

— На сколько?

— На полчаса, думаю, легко.

— Говоришь, они вдвоем?

— Вдвоем, Гена, вдвоем.

— Пустые?

— К сожалению, нет.

— Оба? — удивился Ермилов.

— Нет, насчет москвича — не думаю, а вот его черноволосый дружок наверняка не пустой.

— Это осложняет дело, — протянул Геннадий Андреевич.

— Тебе ли привыкать к сложностям, Геночка.

— Хорошо. За то, что предупредил — спасибо, я это запомню.

— Да уж не оставь старика.

— Посиди там полчаса. Когда выйдешь, постарайся не отдавать сразу, пройдись по улице, подальше от этого твоего хранилища.

— Не ребенок, Ген, понимаю.

— Найдешь местечко поукромней, — продолжал Ермилов, — отдавай — и уходи. Дальнейшее тебя не интересует.

— Все понял, Гена. Жду тебя дома, с победой.

— Все, будь, — произнес Ермилов и отключился.

Сразу же после этого он набрал номер Шутова.

— Где ты?

— А черт его знает, — ответил Слава, — какие-то выселки.

— Вот что. Двух парней, что с Кошеновым приехали, видел?

— Само собой.

— Один из них: высокий, худой — москвич.

— Ах, черт, — сказал Шутов, — то-то мне его морда знакомой показалась!

— Через полчаса Кошенов выйдет и отдаст ему папку, баул, чемодан — не знаю точно. Твоя задача — эту посылочку перехватить. Но помни: с ним второй.

— Похож на профи, — сказал Шутов.

— Почему решил? — поинтересовался Ермилов.

— По осанке, по походке. Да вот еще: как только Кошенов ушел, он тут весь квартал обегал.

— На предмет?

— Не знаю. Обстановку, видать, выяснял.

— Он один, точно?

— Один как перст.

— Смотри, Слава, он не пустой.

— Да как же, Геннадий Андреевич, — заволновался Шутов, — я же…

— Хоть что-то у тебя есть?

— Ну, холодняк найдется, — ответил Слава.

— Ну и флаг тебе в руки. Тебя этот профи не интересует, задача: посылка. А там делай как хочешь. Через полчаса, запомни. На входе он им ничего не отдаст, проведет немножко. Они тебя видят?

— Да вроде нет. Машина за углом.

— А когда этот бегал?

— Ну, я не маленький, Геннадий Андреевич. Говорю: не видел, значит, ручаюсь.

— Ай, смотри, Слава. В общем, будь готов. Как вещи получишь — сразу в гостиницу.

— А этот старик?

— Антиквар не твоя забота. Пусть себе идет с миром.

— Как скажете, — ответил Шутов.

— Действуй, — закончил Ермилов и отключился.

Сорин с Драганом ждали появления Кошенова около часа. Наконец, охранник в будке завозился, подвинулся к внутренней двери. Через минуту из нее показался Илья Андреевич с объемистой толстой папкой под мышкой. Простившись с охранником, он подошел к молодым людям.

— Уф, — произнес он, утирая пот со лба, — навозился я с этими английскими бюрократами. Это черт знает что такое, собственные вещи получить невозможно.

— Собственные? — усмехнулся Сорин.

— Ну, в данном случае — да, я же записывал их на себя, не сердитесь, Андрей.

— Да нет-нет, я так просто спросил. Ну, что же, Илья Андреевич, рад был получить свое имущество обратно, — и он протянул руки к папке.

— Нет-нет, что вы! — остановил его жестом Кошенов. — Не здесь, не в зоне камеры слежения. Сами понимаете, это будет выглядеть подозрительно. Давайте отойдем хотя бы метров на двадцать-тридцать, не ставьте меня в глупое положение.

— Я забыл, — улыбнулся Андрей, — вы же так печетесь о своей незапятнанной репутации. Ну, что ж, пройдем немножко, свежим воздухом подышим.

Они двинулись вдоль бетонных стен к повороту улицы. На самом перекрестке, когда площадка напротив хранилища стала уже абсолютно не видна, Кошенов остановился.

— Ну, вот, — сказал он, — как видите, я свое слово держу. Извольте получить в целости и сохранности. — Он протянул Сорину папку. — А меня убедительно прошу более не беспокоить.

— Ну, если все здесь на месте… — сказал Сорин.

— Вы что, — удивился Кошенов, — прямо здесь хотите что-то проверять?

— Нет-нет, я вам верю, Илья Андреевич. Вы человек разумный и понимаете, что, если мне что-то здесь не понравится, мы с моим приятелем обязательно вернемся к вам.

— Нет уж, нет уж, — замахал руками Кошенов, — хватит и одной приятной встречи. Да поверьте, ради бога: все здесь на месте. Я могу идти?

Сорин посмотрел на Драгана и спросил его:

— Он хочет уходить. Отпустим?

— Ты все получил? — произнес в ответ Драган.

— Все, — несколько неуверенно сказал Андрей.

— Проверить не хочешь?

— Проверю потом.

— А если исчезнет?

— Это не так просто, — покачал головой Сорин. — А потом, я не думаю, что он решится еще раз встретиться с тобой, — и он улыбнулся.

— Как знаешь, — ответил Драган без улыбки. — Помни: через неделю оплата.

— Я обещал, — лаконично, в тон Драгану ответил Андрей. Потом повернулся к Кошенову и сказал: — Ну, что ж, Илья Андреевич, до свидания.

— Счастливо оставаться, — ответил антиквар, развернулся и зашагал в противоположную сторону.

Он отошел от ребят метров на двадцать, когда Драган тронул Сорина за плечо и спросил:

— Куда теперь?

— Куда ты — не знаю, — ответил Сорин. — Я к себе в гостиницу. Как я с тобой свяжусь?

— У меня есть твой номер, — ответил Драган.

— Люси дала? — спросил Сорин.

— Она, — отвечал серб.

— Не проводишь меня?

— Боишься? — почти утвердительно сказал Драган.

— Неприятно одному, — ответил Андрей.

— Хорошо. Пошли ловить такси. — И они двинулись по переулку налево, оставляя за спиной спешащего в глубь квартала Кошенова.

— Ты знаешь куда идти? — поинтересовался Сорин.

— Представляю.

Метров тридцать они шли молча. Но когда поравнялись со следующим перекрестком, слева с визгом выскочил автомобиль. Драган пинком отбросил Сорина в сторону, а сам попытался прыгнуть навстречу машине и чуть вбок. Однако, выталкивая из-под колес Андрея, слегка замешкался и левое крыло тяжелого «Шевроле» скользнуло по его правому бедру. Драган кувырнулся в воздухе и, ударившись головой о стену какого-то строения, затих. Скрипнув тормозами, автомобиль остановился. И в мгновение ока с водительского сидения выпрыгнул Шутов.

Сорину повезло, что он оказался с противоположной от Шутова стороны: это дало ему преимущество в две-три секунды. И потому, когда Шутов, перекатываясь через капот, прыгнул к Андрею, тот успел в каком-то немыслимом перекате оказаться за багажником автомобиля. Они вновь поднялись на ноги, разделенные туловищем черного авто. Папку с картинами Сорину удалось как-то удержать в руках.

— Слышь, козел, — произнес Слава, почти не шевеля губами, — если жить хочешь, бросай барахло сюда, — и руками показал себе на грудь.

Сорин молча подвинулся чуть вбок так, чтобы между ним и Шутовым оказалась пассажирская кабина и, стараясь не терять глаза противника из виду, молча покрутил головой.

— Не дури, — еще раз сказал Шутов. — Говорю: не трону.

Он мягко начал движение вдоль багажника автомобиля, Сорин же переместился к капоту. Через несколько секунд они вновь стояли, разделенные пассажирской кабиной, но уже с противоположной для каждого стороны.

— Последний раз говорю, — зло просипел Шутов, — бросай, если жить хочешь.

Он сунул руку за пазуху, и Андрей увидел, как в его руке заблестел по виду очень тяжелый, странной формы, с коротким широким лезвием нож. Шутов, плавно передвигая ногами, начал движение к капоту. Сорин попятился назад, неловко зацепился каблуком за бордюр тротуара и повалился навзничь. Вероятно, это его и спасло, потому что в момент своего падения он увидел что-то серебряное, яркое, промелькнувшее над его левым плечом и со звоном врезавшееся в бетонную стену.

Вслед за этим раздался крик, резкий, кошачий, и глухой звук удара. Хватаясь за машину и стараясь как можно быстрее подняться, Андрей увидел, как лежащий еще минуту назад неподвижно Драган, делая немыслимые вязкие движения, молотит Шутова по корпусу и голове, стараясь найти брешь в щите из коротких и быстро двигающихся рук бандита. Вот он, поднырнув вниз, растопыренной пятерней с напряженными пальцами, пытается словно сорвать Шутову кадык, вот, откатившись в сторону, в каком-то немыслимом прыжке, целясь ногою в бок, пытается достать Шутова с тротуара, вот уже, зависнув в воздухе, обеими руками рубит ему по ушам, и кажется, что победа будет за сербом, но тяжелый пудовый кулак противника глухо стукается о грудную кость Драгана и сбивает того. Подобрав в воздухе колени, Шутов прыгает вперед, метясь ими в живот серба, и опускается практически на его тело, локтем стараясь попасть ему в лицо. Что-то ему удается, поскольку Сорин слышит глухой стон и хруст человеческих костей. «Надо бежать», — думает Андрей, но не двигается с места. И в этот момент что-то хрипло квакает и спина Шутова в двух местах взрывается кровяным фонтаном. Мощное тело ермиловского бойца вздрагивает и тяжко валится навзничь.

Сорин стоит и смотрит на это, абсолютно завороженный, пока голос откуда-то извне, с трудом проникая в сознание Андрея, не прерывает его почти коматозного состояния: «Помоги! Помоги подняться». Только тут Андрей понимает, что это голос Драгана. Бросив папку на багажник машины, он с трудом поднимает серба на ноги и видит, как тот морщится. Руки его в крови и в одной из них зажат пистолет. «Срочно, — говорит Драган, прерываясь и сипло дыша, — срочно уходим. Ты в одну сторону, я в другую. Сможешь бежать?» — «Постараюсь, — бледнея, говорит Андрей, — но как же ты?» — «За меня не беспокойся, уйду». И, переваливаясь с ноги на ногу, быстро пряча пистолет в карман, Драган исчезает за поворотом. Еще несколько секунд постояв на месте, Сорин хватает папку с картинами и бежит туда, куда вел его Драган, где шумит большая улица, где светит солнце и нет крупных мертвых тел, лежащих рядом с черным «Шевроле».

Кое-как Андрей добрался до номера. Не заметив никакой погони, уже в отеле, он пришел в себя и собрался с мыслями. А потому зашел в холл абсолютно спокойно, улыбнулся портье и, поднявшись в свой номер, аккуратно запер за собой дверь. Только тут он понял, какая нечеловеческая усталость, боль и страх скопились в его теле. Не раздеваясь, не распаковывая папки, полученной от антиквара, Андрей рухнул на диван.

Так он проспал три часа. Возможно, он спал бы и дольше, но разбудил его телефонный звонок. Звонила Люси.

— Как дела? — весело спросила девушка.

— Ты не знаешь? — нервно переспросил Андрей.

— Нет, а что? — удивилась она.

— С Драганом связывалась?

— Нет, — чуть более взволнованно ответила Люси.

— Найти можешь?

— Я звонила ему — никто не подходит.

— Приезжай ко мне. Срочно.

— Что, что произошло?

— Приезжай, все расскажу.

— Буду через полчаса, — ответила Люси и повесила трубку.

Когда она приехала и постучала в дверь, Андрей уже выпил два стакана виски и чувствовал себя отдохнувшим и расслабленным. «В сущности, все равно, — говорил он себе. — Картины у меня, а что будет с этим Драганом — да какое мне дело до какого-то глупого серба! На самом деле, — подлая мысль заползала ему в голову, — жалко, если он выжил. Как было бы удобно: одной неприятностью меньше. — И сам тут же осек себя: — Боже мой, что я говорю, в кого я превращаюсь». Но холсты, лежащие на постели, заставляли отступать мысли о сострадании.

Он вкратце рассказал Люси все, что произошло за сегодняшний день. Сперва она радовалась тому, как легко и быстро они вышли на антиквара, хвалила Драгана за то, что он без лишних сантиментов вынудил Кошенова принять их условия. Потом, когда Андрей рассказал ей о схватке возле хранилища картин, нахмурилась и сказала:

— Боже мой, во что же мы вляпались!

— Я предупреждал тебя, — ответил Сорин, — это серьезные люди и так просто в покое нас теперь не оставят.

— Да я не об этом, — отмахнулась девушка. — Неприятно другое, что нас начнет искать полиция. Как ты думаешь, они могут нас засечь?

— Если они сумеют связать визит Кошенова в хранилище с этим самым бандитом из Москвы, то легко. Хотя… Хотя я думаю, что Кошенов будет от всего открещиваться, это не в его пользу.

— Я тоже так думаю.

— Меня больше беспокоит судьба Драгана, — заметил Андрей.

— А-а, — как-то рассеянно сказала Люси, — Драгана, да. Ты уверен, что он не был тяжело ранен?

— Я не врач, — сказал Сорин, — но, по-моему, максимум, что у него было — это перелом ребер.

— Жаль, — произнесла Люси. — А как было бы просто!

— Что ты говоришь, опомнись! — прервал ее Андрей.

— Перестань! Никогда не поверю, что ты и сам об этом не подумал: как было бы просто, если бы теперь, когда картины уже у тебя, или точнее, у нас — ведь мы же партнеры — Драган бы как-нибудь сам собой дематериализовался. Ведь, скажи честно, подумал?

— Н-нет, — сказал Андрей как-то не очень уверенно.

— Меня не обманешь, — развеселилась Люси. — Ты посмотри на них, — и она показала на холсты, лежащие на кровати, — ведь это же состояние. К чему нам третий?

— Ну, во-первых, не третий, — уточнил Андрей, — да и ты не вторая. Каждый из вас работает за свою долю. А доля Драгана, насколько я понимаю, составляет максимум одну сороковую. Меня это вполне устраивает, в особенности после той работы, которую он провел.

— Это понятно, понятно. Но знаешь, Драган человек вспыльчивый и любопытный. Тебе не нужно было его брать в хранилище.

— А что я мог сделать? — ответил Сорин. — Без него мой антиквар никуда бы не поехал.

— И то правда, — согласилась англичанка. — Будем надеяться, что на некоторое время он оставит тебя в покое. Когда у вас с ним расплата?

— Я сказал, что максимум через неделю.

— Ну, вот видишь, — опять развеселилась она, — неделя у нас есть.

— Что ты хочешь этим сказать?

— А то, мой милый русский друг, что нам абсолютно незачем оставаться в пределах Великобритании.

— О чем ты? — Удивился Андрей.

— Пока вы с Драганом бегали за картинами, я провела кое-какую предварительную работу: поговорила со знакомыми галеристами, поспрашивала друзей…

— И что же?

— Видишь ли, я думаю, что после всех этих событий продать легально эти вещи здесь будет очень трудно. Я не знаю твоего антиквара, но думаю, что его связей достаточно, чтобы остановить любую сделку на уровне «Сотби» или «Кристи».

— Думаю, ты преувеличиваешь, но трудности могут быть, — согласился Сорин.

— В Европе рынок гораздо спокойнее, я бы сказала, демократичнее. Мне кажется, что лучше переехать туда.

— У тебя есть связи? — спросил Сорин.

— У меня лично нет, но я знаю имена и адреса галеристов, занимающихся русским авангардом.

— Где? В Париже?

— Почему в Париже? — удивилась Люси.

— Ну, просто я знаю, что большинство русских авангардистов работали в Париже.

— Они могли работать хоть в Африке, — засмеялась девушка. — Самый большой рынок русского авангарда — в Берлине. Причем в основном держите его вы, русские.

— Да ты что! Не дай бог с ними связываться. Я читал об этом еще в России, это бандиты и отъявленные негодяи.

— Кто это говорит? Ты только что сегодня убил человека!

— Я?! — возмутился Сорин.

— Ну, не ты, но из-за тебя. Если мы хорошо подготовимся, у нас все получится.

— А как ты собираешься вывозить картины? Ваша таможня — притча во языцех.

— Ты забыл, мой дорогой, — сказала Люси, — ведь я художник.

— И что из этого следует? — удивился Андрей.

— Только то, что я могу записать эти холсты.

— Записать?

— Ну да, нанести поверх оригинального изображения — новое. Свое.

— И ничего не будет заметно?

— Ни капельки. Плотный слой краски, и все…

— А картины, я имею в виду настоящие картины, не пострадают?

— Конечно нет. Я даже не буду усердствовать с масляными красками, просто поплотнее зарисую гуашью. Она смывается за полчаса. Мы вывезем твои шедевры как мои авторские произведения, и вывозить их будешь не ты, а я, чтобы не вызвать подозрений.

— Э-э, нет, милая дама, — произнес Сорин, — так дело не пойдет. Твоя хватка, конечно, восхищает меня, но вместе с тем вселяет опасения. Где у меня гарантии, что, записав эти холсты и вывезя их из Великобритании, ты не исчезнешь из поля зрения?

— Правильно мыслишь, — усмехнулась Люси. — Не скрою, нечто подобное приходило мне в голову, но ведь и ты не глупыш и найдешь способ подстраховаться. Наше дело сейчас — избавиться от Драгана. Быстро ты не сможешь расплатиться с ним, даже если бы очень хотел. А если не сможешь — тебе не поздоровится.

— Да, в этом я почти уверен, — мрачно усмехнулся Сорин.

— Вот видишь! Тогда собирайся: переезжаем из гостиницы.

— Куда? К тебе в сквот?

— Зачем? — удивилась Люси. — Ко мне домой.

— У тебя есть дом?

— Конечно! По-твоему, я родилась под забором? Сквот и все эти богемные радости — это так, образ жизни. У меня достаточно хорошая квартирка на Сент Джонс Вуд. А главное ее достоинство в том, что о ней не знает никто.

— Даже Драган?

— Тем более Драган, — сказала Люси. — Зачем посвящать случайных людей в свои жилищные проблемы.

— А я, выходит, не случайный человек?

— Человек, в руках которого находятся несколько миллионов долларов, не может быть случайным. Собирайся.

Еще раз восхитившись хитрости и уму своей случайной возлюбленной, Андрей принялся собираться.

Первые признаки беспокойства Геннадий Андреевич ощутил где-то около пяти вечера. Всегда гордившийся своей выдержкой, он старался гнать от себя неожиданно возникшие нехорошие предчувствия и с раздражением поглядывал на молчащий мобильный телефон. Он налил себе виски, закурил сигару, поудобнее устроился в кресле и, позвякивая кубиками льда в стакане, постарался расслабиться, но это удавалось с трудом. Тогда, в надежде чем-нибудь развлечь себя, он открыл коробку с часами для генерала и еще раз внимательно рассмотрел их. Но и это не привнесло покой в его душу. «Черт возьми, — сказал себе Ермилов, — что же все-таки случилось?» С сомнением он еще раз посмотрел на телефон, выпустил клуб сигарного дыма, наконец, проклиная себя за несдержанность, принялся выстукивать номер Шутова на маленькой клавиатуре. Ответом ему были длинные, тягучие, пронзительные гудки. «Где этот идиот?» — сказал себе Геннадий Андреевич. В голове его мгновенно промелькнули различные сцены: Шутов потерял аппарат, Шутов намеренно не подходит к нему. Наконец, уж совсем дурацкое: Шутов напился и развлекается сейчас с проституткой где-то в кварталах Сохо. Но Ермилов понял главное: что-то произошло. То, что никак не вписывалось в его план и могло разрушить полностью так хорошо продуманную комбинацию.

Он подождал еще, и, наконец, когда минутная стрелка перевалила через двенадцатую цифру, а часовая подошла к семи, он вновь вызвал своего начальника безопасности. После третьего или четвертого гудка связь была установлена. Однако, услышав голос говорившего, Ермилов похолодел: высокий и резкий мужской голос спросил его по-английски: «Кто говорит?» Какую-то долю секунды Ермилов помедлил, а затем отключился. «Так, — сказал он себе, — Шутова больше нет». Он прекрасно понимал, что, случись даже какая-нибудь небольшая неприятность с полицией, Слава, конечно, нашел бы возможность соединиться с шефом и сказать ему хотя бы два слова, а если и это уже невозможно, то просто отключил бы аппарат. «Значит, этот мальчик из Москвы не так уж прост», — подумал Ермилов. Значит, произошло то, чего он даже не мог себе представить. Значит, Шутов либо убит, либо находится в бессознательном состоянии и потому не может ответить ему напрямую. «Илья, — сказал он себе, — срочно нужен Илья». И дрожащими от волнения пальцами начал набирать номер Кошенова.

Тот отозвался довольно быстро.

— Speaking[9], — сказал он довольно вальяжно.

— Илья, это Ермилов. Что произошло?

— Что произошло? — с некой издевкой произнес в ответ Илья Андреевич. — Это я тебя должен спросить, что произошло. Как ты и просил, я полчаса провел в хранении — не представляешь себе, каких усилий мне это стоило, — надеясь на то, что все произойдет так, как мы с тобой и задумали. И что же? В итоге картинок у меня нет. Этот идиот из Москвы и его головорез чуть не убили меня прямо на улице.

— Да бог с ним, Илья, бог с ним. Где картины? — прервал его Ермилов.

— Ах, тебе еще и картины нужны? — протянул Кошенов. — Так вот, должен тебя расстроить: картин у меня больше нет.

— Ты отдал их?

— Естественно! А что же мне еще оставалось делать? Неужели ты хочешь сказать, что картин нет и у тебя?

— Ты думаешь, я стал бы тебе звонить? Все пошло наперекосяк. Я не знаю, где мой помощник.

— Ну, если ты говоришь правду и картин у тебя действительно нет, а твой помощник пребывает в нетях, тогда спешу тебя расстроить: думаю, что и помощника твоего также нет. Я всегда считал, Геннадий, что ты серьезный человек. Видимо, я ошибался.

— Илья, подожди, сейчас не до взаимных упреков. Что ты видел?

— Я ничего не видел, — ответил Кошенов. — Мы простились неподалеку от хранилища, я пошел в одну сторону, а они — в другую. Неужели ты думаешь, что я стал бы присутствовать при каких-то ваших криминальных разборках?!

— Батюшки, кто же это говорит? Просто какой-то Иоанн Кронштадтский!

— Не поминай святые имена всуе, — прервал Ермилова Кошенов. — Я, в отличие от вас, милостивый государь, никаких дел с головорезами не имею. Мой бизнес чистый и честный.

— В этом я уже успел убедиться, — хмыкнул Ермилов. — Послушай, давай прекратим пикировку. Насколько я понимаю, моего товарища мне уже не дождаться, а потому, вероятно, я покину ваш прекрасный город и полечу в Москву. Хочу спросить у тебя только одно: как ты думаешь, к кому может обратиться этот щенок с тем, чтобы избавиться от картин? Не на стены же, в конце концов, он собирается их вешать!

— К кому он может обратиться… — протянул Илья Андреевич. — Видишь ли, я уже задавался этим вопросом. Здесь, наверное, ни к кому, поскольку, как ты сам понимаешь, он не может пойти ни в «Кристи», ни в «Филиппс», ни в «Сотби». Частные галерейщики без рекомендаций вряд ли будут иметь с ним дело, а таковых рекомендаций у него, как я понимаю, нет, иначе он не вышел бы на меня.

— Ну не тяни, не тяни, — торопил его Геннадий Андреевич.

— Если ты спросил, изволь выслушать спокойно, иначе я прерву нашу беседу.

— Хорошо-хорошо, Илья, не нервничай, не обижайся. Просто все эти события выбили меня из колеи. Я слушаю тебя.

— Ну, так вот, — продолжил также спокойно Кошенов. — Коль скоро в этой стране он вряд ли может рассчитывать на чью бы то ни было поддержку, следовательно, он будет пытаться искать какие-то пути в других государствах. Единственное, что мне приходит на ум, это Германия. Там наших с тобой бывших соотечественников навалом, и многие из них часто не брезгуют сомнительными сделками. Тебе самому это, наверное, известно не хуже, чем мне.

— Ты хочешь сказать, что он поедет в Берлин?

— Не исключено. Вопрос только в том, как он вывезет эти произведения из Англии. И, кроме того, я не вполне понимаю, как он пересечет границу. Ты же знаешь: Великобритания не вошла в Шенгенскую зону.

— Знаю, знаю, — отмахнулся Ермилов.

— А ежели знаешь, тогда сам должен понять, что путь его в Германию вряд ли будет прямым. Честно говоря, я не исключаю, что он вернется в Россию, по крайней мере, ненадолго. А посему, я умываю руки, и эстафета по поиску этого неуловимого мальчика переходит к тебе.

— Но ты уверен в том, что в Лондоне у него больше никого нет?

— Как можно быть уверенным в чем бы то ни было в наши дни? Геннадий, ты меня просто удивляешь. Но если говорить честно, опираясь на свой долгий опыт проживания в Англии, скажу тебе, что никто не будет иметь с ним дела без рекомендаций. А таковых, повторю еще раз, у него явно нет.

— Значит, мне обязательно надо возвращаться.

— Да. И, думаю, как можно скорее. В конце концов, насколько я понимаю, играть на своем поле тебе будет гораздо проще, не так ли?

— Пожалуй, Илья, пожалуй. Ну, что ж, спасибо.

— Не стоит. Я практически не пострадал, если не учитывать сломанной руки и нескольких неприятных моментов, которые я пережил в беседе с тобой и твоим подчиненным.

— Не волнуйся: я помню об этом и все тебе возмещу.

— Трудно поверить в твою искренность и доброжелательность, однако я человек незлобивый и не злопамятный, поэтому попробую. Удачи тебе, Геннадий, — сказал Кошенов и повесил трубку.

«Наверное, он прав, — решил Ермилов. — Так или иначе, здесь мне делать больше нечего. Картины — не иголка, просто так их не продашь, рано или поздно они всплывут. А вместе с ними всплывет этот журналистик. Что ж, теперь уже дело не только в картинах, теперь уже это личное: еще никто не смел поступать со мной подобным образом. Думаю, что он будет последним. В Москву так в Москву», — вздохнул Геннадий Андреевич и неспешно и аккуратно принялся собирать свой чемодан.

ГЛАВА 4

Вряд ли можно сказать, что встреча Трегубца и Скосарева походила на встречу двух старых друзей, трудно было бы назвать ее радушной и безоблачной. Но, так или иначе, она произошла. И после некоторых прелиминариев, в которые, по обыкновению сотрудников правоохранительных органов, входили угрозы, запугивание и даже физическое воздействие (вполне безобидное: ведь, право слово, несколько ударов по почкам и печени трудно назвать травмами), Скосарев и Трегубец нашли-таки общий язык.

— Значит, он должен позвонить, — уточнял Василий Семенович.

— Да, по крайней мере, он обещался.

— В каком случае?

— Ну, тогда, когда все будет сделано, когда он будет, так сказать, возвращаться.

— А вы уверены в том, что он будет возвращаться?

— А что ему там делать? Да и потом Виталька-то — друг, он его не подведет. Он мне вообще показался человеком порядочным. Как сказать, не то, что… В общем, лохом. Такие не финтят. На него разок надави — из него мармелад потечет.

— Мармелад, говорите, — усмехнулся Василий Семенович. — Что-то не заметно. Пока этот мармеладный мальчик весьма успешно избегал всех ловушек, и моих, и со стороны ваших новых друзей. Вот, кстати, опишите мне их поподробней. На кого они были похожи: это что, просто бандюки?

— Нет, бандюков я знаю, на бандюков они не похожи. Это что-то серьезнее. Я сперва подумал, что кто-то из ваших.

— Ну, эту мысль мы отставим как необоснованную.

— Вот. Потом думал, может, ФСБ? Тоже вроде не похожи. Но ребята серьезные.

— В том, что они серьезные, я уже успел убедиться. Но все-таки поконкретнее: что вам, как профессионалу, показалось? Алексей, подумайте, напрягите память.

— Ну… — задумался Скосарев. — Так я бы сказал: из какой-то структуры.

— Поконкретней.

— Ну, там, не знаю, служба безопасности чего-нибудь, банка или что-то в этом духе.

— Представиться они, конечно, не представились.

— Нет, вот карточку дали с телефоном.

— Это любопытно. Карточку сохранили?

— Конечно. Вот она. — И Алексей протянул Трегубцу маленький картонный квадратик, врученный ему когда-то Шутовым.

— Угу, — улыбнулся Василий Семенович, — один номер. Хорошо. Я думаю, вам он больше не понадобится, а потому я у вас его изымаю.

— Конечно, конечно берите, — Скосарев поспешно вложил в руку Трегубца визитку.

— Взамен я вам оставлю собственный телефончик. Здесь, как вы видите, указаны и имя, и фамилия, и даже отчество. Как только Сорин свяжется с вами, немедленно звоните. Это в ваших же интересах: сами понимаете, ваши новые друзья вряд ли оставят вас в покос. И только я, запомните, только я смогу избавить вас от неприятностей.

— Да я понимаю, — сказал Скосарев убитым голосом.

— Ну вот. А потому вести двойную игру, финтить, исчезать — не в ваших интересах.

— Да понял, понял, — совсем убито произнес Алексей.

— Да не кручиньтесь так. Работайте в своей таможне, получайте маленькое довольствие, копите на старость. Если они появятся до того, как Сорин наберет ваш номер, тоже позвоните мне. А главное — не врите. Спросят о Токареве, скажите: не знаете, где он, скажите, что не связывались. Спросят о Сорине, хотя вряд ли, но тем не менее отвечайте честно, что еще не звонил. Но сразу же после этого — сразу же — связывайтесь со мной.

— Да я что, я с дорогой душой, — проговорил Скосарев.

— Можно даже без души, но срочно, — прервал его Трегубец. — Засим не смею вас больше задерживать. Позвольте откланяться.

— А чаю, коньяку? — неожиданно превратившись в радушного хозяина, забормотал Скосарев.

— Нет-нет, в другой раз. Счастливо оставаться. — И Трегубец покинул квартиру таможенника.

«Итак, — говорил он сам себе по дороге домой, — Сорин в Лондоне, Сорин с картинами. Обратится он к — как его? — а, Илья Андреевич Кошенов, Кошенову. Однако эти бравые хлопцы, что сели на хвост моему таможеннику, почему-то не спрашивали его о том, к кому порекомендовал обратиться журналисту мой молодой друг из «Шереметьево». Следовательно? Следовательно, они прекрасно знали имя этого человека. Из чего вытекает, что их начальник либо знаком с Ильей Андреевичем Кошеновым, либо? Либо просто с ним заодно. Это маловероятно. Тогда заодно с ними был бы Скосарев. Похоже, произошла накладка. Мир довольно узок, и Скосарев знал Кошенова по одним делам, а неведомый мне пока друг нашего генерала — по другим. Так или иначе, все замыкается на нем. Надо попытаться без шума выяснить, кто такой Илья Андреевич Кошенов и как зовут его ближайших соратников по нелегкому делу торговли предметами антиквариата. Сорин, конечно, вряд ли вернется в Москву: что ему тут делать? Если сделка состоится, безопаснее оставаться на Западе. Но он-то меня мало интересует. В конечном итоге, он фигура случайная и отчасти даже симпатичная: ловко этому мальчишке удается избегать неприятностей. А вот тот, кто так активно ищет незадачливого антиквара, это акула покрупнее. Поймать его — значит прищемить хвост генералу, что само по себе приятно, — Трегубец улыбнулся. — Полетит Полозков, а с ним и дражайший Николай Николаевич Ковалев отправится на законный отдых. Торжеством всеобщей справедливости назвать это сложно, но свою должность я опять получу, а там, глядишь, что-нибудь еще сделаем, столь же добротное и полезное. Значит, первое — это ориентировка на Кошенова. Попробуем-ка позвонить». И, зайдя в ближайшую телефонную будку, Трегубец по памяти набрал семь цифр хорошо знакомого ему номера.

— Дмитрий Владимирович? — сказал он, когда на том конце подняли трубку.

— Слушаю, — произнес сухой бесцветный голос.

— Это некто Василий Семенович. Помните такого?

— Василий Семенович, какими судьбами? — так же монотонно продолжил неведомый собеседник.

— Да вот, решил, знаете, справиться о здоровье. Как себя чувствуете?

— Погода не жалует, голова побаливает, мигрени мучают.

— Знаю радикальное средство, — произнес Трегубец.

— И я знаю, — ответил Дмитрий Владимирович. — Так оно ж денег стоит.

— А вот как раз могу поспособствовать. Не желаете ли полечиться?

— Когда?

— Да хоть сегодня, — предложил Трегубец.

— Только что-нибудь тихое, — попросил Дмитрий Владимирович.

— Несомненно. Напротив «Славы Зайцева», знаете?

— «Слобода»? — полувопросительно полуутвердительно сказал Дмитрий Владимирович.

— Она, она, голубушка, — подтвердил Трегубец. — Часиков в восемь.

— Договорились, — после некоторой паузы ответил его собеседник.

Звали его Дмитрий Владимирович Пакин, и занимал он должность заместителя начальника аналитического отдела в одном из управлений службы федеральной безопасности. Собственно, занимал он эту должность уже лет пятнадцать-двадцать, и с той поры его учреждение успело сменить множество названий, а Дмитрий Владимирович так и оставался неприметным, но очень важным винтиком в этой странной, то разваливающейся, то укрупняющейся машине. Чин он имел небольшой, майорский, однако значимость и осведомленность его в определенных делах была ничуть не меньше, чем у какого-нибудь генерала или даже генерал-лейтенанта. В давние времена Трегубцу приходилось несколько раз помогать Пакину, и потому он не особенно мучился, обращаясь к представителю конкурирующей фирмы за консультацией. Вообще, разговоры о ненависти милицейских структур и структур безопасности в достаточной степени преувеличены авторами детективов, сценаристами приключенческих фильмов. И среди тех и среди других встречаются как приличные, так и неприличные люди. И среди тех и среди других неожиданно заводятся и враги, и союзники. А к последним, пожалуй, и относились Василий Семенович и Дмитрий Владимирович. Именно поэтому встреча обещала быть не только информативной для Трегубца, но даже приятной.

Василий Семенович успел доехать домой, переодеться в бывший когда-то выходным темно-коричневый чешский костюм, рубашку и галстук, подаренный ему на пятидесятипятилетие сотрудниками, положил в кошелек заначку из двух пятисотрублевых бумажек, натянул плащ и потрусил в метро, рассчитав время так, чтобы приехать на станцию «Проспект Мира» без пятнадцати восемь. Без пяти он уже стоял во дворике напротив «Дома моды Славы Зайцева», у маленькой деревянной двери, ведущей в подвал, и ожидал своего знакомца.

Тот появился вовремя. Это был щуплый, безвозрастный человек в дешевой турецкой кожаной куртке, надетой поверх такого же недорогого костюма, в кожаной кепке на лысеющей узкой голове, с видавшим виды кожаным портфельчиком в руках.

— Здесь тихо? — спросил он вместо приветствия.

— В самый раз, — ответил Василий Семенович.

Они спустились в ресторан. Непонятно, что имел в виду Василий Семенович, утверждая, что в зале тихо, поскольку первое, что услышали приятели, войдя туда, — рев электрооргана и классический, чуть с хрипотцой голос, словно созданный для блатного шансона. Однако Дмитрия Владимировича это почему-то не смутило.

— Ну, как? — спросил его Трегубец.

— Отлично, — ответил Пакин.

Провожаемые невысоким полноватым официантом с круглым крестьянским лицом, они прошли к дальнему от входа столику, огороженному от основного зала невысокой фанерной перегородкой, усевшись друг напротив друга, принялись внимательно изучать меню.

— Сам-то здесь когда-нибудь ел? — спросил Пакин.

— Пару раз, — ответил Трегубец.

— Вкусно?

— Нормально.

Изучение меню заняло минуты две, от силы три. Они подозвали все того же хлопца, заказали пол-литра водки, две ухи по-монастырски, свинину на косточке и бутылку «Боржоми».

— Говорят, ты опять набедокурил, — сказал Дмитрий Владимирович, глядя бесцветными глазами в лицо Трегубцу.

— Такой уж характер, — рассмеялся Василий Семенович. — Никак не могу начальству угодить. Вот из кожи вон лезу — ан не получается!

— В наши-то лета поосторожнее надо быть, — ответил Пакин.

— Надо бы, надо, — сокрушенно покачал головой Трегубец. — Взял бы в ученики!

— Хлопот с тобой много, — парировал Дмитрий Владимирович.

— Ну что, полечимся? — предложил Василий Семенович, разливая по рюмкам беленькую.

— Дай бог, не последняя, — так же не интонируя произнес Пакин и опрокинул рюмку в глотку.

— У-гу, — кивнул Трегубец и отправил в свою положенные пятьдесят граммов.

— Ну что, подождем горячего или сразу о делах побеседуем? — хмуро спросил Пакин.

