Туллио Аволедо

Крестовый поход детей

Вселенная Метро 2033

30 книг назад

Объяснительная записка Вячеслава Бакулина

На самом деле, тридцать одну, конечно. Но я из тех негодяев, что «ради красного словца не пожалеет и отца». 30 книг назад мы все — сначала те, кто делает «Вселенную», а потом и читатели — познакомились с творчеством прекрасного итальянского писателя Туллио Аволедо. Он не был первым иностранным автором проекта (и, к счастью, не стал последним), но все же роман «Корни небес» в серии всегда стоял немного наособицу. Для меня, по крайней мере. И дело даже не в шокирующей откровенности и бьющей наотмашь жестокости текста итальянского автора, не в поднимаемых им проблемах, не в необычном герое. Точнее, и во всем этом тоже, но не только. Просто эта книга — другая. Как написал тогда Дмитрий Глуховский: «Да, случись ядерная война, все будет именно так. Хотя фантастического в этой книге немало, в нее веришь сразу и безоговорочно». Продолжая его аналогии с кинематографом, я бы сравнил тексты Аволедо — и первый, и второй — с псевдодокументальной «Ведьмой из Блэр» и одновременно — с шедевральной «Дорогой», поставленной по блистательному одноименному роману Кормака Маккарти. Так же, как и Маккарти, Аволедо пишет страшные, горькие, не оставляющие надежды тексты. Читая их, трудно вообразить, что после ядерного ада возможно будущее. Что человечество возродится, а не вымрет, перед тем окончательно деградировав и превратившись в стаи дурно пахнущих и беспредельно жестоких косматых животных, убивающих, мучающих и поедающих друг друга. Если задуматься, то и там, и тут абсолютно преобладающий цвет в палитре нового мира — серый. В одеждах, в руинах, в человеческих душах. И вместе с тем, эти тексты несут горькое очищение для читателя. Из них выныриваешь, как с глубины, жадно дышишь, а потом привычный тебе НОРМАЛЬНЫЙ мир кажется еще прекраснее. Краски, звуки, запахи, чувства — острее и ярче. Жизнь — лучше. Ты чувствуешь, насколько твои каждодневные проблемы и неприятности глупы и незначительны. А еще ты чувствуешь, что пойдешь на все, лишь бы то, что на этих страницах, там и осталось.

Наверное, в этом и заключается главная задача автора, берущегося за тему постапокалипсиса.

Ну, что еще сказать? История отца Джона Дэнниелса, последнего инквизитора мира, по-прежнему не закончена. Милан — совершенно не похожий на Рим и Венецию из «Корней небес» — лишь промежуточная точка на его долгом пути домой, к богу и к себе. Как это здорово. Как это ужасно. Пожалуйста, синьор Туллио! Может, теперь, все-таки, через 20 книг?

ПРОЛОГ

Auf die Erde voller kaltem Wind

Kamt ihr alle als ein nacktes Kind[1].

Есть у Меня и другие овцы, которые не сего двора[2].

Моим братьям

Когда разведчики Города обнаружили его, он лежал, словно брошенная в снегу сломанная игрушка, и, казалось, был уже совсем при смерти.

Они ошарашенно смотрели на него. Прежде им никогда не доводилось видеть настолько старого человека.

Он казался мертвым, как обуглившиеся ветки по краям дороги.

Он потерял очень много крови. Слишком много для того, чтобы выжить. Поэтому они приволокли его в свое убежище небрежно, как вещь, не представляющую собой никакой ценности.

При виде раненого Мать милосердия покачала головой. Накладывая бинты на его раны на бедре и голени, она сказала, что ему не пережить этой ночи.

Мать долго читала заклинания в своей комнате, украшенной человеческими черепами и старыми чучелами животных, но потом все-таки решила прибегнуть к крайней мере — давно забытому ритуалу, тайна которого была ей известна.

«ДЕФИБРИЛЛЯТОР! РАЗРЯД!»

Ее руки с силой надавили на грудь незнакомца.

Голое тело мужчины было бледным и неподвижным, словно труп.

Исхудавшие молодые лица, скудно освещенные светом тусклой свечи, наклонились поближе к нему, чтобы получше разглядеть его черты. Внезапно они резко отпрянули, напуганные громовым возгласом Матери:

«РАЗРЯД!»

Еще один толчок, на этот раз сильнее.

Распластанное тело дернулось.

«МЫ ТЕРЯЕМ ЕГО! МНЕ НУЖНО БОЛЬШЕ ЭНЕРГИИ!» Все двенадцать санитаров взялись за руки и сформировали живую цепь. Последняя девочка, самая маленькая, по имени Альбакьяра, протянула правую руку к незнакомцу и сжала его ладонь в своей. За левую руку девочку держал ее брат Микаэле по прозвищу Мика.

«РАЗРЯД!» — опять прокричала Мать изо всех сил.

Их словно пронзила молния. Сначала Мика, а сразу после него Альбакьяра ощутили в своем теле пульсирующую энергию, как будто голубой шар прошел по их онемевшим плечам и рукам и двинулся дальше, к руке человека на убогой больничной койке.

Узловатые от артрита пальцы Матери еще раз надавили на грудь умирающего.

Мика испуганно наблюдал за происходящим.

Тело на мгновение вздрогнуло и приподнялось, как будто его и в самом деле пронзил электрический разряд.

Об электричестве им рассказал Вагант, начальник разведывательной группы. О том, что это было такое и как оно работало. Это была магия давно прошедших времен.

«Энергия, которую мы используем сейчас, — всего лишь символическая, — сказал он. — А вот та была настоящая, могла сжечь тебя, как спичку. Она была в каждом доме, внутри стен. Она была как жизненная сила, бегущая по нашим венам под кожей. Энергия была Богом того мира. Она его создала, и она же его разрушила».

Мать бросила на Мику строгий взгляд, как будто воспоминания мальчика прозвучали вслух и нарушили святость обряда.

Она потерла ладони, чтобы трением сотворить чудо по имени электричество. Затем поднесла их к груди мужчины.

Все понимали, что эта попытка будет последней.

«Наверное, это был большой грешник. Его ничто не могло спасти».

Так сказала бы Мать перед тем, как вырезать перочинным ножиком двенадцать вертикальных полосок у него на лбу. Эти полоски означали бы, что он предназначен для Приношения. Этот символ она называла бар-кодом.

Она положила руки на грудь незнакомца, широко разведя холодные крючковатые пальцы.

В воздухе чувствовалось легкое потрескивание. Запах озона. Невероятно, но это действительно было так.

«ДАЙТЕ МНЕ БОЛЬШЕ ЭНЕРГИИ! СОСРЕДОТОЧЬТЕСЬ! РАЗ, ДВА ТРИ — РАЗРЯД!»

На этот раз толчок был гораздо мощнее, чем ожидали Мика и другие дети. Альбакьяра невольно вскрикнула.

Спина незнакомца резко изогнулась. Его губы раскрылись в нечеловеческом вопле. Изо рта хлынул поток густой черноватой жидкости. Он распахнул глаза и уперся невидящим взглядом в потолок.

У него были белесые, покрытые непрозрачной пеленой глаза.

«Глаза как у вареной рыбы», — сказал в тот вечер Мика своим друзьям в игровой комнате.

Хотя никто из них, конечно, никогда в жизни не видел рыб. Это просто такое выражение у взрослых.

Незнакомец выплюнул еще немного этой черной жидкости, а потом — более светлой, вонявшей желчью.

Он обвел присутствующих своими слепыми глазами. Обвел прямо на уровне их лиц.

Он не был похож на слепого. Создавалось впечатление, что каким-то невероятным образом он все-таки способен видеть.

― Как тебя зовут? — спросила его Мать своим каркающим птичьим голосом.

― Джон Дэниэлс. Отец Джон Дэниэлс, — успел прошептать незнакомец, прежде чем снова потерять сознание.

Глава 1

ОН ВЫЖИВЕТ?

― Он выживет? — спросил Управляющий, искоса поглядывая на человека под грязными покрывалами.

Мать наклонила голову, накручивая на палец волосы висевшей на ее бусах куклы. Это была длиннотелая кукла-блондинка из тех, что когда-то назывались Барби. На этих же бусах висели головы еще одиннадцати таких кукол.

Мать и Управляющий были одни во внешнем госпитале. Одни с незнакомцем, присутствие которого вызывало у них тревогу.

― Да, он выживет. Не знаю, как такое возможно, но он выживет. И быть может, в этом для него нет ничего хорошего. В этом человеке есть что-то странное. Что-то очень странное. Он окружен тенями, и, похоже, эти тени исходят от него. Я впервые в жизни вижу такую ауру.

Управляющий хотел было возразить ей, что эти сказки про ауру могли сгодиться для невежественных Горожан, но не для человека с его образованием. Но он не посмел сделать этого. В Городе все без исключения испытывали страх перед Матерью милосердия. Ведь она тебя лечит, и она же отправляет тебя к Дяде, когда приходит твое время. Нынешняя Мать была из Высоких палаццо[3], расположенных в десяти часах пути от Города. Так было заведено. Матери милосердия всегда были из других городов. Решения, которые они вынуждены были принимать, не должны были зависеть от кого-то знакомого, кого-то из твоего города. Поэтому Матери всегда были извне. И так было всегда, с самых дней грома.

― Ты поняла, откуда он?

Женщина покачала головой. Украшение на ее шее — ожерелье из костей, которое она называла старинным словом стетоскоп, — глухо застучало, словно игральные кубики, брошенные на зеленое сукно казино.

― Этот человек не из ближних городов. Несомненно, он пришел из какого-то более далекого места.

И словно в доказательство, Мать быстрыми пальцами вытащила из складок платья сложенный носовой платок. Развернула его. Внутри находился предмет, при виде которого у Управляющего перехватило дыхание.

― УБЕЙ ЕГО! — закричал он так резко, что Мать вздрогнула. — УБЕЙ ЕГО! — повторил он, на этот раз уже тонким от страха голосом. Отскочил назад, брызжа слюной, как будто его укусило Создание ночи, и тыча указательным пальцем в лежащего под покрывалами незнакомца.

Мать резко встала, невольно испугавшись реакции юноши. Ее одеяние, которое она называла халатом, — длинное платье из некогда белой материи — порвалось сбоку, обнаружив другие ожерелья, сделанные из мышиных черепов. Рука метнулась вперед, чтобы остановить Управляющего, попытавшегося достать из кобуры старый пистолет.

― Не делай глупостей.

Пытаясь высвободиться из хватки Матери, Управляющий пробурчал:

― Он убийца.

Пока Мать подыскивала подходящие для возражения слова, с тюфяка, на котором лежал раненый, раздался голос, приглушенный и сиплый:

― Я… не… убийца.

Незнакомец обратил свои белесые глаза на Управляющего. Затем перевел их на правую руку Матери. Пальцы целительницы разомкнулись, словно бы по своей собственной воле. На ее ладони находился предмет, который так сильно потряс Управляющего: тяжелый металлический шарик серого цвета диаметром около двух сантиметров, грубо обработанный в форме глаза.

Рука незнакомца приподнялась. Треснутый ноготь указательного пальца был направлен на руку Матери, на свинцовый глаз, видеть который человек никак не мог.

― Это… не мое… Я взял его… у людей… которые на меня… напали.

― Сколько их было?

На сухих губах незнакомца появилась грустная улыбка.

― Слишком много… для меня.

― Это они ослепили тебя?

― Нет. Это… были не они. Это произошло… раньше.

И вслед за этим его рука бессильно упала обратно на изношенное покрывало.

― Дайте мне пить. У меня пересохло во рту.

Мать поднесла к его губам миску. Вода была мутной и чудовищно воняла, но незнакомец выпил все до последней капли.

Управляющий отвел руку от кобуры.

― Если ты уже был слепым, откуда знаешь, что случилось на самом деле? Откуда знаешь, сколько людей на тебя напало?

Незнакомец улыбнулся. Его пустые глаза были направлены прямо на лицо Управляющего.

― Я просто знаю и все.

Молодой человек почесал бороду, разворошив при этом гнездо вшей.

― Выйди, — приказал он Матери.

― Но…

― Никаких возражений.

Закусив губу, женщина кивнула и вышла. Управляющий наклонился над койкой незнакомца.

― Для начала скажи мне, откуда ты пришел.

― Если я скажу тебе, ты мне не поверишь.

― Давай я сам буду решать, верить мне или нет.

― Я пришел из Венеции.

― Венеции? Что такое Венеция?

― Это город.

― Города с таким названием не существует. Я знаю все города, и ни один не называется так, как ты говоришь.

Мужчина под грязным покрывалом вздохнул.

― Насколько хорошо ты знаком с внешним миром?

Управляющий гордо выпятил грудь.

― Мне случалось путешествовать. Я знаю города Высоких палаццо и те, что расположены вокруг Железных врат.

― Когда ты говоришь «города», что ты имеешь в виду?

Управляющий пожал плечами.

― Что для тебя город? — продолжал настаивать незнакомец.

― Ну это же все знают.

― И все же ответь мне.

― Город… ну, город — это много людей, которые живут вместе. Как мы.

― Ты имеешь в виду «племя».

― Нет! Племя — это… это как пираты или как индейцы. Это только куча дикарей. А город — это когда объединяются цивилизованные люди.

― И ты глава этого… города? Ты мэр?

― Нет. Я только Управляющий. В период Чрезвычайного положения мэра нет. Но когда оно закончится, мы изберем мэра. С выборами, агитацией и всем прочим. Но на данный момент у нас есть только Управляющий, и это я.

Незнакомец медленно обвел своими слепыми глазами стены помещения, как будто мог видеть что-то. Понимающе кивнул.

Изумленный Управляющий пристально смотрел на него.

― Сколько вас?

― Зачем тебе это знать?

― Думаешь, я смогу как-то навредить вам, если узнаю? Это что, такая важная информация? Я один, я ранен. Я слеп. Какой вред могу я вам нанести? Подозреваю, что у входа в эту комнату стоит по меньшей мере двое стражников, готовых продырявить меня пиками, как только я попытаюсь выйти отсюда.

― Трое, — соврал Управляющий. — Стражников трое. И у них не пики. У них пистолеты, — добавил он, стараясь придать своим словам естественно гордый тон.

Незнакомец покачал головой.

― Их двое. Они молоды, неопытны и вооружены пиками. У того, что помладше, болит живот, и ему давно уже пора сходить в уборную, но он боится, что ты накажешь его за то, что он оставил пост. И я рекомендую тебе позволить ему сходить туда, потому что иначе воздух здесь станет невыносимым.

Управляющий вытаращил глаза.

― Что же касается их пистолетов, — продолжал незнакомец, — то они ненастоящие. В мои времена их называли пугачами. От них много шума и никакого вреда.

Он закрыл глаза. Эти странные белые глаза, от которых Управляющего била дрожь.

Потом незнакомец прошептал:

― Сколько тебе лет?

― Почему ты спрашиваешь?

― Пожалуйста, скажи мне, сколько тебе лет.

― 25, - пробормотал Управляющий.

Незнакомец долго обдумывал эту информацию.

Лицо его собеседника, покрытое юношеской бородкой, покраснело от волнения.

― Почему ты так нервничаешь? — деликатно спросил его незнакомец.

― Я не нервничаю.

― Это чувствуется по твоему поту, — парировал тот. — Так сколько вас? Из скольких людей состоит ваш город?

― Почему я должен говорить тебе это?

― Потому что я тебя об этом спрашиваю. И потому что я не способен использовать эту информацию против вас. Посмотри на меня.

Управляющий подчинился этому приказу. Он никогда не видел настолько старого человека. Самым взрослым человеком в Городе была Мать милосердия, а до нее самой взрослой была Мама, которая спасла их во время Чрезвычайного положения.

Но Мама была старше этих потерявшихся детей едва ли на десяток лет и умерла молодой.

А этот человек был стар.

Такая же длинная нестриженая борода была у главного героя истории, которую рассказывала Мама, — истории человека, пустившегося в охоте за огромным белым китом до самого края мира.

― Но я все-таки не настолько старый, — сказал вдруг незнакомец, как будто умел читать мысли.

― Сколько тебе лет?