— Да как скажешь, Дмитрий Владимирович. По мне — все одно.

— Ну, тогда, чтобы аппетита не портить, давай сразу закруглимся. Зачем звал?

— Да вот, понимаешь, — начал Трегубец, — копал я тут одну историю, не так тебе интересную…

— Понял, без подробностей, — поторопил Пакин.

— Я и говорю. Копал, значит, историю, и всплыл там один персонаж, очень, понимаешь, интересный мне персонаж, я бы даже сказал, нужный. Да вот беда: подобраться к нему без твоей помощи я никак не сумею.

— Что, обессилила доблестная милиция?

— Милиция-то не обессилила, да человечек этот не в моей юрисдикции.

— То есть?

— А что и слышишь. Проживает он, понимаешь, в славном городе Лондоне, а от меня это ой как далеко. Не по средствам мне путешествия.

— Считаешь, мне по средствам?

— Я, Дмитрий Владимирович, в твой карман не лезу, авуаров, так сказать, твоих считать не буду. Но вот, мне кажется, тебе точно по средствам узнать о человечке моем.

— Имя, фамилия, — произнес Пакин.

— Записывать, конечно, ничего не будешь?

— Удивляюсь я тебе, Василий Семенович. При моей профессии что-то записывать?

— Кошенов Илья Андреевич. Не попадалось тебе такое имя?

— Кошенов, — повторил Пакин и пожевал губами. — Почему же заинтересовал тебя этот господин?

— Сам же просил без подробностей, — отозвался Трегубец. — Так, случайно возник в поле зрения. Меня, собственно, не столько он сам интересует, сколько его друзья и знакомые. Из серьезных, конечно.

— Ну, так, — начал Пакин. — Илья Андреевич — человек серьезный. Филантропией и чем-либо в этом духе не занимается. Однако и в вашей тусклой уголовке не замечен. Это наш клиент, правда, бывший.

— Поясни, Дмитрий Владимирович.

— Ну, на этой территории: валюта, в особо крупных, замечу, иконы, живопись, предметы старины. Да, еще заметная деталь: профессиональный игрок.

— Катала? — удивился Трегубец.

— Нет, не катала, просто профи. Любил, знаешь ли, пулю по серьезному расписать.

— Что же вы его, такого серьезного, выпустили?

— А как было не выпустить! Выезжал он официально, с выставкой из его собрания. Ну, а что не вернулся, так знаешь: в Европе за руку удержать трудно.

— И ваши зонтики знаменитые не помогли? — улыбнулся Василий Семенович.

— Ах, брось. Начитался детективных романов. Этим не мы, этим Болгария занималась. А Илья Андреевич твой — человек для зонтиков никчемный.

— Что-нибудь еще добавить можешь, Дмитрий Владимирович?

— Да добавлять можно хоть целый час, но я, по старости своей, уж и не упомню ничего.

— Ну-ну, не прибедняйся.

— Здесь в его окружении были в основном люди искусства — это точно не твой профиль. Кинорежиссеры, литераторы, драматурги: друзья, так сказать, и клиентура.

— Ну, а «деловые»?

— Попадались, конечно. Чтобы какого-нибудь Рубенса купить, большие деньги нужны.

— Неужто уж Рубенса? — удивился Василий Семенович.

— Ах, всяко бывало, всяко бывало, — выдохнул Пакин. — Налей-ка еще по одной.

Они снова выпили, и Пакин продолжал:

— Что с ним теперь — точно навскидку сказать не возьмусь. Но если дашь мне денька три — попытаюсь нарыть для тебя что-нибудь занятное.

— То есть контакты с родиной не исключены?

— Не только не исключены, а почти официально зарегистрированы.

— Поясни, — попросил Трегубец.

— Да он соучредитель одной из московских фирм, теневой, конечно. И занимаются они его любимым делом: антикварной торговлей, изготовлением копийной мебели. Насчет прибыли этой фирмы не скажу, сам не интересовался. Но дело законное, по всем бумагам проходит.

— Выходит, и в Москве он бывает?

— Редко, в последнее время редко. Да что тебе в нем?

— Да видишь ли, фигурант один мой с ним связался, да и попал как кур в ощип, потому что ходы к Илье Андреевичу не только у моего фигуранта были, а и у какого-то человека посерьезней, каковой за подопечным моим активнейшую охоту устроил. Вот я и хочу выяснить, кто же этот таинственный инкогнито, что с такой легкостью убийц наряжает, и нет от него ни в Москве, ни в Петербурге, ни за кордоном никакого спасения.

— Ну, — ответил Пакин, — таких сейчас хоть пруд пруди.

— Не скажи, тут интерес особый, с искусством связанный.

— Это уже теплее, — сказал Дмитрий Владимирович. — Хорошо. Как обещал, через три дня попытаюсь. Позвони мне на работу. Но учти: все чисто по-дружески, никаких официальных сводок.

— Понимаю, не маленький, — ответил Трегубец. — Ну что, подадут нам когда-нибудь горячее или нет?

И, словно услышав его слова, из кухни появился веселый круглолицый официант и, водрузив перед приятелями тарелки с ухой, пожелал им приятного аппетита и исчез где-то в недрах подсобных помещений ресторана.

Трегубец и Пакин посидели вместе где-то около часа, поговорили о том о сем, посетовали немного на возраст, на ухудшающееся здоровье, но к делам больше не возвращались. Они прикончили водочку, заказали кофейку, выпили еще по пятьдесят «Наири» и расстались, захмелевшие и довольные друг другом.

На второй день пребывания в квартире Люси Сорин наконец нашел выход из тупиковой ситуации.

— Знаешь что, обратился он к своей подруге, — я придумал вариант страховки, о котором ты говорила.

— Любопытно, — сказала девушка.

— Ты предложила записать картины. Можешь это сделать быстро?

— В течение двух дней — легко.

— Замечательно, это меня устраивает.

— А к чему такая спешка?

— Понимаешь, срок моей визы истекает. Пора бы подумать о возвращении на родину. Ты когда-нибудь была в Москве?

— Честно говоря, нет. И вообще не испытывала такого желания.

— Ну, так испытай, — сказал Андрей. — В отличие от тебя выехать напрямую в Берлин из Лондона я не могу, а отпускать тебя одну не хочу. Поэтому единственный выход из нашей с тобой ситуации — это совместное возвращение в Москву. Как тебе такой план?

— А как тебе? — спросила Люси.

— Картины поедут вместе с нами как твои авторские работы. Будем считать, что ты едешь в Москву на переговоры о выставке. Для порядка захватишь с собой несколько собственных произведений.

— Ну, хорошо, — сказала девушка, быстро оценив ситуацию, — мы приезжаем в Россию. И что дальше?

— Дальше — посмотрим. Думаю, что все будет довольно просто. Через какое-нибудь турагентство у нас, в Москве, я оформлю себе путешествие в Берлин, а ты полетишь самостоятельно. Никому ведь не интересно, куда летит молодая англичанка: домой или в Зимбабве.

— А картины?

— А что картины? Как ввезешь, официально оформив их на таможне, так и вывезешь. Кто будет досматривать никому не нужную художницу, прости меня, конечно, за столь нелестный отзыв о твоем творчестве.

— Нет-нет, это нам на руку, — засмеялась Люси. — Я девушка не честолюбивая.

— Полетим мы, конечно, одним рейсом, но места наши будут порознь. Картинки возьмешь с собой в салон как ручную кладь.

— Само собой разумеется, — ответила Люси.

— Ну, коли все ясно, начинай творить.

В течение последующих двух дней англичанка развила бурную деятельность. Аккуратно укрепив холсты на деревянных щитах, она принялась покрывать их ровным слоем гуаши, разрисовывая тяжелые глухие тона фона зелеными человечками, синими шестеренками, желтыми капельками — словом, всем тем, что простодушные любители искусства называют одним емким словом: сюрреализм. Работала она с чрезвычайной скоростью, переходя от одного холста к другому, и уже буквально к середине второго дня после начала работы все пять холстов оказались изуродованными до неузнаваемости и являли теперь собой пять образчиков бездарной ученической мазни, на которую только и способны юноши и девушки, едва освоившие азы живописи. Дождавшись, пока все холсты высохнут, она окантовала их в простенькие пластмассовые рамы с плексигласом вместо стекла и задником из оргалита, добавила, по наущению Андрея, еще пяток своих фотографических работ, обильно сдобренных всякого рода гуашевыми вкраплениями и, прикупив где-то в галерее огромный пластмассовый прозрачный короб, к ужасу Сорина, упаковала все вместе.

— Зачем же прозрачный? — спросил Андрей.

— Наивный, — сказала Люси, — ты ничего не понимаешь. Лучше всего прятать вещь так, чтобы она была постоянно на виду. Кому придет в голову искать что-либо предосудительное в вещах, которые абсолютно открыто пересекают границу и которые молодое дарование (то бишь я) с гордостью проносит через таможенный контроль? Подумай сам.

— Действительно, — вынужден был согласиться Сорин, — мне бы это в голову не пришло.

— Нет в тебе авантюрной жилки, — улыбнулась Люси. — Ну, все. Осталось только побросать вещички в чемодан.

— А что же Драган? — спросил Андрей.

— Как видишь, пока он нас не тревожил. Я не думаю, что он сможет вычислить эту квартиру. А если даже он вычислит ее, мы уже будем далеко. Я позвоню в «Бритиш эрвейс» и закажу билеты на твое и свое имя.

— Только, пожалуйста, не в бизнес-классе.

— Естественно, в «эконом», — ответила Люси. — Откуда у бедной художницы и русского туриста такие деньги?

Еще через два часа она отправилась выкупать билеты и вернулась домой очень довольная, прихватив по дороге бутылку французского вина.

— Ну, что ж, Андрей, отпразднуем начало нашего путешествия.

— С удовольствием. Только почему не в ресторане?

— Меньше шансов попасться на глаза Драгану.

— Не думаешь же ты, что он будет методично прочесывать все рестораны Лондона?

— Он — нет, но, долго прожив в столице Британии, он, естественно, обзавелся большим количеством знакомых и прекрасно понимает, в какие рестораны мы с тобой можем пойти. Мне кажется, что до отъезда нам будет безопаснее оставаться в этой квартире.

— Согласен. Попробуем что-нибудь соорудить из имеющихся продуктов.

— Я плохой кулинар, — сказала Люси, — поэтому обойдемся полуфабрикатами.

— На что только не пойдешь ради любимой женщины, — засмеялся Сорин.

— На что только не пойдешь ради миллионов, — парировала Люси.

Еда, которую они вытащили из холодильника Люси, оказалась довольно вкусной: филе курицы с ананасами, какие-то ванильные пудинги, несколько сортов сыра. Все это как нельзя кстати подошло к вину, купленному Люси.

— В винах ты понимаешь, — сказал Андрей после первого же глотка.

— Не только в винах, — улыбнулась Люси. — Не желаешь получить этому подтверждение? — И она поманила его в спальню.

Если сам Андрей еще и раздумывал над этим предложением, то его плоть явно была согласна. И потому, едва закончив трапезу, они перебрались в спальню, откуда и не вылезали следующие несколько часов. Сорину нравилась та пылкость и жадность, с которой Люси отдавалась любимому делу (а то, что это ее любимое занятие, он уже давно понял). Ее неуемная энергия будила в нем все новые и новые силы, и он, уже забыв о ранении, отдавался любовной игре так же страстно и столь же неистово, как и его партнерша.

— Да, — поинтересовалась Люси в один из перерывов, — а где я буду жить в вашем городе?

— Естественно, в гостинице, — ответил Андрей.

— А ты?

— Я найду себе безопасное место, — уклончиво ответил Сорин.

— У тебя нет квартиры?

— Она есть, но, мне кажется, там пока не следует появляться.

— Отправишься к любовнице? — язвительно сказала девушка, и Сорин почувствовал, как в ее голосе проскочила нотка ревности.

— Зачем к любовнице, — ответил он, — поеду к друзьям, — а про себя подумал: «Естественно, ни к каким друзья ехать нельзя. Придется обращаться за помощью к Лене».

Муки совести абсолютно не тревожили Андрея, принявшего такое решение: в конце концов, ни Люси, ни Лена так и не смогли завладеть его сердцем. Но то, что секс с московской подругой будет значительно более пресным, чем с английской, заставляло его печалиться и ждать неминуемых любовных утех на родине как некого наказания.

Долетели они благополучно. На таможне Люси заставила молодого офицера тщательно проверить правильность заполненной ею декларации, внести туда все картины с размерами и описаниями сюжетов и, только получив на руки необходимые бумаги и не единожды улыбнувшись всем собравшимся вокруг нее таможенникам, покинула аэропорт.

Сорин уже ждал ее на выходе. Они взяли такси, проклиная дороговизну московских таксомоторных услуг, и поехали в гостиницу. Люси выбрала «Мариотт» на Тверской. Перед входом в отель Андрей получил из ее рук пластиковый короб, бросил его в багажник такси, которое ждало его, и простился с девушкой, обещав позвонить ей на следующий день. Подождав, пока англичанка скроется за дверью, и удостоверившись, что с ней все в порядке, он плюхнулся на переднее сидение и назвал адрес в Выхино. Он намеренно поехал без звонка, решив положиться на судьбу, лелея утлую надежду, что Лены не окажется дома, и ему все же не придется проводить с ней время, объяснять чего-то… Но все произошло как раз наоборот.

Его московская пассия в этот день отдыхала. По обыкновению, даже не взглянув в глазок, она открыла дверь и на секунду опешила, а потом бросилась Сорину на шею.

— Где ты пропадал? — закричала она. — Я уже не знала, что и думать.

— Разные были дела, разные.

— Надеюсь, у тебя никаких неприятностей?

— У меня? Какие у меня могут быть неприятности?

Ты весь из неприятностей, — отвечала Лена. Она вспомнила, как однажды Сорин прятался в ее доме, как просил ее никому не рассказывать о своем пребывании. Как внезапно исчез, не оставив даже записки, и как вскоре после этого ее навещали люди с Петровки. Расспрашивали об Андрее, выясняли, куда он мог уехать. Как она сперва волновалась, потом злилась, а потом и просто забыла о существовании человека по имени Сорин Андрей. И вот он вновь появился.

— Ну все, все, — успокаивал он ее, — видишь: я жив-здоров и теперь здесь. Может, все же пустишь на порог квартиры?

— Заходи, заходи, — засуетилась она, перехватывая из его рук пластиковый короб с картинками. — А это что?

— Да вот, видишь, решил заняться продюссированием молодых дарований.

— Молодое дарование, конечно, женского пола, — встрепенулась Лена.

— Да нет, один знакомый художник из Перми, — почему-то соврал Андрей.

— Ты что, ездил в Пермь?

— Куда я только не ездил, Леночка. Давай не будем об этом, я жутко устал с дороги.

Через полчаса, приняв душ, он сидел в белом махровом халате в маленькой уютной Лениной гостиной, пил кофе, любовно приготовленное девушкой, и плел какие-то небылицы о своих вояжах по стране, о новом интересном начинании, в которое его втянули неведомые друзья-художники, о возможности заработать деньги и желании навечно оставаться в этой квартире с девушкой своей мечты Леной Старковой.

— А вся эта беготня, милиция?

— Успокойся, все в прошлом, — отвечал на вопросы Лены Сорин.

— Значит, ты меня все-таки любишь? — спрашивала она.

— Конечно, больше жизни, — врал Андрей, ни на секунду не думая краснеть.

— Слушай, — встрепенулась она, — у меня в холодильнике — шаром покати.

— Если можно, — взмолился Сорин. — Не могу я идти в магазин: жутко устал.

— Что ты, что ты, сиди, — сказала Лена, — я мигом. Сейчас на рынок, потом по магазинчикам: часок можешь поспать.

— Замечательно, — согласился Сорин. И, дождавшись, когда дверь за девушкой захлопнется, кинулся к телефону.

Его первым абонентом был Токарев. Однако на фирме отвечали, что Виталий Сергеевич уехал в длительную командировку. Сорин попробовал набрать домашний номер, но и там никто не отозвался. Тогда он позвонил Скосареву.

Скосарев поднял трубку сразу же.

— Слушаю, — сказал он несколько нервно.

— Это Сорин. Алексей, помните меня?

— Какой? А… — прервал сам себя Скосарев, — приятель Виталия?

— Да-да, он самый, — обрадовался Андрей. — Никак не могу найти нашего общего друга. Не знаете, где он?

— А вы-то откуда звоните? — ответил вопросом на вопрос таможенник.

— Откуда? Отсюда.

— Вернулись?

— Вынужден был. Ваш протеже, Алексей, оказался человеком очень сложным. Но об этом после.

— Что, что-то не сработало? — забеспокоился Скосарев.

— Слава богу, — мрачно хохотнул Андрей. — Почти сработало, но вот, как видите, живой остался.

— Я вас не понимаю.

— Ладно, не будем о грустном. Так где же Виталий?

— У Виталия сейчас трудные времена, — отвечал Алексей. — Кстати, по вашей милости. Тут и мной, и всеми интересовались.

— Какое совпадение, — ответил Сорин, — мной тоже. Надеюсь, что вам пришлось полегче, чем мне.

— Неужто? — испуганно протянул Алексей. — Прямо в Лондоне?

— А то где же? Ну, будет об этом. Сейчас я хочу повидать Виталика.

— Хорошо, — быстро согласился Скосарев, — позвоните мне через два часа: я его выловлю. Как вас найти? Может, я перезвоню?

— Не стоит, — ответил Андрей, наученный горьким опытом, — я сам звякну, — и быстро повесил трубку.

Секунду он пытался вспомнить, есть ли у таможенника определитель номера, потом, восстановив в памяти последовательность событий, вспомнил, что никакого щелчка перед соединением не было, следовательно, телефон без АОНа. «И все же в следующий раз пойду звонить из телефонной будки», — решил Сорин.

Он и думать не мог, что сразу после разговора Алексей вскочит с мягкого дивана, на котором он валялся, и начнет кружиться по комнате в поисках визитной карточки Трегубца. Потом найдет ее и быстро наберет заветный номер.

— Василий Семенович?

— Я, — ответил ему голос Трегубца.

— Это Ско…

— Я понял. Не надо имен, — прервал его Василий Семенович.

— Путешественник наш объявился.

— Вот это хорошо. Ай да молодец, Алешенька!

— Он мне позвонит через два часа. Он Виталия ищет.

— И очень хорошо: пусть ищет. Ты ему, голубчик, вот что скажи: Виталий будет ждать его завтра в одиннадцать утра в скверике около Нового Арбата, где памятник Гоголю, знаешь?

— Знаю, знаю, конечно, — поторопился Скосарев. — Думаю, и он знает.

— Вот и замечательно. Скажи, что звонить Виталию нельзя и сам он позвонить не может, но встречи очень ждет и сам все объяснит. Только смотри, не напугай его.

— Да как, Василий Семенович, понимаю.

— Ну, вот и чудесно, — завершил разговор Трегубец.

«Объявился, — думал Трегубец, положив трубку и вычерчивая какие-то геометрические фигуры на белом листе бумаги. — Значит, если все пойдет хорошо, завтра он мне сам расскажет, кто такой этот неведомый охотник. А уж я там придумаю, как того посильнее за задницу ухватить. — И, энергично растерев руками виски, он пригладил редкие волосы, подошел к несгораемому шкафу, стоявшему в углу его кабинета, достал оттуда початую бутылку водки, налил полчашки и залпом хлопнул ее. — Теперь дела пойдут на лад, — сказал себе Трегубец. — Я точно знаю: пойдут».

Ермилов в то же самое время тоже сидел в своем кабинете. Но настроение его, в отличие от Василия Семеновича, было совсем не радужным.

— Вот что, Паша, — говорил он помощнику Шутова, заменившему своего начальника на ответственном посту, — Слава для нас теперь навсегда потерян. Однако гибель его не должна пройти бесследно. Помнишь того таможенника, с которым вы с Шутовым так удачно беседовали?

— Конечно, Геннадий Андреевич, — отвечал вышколенный Паша.

— Возьми-ка кого-нибудь из парней, понадежней и позлее, поезжай-ка сейчас к нему и поговори с ним начистоту. Не верю я, что этот мальчишка, который мне теперь позарез нужен, с ним не связывался. Должен он был с ним связаться. Все, что угодно, с ним делай, но выбей из него что-нибудь.

— Работать с ним до конца, Геннадий Андреевич? — поинтересовался Павел.

— Нет, ну до конца не нужно: зачем нам мокрое разводить! Но прижать надо так, чтобы навсегда испугался, чтобы при одном только упоминании о тебе в штаны клал. Понял меня?

— Уже делается, Геннадий Андреевич, — сказал Паша и четко, по-военному развернувшись, вышел из кабинета.

Через десять минут неприметный «Фольксваген Пассат» мчался к дому Скосарева.

— Секи, старшой, какая зверюга, — сказал Толик, мрачного вида костолом, которого Паша взял с собой по приказу Геннадия Андреевича.

— Ты о чем? — не понял сначала Павел.

— Да дверь. — И он указал на сейфовую дверь квартиры Скосарева. — Как же мы его выманим?

— Эх, Толик, Толик. Не случайно про таких, как ты, говорят: сила есть — ума не надо. Учись, пока я жив, — и Павел достал из кармана сложенную вчетверо газету.

Сперва он аккуратно развернул ее, потом быстрыми и ловкими движениями превратил газетные листы в объемистый бесформенный комок и затем положил его перед дверью квартиры. Жестом приказав Толику прижаться к стене так, чтобы его не было видно из дверного глазка, он опустился на колени и поджег газету. Дождавшись, пока пламя обнимет бумажную кипу со всех сторон, он позвонил в дверь и так же отступил к стене. Несколько секунд за дверью было тихо, затем недовольный голос спросил «Кто?», в глазке сверкнул свет, и потом сразу же, матерясь, невидимый еще Скосарев завозился со щеколдами замков. Как только дверь в его квартиру растворилась, Павел шагнул навстречу Скосареву, а Толик крепко вцепился в ручку двери со стороны лестничной площадки.

— Ну, здравствуй, Алешенька, — почти пропел Паша, тесня обалдевшего Алексея в глубь прихожей. — Надеюсь, не забыл меня?

— Да я… Да что вы, — забормотал таможенник.

— Вижу, вижу, Алешенька: не забыл. Ты извини, что вот так, без звонка. Я не один, с другом, — сказал он, жестом приглашая Толика войти в квартиру. — Вот, знакомься: это Толик, очень крепкий товарищ, — и он ласково потрепал Толика по загривку.

В ответ Толик хищно осклабился и, как-то по-звериному, повел бугристыми горильими плечами.

— А это чо, — решился он в меру своих сил подыграть Павлу, — твой приятель, что ли, Паш?

— А это теперь наш общий приятель, Толик. Ты проходи, располагайся. Алеша человек гостеприимный, он нам кофейку, наверное, сделает. Сделаешь ведь, Алешенька?

— Мужики, я же вам все, я ж вам все как на духу высказал.

— А вот мы и посмотрим, все ли ты высказал. Может, еще что-нибудь припомнишь, — так же напевно продолжал Павел, загоняя испуганного Скосарева на кухню. — Ты как себя сегодня чувствуешь-то, Алексей? — участливо спросил Паша.

— Вроде ничего, — удивленно ответил Скосарев.

— А вот мы сейчас проверим: ничего или хорошо. Толик у нас отменный терапевт. Толик, пощупай у товарища поджелудочную.

Скорее по интонации, чем по смыслу произнесенных слов понимая, что надо делать, Толик подвинулся к Скосареву почти вплотную и резким коротким тычком воткнул свой огромный кулак в живот Алексея. Издав какой-то непонятный звук, что-то вроде «ик», таможенник сложился пополам и осел на табуретку. Толик повернулся к Павлу и, увидев в его глазах одобрение, сверху двумя широченными ладонями, рубанул Скосарева по ушам. Взвизгнув от боли и прижимая руки к разрывающимся после удара ушным раковинам, тот рухнул на пол.

— Э-э, да ты сегодня в плохом самочувствии, — сказал Паша. — Видишь: и живот болит, и уши, и на ногах держишься плохо. Толик, подними товарища, видишь, он совсем обессилел.

Подхватив Скосарева под мышки, Толик встряхнул его обвисшее тело и водрузил обратно на табуретку.

— Ну, что, Алешенька, может, расскажешь нам что-нибудь интересное?

— Что, что? — просипел Скосарев.

— Ну, что-нибудь, что знаешь, вдруг что-нибудь новенькое в голову придет. А то смотри: Толик ведь еще ни почки не проверил, ни как у тебя суставы устроены. Он ведь на все руки мастер. Хочешь в этом убедиться?

— Нет, не надо, не надо, — забормотал Скосарев, уползая вместе с табуреткой в угол маленького кухонного пространства.

— Ну, не надо так не надо, — согласился Павел. — Начинай тогда.

— Да вы толком объясните: что?

— Ну, например, давно ли ты беседовал с нашим общим знакомым.

— Каким знакомым?

— А тем, которого ты в Лондон отправил.

— Я же говорил: у меня с ним связи нет, односторонняя.

— Односторонняя. Понимаю. Толик, мне кажется, что левая рука у Алеши как-то неправильно поставлена. Ты бы посмотрел.

Толик, стараясь придать своему лицу озабоченное выражение, стиснул скосаревскую пятерню в своей и начал медленно выворачивать таможеннику кисть. Алексей, скривившись от боли, делал вялые попытки вырвать свою кисть из лапищ бандита, но вскоре понял, что все попытки бессмысленны и, заскулив, забормотал: «Скажу, скажу, только отпусти, не ломай руку, гад, все скажу».

— Ну, вот, — удовлетворенно отметил Павел. — Видишь как: достаточно с тобой хорошо пообщаться, ты тут же все вспоминаешь. Итак?

— Да, да, звонил, говорил, — торопливо, захлебываясь, говорил Скосарев.

— Когда звонил?

— Сегодня, как раз сегодня звонил.

— Откуда звонил? Ты давай-давай, не заставляй меня клещами вытаскивать.

— Из Москвы, из Москвы звонил, он вернулся, он с Токаревым хотел встретиться, искал его.

— Ну, и что же?

— Они встречу назначили.

— А почему через тебя?

— Токарев скрывается: вас, наверное, боится.

— А где он скрывается?

— Не знаю, честное слово: не знаю. Вот хоть убейте!

— Ну, если ты настаиваешь… — начал Паша.

— Нет, ей богу, не знаю.

— Ну хорошо, хорошо, верю. И что же?

— Токарев мне звонил, а потом Сорин перезванивал.

— Где встреча будет?

— У памятника Гоголю, в скверике возле Нового Арбата.

— А, знаю. Во сколько?

— В одиннадцать утра завтра.

— В одиннадцать? Не врешь?

— Да чтоб мне сдохнуть!

— Ну, это еще погоди, ты нам еще понадобишься. Значит, завтра в одиннадцать.

— Да, там. Только…

— Ну-ну, договаривай. Ну ты посмотри на Толика: он весь в нетерпении.

— Да нет-нет, я же говорю: там не так все просто.

— Это что значит.

— Токарев — он хитрый, он с ментами легко мог связаться.

— С ментами? — удивился Паша. — А почему с ментами?

— Ну, если он бегает от вас, одному ему защиты нигде не найти.

— А он такой законопослушный?

— Жить захочешь — не таким послушным станешь, — ответил Скосарев.

— То есть, говоришь, что на встрече подстава может быть?

— Да не знаю, вот как Бог свят: не знаю. Просто подумалось, что менты там оказаться могут.

— Ну, что ж, спасибо, что предупредил. Видишь, какой ты отзывчивый и заботливый. Толик, отпусти его руку, а то и вправду что-нибудь случится.

Подручный Паши разжал свою лапень, и уже побелевшая от отсутствия притока крови кисть Скосарева обрела свободу.

— Больше, значит, ничего не знаешь?

— А что еще?

— Ладно, Алешенька. Как видишь, мы люди не злые, внимательные. Если все правда и завтра мы всех наших друзей скопом увидим, будет и тебе от меня личная большая благодарность. Если же наврал…

— Правду, правду сказал, — вклинился Скосарев.

— Так вот: если наврал, — продолжал Паша, не обращая внимания на его слова, — лучше тебе было бы на свет не рождаться. Пойдем, проводишь нас до дверей.

Они вернулись в прихожую, дождались, пока Алексей дрожащими руками отпер все замки и начал открывать дверь. Тогда Паша вновь повернулся к таможеннику и сказал:

— Да, а что б помнил нас хорошенько, оставь-ка, Толь, ему память.

Дважды повторять Толику было не нужно. Почти одновременно он нанес Скосареву два удара: один, левой рукой, в грудину, в область сердца, второй — правым кулаком в пах. Таможенник беззвучно рухнул, как подкошенный.

— Не скучай, — сказал уже еле дышащему Алексею Павел, и они с подручным покинули квартиру.

— Ну, что, Толян, — говорил Паша своему подручному уже в машине, — вроде все правильно. Хозяин наш с тобой — хитрый дока, все верно рассчитал. Если завтра за хибо этих двух гавриков захватим, будет нам с тобой премия.

— А много? — с надеждой спросил жадный Толик.

— Хватит тебе на месячишко где-нибудь в Турции позагорать. Но вот что там менты могут объявиться, похоже, этот пидер не наврал. Так что будь готов.

— Да я что: мне что менты, что солдатики — все едино, — беспечно улыбнулся Толик. — Была бы команда, а валить хоть бабку, семечками торгующую, хоть тебя, — неожиданно сказал Толик, обернувшись к Паше, — я все по команде.

— Знаю, знаю, дисциплинированный, — ответил Павел несколько злее обыкновенного. — Ты вот что: сейчас я тебя в центре куда-нибудь сброшу, поезжай домой, отдохни, а завтра в полдесятого — в офисе. Усек?

— Лады, — беспечно ответил Толик. — Тогда здесь стопани. Вон, ресторан какой-то, а мне так жрать охота. Пойду погуляю.

— Смотри, что б завтра был как штык.

— Да не волнуйся ты, Паш, все путем будет.

И, грузно выбравшись из «Фольксвагена», Толик, пошаркивая ногами, поспешил в сторону ресторана. А Павел, не глядя на своего подручного, мгновенно набрал скорость и ввинтился в поток быстро несущихся машин.

Выслушав доклад Павла о посещении Скосарева, Геннадий Андреевич около минуты сидел молча, потом начал инструктировать Пашу.

— Понимаешь, — говорил он, покручивая в руках дорогую паркеровскую ручку, — что-то тут не так. Место, которое Токарев Сорину назначил, уж больно аккуратное.

— Это в каком смысле, Геннадий Андреевич?

— А вот в каком: оно за бульваром, а не заметно, ходов и выходов туда как минимум три, щели всякие между домами, и народу там много не бывает. Следовательно, заранее расставить там своих людей нам будет ой как трудно. Знаешь, Паш, уж больно профессионально это все продумано. Токарев этот, насколько мне ясно, просто лох испуганный, о мальчишке я и вовсе не говорю. Значит, как этот таможенник и предупредил, похоже это на ментовскую подставу. Аккуратненькая такая ловушечка. Вопрос только в том, для кого: для ребятишек этих, для Сорина или для нас с тобой, высоколобых.

— Да не, Геннадий Андреевич, вряд ли на нас-то с вами. Откуда им знать?

— Правильно понимаешь. Мне тоже так кажется. Но вот что занятно, Паша: дело-то на этого Сорина давным-давно прекращено, нет его, понимаешь. А ежели его нет, зачем ментам все эти хлопоты затевать?

— Да, может, просто случайно?

— Не бывает в нашей жизни случайностей, Паша, запомни это. Ну, ладно, сейчас мы с тобой все равно ничего путного не придумаем. Ты вот что: когда туда поедешь, возьми с собой троих, не меньше. Приезжай пораньше, часикам к десяти, осмотрись хорошенько, без дел стволы не показывай. И вообще, поменьше шуму, постарайся: нам это сейчас совсем некстати. Получится — крути этого Сорина и кидай в машину.

— А Токарева? — поинтересовался Павел.

— Токарева… А на хрена он нам с тобой нужен? Пусть живет безмятежно, мы с ним потом побеседуем. Но ежели что увидишь подозрительное, сам в драку не вступай. Постарайся осторожненько проследить, куда они потом после встречи поедут. Больше всего меня этот журналист интересует. Надеюсь, больше повторять не надо?

— Понимаю, понимаю, Геннадий Андреевич.

— Головорезам своим втолкуй, чтобы действовали поинтеллигентнее, не привлекая внимания и без того перепуганных российских граждан.

— Втолкую, — убежденно сказал Паша.

— Ну и славно. Значит, завтра в девять жду тебя у себя. А я по своим источникам попытаюсь выяснить: есть ли там менты, нет ли, и почему они вновь моим журналистом так заинтересовались.

Когда Паша ушел, Геннадий Андреевич сделал еще несколько важных звонков, перебрал кое-какие документы, потом подошел к сейфу, достал из него часы, предназначенные для генерала, столовый набор для Ариадны Михайловны, аккуратно сложил все это в замшевый кейс и поехал в гости к своему высокопоставленному другу. О встрече с генералом он договорился сразу по приезде в Москву и теперь очень радовался, что во время этого визита вежливости сможет решить несколько очень важных для себя вопросов и таким образом подстраховаться на случай завтрашних непредвиденных обстоятельств. Он купил букет роскошных роз и уже в половине восьмого нажал массивную латунную кнопку звонка генеральской квартиры.

Встреча началась как всегда: восторженные ахи и охи Ариадны Михайловны, благодарности за розы и подарки, по-отечески теплый, но суровый голос генерала, сделавшего шутливый выговор Ермилову за слишком серьезные траты, легкие дружеские пикировки мужчин, хлопотливое хлебосольство хозяйки, водочка на калгановом корне из запотевшего графинчика, вареная картошка с укропом и маслом, свиные отбивные, пирог с яблоками — в общем, все то, что повторялось из раза в раз в тех случаях, когда Ермилов приходил в гости к Полозкову.

Приговорив пол-литровый графинчик, мужчины переместились в кабинет, Ариадна Михайловна принялась собирать чай.

— Ну, что Лондон? — спросил Сергей Сергеевич у Ермилова.

— А что ему будет, — отвечал в тон Геннадий Андреевич, — стоит, и Биг Бен не падает.

— Ишь ты, — произнес Полозков, — значит, все-таки еще живут капиталисты.

— И хорошо живут, Сергей Сергеевич, нам бы так.

— А вот тут эту шушеру демократическую поразгоняем и тоже заживем. Тебе небось и не вспомнить, как это раньше-то было.

— Да по мне, Сергей Сергеевич, при любом режиме хорошо, когда вокруг люди добрые и порядочные.

— Таковых теперь днем с огнем… — вздохнул генерал.

— Это правда, Сергей Сергеевич: найти таких все сложнее, все время какая-то пакость под ноги попадается.

— Дисциплина, дисциплина у людей отсутствует, — завел любимую тему Полозков.

— Вот это вы в самую точку. Но в вашем-то департаменте, наверное, все по струнке?

— Да уж надеюсь: у меня не забалуешь, — произнес генерал.

— Хотя, конечно, в семье не без урода, — продолжил тему Ермилов.

— Это ты на что намекаешь? — насупился Полозов.

— Да ни на что, так… В любом крупном заведении наверняка паршивые овцы найдутся.

— Мы таких поганой метлой выгоняем, — повысил тон генерал. — Наши ряды всегда чистыми должны быть, иначе как законность соблюдать?

— Да нет, я так, вы не сердитесь, Сергей Сергеевич. А, кстати, по поводу дисциплины: как ваш подчиненный мою просьбочку-то выполнит?

— А, вот ты о чем. Да уж конечно, если я чего обещал — всегда выполняю. На, смотри. — И он протянул Ермилову папку, в которой лежало аккуратно составленное Трегубцом досье на Токарева.

Быстро и тщательно Ермилов пробежал листы глазами и отложил их в сторону.

— Занятно, — сказал он.

— Что занятно? — спросил Геннадия Андреевича Полозков.

— Да вот что: не полная справочка-то.

— Объяснись.

— Да дело в том, что у Токарева этого дружок один был. Уж не знаю, как они там закорешились, но то, что знают друг друга отлично — за это поручусь.

— Кого имеешь в виду?

— А некого Сорина. Помните, говорил я вам о нем однажды? У вас еще им занимался этот — как его? — Трегубец.

— А, так вот он же и справочку составлял. Ты про журналиста этого?

— Да-да, про него.

— Так дело-то давно закрыто. Трегубец, как не справившийся, понижен в должности.

— Любопытно это, любопытно. Вот, посмотрите, Сергей Сергеевич: справку он составлял, но фамилию эту не упомянул. К чему бы это? Я же говорю, что дисциплина в вашем ведомстве страдает.

— Имеешь в виду, что нарочно скрыл? — занервничал Полозков.

— Все может быть. Может, по неопытности…

— Но Василий Семенович человек опытный.

— Тогда, видно, по злому умыслу. Он там у вас в министерстве частную лавочку, случайно, не открыл?

— В каком смысле?

— Ну, так, сыском на стороне не занимается?

— Упаси его Господь, — мрачно произнес Сергей Сергеевич.

— А вы бы проверили: и вам спокойнее, и мне интересно.

— Завтра же на ковер вызову, — пообещал Ермилову генерал.

— А может, не надо на ковер, Сергей Сергеевич? Вы бы так, тихо. А то вспугнете, не ровен час, — он и поутихнет, и доказательств никаких не соберете, и шум лишний поднимется.

— Ишь ты, хитрец-дипломат.

— У вас ведь наверняка с ним верные люди работают.

— Есть такие, — согласился Сергей Сергеевич.

— Ну, так и узнали бы у них, чем этот Трегубец так озабочен в последнее время.

— Может, ты и прав, — произнес Сергей Сергеевич, — спасибо за совет, воспользуюсь. Смотри, какие вы, молодые, ушлые. Не хочешь ко мне под начало пойти? — хохотнул успокоившийся генерал.

— Куда мне! Я человек не военный, я все больше по торговой части.

— Знаем, знаем, как Россию продаете. Гляди, Генка: придет настоящий хозяин — возьмем тебя за шкирку!

— За что ж меня-то?

— А что б другим не повадно было. Шучу, шучу. Ну, ладно, пойдем кофейку выпьем, Ариадна уже небось заждалась.

И они вернулись в столовую.

Остаток вечера прошел чинно, по-семейному. Около одиннадцати Геннадий Андреевич пожелал хозяевам приятного вечера и, провожаемый радушной Ариадной Михайловной до двери, покинул квартиру генерала.

«Значит, никакой ловушки быть не может, — думал он по дороге домой. — Если уж генерал не знает, следовательно, этот самый Трегубец либо на свой страх и риск чего-то там выкручивает, либо вообще мне все привиделось. Но подстраховаться, все едино, не мешает. А если он про картинки узнал, если сам руки погреть хочет? Ну, уж нет! Чтобы какой-то ментяра в мои деньги лез? Не бывать такому! Надо будет им посерьезней заняться». С такими мыслями он приехал домой и, коротенько поужинав с женой, посмотрев последний выпуск новостей, отправился в ванную, где долго и с наслаждением плескался. Когда он вошел в спальню, его уже ждала Вера, любимая супруга, и он с удовольствием посвятил час супружеским утехам, после чего уснул крепко, без снов, абсолютно успокоенный. В восемь тридцать утра он уже был на работе.

Насвистывая какую-то веселую мелодию из мультфильма, Василий Семенович Трегубец собирался домой: аккуратно сложил в портфель бумаги, блокнот, несколько ручек, проверил, не оставил ли на письменном столе пачку сигарет и зажигалку, запер верхний ящик. Потом, сняв пиджак, подошел к сейфу и извлек оттуда табельный «ПМ». В тот момент, когда он всовывал его в «босоножку», прилаживая белые кожаные ремешки кобуры к несколько располневшей за последние годы фигуре, в комнату вошел Ян Старыгин, давний подчиненный и приятель Трегубца.

— Ого, господин начальник, на важную операцию собрались в такой-то час? — Он, указал на никак не желающий влезать в «босоножку» «ПМ».

— Ага, — ответил Трегубец. — Вот, иду на разборку с женой. У нее, конечно, понимаешь, перевес: все же эти кастрюли, сковородки — тяжелая артиллерия. Но, будем надеяться, отстреляюсь.

— А если серьезно, Василий Семенович… Вы вроде не любитель с собой такие игрушки таскать.

— Ты вот что, Ян: закрой дверь поплотнее и присядь.

Старыгин послушно вернулся к двери и запер ее на ключ.

— Садись, садись, не маячь, думать мешаешь, — сказал Трегубец. Ян выполнил и эту команду.

— Мы с тобой не первый год вместе, — начал Василий Семенович несколько издалека, — и потому тебе я, наверное, могу доверять.

— Очень обидные ваши слова, господин начальник, — ответил Ян. — По-моему, случая не было, чтобы подвел.

— Вот-вот, о чем и говорю. Понимаешь, Ян, какая закавыка: возник у меня на пути один интересный человек, и никак мне с ним не удается встретиться. Больше тебе скажу: встреча эта активно не нужна нашему высшему начальству.

— Любопытно, — сказал Ян.

— Да не так любопытно, как грустно. Но, как ты знаешь, на каждую хитрую задницу свой с винтом найдется, а потом старик Трегубец протоптал-таки дорожку к этому неизвестному. Правда, пока не к нему самому, но к тому, кто его явно знать должен. И завтра у меня с этим промежуточным, так сказать, звеном встреча должна быть. И вот о чем я тебя, друг любезный, попросить хотел.

— Само внимание, Василий Семенович.

— Не мог бы ты завтра, часиков, скажем, в девять, заехать за мной домой.

— На служебной?

— Ни в коем случае. На собственной «шестерочке» — у тебя же «шестерка»?

— «Шестерка», Василий Семенович, на большее зарплаты не хватает.

— Ну, о зарплате потом поговорим.

— Как одеваться?

— Придумай сам что-нибудь рядовое и неприметное.

— А что, встреча может быть горячей? — поинтересовался Ян.

— Вряд ли, — ответил Трегубец. — Но, однако же, осторожность не помешает.

— Куда поедем?

— Поедем мы, дружочек, в самый центр, к памятнику Николаю Васильевичу Гоголю. Скульптор был такой, Андреев, знаешь? Вот он его и поставил, собственно, посадил.

— А, это возле Нового Арбата?

— Именно. И прошу тебя, Ян: лишнего об этом никому не рассказывай. Зачем мне, старику, неприятности, я ведь до пенсии доработать хочу.

— Мне хоть до пенсии далеко, но неприятности тоже ни к селу ни к городу, — ответил Ян.

— Ну, и чудненько. Значит, договорились: в девять жду тебя у подъезда.

— Решено.

— А теперь потопали, а то жена мне действительно головомойку устроит, — сказал Трегубец, и они покинули Управление.

Сорин выехал из дома без пятнадцати десять утра. Он не спеша добрел до метро, купил газетку «Мегаполис-Экспресс» и плюхнулся на сиденье в вагоне, углубившись в чтение каких-то безумных новостей из мира звезд. Собственно говоря, он не столько вчитывался в мелькающие перед глазами строки, сколько размышлял. Он вспоминал вчерашний вечер с Леной: плотный домашний обед, вкуса которого он не ощущал уже около полутора месяцев, бесконечное щебетание, торопливый и немного автоматический секс, свои путаные объяснения по поводу шрама на спине — и все больше приходил к выводу о том, что эту московскую идиллию пора заканчивать. «Ничего, ничего, — успокаивал себя Андрей, — сегодня обсудим с Виталиком ситуацию, расскажу ему, что произошло в Лондоне, и — вперед, в турагентство, покупать шоп-тур до Берлина. Жалко, конечно, прощаться с этой страной, но авось когда-нибудь еще вернусь при более благоприятных условиях и обстоятельствах».

Будущее путешествие в Берлин представлялось ему небезоблачным, однако жизнь после получения денег рисовалась вполне радужной и, возможно даже, не одинокой. «В конце концов, Люси милая девушка, — говорил себе Андрей. — Немножко опасная, но что еще может так греть сердце мужчины, как опасность, смешанная с желанием». Мысли сами по себе перетекли к образу англичанки, он вспомнил ее холеное поджарое тело, ее нежную кожу и окончательно утвердился: точно, получу деньги и полгодика поживу с ней, а там — будь что будет.

Без пятнадцати одиннадцать он уже был в подземном переходе, разделяющем стороны Нового Арбата. Оказавшись на стороне Дома журналистов, он, сам не зная почему, решил проверить себя и не пошел сразу в сквер, где была назначена встреча, а медленно побрел по Новому Арбату, мимо почты, в сторону Дома книги. Затем повернул в Мерзляковский переулок, миновал доходный дом начала двадцатого столетия и проход между ним и современной школой, огороженной железным забором, и углубился во внутренние дворы, намереваясь подойти к памятнику Гоголю с тыла. Больше по привычке, чем от страха, он оглядывал прохожих, боясь найти в них что-либо неестественное. Но людей было мало, и ничего особенного ни в лицах, ни в одежде заметить он не сумел, а потому, пробравшись через разросшиеся неухоженные кусты, оказался в скверике ровно в одиннадцать.

Токарева еще не было. На лавочках сидели лишь одинокий пенсионер с газеткой в руках, мамаша с детской коляской, подозрительная компания наркоманского вида молодых людей и работяга в замызганной нейлоновой куртке. «Нормально, типичное московское утро, — подумал Сорин. — Будем ждать». Он уселся на лавочке прямо позади памятника так, чтобы видеть входящих со стороны бульвара и самому оставаться максимально защищенным мощной каменной глыбой.

Виталий опоздал. Он с детства грешил этим, и с годами опоздание на встречу на десять-пятнадцать минут стало его фирменной чертой. Вот и сегодня, опоздав как всегда, он, резво перебирая ногами, буквально вкатился в скверик. Сорина он увидел не сразу, а Сорин, напротив, заметил его появление тут же.

— Эй, — негромко позвал он приятеля. Токарев остановился и стал шарить глазами по людям, сидящим на лавках скверика: — Эй, — еще громче позвал Сорин и махнул рукой, стараясь сделать так, чтобы его кисть оказалась в поле зрения Виталия Сергеевича. — Я здесь, здесь.

— Ну, слава Богу, слава Богу, — затараторил Виталий. — Я ведь уже подумал, что это розыгрыш, что ты и прийти не сможешь. Что, вообще, такое творится? У меня, понимаешь, из-за тебя неприятности, ты, понимаешь, пропадаешь, как прикажешь понимать?

— У тебя неприятности? — хмыкнул Сорин. — Это не неприятности, дружок. Вот когда финкой под ребра суют — это называется неприятности, а может быть, и чем-то похуже.

— Боже мой, что ты говоришь! Кто?

— Меня обул приятель твоего таможенника.

— Ты знаешь, я вообще хотел тебе сказать, что ты даже не понимаешь, в какую историю попал.

— Вы все сговорились, — сказал Сорин. — Приблизительно то же самое пытался мне втолковать в Лондоне этот паскудный антиквар.

— Да послушай ты! При чем тут антиквар, — напирал Токарев. — Я тебе хочу объяснить. Есть очень важный и хороший человек. Он легким образом сможет тебе помочь. Но только послушать его без сердца — ты можешь послушать его без сердца? Представь себе, что ты компьютер. Считать умеешь?

— Было бы что, — сказал Андрей.

— Так вот что. Сейчас мы с тобой встретимся с этим человеком, и он тебе все объяснит. Пойдем!

И он потянул Сорина за руку к выходу из сквера. Однако пройти им удалось всего несколько метров, потому что через мгновение на их пути оказались трое крепких молодых парней со слащавыми улыбками на лицах.

— Стоп, стоп, — сказал тот, что стоял в середине, — далеко направились, ребята?

— Какое вам дело, — произнес Токарев, шагая вперед.

— Не торопись, малыш, — сказал тот, что был слева, и придержал Токарева рукой, — ты еще успеешь наговориться. Послушай, братан, — обратился он к Андрею, — тебя ведь Андреем зовут?

— Ну, — ответил Сорин.

— Хрен погну, — сказал стоящий посередине. — Отвечай, когда спрашивают.

— Андрей.

— А фамилия твоя Сорин?

— Допустим, Сорин.

— Ну вот, видишь, нам с тобой пообщаться надо. Пойдем, покатаемся.

— Никуда с вами ехать я не намерен, — сказал Сорин и попытался развернуться в противоположном направлении.

— Стоять! — произнес тот, кто был справа, и железными пальцами впился в предплечье Андрея. — Ты, падла, будешь делать то, что тебе скажут, и кочумай, покуда.

— Ну, зачем так, Толя, — произнес стоящий посередине. — Молодой человек недавно приехал из заграницы и порядков наших не знает. Будем же гостеприимны и взаимно вежливы. Не правда ли, Андрей?

— Что вам надо? — холодно произнес Сорин, чувствуя, как все внутри сжимается и ноги предательски начинают дрожать в коленях.

— Ну, что надо — это мы тебе не скажем, конечно. Собственно, нам-то от тебя — ничего. А вот другу моему очень бы хотелось с тобой пообщаться, есть у него к тебе пара вопросов.

— Какому другу? Каких вопросов?

— А вот съездим с нами, и узнаешь. Ну, что, двинулись?

— Никуда я с вами не поеду, — произнес Сорин, чувствуя, как его голос начинает дрожать в такт коленям.

— Поедешь, падла, — подал голос тот, что слева, и ткнул Сорина жестким кулаком в живот. — Или ты, говно, хочешь, чтобы тебя здесь завалили?

— Немедленно прекратите, — заверещал Токарев, отпрыгивая от группки парней, окруживших Сорина.

— Чего? — произнес тот, кто был слева, оборачиваясь к Виталию Сергеевичу. — Ты, шкет, чеши отсюда, пока живой, а то смотри: по макушку в землю уйдешь!

— Ребята, ребята, — вдруг послышался голос откуда-то сбоку. Вся компания разом повернула головы на звук. Неловко складывая на ходу газету, к молодым людям приближался пенсионер, еще недавно скучавший на скамейке. — Ребята, прекратите! Что вы здесь устраиваете! Здесь же малые дети, женщины ходят, — сказал он, обводя широким жестом сквер.

— Отец, — произнес тот, кто держал Сорина за предплечье, — шел бы ты отсюда подобру.

— Да как вы можете, — продолжал пенсионер, все ближе придвигаясь к компании, — среди бела дня! До чего страну довели! Вы еще здесь ножами начните махать! Мафия, понимаешь. Нет на вас товарища Сталина: живо бы успокоились, засранцы! — все больше распалялся пенсионер.

— Отец, — наставительно сказал Паша, стоявший посередине, — тебе же объяснили: шел бы ты, для здоровья полезней!

— Что?! — заверещал пенсионер и бросился вперед в надежде схватить Павла за отвороты куртки. Но тот ленивым, но ловким движением отвел руки пожилого мужчины и плечом слегка толкнул его. Пенсионер отлетел, неловко загребая руками и ногами, и рухнул на землю навзничь.

— Эй вы, козлы, — послышался окрик с другой стороны. Вся компания повернулась вновь. — Вы чо батю обижаете!

Со скамейки, противоположной той, на которой только что сидел старик с газетой, встал, шатаясь, работяга, замеченный Сориным в самом начале.

— Вы чо в натуре! Места нет, свои разборки делать?

— Усохни, — угрожающе сказал Толик, не отпуская при этом предплечья Сорина.

— Ах, усохни, — произнес работяга и, пошатываясь, приблизился к тройке бандитов Ермилова. — Ща я тебе усохну! — И медленно стал поднимать правую руку.

Толик выпустил Сорина и сильно влепил кулаком в физиономию мужичка. Вернее, думал, что влепил, поскольку работяга, с неожиданной для пьяного человека прытью, нырнул под кулак Толика, дернул снизу промазавшую руку бандита и так же резко выпрямился, оставляя за собой пролетевшее над головой и грузно плюхнувшееся на спину его тело.

— Ух, бля, — застонал приходящий в себя и пытающийся подняться с земли Толик.

— Лежать, — железным голосом крикнул работяга и выхватил из-под куртки пистолет Стечкина.

— Атас, подстава! — заорал стоящий справа от Павла и кинулся на бульвар.

Но далеко он убежать не успел, поскольку пенсионер, до того бесформенным кулем валявшийся на дорожке, вдруг проявил тоже недюжинную прыть и перекрестным движением ног, называемым в вольной борьбе «ножницами», сбил парня наземь.

— Суки, — заорал тот, кто бежал к выходу, и выхватил из-под кожаной куртки пистолет.

Пенсионер перекатился в сторону скамейки и в этот момент тоже достал из кармана маленький «ПМ». Зазвучали выстрелы, дальше все смешалось. Застывший посреди сквера Сорин видел, как юркий Токарев уже перепрыгивает через скамейку за спиной памятника Гоголю, как бандит, только что державший его за руку, корчится на земле, прижатый коленом работяги; как пенсионер, привстав на одно колено, пускает пулю за пулей в сторону бульвара, а оттуда, прячась то за стволом дерева, то за какими-то каменными тумбами, безостановочно палит молодой белобрысый бандюган. И вдруг тот, кто стоял посередине, толкнул Сорина к себе, развернул его и, обхватив левой рукой за горло, правой также выхватил ствол.

— Пушки на землю! — заорал он, придвигаясь спиной к памятнику. И пенсионер, и работяга на секунду остановились и обернулись в сторону Павла. — Вам этот дохляк нужен? — продолжил он, тыча пистолетом в бок Андрея. — Если не дадите уйти, я его завалю.

— Не дури, — крикнул пенсионер, переводя ствол на голову бандита, державшего Сорина. — Пусти парня — и можешь идти.

— Ага, поверил я тебе! — отвечал Паша.

— Да не нужен ты мне, дуй!

— Кореша пустите.

— Паша, не бросай, — заорал Толик с земли, пытаясь сбросить с себя мужика в нейлоне.

— Лежать, — произнес Ян (а это был именно он), коленом нажимая на горло поверженного бандюгана.

— Топай, топай, — продолжил пенсионер, держа на мушке подручного Ермилова. — Оставь Сорина здесь.

«Так, — отрешенно подумал Андрей. — И этот знает, как меня зовут. Похоже, моя известность достигла мировых пределов». Бандит, державший его за горло, на секунду задумался, остановился, потом крикнул: «Хорошо» — и с силой пнул Сорина. Сам же, укрывшись за спиной андреевского памятника, юркнул в какую-то щель среди веток и мгновенно исчез.

Андрей поднялся с колен в тот момент, когда к нему уже подходил мнимый пенсионер:

— Ну, здравствуйте!

— Здравствуйте, — ответил Сорин.

— Позвольте представиться: Василий Семенович Трегубец, следователь по особо важным делам.

— Я почему-то так и подумал, — сказал Сорин.

— Знаете, не пристало нам здесь оставаться. Ян! — позвал Трегубец своего напарника, — хватай этого урода, и поехали.

— Хорошо, Василий Семенович, — ответил Старыгин, переваливая Толика со спины на живот и надевая на него наручники.

— Где же Виталий? — зарыскал глазами Андрей.

— Виталий Сергеевич, вероятно, прогуляться пошли. Они человек нервный, — улыбнулся Трегубец, — да нам они сейчас и без надобности. Поедемте, поедемте, Андрей. Нам с вами есть о чем побеседовать.

— Я понимаю, что выбор мне не предоставлен, — сказал Сорин.

— Отчего же, — засмеялся Василий Семенович и развел руками, — очень даже просто: минуты через полторы здесь будет наряд милиции, ну, и далее со всеми вытекающими.

— Едем, — ответил Сорин и поспешил за удалявшимися уже в сторону дворов Старыгиным и Толиком.

Они погрузились в машину вовремя: в тот момент, когда «шестерка», мягко урча, выползала на Поварскую, мимо них на полной скорости, завывая сиреной и расцвечивая лица прохожих в бледно-синие тона, пронеслись два милицейских «газика».

— О, наша доблестная милиция! — хохотнул Василий Семенович.

— Так вы же вроде тоже, — удивился Андрей.

— То же — да не то же: то постовые ребята, из отделений. У них и сноровка другая: работа больно тяжелая. А мы так, раз в году, если кого-нибудь зацепим, и уже спасибо.

— Куда едем, Василий Семенович? — прервал Трегубца Ян.

— А поедем, Янушка, к нам на Ленинский.

— Это на вторую, что ли, — уточнил Старыгин.

— Туда, туда.

Путаясь в пробках, срезая путь проходными дворами и маленькими переулками, минут через тридцать они подъехали к кирпичному дому постройки шестидесятых годов; вошли в подъезд, поднялись на лифте на пятый этаж и, наконец, оказались в квартире.

— Ну, вот мы и дома, — произнес Трегубец. — Андрей Максимович, — обратился он к Сорину, — вы вот что, посидите с Яном на кухне. Ян, ты там чайку или кофейку…

— Сделаем, Василий Семенович.

— А мне, вот, с молодым человеком потолковать надо, — Трегубец кивнул в сторону непривычно тихого Толика.

Когда Сорин и Ян удалились на кухню, Трегубец встал, мягко прикрыл дверь в комнату и, обернувшись к Толику, с посуровевшим лицом сказал:

— Ну что, шестерка, начинай колоться.

ГЛАВА 5

— А что я, что я, — лепетал Толик, враз потерявший всякую наглость.

— Что ты? Ну, во-первых, ты хотел пенсионера обидеть, это раз, — мягко говорил Василий Семенович. — Во-вторых, что более серьезно, ты пытался человека похитить.

— Никого я не пытался, — подал голос Толик.

— Пытался, пытался, я же видел. В-третьих, ты был в компании молодых людей, применивших оружие.

— Так это же они!

— Они, они… Ты просто не успел, дорогой. Это вот чье? — И он взял со стола предусмотрительно вынутую из кармана Толика Яном «Беретту».

— Не знаю, — мрачно сказал Толик.

— Ой ли, — не поверил ему Трегубец.

— Нашел.

— Ага, нашел. И бумажка, наверное, в кармане.

— Не, не успел, — признался Толик.

— Видишь, какой ты не предусмотрительный. Каждый день писать надо. Детективные фильмы-то смотришь? «Я, такой-то сякой-то, нашел на улице, несу сдавать. Число, дата».

— Не маленький, — пробурчал Толик.

— Ну, видишь: такой большой, а таких простых вещей не знаешь. Ладно, будем надеяться, что в остальном твоя память работает неплохо. Ношение оружия, участие в похищении человека, драка в общественном месте, сопротивление сотрудникам милиции — все вместе, ну, как минимум, семерка. А уж если я на тебя покопаю, — веришь ведь, что покопаю?

— Ваше дело, — мрачно произнес Толик.

— Значит, веришь. Так вот: если покопаю, то вся десятка ломанется, это — к гадалке не ходи. Так что колись — и скатертью дорога.

— Ну, чо, — начал Толик, — мужик один.

— Ага, дальше можешь не продолжать, — прервал его Трегубец, — знаю заранее: нанял, деньги с должника, то-се… Начнем с начала: кто твой хозяин?

— Какой хозяин? — искренне удивился Толик.

— Задам вопрос иначе: кто все это организовал?

— Паша, — честно ответил Толик.

— Паша. Уже интересно. Как Пашина фамилия?

— Черкесов.

— Настоящая фамилия? Ты учти: я ведь проверю.

— А я знаю? — насупился Толик. — В ведомостях он Черкесов.

— Вот видишь как, значит, мы уже и до ведомостей добрались. И где же и какие ведомости Паша Черкесов подписывает? Заодно и ты с ним, иначе как ты мог знать. Где?

— На фирме нашей.

— Толик, я понимаю, что разговоры — не твоя стихия, — сказал Василий Семенович, улыбаясь, — но все-таки попробуй говорить более пространно.

— А чо пространно?

— Какая фирма, где?

— «Гентрейд консалтинг».

— Ух ты, название-то какое. И кто же руководит этой фирмой?

— Геннадий Андреевич.

— Геннадий Андреевич, какой?

— Геннадий Андреевич Ермилов, — сказал Толик.

— Вот, — удовлетворенно произнес Василий Семенович. — Значит, начнем с него. Итак, Геннадий Андреевич Ермилов, насколько я понимаю, дал тебе и Паше указание привезти к нему находящегося сейчас в соседней комнате Андрея Максимовича Сорина. Я правильно понимаю?

— А хрен его знает, — с подкупающей искренностью сказал Толик. — Сказали: мужика взять и привезти. А Максимович он или Васильевич — мне то что.

— Это я понимаю и ценю. Ты солдат и выполняешь приказы.

— Ну, а я о чем, — заулыбался Толик. — Мне задание дали, я честно выполняю. Я ведь всегда честно работаю.

— Ну, то, что ты парень открытый и дисциплинированный, я уже понял. А вот любопытно, не говорил ли тебе Паша, зачем Геннадию Андреевичу Ермилову понадобился господин Сорин?

— Не-а, — сказал Толик. — Сказали: привезти; премию обещали, — мечтательно закатил он глаза.

— Ну, о премии, видимо, временно придется забыть, я так понимаю. И чем же занимается фирма «Гентрейд консалтинг»?

— А мне что? Торгуют они.

— А чем торгуют, Толик?

— А не знаю, оборудование всякое. Мне в эти дела лезть ни к чему: у нас любопытство не любят. Я зарплату получаю — и ладушки.

— Ценю твою нелюбознательность. Ну, что же. А как мне найти Павла Черкесова и его загадочного начальника?

— А чего искать-то? На фирму надо приехать, и все.

— Адрес, голуба, адрес!

— Да адрес-то я легко скажу, только вас охрана не пропустит.

— Так уж и не пропустит? — усомнился Трегубец.

— Конечно! Пропуск надо заказывать.

— Ну, а ты посодействуй.

— Да я человек маленький. Вы лучше телефон запишите в секретариат.

— Вот это дело! Вот Толик — голова! Держи бумажку и ручку. — И Василий Семенович положил перед бандитом на журнальный столик лист бумаги и карандаш.

— А руки? — обиженно спросил допрашиваемый.

— А хулиганить не будешь?

— Да чего уж, — мотнул головой Толик.

— Ну, смотри.

И Трегубец полез в карман за ключом от наручников. Достав его, он предусмотрительно прихватил левой рукой «Беретту», а правой, обойдя Толика сзади, повернул ключ в замке стальных браслетов. Толик высвободил из металлических обручей руки и с удовольствием растер начавшие уже синеть запястья.

— Ну, пиши, писатель, — сказал Василий Семенович, опускаясь на стул напротив Толика.

— Угу, — ответил бандит и взял в руки карандаш. Он склонился над бумагой, вывел семь цифр телефона кабинета Ермилова, потом на секунду задумался и сказал: — Адрес тоже записать?

— Пиши, пиши.

— Как скажете, — согласился Толик и принялся царапать на бумаге название улицы. — Вот, — сказал он, закончив, и протянул листок Трегубцу.

Но в тот момент, когда Василий Семенович наклонился вперед, чтобы взять из рук бандита бумагу, Толик вдруг резко поднял коленями столик, разделявший его и следователя, и столик, подпрыгнув в воздухе, пребольно ударил Трегубца по руке, держащей пистолет. Рука с оружием взлетела в воздух так, что дуло уставилось в потолок, и в то же мгновение Толик всей тушей навалился на следователя. Он опрокинул его на пол вместе со стулом и, буквально прессуя своей массой, потянулся к оружию, чудом остававшемуся в руках следователя.

— Ян! — заорал Трегубец, одновременно пытаясь направить дуло пистолета в физиономию бандита.

Однако Толик, несмотря на свои габариты, оказался проворнее и с хряском несколько раз влепил свой кулак в переносицу Василия Семеновича. Трегубец рухнул и затих. Толик выхватил из ослабевших рук многозарядную игрушку, вскочил на ноги и развернулся. Но в эту секунду в комнату уже влетел Ян со «Стечкиным» наперевес. Раздумывать было некогда — все решали секунды, и потому он дважды нажал на спусковой крючок. Как ни странно, звуки выстрелов показались Сорину, сидящему на кухне, не громче двух ударов молотка. Он не видел, что происходило в комнате, не видел, как округлились глаза Толика, жадно хватающего воздух, не видел, как его левая рука поползла к низу живота, пытаясь нащупать и закрыть дырки, образовавшиеся в теле, как его грузная фигура сначала опустилась на колени, как мгновенная дрожь пробежала по его телу и он ткнулся носом в паркет.

Перешагнув через убитого бандита, Ян наклонился над Трегубцом:

— Василий Семенович! Как вы, Василий Семенович?

— Мм, — застонал Трегубец.

Ян метнулся на кухню, схватил стакан с водой и так же быстро возвратился в комнату. Потом, набрав в рот порядочный глоток, он пустил веером капли по лицу своего начальника. Над левой бровью того красовался буквально на глазах набухающий кровоподтек. Трегубец открыл глаза. В голове шумело, но он не чувствовал в своем теле никаких неудобств, кроме ухудшегося зрения, что происходило хотя бы уже по той причине, что его левый глаз сильно заплыл.

— Он жив? — спросил Трегубец Яна, покосившись на распростертого на полу Толика.

— Не думаю, — ответил Старыгин.

— Ну, может, и слава богу.

— Как же так, Василий Семенович!

— Да, провел он старика! Такой был тихий, мирный, я и расслабился.

— Ну, хоть по делу?

— Да уж куда как! — ответил Трегубец, пытаясь подняться.

— Вы потихоньку, потихоньку, Василий Семенович, — приговаривал Старыгин, помогая Трегубцу. Он усадил его на стул, где еще совсем недавно сидел Толик, дал в руку заботливо прикуренную сигарету и сам, подняв другой стул, уселся напротив. — Ну?

— Да все в порядке, Янушка, все в порядке, спасибо тебе, дорогой.

— А ради чего мы все это?

— Ты прости, дружок, не стану я тебе об этом говорить: меньше будешь знать, дольше проживешь.

— Но вы-то довольны?

— Доволен, как и рассчитывал, доволен. Зови-ка сюда нашего беглеца.

— Я с вами посижу, — сказал Старыгин.

— Нет, это не тот случай, — отмахнулся Трегубец. — Ты вот что: сваргань-ка мне кофейку покрепче. Там, на кухне, кажется, запасец оставался.

— Сделаем, — ответил Ян и исчез.

Через секунду в комнату вошел Сорин.

— Ну-с, Андрей Максимович, видите, какие в жизни неприятности бывают, — и он указал левой рукой сначала себе на физиономию, а потом на тело Толика. — Вас вид покойников не очень смущает?

— Большой радости не испытываю, — ответил Сорин.

— Это ничего, это по первости трудно, потом привыкаешь.

— Надеюсь, не придется, — так же сухо отвечал Андрей.

— Да не смотрите вы такой букой, — устало произнес Трегубец. — Присаживайтесь. Ян нам сейчас кофейку принесет. Вот что, Андрей Максимович. Вам, наверно, самому любопытно узнать, кто это за вами так серьезно охотится. Вы не тушуйтесь: всю вашу историю я хорошо уже знаю.

— Скосарев? — спросил Сорин.

— И он тоже. Да и знакомец ваш, добрейший Виталий Сергеевич, много занятного мне рассказывал.

— И Виталик тоже, — угрюмо вздохнул Андрей.

— Хотите сказать, что никому сегодня верить нельзя? Зря, батенька, — прервал думы Сорина Трегубец. — Просто они также, как и вы, в переплет попали. Человек, который вами так серьезно интересуется, что даже в Лондоне до вас добрался, очень крупная фигура, и просто так вы от него не скроетесь. Картинки эти, которые вы за собой как писаную торбу по всему свету таскаете, видать, серьезных денег стоят.

— Стоят, — согласился Андрей.

— Ну, вот видите. А настоящие бизнесмены просто так серьезные деньги из виду не выпускают. Для них ваша жизнь все равно что сигарета выкуренная. Таких, как вы, простите за обидные слова, они пачками в штабеля могут укладывать.

— Об этом я догадываюсь, — сказал Сорин.

— Но все же надеетесь ускользнуть.

— Пока удавалось.

— Вот что, Андрей Максимович: не будем ходить вокруг да около. Предлагаю вам почти паритетное соглашение.

— А именно?

— Я вам обеспечиваю надежную защиту на территории, по крайней мере, Москвы и Московской области. Вы же, в свою очередь, просветите меня насчет некоторых деталей ваших злоключений, а также, если в будущем понадобится, дадите официальные показания. Заранее предупреждаю, что ни о какой уголовной ответственности по отношению к вам речи идти не будет. Так что не пугайтесь: я вас из-под удара выведу.

— Допустим, — сказал Сорин. — Вам-то это выгодно, а я, может, и так как-нибудь…

— Да мне-то это намного меньше выгодно. Тем более теперь, когда я уже знаю фамилию заказчика, скорее вам будет интересно от меня информацию получить. Да и защитой обзавестись не мешает. Итак, Андрей Максимович?

— А вы мне назовете это имя?

— Да вот уж и не знаю даже: зачем оно вам, посудите сами?

— Да хотя бы из любопытства, — парировал Сорин. — Всегда приятно знать, кто тебя заказывает, не так ли?

— Приятно-то приятно, но вот полезно ли? Вы человек молодой, в бутылку полезете, начнете какие-нибудь хитрые способы мести придумывать — тут-то вас и сцапают.

— Ну, не такой уж я дурак, — ответил Сорин.

— Эх, не зарекайтесь! Я вот побольше вашего прожил, а, смотрите, какого дурака свалял. Если бы не Ян, лежать бы мне (вместе с вами, кстати) на этом грязном полу и больше уже никогда не думать ни о картинах, ни о чем-либо другом, более или менее прекрасном.

— И все же, если мы заключаем соглашение, то первое мое условие — имя человека.

— Ну, хорошо, хорошо, — ответил Трегубец. — Ермилов Геннадий Андреевич. Что-нибудь вам это говорит?

— Ничего, — признался Сорин.

— Вот видите.

— А кто он?

— Какой-то фирмач. Лучше вы мне расскажите, как, когда и каким образом обрели вы эти самые бесценные произведения искусства, и что впоследствии с вами происходило.

— С самого начала? — спросил Андрей.

— Да-да, начните, как говорили латиняне, «ab ovo», от яйца.

И, немного поразмыслив, Андрей начал свой рассказ. Говорил он около полутора часов, прерываемый Трегубцом лишь изредка для уточнения деталей. За это время Ян дважды варил им кофе и дважды отправлялся обратно на кухню, повинуясь молчаливому указанию Василия Семеновича. Трегубец понравился Андрею, и потому он был с ним абсолютно честен и откровенен, вплоть до своего побега из больницы. Дальше его история стала грешить некоторыми купюрами. Так, например, он посчитал абсолютно ненужным рассказывать этому мягкому пожилому человеку о встрече с Люси, о личности Драгана, о разборке с ермиловским бандитом неподалеку от хранилища картин. Он подумал, что лишним было бы упомянуть и то, что картины приехали обратно в Россию. И когда Трегубец поинтересовался судьбой живописных полотен, из-за которых разгорелся весь сыр-бор, Сорин, честно глядя в глаза следователю, сказал:

— В Лондоне, Василий Семенович.

— Каким же макаром?

— Очень просто: в депозитной ячейке банка.

— Ключ, шифр?

— Ни того ни другого: моя личная подпись. Мне кажется, это надежней.

— Пожалуй, — согласился Трегубец и больше не возвращался к этому вопросу.

Когда рассказ Сорина подошел к концу, Василий Семенович потер, по привычке, виски и сказал:

— Так. Ну, с вами все понятно. Вот что, милейший Андрей Максимович, вы сейчас где обитаете?

— А это важно?

— До некоторой степени.

— Скажем, у подруги.

— У подруги. Постойте, постойте, ага! Уж не у Лены ли Старковой?

— Однако, — произнес удивленный Сорин.

— Профессиональная память. Я же вами довольно долго занимался. Вот только достать вовремя не успел: кто ж мог предположить, что вы так лихо за границу улепетнете. Как вам, кстати, визу удалось получить?

— Я давно собирался, — еще раз соврал Сорин, — задолго до всех событий. А тут так совпало.

— Угу, — отметил про себя Трегубец. — Надеюсь, паспорт у вас, Андрей Максимович, с собой?

— А в чем, собственно, дело? — поинтересовался Сорин.

— Очень вы суетливы, молодой человек. Боюсь, как бы не упустить вас еще раз.

— Что вы имеете в виду?

— Пути Господни неисповедимы, Андрей Максимович. Вдруг завтра вам вновь взбредет в голову покинуть пределы нашей родины. Я, конечно, мог бы заблокировать аэропорты, дороги… Но зачем нам с вами эта лишняя суета. Давайте будем взаимно вежливы: вы мне отдадите свой паспорт, а я, в свою очередь, обязуюсь хранить его как зеницу ока.

— Не доверяете?

— Не то что не доверяю, но, как говорится, «свой глазок смотрок».

— Ради бога. Только у меня его нет с собой.

— Это не проблема. Где он у вас? У вашей Елены?

— Нет, дома.

— Почему же вы не носите его с собой?

— Какой паспорт вы имеете в виду?

— Естественно, заграничный: не хочу же я создавать вам трудности с проверкой паспортного режима. Остановит вас какой-нибудь постовой, заберет вас в отделение, а там — ищи-свищи вас по КПЗ.

— И что же вы предлагаете?

— Очень просто. Сейчас Ян и вы заскочите к себе на квартирку, отдадите ему общегражданский, так сказать, заграничный, и — ступайте подобру-поздорову. Да, кстати, телефончик черкните, чтобы мне лишний раз в деле не копаться.

— Телефон Старковой? — уточнил Сорин.

— Именно его.

— Пожалуйста. — Андрей взял протянутые ему ручку и бумагу и написал семь цифр. — Только когда будете звонить, — предупредил он Василия Семеновича, — пожалуйста, не объявляйте, что вы из милиции, незачем пугать бедную девушку.