― Во время Страдания мне было приблизительно столько же, сколько тебе сейчас. Страдание — это то, что ты называешь Чрезвычайным положением. Все называют его по-своему, но это одно и то же. День, когда все пропало, кроме надежды, да и ее осталось немного. Видимо, людскому роду суждено исчезнуть…

Управляющий раздосадованно махнул рукой.

― У меня нет времени на обсуждение бесполезных глупостей. Постарайся отвечать четко. Я хочу знать, кто ты и где ты находился перед тем, как повстречать Сынов Гнева. Хотя я согласен, все произошло так, как ты говоришь.

― Сыны Гнева? Вы так их называете? Подходящее название. Они молились, пока избивали меня. Они были похожи на чертей, но безостановочно молились на латыни. Я знавал только одного настолько же чокнутого человека. Это был проповедник, ездивший на гигантском грузовике, внутри которого была церковь. Только его Церковь мучила и убивала. Его звали Давид Готшальк. Что-то среднее между палачом и проповедником. И я уже видел подобный символ, как раз на алтаре его церкви.

― Ты имеешь в виду глаз?

― Да. И я думаю, не исповедуют ли Сыны Гнева тот же богохульный культ, что и Готшальк.

― Меня это не интересует. Отвечай на мой вопрос.

Дэниэлс вздохнул.

― Ты спросил, и я говорю тебе еще раз, что сказал правду: я пришел из Венеции. Я прошел пешком сотни миль. Я направлялся в Рим. Но на четверти пути мне пришлось изменить направление, и я оказался здесь.

― Ты продолжаешь твердить какую-то бессмыслицу. Ответь мне на простой вопрос: из какого города ты пришел и в какой город направлялся. Дай мне известные названия. Скажи мне, сколько дней ты шел, а не сколько миль, что бы ни значило это слово.

Незнакомец снова вздохнул.

― Венеция — это город. Но не в том смысле, в котором это слово понимаете вы. Город, о котором говорю я, состоит из улиц, домов и палаццо. Погоди, не перебивай. Лучше дай мне еще воды.

Управляющий налил воды из кувшина и поднес миску к губам священника, который принялся пить очень медленно, с почти возвышенной серьезностью.

― Лучше воды ничего нет, — улыбнулся он, допив. — Но вам следует внимательней относиться к тому, что вы пьете. В этой воде полно грязи. Можно серьезно заболеть.

― Если она не вредит тебе, то тем более не может повредить нам, мы ведь моложе.

― Это ты так думаешь.

Уже давно Управляющий не говорил с человеком, настолько явно ставившим себя на один уровень с ним. Он привык отдавать приказы и редко сталкивался с равными. Те немногие разы, когда с ним случалось нечто подобное, происходили с пленниками, с солдатами из других городов, которым пришла в голову глупейшая идея бросить вызов их Городу. Он говорил с ними перед Приношением, иногда всю ночь напролет, стараясь получить как можно больше информации. С этими мужчинами и женщинами Управляющий говорил на равных. Но последние войны давно ушли в прошлое. Уже много лет никто не смел бросить вызов их Городу.

― Сколько вас? — снова спросил незнакомец.

― Здесь вопросы задаю я, — ответил Управляющий, — Эта Венеция, о которой ты говоришь, — сильный город?

― Нет, но в некотором смысле да.

Молодого человека охватила ярость.

― Довольно! Или ты начинаешь говорить, или я отдам тебя Дяде!

Незнакомец ничего не ответил. Он долго смотрел своими невидящими глазами в глаза Управляющего. Потом он заговорил.

― Давным-давно это был один из самых могущественных городов мира. Его флот господствовал во всем Средиземноморье. Его палаццо ломились от золота и драгоценных камней. Потом расцвет сменился упадком. Во времена Скорби он был уже лишь отголоском собственной былой славы.

― Значит, наш город более великий, чем твоя Венеция.

― Может быть. Я пойму это, если только ты скажешь мне, сколько вас и какое у вас есть оружие…

Рука Управляющего дернулась к пистолету.

― Постарайся успокоиться, — пробормотал со вздохом незнакомец. — Ты слишком активно обороняешься. Ну какой вред может тебе нанести такой старик, как я?

― Ты был практически мертв, когда тебя принесли сюда. Как тебе удалось так быстро прийти в себя? И как тебе удалось заполучить этот символ Сынов Гнева?

― Продолжай задавать вопросы. Не стоит беспокоить себя дурацкими вопросами о том, не голоден ли я.

― Сперва ответь. Если меня удовлетворят твои ответы, ты поешь. В противном случае я отдам тебя Дяде.

Незнакомец тряхнул головой.

― Ты уже второй раз упоминаешь его. Хотя бы это можешь мне сказать: кто он такой, этот ваш Дядя?

Этот вопрос, казалось, удивил Управляющего.

― Ты не знаешь, кто такой Дядя? Я думал, все его знают, и до Чрезвычайного положения знали тоже. Дядя — это существо, которое живет снаружи. Он один, но когда он добрый, его зовут Американский Дядя. А когда он злой, он становится Дядей Фестером. Когда Дядя добрый, он очень красивый и сияет разными цветами. А когда он злится, то становится уродливым, у него отрастают когти и зубы, и он делает с детьми ужасные вещи…

― У вас есть дети?

― ХВАТИТ ЗАДАВАТЬ ВОПРОСЫ! — закричал Управляющий так громко, что один из стражников приподнял портьеру, закрывавшую вход в госпиталь, чтобы посмотреть, что там происходит.

― Все в порядке. Возвращайся на свое место, — грубо приказал ему Управляющий.

Вооруженный юноша мигом повиновался. Наконечник его копья был смастерен из старого кухонного ножа, заточенного до такой остроты, что в умелых руках он мог стать смертельным оружием Но у Дэниэлса были сильные сомнения насчет умелости державших его рук. Руки этого юноши дрожали, а на его лице лежал отпечаток предельного истощения.

― Когда этот парень последний раз ел что-нибудь по-настоящему питательное? — спросил он шепотом.

Управляющий в ярости ответил:

― В время последнего Приношения. Можешь поздравить себя с тем, что этой ночью не будет следующего.

Глава 2

ПОСЛЕДНЕЕ ПРИНОШЕНИЕ

Эти слова заставили Джона Дэниэлса содрогнуться.

Во время этого долгого путешествия ему приходилось сталкиваться со множеством ужасов, но самым чудовищным был именно этот, и он, к сожалению, встречался слишком часто, — ужас положения, в котором человек вынужден питаться плотью себе подобных. Для Церкви Нового Ватикана в катакомбах святого Каллиста каннибализм был преступлением, каравшимся смертной казнью.

Но Церковь не всегда была способна заставить уважать свои законы. По крайней мере, за пределами своей территории.

А иногда и внутри нее.

Поговаривали, что Мори, семья, первой занявшая катакомбы и соперничавшая с Церковью за власть над этим гигантским подземным убежищем, в прошлом запятнала себя и этим ужасным грехом. В который раз за время своего путешествия отец Дэниэлс задумался о том, как в его отсутствие могло измениться соотношение сил в Сан Каллиста. Удалось ли Альбани оправдать перед Мори провал экспедиции в Венецию? Экспедиции, которая должна была принести богатейшие сокровища Сан Марко, от одной мысли о котором у Мори текли слюнки, а главное — любой ценой привести в Рим Патриарха, присутствие которого было необходимо, чтобы созвать конклав и наконец-то, после двадцати лет вакантного престола, избрать нового папу. А папой, вне всяких сомнений, стал бы Альбани — человек, который в сане камерария на протяжении двадцати лет, прошедших со смерти последнего понтифика, стоял во главе Церкви.

Когда Дэниэлс с конвоем швейцарских гвардейцев покинул убежище Святого Каллиста, политическое равновесие Нового Ватикана было неустойчивым, если не сказать больше. Церковные власти уступали территории клану Мори. Именно поэтому Альбани был вынужден отправить экспедицию, несмотря на огромные риски и полную неопределенность результатов.

При каждом воспоминании об Альбани отец Дэниэлс испытывал прилив ненависти — чувство, не подобающее его сану. И все же он ничего не мог с этим поделать. С тех пор, как открылось предательство Альбани, с тех пор, как он обнаружил, что миссия была обманкой, что настоящей целью экспедиции было разрушить Венецию и ее Патриарха взрывом атомной бомбы, единственной целью Джона стало остановить кардинала-убийцу.