— Ну, что вы, что вы, Андрей Максимович, вы меня уж совсем за пустоголового держите. Да, вот еще. Прежде чем мы с вами расстанемся, надеюсь, ненадолго, прошу вас запомнить: по первому же моему требованию (будем называть это убедительной просьбой) являться на место обозначенной встречи.

— Не могу же я бросить все свои дела и ждать вашего звонка, как влюбленная девица!

— Никто и не просит: всегда договоримся. Тем не менее не манкируйте нашими свиданиями.

— Постараюсь, — сухо ответил Сорин.

— Ну, вот и отлично, — засмеялся Трегубец. — А теперь прошу в карету и… Ян! Проводи молодого человека. Довези его до дома, отними у него документик и возвращайся. А я покуда передохну здесь маленько: уж больно крепким оказался этот Толик, до сих пор в голове шумит.

— Хорошо, Василий Семенович. Ну, пошли, — сказал Ян и легонько приобнял за плечи Сорина.

— Я, простите, не люблю фамильярности, — сказал Сорин, отодвигаясь.

— Смотри, какая цаца!

— Господин следователь, уймите вашего подчиненного.

— Ян, Ян, ты особенно не напирай: молодой человек оказал нам любезность и, надеюсь, впредь еще не раз окажет. Ты уж помягче с ним.

— Не сахарный, не растает, — ответил Ян, проверяя, на месте ли ключи от машины.

Была ли его грубость и строгость по отношению к Сорину напускной, или просто он свято чтил указания начальника, но, так или иначе, всю дорогу до дома Андрея Старыгин ему не докучал и, когда они поднялись в квартиру, был так же спокоен и вежлив; дождался, пока Сорин найдет свой паспорт, взял его, внимательно прочитал фамилию и, сличив фотографию с оригиналом, махнул на прощание рукой и отчалил.

Оставшись наконец в одиночестве, Андрей рухнул в кресло возле любимого письменного стола и принялся осмысливать ситуацию. Несмотря на все ужасающие события прошедшего дня, он не мог сказать, что день этот был тяжелым и неудачным, напротив, плюсов в нем оказалось больше, чем минусов. Во-первых, он узнал имя своего «заказчика». Как использовать это знание, Андрей еще не представлял, но понимал, что рано или поздно фамилия «Ермилов» встретится ему и, может быть, не только здесь, а даже и за рубежом. Сорин отлично понимал всю тщетность надежд на более подробную информацию о Ермилове Геннадии Андреевиче: Трегубец никогда не скажет ему, кто он и чем занимается, а включать в это дело каких-либо дальних знакомых Андрей боялся не только потому, что это может произвести лишний шум, но и в силу того, что людям такого рода поиски могут серьезно навредить. «Хватит смертей, — сказал он себе, — хватит. В конце концов, отягощать лишней кровью свою душу я не намерен».

Второй приятной неожиданностью за сегодняшний день он посчитал для себя встречу с Василием Семеновичем. «Мужик он ушлый, — думал Сорин, — и если его держать на поводке, то пользы от него будет больше, чем вреда. По крайней мере, пока беседа наша прошла весьма успешно». Он мысленно похвалил себя за то, что скрыл детали пребывания в Лондоне, и подумал о том, что теперь уже ничто не мешает ему пойти в турагентство. «Конечно, — говорил Андрей себе, — этот следак уверен, что он отрезал мне пути отхода. Значит, никаких усилий проконтролировать мои попытки получения визы он предпринимать не будет. Он не дурак и понимает, что новый паспорт достать раньше, чем через месяц, я не успею. На этом стоит сыграть. А поскольку он во мне заинтересован, да и на картинки пока не покушается, защита от него всегда будет». Он чертыхнулся, вспомнив, что не спросил контактного телефона у Трегубца, но сразу же другая мысль пришла ему в голову: «Интересно, а почему он сам не предложил мне этого? Почему беседа наша происходила на какой-то квартире?» И тут же мысли закружились в голове с лихорадочной скоростью. «В операции по моему задержанию участвовали двое: он и его помощник. От милиции мы убежали. Бандита один из них убил, и вызывать опергруппу, кажется, никто из них не собирался. Следовательно, — вот это уже становится занятным, — следовательно, он работает на свой страх и риск. Трудно представить себе, что операцию по задержанию бандита, или даже подозреваемого, проводят всего два человека. Нет, чтение детективов все-таки полезная вещь. Значит, он сам на волоске. Значит, любое мое слово и начальство Трегубца инкриминирует ему самоуправство, и господину следователю не поздоровится. Это стоит использовать, конечно, в крайнем случае».

Сорин хлопнул себя по коленям и потер от удовольствия руки. «Ага, Василий Семенович, значит, не только вы меня на привязи держите паспортом. У меня против вас тоже припасен маленький скелетик. Но это в будущем. Вернемся, однако, к господину Ермилову. Что предпримет он? Я к нему не попал, один из его людей убит. Если он не дурак и обладает связями, а он наверняка ими обладает, то быстро вычислит неуловимого господина Трегубца. И, вычислив, попытается его устранить. Вопрос в том, какими способами? Вряд ли он пойдет на убийство мента. А вот снять с работы или послать в какую-нибудь дальнюю командировку — при деньгах и связях можно устроить. Следовательно, я опять буду под прицелом. Нет, хватит, хватит прохлаждаться: пора валить из благословенной родины. Ну, что ж, начнем, благословясь».

Андрей прошел в коридор, порылся в стопке рекламных газет, складированных у входной двери, выбрал парочку и вернулся в комнату. Минут десять он листал прессу, выискивая нужные ему объявления. Потом выписал телефоны на отдельную бумажку (он всегда любил аккуратность во всех важных делах), пододвинул к себе телефон и начал набирать номера.

Нужную фирму он нашел почти сразу.

— Да, конечно, — сказала ему миловидная, судя по голосу, барышня. — У нас есть обзорные экскурсии по Берлину, четыре дня.

— А как с визами?

— Визы? За это надо отдельно платить.

— А если срочно?

— Сто долларов.

— Меня это устроит. Сколько стоит экскурсия?

— От пятисот пятидесяти.

— А есть ли у вас путевки на ближайшее время?

— Вы имеете в виду горящие? — спросила девушка.

— Да хоть бы и горящие.

— Есть через четыре дня. Хотите?

— Замечательно. Когда к вам можно подъехать?

— Можно и сегодня, мы до семи.

— Скажите ваш адрес.

Девушка продиктовала, Сорин записал.

— Хорошо, через полтора часа буду.

Он повесил трубку, проверил наличность, с сожалением заметив, что она практически истаяла и всех его денежных запасов оставалось тысяча сто долларов, потом прошелся по квартире, покидал в сумку чистые рубашки, белье, носки, переодел брюки, еще раз с грустью осмотрел свое когда-то уютное жилище и вышел за дверь. «Что ж, вперед к новым подвигам», — сказал себе Андрей.

Пока Старыгин и Сорин ездили за паспортом, Василий Семенович не терял времени даром. Он созвонился с Дмитрием Владимировичем Пакиным и договорился о вечерней встрече в маленьком кафе на Петровке из серии в последнее время вошедших в моду забегаловок крупного проекта «Шуры-Муры».

Когда они встретились и сели за стол, Трегубец даже не подозревал, что Сорин, вместо того чтобы дрожать, как осиновый лист, в ожидании его, Трегубца, звонка, уже оплатил путешествие в Германию и, бережно сложив квиток об оплате в кошелек, ехал на метро домой, предвкушая крепкую приятную выпивку и хороший секс, в котором он так нуждался после насыщенного событиями дня.

— Вот что, Дмитрий Владимирович, — сказал Василий Семенович Пакину после того, как они сели за столик и попробовали зеленый салат. — Узнал я тут одно имечко — то самое имечко, о котором я так давно мечтал. И любопытно мне: что у тебя есть на этого человека.

— Подожди, Василий Семенович, не торопись, — прервал его Пакин. — Я человек точный и обещания свои выполняю. Сначала послушай меня.

— Изволь.

— Людей, близких твоему Кошенову, в нашей картотеке четыре.

— Ну-ну.

— Первый: Шпак Андрей Иосифович, генеральный директор компании «Глобнефть», собиратель русского авангарда, 49 лет, имеющий двадцатичетырехлетнюю любовницу-наркоманку.

— Неинтересно, дальше, — сказал Трегубец.

— Пижемский Лев Валерианович, 63 лет, доктор физико-математических наук, в прошлом заведующий одной из крупных лабораторий, впрочем, это тебе не важно: от дел он уже отошел. Коллекционер, библиофил, собирает все, равно как и торгует всем.

— Следующий, — попросил Трегубец.

— Ермилов Геннадий Андреевич…

— Генеральный директор «Гентрейд консалтинг», — прервал Пакина Трегубец.

— Ого. В цвет? — спросил Пакин.

— Именно. За это стоит выпить.

— Только чуть-чуть, — попросил Дмитрий Владимирович, — печень что-то пошаливает.

— О, брат, за здоровьем нужно следить. Ну да пятьдесят грамм лечебных — не помеха, — и Трегубец потянулся бутылкой к рюмке Пакина. Они выпили. Пакин кинул в рот маленький маринованный огурец и вопросительно посмотрел на Трегубца. — Ну, говори, говори.

— Что тебя интересует?

— Практически все.

— Все рассказывать долго, да и опасно. Одно тебе могу сказать: как раз недавно Геннадий Андреевич Ермилов выезжал в Лондон. Встречался ли он там с Кошеновым — сказать тебе не могу, но то, что был — это несомненно.

— Ну, раз уж был, то непременно встречался, — сказал Трегубец. — Тем более, что…

— Что? — прервал его Пакин.

— Впрочем, это не важно. Одним словом, я уверен: встречался.

— Хорошо. Что тебя интересует по поводу этого джентльмена?

— Чем он занимается? Не томи, Дмитрий Владимирович. Целый день пытаюсь выяснить, никак понять не могу.

— Никто понять не может. Снаружи это довольно простая фирма: есть издательский концерн — холдинг, как это нынче принято называть, издает какую-то никому не нужную рекламную продукцию, что-то о природе, что-то о погоде и тому подобное, то есть то, что бесплатно в аэропортах распространяется.

— Понимаю, далее.

— Далее интересней. Видишь ли, выпускают они один занятный журнальчик, тоже бесплатный, причем, я бы сказал, «спецраспространения»: для крупных коммерсантов, для заводов, фирм.

— Какова же тематика?

— А вот это — самое любопытное, — улыбнулся впервые за весь вечер Пакин. — Журнальчик называется «Война и мир».

— То есть? — удивился Трегубец.

— А то и есть: война, то есть средство нападения, и мир, то есть средство защиты.

— Любопытно.

— Само по себе издание безобидное: печатают статьи каких-то инженеров, что-то таскают из Интернета, что-то — из устаревших научных справочников, ну, объявления всякие о международных салонах, о предложениях заводов-изготовителей и так далее. Но печатают они его — закачаешься!

— За рубежом? — спросил Трегубец.

— Именно. В Италии. Есть там на севере одна маленькая типография. С нашими издателями практически не контактирует, с итальянскими тоже. Но зато имеет плотные контакты с Югославией и, как ни странно, с Ираном.

— Кораны издают? — усмехнулся Трегубец.

— У-гу, — кивнул Пакин, — со специллюстрациями. Видишь ли, Василий Семенович, для тебя это материи тонкие и, вероятно, мало знакомые. Но несколько моих ребят по-тихому покопались в издательских сметах этого журнальчика «Война и мир». И очень любопытно: себестоимость каждого номера выползает долларам аж к десяти, то есть отпускная в таком случае со всеми таможенными издержками должна быть никак не меньше тринадцати. А ты представляешь себе журнал стоимостью в триста-четыреста рублей, который бесплатно — заметь, бесплатно — распространяется?

— На что не пойдешь ради рекламы, — сказал Трегубец.

— Это конечно. Но вот интересно: рекламы чего? Содержать такое убыточное издание, ставя под удар всю свою финансовую политику — не такую, я тебе скажу, и сильную, — есть ли смысл?

— Действительно, смысл не ясен, — согласился Трегубец.

— Только на первый взгляд, — парировал Пакин. — Ну, предположим, все остальные его газетки и журнальчики приносят…

— Но как? Ты же говоришь, они бесплатные?

— Ах, боже мой, какие же вы, милиционеры, наивные! До седых волос дожил, а про оплаченные материалы не слыхивал!

— Чего же? — обиделся Трегубец. — Ну, один материал, ну, два.

— Весь журнал, — сказал Пакин.

— Пусть так, — согласился Василий Семенович. — И что из этого следует?

— Следует хотя бы то, что каждый номер рекламного издания приносит ему свой доход. А доход этот, по подсчетам моих ребятишек, весьма незначительный. А фирма у него ой-ей-ей какая серьезная.

— Да, мне тут уже один тамошний работник рассказывал: и охрана, и пропускной режим.

— Вот-вот, видишь, ты уже в курсе.

— Не пойму, к чему ты клонишь?

— Подумай еще раз. Ермилов — типография — Югославия — Иран…

— Оружие? — удивился Трегубец.

— Я тебе ничего не говорил, — ответил Пакин. Потом пожевал губами и добавил: — Вариант не исключенный. — После чего он сам потянулся к бутылке, налил себе и Трегубцу по рюмке, молча предложил выпить и после того, как они опрокинули стопочки, сказал: — Вот что, Вася. Ты, конечно, не дитя малое и учить тебя, наверное, поздно, но мой тебе добрый совет: не вяжись ты с этим человеком.

— Даже так? — спросил Трегубец.

— Именно. Если я прав, а я редко ошибаюсь, не в свои сани ты метишь. Переедут полозьями, и следа не останется.

— Ну, это мы будем посмотреть, — сказал Трегубец, немножко бравируя.

— Кто посмотрит, а кто полежит, — ответил Пакин, мрачнея.

— Хорошо, Дима, — перешел на более спокойный, дружеский тон Трегубец. — Представим, что ты прав — только представим, — и завязки у него с этим делом плотные. Откуда у него дровишки-то?

— Ты имеешь в виду технику? — переспросил Пакин.

— Естественно.

— Это государственные дела.

— А поприжать его, чтобы он занервничал, невозможно?

— Я в эти игры не играю, — ответил Пакин.

— Не ерепенься, обожди. Я же не имею в виду, что у тебя есть прямой выход на министра обороны.

— А и был бы — не пошел бы, — ответил Дмитрий Владимирович.

— Меня другое интересует. Ну, государственные игры — государственными. Но должен же человек себе что-то в карман прятать.

— Думаешь, от государства ничего не укроешь? — усмехнулся Пакин.

— Я не об этом. По нынешним временам, по их характерам — ну, никогда я не поверю, чтобы сделки они все честно между собой проводили.

— Хочешь сказать, что Ермилов может работать еще и в темную, на свой карман, так сказать?

— Вот, вот, вот.

— Есть глухие сведения, — поморщился Пакин, — только и это тебе не по зубам.

— Говори, говори, не томи.

— Понимаешь, Васенька, в его окружении мелькает один темный человечек. Такой Цуладзе — ничего не говорит тебе это имя?

— Грузин какой-то? — спросил Трегубец.

— Грузин-то грузин, да не совсем. Зовут этого Цуладзе Аслан.

— Ну и что? Нормальное грузинское имя.

— Не грузинское имя: у него, понимаешь ли, отец грузин, а мать — чеченка.

— Опаньки! — сказал Трегубец. — Намекаешь на связи?

— Намекаю, намекаю. Он, конечно, не очень светится, да и вообще в Москве бывает наездами, но человек весьма занятный: то его в Тбилиси видят, то он в Грозном появляется, а то в Париже возникает. И приблизительно раз в месяц с твоим Ермиловым встречается, перезванивается, беседует, одним словом.

— Ты хочешь сказать… — начал Трегубец.

— Я ничего не хочу сказать. Но если бы тебе удалось каким-то образом их теплую компанию нарушить, может быть, это тебе и помогло бы.

— А ты?

— На мою помощь не рассчитывай. Я как машина-компьютер: ты у меня спросишь, — если, конечно, пароль знаешь, — я тебе расскажу. А бегать за бандитами я не умею.

— Как мне найти этого Цуладзе?

— Эх, подведешь ты меня под монастырь, Василий Семенович!

— Ты же меня знаешь, Дмитрий Владимирович, я — человек-могила.

— Вот в одной с тобой и окажусь. Я тебе так скажу: встреча эта у нас с тобой последняя, более мне не звони, и я к тебе не подойду. А если и напорешься, я тебя не узнаю.

— Уяснил, — ответил Трегубец.

— А теперь тебе — мой прощальный поклон, запоминай. — И, едва шевеля губами, Пакин назвал Трегубцу номер мобильного телефона Цуладзе. — Все, — сказал он, завершив диктовку. — Запомнил?

— Запомнил, запомнил, — ответил Трегубец.

— Я ухожу. За обед, извини, расплатишься сам.

— За твои добрые слова я бы тебя еще тремя обедами накормил.

— В следующей жизни, — ответил Пакин. — Будь.

Он поднял со стула видавший виды ветхий портфельчик, быстро накинул кашне, курточку, и был таков.

«Да, — сказал себе Трегубец, выливая остатки водки, которую им принесла официантка, в рюмку, — недаром говорится: «многие знания — многие печали». Ладно, господин Ермилов, посмотрим, кому чару пить, кому здраву быть».

— Эй, девушка, будьте добры, посчитайте мне, — подозвал он официантку.

Если для Сорина и Трегубца день оказался насыщенным и интересным, то Геннадию Андреевичу он принес осложнения. Прослушав сообщение Павла о происшедшем в сквере у андреевского памятника, он сразу же понял, что спутал его пасьянс следователь по особо важным делам Трегубец. «Больше некому, — сказал себе Геннадий Андреевич. — Что-то мне этот мент стал надоедать. На Полозкова в данном случае надежда не велика: что старик может? Уволить? Как бы не за что: пойди докажи его участие. Постращать, выговор влепить? Да мне это не спасение. Нет, конечно, мне надо подходить кардинально. Жалко, Славочки нет: вот уж кого совесть не мучила. Паша, конечно, мальчик тоже расторопный, но слишком молодой еще. Тут надо что-то хитренькое придумать, чтобы комар носа, так сказать… Впрочем, валить его сразу нет резона. Раз Сорин к нему попал, значит, из цепких ментовских объятий вряд ли скоро вырвется. Мне бы поговорить с этим, как его? — Он покопался в досье, скопированном с личного дела Трегубца, и нашел имя. — Василием Семеновичем. Мне бы с этим Василием Семеновичем потолковать сперва, куда же он этого юношу заныкал. Ох, нервно все это, глупо, а отступаться нельзя».

Если бы кто-нибудь, знающий расклад, спросил бы у Геннадия Андреевича: почему он так рвется получить эти картины? Ради денег? То Геннадий Андреевич ответил бы честно: не только. Деньги, конечно, манок серьезный, и упускать их он не намерен, но дело не только в них. За свою не очень долгую, но, в целом, успешную жизнь Геннадий Андреевич никогда не проигрывал по-крупному. Медленно, вязко он опутывал всех своих конкурентов и потенциальных противников сетками угроз, долговых обязательств, компрометирующих материалов и всегда выходил победителем, сколько бы времени и сил ни стоила ему эта борьба. И вот теперь, столкнувшись с никому не интересным журналистом, он чувствовал себя крайне неуютно, потому что игра, продуманная им с начала и до конца, вдруг начинала давать сбои, переходила на какие-то новые поля, меняла правила, то кружилась на одном месте, то бежала так быстро, что он едва успевал анализировать изменения. Эта цепь случайных удач, выпадавших на долю непрофессионала Сорина, дико раздражала Ермилова и заставляла его отыскивать все новые и новые решения, забирая массу времени и нервных сил. Единственное, что спасало Геннадия Андреевича в этой ситуации, это почти врожденное умение мыслить холодно. Несмотря на то, что ненависть к Сорину, Трегубцу и ко всем, вклинившимся в его планы, росла день ото дня, он все же мог спокойно и жестко анализировать ситуацию и потому довольно быстро нашел единственное правильное решение.

— Паша, — вызвал он по селектору. Когда Паша зашел, он протянул ему лист бумаги с прикрепленной к нему скрепкой фотографией. — Пашенька, посмотри внимательно на лицо этого человека. Это тот, кто встретил тебя у Гоголя?

— Ах ты, черт! — Паша всмотрелся в фотографию. — Ну конечно: пенсионер сраный!

— Этот, как ты изволил выразиться, пенсионер — следователь по особо важным делам. Зовут его Василий Семенович Трегубец, он зубр еще тот: около сорока лет работы в органах. Опыта таким, как ты, на четверых хватит. Так что не тушуйся, что он тебя заделал, по иному, по сути, и быть не могло. Но дело не в этом. Теперь, когда ты знаешь, с кем имеешь дело, тебе, я думаю, полегче будет. А нужно мне, чтобы ты подобрал пару-тройку толковых ребят, не из тех козлов, как Витек твой, или как там его еще, а действительно смекалистых, незаметных, чтобы не столько кулаками двигать могли, сколько думать умели. Найдешь таких?

— Поищем, Геннадий Андреевич.

— Поищи, поищи. И направь-ка ты всех этих орлов за Василием Семеновичем. Нужно мне буквально все: весь его график, весь распорядок дня, куда ездит, зачем ездит, с кем встречается. Сможете сфотографировать — еще лучше, записать — совсем хорошо. Сроку тебе даю два-три дня, скажем, три, но через три дня полный отчет должен лежать у меня на столе. И запомни, Паша: это очень серьезно.

— Не беспокойтесь, Геннадий Андреевич, все обеспечу, из кожи вон вылезу, а сделаю, — сказал Паша, мечтающий оправдаться за постыдный провал с Сориным.

— Ну и отлично. Приступай.

Утро следующего дня было для Трегубца напряженным. Сперва, прогулявшись с Яном по «Эрмитажу», он выяснил все подробности избавления от тела Толика.

— Да вы не нервничайте, Василий Семенович, — говорил Ян, — все по-тихому. Мы с пареньком одним из 83-го погрузили его в багажничек, отвезли в лесочек за кольцевую, карманы, само собой, прочистили, землицей завалили — и домой.

— Гляди, Ян, чтобы без сучка, без задоринки.

— Понимаю, не маленький.

— Ах, как мне в таком виде перед начальством красоваться, — вздохнул Василий Семенович, указывая на огромный фингал под глазом.

— Да вы придумайте что-нибудь.

— Не люблю я врать, Ян, однако придется. Будем надеяться, что пронесет. Ну, ты давай, ступай на службу. Если что, скажи, что я во второй половине появлюсь: мне тут еще по делам пробежаться надо.

— Счастливо, Василий Семенович.

— Будь, — сказал Трегубец, и они расстались.

Дальнейший маршрут Василия Семеновича был довольно путанным. Он заезжал в несколько районных отделений милиции, переговаривался там с какими-то людьми, потом посетил центральный офис московской телефонной сети, пару раз звонил кому-то из автоматов, перекусил на бегу около какой-то палатки и, наконец, в районе трех появился в Управлении. Однако не прошло и получаса, как снизу от дежурного ему начали постоянно названивать, вызывая к проходной. Так он трижды спускался и возвращался в свой кабинет с конвертами и папками для бумаг. Удача в этот день сопутствовала Василию Семеновичу, и ни Полозков, ни даже Ковалев не потревожили пожилого следователя.

К концу рабочего дня, выпив немереное количество чашек кофе и скурив почти пачку сигарет, Василий Семенович наконец привел в порядок разрозненный пасьянс, поступавший к нему целый день отдельными наборами карт. По привычке выстраивая схему в блокнотике, он начал суммировать полученные сведения. Телефон, данный ему Пакиным, действительно был зарегистрирован на Аслана Цуладзе, сорока двух лет от роду, уроженца Нальчика, прописанного в Москве с 1995 года. Далее Трегубец узнал, что Аслан Цуладзе проживал на Большой Грузинской улице один в трехкомнатной квартире. Правда, пометил себе в блокноте Трегубец, извлекая информацию из очередной бумажки, у Аслана имелась постоянная связь с некоей Светланой Алексеевной Горловой, двадцати шести лет, уроженкой Москвы, бывшей манекенщицей, а ныне владелицей небольшой галереи современного искусства в Кисельном переулке.

Собственно, ключевые сведения этим исчерпывались. Были еще мелкие детали, которые Василий Семенович собирался каким-то образом использовать, но пока не знал как. Во-первых, информация о задержании Аслана Цуладзе за вождение машины в нетрезвом состоянии, во-вторых, туманные агентурные сведения о том, что он всегда носит оружие, и, наконец, указание на то, что Цуладзе, как и говорил Пакин, ежемесячно курсирует между Москвой, Грозным и Тбилиси. «Это калач тертый, — сказал себе Василий Семенович, — к нему на кривой козе не подъедешь». Он, конечно, не рассчитывал ни испугать, ни надавить на Цуладзе, тем более не мечтал попасть в его ближнее окружение, да и, собственно, сам Аслан был ему абсолютно без надобности. В его голове роились лишь туманные идеи о создании напряженных отношений между Ермиловым и Цуладзе. Однако двухходовой комбинацией здесь было, конечно, не обойтись. И потому Василий Семенович решил начать со Светланы Алексеевны.

«Будем надеяться, что ребята на месте», — говорил себе Трегубец, поднимаясь на этаж в отдел, занимающийся хищениями произведений искусства. Ему повезло. И через час, весьма довольный разговором, он вернулся в свой кабинет. «А что, — сказал он вдруг вслух, — давненько я не смотрел выставки современного искусства. Не поехать ли мне развеяться». И, быстро упаковав необходимые вещи в портфель, отправился в путь.

Через полчаса он уже подходил к красивой филенчатой двери с надписью «Галерея Дезире». Он потянул за начищенную до блеска медную ручку и оказался в теплом уютном холле, стены которого были обтянуты тканью, освещенном мягким светом маленьких лампочек, тех, что используют для подсветки произведений искусства. На звон колокольчика, прикрепленного к входной двери, в фойе выпорхнула девушка лет девятнадцати-двадцати, маленькая, черноволосая, в короткой зеленой юбке и туфлях на высоких каблуках.

— Здравствуйте, — улыбнулась она. — Вы хотите посмотреть картины?

— Именно, — ответил Трегубец, улыбаясь сколь можно приветливо.

— Раздевайтесь, пожалуйста. Давайте я возьму ваше пальто.

Трегубец кинул на руки девушке видавший виды светлый прорезиненный плащ на стеганой красно-зеленой подкладке, пригладил ладонью седеющие редкие волосы и вступил в выставочный зал. На его счастье, на стенах не было ничего такого, что могло бы вызвать сразу реакцию отторжения у человека, несведущего в изобразительном искусстве. Никаких анилиновых и акриловых выкрутасов, никаких инсталляций и концептуальных построек: мягкие абстрактные работы, выдержанные в пастельных тонах, слегка примитивистские пейзажи, уютные жанровые сцены. Трегубец не торопился. Он медленно переходил от холста к холсту, останавливался, наклонялся вперед, чтобы прочесть имя автора, делал шаг-другой назад, задумчиво глядел, — в общем, старался максимально соответствовать облику если не ценителя, то продвинутого любителя искусств, по крайней мере так, как сам себе представлял.

Девушка, встретившая его в фойе, неотступно следовала за ним.

— Это все продается? — спросил у нее Василий Семенович.

— Конечно, — ответила она.

— А как вас зовут?

— Надя, — сказала девушка и почему-то покраснела.

— Наденька, я что-то не вижу здесь цен.

— Вам нужен прайс-лист? Я сейчас принесу, подождите, пожалуйста. — Она скользнула за белую крашеную дверь и через минуту появилась вновь, неся в руке стопочку сколотых листков. — Вот посмотрите.

Трегубец извлек из кармана очки, медленно водрузил их на нос и стал не спеша изучать содержание прайс-листа. «Однако неплохо живут эти современные художники, — подумал он про себя, пробегая глазами колонку цифр. — Полторы тысячи, две с половиной тысячи, три тысячи долларов…»

Стараясь разрядить возникшую паузу, девушка сама завела разговор:

— Если вас заинтересует какая-то конкретная работа, мы можем обсудить ее стоимость.

— Иначе говоря, вы хотите сказать, что у вас можно торговаться? — спросил Трегубец.

— Ну-у, да, — ответила Надя, вновь краснея.

— А что, хорошо идут дела у галереи?

— Мы не жалуемся, — ответила Надя. — Вас что-то заинтересовало?

— Д-да, пожалуй, — протянул Трегубец. — Ну, например, вот эта работа. — И он указал рукой на пейзаж, отдаленно напомнивший ему почему-то малых голландцев.

— А, это Терпухов, — сказала Надя. — Очень хороший художник из молодых. Сейчас посмотрим. — Она взяла из рук Трегубца прайс-лист и быстро перелистнула несколько страниц. — Вот она. Тысяча восемьсот.

— Это в долларах? — уточнил Трегубец.

— В условных единицах, — ответила Надя.

— Ну, не знаю, — задумался Василий Семенович.

— Нет, если вы точно хотите ее купить, мы можем немножко сбавить цену.

— Понимаете, — сказал Трегубец, — я вообще-то больше люблю антиквариат, настоящую старую живопись. Мне кажется, что дух времени, который живет в старых полотнах, он как-то притягателен, настоящий, что ли. А эти современные — они еще неизвестно, будут классиками, не будут…

— Я вас понимаю, — сказала девушка. — Конечно, более надежно покупать известные имена, но они и стоят дороже. А тут вы можете стать первооткрывателем замечательного мастера.

— Так то оно так, — сказал Трегубец, — да время у нас неспокойное. Старую картину всегда продашь, а эту, современную…

— Конечно, конечно. А что вы собираете?

— Да разное, — ответил Василий Семенович. — Живопись.

— Ну а какую живопись? — настаивала девушка.

— Вот авангард, — сказал Трегубец, вспоминая свой разговор с Сориным, — авангард русский я люблю.

— О, это очень дорого и очень редко попадается на рынке.

— А вы совсем не занимаетесь авангардом?

— Ну, я не знаю, это нам не по профилю. Может быть, вы со Светланой Алексеевной поговорите?

— А кто это Светлана Алексеевна?

— Это наш директор.

— А она сейчас здесь?

— Да. Хотите, я спрошу, может ли она вас принять?

— Сделайте одолжение, — сказал Трегубец.

Надя опять исчезла за крашеной дверью. На сей раз она отсутствовала уже несколько минут. Наконец, появилась вновь в сопровождении молодой дамы высокого роста с длинными светлыми волосами, одетой в строгий светло-серый костюм и такие же серые замшевые туфли.

— Добрый день. Я директор этой галереи, — сказала дама, — меня зовут Светлана Алексеевна.

— Очень приятно, — ответил Трегубец, — Аркадий Иванович.

— Надя мне сказала, что вы интересуетесь старым искусством.

— Да, есть такая страстишка у старика.

— Ну, полно, полно, какой же вы старик, — произнесла хозяйка галереи, стараясь польстить потенциальному клиенту.

— Ну, спасибо, спасибо, — ответил Трегубец.

— Вы ищете что-нибудь конкретное?

— Ну, разве сейчас можно найти что-нибудь конкретное. Сама жизнь наша неконкретная, — отшутился Трегубец. — Так, вообще что-нибудь из русского авангарда.

— И все же, что именно? Попова, Экстер, Эндер, Гончарова, «Бубновый Валет»…

— О, я не настолько разбираюсь в искусстве. Так, покупаю то, что нравится.

— Что же вам уже удалось купить?

— Да вот Шагала.

— Неужели подлинник? — заинтересовалась Светлана Алексеевна.

— Да, небольшая картиночка.

— И что же еще?

— Кандинского.

— Живопись? — подняла брови Горлова.

Василий Семенович понял, что вступил на скользкую почву.

— Нет, маленький рисунок.

— А экспертиза у вас есть?

— Вы имеете в виду бумаги, подтверждающие подлинность? — переспросил Трегубец. — Конечно, есть.

— Поздравляю вас, — сказала Светлана Алексеевна, — уже двух таких имен достаточно, чтобы в черный день обеспечить себя и свою семью.

— Надеюсь, что черный день наступит еще не скоро, — обезоруживающе улыбнулся Василий Семенович.

— Значит, вы пополняете свое собрание?

— Стараюсь по мере возможности. Можете мне посодействовать?

— Право, не знаю, — сказала Светлана Алексеевна. — Ну, пройдемте ко мне в кабинет. Наденька, сделай нам кофейку.

Через все ту же крашеную дверь они прошли в коридор за выставочным залом и, пройдя мимо двух железных дверей, за которыми, как подумал Трегубец, располагалось хранение галереи, оказались в небольшом, но очень уютном кабинете хозяйки. Журнальный стол, кресло, два маленьких дивана, телевизор, мини-бар, холодильник, компьютер на отдельном столике, — в общем, все то, что составляет сегодня интерьер процветающего офиса.

— Присаживайтесь, — сказала Светлана Алексеевна и указала рукой на диван.

— Благодарю, — ответил Трегубец и опустился на мягкое сидение.

Надя вместе с чашками кофе появилась бесшумно и так же бесшумно исчезла.

— Ну-с, — сказала Светлана Алексеевна, — смотрите. — И протянула Трегубцу небольшую пачку фотографий. — Это Куприн периода «Бубнового Валета», — стала давать она пояснения. — Вот это Судейкин, довольно редкий, один из вариантов «Балаганчика». Ну, это «Мир искусства» — вам не интересно, — пролистнула она пару карточек. — А вот Экстер, — показала она на фотографию темной картины, будто перечеркнутой синими и черными полосками.

— И сколько же стоит Экстер? — спросил Трегубец.

— Вот эта вещь, она, приблизительно, пятьдесят на семьдесят сантиметров по размеру, холст, масло.

— С подтверждением? — поинтересовался «потенциальный покупатель».

— Конечно, Третьяковская Галерея.

— И сколько же?

— Ну, мы можем обсудить цену отдельно. Изначально владельцы хотели тридцать тысяч.

«Боже мой!» — сказал про себя Василий Семенович. Уловив тень смущения на его лице, Светлана Алексеевна тут же произнесла:

— Вам кажется, что это дорого? Напрасно. На «Сотби» и «Кристи» такие вещи стоят куда дороже.

— Но мы же в России, — поправил ее Трегубец.

— Конечно, именно поэтому всего тридцать тысяч. Но если хотите, я могу поговорить о некотором снижении цены.

— Да, в принципе такая работа меня могла бы заинтересовать.

— Вы можете оставить свои координаты? — спросила Горлова.

— Давайте я лучше к вам загляну. Когда вы можете привезти работу?

— Ну, если вы серьезно намерены…

— Да-да, вполне серьезно, — прервал ее Василий Семенович.

— Тогда, пожалуй, послезавтра. Часика в два вас устроит?

— Вполне.

— Приезжайте прямо без звонка. Но, на всякий случай, я вам дам свою визитку. — И Горлова протянула Трегубцу маленький картонный квадратик.

— Спасибо. Очень рад был познакомиться. Надеюсь на плодотворное сотрудничество.

— Очень рада. Жду вас послезавтра в два, — сказала Светлана Алексеевна, поднимаясь вслед за Трегубцом.

— Всего доброго. Не провожайте, я найду дорогу.

— Ждем, — еще раз повторила она вслед удаляющемуся следователю.

Одевшись и выйдя на улицу, Василий Семенович задумался. «Что-то больно легко пошла она на контакт с совсем незнакомым человеком, — сказал он себе. — Все-таки тридцать тысяч — не игрушка, да и дела эти явно по документации не проходят. Не наивная же она, в конце концов, девочка, чтобы так доверяться первому встречному. Что-то здесь не так. Но на встречу пойти необходимо».

ГЛАВА 6

На следующее утро, когда Лена ушла на работу, Сорин скоро позавтракал, с удовольствием выкурил пару сигарет под чашку кофе и выбежал из дома к телефону-автомату. С «Мариотт-отелем» его соединили быстро.

— Где ты пропадал? — спросила Люси.

— Дела, дела. Однако все налаживается.

— Что налаживается?

— Все как мы договаривались. Расскажу тебе при встрече.

— Подъедешь ко мне?

— Ни в коем случае. Давай-ка быстренько собирайся, выходи из гостиницы и иди по своей стороне в сторону Кремля. Надеюсь, представляешь, где Кремль?

— Да, это я уже знаю, — сказала Люси.

— Отлично. Может быть, ты даже знаешь, где Пушкинская площадь?

— Только по карте, я купила здесь план.

— В этом нет ничего сложного. Двигайся по своей стороне к центру и минут через пятнадцать ты уже будешь на ней. Там, прямо на площади, стоит памятник Пушкину, нашему великому поэту.

— Я не такая дремучая, — засмеялась девушка, — и вашего Пушкина знаю.

— Через сорок минут я буду тебя там ждать. Успеешь?

— Конечно.

— Вот при встрече и поговорим.

Сорин повесил трубку и, подойдя к краю тротуара, принялся ловить такси. Ему повезло: почти сразу же перед ним притормозила зеленая «девятка».

— В центр, на Пушку, — сказал Андрей.

— Стольник, — лениво произнес водитель.

— Однако!

— Как хочешь, — ответил шофер и собрался уже двигать машину с места.

— Хорошо, хорошо, поехали, только быстро.

Доехали практически без опоздания. Люси тоже не подвела, и, вылезая из такси, Андрей увидел ее стройную фигурку.

— Привет. Давно ждешь? — спросил он.

— Да вообще не жду, только что подошла.

— Ну и чудно. Пошли на бульвар, а заодно и прогуляемся и я тебе все расскажу.

Оказавшись на бульваре, они медленно побрели в сторону Никитских ворот, и Андрей, как мог коротко, поведал Люси обо всех своих приключениях.

— Ну, вот, — подытожил он. — Теперь ты понимаешь, что, во-первых, у меня на хвосте полиция, которой все великолепно известно и про картины, и даже про место, где я сейчас живу, а во-вторых, за мной охотится мафия. Это неприятное. Теперь о хорошем. Полицейский, который меня вычислил, тоже отчасти у меня в руках, поскольку действует явно на свой страх и риск. Бандиты же, в отличие от полицейского, не знают моего точного местонахождения, и это дает мне фору во времени. Кроме того, паспорт, необходимый для выезда из страны, у меня есть.

— Кстати, хорошо, что напомнил, — прервала его Люси, — я еще в Лондоне удивилась, когда выкупала билеты в Москву. Почему у тебя в паспорте совсем другое имя? Игорь, кажется?

— Все правильно, — засмеялся Сорин, — Игорь Борисович Косолапов. Это его паспорт. Ты не волнуйся, господин Косолапов не в претензии. Он умер. И слава Богу, вот он был настоящий бандит. А паспорт и картины, собственно, мне достались от него случайно. Так уж вышло, что мы похожи. Эта-то схожесть и позволяет мне шастать через границу под чужим именем. Иначе меня давно либо в тюрьму упрятали, либо просто пристрелили. А так живой и с паспортом. Более того, у меня уже даже есть путевка и билет. Вот, посмотри, — и он показал ей билетную книжечку «Аэрофлота». — Вылет через три дня. Следовательно, за это время ты, кровь из носу, должна раздобыть билет именно на этот рейс. Поняла меня?

— Конечно, поняла.

— Вещи я передам тебе уже в аэропорту. Так надежнее, не правда ли?

— Как ты хочешь, — улыбнулась Люси.

— Именно так я и хочу. Да, вот еще что. Встречаться до отлета мы с тобой не будем. И звонить я тебе тоже, пожалуй, не стану — не хочу лишнего внимания ни к твоей, ни к своей персоне.

— Конечно, — сказала девушка.

— Ты старайся вести себя максимально обыденно, не выделяться.

— А я так себя и веду. Сегодня, вот, поеду в Третьяковскую галерею с экскурсией.

— Замечательно, повысишь свой культурный уровень, — засмеялся Сорин.

— Мне правда это интересно, — сказала Люси.

— Обедай, по возможности, в гостинице, — продолжал Андрей, — и вообще старайся одна никуда не ходить.

— А что, если я не сумею достать билет на этот рейс?

— Ты просто обязана это сделать, у тебя есть время.

— Ну хорошо, хорошо, постараюсь, — успокоила она Сорина.

— Пойми, — продолжал он, — нам осталось совсем немного, но эти последние дни — самые важные. Мы нигде и никак не должны проколоться.

— Да не суетись ты, — успокаивала его девушка.

— В Лондоне-то было поспокойней. Сейчас самый главный этап.

— Это ты так думаешь, — рассудительно сказала Люси. — Я думаю, самое главное начнется в Берлине.

— Там, по крайней мере, мы будем далеко от московской полиции и бандитов.

— Дай-то Бог.

— Номер рейса запомнила или записать? — еще раз переспросил Андрей.

— Запомнила, запомнила.

— Значит, увидимся в аэропорту. Все. Извини, я вынужден тебя здесь бросить. Назад дорогу найдешь?

— Мне не пять лет, и это не первая чужая страна, в которую я приезжаю, — ответила Люси.

— Тогда до встречи. — Андрей чмокнул Люси в щечку, чуть приобнял и вновь распрощался с ней на несколько дней.

Утро этого же дня для Василия Семеновича Трегубца началось несколько нервно. Он слегка повздорил с женой из-за пересоленной яичницы, поданной ему на завтрак, затем, завязывая ботинки, порвал шнурок и вынужден был переставлять шнурки из других ботинок, выйдя из дома понял, что забыл зажигалку, да плюс ко всему по дороге на работу вдруг почувствовал, что путешествует не один. Собственно, мысль эта пришла ему в голову уже при входе в Управление и, прокручивая в голове свой маршрут, он недовольно морщился, все пытаясь понять, действительно ли за ним был хвост или ему только почудилось. Если был, то откуда? На работе вроде бы все пока в порядке, никакой внутренний отдел им не интересуется, по крайней мере, никаких сигналов ни от коллег, ни от начальства не поступало. Пакин или коллеги Пакина, задумавшиеся, почему их сотрудник два раза подряд встречается с представителем МВД? Вероятно, но в очень малой степени. Какие-нибудь очередные урки? Он подумал о делах, которыми занимался в последнее время. Да нет, люди все серьезные, вряд ли кому в голову придет ходить за ним от дома на работу или прессинговать, то есть следить в открытую. Наверное, все-таки почудилось. «Нервы ни к черту, старею», — сказал себе Трегубец.

Готовясь к встрече со Светланой Алексеевной, он уже дома покопался в редких для его библиотеки альбомах по искусству и кое-что нашел. А кроме того, решил еще раз заглянуть в отдел, занимающийся антикварами. Поэтому, бросив портфель в кабинете, он запер дверь и отправился на другой этаж.

— Здорово, орлы, — поприветствовал он весело коллег. — Много жуликов поймали, много картин нашли?

— А тебе что за дело? — в тон ответили бойцы антикварного фронта.

— Да так, зашел проведать. Может, научите чему, как в этих ваших иконах да картинах разбираться.

— Что, подработать решил? — хохотнул один из сидевших в кабинете.

— Да, зарплаты нашей не хватает, вот, решил податься в черный антикварный бизнес.

— Ну-ну, с чего начать думаешь?

— Да вот, пришел в ножки кланяться, за консультацией. Научите меня, старого дурака, как подделку от подлинника отличать.

— Василий Семенович, серьезно?

— Ну, серьезно — несерьезно, спор у меня вышел со знакомым. Вот не понимаю я этой механики. Как все эти собиратели прекрасно определяют подлинность-то? Может, им фальшивку какую предлагают?

— Для этого экспертиза существует. Понимаешь, Семеныч, решил какой-нибудь человек свою картину продать не через магазин или галерею, а так, приятелю, скажем…

— Ну?

— А приятель, конечно, просто так деньги платить не станет. Ему же знать нужно, настоящая вещь или нет. И говорит он владельцу: «Неси-ка ты, друг ситный, картину свою в Третьяковскую галерею, искусствоведам. Они там ее посмотрят, проверят. Если настоящая она, то есть написана тем автором, чья подпись на холсте указана, то дадут тебе там бумажечку такую, подтверждающую подлинность произведения». Вот сия бумажечка, Семеныч, и называется «экспертиза».

— Ну, хорошо. А если, скажем, владелец этот не владелец вовсе, а попер вещичку?

— О-о, для этого мы и существуем. По любой краже из музея или из частного собрания информация к нам стекается. А мы ее, в свою очередь, в ориентировку по всем музеям отправляем. Так что, если с краденой картинкой кто-нибудь придет, музейщики сразу нам звонят и мы этого мерзавца — на кичу.

— Ну, допустим, — сказал Трегубец. — А вот как понять-то, сколько чего стоит.

— Да ты и впрямь решил коллекцию собирать.

— Да я, ребят, серьезно. Ведь действительно, деньги-то безумные там крутятся, я слыхал.

— Ну, безумные — не безумные, но большие. Чтобы цены определять, существуют люди разные, галерейщики, к примеру, а у них — каталоги аукционов «Сотби», «Кристи», слыхал про такие?

— Ну, что-то краем уха, — ответил Трегубец.

— Вот-вот. Берут торговцы и владельцы каталог и смотрят. Ну, к примеру, Саврасов: продавался он в последнее время на аукционах или не продавался. Если продавался, то по какой цене, и так далее.

— Хорошо, а в среднем сколько они там все стоят, картины-то эти?

— Так Семеныч, все ж зависит — сам знаешь от чего!

— Вот я слышал, что самое дорогое — это авангард русский.

— Смотри, что-то петришь в нашем деле! — опять развеселились сотрудники. — Это правда, Семеныч, не обманули тебя. Дорогущее это дело, русский авангард: и сотни тысяч долларов, и миллион может стоить.

— Неужто миллион? А вот, скажем, видел я картинку в альбоме художницы такой — фамилия у нее заковыристая…

— Это кто же? Попова, что ли?

— А что, есть Попова?

— Да, была такая знаменитая художница.

— Не, не Попова. Как же она? На «э»…

— А, это, наверное, Экстер.

— Во-во, Экстер. Дорогая она?

— Ой, дорогая, Василий Семенович, тебе за всю жизнь таких денег не заработать.

— Я серьезно, мужики. Сколько, к примеру, может стоить?

— Смотря что: живопись или графика.

— Ну, а если живопись?

— И сто тысяч может, и сто пятьдесят может, а может и двести стоить. От многих причин зависит.

— Ну, а тридцать может?

— Нет, Семеныч, вот тридцать как раз и не может. А что это ты Экстер заинтересовался? До тебя, что ли, тоже слухи дошли?

Тут настала пора удивиться Трегубцу:

— Какие слухи?

— Да про ограбление.

— Какое ограбление, ребята?

— Да ладно, ты из себя целку-то не строй, в одном же Управлении работаем.

— Нет, ребят, я серьезно ни о каком ограблении не слышал.

— Вон, у Вальки. Валь, покажи ориентировочку.

— Пожалуйста, — сказал тот, кого назвали Валькой, и полез в стол за бумагами. — Вот. Две недели назад на Садово-Самотечной улице ограблен и убит коллекционер Загоруйко. Как удалось установить, из квартиры вышеупомянутого коллекционера похищены — так, смотрим, — полотно Айвазовского, два эскиза Бакста… А, вот, Экстер! «Беспредметная композиция», датированная началом двадцатых годов, проходившая экспертизу в Третьяковской галерее в 1994 году. Вот, полюбуйтесь, — и он протянул Василию Семеновичу цветной ксерокс.

«Опаньки!» — сказал себе Трегубец, стараясь никак не выдать своего удивления. На большом листе цветного ксерокса красовалось изображение той самой работы, фотографию которой он видел в галерее «Дезире».

— И что, не нашли?

— Да нет. Видно, гастролеры были, не найдем никогда. Только ты, Семеныч, начальству нашему не толкуй, мы же все в делах, в заботах…

— Я понимаю, какой разговор. А что, много у этого коллекционера взяли?

— Да порядочно, список на тридцать восемь позиций. Дедуля пожилой был, собирать начал еще в пятидесятые. У него много барахла было. Там тебе и Сомов, и Бенуа, и Бакст… А из авангарда — Экстер, рисунок Филонова у него был, акварелька. На вот, полистай. Фотографии, правда, не на все есть.

Василий Семенович взял в руки папку и лениво перевернул несколько страниц. Его внимательный глаз отметил еще две работы, виденные у хозяйки галереи «Дезире».

— Ну, а сколько, к примеру, такая Экстер потянуть может?

— Тебе по мировому рынку или по нашему, зачуханному?

— Ну, хоть бы и по нашему.

— Если б чистая была, без крови, если б сам этот Загоруйко продавать ее решился, думаю, меньше, чем за восемьдесят, не отдал бы. Он вообще жадный был, как говорят.

— Неужели восемьдесят тысяч долларов!

— А ты как думал!

— И кто ж такое покупает?

— Как кто: банкиры, новые русские, эти вот, «чисто конкретные».

— А им-то зачем?

— Эх, Семеныч, отстал ты от жизни! С одной стороны, мода, с другой — денежки вкладывают. Случись чего — это ж всегда капитал.

— Понятно, понятно. Ну, ладно, ребят, побреду я. Отдохнул у вас душой, про искусство послушал. Удачи вам!

— Заходи, заходи, Семеныч. Мы тебе еще и про иконы расскажем, — напутствовали его сотрудники отдела.

— Как-нибудь — обязательно. Когда начну ими торговать, сразу к вам за консультацией и приду.

— Во-во. И место укажешь, где будешь торговать: мы тебя там и повяжем. Нам отчетность ой как нужна!

Трегубец посмеялся в ответ на немудрящую шутку и вышел, прикрыв за собой дверь. «Ну чудно, чудно, — сказал он сам себе. — Значит, картина до банального проста. Насколько я могу понять, глубокоуважаемая Светлана Алексеевна, конечно, не сама грохнула старика Загоруйко, но в деле этом завязана по уши. А следовательно, у нас появился реальный шанс ознакомиться с жизнью господина Цуладзе. Нет, конечно, девочка может быть и ни при чем, однако такую работу брать с улицы не станешь: мокрая картинка в приличную галерею забредает только от своих. А кто у нас самый свой? Горячий джигит Аслан. Ой как все интересно складывается! А что, может, и действительно своим ребяткам подсоблю, надо же им процент раскрываемости повышать». И, довольный сделанным открытием, он отправился в свой кабинет.

Через полчаса к начальнику заглянул верный Ян.

— Вот что, Ян. Не в службу, а в дружбу: достань-ка ты мне «куколку». Но не простую, а хитренькую.

— На какую сумму рассчитывать, Василий Семенович?

— Нужно мне тридцать тысяч «зеленью», пачках, скажем, в шести, по полтинничку. Но две пачки из этих шести обязательно настоящими должны быть.

— Это где же я вам десять штук достану?

— Ян, ну расстарайся, голубчик.

— Ну и задачи вы, начальник, ставите, — вздохнул Ян. — То, понимаешь…

— Ладно, не будем в родных стенах, — прервал его Трегубец.

— А что не будем, что не будем, — повысил голос Ян. — То «кофе принеси!», господин начальник, то «за бутылкой сбегай»… Вообще скоро личным извозчиком у вас работать буду.

— Ну, так ты ж еще молодой, — поддержал игру Трегубец, — а мне, старенькому, ноги беречь надо. Вот, кстати, о машинах-то, давай-ка, дружочек, седлай своего железного коня, и прокатимся по одному очень важному оперативному делу.

— Нет, ей-богу, — продолжал искусственно бушевать Ян. — Я на вас, Василий Семенович, рапорт подам за использование меня. Так сказать, служебного в неслужебных целях.

— Подашь, подашь. А покуда иди, разогревай свою таратайку.

— Не любите вы меня, Василий Семенович.

— Люблю, Ян, люблю. Именно поэтому и прошу, как друга, а ведь мог бы и приказать.

— Понятно, могли бы и бритвой по глазам.

— Во-во. Ну, ступай.

— Я мигом.

Когда Ян вышел, Василий Семенович снял пиджак, достал из кармана заранее припасенный чистый блокнот, ручку, выложил из нижнего ящика стола пачку сигарет, давно не работающую зажигалку (если сопрут — не жалко), размешал холодной водой полчашки растворимого кофе и все это также водрузил рядом с блокнотом. Потом залез в шкаф, облачился в пиджачок другого цвета, прихватил портфель и быстро покинул кабинет. По дороге он пару раз сунулся в несколько комнат, заглянул в курилку, пытаясь отыскать людей, которых там заведомо быть не могло, после чего быстро спустился вниз, сел в машину Яна и, показав рукой прямо, откинулся на сидении. «Хорошо, — подумал он. — Теперь если кто-то из начальства примется разыскивать следователя по особо важным, то найдется человек двадцать, способных подтвердить, что я вот тут вот, просто рыскаю в поисках нужного мне сотрудника».

— Так вот, Ян, — повернулся он к своему коллеге. — Кукла мне нужна к завтрашнему дню. Как и где ты ее достанешь — прости, не мое дело, но нужна она позарез. Более того, нужен и ты мне вместе с нею.

— Опять, Василий Семенович. Подведете вы меня под монастырь.

— Ничего: двум смертям не бывать, Ян. Поеду я завтра картину одну покупать. Вот тебе адресок, — и он протянул Старыгину аккуратно начерченный планчик расположения галереи «Дезире». Буду я там, наверное, часов около трех-четырех. Конечно, позвоню предварительно. Не тебе, а им, — ответил он на молчаливый вопрос Яна. — А ты там будешь где-нибудь в половине и внимательно присмотришь за тем, кто пришел, кто ушел, и вообще какова обстановка. Когда я подъеду, отмашечку мне сделаешь на случай, смекаешь?

— Смекаю, Василий Семенович.

— Войду я туда, а через десять минут — ты появишься.

— Что, опять водопроводчиком одеваться?

— Ни в коем случае! Наоборот: пофатоватей. По залу покрутишься, картинки посмотришь. Там, кстати, девушка хорошенькая, приглядись, может, пригодится.

— Да я не по этой части, — засмущался Старыгин.

— Все вы по этой, пока молодые. Не тушуйся. Значит, с девочкой побеседуешь, картинки посмотришь. А в торце зала маленькая комнатка такая, собственно, не комнатка, дверка. Там внутри помещение вот такое. — И Трегубец быстро нарисовал Яну план кабинета Светланы Алексеевны. — Ты возле дверки потрись, посмотри, не заперта ли. Если заперта — постой аккуратно снаружи, внутрь никого не пускай. Если нет — заходи смело.

— Вы там сколько пробудете?

— Минут двадцать, не больше. Сигнала тебе дать не смогу, поэтому ориентируйся на часы.

— А куклу когда передавать?

— А куклу ты мне завтра к дому подвезешь. Часикам к десяти сумеешь?

— Попробую, — вздохнув, ответил Старыгин.

— Да нет, братец, тут уже не пробовать, а делать надо. Очень многое от этого зависит.

— Но я же не волшебник, Василий Семенович! — взмолился Ян.

— Знаю, что только учишься. Вот и учись скорее. Ладно, ты меня сейчас здесь у перекрестка выброси, — прервал сам себя Трегубец, указывая Яну рукой место для остановки. — Вон, вон, возле перехода. Я тут покручусь и обратно на работу поеду. А тебе на целый день задание уже дано.

— Хорошо, — сказал Ян, хмурясь и глядя в зеркальце заднего вида. — Только я еще немного проеду.

— Ты чего это вдруг?

— Да, по-моему, пасет нас кто-то.

— О-па, вот это интересно! — произнес Трегубец. — Ты понимаешь, Янушка, мне сегодня с утра, когда я на работу ехал, тоже что-то такое почудилось. Да, давай еще покатаемся. Покрутись по переулочкам.

Выполняя волю начальника, Старыгин быстро ушел вправо и, не увеличивая скорость, начал петлять среди маленьких кривых улиц района Покровки. Минут через пять суматошного движения оба окончательно утвердились: хвост есть. На некотором расстоянии от них, так же ни шатко, ни валко, двигалась темно-синяя «пятерка».

— Сбросить его, Василий Семенович? — спросил Ян.

— Ни-ни-ни, ни за что, — запретил Трегубец. — Очень мне интересно узнать, кто же меня пастись взялся?

— Думаете, кто из наших?

— Не могет такого быть. Слыхал ты что-нибудь?

— Я — нет.

— Вот и мне не доводилось. А потом, я сегодня по отделам порыскал, с людьми поговорил, и никто на меня косо не взглянул. Непохоже на наших.

— А эти, лазоревые? — спросил Старыгин.

— Это ближе. Но тоже… Мы с тобой ничем таким сверхсекретным не занимаемся, в администрацию президента не лезем, так ведь? Или, может, ты с женой какого-нибудь министра спишь? — хохотнул Трегубец.

— Избави боже, — ответил Ян. — Они все старые, страшные, да потом еще и хлопот не оберешься.

— Вот это ты правильно заметил.

— Тогда кто же?

— Вот и я себе, Ян, голову ломаю. Кто бы это мог быть? Есть у меня, правда, одна мыслишка, да уж больно оперативно сработано. А если она справедлива, мыслишка моя, то опасаться мы должны по полной программе. Ты вот что: какой-нибудь сквозной парадничок в этом районе знаешь?

— Сквозной, — задумался Ян, не отрывая взгляда от дороги. — Да, есть один, неподалеку.

— Замечательно. Сбрось-ка меня прямо у подъезда. Надеюсь, он не кодовый.

— Раньше не был, — сказал Старыгин.

— Ну и хорошо. А сам спокойно, не торопясь поезжай по своим делам. Причем постарайся сделать так, чтобы минут через пять этот дружок юркий заметил, что ты в машине один, что я как бы растворился в воздухе.

— А это зачем? — удивился Старыгин.

— Ну, во-первых, тебя подставлять я не желаю, а во-вторых, нужно мне, чтобы он тебя бросил. Ты, насколько я могу судить, большого интереса для него не представляешь, прости меня.

— Да нет, я только радуюсь.

— А вот моя скромная персона хоть его и интересует, однако станет историей, так сказать, давно минувших дней. Не вернется же он сюда меня искать.

— Ну, это легко делается. Я, как вас сброшу, скорость прижму и через пять минут отсюда за десять километров буду.

— Вот-вот-вот. Только постарайся, чтобы он не оторвался от тебя: вдруг он водила плохой.

— Да нет, водила он справный, — сказал Ян, поглядев в зеркальце.

— Хорошо, хорошо, — поторопил Трегубец. — Где же твой парадняк?

— А вот он, — ответил Ян, заворачивая за угол и чуть притормаживая. — Давайте, Василий Семенович, прыгайте.

— Пока. В десять у меня, — крикнул Трегубец и почти вывалился из машины.

Он едва успел скользнуть внутрь парадного, как вслед за удаляющейся машиной Старыгина прокатилась темная «пятерка».

«Уф, — перевел дух Трегубец. — По крайней мере, до завтрашнего дня я свободен. Надо бы это использовать. А что делает любезный друг Андрей Максимович? Пора мне его звонком потревожить». И, пройдя недлинным коридором парадного ко второй входной двери, Василий Семенович, перешагивая через лужи, выбрался на противоположную улицу. Здесь он поймал такси и, сверившись со своим блокнотом, назвал водителю адрес Лены Старковой. «Сделаем приятный сюрприз мальчику», — сказал он сам себе.

Света Горлова закрыла свой кабинет, закурила сигарету и быстрым движением тонких пальцев набрала нужный номер.

— Алло, — ответил ей низкий мужской голос слегка нараспев.

— Аслан? — чуть нежно, чуть заискивающе переспросила она.

— Да, я, — ответил Цуладзе.

— Аслан, кажется, нашла я покупателя на твои картинки.

— На все?

— Нет, пока только на одну.

— На какую?

— Экстер, как ты просил.

— Когда? — отрывисто спросил Аслан.

— Должен завтра. Так что ты мне дай вещь сегодня.

— Он звонить будет? — перебил ее Аслан.

— Да, наверное, позвонит: кто же без звонка приезжает.

— Когда позвонит, мне перезвонишь. Вещь тебе подвезут. Ты сколько запросила?

— Как ты и говорил: двадцать пять тысяч, — соврала девушка.

— Больше не бери. Человек надежный?

— Надежный, надежный, — ответила Горлова, мысленно представляя себе обманчиво вяловатую фигуру Трегубца.

— Из знакомых?

— Нет, ты же просил. Через третьи руки посоветовали.

— Хорошо. Сегодня к тебе не заеду. Завтра жду звонка. Ищи остальных.

— Асланчик, когда увидимся?

— Сейчас не до этого, — ответил Цуладзе. — Завтра поговорим. — И отключился.

Светлана затянулась и задумалась. Ей не нравилась вся эта ситуация с картинами. Будучи человеком довольно профессиональным в арт-бизнесе, она чувствовала какое-то неудобство от того, что Цуладзе попросил ее как можно быстрее и как можно более тайно продать неизвестно откуда взявшиеся картины. Она смотрела их на одной из квартир, куда ее возил Аслан, читала экспертизы и не нашла ничего, что могло бы взволновать ее или вселить опасения по поводу подлинности. Но то, что Цуладзе хочет очень небольшие деньги за вещи, которые стоят гораздо более серьезную сумму, и то, что он несколько раз просил ее, и даже настаивал, никому не говорить и ни в коем случае не показывать фотографии знакомым дилерам, тревожило Горлову.

Догадываясь о том, что за Асланом множество темных делишек, Света боялась увязнуть в каком-нибудь криминале, но вместе с тем не могла отказать своему любовнику, понимая, что за все предоставленные ей блага в виде денег на открытие галереи, квартиры, автомобиля, регулярных поездок на курорты и за границу она должна регулярно расплачиваться чем-то еще, помимо своего тела. «Ничего. Клиент — лох, — успокаивала она себя, — явно из каких-то старых коллекционеров. Что-нибудь выгодно продал, появились деньги… А может быть, наоборот, из бывших цековских: подзаработал на какой-нибудь афере, вот и вкладывается. Нет, среди наших я его не видела и о нем ничего не слыхала». Она уже успела поговорить с двумя-тремя дилерами, славящимися болтливостью, и сказать им вымышленное имя, которым назвался Трегубец. Никто никогда не слыхал такой фамилии. «Кидалой он, конечно, быть не может, — говорила себе Горлова. — Да и зачем? Будь он даже бандитом, он прекрасно понимает, что в таком месте и такую галерею серьезно прикрывают. Тем более, что у Аслана такая слава, что в их мире никто не рискнет наезжать на его дело. Нет, просто лох, заскочивший случайно. Что ж, это судьба и, может быть, даже счастливая. В конце концов, избавлюсь быстро от этих вещей, и, глядишь, после Экстер что-нибудь еще ему сплавлю. И все уйдет, все забудется, как сон. Главное, чтобы сделка завтра состоялась, а потом… Потом пора заканчивать эту романтическую историю с южным уклоном».

За время общения с Асланом она сумела накопить достаточно денег и давно уже подумывала о том, чтобы перебраться куда-нибудь за рубеж, подальше от промозглой погоды, восточных возлюбленных и суматошной Москвы. «Еще десять-двенадцать продаж, — думала она, — и свои семьдесят-восемьдесят тысяч я наработаю». А если добавить их к тем ста тридцати, что уже лежали у нее на счету, то это вполне приличная сумма для того, чтобы спокойно пересечь границу, снять квартиру в Берлине или в Мюнхене (благо, немецкое гражданство ей уже давно выправили) и, не торопясь, подлавливать себе какого-нибудь приятного бизнесмена с тем, чтобы, в тепле и заботе прожив с ним пять-семь лет, встать на ноги и начать нормальную жизнь западной деловой женщины. «Все должно быть гладко, — сказала она себе. — Еще месяц, максимум, полтора… Конечно, попытка исчезнуть из жизни Аслана, не уведомив его об этом заранее, чревата неприятностями, но не станет же он, в конце концов, мстить женщине, которая не только не кинула его, а даже принесла какие-то деньги. Без неприятных разговоров не обойтись, но такая уж нынче жизнь, что все решается с проблемами. Главное, чтобы завтра все удалось, главное получить разгон».

Она налила себе рюмку виски, выпила ее и принялась лениво перебирать последние каталоги «Сотби», без большого интереса разглядывая лоты, выставленные на следующую продажу.

На светофоре перед памятником героям Плевны пашин подручный (а именно он был за рулем темно-синей «пятерки») догнал машину Яна. Быстрым и как бы случайным взглядом он осмотрел салон и, выхватив из кармана мобильный телефон, принялся набирать номер начальника.

— Паша, — сказал он взволнованно, когда тот поднял трубку, — я его потерял.

— Кого потерял? — переспросил Паша.

— Этого твоего старика.

— Как потерял?

— Да он, падла, в машине сидел с каким-то своим знакомым.

— Ну и?

— А что «и»? Где-то на повороте, видимо, соскочил. Я сейчас рядом с ним стою, а машина-то пустая.

— Уверен?

— Абсолютно пустая. Что мне делать? Этого вести?

— Ни хрена не делать, — сказал Паша. — Место на кладбище заказывать.

— Паша, прости, — взмолился водитель. — Я его найду, бля буду, из-под земли достану.

— Бля, говоришь, будешь? — угрожающе начал Павел. — Ты у меня, сука, кровью изойдешь. Ну, ладно, сейчас не суетись, давай обратно к Управлению. Этот хмырь все равно на службе появиться должен.

— А кореша его?

— Да хрен с ним, с корешем, у тебя своя забота есть. Смотри, чтобы больше никаких проколов. Встанешь, как вкопанный, у входа и хоть до десяти вечера стоять там будешь. Рано или поздно он появится. Если еще раз упустишь, пеняй на себя, засранец.

— Да не в жисть, Паша…

— Все. — И Павел отключился.

«Хитрый, черт, — думал он, повесив трубку. — Не зря хозяин предупреждал, что ас из асов. Любопытно, когда он моего человека засек: когда на работу ехал или когда с друганом своим катался? Если с друганом, то это ничего, один раз не пидорас: подумает, что случайно, или урки какие, при его профессии это возможно. А вот если он его срисовал по дороге на службу, это хуже: поймет, что ведут его капитально. Впрочем, дел своих отменить он не сможет, а хозяину мне докладывать еще через день. Ничего, посмотрим, кто кого уделает».

Василий Семенович ничего не знал о размышлениях Павла, не знал он и о том, что машина слежения уже подъезжает к въезду в Управление и останавливается прямо перед входом. Он спокойно доехал до дома, где проживала Лена, расплатился с шофером, сетуя на маленькую зарплату, поднялся на нужный этаж и позвонил в дверь.

Сорин к этому моменту уже вернулся и ждал свою подругу со службы. Поэтому когда в дверь позвонил Трегубец, он, нисколько не скрывая своего присутствия в квартире, подошел и взглянул в глазок. А взглянув, слегка обмер. На одну секунду в голове промелькнула мысль: не сделать ли вид, что в квартире никого нет? Потом он понял, что Трегубец слышал, как он двигался по коридору. Для приличия спросив «Кто?», он звонко щелкнул крышкой дверного глазка и принялся отпирать дверь.

— Ба! Василий Семенович! — Сорин фальшиво улыбнулся. — Что же вы без звонка?

— Да уж так вышло, Андрей Максимович, не обессудьте. Мимо проезжал.

— Заходите, заходите. Жалко, Лены дома нет: она бы нам что-нибудь поесть сообразила.

— Да ничего, мы с вами по-холостяцки, на кухне кофейку попьем, — сказал Трегубец, но почему-то отправился не на кухню, а в глубину квартиры. Он заглянул в одну комнату, потом в другую, внимательно оглядывая обстановку, но не нашел ничего, достойного внимания, и повернулся к Андрею. — Ну, так что ж, Андрей Максимович, где потчевать будете?

— Вы же сами сказали: на кухне, — ответил Сорин и повел рукой в нужном направлении.

— Ну, на кухне так на кухне, — добродушно согласился Трегубец.

«Не увидел», — радостно подумал Сорин, вспоминая о том, как задвигал за кресло пластиковый кейс с картинами и укрывал его газетами. Он усадил Трегубца на стул возле окна и засуетился у плиты.

«Однако мальчик что-то нервничает, — подумал Василий Семенович. — С чего бы это ему? Все мне вроде доложил. Ну, не ждал, ну, волнуется. Или, может быть, что-то скрывает? Может быть, почему-то я не должен находиться в данной квартире в данный момент? Может быть, кто-то должен прийти? А ведь это интересно! Он мне говорил, что оставил картины в Лондоне. Ну, хорошо, допустим. А связь? Ведь теперь из страны выехать он не может, значит, должна быть у него какая-то связь, с кем-то там он все-таки общался помимо этого Кошенова! Или не успел?»

— Ну, как вам на родине? — начал он разговор.

— Да как! В гостях хорошо, а дома все равно лучше, — улыбнулся Сорин.

— Неприятностей больше никаких нет?

— А какие могут быть неприятности, Василий Семенович? Кроме вас никто и не знает, что я здесь живу.

— Никто и не узнает, пока не надо будет.

— Так я думаю, — сказал Сорин, ставя перед Трегубцом кофе, — и надобности такой не появится.

— Вот как! Это почему же? — спросил Трегубец.

— Да есть у меня ощущение, Василий Семенович, что вы как-то самостоятельно, по собственной инициативе, что ли, стали мною заниматься.

— Это с чего же такая мысль?

— А вот судите сами. От бандитов вы меня вдвоем отбили: вы да ваш помощник, этот, как его, Ян. С громилой этим опять же сами разделались. Кстати, как он?

— Это не у меня, — вздохнул Трегубец, — это у священников спрашивать надо. Но думаю, что с Богом он вряд ли разговаривает.

— Я тоже так думаю, — согласился Сорин и продолжил: — Ну, так вот: сами вы все, сами, и там вдвоем, и тут вдвоем. Ни тебе опергруппы, ни тебе экспертов-криминалистов, в конце концов, даже «скорой помощи» не вызвали.

— Для кого?

— Да для бандюгана этого. Вот и задумался я: а не сами ли вы, Василий Семенович, мною занимаетесь, так сказать, во внеслужебное время, в виде хобби?

— Ну, что ж, мысль ваша не лишена занятности, — согласился Трегубец. — Только вам-то, Андрей Максимович, пользы в этих размышлениях ровным счетом никакой.

— Ну, не скажите, Василий Семенович, — ответил Сорин, усаживаясь на стул перед следователем. — Мы ведь с вами обоюдно друг в друге заинтересованы. Вы, насколько я понимаю, тем, чтобы этого Ермилова прижать, я — чтобы свою жизнь сохранить. Но вот закавыка-то в чем: вы меня паспортом и страхом, как уздечкой, держите, а я вас — вашим начальством тоже, пожалуй, под уздцы взял.

— Это что же, — засмеялся Василий Семенович, — вы меня шантажируете, что ли, Андрей Максимович?

— Да не в моей это природе, Василий Семенович. О каком шантаже речь!

— Ну, значит, пугаете?

— Да нет, просто ситуацию обрисовываю. Я, знаете, так уже напугался за все эти времена, что проснулось во мне какое-то сверхъестественное логическое мышление и жутко обострилось чувство самосохранения. Не хочу я ни под чью дудку плясать, понимаете?

— Понимаю, понимаю, Андрей Максимович. И что же из ваших слов следует?

— То, что слабоват я в ваши игры играть. Я же не ребенок и понимаю, что против вас и против Ермилова я — так, просто любитель. А потому, Василий Семенович, решил я с вами распрощаться.

— Поясните, — сказал Трегубец.

— Бог с ними, с картинками. Пусть лежат себе безмятежно в Лондоне, а я, пожалуй, поеду путешествовать по просторам необъятной родины. Душно мне в Москве, Василий Семенович, да и надежды, между нами говоря, на то, что вы вовремя придете меня спасти, никакой. Вы же сами говорили, что господин Ермилов человек серьезный, и вам с вашим напарником против него, вероятно, тоже не устоять. А как только вас аккуратно нейтрализуют (дай вам Бог, конечно, долгих лет жизни), тут и мне недолго останется. А я, Василий Семенович, жить хочу.

— То есть, натурально, линять собираетесь, Андрей Максимович?

— Если вам угодно перейти на такой язык, то да. В конце концов, все, что вы хотели знать, вы уже знаете. Ведь вас не я и не картинки эти интересуют, а сам господин Ермилов, я так понимаю.

— Правильно понимаете, конечно. Но только ваши показания мне понадобятся.

— Какие показания, Василий Семенович? Все мои рассказы к делу не подошьешь, я — так, сказитель, а не свидетель.

— Занятно, занятно, — пробурчал Трегубец, потирая виски. — И не боитесь, что я вас во «всесоюзный» объявлю?

— Нет, Василий Семенович, не боюсь. Для этого же горы бумаг потребуются, одобрение начальства, резолюции разные. Некогда вам этим заниматься.

— Я вам не верю, Андрей Максимович, не верю ни на грош.

— Ваше право, — ответил Сорин.

— Ну скажите честно: ведь за границу намылились?

— Василий Семенович, я же уже сказал…

— Намылились, намылились. Одного только не понимаю: как вам это удастся?

— Да никак. Паспорт-то мой у вас. Вы вот что, Василий Семенович, контактный телефончик мне оставьте. Будут проблемы, я вам позвоню: глядишь, еще друг другу и понадобимся.

— Телефончик я вам, конечно, оставлю, Андрей Максимович, — сказал Трегубец, вынимая из кармана визитную карточку, — но вы все же подумайте, прежде чем в бега пускаться.

— Уже подумал, — ответил Андрей.

— Ну, да Бог вам судья. Построили вы старика, конечно. Побреду я.

— Еще чашечку кофе?

— Да нет уж. Счастливо оставаться, — сказал Трегубец и покинул квартиру Сорина.