Встреча с Патриархом глубоко тронула его.

То, что он обнаружил среди руин Венеции, было слишком прекрасно и таинственно для того, чтобы человечество позволило себе уничтожить его. Прежде, чем судить это, следовало понять. Быть может, это был дар, а быть может — угроза.

Путешествие сильно изменило отца Дэниелса. Он потерял зрение, но приобрел способность сопереживать существам, которых когда-то осудил бы, не задумавшись ни на мгновение. Ужасы путешествия не только не погубили его веру, но и, напротив, закалили ее, как клинок. Хотя Альбани новая форма этого клинка привела бы в ужас.

Молодой человек, который называл себя Управляющим, пристально смотрел на лицо Дэниэлса.

― Что с тобой такое? — спросил он, озадаченный молчанием незнакомца. — Что, кошки на душе скребут?

При этих словах лицо священника дрогнуло. Его рот изогнулся углами кверху, чего с ним не происходило уже несколько месяцев.

На глазах у изумленного юноши Джон Дэниэлс громко расхохотался.

― А ты-то когда последний раз видел кошку?

Управляющий покраснел.

― Это просто такое выражение.

― А вот я видел кошку, — прошептал Дэниэлс. — В Венеции. Это была странная кошка. Она была и в то же время не была.

― Как Чеширский кот, — выпалил юноша.

― Как Чеширский кот, — подтвердил священник, переварив этот кусок информации. — А в детстве у меня был настоящий кот. Это был мейн-кун, полосатый кот. Его звали Ангел. Так ты что, знаешь «Алису в стране чудес»?

Управляющий был удивлен этим вопросом.

― Ну конечно! Все знают эту историю.

Дэниэлс предпочел не спорить с ним.

― А мой венецианский кот, должно быть, был тем самым знаменитым котом Шредингера.

― Чьим котом?

― Неважно. Венеция — очень странное место. Место, где меняешься изнутри. Но и это убежище… этот ваш город… не шутки. Так сколько вас тут, ты сказал?

― Ничего я об этом не говорил. И не заставляй меня повторять, что ты не должен задавать вопросы.

― У вас есть кто-то, кто заботится о вас, когда вы больны. Женщина, которая вылечила меня.

Управляющий гордо выпятил грудь.

― Да. У нас есть Мать милосердия. И Управляющий, то есть я. У нас есть кино, библиотека и…

― Что ты сказал? Кино?

― Да. В других городах нет ничего подобного. Это лишь несчастные…

―…варвары?

― Хуже. Это пираты. И индейцы.

― Пираты и индейцы, говоришь.

Управляющий смотрел испытующим взглядом на Дэниэлса, стараясь уловить издевку или вопрос. Но священник, по-видимому, был согласен с его словами. Очень странный человек. По-настоящему странный. Кажется, что он знает кучу всего. Было бы по-настоящему обидно, если бы он умер, не поделившись с Городом знаниями, которыми обладает. Ты покажешь мне ваше кино? И вашу библиотеку? — спросил Дэниэлс.

― Когда тебе станет лучше. Ты же на ногах не стоишь.

― Но мне уже лучше.

Управляющий оборвал этот бесполезный спор, почувствовав, что вот-вот разозлится.

― Пока что отдыхай. Я пришлю к тебе Мать. Она будет ухаживать за тобой, пока ты не сможешь встать на ноги. И когда этот день придет, я посмотрю, смогу ли я выделить время на то, чтобы показать тебе Город. Я ведь человек занятой.

Не дав старику времени ответить и даже не кивнув на прощание, он отодвинул портьеру, закрывавшую вход в больницу, и вышел.

Вскоре после этого в комнате показалась голова Матери милосердия. В руках она несла миску с истертой каймой. От миски исходил невероятный запах, настолько сильный, что полностью заглушил вонь комнаты. Нос Джона Дэниэлса давно уже отвык от таких вкусных запахов. Рот наполнился слюной.

Но потом он с ужасом осознал, что это был за запах. Бульон.

Мясной бульон.

― Ешь. И не делай такое лицо, — упрекнула его Мать. — Если не будешь есть…

Она не закончила фразу.

«Что со мной будет, если я не буду есть? Что ты хотела сказать? — подумал отец Дэниэлс. — Если не будешь есть, то не вырастешь? Если не будешь есть, то придет Черный Человек? Придет Дядя?»

Женщина поднесла дымящуюся миску к носу священника. Она водила ею из стороны в сторону, пока запах не принес нужного результата.

Когда губы Дэниэлса коснулись края миски и первый глоток бульона попал в его рот, у него одновременно потекли и слезы, и слюни. Священник пил и внутренне проклинал себя, и снова пил, еще один длинный глоток, и с каждой каплей этой питательной жидкости, проникавшей в его тело, он произносил про себя слова извинения и молитвы. И Дэниэлс не смог бы сказать, какие из этих слов были адресованы Богу, а какие существу, за которое он в этот момент ел.

«Что мне делать с этим человеком?» — спросил Управляющий, обращаясь к фотографии.

На снимке, висевшем на стене его кабинета, была изображена Мать Города. Снимок висел в обрамлении огромной барочной рамы, найденной детьми в одном из магазинов района. Ее завитки из старинного дерева были декорированы ангелами и гроздьями винограда. Должно быть, раньше в ней помещался портрет какого-нибудь аристократа, великого кондотьера или даже папы. Фотография Мамы — крошечный цветной квадратик — почти терялась среди этого великолепия.

Слишком тяжкую ношу своей должности нес Управляющий. Он хотел бы передать ее другим, но это было невозможно. Должность была пожизненной.

«Когда ты выбрала меня, ты знала, что мне предстоит?» — спросил он фотографию, с которой чувствовал нечто общее: как и она, он был чем-то маленьким в непропорционально большой раме.

«Ты знала, с чем мне придется столкнуться? Тяжесть выбора, последствия моих решений? Ты всегда говорила, что любишь меня, что я у тебя молодец, и вот так-то ты меня вознаградила?»

Слезы градом катились по его щекам.

Мама ничего не ответила. Да и как она могла ответить? На своем смертном одре она сказала вещи, которые Управляющий запомнил навсегда. Вещи, которые никто в Городе не должен был услышать.

«Там, снаружи, безобразный мир. Это не моя вина. Я не сделала ничего плохого. Моя вина в том, что я спасла вас. Мне следовало дать вам умереть. А потом убить себя. Так было бы лучше. Мне следовало плыть по течению, а не бороться с ним. Я пыталась спасти жизнь в умирающем мире. Я ошибалась. Чтобы спасти вас, мне пришлось совершить ужасные вещи. Мне пришлось отбросить всякую щепетильность, пожертвовать своими убеждениями. Мне пришлось делать ужасные вещи, чтобы сохранить вам жизнь…»

Мама сберегла один ценный предмет, оставшийся от времен до Чрезвычайного положения. Просто невероятно, что настолько хрупкая вещь все еще работала.

Она называлась «перьевая ручка Montblanc».

В тот день, в последние минуты, проведенные в этом мире, Мама передала Дону матерчатый сверток, в котором находились перьевая ручка и два драгоценных пузырька запасных чернил.

На ручке золотыми буквами было выгравировано имя Мамы — Франческа Витали.

― Это мой подарок на выпускной из университета, — сказала она, зажимая бесценный дар в руках Дона. — Возьми его. Теперь ты — новый Управляющий.

― Но почему я, Мама? Почему не Вагант?

― Вагант не подходит. Ты можешь рассчитывать на его помощь, но эта должность не для него. Ты можешь довериться ему. Он исполнит все твои приказания, и исполнит их идеально. Но он неподходящий человек для руководства моими бедными детьми.

― Но мы так многим ему обязаны. Будет нечестно, если ты выберешь меня.

― Вагант поймет. Вот увидишь, он поймет. Проблемы будут устраивать другие.

Ее сотряс долгий мучительный приступ кашля, заставивший согнуться пополам от боли. Словно перочинный ножик Ваганта с маленьким лезвием, раскрывавшимся на сто восемьдесят градусов. Легендарным лезвием, которое однажды спасло их от людоедов. Мама согнулась под прямым углом, как этот ножик, лезвие которого затачивалось столько раз, что стало похоже на лист бумаги.