По дороге на службу он анализировал этот разговор и пришел к выводу: «Что-то я не учел. Какой-то ход за границу у него есть. Не станет человек в здравом уме, без денег и с такой ненадежной профессией по России шастать. Ни знакомых, ни привычки жить в глубинке у него нет. Остается одно: Запад. Эх, Василий Семенович! Может, тебе на старости лет тоже бросить всю эту белиберду и — вместе с Сориным? А там, глядишь, на картинках разживемся (не одной же молодежи везет). Ну, да ладно, сейчас разговор не о том, сейчас нас господин Цуладзе интересует».

На следующее утро Старыгин завез Трегубцу обещанную куклу, выполненную мастерски, так, как могут сделать только профессиональные кидалы или милиционеры, прошедшие долгую школу оперативной работы.

— Молодец, — похвалил Яна начальник. — Если так же красиво и гладко все в галерее пойдет, с меня большая бутылка шампанского.

— Лучше коньяка, Василий Семенович, — ответил Ян.

— Уговорил, — хохотнул Трегубец. — Ну, бывай.

Он выбрал в гардеробе свой лучший костюм, надел белую рубашку, перебрал галстуки и, не найдя ничего приличного, повязал на шею под воротник фуляр, подаренный ему когда-то давно кем-то из американских коллег, приезжавших по обмену опытом. Потом он посмотрел в зеркало и пришел к выводу, что вполне соответствует облику покупателя произведений искусства. «Ну-с, вперед, к новым победам», — сказал себе Трегубец.

Около Управления он опять заметил слежку. «Зашевелились, зашевелились, Геннадий Андреевич, — веселился Трегубец, заходя в свой кабинет. — Ну, так это нам на руку. Сегодня еще больше зашевелитесь». Прямо из кабинета он набрал номер галереи «Дезире» и попросил связать его с директором.

— Светлана Алексеевна?

— Я, — ответил мягкий голос.

— Это Аркадий Иванович. Помните, заходил к вам на днях? Мы с вами по поводу Экстер разговаривали.

— Да, конечно, конечно, — обрадовалась Светлана.

— Ну, так наша договоренность остается в силе?

— Несомненно.

— Часика в три я подъеду.

— Замечательно, буду вас ждать с нетерпением.

— Договорились.

После звонка Трегубца Горлова тут же набрала номер Аслана.

— Аслан, это я.

— Слушаю, — ответил Цуладзе.

— Все остается в силе: в три он будет у меня.

— Хорошо. В половине третьего приедет человек, привезет вещь.

И действительно ровно в половине третьего у входной двери галереи звякнул колокольчик и в зал вошел сумрачный мужчина ярко выраженной восточной наружности с объемистым пакетом в руках.

— Директор где? — грубо спросил он Надю, сидевшую за столиком консультанта перед входом в зал.

— Светлана Алексеевна у себя. Как вас представить?

— Скажи, друг приехал, — ответил мужчина.

Несколько ошеломленная такой рекомендацией, Надя прошла в кабинет Горловой и в точности передала слова незнакомца.

— Зови его сюда, — сказала Светлана Алексеевна.

Кавказец проследовал в кабинет директора.

— Вот, — сказал он с порога, ставя пакет у стены.

— Аслан что-нибудь просил передать? — поинтересовалась Горлова.

— Сказал, чтобы я посидел.

— Как вас зовут?

— Магомед.

— Вот что, Магомед: здесь вам будет неудобно. Надя вам сейчас поставит стул. Посидите в зале.

— Аслан сказал… — начал Магомед.

— Если хотите, можете ему позвонить. Уверяю вас, он не будет против.

В голосе Горловой звучала такая уверенность, что Магомед, подумав, кивнул и вернулся в зал. Надя быстро принесла ему стул, налила кофе, снабдила какими-то журналами и несколько опасливо присела с другой стороны стола.

— Вы художник? — попыталась она разговорить посетителя.

— Нет, — ответил Магомед.

— Но любите искусство? — сделала вторую попытку девушка.

— Люблю, — так же односложно ответил Магомед, утыкаясь в журналы.

Исчерпав на этом все запасы любезности и дружелюбия, Надя прекратила попытки разговорить Магомеда.

За полчаса, прошедшие с появления Магомеда, в выставочном зале побывали какие-то светские дамы, обсуждавшие подробности вчерашней презентации в ресторане «Театро», сумрачная женщина с маленьким мальчиком и два изящных молодых человека явно популярной ныне сексуальной ориентации. И каждый раз, когда появлялся новый посетитель, Магомед поднимал голову от журнальных страниц и внимательно оглядывал пришедшего. Ему хватало буквально двух-трех секунд, чтобы полностью впитать образ нового посетителя и потерять к нему интерес. Наконец, в галерею вступил Василий Семенович. На левой руке у него был небрежно перекинутый плащ, в правой он держал свой портфель.

— Здравствуйте, — обратился он к Наде. — Я к Светлане Алексеевне. Надеюсь, она на месте?

— Как вас представить? — поинтересовалась девушка.

— Скажите: Аркадий Иванович. Мы договаривались о встрече.

— Одну секунду, — сказала Надя и оставила Трегубца и Магомеда одних.

Эти несколько секунд оказались для Трегубца довольно серьезным испытанием. Переходя от картины к картине, он все время чувствовал на своей спине пристальный тяжелый взгляд молчаливого кавказца. «Понятно, — сказал себе Василий Семенович, — Аслан волнуется. Не будем же давать ему лишних поводов». Он задержался у какой-то картины, делая вид, что внимательно рассматривает имя автора, и в тот момент, когда он уже собирался перейти к следующему полотну, из двери выпорхнула Надя и сделала приглашающий жест.

— Пожалуйста, вас ждут, — сказала она.

— Благодарю вас, девушка, вы чрезвычайно любезны, — ответил Трегубец и вошел в кабинет Горловой.

— Здравствуйте, здравствуйте, — приветствовала его хозяйка галереи. — Кофе, чай, рюмку коньяку?

— Ну, что ж, — сказал Василий Семенович, усаживаясь, — если вас не затруднит, то кофе и рюмка коньяка были бы в самый раз: погода сегодня премерзкая.

— Да, промозгло, — согласилась Горлова.

Она сама налила Василию Семеновичу кофе из стоявшей рядом с ее столом машинки «эспрессо», достала коньяк («Хеннеси», — отметил про себя Трегубец) и плеснула на донышко глубокого бокала несколько капель.

— Сахар?

— Не откажусь.

После того, как с церемониями было покончена, Горлова перешла к делу.

— Ну-с, вот эта вещь, — произнесла она, извлекая из темного целлофанового пакета полотно Экстер, виденное Трегубцом уже дважды, только на фотографиях.

— Не маленькая!

— Я же вам говорила: пятьдесят на семьдесят.

— А можно ли посмотреть экспертизу? — спросил Василий Семенович.

— Нет ничего проще. Прошу.

И Светлана Алексеевна вложила в протянутую руку следователя небольшой квиток с грифом «Государственная Третьяковская галерея» и печатью «оплачено» поверх лиловых каракулей.

— Это все? — удивился Трегубец.

— А вы хотели развернутую экспертизу? Понимаете, в Третьяковке не принято частным лицам давать развернутые аннотации, это делается только по заказу организаций. Но, поскольку владелец уже предоставил нам такую экспертизу, то мы подумали, что абсолютно бессмысленно дублировать уже проделанную работу. Хотя, конечно, если вы настаиваете, мы можем сделать такой запрос…

— Нет-нет. Ведь этот квиток является гарантией подлинности?

— Несомненно, — ответила Горлова.

— Что ж, это замечательно. А вот скажите, Светлана Алексеевна, часто попадаются работы Экстер, по вашей практике?

— Нет, конечно, это чрезвычайная редкость, Аркадий Иванович.

— Да, я вот подумал: наверное, это большая удача.

— Несомненно. Я вас поздравляю, это прекрасное приобретение.

— А вообще как сейчас рынок? Мне кажется, он немножко угасает, — продолжал тянуть время Трегубец.

Он украдкой взглянул на часы и с удовольствием отметил, что уже десять минут находится в кабинете директора. Значит, Ян уже здесь. К сожалению, из-за плотно прикрытой двери Василий-Семенович не мог слышать звонок. Но чутье его не подвело: Ян уже действительно был в галерее и сейчас, медленно двигаясь вдоль стены с картинами, приближался к заветной дверце.

Как только Старыгин вошел, Магомед по привычке вскинул глаза и так же через две-три секунды опустил их. Ничего примечательного в хлыще, как он про себя окрестил посетителя, одетом в серый твидовый пиджак и узкие черные брюки, он не заметил, разве что ярко-красный галстук в синий горох, примерно такой, какой Магомеду всегда хотелось иметь. «А с другой стороны, он небось стоит баксов пятьдесят-шестьдесят, — думал Магомед. — Лучше сестре послать, им там жрать вообще не на что».

Старыгин дошел до своей цели и, как бы невзначай, тронул ручку двери, ведущей в кабинет директора. Дверь была заперта. Магомед, уже почти совсем успокоившийся, услышал легкий шорох и вскинул глаза: хлыщ почему-то терся у запрещенной двери.

— Эй, — сказал Магомед, медленно поднимаясь со стула.

Молодой человек не обратил никакого внимания на его окрик и, пройдя пару метров вперед, остановился у картины, висевшей в углу.

— Эй, брат, — сказал Магомед, приближаясь.

— Вы ко мне? — обернулся Ян.

— Туда нельзя, — произнес Магомед, указывая на белую крашеную дверь.

— А что там?

— Дирекция.

Надя, сидевшая до того у столика и скучавшая в ожидании интересных посетителей, ощутила в воздухе некую тревогу. Сперва она думала вмешаться в разговор мужчин, потом, повинуясь какому-то особому женскому чутью, решила не встревать и осталась сидеть у входа.

— А я как раз хотел поговорить с директором, — начал фатовато одетый молодой человек.

— Занят.

— Кто занят, директор?

— Говорю, занят, — ответил Магомед.

За дверью в этот момент происходили следующие события. Василий Семенович достал из портфеля шесть пачек, символизирующих вожделенные тридцать тысяч и по одной начал передавать их Светлане Алексеевне. Сперва в ход пошли те, что были настоящие. Горлова аккуратно сняла резинку с первой пачки и быстро и умело начала пересчитывать пятидесятидолларовые банкноты. Василий Семенович, в свою очередь, взял экспертизу и спрятал ее во внутренний карман пиджака. Потом он не спеша поднялся и принялся упаковывать картину.

— Все в порядке, — сказала Горлова, лучезарно улыбаясь, переходя ко второй пачке.

— Считайте, считайте, — произнес Василий Семенович.

К концу подсчета второй пачки картина была уже упакована, и Василий Семенович, улыбаясь, подошел как можно ближе к Светлане Алексеевне.

— Ну, вот, девочка, — сказал он, вдруг переходя на неожиданно амикошонский тон.

— Что такое? — спросила Горлова.

— Неприятности, — сказал Василий Семенович.

— Я вас не понимаю!

— Прекрасно понимаете. Дело в том, дорогая Светлана Алексеевна, что я очень важный покупатель, точнее, покупатель, занимающийся особо важными делами. Вот, изволите ли видеть, — и он достал из кармана небольшую книжечку-удостоверение.

Изучив удостоверение Трегубца, Светлана Алексеевна изменилась в лице:

— Чем обязана?

— Понимаете, Светлана Алексеевна, драгоценная картина, только что перекочевавшая из ваших рук в мои — краденая. Более того, мокрая картинка: владельца-то ее убили.

— Я ничего не знаю, — взвизгнула девушка.

— Ну, это легко установить. В одном я, пожалуй, абсолютно уверен: о том, что она краденая, очень хорошо знает ваш друг.

— Какой друг?

— Аслан Цуладзе. Ведь это он направил к вам эту картинку, не так ли?

У Горловой внутри все похолодело.

— Он, — произнесла она почти шепотом.

— Похвальная откровенность, — сказал Трегубец. — Надеюсь, вы понимаете, что вляпались основательно: продажа краденого, соучастие в ограблении, убийство, то есть полный набор. Букетик потянет лет так на семь, не меньше.

— Но я, я… — залепетала Горлова. — Что же делать?

— Вот это уже вопрос деловой, — улыбнулся Василий Семенович. — А ничего не делать. В первую очередь сейчас вы позвоните Цуладзе, прямо отсюда, из кабинета, и скажете, что с делом все в порядке.

— Как в порядке?

— Слушайте, не перебивайте. Деньги отдадите этой горилле, которая сидит при входе. Как его зовут?

— Магомед, — пролепетала Светлана.

— Вот-вот, Магомеду. А кроме того, в разговоре с Цуладзе упомяните, как бы невзначай, что сегодня, чисто случайно, к вам забредал человек с Петровки, показывал ориентировочку: разыскиваются-де краденые картины. Показывал фотографии, среди которых была только что проданная Экстер. Скажете, что вы ничем себя не выдали и сумели узнать, что на банду уже практически вышли, а вас спрашивали, не забредал ли к вам кто-нибудь из кавказцев, не предлагал ли картины, и что в разговоре следователь упомянул его фамилию, что вы очень боитесь и что сейчас, прямо сейчас уезжаете и ему советуете сделать то же самое.

— Но я так не могу, — произнесла Светлана Алексеевна.

— Сможете, сможете, не волнуйтесь. Я вас провожу. У вас есть место, где вы можете отсидеться несколько дней так, чтобы Цуладзе не смог вас найти?

— Наверное, я найду. У меня у тети дача в Малаховке.

— Замечательно. Тетя там постоянно живет?

— Нет, тетя в Москве, она больна, но у меня есть ключи.

— И того лучше. Срочно к себе домой, собирайте вещички — и на дачу. Носа оттуда не показывайте, пока я вам не скажу. Поняли меня?

— Поняла.

— Ну и чудно. Звоните.

Дрожащими пальцами Горлова набрала номер и, торопясь, заговорила:

— Аслан? Аслан, слушай, все в порядке, я вещь отдала. Но только вот что: ко мне сегодня с Петровки приходили.

— Зачем? — спросил Аслан взволнованно.

— Они по всем музеям, галереям ходят, ориентировки дают на краденые вещи.

— Ну?

— Он фотографии показывал, следователь этот, — уточнила Светлана. — Там Экстер, которую я только что продала. Сказали, что владельца убили, про тебя спрашивали.

— Почему про меня? — спросил Цуладзе.

— Не знаю, они, видимо, всех спрашивают: не слышала ли я такую фамилию, не приходил ли ко мне кто-нибудь из ваших…

— Каких наших?

— Ну, с Кавказа. Аслан, милый, это очень опасно. Я сейчас срочно уезжаю, я тебе позвоню дня через два.

— Куда? Где Магомед?

— Магомед уже ушел, я отдала ему деньги, — соврала Горлова. — И ты уезжай, срочно, они явно на тебя вышли.

После чего она быстро повесила трубку.

— Замечательно, — сказал Трегубец. — Насколько я понимаю, через полчаса ваш возлюбленный будет здесь, поэтому давайте-ка поторапливаться, Светлана Алексеевна. Я сейчас с картиночкой выйду, а вы Магомеда зовите. Деньги отдадите — и на улицу, там я вас буду ждать.

И, следуя собственным словам, Трегубец сложил перед Горловой все шесть пачек, подхватил пакет с Экстер и вышел в основной зал. Проходя мимо Старыгина, он сделал незаметный знак, вышел на улицу и, пройдя несколько метров, уселся в неприметную «шестерку», постаравшись сползти на сидение так, чтобы со стороны невнимательному взгляду было не понятно, что в машине кто-то есть. Минуты через три на улице появился Ян. Он сел на водительское сидение и сразу же тронул автомобиль с места. Коллеги заехали за угол и остановились.

— Ян, быстро к аппарату. Звони в ближайшее отделение, давай ориентировку на этого Магомеда, что в зале выставочном видел, чтобы срочно задержали: наверняка документы не в порядке.

— Понял, — ответил Ян и без лишних слов выскочил на улицу. Через две минуты он вернулся, очень довольный собой. — Едут!

— Спросили, кто говорит?

— Доброжелатель, — засмеялся Старыгин. — Что теперь?

— Теперь — подождем.

Они вышли из машины, дошли до угла, и Трегубец, слегка высунувшись так, чтобы видеть входную дверь в галерею, принялся наблюдать. Не прошло и двух минут, как Магомед с небольшой авоськой вышел из заведения Горловой и, оглядевшись по сторонам, двинулся в противоположную сторону от наблюдавшего за ним Трегубца. Далеко уйти ему не удалось: через двадцать метров рядом с ним остановилась патрульная машина, из которой резво выскочили два красномордых милиционера и, ухватив Магомеда за рукав, стали что-то горячо с ним обсуждать. Трегубец с удовольствием наблюдал, как дискуссия постепенно перерастала в рукопашную, как Магомеда скрутили и, надев на него наручники, сунули в «газик». Машина взревела уставшим мотором и понеслась прочь от «Дезире».

— Полдела сделано, — улыбнулся Трегубец. — Теперь так: я отбываю в неизвестном тебе направлении, а ты, Ян, через пять минут подхватишь женщину, что выйдет из галереи — это будет Светлана Алексеевна. Скажешь, что от Аркадия Ивановича. Отвезешь ее туда, куда скажет, после чего лично проводишь на вокзал и посадишь в электричку.

— Потом?

— А потом свободен, выпивай и закусывай. Ну, будь. — Трегубец хлопнул Яна по плечу и поплелся на работу.

— А картинка? — вслед ему крикнул Ян.

— А, картинка… Ну, пусть у тебя пока полежит, — уже удаляясь, ответил Трегубец и махнул на прощание рукой.

Ян действительно встретил Горлову и, честно выполнив указания начальника, отвез ее сперва на квартиру, где она быстро побросала в сумки вещи, потом на вокзал. Посадил в электричку и поехал (как опять же велел начальник) к другу раздавить бутылочку-другую.

Трегубец же в отличном настроении вернулся в Управление, посидел, позанимался текущими делами и ровно в шесть вечера отправился восвояси.

ГЛАВА 7

На излете второго дня, получив полную информацию о передвижениях следователя по особо важным делам по городу Москве, Паша Черкесов аккуратно расписал весь его маршрут по часам и положил оперативное донесение на стол Ермилову. Тот быстро пробежал глазами Пашины бумаги и задумался. «Галерея «Дезире», — сказал он сам себе, — что-то знакомое. Галерея «Дезире»…» В голове его, наверное, защелкала счетно-электронная машина и тут же выдала ответ: «Горлова, Света Горлова! Это же подружка Аслана. Что Трегубец делает в этой галерее? Неужели Аслана подцепили? Совсем некстати». Он подумал о восьмистах тысячах долларов, которые люди Аслана буквально позавчера привезли к нему в офис в двух спортивных сумках, и занервничал. «Если Аслана подцепили, это совсем… Тут путь ко мне. От него-то я отмажусь, но буча пойдет немалая. Если она пойдет — прости-прощай контракты, да и такое начнется! Надо срочно связаться с Цуладзе».

Он потянулся к телефону, и в этот момент услышал, как на его столе запищал селектор.

— Да, — сказал Геннадий Андреевич.

— Геннадий Андреевич, — прошелестела секретарша, — на проводе Цуладзе.

«Час от часу не легче!» — подумал Ермилов.

— Я возьму, — он поднял трубку и включил систему защиты от прослушивания. — Аслан, дорогой, сколько лет!

— Два дня всего. Слушай, Гена, — перешел прямо к делу Цуладзе. — Мы же друзья?

— Ну? — сказал Ермилов.

— Нет, ты мне ответь: друзья или нет?

— Друзья, друзья, Аслан.

— Значит, поймешь меня правильно. Понимаешь, Гена, выгодный контракт. Если получится, всем нам хорошо будет, в накладе не останешься.

— Какой же контракт?

— Не могу сейчас прямо сказать, пойми меня правильно.

— Бизнес, бизнес… Так что ты хочешь, Аслан? Подтяжки?

— Гена, нет. Понимаешь, деньги, которые мы тебе прислали, я хочу сейчас ненадолго назад взять.

— Все? — деланно удивился Ермилов.

— Да. Ненадолго, на два, на три дня.

— Аслан, но они же уже в дело включены.

— А, перестань, что такое? Я тебе говорю: очень важный контракт. Достань их, пожалуйста, из работы.

— Видишь ли, Аслан, не могу.

— Гена, не будем портить отношения. Ведь мы же друзья, сам сказал.

— Аслан, но ведь ты понимаешь: деньги просто так, без дела не лежат, они делают другие деньги.

— Гена, я тебе объясняю, — начал нервничать Цуладзе, — нужно на пару дней. Мои люди подъедут, заберут, через два дня назад привезут.

— Аслан, при всем моем уважении…

— Ты поссориться хочешь? — закричал Цуладзе.

— Не ори, Аслан, — прервал его Ермилов.

— Нет, я как брата тебя прошу. Ты знаешь: мы, южане, народ горячий.

— Знаю, знаю, Аслан. Мы, русские, хоть народ и не такой горячий, но нам тоже палец в рот не клади.

— Странно говоришь, не как друг говоришь, — осадил его Цуладзе. — Войны хочешь? — Он уже явно угрожал.

— Какая война, Аслан, опомнись! Я на своей территории, ты на чужой земле.

— Гена, на два дня! Зачем тебе неприятности? Зачем друга терять, врага наживать?

— Ну, хорошо, хорошо, — примирительно сказал Ермилов. — Раз ты просишь…

— Богом прошу!

— У нас с тобой разные религии, — усмехнулся Ермилов.

— А! Какая разница, как назвать! Ты знаешь, Гена, ты мне как брат, век за тебя молиться буду!

— Не стоит. Значит, на два дня?

— Всего на два дня.

— Хорошо. Послезавтра подъезжай, тебе все выдадут.

— Сегодня надо, Гена, сегодня.

— Аслан, ну ты просто загоняешь меня в угол. Невозможно это сегодня. Посмотри на часы: который час уже! Это же банковские операции.

— Когда сможешь?

— Ну, приезжай завтра, скажем, во второй половине дня…

— В час буду, — прервал Аслан.

— В два, в два, — осадил его Ермилов.

— Ровно в два у тебя. Гена, не надо шутить!

— Какие шутки, Аслан: мы же друзья. Я обещал, значит, сделаю.

— Спасибо дорогой. В два буду.

Повесив трубку, Ермилов задумался. «Так, — сказал он себе, — значит, допекло. Значит, Трегубец достал Цуладзе каким-то образом. Все эти сделки, на два дня — пустые разговоры. Все-таки эти южане как дети, — улыбнулся он, — думают, что все вокруг глупее их, что их, понимаешь, кишлачная хитрость любого столичного жителя в заблуждение введет. Нет, дорогой Аслан, не введет, и не видать тебе денег, как своих ушей».

Он вновь вызвал в кабинет Пашу и, самолично заперев за ним дверь, начал инструктаж:

— Вот что, Павел, — сказал Геннадий Андреевич, — завтра у нас могут быть серьезные неприятности. Ты Цуладзе знаешь?

— Чеченца, что ли? — переспросил Черкесов.

— Чеченца, москвича — какая разница? Фамилия что-нибудь говорит?

— Ну конечно, Геннадий Андреевич, я у вас его видел.

— Так вот: завтра он и, видимо, не один приедет сюда. Приедет за деньгами, на которые, в сущности, никакого права не имеет. Твоя задача, Паша: во-первых, обеспечить полную охрану офиса. Собери всех, накачай по «самое не могу», расставь людей, в общем, попытайся делать так, чтобы на любой нажим ты мог ответить не только упреждением, но и подавляющим большинством. Это первое. А во-вторых, постарайся не доводить до открытого конфликта, нам это сейчас совсем ни к чему.

— Понимаю, Геннадий Андреевич.

— В-третьих, вот что. На встречу с ними вышлешь главбуха.

— Это Марка Анатольевича? — удивился Паша. — Так он же…

— Его задача не стрелять, а цифрами оперировать. Я его сам проинструктирую. При нем постоянно должны находиться два-три человека. Как только почувствуешь, что жареным запахло, его — в самый дальний угол, и беречь, как зеницу ока. Ребяток медленно вытеснишь. Понял меня?

— Дело ясное, — ответил Паша. — На войну собираемся?

— Ну, война — не война, — сказал Ермилов, — но на учения это вряд ли будет походить. Меня здесь не будет.

— Когда вас ждать?

— Ой, не знаю, Пашенька, не знаю. Может, через пару дней, может, через неделю. Останешься пока за главного по всем вопросам безопасности и кадров. Делами главбух займется. Ты в его финансовые проблемы не суйся — он в твои соваться не будет. Докладывать обо всем происходящем будешь лично мне по этому номеру, — и он достал из кармана бумажку.

— Это что? — переспросил Паша.

— Телефон, — уточнил Геннадий Андреевич.

— Занятный номер.

— Это космическая связь. Чтобы проблем не возникало.

— Вы что, на Амазонку собираетесь?

— Нет, Паш, поближе. Просто, пока какие-нибудь умные головы додумаются начать меня отслеживать, они сначала мобильный спектр пройдут, а до космоса не скоро доберутся.

— А что, что-нибудь серьезное начинается, Геннадий Андреевич?

— Ты, Паш, поменьше вопросов задавай. Лучше работой займись.

— Да я так, спросил просто.

— Все. Свободен.

Покинув кабинет Ермилова, Черкесов проанализировал ситуацию и решил: «Хозяин явно не вернется, что-то серьезное затевается. Все одно к одному: и мужичок этот, за которым мы следили, и чеченцы со своими разборками. Надо когти рвать. Завтрашнюю встречу я, конечно, организую — нечего черножопым по Москве как по своему кишлаку шастать, — а потом все. Засиделся я в Москве что-то. Для начала в Прагу, а там посмотрим». И, довольный своим решением, он бодро приступил к инструктажу маленькой армии «Гентрейд консалтинг».

Часам к семи вечера все бойцы уже получили указания. Паша лично проверил их оружие, еще раз убедился в том, что каждый понимает поставленную задачу верно, и отбыл домой. Остаток дня он посвятил сбору чемоданов, аккуратно по-солдатски укладывая все необходимое; еще раз пересчитал имеющуюся в доме наличность, принял душ, посмотрел последние известия и, поставив будильник на семь утра, заснул глубоким здоровым сном без сновидений.

Приехав на следующий день на работу в девять утра, он с удовольствием отметил, что его вечерняя накачка не прошла даром, что все ребята на месте, настроение бодрое и деловое. Жизнь в офисе шла как всегда: никто не слонялся по коридорам, из-за дверей кабинетов слышался приглушенный шум голосов, изредка с этажа на этаж перебегали референты, перенося папки с финансовыми документами и длинные рулоны факсов, приходящих со всего света. Спектакль, о котором предупреждал Черкесова Ермилов, начался в двенадцать пополудни.

К зданию «Гентрейд консалтинг» подкатили два черных «джипа» — «Форд Бронко» и «Форд Эксплорер», — и оттуда не спеша выбрались семь человек. Глядя на эту компанию из окна второго этажа, Паша мгновенно вычленил Цуладзе, одетого в дорогое кашемировое пальто болотного цвета, рядом с ним — маленького толстого азербайджанца, видимо, финансового советника Аслана. Потом его взгляд остановился на двух охранниках, не раз уже виденных с Цуладзе в офисе. Трое остальных, одетых в дешевые кожаные куртки и широкие шерстяные штаны, судя по всему, были просто боевиками. Еще раз скользнув взглядом по автомобилям, Паша скорее догадался, чем увидел, что в их стальных внутренностях осталось еще человека три-четыре: два водителя и, по крайней мере, по одному боевику в каждом из них. «Шоферы в счет не идут, бухгалтер тоже. Значит, остаются шесть снаружи и два, скажем, четыре внутри, — закончил нехитрые подсчеты Черкесов. — Итого, по максимуму, десять против моих восемнадцати. Да, шуму наделать могут, но и только. Ну что ж, начнем».

Он спустился вниз и, не выходя в вестибюль, остановился в углу коридора так, чтобы видеть входную дверь, но при этом самому оставаться в тени мраморной колонны, фланкирующей проход в офис. Охранники, отметив присутствие шефа, постарались выполнить все Пашины указания максимально четко. Когда раздался звонок в дверь, один из них нажал кнопку видеодомофона и спросил:

— Кто?

— К хозяину твоему, — раздался голос, искаженный динамиком.

— Кто? — еще раз переспросил охранник.

— Открывай! Видишь, к хозяину приехали.

— Я спрашиваю: кто? — металлически и слегка хамовато вопрошал боец Черкесова.

— Цуладзе, — ответил сам Аслан.

— К кому? — продолжал издеваться охранник.

— К Ермилову, к хозяину твоему. Отпирай.

— Минутку, сейчас узнаю, — сказал охранник и отключил селектор. Он посмотрел на Черкесова, увидел одобрительную улыбку и вновь вернулся к переговорному устройству. — Сколько вас?

— Слушай, откроешь или нет? Что за детские игры? — начал раздражаться Цуладзе.

— Пропуска выписаны на трех человек, — металлическим голосом ответил охранник.

— Как на трех? А остальные что, на улице мерзнуть будут?

— Не мое дело. Три человека могут войти.

— Слушай, ты что — Ельцин? — спросил Цуладзе. — Я что, в Кремль иду? Я к другу иду.

— Ничем не могу помочь, — отвечал охранник. — Три человека.

— Э-э, открывай!

— Заходите, — сказал охранник и щелкнул кнопкой.

С легким щелчком щеколда замка отодвинулась в сторону, и дверь распахнулась. Цуладзе, его толстый бухгалтер и два телохранителя ступили внутрь. Навстречу им из-за стойки поднялись два охранника с короткоствольными автоматами.

— Эй, послушай, — сказал Цуладзе, шагая к наиболее крупному из них, — как тебя зовут?

— Зачем вам? — спросил охранник безо всякого дружелюбия в голосе.

— Ну как: Витя, Петя?

— Сергей, — ответил охранник.

— Слушай, Сережа, мы втроем поднимемся, остальные пусть здесь, в тепле постоят: холодно на улице.

— Не положено, — отвечал Сергей.

— A-а, будь человеком! Что ты как зверь какой-то!

— Оружие у них есть? — спросил Сергей.

— Какое оружие?

Аслан повернулся к своим и пробормотал что-то по-чеченски. Те заулыбались и распахнули куртки. Действительно, под куртками ничего не было, по крайней мере, спереди. Охранник поколебался для виду и сказал:

— Ну хорошо, пусть эти останутся. А вы проходите.

Взяв в руки переносной металлоискатель, он провел им по воздуху вдоль корпуса Цуладзе, потом по абрису тела бухгалтера, даже не взглянув на одного из телохранителей. Все это было продумано заранее: Черкесов намеренно инструктировал свою охрану так, чтобы никоим образом не показать чеченцам, что она готова к самым неожиданным происшествиям. «Делай все так, — говорил Паша, — чтобы они подумали, что ты лох: просто тупой полицейский пес, сидишь на своем месте, зарабатываешь свои сто долларов и выполняешь тупую, неинтересную работу. Понял меня?» — «Конечно понял, Паш, о чем говоришь! Не первый день живу на свете», — отвечал ему Сергей вечером. «Вот-вот, смотри, чтобы ни сучка, ни задоринки». — «Будет сделано!» И действительно, ни сучка, ни задоринки не проскочило в ленивых, рутинных действиях Сергея, уже пропустившего за свою спину Цуладзе, бухгалтера и одного телохранителя Аслана.

Чтобы не столкнуться с чеченцами раньше времени, Черкесов юркнул в дверь самого ближнего к повороту коридора офиса. Аслан с товарищами вошли в коридор, привычно завернули налево к лифту, погрузились в кабину и поднялись на второй этаж. Тот же путь Черкесов проделал по лестнице. Когда он поднялся, то увидел только спины входивших в приемную Ермилова. Там вместо секретарши сидел сегодня один из его людей, одетый в аккуратный серый костюм, белую рубашку, галстук — так, чтобы ничем не отличаться от секретаря-референта, такого привычного для офисов начальников. Черкесов не видел, как развивались события, но прекрасно знал, как они должны были развиваться, и ни минуты не сомневался, что именно так все и будет происходить.

— Гена у себя? — спросил Цуладзе псевдореферента.

— Геннадий Андреевич? — акцентируя ударение на отчестве, переспросил пашин человек.

— Да-да он, — поморщился Цуладзе.

— Сейчас его нет. Вы по какому вопросу?

— Слушай, что, какие вопросы? Вчера с Геной договаривался. Личные вопросы.

— Как ваша фамилия? — так же вежливо продолжал «референт».

— Цуладзе моя фамилия, — отвечал начинающий закипать Аслан.

— А, Цуладзе, да-да, конечно, — сказал «референт», перелистывая блокнот, лежащий перед ним. — Геннадий Андреевич попросил меня вами заняться.

— Слушай, что заняться? Я с Геной приехал говорить. Ты кто такой?

— Я помощник Геннадия Андреевича. Пожалуйста, пройдите в двадцать седьмую комнату.

— Какую комнату, я не понимаю! Где Ермилов?

— К сожалению, Геннадий Андреевич вынужден был отъехать по очень срочному делу. Пройдите в двадцать седьмую комнату, там вам все объяснят.

— А-ах, — выдохнул Аслан и выругался по-чеченски. Потом, повернувшись к своим компаньонам, он произнес еще несколько фраз, махнул рукой и вышел в коридор. Глядя на номера кабинетов, вся троица проследовала в двадцать седьмую. Их уже ждал Марк Анатольевич в компании трех пашиных людей, изображавших в данный момент бухгалтеров.

— Вы ко мне? — спросил Марк Анатольевич.

— Не знаю: к тебе, ни к тебе. Я к Ермилову приехал. Цуладзе моя фамилия.

— Здравствуйте, проходите, пожалуйста. Геннадий Андреевич меня проинструктировал. Видите ли, — начал Марк Анатольевич, — ваша неожиданная просьба застала нас врасплох. Буквально сегодня, в восемь утра мы получили факс из нашей трастовой компании в связи с падением курса акций в Швейцарии. Понимаете, котировки «Стандарт ойл» неожиданно пошли вверх, а «Шелл», как раз наоборот, начали опускаться. В связи с этим наши партнеры из «Транснефти» срочно потребовали некоторых дополнительных вливаний, финансовых, разумеется.

— Слушай, что ты мне здесь мозги пудришь? Какие вливания? Где мои деньги? — вышел из себя Цуладзе.

— Вот я же и объясняю! Извольте взглянуть. — Марк Анатольевич взял со стола какую-то папку, быстро прошелестел бумагами и вытащил длинный раскладной график. — Вот, пожалуйста. Этот график показывает амплитуду колебаний за последние два месяца в акциях основных нефтяных компаний. Посмотрите: вот кривая «Стандарт ойл»…

— Что ты мне здесь мозги паришь? Где Гена? Деньги возвращай! — угрожающе надвинулся на маленького Марка Анатольевича Цуладзе.

— Послушайте, ведите себя как приличный человек! — заволновался Марк Анатольевич, отступая за стол. Его псевдоклерки как бы невзначай повставали из-за столов, постепенно сгущаясь вокруг небольшой группы Цуладзе.

— Что за поганку вы здесь заворачиваете? — начал Цуладзе.

— Господин Цуладзе, возьмите себя в руки! — произнес Марк Анатольевич, скрывшись за спасительной громадой конторского стола. — Вы, в конце концов, находитесь в приличном заведении!

— Я тебе сейчас покажу приличное заведение! — вскрикнул Цуладзе и выхватил из кармана пистолет.

Марк Анатольевич побледнел и осел куда-то вглубь. Однако его псевдосотрудники, проявив недюжинную прыть, тут же оказались рядом с группой чеченцев. Двое из них оттеснили охранника, придержав обе его руки, а третий намертво перехватил кисть Аслана и стал выворачивать его руку за спину. Черкесов, в этот момент уже стоявший за дверью и слышавший нараставший шум, распахнул ее и спокойно вошел в кабинет.

— О-о, Аслан, — деланно заулыбался он, глядя на Цуладзе, — какими судьбами?

— Ты что, падла, крови хочешь? — зашипел Цуладзе, глядя в глаза Черкесову.

— Какая кровь, о чем ты говоришь? Я просто хочу, чтобы все было тихо, мирно. Ты же не с овцами, не с чабанами разговариваешь: здесь приличные люди живут, русские. Там, у себя в горах орать будешь, — постепенно добавляя в голос металла, говорил Черкесов. — Ребята, проводите группу наших горских друзей на выход.

— С-сука, — шипел Цуладзе, когда его выталкивали в коридор.

— Ну, кто из нас сука — это мы еще посмотрим, — ласково отвечал Черкесов, подталкивая Цуладзе в спину.

Когда вся эта плотно сбитая компания достигла первого этажа, в глазах Аслана промелькнуло удивление: его боевики, остававшиеся внутри здания якобы для согрева, печально стояли у стен, подпирая их широко расставленными руками, а между ними вальяжно прогуливались три автоматчика в пятнистых формах.

— Видишь, Аслан, как бывает, — развеселился Черкесов. — Вот тебе пословица русская на память: «не рой другому яму — сам в нее попадешь». А теперь: геть отсюда!

Он лично распахнул двери перед небольшой группой, и под конвоем его охранники вывели чеченцев на улицу. Спешно усаживаясь в машину, Аслан сверкнул глазами по лицам боевиков Черкесова и, осознав всю тщетность попыток силой отобрать деньги, присланные Ермилову, зло захлопнул за собой дверцу автомобиля. С тихим шелестом опустилось стекло с его стороны, и, глядя в лицо Черкесову, он сказал:

— Посмотри мне в глаза: смерть свою видишь, мамой клянусь!

— Двигай, двигай отсюда, — вяло махнул ему Паша и ушел в здание.

Когда чеченцы уехали и дверь была заперта, Павел проводил своих, не занятых на вахте, охранников в отдельный кабинет, принадлежавший ему как начальнику безопасности, и, сказав краткие слова благодарности, предупредил их:

— Вот что, ребятушки: это только начало. Сегодня они больше не сунутся, но завтра или послезавтра — обязательно, я их мелкую природу знаю. Так что не распускаться, держать ухо востро, о малейших подозрениях докладывать лично мне. Номер моего телефона у вас у всех имеется, — и он тряхнул рукой с маленьким «эриксоновским» аппаратом.

— Да-да, Паш, имеется, — закивали сидящие в комнате.

— Вот и отлично. А теперь все по местам, а мне еще по делам ехать.

Когда все разошлись, он достал из сейфа, стоящего рядом с собственным столом, небольшую пачку стодолларовых купюр, паспорт на имя Семенова Дмитрия Олеговича, пару дискет, содержимое которых весьма удивило бы Ермилова, если бы он сумел их прочитать, положил все это во внутренний карман пиджака, улыбнулся самому себе в зеркало, висящее у вешалки, и, поправив галстук, покинул здание «Гентрейд энд консалтинг лимитед» навсегда.

В отличие от своего предшественника Шутова, Паша Черкесов был человеком новой формации: его преданность хозяину, деловитость и самопожертвование заканчивались там, где начинались личные интересы самого Паши. Обладая резвым умом и природной скрытностью, он весьма умело маскировался под общительного, исполнительного и не очень далекого сотрудника, умудряясь за спиной бдительного Шутова за полтора года собрать информацию о финансовом состоянии, контрактах и деловых взаимоотношениях фирмы Ермилова, а точнее — самого Геннадия Андреевича.

За восемнадцать месяцев незаметного, но очень кропотливого труда он сумел выяснить, что основным источником дохода Геннадия Андреевича является, конечно, не издательская и не посредническая деятельность по торговле металлоломом и лесом, а серьезные контракты на поставку военной и спецтехники, проходившие почти на государственном уровне, от которых сам Геннадий Андреевич имел весьма серьезный посреднический процент, тщательно и осторожно переводимый им за границу.

Знал Паша также и о приватных поставках оружия чеченским ребятам, приносивших не меньший, а иногда и больший доход Ермилову и тщательно им скрывавшийся. Имена, цифры и даты, хранимые в файлах дискет, лежащих во внутреннем кармане пашиного пиджака, давали ему полную картину деловой активности Ермилова, и потому, суммируя и анализируя все имеющиеся у него данные, уже в самом начале слежки за Трегубцом, Черкесов прекрасно понял, что теневая империя Геннадия Андреевича существенно покосилась. Когда в отчете его сотрудников проскочило название галереи «Дезире», Паша, покопавшись в файлах, обнаружил там прямую связь с именем Аслана Цуладзе.

Дальнейшая цепочка его рассуждений мало чем отличалась от рассуждений самого Геннадия Андреевича. Когда же шеф уведомил о своей отлучке, Черкесов, утвердившись в своих мыслях о том, что в ближайшее время директор «Гентрейд энд консалтинг» вернется вряд ли, решил, что и ему незачем задерживаться на тонущем корабле.

«Бог его знает, до чего докопался этот следователь, — рассуждал Паша. — Зацепит Ермилова, значит, зацепит верхушку. Сам Гена (как называл Черкесов Ермилова за глаза), может, и уйдет, но с большими потерями, а вот сошки вроде меня посыплются и повалятся, потому что стоит только копнуть историю приватной службы охраны Геннадия Андреевича, и глазам удивленной публики может предстать масса интереснейших фактов: от шантажа до прямых убийств. Нам это ни к чему, — сказал себе Паша, — мы только жизнь начинаем. А со связями да денежками везде уютно».

Ему, конечно, не хотелось пускаться в плаванье в одиночку, и потому он, подобно маленькой рыбке-лоцману, решил следовать в кильватере какой-нибудь большой акулы. Крупной рыбы на его примете не было, однако фигура Ермилова представлялась ему для начала весьма соблазнительной. «Хорошо бы оказаться рядом с шефом, — рассуждал Паша сам с собой. — Во-первых, он белоручка и сам ничего делать не умеет: такой человек, как я, ему нужен, не понять этого он просто не может. Во-вторых, бомбу (а я для него, конечно, являюсь бомбой, хотя он этого пока не знает) лучше иметь при себе, чем где-нибудь в отдалении».

Он даже пожалел слегка, что перед отъездом не решился сказать Ермилову о том досье, которое так аккуратно собирал. Но потом подумал, что в том нервном состоянии, в котором находился Геннадий Андреевич, лишняя информация могла быть для него просто ненужной, кроме того, могла создать кучу проблем для носителя этой информации. «Бог его знает, что нервному фраеру на ум придет, — подумал Черкесов. — Подождем, пока он осядет, успокоится, а там и мы появимся: здрасьте, мол, Геннадий Андреевич! Давненько не виделись!» Единственный вопрос, который оставался пока для Паши открытым, это то, куда направился его бывший хозяин. Мест приличных на «шарике» было не так уж много: Швейцария с ее банками, США, где у Ермилова была прикуплена квартира, или Германия, где тоже числилась недвижимость Геннадия Андреевича. Но ни средств, ни желания рыскать по планете в поисках своего бывшего командира у Паши не было.

«Тут нужно точное попадание, — думал он. — Нужно ясно сообразить: куда?» И, повинуясь скорее интуиции, чем точному расчету, Черкесов решил: «Все-таки, наверное, в Германию. Америка далеко, да и давно он туда не ездил. Швейцария? Что Швейцария: тихая заводь, где только купюры плавают, да и скрыться от любопытных глаз там сложнее. А вот Берлин с его суматохой и неразберихой — самое то. Тем более что за последний год Геннадий Андреевич был там трижды, нет, четырежды», — поправил он самого себя. Правда, не подолгу, но что с того. Ездил без Паши, иногда с женой, Шутова тоже с собой не брал. А кроме всего прочего, в Берлине Геннадием Андреевичем давно была построена роскошная квартира, обставленная и упакованная по последнему слову дизайна и техники. «Ну что ж, — улыбнулся себе Паша, — будем считать, что Deutschland über alles. До встречи, геноссе Ермилов!»

Паша не ошибся: Геннадий Андреевич действительно покатил именно в Берлин. Однако перед тем, как покинуть Москву, он навестил своего старшего товарища генерала Полозкова. Навестил, скорее, от злости, чем от испуга, и визит этот был крайне непродолжительным. Он даже отказался от чая, предложенного ему Ариадной Михайловной, сразу же прошел в кабинет к Сергею Сергеевичу и, плотно прикрыв за собой дверь, начал:

— Ну, что, господин генерал, сотрудники-то ваши совсем от рук отбились?

— О чем ты? — хмурясь, спросил Полозков.

— Да все о том же: о вашем Трегубце Василии Семеновиче. По моим сведениям, он вошел в контакт с пособником чеченских террористов Асланом Цуладзе, который, в свою очередь, кажется, начинает давить на меня.

— На каком же основании?

— Да был грех: бухгалтер мой, на свой страх и риск, ничего мне не сказав, принял от его команды деньги, ну, как аванс за будущую поставку оборудования для каких-то там бензиново-насосных станций — я в этом мало что понимаю. Дело не в этом, а в том, что это теперь угрожает моей жизни, они, видите ли, требуют свои деньги обратно, причем в двойном размере, а ваш Трегубец, насколько я понимаю, активно в этом замешан.

— Это почему же ты так решил? — спросил Полозков.

— Да хотя бы потому, что он тут дважды посещал одну художественную галерейку, где работает любовница этого Цуладзе.

— Галерейку? — задумчиво произнес Полозков. — То-то мне ребята из отдела по художествам докладывали, что Трегубец почему-то антиквариатом заинтересовался.

— Вот-вот, вы бы и узнали, почему заинтересовался. Вы, Сергей Сергеевич, как на облаке живете, а мы ведь все не без греха. Представляете, если ваш Трегубец докопается до наших с вами отношений…

— Но-но, — прервал его Полозков, — ты меня-то не впутывай! Наши с тобой отношения чисто дружеские.

— Дружеские, дружеские. Про подарки мои забыли? Дача, квартира, о мелочах я уже и не говорю.

— Ты что ж, сукин сын, себе позволяешь! — начал взвиваться Полозков.

— Да бросьте вы, Сергей Сергеевич, не время сейчас шуметь, — оборвал его Ермилов. — Вы бы лучше этого своего мента приструнили. А то, если он через вашу голову прямо к министру пойдет, такая каша заварится — ни вам, ни мне костей не собрать.

— Ну, за меня ты не беспокойся, — ответил Полозков. — Мне рукой пошевелить — от него мокрое место останется.

— Не те времена, Сергей Сергеевич, это вам не при Щелокове. Теперь журналистов полно, да и всяких других структур кроме вашего горячо любимого МВД найдется.

— Твои предложения?

— Закрыть его надо.

— Как закрыть?

— Ну, уж не мне решать как. Вы хозяин, у вас и карты в руках. Лично я, Сергей Сергеевич, уезжаю в бессрочную и долговременную командировку: пока этот ваш мент по земле ползает, возвращаться не намерен. Кстати, я не исключаю, что у него и досье какое-нибудь имеется, или как там это у вас называется: оперативные материалы, разработка? Так что просто усмирить его вряд ли удастся.

— Намекаешь…

— Намекаю, намекаю, — прервал генерала Ермилов. — В общем, все. Я с вами прощаюсь, в ближайший месяц меня не ждите. Информацию я дал, а там — живите, как знаете. Привет Ариадне Михайловне.

И с этими словами он быстро покинул квартиру генерала.

Минут сорок после ухода Ермилова Полозков сидел в своем кабинете, покручивая в руках ручку, подаренную Геннадием Андреевичем, и думал о том, как ему поступить. Наконец, он вздохнул, подвинул к себе телефонный аппарат и, набрав номер, тщательно хранимый в памяти, заговорил:

— Антипыч?

— Ну? — ответили на другом конце трубки.

— Это я, Сергеич. Ты слыхал, что творится на свете?

— А что творится? — переспросил его собеседник.

— Житья от этих хулиганов не стало. Помнишь, работал у меня такой Трегубец Василий Семенович? Ну, следователь по особо важным?

— Трегубец Василий Семенович?

— Ну да, да, невысокий, полноватый, лет шестидесяти.

— Ну и?

— Так вот: ограбили его прямо на лестничной площадке в доме, квартиру обчистили и самого порешили.

— Одного? — спросил Антипыч.

— Да, только его, слава богу, хотя уж какая там «слава». Шпана, наверное, какая-нибудь местная.

— А где он жил-то? — поинтересовался Антипыч.

— Так вот, как его, — генерал покопался в бумагах и назвал адрес Трегубца. — Во-во, там и жил.

— А, ну это место неспокойное, — посетовал Антипыч. — Да-а, чего только на свете не бывает!

— И не говори. Ну ладно, Антипыч. Будут новости — звони.

— Да, на днях отзвонюсь, — ответил собеседник Полозкова и повесил трубку.

Закончив разговор, Полозков вышел из кабинета, прошел на кухню, где хлопотала Ариадна Михайловна, и, приобняв жену, сказал:

— Что-то я, Ариша, устал сегодня, пораньше, наверное, лягу.

— Не заболел? — заволновалась Ариадна Михайловна.

— Нет-нет, дела на работе, дела серьезные.

— Не бережешь ты себя! А что Геночка забегал?

— Вот видишь, и у него дела. Ну да, Бог даст, все сладится. Пошел я, — и отправился в спальню.

Дни после посещения галереи «Дезире» были для Василия Семеновича Трегубца скупы на события. С некоторой натяжкой событием можно было назвать только триумфальный визит следователя в отдел по борьбе с хищениями произведений искусства с картинкой Экстер под мышкой, восторг, удивление и расспросы коллег на тему: каким путем к следователю по особо важным попала картина; уклончивые объяснения Трегубца о таинственном информаторе, наведшем на галерею «Дезире», шумная радость и поздравления. Собственно, Василий Семенович ничего не скрыл от своих сослуживцев. Он честно рассказал, как в одиночку разыграл партию со Светланой Горловой, о том, как, испугавшись, она выложила ему имя Аслана Цуладзе. Он передал в отдел мобильный телефон и все данные на Аслана, забыв, конечно, упомянуть при этом имя Ермилова; упомянул о Магомеде, томившимся сейчас в КПЗ районного отделения милиции, о кукле, сработанной из собственных денег, с трудом собранных по знакомым, посетовал на внезапное исчезновение самой Светланы Горловой и, пожелав товарищам по работе успешного поиска, покинул их отдел.

Это событие было, конечно, приятным. Но гораздо больше заинтересовало его исчезновение слежки, установленной, как он уже не сомневался, Ермиловым. «Что бы это могло значить? — думал Трегубец. — Связав меня с галереей, Геннадий Андреевич не мог не заволноваться. Значит, либо он решил, что я ему ни по зубам (что, в общем, мало вероятно, как бы высоко не ставил я свою скромную персону), либо… Либо дела складываются значительно хуже, чем мне бы хотелось. Иначе говоря, Ермилов принял решение. Надо бы мне заняться писанинкой».

Он вернулся в свой кабинет, заперся на ключ, достал несколько листов бумаги и принялся подробно и тщательно излагать суммируемую на ходу информацию. Он написал всю известную ему историю дела Сорина, поделился с бумагой своими соображениями о связи Ермилова с кем-то из руководства его департамента, назвал фамилию, кажущуюся ему наиболее правильной (а именно, фамилию Полозкова), вписал в свой своеобразный отчет размышления на тему связи Цуладзе и Ермилова, снабдив все это данными, полученными от Пакина, от Горловой, от Токарева. Так он работал часа четыре, изредка прерываясь для того, чтобы налить себе растворимого кофе, невкусного, но хотя бы согревающего. Наконец, закончив, он устало откинулся на спинку стула, размял затекшие пальцы и, спрятав бумаги в маленький конверт, заклеил его и положил во внутренний карман пиджака. «Та-та-та, — сказал он себе, — хочешь мира — готовься к войне. Впрочем, это уже, скорее, не подготовка, а страховка».

Буквально минут через десять после того, как он завершил свой титанический труд, в дверь кабинета постучали. Трегубец, кряхтя, встал со стула, дошел до двери и отпер ее.

— О, Ян, легок на помине, — поприветствовал он Старыгина. — Ты-то мне и нужен.

— Что на сей раз прикажете, Василий Семенович? — грустно улыбнулся Ян.

— Не прикажу, а попрошу, дорогой мой. Составь мне компанию: пойдем-ка выпьем настоящего кофейку, а то от этого растворимого у меня во рту так кисло, будто лимонов наелся.

— Кофейку мы завсегда с удовольствием, — ответил Ян.

— Ну и чудненько. Поплелись.

Едва они вышли за проходную, Василий Семенович подхватил Яна за локоток и принялся негромко говорить ему почти в самое ухо:

— Вот что, дружок мой милый. События развиваются так, что, вполне вероятно, скоро придется тебе занимать мое креслице.

— О чем вы? Начальство не жалует? — спросил Ян.

— Можно и так сказать.

— Переводят куда?

— Пока не переводят, но вполне возможно, что переведут, куда-нибудь на Кунцевское…

— То есть?

— Там у меня родитель лежит, — ответил Трегубец.

— Тьфу ты, пропасть, — сплюнул Ян. — Что у вас за мысли такие мрачные с утра?

— Ну, во-первых, уже четвертый час, — ответил ему Трегубец, — во-вторых, в нашей жизни, Ян, все может случиться. Лучше быть готовым. Ты вот что: возьми этот конвертик (он извлек из кармана свое запечатанное досье) и храни его, дорогой мой, не говоря никому ни слова. Вскрывать и читать пока не рекомендую. Коли со мной что-нибудь случиться, тут сверху телефон написан.

— Вижу, — сказал Ян, рассматривая конверт.

— Позвонишь по нему, попросишь Дмитрия Владимировича. Запомнил?

— Дмитрия Владимировича, — повторил Старыгин.

— Скажешь ему, что Василия Семеновича… Ну, что, собственно говоря, нет меня более…

— Да ладно вам!

— Не перебивай. Скажешь также, что Василий Семенович оставил тебе на хранение этот конверт, который ты не вскрывал и, надеюсь на твою честность, не вскроешь.

— Как изволите, — ответил Старыгин.

— Ну вот. Настойчиво так попроси о встрече. Конверт ему передашь. Ежели он захочет с тобой связаться, не отказывайся. Если же конверт возьмет, а о встрече не попросит, просто забудь.

— Неужто все так серьезно?

— Серьезней не бывает.

— Василий Семенович, да я при вас неотступно, двадцать четыре часа…

— А вот этого не нужно. Видишь ли, Ян, пока неприятности могут только меня коснуться. Ежели ты за мной тенью ходить станешь, то и тебя не пощадят. И что тогда конверту: пропадать? Нет, дружок, пусть хоть после меня, но он сработает: надоела мне вся эта шушера! Да, вот еще что: с собой его не носи, заныкай где-нибудь.

— Найдем местечко.

— Деньги твои…

— Какие деньги? — удивился Ян.

— Ну, кукла, кукла, которую ты мне делал, — вернутся завтра-послезавтра, я ребятам в отделе по искусству сказал. Правда, не сочти за нескромность, имени твоего не упоминал, на стол они ко мне лягут, оттуда и заберешь, в случае чего.

— Да сами отдадите, Василий Семенович.

— Может, и отдам. Ну, да бог с ним, с грустным. Да вот уже и пришли, — сказал Трегубец и толкнул тяжелую деревянную дверь недавно открывшегося подвальчика. Из глубины до них донесся запах настоящего кофе, приглушенный шум голосов и стойкий запах сигарет. — Заходи. Здесь хоть душновато, зато уютно, — и Трегубец пропустил Яна вперед.

Их посиделки длились недолго. К конверту они больше не возвращались. Сидели, потягивали кофеек, дурачились, рассказывая друг другу байки и анекдоты. Потом Ян вернулся в Управление, а Василий Семенович налегке отправился домой. Он прошелся по магазинам, прикупил копченую курицу, бутылку кефира, десяток яиц, шкалик на вечер и, нагруженный припасами, вошел в собственный подъезд.

К его сожалению, лифт не работал, и на свой пятый этаж Трегубцу пришлось тащиться пешком. Уже поднимаясь, он услышал какие-то приглушенные голоса, но особенно не придал им значения (опять молодежь распивает). Действительно, между третьим и четвертым этажом, на площадке у окна расположилась весьма живописная компания из трех парней лет двадцати пяти. По всему было ясно, что сидят они довольно давно: на полу стояла опустошенная бутылка водки, на подоконнике высилась початая вторая, лоснились на газетке кусочки краковской колбасы и в банке из-под кильки тлел недокуренный окурок. Парни весело обсуждали приключения с бабами какого-то Коляна, ежесекундно вставляя ремарки по поводу его мужского достоинства и сексуальных качеств его подруг. Трегубец почти миновал компанию, удрученно покачав головой.

— Не сорите только, мужики, — попросил он, уже начав подниматься дальше.

— Чо-чо, мужик? — прервал беседу один из троих.

— Не сорите, говорю, после себя мусор не оставляйте. Если больше пойти некуда, то, ради бога, сидите. Просто потом грязи чтобы не возникало.

— Тебе что, козел, здоровье не мило? — встрял второй.

— Ребят, я же вам не хамил, — ответил Трегубец, останавливаясь и оборачиваясь, — я же к вам вежливо, культурно.

— Да пошел ты со своей культурой.

— Вот народ, — вздохнул Василий Семенович. — Могу ведь и по-другому попросить.

— Ну-ну? — заинтересовался один из трех.

— А вот и «ну-ну», — сказал Трегубец и устало вытащил из-под мышки пистолет Макарова. — Ну, теперь ясно?

— О, бля, — сказал тот, что стоял поближе, — ну и город Москва стал: у каждого старого мудака пистолет в кармане.

Эта наглая и хладнокровная ремарка должна была бы насторожить Трегубца. Но то ли он в этот день очень устал, то ли просто голова его была занята совершенно другими мыслями, но он даже не обратил внимания на то, что «хулиганы», каковыми он посчитал подвыпивших парней, нисколько не испугались пистолета. А потому, не сделав никаких попыток дистанцироваться от них, Трегубец продолжал:

— Собирайте-ка свое барахлишко и давайте отсюда.

— Щас, щас соберем, — сказал тот, что стоял посередине.

Он повернулся спиной к Трегубцу и действительно стал шарить руками по подоконнику. На какую-то долю секунды Василий Семенович утратил к нему интерес и перевел взгляд на того, что был ближе. Ближний же шагнул к следователю, перегораживая ему стоявшего посередине.

— Назад, — резко сказал Трегубец, поднимаясь на ступеньку вверх.

— Назад так назад, — нагловато улыбнулся парень и отступил в сторону.

Вот тут Василий Семенович понял, какую ошибку он допустил, однако было уже поздно. Потому что в тот момент, когда фигура ближнего отодвинулась вбок, он увидел парня, только что шарившего по подоконнику, и главное, что он увидел, это длинный ствол с навинченным на него глушителем, глядящим ему прямо в лоб.

«Ах ты…» — успел сказать Василий Семенович и практически синхронно со звуком приглушенного щелчка осел на ступеньки. Бутылка кефира глухо крякнула о бетон и белое густое месиво, постепенно окрашиваясь в красный цвет крови, поползло вниз на площадку, подбираясь к ботинкам убийц, спокойно осматривающих тело пожилого следователя.

Один из них нагнулся над Трегубцом, пошарил по карманам и, повернувшись к двум остальным, сказал:

— Чисто.

— На хате тоже, — ответил ему тот, кто стрелял.

— Значит, либо ничего не было, либо он в другом месте, падла, прячет. Наше дело маленькое: заказ выполнили и — привет.

— ПМ-ку прибери, — сказал стрелявший обыскивающему, — и кошелек вынь.

— Угу, — кивнул тот, что продолжал рыскать по карманам Василия Семеновича.

— Ну все что ли?

— Да все.

— Тогда ходу.

И они почти бесшумно поскакали вниз по ступеням. Оказавшись на улице, парни шмыгнули в заляпанный грязью микроавтобус и покатили куда-то, сливаясь с потоком машин, проносившихся по магистрали.

ГЛАВА 8

В тот же вечер на квартире генерала Полозкова раздался звонок.

— Сергеич? — спросил генерала глуховатый голос.

— Я.

— Антипыч тебя беспокоит.

— Ну, как жисть, старик? — спросил генерал.

— Да как: в трудах да заботах.

— Дела-то, надеюсь, вытанцовываются?

— Да какие у нас дела! — отвечал Антипыч. — Это у вас дела. У нас так, делишки. Печальные, конечно, делишки.

— В чем печаль-то?

— А в том: товарища вот хоронил сегодня. Все бандюги проклятые: всю голову пулей разворотили.

— Да неужто, — посетовал генерал.

— А вот что слышишь. Ты бы помог на похороны.

— О чем говорить!

— Давай завтра в Сокольниках пересечемся.

— Где там? — спросил генерал.

— Где, где… А вот тир старый знаешь?

— Деревянненький такой?

— Он самый, в парке один такой. Вот и давай возле тира. Часика в два устроит?

— Отчего же.

— Винтовочку-то в руках еще не разучился держать?

— Старая гвардия не ржавеет, — ответил генерал.

— Ну, так и посоревнуемся. Бывай, — и Антипыч повесил трубку.

Генерал приехал в Сокольники ровно в два. Отпустив свою машину перед входом, он прошелся по аллеям и оказался возле небольшого дощатого здания старого тира. Внутри, за деревянным прилавком сидел седенький испитой мужичонка, отсчитывающий маленькие пульки и распределяющий их по лоточкам. Горячился какой-то мальчишка лет двенадцати, упорно всаживающий пулю за пулей в «молоко».

А в самом углу у стены, покряхтывая от напряжения, вскидывал пневматическую винтовку маленький седой старичок в аккуратном драповом пальто и видавшей виды фетровой шляпе. Генерал осмотрелся, купил десяток пулек и пошел в угол, где мучился с винтовкой старик. Лихо переломив свою, он загрузил туда алюминиевый снарядик, щелкнул затвором и, прицелившись в утку, проплывающую по металлической цепи, не глядя в сторону старика, сказал:

— Привет, Антипыч.

— Здравствуй, здравствуй, генерал, — отвечал сухой старичок.

— Мне уже доложили, — сказал Полозков. — Дело ведем со всей серьезностью: опрашиваем свидетелей, устанавливаем приметы, сверяем отпечатки пальцев. Так что смотри.

— Свидетели, — произнес Антипыч, — это хорошо. Много установили?

— То-то и беда, — сурово сказал генерал, — никто ничего не видел, ничего не слышал. По картотеке отпечатки на бутылке не значатся.

— Глядишь ты, какая напасть, — печально покачал головой Антипыч. — Ну, а с похоронами поможешь?

— Как обычно? — спросил генерал.

— А я человек не жадный. Нам что: поминочки справить, да свечечку в храме водрузить, вот и все наши стариковские заботы.

Генерал кивнул, полез в карман короткой дубленки и, достав оттуда пухлый конверт, сунул его в карман драпового пальто старика.

— Считать, надеюсь, не надо? — спросил Антипыч.

— Обижаешь, — отвечал Полозков.

— Времена меняются. Вы, начальники, теперь очень жадные стали.

— Не груби, — произнес Полозков, сбивая утку.

— Ишь ты, не утратил, значит, меткости, — улыбнулся старичок. — Ну, да и мы не отстанем, — сказал он и вдруг, почти не целясь, всадил алюминиевую пульку в прикрепленную под самым потолком тира сову. Сова ухнула и заморгала глазами-лампочками.

— Да и ты, смотрю, тоже руку не сбил, — заметил Полозков.

— Так всей и радости в жизни, — отвечал Антипыч. — Теперь-то что ж: ни пожрать, ни с бабой поспать. Только вот одно и осталось: кино по-стариковски, да в тире пострелять.

— Ишь ты, отшельник, — ухмыльнулся генерал.

— Да хоть бы и так. Я о душе все больше думаю. Ну ладно, генерал, у тебя-то времени свободного много, а мне еще в магазин надо: кошечкам мяса закупить. Так что бывай. Если что — звони. — И, положив винтовку на прилавок, старичок засеменил к выходу.

Полозков выждал пару минут, сделал еще несколько выстрелов, пробуя стрелять с одной руки, и, убедившись в том, что это ему еще под силу, покинул здание тира. Когда он вышел на воздух, никакого Антипыча поблизости уже не было. «Ну и славно, — сказал себе генерал. — Ишь, как меня с него разбирает». Он поежился, внезапно почувствовав дуновение холодного ветра, и быстро пошел к машине, ожидавшей его у входа в парк. Там, приказав шоферу ехать в Управление, он достал из кармана задней дверцы фляжку с коньяком и, отвинтив крышку, сделал быстрый и крупный глоток. «Так то лучше. Упокой, Господи, душу покойного раба твоего Василия».

Если путешествие генерала Полозкова в тот день было коротким и не очень приятным, то путешествие Андрея Сорина, напротив, обещало быть достаточно продолжительным и весьма радостным.

Около десяти часов утра он уже был в аэропорту «Шереметьево-2» с легкой сумкой через плечо и прозрачным коробом, оклеенным бумагой, в руке. Усевшись на скамейку в середине зала, он вынул из кармана заранее припасенный журнальчик «Итоги» и принялся не спеша разгадывать преферансную комбинацию, приведенную на последней странице. Периодически он отрывал голову от диаграммы карточного расклада и осматривался. Наконец, знакомая легкая фигурка англичанки показалась возле входной двери. Дождавшись, пока она встретится с ним взглядом, Андрей кивнул ей и вновь углубился в журнал.

Не торопясь, Люси подошла к нему, уселась на удачно освободившееся рядом место, широко улыбнулась и, стараясь, произнесла:

— Привет.

— Ого, — удивился Андрей, — ты уже выучилась языку?

— Я быстро учусь, — отвечала Люси по-английски. — А потом, это слово у вас очень популярно.

— У нас много популярных слов, — засмеялся Сорин, — и это — не самое популярное.

— Да-да, я знаю, — улыбнулась в ответ Люси, — но это не слова приветствия…

— По крайней мере, между друзьями, — перебил ее Сорин. — Рейс тот же? — спросил он.

— Конечно. Мне все удалось.

— Тогда пошли. Возьми чемоданчик.

Он передал ей и короб и, дождавшись, пока подойдет ее очередь на посадку, неторопливо двинулся за ней. Он видел, как она проходила таможню, что-то быстро и настойчиво объясняя инспектору и показывая бумаги, видел, как таможенник попросил ее открыть короб, как перебрал картины, сверился с бумагой, потом удовлетворенно кивнул и сделал разрешающий жест. Люси улыбнулась и прошла внутрь таможенной зоны.

Для самого Сорина пересечение границы не составило никаких сложностей. Так же легко и безбоязненно он пересек паспортный контроль, уже привыкнув к полетам по чужим документам. Они погрузились в самолет, и тот, набрав высоту, взял курс на объединенный Берлин.

Двумя часами раньше из Москвы тем же путем отправился в Прагу Паша Черкесов. Прибыв в чешскую столицу, он тут же связался по телефону со своим старым проверенным приятелем, переселившимся сюда около трех лет назад, быстро обрисовал ему ситуацию и после сытного, но непродолжительного обеда в итальянской пиццерии неподалеку от «Старо Място» уселся за руль подержанного, но еще крепкого «БМВ». Взяв курс на запад, он покатил по трассе «Прага — Дрезден — Берлин», надеясь оказаться в Берлине уже часов через пять, нисколько ни опасаясь при этом пограничного контроля, потому что вместе с новым паспортом на имя российского гражданина Иванова у него лежал еще и другой, полученный только что в Праге, на имя Костакоса Зандопуло, гражданина Греции, жителя Афин, женатого бизнесмена, отца двоих детей. Этот замечательный паспорт позволял ему проделать весь путь в безвизовом режиме. А потому, прислушиваясь к песенке Бритни Спирс, несущейся из автомобильных динамиков, он выжимал 120 километров и весело летел на встречу со своим бывшим шефом Геннадием Андреевичем Ермиловым.

Выгрузившись в Берлине, Андрей проигнорировал гида с табличкой, на которой красовался логотип его туроператора, дождался Люси и вышел на площадь перед аэропортом.

— Куда теперь? — спросил он девушку.

— Сначала в отель. Я знаю здесь один, неподалеку от Курфюрстендам: респектабельное и недорогое место.

— Учти, моих финансов с трудом хватит на два-три дня, — уведомил Люси Сорин.

— Не страшно. Пока я тебя буду спонсировать, — улыбнувшись, ответила англичанка.

Они взяли такси и покатили по названному адресу. Через полчаса компаньоны-любовники уже обживали небольшой, но уютный номер на втором этаже четырехэтажного пансиончика, принадлежавшего пожилой немецкой фрау.

— Когда пойдем в галерею? — спросил Андрей.

— Не торопись, — ответила Люси. — Мы так долго не виделись. Я думаю, у нас есть время заняться чем-нибудь более интересным, чем продажа картин.

Она придвинулась к Сорину и, прижавшись к нему, потерлась грудью о его грудь. Андрей, полночи проведший в постельных утехах с Леной, которой он так и не решился сказать о своем окончательном исчезновении, сперва хотел отстраниться. Однако машинально приобняв девушку за круглую тугую задницу, он почувствовал, как желание просыпается в нем, и уже буквально через минуту сам торопливо начал срывать с нее одежду, чувствуя, как ее ловкие, умелые пальцы тоже расстегивают пуговицы его рубашки, молнию джинсов и забираются все глубже в поисках яростной, пульсирующей плоти.

То, что происходило в этот раз между ними, лишь с натяжкой можно было назвать сексом: это больше походило на какое-то пластическое действо, какой-то странный танец, то убыстряющий, то замедляющий свой ритм; то тягучий, пряный, с тяжелыми переливами тел и вязкими мягкими движениями, то вдруг взрывной, настырный и злой, похожий на борьбу за право господства, когда сходятся два разных начала в попытке овладеть друг другом. Так продолжалось около двух часов и, вероятно, могло продолжаться еще больше, если бы у них обоих достало сил.

Первым взмолился о пощаде Сорин.

— Все, все, больше не могу, — сказал он, — надо сделать перерыв. В конце концов, я хочу поесть и выпить кружку настоящего немецкого пива.

— Насчет поесть очень правильная мысль, — сказала Люси. — Пожалуй, я тоже голодна. То, чем кормят в вашем «Аэрофлоте», ни один нормальный человек проглотить не может.

— Но ты все-таки ела это.

— Только для того, чтобы как-нибудь убить время. И, в конце концов, не умирать же мне с голоду на высоте девять километров над землей. Все, я пошла в душ, а ты пока посмотри список галерей. Вот он. — И она протянула Сорину блокнот, где красивым почерком были написаны несколько названий.

Из четырех галерей, которые так или иначе могли заинтересовать любовников, больше всего Андрею понравилась одна, директором которой, судя по записям Люси, был некий герр Рахлин. Если имена других владельцев звучали абсолютно по-немецки и ничего не могли сказать Андрею, то фамилия «Рахлин» вселяла в него смутную надежду на встречу с бывшим соотечественником. «А раз так, — подумал Андрей, — значит, и торговаться будет легче, значит, и бюрократических проволочек будет меньше. Конечно, шанс, что нас опять кинут или попытаются это сделать, весьма велик: ведь наши соотечественники славятся такого рода демаршами. Однако мудрость приходит с опытом, и так просто я им в лапы не дамся. А говорить на родном языке все же приятней».

— Люси, — крикнул он девушке.

— Да, — отозвалась подруга, выходя из ванной.

— Что ты знаешь о галерее Рахлина?

— Рахлин? Дай-ка вспомнить… А, ну да, Рахлин, мы же говорили в Лондоне. Это какой-то бывший русский.

— Я думаю, что скорее нынешний еврей, — парировал Сорин.

— Еврей, татарин — какая разница? Для нас вы все — русские, вы же выходцы из России.

— Ну-ну, извини.

— Толком я ничего не знаю. Галерея у него года четыре, хотя не поручусь за точность. Занимается он, по-моему, всем: знаю, что иконами, знаю, что авангардом. Про авангард мне сказали друзья в Лондоне. А почему ты выбрал именно его?

— Видишь ли, мне приятнее говорить с соотечественником на родном языке, чем на английском с немцем.

— Да, но все ваши, как правило, скрытые мафиози.

— Не преувеличивай, дорогая, — сказал Сорин. — Кроме того, не забывай, что и мы не очень в ладах с законом, не так ли?

— Ты хочешь прийти к нему с картинами?

— Зачем же, — удивился Андрей, — мы отнесем ему фотографии. У тебя ведь есть камера?

— Конечно, — ответила Люси.

— Будь добра, одолжи ее мне.

Он быстро распаковал короб с картинами и, только приготовившись к съемке, вспомнил:

— Боже мой, они ведь все записаны! Сколько потребуется времени, чтобы смыть всю эту мазню?

— Какой ты грубый, — обиделась Люси. — Мое бессмертное творчество называть мазней! Ну, я думаю, около дня.

— Тогда приступай, пожалуйста, немедленно.

— А ужин?

— Ах да, обед… Хорошо. Отправимся сейчас поесть, потом вернемся в номер, и ты займешься отмывкой. А я пока проведаю мистера Рахлина.

— Один?

— Налегке. Отчего бы и нет?

Они быстро нашли какой-то рыбный ресторанчик, перекусили на скорую руку, с удовольствием выпили по кружке пива, Люси побрела в гостиницу, а Сорин взял такси и поехал на встречу с владельцем галереи.

Минут двадцать таксист нарезал пространство Берлина на ровные квадратные ломти, после чего остановился возле современного здания из стекла и бетона, одного из тех многочисленных гигантов, полужилых, полуофисных, в изобилии возникших в Берлине за последние восемь лет. Андрей расплатился и покинул автомобиль.

Большая стеклянная дверь «Fine Art Gallery» оказалась запертой, но возле нее к стене был прилеплен маленький ящичек-домофон. Собравшись с духом, Сорин нажал кнопочку.