Этот ножик тоже был для них символом. Реликвией из прошлого.

В тот день, семь лет назад, умирающая Мама сделала Дону этот подарок и произнесла слова, сделавшие его новым Управляющим Города.

«Заботься о моих детях», — сказала она ему чуть слышным шепотом. После этого наступила лихорадка и тот последний пристул кашля. Она была похожа на пламя свечи, угасающее в луже растаявшего воска.

«Руководи ими. Защищай их. Утешай их, когда они будут чувствовать себя одинокими. Я видела, как на тебя смотрит Сара. Однажды у тебя будут дети, с ней или с другой женщиной. Помни, что как бы ты ни любил этих детей, ты должен еще больше любить тех, которые…»

Ее глаза надолго закрылись из-за приступа нестерпимой боли.

Когда Мама вновь заговорила, ее голос был тихим, как шелест листвы на ветру.

Дону вспомнилась та греческая девушка, так изнуренная любовью, что от нее остался один только голос. Когда она почти умерла, боги прониклись к ней состраданием и превратили ее в цикаду.

Сострадание…

От Мамы почти ничего не сталось.

Открыв глаза, она не закончила оборванную на середине фразу. Вместо этого она взяла руку Дона в свои хрупкие, словно паучьи лапки, пальцы и погладила ее. Ее губы медленно, почти незаметно шевелились. Среди слез и всхлипываний Дон понял, что Мама поет детскую песенку — ту самую, которую она пела им на ночь, когда они были маленькими. Совсем слабым голосом она допела ее до конца. Потом ее губы сомкнулись, и Мамы не стало.

Дона охватили неудержимые рыдания. Положив голову на Мамину руку, он заливал ее потоками слез.

Он просидел с ней всю ночь без движения, пока ее тело холодело, а рот раскрывался, придавая лицу глупое выражение.

На заре, когда тьма сменилась серостью, Дон встал на ноги в комнате, наполненной запахами болезни и выгоревших свечей. Он посмотрел на Маму сверху и почувствовал себя очень странно. Отчужденно, спокойно. Этот предмет, лежавший под покрывалом, уже не был Мамой. Это было тело, и следовало подготовить его к Приношению.

Когда Дон развернул кокон, в котором находилась драгоценная перьевая ручка, он был уже не Доном.

Он был новым Управляющим.

Вошедшие в комнату сразу поняли это. Блестящими от слез глазами они взглянули на мертвую Маму и на стоявшего рядом юношу. Затем поклонились в знак уважения обоим. Они позвали остальных и все вместе опустились на колени вокруг кровати. Медленно и торжественно Управляющий отвинтил колпачок ручки. Затем он склонился надо лбом Мамы и после секундного колебания нарисовал на нем двенадцать полосок бар-кода. Ручкой вместо ножа. Ее кожа была гладкой. Теперь на ней не было морщин — следов боли, отметивших ее в последние моменты. Знаки получились аккуратные, просто идеальные.

Управляющий произнес приветственную формулу и назначил четырех Горожан, которые должны были заняться подготовкой к Приношению. Естественно, Вагант. Затем Медведь, Васко и Малыш.

Четверо избранных подошли к кровати. Взявшись за концы покрывала, они обернули тело Мамы и молча взвалили его на плечи.

Управляющий выбрал Ваганта, потому что знал, что может рассчитывать в этом деле на главу их военного отряда, а остальных — потому, что они были наименее умными из всего Города. Они с Вагантом понимающе переглянулись, и тело унесли.

Этот обмен взглядами, который заметили немногие, а может, даже никто из присутствующих, был знаком настоящего вступления Дона в должность. Оставалось только официально подтвердить это.

Первым из горожан поднялся на ноги Дерево. Его звали так из-за худобы, делавшей его похожим на единственное дерево, которое все они помнили. Это было черное, обгоревшее дерево. Его можно было увидеть во внутреннем дворике Города, если смотреть с верхних этажей. Это был ствол, из которого торчали две ветки, похожие на вытянутые руки умоляющего о чем-то человека. Мальчик по имени Дерево был таким же. Дон задумался о том, какие он мог создать проблемы. С одной стороны, он был очень молод и не мог рассчитывать на симпатию многих в Городе. Но с другой стороны, Дерево был самым коварным из всех Горожан, и это было опасно.

― Мама умерла, — произнес он, обращаясь не к Дону, а к стоящим рядом с ним. — Теперь мы должны выбрать нового Управляющего.

Дон отрицательно помотал головой.

― Мама выбрала меня.

― И кто это говорит? Ты сам, Дон? — спросил другой юноша с вызовом.

Дон гордо показал им перьевую ручку. Дерево это не убедило.

― Ты мог отнять ее силой. Или украсть. Почему ты никого не позвал, Дон? Почему остался сидеть с ней один, когда она умирала? Откуда мы знаем, что ты не взял себе ручку после того, как она умерла?

Хранить спокойствие было непросто. В том числе и потому, что юноша чувствовал, как внутри него вскипает гнев.

― Как ты меня назвал?

Лицо Дерева выразило удивление.

― Теперь меня зовут не Дон. С этого момента я буду называться Управляющим.

Они с Деревом не отрываясь смотрели друг другу в глаза, как в детской игре.

Если бы младший мальчик был сообразительнее, если бы сумел лучше разыграть свои карты, он мог бы обратиться к Горожанам с воззванием и напомнить им, что никаких правил наследования поста единственной когда-либо бывшей у них Управляющей попросту не существовало. Но он не был умным мальчиком.

Для Города это был бы наихудший вариант из возможных.

В конце концов Дерево отвел взгляд и опустил голову. Что-то пробурчал сквозь зубы.

― Что ты там бормочешь?

― Ничего.

― «Ничего», а потом что?

― Ничего, Управляющий, — ответил он, не поднимая взгляда.

Дон обернулся к Горожанам.

Комната была полна заплаканных лиц. Их глаза и зубы блестели, словно жемчужины посреди тряпья.

«Вот мой народ», — сказал себе Управляющий и почувствовал, как сердце забилось сильнее. Старая перьевая ручка лежала в ладони, как скипетр.

― Кто-то из вас еще считает, что меня зовут Дон? — спросил он мощным и уверенным голосом, несмотря на боль и страх, сдавливавшие его сердце.

Один за другим все присутствующие Горожане замотали головами.

Один за другим они подходили к новому Управляющему, жали ему руку и отвешивали легкий поклон.

Последним выразить свое уважение подошел Дерево. Его пальцы сжали руку Дона в холодном и потном рукопожатии. Затем с непонятной улыбкой на лице юноша отвел взгляд и вышел из комнаты.

«Бедный Дерево, — подумал Управляющий, поглаживая пальцем фотографию Мамы. — Бедный, безмозглый, глупейший Дерево».

В тот же вечер, пока весь Город оглашали рыдания из-за Маминой смерти, а запах горелого мяса заполнил все коридоры и комнаты, Управляющий шепнул на ухо Ваганту несколько слов. Тот даже не кивнул. Он вышел из комнаты легкими шагами, как призрак.

На следующее утро соседи Дерева по комнате обнаружили, что его постель пуста. Должно быть, он успел уйти еще до рассвета, захватив с собой все свои вещи. По крайней мере, это то, что им было сказано. И то, что они передали всем остальным.

Будь Управляющий на их месте, он поинтересовался бы, как это Дерево мог выйти из Города без противогаза.

Но, может быть, про себя они и задавались этим вопросом, но не сочли возможным задать его вслух.

Управляющий покачал головой. Тяжело вздохнув, в последний раз погладил фотографию, которая с годами выцветала все сильнее.

Он спросил себя — и эта мысль как молния озарила его сознание, — будет ли кто-то когда-нибудь так же гладить его фотографию.

«Нет, — улыбнулся он. — Этого не будет. У меня ведь нет ни одной фотографии».

Может быть, когда-нибудь сделают его портрет. Маслом или, например, пастелью. Человек со злым взглядом, рогами и вилами. Монстр, пожирающий ребенка.

Он повернулся к раме спиной, и его взгляд устремился в темноту коридора.

Глава 3

А ОДНО — ВСЕСИЛЬНОЕ

Когда Джон Дэниэлс проснулся, его не удивило, что Управляющий сидит у его постели. Еще сквозь сон он узнал его запах, довольно резкий, но не слишком неприятный.

Последние два десятилетия стали неисчерпаемой коллекцией неприятных запахов: от смрада разложения до вони горелого дерева и до самого знакомого запаха — запаха убежищ: смеси плесневелого картона, мокрой ткани и немытых тел. А еще время от времени возникал запах крови, резкий даже в воспоминаниях, почти такой же, как запах ржавого лезвия. Во время своего путешествия из Рима в Венецию он чувствовал его слишком часто, а еще чаще — во время своего долгого пешего возвращения назад. Иногда это была его кровь, но чаще — кровь тех, кто пытался встать на его пути к конечной цели. По вечерам, во время привала, когда Дэниэлс укрывался в каком-нибудь ненадежном убежище, каждый раз, снимая перчатки, он принюхивался к запаху своих рук, боясь почувствовать зловоние гангрены. Его руки были живым мясом. Ремни саней протерли на них глубокие раны, похожие на стигматы, — язвы, иногда поражавшие некоторых святых (или даровавшиеся им, смотря с какой точки зрения смотреть) и повторявшие раны распятого Христа.

Металлический запах крови был приятным запахом. Он говорил о том, что в раны не попала инфекция. Тогда Джон открывал баночку с драгоценным жиром, смазывал им свои язвы, а затем перебинтовывал их.

Запах жира тоже был приятным. Главное — не задаваться вопросом о том, из какого животного этот жир добыт. Три банки он приобрел у торговца, встретившегося ему недалеко от Равенны — самого северного аванпоста Государства Церкви, временной столицей которого был Новый Ватикан. Убогой подземной столицей государства, карта которого была разбросана по полуострову подобно пятнам на шкуре леопарда: город здесь, аванпост сотней километров северней. В общей сложности всего несколько сотен человек, которых разделяло такое расстояние, что новости иногда опаздывали на недели, если не на месяцы.

Тот торговец был честным человеком. То, что показалось бы странным до Страдания, вошло в норму во времена, когда честность стала первым условием выживания, твоего и окружающих. В обмен на жир и кое-какие новости о Новом Ватикане, в большинстве своем не слишком правдоподобные, Джон отдал ему одно золотое кольцо из тех, что обнаружил в своем кармане на обратном пути из Венеции.

Это было одно из тех колец, которые дож, правитель Венеции, бросал в море с Бучинторого[4] во время обряда обручения города с морем. Алессия, загадочная Алессия собрала горсть этих колец и отдала ему. Джон был уверен, что выбросил их, но несколько дней спустя, в самом начале своего обратного пути, обнаружил их в кармане своей куртки вместе с кольцом папы — Печатью Рыбака. Он еще помнил чувство, охватившее его при виде этого кольца на пальце командира швейцарских гвардейцев, хваставшего тем, что он снял его прямо с мумифицировавшейся руки последнего папы.

Теперь Джону Дэниэлсу было совершенно наплевать на кольцо. Оно утратило всякое символическое значение. Отныне его ценность равнялась ценности металла, из которого оно было изготовлено. В лучшем случае его можно было использовать как обменный товар, чтобы приобрести что-нибудь полезное для выживания. Оно ничем не отличалось от остальных колец, обнаруженных в кармане.

Впрочем, как ни неприятно было признаться, это кольцо, вероятно, стало бы последним, которое он пустил бы в ход для обмена на еду, воду и лекарства.

― Привет, Дон, — прошептал он, не открывая глаз.

― Откуда ты знаешь мое имя, незнакомец?

― Ты продолжаешь называть меня незнакомцем. А я ведь сказал тебе свое имя.

― А вот мое ты, по-видимому, где-то подслушал, хоть я и не знаю, как и где ты мог это сделать.

― Ну уж и подслушал. Я же все-таки священник.

― Сам я тебе его не говорил. Значит, ты должен был услышать его где-то. Знаешь, мы в Городе сильно дорожим своими именами.

― Как бы то ни было, меня зовут Джон Дэниэлс.

― А меня Управляющий. Запомни это. Управляющий, а не так, как ты меня назвал. Это было мое предыдущее имя. Больше оно не мое, — он наклонился. Взял правую руку Дэниэлса и принялся разглядывать ее. — Что ты сделал со своими руками?

― Я тащил сани. Три месяца подряд или около того.

Управляющий расхохотался.

― Ты издеваешься надо мной? Три месяца? Ты хотел сказать, три дня?

― Три месяца, — возразил Дэниэлс спокойно. Юноша почесал бороду. Он пытался определить по выражению лица незнакомца, шутит тот или говорит серьезно.

― Хватит надо мной смеяться, — сказал он в конце концов.

― Я не смеюсь над тобой.

― И где же эти сани? Команда, которая подобрала тебя, не видела никаких саней.

― У меня их отняли.

― Ах так, и кто же у тебя их отнял? Те же, кто почти прикончил тебя?

― Нет, другие из их шайки. Другие лица, та же порода.

― Сыны Гнева?

― По всей видимости, те, кого вы так называете.

― И что же ты вез в этих своих санях? Подарки хорошим детям?

Дэниэлс улыбнулся.

― На самом деле подарок был всего один. И для очень плохого взрослого. К сожалению, у меня его отняли.

― Значит, ты даришь подарки плохим людям?

― Ну это смотря какие подарки.

― И что же это был за подарок, который они у тебя отняли?

― Термоядерная боеголовка. Одна из мелкокалиберных. Их еще называли тактическими. Теоретически предполагалось, что они портативные, но когда таскаешь ее за собой столько времени, начинаешь несколько по-иному представлять себе значение слова «портативный».

Управляющий пристально смотрел в мертвые глаза старика.

― Никто не может прожить три месяца рядом с атомной бомбой.

― А еще никто не может три месяца передвигаться снаружи днем, не так ли? И все же я это сделал.

― Ты надо мной издеваешься. Чтобы умереть, достаточно провести снаружи всего один день.

― Не совсем так, но то, что ты говоришь, весьма недалеко от истины.

― Значит, ты врешь мне.

― Нет. Ваши выводы ошибочны, дорогой Ватсон.

Услышав это имя, Управляющий остолбенел.

― Судя по твоей реакции, ты знаешь о приключениях Шерлока Холмса, — сказал Дэниэлс.

― Да. И ты?

― Конечно, в детстве я прочел их все. Как и «Моби Дика», и «Приключения Тома Сойера»…

― Последнее название мне незнакомо. Что это?

― Книга Марка Твена.

― Она у тебя есть? — спросил юноша с жадностью.

― Дело даже не в том, что у меня ее нет. Ты видел мои глаза? На что мне может пригодиться книга?

Управляющий выглядел сильно разочарованным. Сознание Дэниэлса, незаметно изучавшее мысли молодого человека, вздрогнуло от волны агрессии, которая резко поднялась в молодом человеке.

― Но я знаю ее наизусть, — инстинктивно солгал он. Мысли юноши окрасились зеленым.

― Серьезно? А еще какие-нибудь книги знаешь?

― Все.

Это была сама рискованная ставка из всех, что мог сделать Дэниэлс.

И она оказалась выигрышной.

Мысли молодого человека зажглись искрящимся белым, переливавшимся золотом и серебром.

― Правда? Ты знаешь их все? Ну, так значит, ты просто волшебный. Ты просто волшебный человек!

― Ну что-то в этом роде.

― Пойдем. Я отведу тебя в Город.

― А это разве не Город?

― Нет, это нет. Пойдем, я покажу тебе нашу библиотеку.

― Но я еще не готов.

Вокруг головы юноши моментально загорелись красные огоньки. Пляшущие огоньки гнева. На самом деле Джон все-таки видел предметы этого мира, но только как очертания, окруженные мерцающими аурами. Так было с того самого дня, как он повстречал Монаха.

С того самого дня, когда это невероятное создание разделило с ним свое видение. Видение того, что происходило в Риме. В обмен на свои способности это непостижимое создание забрало у него очень многое. Лишь время могло показать, был ли обмен выгодным.

Огоньки вокруг лица Управляющего продолжали расти.