— Was wollen Sie?[10] — произнес женский голос.

— Э-э… Is it gallery?[11] — спросил Андрей, сразу переходя на английский язык.

— Да, галерея, — ответила невидимая секретарша, также переходя на понятный посетителю язык. — Что вам угодно?

— Я хотел бы переговорить с господином Рахлиным.

— По какому вопросу?

— По вопросу картин, разумеется, — ответил Сорин, начиная раздражаться на то, что какая-то неизвестная немка держит его перед запертой дверью.

— Откуда вы? — продолжала свой допрос секретарша.

— Послушайте, мисс, — произнес Сорин, — я очень рекомендую вам впустить меня потому, что, если господин Рахлин узнает о том, какие картины я хочу предложить и какие по вашей милости он может упустить, поскольку я отправляюсь в другую галерею, боюсь, что вы не останетесь на этом теплом месте.

— Входите, — сказала немка металлическим голосом, и Сорин толкнул стеклянную дверь.

До сих пор Андрею не приходилось бывать в художественных галереях Запада, однако пространство, открывшееся перед ним, полностью соответствовало тем образам, что рисовались в его мозгу: небольшой холл, устланный серым ковровым покрытием, две хромированные вешалки на множество рожков справа, а слева — небольшое офисное помещение, отделенное от основной части галереи стеклянными раздвижными панелями. Там за матовым стеклом видны были шкафы и полки с каталогами и книгами, журнальный стол, диван, компьютер и неясные мелькающие тени двух или трех человек. Впереди, убегая от Сорина вдаль, простиралась анфилада, выстроенная из специальных экспозиционных щитов так, чтобы делить единый вытянутый в глубину зал на множество небольших и вполне уютных помещений. Сделав несколько шагов вперед, Сорин успел заметить вдалеке какие-то скульптуры, стоящие на небольших подиумах почти на полу, яркие живописные полотна и ряд фотографий, напомнивших ему работы Родченко.

Вглубь он пройти не успел, поскольку из-за стеклянной перегородки навстречу ему выскочила, видимо, та самая немка, с которой он только что беседовал по домофону.

— Здравствуйте, — сказала она, отпуская Сорину дежурную и несколько холодноватую улыбку. — Как вас представить?

— Передайте господину Рахлину, что с ним хочет переговорить коллекционер из России, — сказал Андрей.

— И все? — удивилась немка.

— И все. Скажите ему также, что у меня есть интересные произведения художников начала двадцатого века. Возможно, они заинтересуют господина Рахлина.

— Одну секунду, — и она вновь скрылась за перегородкой.

Секунда растянулась минуты на три. Сорин услышал короткий диалог, смутно доносящийся из офисного пространства, и, наконец, к нему вышел господин лет шестидесяти, повадками и одеждой скорее напоминавший крупного теневого дельца конца семидесятых годов, чем современного западного торговца произведениями искусства.

— Я вас слушаю, — сказал господин по-английски, с чудовищным акцентом, не представясь.

— Вы — мистер Рахлин? — продолжил по-английски Сорин.

— Он самый.

— Тогда, вероятно, вы говорите по-русски, — сказал Андрей, переходя на родной язык.

— Говорю. Так что у вас?

— Не могли бы мы говорить не на проходе? — спросил Андрей.

— Хорошо, пройдемте в офис, — пожал плечами Рахлин. — Прошу.

И Андрей вошел в деловую часть галереи. Там действительно располагалось несколько мягких уютных диванов, небольшой журнальный столик, на котором стояла массивная хрустальная пепельница, а в углу высились три шкафа со справочниками и каталогами по искусству. Андрей уселся, Рахлин же продолжал стоять, пристально глядя на пришедшего.

— Так что же вас привело ко мне? — спросил он.

— Понимаете, — сказал Сорин, — по воле обстоятельств в моем распоряжении оказалось несколько картин, в частности Марка Шагала, Василия Кандинского.

— Набор превосходный. А кто подтвердит, что это подлинные вещи?

— Еще в Москве я показывал их экспертам, — ответил Сорин. — У них работы не вызвали сомнений.

— Кто же их смотрел?

— Свидерская.

— Вот как? — поднял бровь Рахлин. — Сама Свидерская? Это серьезный эксперт.

— Да-да, именно она. Хотя, конечно, документальных подтверждений у меня нет, но я надеялся здесь, в Европе…

— А как к вам попали картины? — прервал Сорина Рахлин.

— Это долгая история, мне не хотелось бы занимать ваше время. Скажем, они мои.

— Контрабанда?

— Ну, до некоторой степени. Вы же знаете российские законы.

— И что вы хотите?

— Как и все, — улыбнулся Сорин, — продать.

— Молодой человек, — начал Рахлин, — я бизнесмен честный и не связываюсь с контрабандой.

— О-хо-хо, — вздохнул Сорин. — Знаете, что-то подобное я уже слышал, и не так давно.

— От кого же?

— Да от одного лондонского антиквара.

— Вы были в Лондоне?

— Да. И пытался там продать свои работы.

— Отчего же не продали?

— Не сложилось, — ответил Сорин. — Не сошлись в цене, — добавил он.

— Ну, что я вам могу сказать… Вы представляете себе цены на такого рода картины?

— В той или иной степени.

— Понимаете, какую работу надо провести, чтобы подтвердить их подлинность…

— Я понимаю, понимаю, — прервал Рахлина Сорин. — Скажите одно: вам интересно или нет? Если нет — я просто пойду.

— Ну, почему не посмотреть, — улыбнулся Рахлин. — Я картинки люблю смотреть. Привозите, поговорим.

— Сделаем так: я приеду завтра с фотографиями, на которых укажу точные размеры. Вас устроит такой подход?

— Живопись надо смотреть в натуре.

— И все-таки, давайте сначала на фотографиях. Будем исходить из того, что работы подлинные, и вы мне сначала назовете цены — ориентировочно, я не прошу вас о точности. А если меня устроит порядок предложенных вами цифр, мы перейдем ко второй фазе нашего сотрудничества.

— То есть посмотрим работы в натуре?

— Угу, — кивнул Андрей.

— Оставьте свой телефон. Как мне с вами связаться? — спросил Рахлин.

— Незачем, — оборвал его Андрей. — Я сам вам позвоню.

— Ну-ну, — произнес владелец галереи и, покопавшись в кармане, вытащил визитку. — Держите. Значит, завтра, часа в два-три, я жду вашего звонка.

— Всего доброго, — произнес Сорин и поднялся.

— До встречи, — с прохладцей ответил ему галерист.

Едва Сорин вышел за порог, Рахлин схватился за телефон и принялся быстро нажимать на кнопки, но вдруг оборвал себя и положил трубку на место. «Не может быть, — сказал он себе. — Вот это фарт!» Буквально вчера вечером, выпивая со своим знакомцем Геной Ермиловым, он выслушал от того нервную печальную историю об исчезновении якобы принадлежащих ему, Ермилову, полотен авангарда: какие-то путаные рассказы о молодом журналисте, бегающем от Ермилова по всему миру, о проблемах, возникших в связи с поиском картин, вялые просьбы помочь, если вдруг, паче чаяния, к нему, Гоге, обратятся, и тому подобное. И — на тебе! На следующий же день этот парень (а в том, что пришедший был именно тем, кого ищет Ермилов, Рахлин не сомневался) появляется у него в галерее. Вот это фарт!

«Сообщить Гене? Да зачем! Он начнет волну гнать, еще вспугнет. А коли не вспугнет, вещички прихватит, и мне от того никакой пользы. Нет-нет, здесь надо хитрее. Работки, судя по всему, подлинные, раз Гена так о них печется, и паренек уже стреляный: судя по его ленивым намекам, хлебнуть успел. Значит, сыграть с ним надо в полчестности, работы я приберу, а потом Гене их и подставлю. За полную стоимость, может, и не получится, а процентов за семьдесят он их возьмет: все же серьезный навар. А мне между пятьюдесятью пареньку и семьюдесятью Гениными — двадцать процентов. Свои двести-триста тысяч сделаю, а больше и ни к чему. Нет, Гена, извещать я тебя не буду. А вот прокачать ситуацию, наверное, стоит». И он вновь взялся за телефон.

Однако в этот момент из другого отсека офиса в гостевую часть вошла фройлен Лота, Гогин референт и, по совместительству, любовница.

— Гога, — спросила она, — извини: что это за русский?

— Это, Лоточка, интересный русский, — ответил ей Гога. — Очень возможно, что мы с тобой скоро станем обладателями серьезных произведений российского авангарда.

— Русский авангард? — вздернула брови Лота. — Почему теперь все интересуются русским авангардом?

— Кто — все?

— Ну как же. Помнишь, я рассказывала тебе, что неделю назад сюда приходил какой-то то ли серб, то ли словак, а может быть югослав, — я плохо в них понимаю. Он интересовался русским авангардом, а потом спросил, не появлялся ли в нашей галерее молодой русский с картинами.

— Подожди, подожди… да, ты что-то говорила. А что конкретно его интересовало?

— Его интересовал русский парень и молодая англичанка.

— Англичанка… И что?

— Он хотел с ними встретиться и спрашивал, не знаем ли мы их адрес.

— Молодец, Лотхен, — сказал ей Гога, — спасибо, что напомнила. Ну, ты иди, иди, мне надо еще приватно позвонить.

«Черт возьми, вот ведь память дырявая! Действительно, приходил какой-то, Лота же говорила. Что ему в этих картинах? Искал англичанку… А паренек сказал, что побывал в Англии. Если этот югослав ищет русского, значит, тот чем-то с ним не поделился. Паренек-то не простой: выходит, кинул югослава. Не будет же тот из Лондона в Берлин мотаться, чтобы привет русскому другу передать. Любопытно! Ну, что же, позвоним Гене». И в третий раз он взялся за телефон.

Ермилов взял трубку сам.

— Ген, ну как после вчерашнего-то голова… — начал разговор Рахлин.

— Да шумит с непривычки. Вот ведь вы, евреи: вроде бы и не положено вам, а пьете хуже русских.

— Да какой ты русский! — прервал его Гога. — Ты так, интернациональный, безъяичный. Бизнесмен, одно слово. Все вы в мире одинаковые: если пить, то полстаканчика виски, если с бабой развлекаться, то палку кинул — и на боковую. Все остальное: деньги, работа.

— Зато ты у нас, — отвечал Ермилов, — бронированный еврей. И огонь, и воду, и медные трубы прошел.

— Чем и горжусь, — ответил Рахлин. — Ты вот из своего родного офиса в Берлин подался, а я как в своем родном сидел, так и сидеть буду, и еще вас всех пересижу.

— Ну ладно, не ершись.

— Я вот что: по поводу тех картин, про которые ты вчера разорялся. Я чего-то не понял: ты их обратно хочешь получить или получить, чтобы продать?

— А что вдруг? — спросил Ермилов.

— Да нет, просто, если продать — это одно, а если в коллекцию… Так у тебя вроде и коллекции нет никакой?

— Ну, скажем, это не твоя забота, что у меня есть и чего нет. Но если честно, то мне вся эта свистопляска так надоела! Как только получу, избавляться от них буду всеми силами. А потом, сейчас и положение не ахти, продавать, конечно, надо. В посредники набиваешься?

— Я, Гена, никогда ни к кому не набиваюсь: ко мне приходят, меня просят. Гоге Рахлину нет нужды набиваться, он еще сам подробно рассмотрит и выберет, кого в попутчики взять, а кого на перроне оставить.

— До чего же вы, евреи, обидчивые, — сказал Ермилов. — Да нет, Гога, я не против. Ежели они найдутся или на тебя кто выйдет — Бог с тобой, ищи покупателей. Свои десять процентов честно всегда получишь.

— Понял, понял. Да я так, к слову. Что вечерком-то делаете?

— Не знаю еще.

— А то смотри, подъезжайте ко мне, посидим, поболтаем.

— Видно будет, время еще детское. Созвонимся.

— Хорошо.

— Ну, счастливо.

«Выходит, я был прав, — подумал Рахлин, повесив трубку. — Гене картинки ни к чему. Тогда и мне они, в общем, ни к месту. Сам с мальчиком разберусь, сам картинки пристрою. А вам, господин Ермилов, спасибо за наводку». Он улыбнулся, хлопнул себя по ляжкам и крикнул:

— Лота! Собирайся, пошли пообедаем.

ГЛАВА 9

Когда Сорин вернулся в гостиницу, Люси уже работала, не покладая рук. Картины лежали на полу, вокруг них стояли баночки, валялись ватные тампоны и кисти, тряпочки, смоченные чем-то, отчетливо пахнущим химией. А подруга Андрея ползала среди всего этого безобразия, поминутно прикладывая то одну, то другую тряпицу к поверхности полотна.

— Прервись, — сказал ей Сорин.

— Нет, я люблю все сразу до конца доделывать, — сказала Люси, продолжая смывать свои художества с картин классиков. — Ну, как прошла встреча?

— На высшем уровне, — ответил Андрей.

— Ему было интересно?

— А как же! Покажи мне хоть одного галериста, занимающегося авангардом, которому это было бы неинтересно.

— Все-таки контрабанда.

— Все-таки он русский. Ты сама говорила, что все русские на Западе слегка мафиози. И в этом я тоже не сомневаюсь.

— А мы опять на нож не попадемся? — спросила англичанка, внимательно посмотрев на Сорина.

— Нет, не волнуйся. Там указание было, а здесь… Здесь человек деньги делает.

— Боюсь я всего этого, Эндрю.

— А денег хочешь?

— Денег хочу, — честно призналась Люси.

— Тогда трудись, а я отправился за пленкой. — И Андрей вновь покинул подругу.

Вернувшись через полчаса, он обнаружил, что Люси уже почти закончила расчистку трех вещей.

— Долго еще? — поинтересовался Сорин.

— Часа полтора.

— Тогда я посплю, устал что-то с дороги.

Он зарядил фотоаппарат, а потом скинул ботинки и завалился на мягкую гостиничную койку прямо поверх покрывала. Через час он почувствовал, что кто-то трясет его за плечо.

— Вставай, вставай, хватит спать, пора работать.

Картины, уже окончательно отмытые еще поблескивая от влажной обработки, стояли вдоль стен, готовые к показу и фотосъемке. Андрей тщательно отщелкал тридцать шесть кадров, стараясь найти для каждого произведения максимально удобный и качественный ракурс. Завершив работу, он удовлетворенно вздохнул:

— Будем надеяться, что японская пленка не подведет.

— Ты когда завтра будешь звонить?

— Он просил часа в два. Где-нибудь так и позвоню.

— А что будем делать теперь?

— Сначала — поесть, — сказал Сорин, и они отправились в ресторан.

Известие о смерти Трегубца застало Старыгина врасплох. И хотя после слов Василия Семеновича о передаче конверта Ян и подумал, что тучи, сгустившиеся над Трегубцом, весьма огромны, но все же так быстро, так внезапно — этого он осознать не мог. «Может быть, действительно хулиганы, просто совпадение? — говорил он себе, выслушав на «летучке» информацию о смерти своего начальника. — Нет, не может быть, чтобы так просто, и ни следов, ни зацепки».

Вернувшись домой, он достал из-за книг конверт и внимательно ощупал его: ничего, кроме бумаг, там не было. Но Трегубец просил ни в коем случае не вскрывать послание. Поборовшись полчаса со своим любопытством, Ян все-таки решил не идти против воли начальника, пусть уже и покойного. Он захватил конверт с собой, вышел из дома и, добравшись до первого телефона-автомата, набрал указанный номер. Трубку подняли сразу, как будто ждали.

— Да, слушаю, — произнес сухой, невыразительный голос.

— Здравствуйте, — сказал Старыгин и остановился.

— Здравствуйте, — эхом повторил за ним тот же бесцветный голос.

— Мне нужен Дмитрий Владимирович.

— Слушаю.

— Я от Василия Семеновича. Он умер.

— Вот как? — спросил голос так же холодно.

— Да, вчера. Он оставил мне конверт, я — его сослуживец.

— Как вас зовут? — поинтересовался собеседник.

— Старыгин Ян.

— Угу, — удовлетворительно отметил говоривший. — И что же?

— Он просил передать конверт вам.

— Вы его вскрывали?

— Нет. Василий Семенович просил этого не делать.

— Вы всегда выполняете просьбы?

— Просьбы Трегубца — всегда, — отозвался Старыгин.

— Хорошо. Ждите меня в центре зала на «Площади Революции» через час. Устроит?

— Да, хорошо, — согласился Ян. — А как я вас узнаю?

— Я вас сам узнаю, — ответил голос. — Через час, — повторил он и повесил трубку.

Ян приехал на место встречи минута в минуту. Он прислонился спиной к колонне и, стараясь не глядеть по сторонам, чтобы не привлекать внимания, расслабился, попытавшись притвориться скучающим кавалером, ожидающим вечно опаздывающую подругу. Так он простоял минут десять. Никто не появился. Еще минут через пять он начал осматривать проходивших мимо людей в надежде поймать в их лицах какой-нибудь намек или сигнал. Но и этого не произошло. Когда миновало двадцать минут после назначенного времени встречи, Ян решил уходить. В тот же момент кто-то тронул его за плечо. Развернувшись, он увидел перед собой невысокого сухонького человека в синей болоньевой куртке и кепочке.

— Здравствуйте, Ян, — произнес человек, и Старыгин тут же узнал его по голосу.

— Здравствуйте, — ответил он.

— Извините, что заставил вас ждать.

— Понимаю, — сказал Ян.

— Вот и хорошо. Давайте конверт.

Ян вынул конверт и передал незнакомцу. Тот быстро сунул его во внутренний карман и, еще раз внимательно посмотрев на Яна, спросил:

— Не вскрывали?

— Нет, — ответил Старыгин, честно глядя в глаза неизвестному.

— Хорошо. Я вас найду, — сказал маленький человек и быстро растворился в толпе пешеходов.

Полминуты Ян боролся с искушением последовать за ним, но, все же решив этого не делать, постоял еще минуту для очистки совести и двинулся в противоположном направлении, домой. «В конце концов, просьбу я выполнил, — сказал себе Старыгин, — а там уж пусть сами решают: не моей головы эта игра».

На следующий день в Управлении и потом вечером дома Старыгин все же ждал, что незнакомец объявится вновь, однако ни на работу, ни домой никто не позвонил. «Ну и к лучшему, — сказал себе Ян. — Жалко начальника, но покой все-таки дороже».

В два часа Сорин позвонил Рахлину.

— Господин Рахлин? — спросил он, когда немецкая секретарша позвала своего начальника к телефону.

— Я.

— Я вчера приходил к вам.

— Да, помню, помню, — ответил Рахлин уже более радушно.

— Ну, так я могу подъехать с фотографиями?

— Подъезжайте. Когда вы будете?

— Минут через тридцать.

— Хорошо, я вас жду, адрес помните.

Андрей приехал через сорок: пока он готовился, пока собирался, пока выслушивал напутствия Люси… Так или иначе, Рахлин ждал его, не выказывая никаких признаков нетерпения.

— Простите, что задержался.

— Бывает. Ну, показывайте.

Сорин извлек из кармана конверт и передал его галеристу. Ленивым движением Гога вытащил оттуда пачку тщательно отобранных Сориным фотографий и принялся разглядывать их с несколько скучающим видом.

— Да, ничего, ничего, — сказал он, закончив просмотр и передавая фотографии обратно Сорину. — И что вы хотите?

— Что можете предложить вы? — спросил Андрей.

— Ну, начнем с того, о чем я вам уже говорил: проверка подлинности здесь необходима.

— Предположим, что они подлинные.

— Ну, предположим. Как вы хотите их продать: по отдельности, все сразу, быстро, медленно?

— Желательно было бы сразу, — ответил Сорин.

— Сразу… — протянул Рахлин и покачал головой, — сразу труднее. Это где ж такого клиента найдешь, который разом польстится на столь разноплановые вещи?

— Но это ваша работа, вы же профессионал.

— Профессионал, профессионал. Ну и, как вам кажется, сколько все это стоит? — снова задал вопрос Гога.

— Не знаю, мне говорили, что-то около двух миллионов долларов, может быть, даже трех, — ответил Андрей.

— Очень хорошо: вот и идите к тому, кто говорил, — сказал Рахлин, сделав движение, обозначавшее его полную незаинтересованность в предмете.

— Да нет, я в этом плохо понимаю, — начал Андрей, — всего лишь пересказываю чужие слова. А сколько вы можете предложить?

— Тысяч восемьсот от силы. Да и то, конечно, не сразу, по мере, так сказать, продаж.

— Но это несерьезно, — сказал Сорин. — В Лондоне мне говорили…

— Ну, так и поезжайте в Лондон, молодой человек.

— Позвольте, но ведь и в Берлине не одна ваша галерея.

— А вы уверены, что кто-нибудь будет связываться с картинами сомнительного происхождения?

— Вы же связываетесь.

— Я еще этого не сказал. Я в принципе обсуждаю ситуацию.

— Хорошо. Допустим, это будет миллион. В какие сроки я могу его получить?

— Я же вам сказал: по мере продажи.

— Какова механика всего этого действия?

— Самая банальная: мы заключаем с вами договор, вы оставляете картины у меня в галерее, в дальнейшем я извещаю вас о том, когда и какая продажа произошла, вычитаю свой процент (я, кстати, беру пятнадцать процентов) и перевожу вам деньги туда, куда вы скажете.

— Но ориентировочно вы все же можете сказать, когда это произойдет?

— Быстро, юноша, только кошки родятся и вши на нарах заводятся.

— Но все-таки? — заволновался Андрей.

— Может, месяц, может, два, а может, и полгода.

— Но позвольте, ведь аукционы проходят постоянно?

— А зачем же, позвольте вас спросить, мне, галеристу, связываться с аукционами? Да и вам это ни к чему. Вы теряете двойной процент: процент, который забирает аукцион, и процент, который заберу у вас я. Разумно?

— Разумно, — согласился Сорин.

— Вот видите. Поэтому работать мы с вами будем, так сказать, приватно. Если вы согласны, привозите работы.

— Нет, тут есть маленькая заминка, — сказал Сорин. — Не подумайте, что я вам не доверяю…

— Это ваше право, — опять поскучнел Рахлин.

— Просто мне было бы спокойнее, если бы картины находились в каком-нибудь недоступном для потенциальных злоумышленников хранении, скажем, в банке.

— У вас есть банковская ячейка?

— Вы ее и наймете. Мы же с вами делаем одно общее дело.

— Прежде, чем я найму эти ваши ячейки, юноша, я должен с картинами провести серьезную работу: показать экспертам, списаться с музеями.

— Что для этого нужно?

— По крайней мере, встретиться с музейными сотрудниками.

— Очень хорошо, они могут приходить в банк.

— Ну, допустим, — вздохнул Гога. — Итак, сумма в миллион вас устраивает?

— Ориентировочно, да, если это не будет очень долго.

— Тогда давайте смотреть картины.

— Хорошо, — отвечал Сорин. — Завтра вас устроит?

— Опять завтра!

— Завтра, завтра, мне надо подготовиться.

— Готовьтесь. Завтра так завтра.

— Опять же в два.

— До встречи.

Рахлин проводил Сорина до дверей и в этот раз даже одарил его улыбкой на прощание. Однако едва он открыл дверь, как улыбка его тут же погасла: к галерее приближался Ермилов. Пройдя параллельным курсом с минимальным зазором, они разминулись. Сорин, не оборачиваясь, завернул за угол. Ермилов же остановился на мгновение и внимательно посмотрел вслед уходящему Андрею, потом вошел в галерею.

— Кто это такой? — спросил он Гогу, пожимая руку, протянутую для приветствия.

— А, художник, — вяло ответил Гога.

— Ну-ну. Что поделываешь?

— Да кручусь, видишь вот. Это ты у нас на отдыхе.

— А я, понимаешь, мимо проезжал, — продолжил Ермилов, — решил к тебе заглянуть на чашечку кофе. Ничего не слышал насчет моих картин?

— Да откуда, Гена? Берлин город тихий, это только кажется — столица, вся жизнь в Париже, в Лондоне, у нас она только-только начинается.

— Но тебя и такая устраивает.

— Да, кормимся помаленьку.

— Не прибедняйся, Гога: вон какие хоромы отгрохал.

— Да сейчас в Берлине их миллион, по бросовой цене сдается.

— Неужто? Может, и мне офис открыть?

— А чего же: открывай. В одном моем здании на втором этаже метров пятьсот пустует.

— Подумаю, подумаю. Ну что, угостишь кофейком?

— Проходи. Лота, — закричал Гога по-немецки, — два кофе нам с господином Ермиловым.

— Сию минуту, — ответила из-за стенки Лота и принялась хлопотать над машиной «эспрессо».

Завернув за угол, Сорин перевел дух, «Вот это да! — сказал он сам себе. — Я-то думал, от генерального директора «Гентрейда» мы избавились навсегда. Вот это славно! Что же делать? Опять ловушка? Не похоже на ловушку, не похоже. Кошенов-то вон как мягко стелил, а этот Рахлин наоборот: и деньги копеечные по сравнению с реальной стоимостью (по крайней мере, если верить Илье Андреевичу), и говорит так вяло. Но Ермилова он знает, это точно. Значит… Ха! Конечно! Он играет свою партию. Наверняка Ермилов ему что-то рассказал, он меня вычислил и с Ермиловым делиться не хочет. Да и пусть не хочет, мне-то что? Видать, жук он серьезный, раз Гену не боится. С таким надо ухо востро держать. Ну, да Бог не выдаст, свинья не съест». Размышляя таким образом, Сорин прошел еще метров триста, поймал такси и вернулся в гостиницу.

Люси не было. Вместо нее на телевизоре лежала записка: «Пошла погулять по городу, вернусь часа через полтора». Сорин сначала расстроился, поскольку хотел поделиться с подругой неожиданно открывшимися новыми обстоятельствами, однако потом успокоился и решил, что побыть одному ему тоже не помешает. По крайней мере, надо обдумать, как устраивать показ. Ему совсем не хотелось везти картины в галерею и тем более не хотелось приводить господина Рахлина к себе в гостиничный номер. «Это дело надо как-то обставить. Вот только как? Может быть, Люси что-нибудь подскажет, когда вернется», — говорил он сам себе, потягивая баночное пиво, прикупленное по дороге.

В этот момент раздался телефонный звонок. Не ожидавший ничего подобного, Андрей вздрогнул, недоверчиво покосился на аппарат, но все же поднял трубку.

— Алло? — спросил он.

— К вам посетитель, сэр.

— Ко мне? — удивился Сорин.

— Это номер двадцать пять? — переспросил портье.

— Да.

— К вам посетитель.

— Я никого не жду.

— Он говорит, что он из России, ваш старый знакомый. Хотел бы с вами встретиться.

— Как его фамилия? — поинтересовался Андрей.

— Сэр, он отказывается отвечать, говорит, что хочет сделать вам сюрприз.

— Хорошо, сейчас спущусь, — ответил Сорин и повесил трубку.

Спина его покрылась холодным потом: «Неужели Ермилов? Хотя, впрочем, в гостинице, на глазах у портье они мне сделать ничего не смогут. Как же быть? Отсиживаться глупо. Нет, надо спускаться». Он несколько раз глубоко вдохнул, попытался придать лицу абсолютно индифферентный вид и, заперев номер на два оборота ключа, начал медленно спускаться в холл.

Оказавшись в лобби, он внимательно оглядел небольшое помещение. Портье занимался своими делами за стойкой, молоденькая уборщица меняла пепельницы на столике, а в кресле под кадкой с фикусом сидел молодой, ничем не примечательный человек в светлом костюме и белой рубашке. При появлении Сорина он встал, широко улыбнулся и пошел к Андрею.

— Здравствуйте, здравствуйте, Андрей, — громко заговорил он по-русски.

— Кто вы? Я вас не знаю, — сказал Сорин, отпрянув.

— Ну как же, Андрей, — продолжал тот говорить, подходя все ближе. Наконец, подойдя вплотную, он мгновенно понизил голос и сказал: — Сделайте вид, что вы меня узнаете. Это в ваших же интересах.

— Как вас зовут? — спросил Сорин.

— Павел, — ответил молодой человек.

— Павел! — громко воскликнул Андрей.

— Ну вот, я же говорил, а он не верит! — засмеялся Павел, рукой сделав жест в сторону портье.

— Это мой старый друг, — громко сказал Андрей, тоже обращаясь к портье. Тот улыбнулся и кивнул головой. — Давайте присядем.

— Может быть, поднимемся к вам в номер?

— Нет, — быстро и резко отпарировал Сорин, — давайте присядем здесь.

— Хорошо, хорошо, — успокоил его Черкесов (а это был именно он), — я не настаиваю.

Они уселись. Сорин попросил у портье принести им две чашки кофе и, обратившись к неизвестному, произнес:

— Я вас слушаю.

— Вот что, Андрей. Я не буду ходить вокруг да около и представлюсь сразу: зовут меня Павел Черкесов, я бывший начальник службы безопасности «Гентрейд энд консалтинг». Почему бывший, спросите? По многим причинам. В частности, потому, что я устал работать на господина Ермилова, чье имя вам, наверное, известно.

— Известно, — мрачно произнес Сорин. — Устали, значит.

— Устал. Да и, честно говоря, дела в фирме пошли не блестяще. Я, знаете, человек деятельный, не люблю тухнуть в зацветающем болоте. Вот, решил проветриться, попутешествовать по Европе, а тут такой удачный случай: узнаю, что вы здесь.

— Откуда вы меня знаете?

— Обижаете, Андрей. Вот, посмотрите.

И Паша извлек из кармана несколько распечатанных на принтере фотографий. Андрей внимательно посмотрел на них: там был он сам, его друг, покойный Сева Виноградов, дом Сорина, вид из его окон во двор, даже фотография того момента, когда он, Андрей, входит в подъезд лондонского жилища Кошенова.

— Достаточно? — спросил Паша.

— Вполне, — ответил Сорин. — Так это вам я обязан дыркой в боку?

— Избави Бог! Это моему менее радивому предшественнику. Он ведь, кажется, умер?

— Кажется, — ответил Сорин. — Что вам угодно? Как вы узнали, что я здесь?

— Подумайте. Вы же сегодня столкнулись с моим бывшим шефом.

— Ах, вот как.

— Да, да, не скрою: я следил за вами прямо от галереи господина Рахлина. Собственно, сначала-то я следил за Геннадием Андреевичем, а уже потом, увидев и узнав вас, переключил свое внимание. Ну, что, Андрей, как я понимаю, все вышло по-вашему? Не удалось моему мощному начальнику прижать вас к стенке?

— Как видите, не удалось.

— Вижу, вижу. И, надо вам сказать, нисколько не печалюсь: я всегда считал его недалеким человеком. Со своими цифрами он, наверное, хорошо разбирается, а вот в людях… Не его это специфика.

— Что вам угодно?

— Скорее, что вам угодно, Андрей. Вам ведь угодно и живым остаться, и картинки продать, я так понимаю.

— Ну?

— Так вот: предлагаю вам свою деятельную помощь и искреннюю дружбу.

— «Искреннюю», — засмеялся Сорин. — Боже мой, сколько людей на этом свете «искренне» желают мне добра!

— Я не шучу, — жестко сказал Паша. — Моя искренность будет основываться исключительно на той оплате, которую вы мне предложите.

— Я гол как сокол, — сказал Сорин.

— Это пока. Насколько я знаю, вы обладаете весьма серьезными денежными средствами. Ну, конечно, их надо еще превратить в деньги, но, тем не менее, потенциально вы — миллионер. Или нет?

— Ну, а если и да?

— Вот, Андрей, вот. Вы ведь человек творческий, журналист?

— Да, журналист. А что?

— А я человек умелый, поскольку в далеком прошлом — контрразведчик. Но это так… Мы бы с вами, с вашей фантазией и моим умением организовывать процесс, составили бы замечательную команду. Объединяет нас молодость, повод, удачливость. Вы ведь человек удачливый? Я на свою удачу не жалуюсь. А также желание заработать денег. Скажем, от первой операции я попрошу у вас немного — семь процентов.

— От какой «первой операции»? — спросил Андрей.

— Как от какой? От продажи не принадлежащих вам произведений искусства.

— А будут еще и вторая, и третья?

— Обязательно будут, за это я могу поручиться. Вы даже не представляете себе, сколько всего интересного творится в мире антиквариата! Да и не только в нем.

— И вы считаете, что, продав эти картины, я продолжу свою деятельность?

— Обязательно продолжите. Деньги притягивают деньги, а аппетит приходит во время еды, дорогой Андрей. Поверьте мне, — гораздо интересней играть, чем зависеть от играющего. Вы уже должны были это понять за время ваших странствий.

— Да уж, — хмыкнул Сорин, — это я понять успел.

— Ну, вот видите!

— Хорошо, семь процентов. Что вы за это будете делать?

— А все: полностью обеспечивать вашу безопасность.

— Начнем с Геннадия Андреевича, — парировал Сорин.

— Это не ваша проблема: если мы сейчас договоримся, Геннадий Андреевич больше не стоит на вашей дороге.

— Любопытно, каким же это образом?

— Позвольте это решить мне. Он просто исчезнет из вашей жизни.

— А господин Рахлин?

— А что господин Рахлин? Господин Рахлин очень поможет нам.

— Видите ли, он предложил мне такую сумму, которая, чтобы не травмировать вас, втрое меньше той, что предлагал мне Илья Андреевич Кошенов в Лондоне.

— Ну, это легко поправить, — улыбнулся Черкесов. — Поверьте, я обладаю всеми известными средствами убеждения. Соглашайтесь, Андрей, вдвоем гораздо проще и веселее.

— Понимаю. Может быть, я и готов согласиться, но я ставлю условия.

— Слушаю вас.

— Вы обязуетесь поднять цену на картины в два с половиной раза как минимум.

— Какова начальная цена? — спросил Черкесов.

— Миллион.

— Принято, — сказал Паша так, будто пометил себе что-то в блокноте.

— Второе: обязуетесь полностью оградить меня от угрозы со стороны Геннадия Андреевича.

— Не обсуждается.

— Третье: следить за тем, чтобы я и моя подруга…

— О, поздравляю!

— Так вот: чтобы я и моя подруга находились в полной безопасности от каких-либо посягательств со стороны господина Рахлина.

— Ну, конечно, конечно. Я, Андрей, честный человек и не беру денег просто так. Итак, по рукам?

«А что, — подумал Сорин, — в конце концов, одному гораздо сложнее, а деваться мне, судя по всему, уже некуда. Этот бывший контрразведчик, как он себя называет, плотно сел мне на хвост. Опять пускаться в бега я не в силах. А он? Он уже давно мог убить меня, где-нибудь подкараулив, и выкрасть работы, но делать этого не стал. Значит, действительно хочет со мной работать. И с помощью профессионала я наверняка смогу обойти такую крупную рыбу, как Гога Рахлин, не говоря уже о бывшем шефе этого молодца. Кстати, за всеми этими передвижениями и сладкими мечтами я забыл о Драгане. Люси ведь говорила — паренек он серьезный. Если в России ему до меня было не добраться, то Европа — как открытая площадь. Не полный же он идиот, не мог не понять, что старичок Кошенов не деньги мне вынес и не бриллианты, а картины. А коль скоро он это понял, то искать меня начнет по галереям. Повидается с Ильей, узнает поточнее, что такого интересного у меня в чемодане, и бросится по столицам меня искать. Вот тут уж без Черкесова не обойтись. Более того, здесь Черкесов просто необходим. Пока они глотки друг другу будут рвать, я, глядишь, и уйду по-тихому. Надо соглашаться. Верить ему, конечно, нельзя. Но и конфликтовать открыто глупо. Пырнет в переулке и поминай как звали. Придется, придется сказать “да”».

— У меня есть выбор? — спросил Андрей, скорее для очистки совести.

— Вряд ли, — ответил Паша честно.

— Тогда я согласен.

— Поздравляю. Будем считать, что консорциум миллионеров «Андрей, Паша и компания» начал свою работу. Взбодритесь, Андрей: впереди нас ждет много веселых и интересных дней. Пойдемте отметим нашу сделку!

И, заражаясь от Черкесова каким-то непонятным весельем и уверенностью в будущем, Сорин скривил физиономию в залихватской гримасе, хлопнул Пашу по плечу и сказал:

— Пойдемте. Мне сегодня очень хочется выпить.

Петр Галицкий

Петр Галицкий — искусствовед и коллекционер предметов старины. Для экспертизы и оценки произведений искусства к нему обращаются профессиональные собиратели антиквариата, бизнесмены, работники правоохранительных органов.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Как вы себя чувствуете? (англ.).

2

Вы в порядке?

3

Отдыхайте. Думаю, все будет хорошо.

4

Пожарный выход (англ.).

5

Больница святой Марии (англ.).

6

Кто там? (англ.).

7

Ваш старый друг (англ.).

8

Привет! — Могу я поговорить с Люси? — Это я (англ.).

9

Говорите (англ.).

10

Что вам угодно? (нем.).

11

Это галерея? (англ.).

Content

Петр Галицкий
Цена Шагала

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

Примечания