― Ладно, — поспешил сказать Джон. — Хорошо, я пойду с тобой.

Опираясь на локти, он смог сесть. Это усилие далось ему нелегко. Голова начала кружиться, и он упал бы обратно на постель, если бы руки молодого человека не поддержали его.

― Помоги мне… встать…

Тело Джона Дэниэлса было хрупким. Легким, как кокон. Даже в мире, знавшем лишь тощие тела, тело священнослужителя было легким настолько, что у молодого человека захватило дыхание. Он без усилий поднял священника и помог встать на ноги.

На Дэниэлсе не было ничего, кроме грязных повязок, которыми были забинтованы его раны.

― Где… моя одежда?

Управляющий медленно довел Джона до угла больницы, в котором Мать оставила вещи незнакомца. Они были аккуратно сложены, но очевидно не постираны. Тем не менее, они не воняли. Управляющего удивил запах, который от них исходил. Это был нейтральный запах, в то же время состоявший из множества разных запахов.

Джон улыбнулся этой мысли молодого человека. Давным-давно один его друг, учившийся в Массачусетском технологическом институте, объяснил ему за пивом, как при помощи одного звука заглушить другой.

«Две абсолютно идентичные звуковые волны с противоположными амплитудами взаимно нейтрализуются. Это значит, что, если ты хочешь устранить шум, тебе нужно просто создать антишум, который взаимно нейтрализуется с мешающим тебе шумом. Шум и антишум порождают тишину».

Джон ничего не понял из этого объяснения, но оно вспомнилось ему, когда он вдохнул запах, исходивший от своей одежды. Да, это были ужасные запахи. Среди них были и плесень, и грязь, и дерьмо. Но кроме того, среди них были и антизапахи снега, костра в убежище, горячего картофельного супа. Антизапах близких друзей, сидящих вокруг костра, антизапах обмененных товаров: жир для смазки патронов, аромат табака, когда открываешь металлические коробки, пролежавшие запечатанными два десятка лет…

Но прежде всего запах снега.

Точнее, не запах, а запахи. Потому что запах снега всегда бывал разным. Он менялся от места к месту. В некоторых снег имел металлический вкус. В других Джону казалось, что он пахнет мертвыми листьями, хоть это и было невозможно, потому что — по крайней мере, насколько он знал по собственному опыту — растительность полностью исчезла с лица планеты. Смены времен года больше не было, была только долгая, смертоносная ядерная зима.

И все же…

И все же иногда снег пах мертвыми листьями, которые в его детстве сгребали в садах в кучи, чтобы потом сжечь.

Да, еще одним запахом из тех, что он иногда ощущал, был запах сожженных в костре листьев.

Мозг говорил ему, что эти запахи — всего лишь игра воображения, что ничего этого не существует, что снег пахнет лишь пеплом и что он ядовит. Но сердце упивалось этими призрачными запахами, обретая в них прошлое, прелесть давно прошедших утр, когда утыкаешься носом в стекло, глядя на падающий хлопьями снег.

Он закончил застегивать пуговицы на куртке. По пару, выходившему у него изо рта, определил, что в комнате очень холодно. Но некоторое время назад он перестал различать тепло и холод. Он притворялся, что различает их, чтобы не возбуждать подозрений у окружающих.

Он оделся не думая. Его руки все сделали сами: выбрали одежду и надели ее, натянули военные сапоги — одну из самых ценных вещей, которой он обладал. После Страдания такие сапоги уже не производились. Он ощутил зависть Управляющего. Когда-то такие изношенные сапоги уже давно валялись бы на помойке. На них было полно царапин, а в некоторых местах на коже остались самые настоящие шрамы. Но даже в таком состоянии они были настоящим сокровищем. Некоторые за такие сапоги могли и убить. Но не Управляющий. Не он. По крайней мере, не сейчас. Сейчас этот юноша дрожал, как малый ребенок накануне Рождества. Он переминался с ноги на ногу, с нетерпением ожидая, когда старик наконец оденется.

― Ты закончил? Мы можем идти?

― Идем, — вздохнул Дэниэлс.

Своим новым восприятием — особым зрением, которым не обладало (или, быть может, пока не обладало) человечество, — он видел длинный коридор, из стен которого сочилась влага. Расставленные вдоль стен ведра и тазы собирали воду, фильтровавшуюся через нечто, напоминавшее старые женские чулки. Во время своего путешествия Джон уже видел такое и в других местах, а также такие же или очень похожие методы разведения грибов, которые росли в некоторых маленьких боковых комнатах, отходящих от широкого коридора. В других, лучше освещенных помещениях, находились шкафы, полные горшков с растениями: лук, картофель, соя, фасоль и даже некоторое количество хилых помидоров. В приглушенном свете листья растений были бледными. Но даже в таком виде эта эктоплазматическая зелень, воспринимаемая его новыми чувствами, была чудом.

В другой комнате на середине пути Джон ощутил присутствие суетливой, лихорадочной жизни. Из нескольких металлических клеток на него внимательно смотрели существа, крупные, как кошки.

Джон принюхался к воздуху. Мыши. Он тряхнул головой, вспомнив шквал сомнений, охвативший его накануне вечером после первого глотка бульона. Не то чтобы мышиное мясо сильно его прельщало. Но вероятная альтернатива — как правило, единственная альтернатива — была решительно хуже.

Изображение в его сознании переключилось на инфракрасное видение и обнаружило два десятка худых, но здоровых существ, мелькание хвостов и щелканье зубов, свидетельствовавшее о чудовищном голоде. Мыши отходили в самый дальний конец клетки, а потом с разбегу бросались на прутья решетки.

Управляющий заметил опасения священника.

― Не бойся. У нас очень прочные клетки.

И он потянул Джона дальше, таща его за ворот куртки и не заботясь о том, что тот был ранен и слеп. Он мчался с такой скоростью, что, казалось, убегает от кого-то. В коридоре они не встретили ни одной живой души. «Успокойся, — говорил женский голос в голове священника. — Здесь нет никакой опасности. Успокойся». Перед ним появился поворот в другой коридор, такой же широкий, как и первый.

Управляющий свернул в него, таща за собой Джона.

Управляющему было достаточно редких факелов на стенах для того, чтобы ориентироваться в этом подземном пространстве, необъятном по сравнению с тесными помещениями Святого Каллиста. Джону, естественно, освещение не было нужно вовсе. В его странном зрении факелы были всего лишь золотыми переливающимися формами, танцевавшими, словно призраки света, под действием воздуха, приводимого в движение проходящими мимо людьми.

От коридора отходили десятки других маленьких, совершенно одинаковых комнат. В одной из них двое человек в пластиковых накидках и противогазах собирали со стен грибы, счищая их чем-то вроде щеток в маленькие корзины, висевшие у них на боку.

Они еще раз свернули за угол и оказались перед ведущей вниз рампой, выкрашенной в желтые полосы. Краска почти совершенно истерлась под действием времени и обуви ходивших по ней людей.

Они спустились по второй, практически идентичной рампе.

Внезапно Джон осознал, где они находятся.

Подземные этажи многоуровневого гаража.

Комнаты по бокам коридора на самом деле были частными гаражами. Автоматических дверей на них не было. Вероятно, их использовали для каких-то других целей. Быть может, переплавили на оружие и инструменты.

Несколько минут спустя за последним поворотом Джон увидел, что произошло с эти дверями.

Проход перегораживала стальная стена.

На стене висела металлическая табличка.

В измененном зрении Джона рисунки и буквы выглядели странными, но тем не менее ему удалось понять их значение. На табличке был изображен план этажа.

Судя по рисунку, за стеной открывалось гигантское пространство — открытый гараж размером с весь этот этаж. На стене красной краской была изображена цифра: «-3».

Это был номер этажа, на котором они находились.

Двери, снятые с частных гаражей, были спаяны в две полые откосные стены, защищавшие пространство по ту сторону. Одна внешняя ограда и одна внутренняя, почти до потолка в высоту. Заточенные металлические шипы торчали из листов первой ограды и были направлены и наружу, и внутрь. Это было потрясающее оборонное сооружение. Внутри первой крепостной стены было около двух метров свободного пространства, в котором могло разместиться около тридцати бойцов, а прямо за ней лежала намотанная на заостренные столбы колючая проволока. А уже за этим препятствием находился второй барьер. В нем металлические листы были спаяны во много слоев, а наверху открывались высокие узкие бойницы. По оценке Джона, этот барьер должен был быть около полуметра в толщину. Защитники, лица которых виднелись в бойницах, стояли на приподнятой над полом площадке, затылками практически касаясь потолка. Джон насчитал шестерых бойцов, вооруженных оружием, напоминавшим охотничьи ружья.

Широко расставив ноги, Управляющий встал перед единственной дверью в первой ограде.

Двое юношей, на которых были такие же накидки, что и на сборщиках грибов, открыли дверь, легко повернувшуюся на хорошо смазанных петлях. Они тоже были вооружены, но только пистолетами. Они поприветствовали Управляющего и внимательно оглядели его гостя.

В пространстве между двумя оградами было чисто. В металлических ящиках хранилось оружие и форма. Ящики были закрыты, но для Джона это была не помеха. Он был способен узнать об их содержимом из сознания охранников. В ящиках лежало старое оружие, заряженное эмоциональной энергией, которая окрашивала все в ярко-красный, как флуоресцентная краска.

Спортивные луки, копья, пики, несколько пистолетов.

В качестве арсенала — не очень-то.

Вторая дверь была совсем другой. Просто поразительная вещь. Массивная конструкция, собранная из скрепленных болтами листов, весом, должно быть, в тонну. Казалось, ее не сдвинуть и вдесятером, но в реальности силы одного юноши хватило на то, чтобы открыть ее простым движением руки, как будто это дверца холодильника былых времен.

Они вошли. Металлические стены были более сорока сантиметров в толщину — Джон определил почти точно. Под такой защитой караульные могли приостановить почти любую атаку, а затем отступить, закрыв окна металлическими же ставнями.

«Кто бы он ни был, спроектировавший эти укрепления знал свое дело», — подумал Джон.

― Я недооценил вас из-за вида твоих солдат в воскресенье в больнице.

― Многие нас недооценивали.

Джон хотел спросить, почему все эти укрепления были внутри жилой зоны, а не снаружи, где они могли бы устрашить любого врага. Но Управляющий ответил на этот вопрос еще до того, как Джон успел задать его.

― Мы не хотим, чтобы кто-либо извне понял, насколько хорошо защищен Город. Это может вызвать желание завоевать его. Поэтому снаружи мы держим низкий профиль. Поэтому наши… гости… видят только то, что мы хотим, чтобы они видели.

― Так что же, больница для вас не важна?

Администратор пожал плечами и улыбнулся.

― Это не настоящая больница. У нас есть другая внутри Города. Настоящая.

― Так вот почему она больше похожа на подвал, чем на укрытие?

― Именно, — ответил Управляющий удовлетворенно. Дверь второй ограды закрылась у них за спиной. Черные портьеры из плотной и тяжелой ткани скрывали пространство перед ними.

Управляющий отодвинул край одной из них и пропустил Джона вперед.

Глава 4

БИБЛИОТЕКА

Если бы Джон по-прежнему обладал обычным человеческим зрением, его поразил бы ярчайший свет, заливавший огромное помещение за занавесками.

А также тепло.

Страдание погрузило мир во тьму и холод. И для человечества они стали нормой. Поэтому столкновение с этим огромным подземным пространством было чем-то совершенно невероятным.

В помещении было по меньшей мере восемнадцать градусов тепла, а освещение обеспечивали длинные панели, висевшие на потолке. Человек, живший до разрушения мира, посчитал бы такое освещение слабым. Но в новые времена оно казалось необычайно ярким.

В свете панелей было видно все великолепие подземного помещения. Точнее сказать, то, что в эти убогие времена считалось великолепием.

Люди здорового вида ходили вдоль прилавков чего-то вроде рынка. Автомобили и фургоны были переделаны в спальни, а старый туристический прицеп — в подобие бара, на котором даже было написано готическим шрифтом: «АДМИРАЛ БЕНБОУ».

― Ну что, нравится тебе наш Город? — спросил Управляющий с детским воодушевлением, но сразу нахмурился. — Прости. Я забыл, что ты не можешь видеть.

― Не надо извиняться. Чтобы понять, какие вы счастливчики, видеть не нужно. Я чувствую жару. И свет.

Произнося эти слова, отец Дэниэлс почувствовал себя неуютно. До Страдания немногие назвали бы температуру в восемнадцать градусов жарой. И уж тем более не посчитали бы ярким свет этих панелей на потолке. Но после крушения цивилизации многие вещи, когда-то казавшиеся нормальными, превратились в чудо.

― Когда наступило Чрезвычайное положение, здание у нас над головами было совсем новым, всего несколько недель. Его построили специально для какого-то мероприятия. Типа ярмарки. Кажется, она называлась Европейской выставкой. На ней должны были демонстрироваться чудеса прогресса. Это здание и правда прекрасно выдержало удар, и многие вещи до сих пор функционируют. И термоизоляция была высшего качества. Поэтому мы можем подниматься до самого последнего этажа. Оттуда открывается великолепный вид. То есть, прости…

― Я уже говорил, что тебе не за что извиняться. И да, я хотел бы подняться на последний этаж.

― Посмотрим. То есть, я хотел сказать…

Дэниэлс махнул рукой. Но его губы улыбались.

― Да прекрати ты стесняться. Пожалуйста. Расскажи лучше, что продолжает функционировать.

― Ну эм… Свет, окна. Все остальное поломалось — одно за другим. Десять лет назад здесь было действительно хорошо. Работало отопление. Была проточная вода.

Молодой человек почесал бороду. Разбежавшиеся при этом вши красноречиво свидетельствовали о последствиях этих поломок.

― По сравнению с другими виденными мной местами вам повезло. Поверь мне. Скажи лучше, почему ты сказал, что часовой чувствовал себя плохо из-за того, что не ел? И почему ты рассказал мне о Приношении?

Управляющий улыбнулся.

― Я хотел напугать тебя.

― Значит, вы не едите своих покойников?

― Нет. Этому парню было плохо из-за вируса, который он подхватил снаружи. Это же называется вирусом, правильно?

― Да. Так что же тогда представляет собой это ваше Приношение?

― Ему нас научила Мама. Она прочла о нем в одной книге. Позже я покажу тебе. То есть…

― Я понял. Не извиняйся.

Они пересекли это подземное пространство.

Не все осветительные панели были включены. В некоторых темных местах располагались высокие конструкции, поднимавшиеся до самого потолка. Они были похожи на гигантские шкафы, сколоченные из самых разнообразных материалов: дерева, листового железа, пластика. Во всех шкафах лежали матрасы. На некоторых полках спали люди, завернувшись в одеяла, на которых заплаток было больше, чем самой материи.

― Мы спим по очереди. Одна дозорная команда всегда расставлена по периметру Города, другая патрулирует окрестности, плюс две команды разведчиков. Как та, что тебя подобрала.

― Вам все еще удается что-то находить?

― Не еду, если ты думаешь об этом. Ее уже не найти. Но порой нам попадаются кое-какие сокровища. Магазин крепежа в двух кварталах отсюда обеспечил нас порядочным количеством материалов. Нам понадобилось три месяца, чтобы полностью опустошить его и транспортировать все это в Город. Но еда — нет. Вина и крепкого алкоголя — сколько хочешь, но Мама запретила нам пить, так что мы используем его только в качестве обменного товара. Например, нынешняя Мать милосердия стоила нам шести ящиков вина и десяти бутылок виски. Это была выгодная сделка, хотя, возможно, тебе и другим людям не из Города так не покажется.

Джон Дэниэлс не ответил. Он был слишком занят наблюдениями за тем, что ему удавалось уловить. Так, отсутствие пожилых людей добавляло еще один штрих к образу Города, формировавшемуся в его сознании.

У них было некоторое количество детей, но немного. О них заботились матери. Было даже нечто вроде школы. Учительница — одна из самых взрослых женщин, которых Дэниэлс к этому времени успел увидеть в Городе, — писала на доске слова, а класс, состоявший из детей разного возраста, повторял их вслух.

Дэниэлс вновь пообещал себе спросить Управляющего, как вышло, что в Городе нет взрослых, но тут они очутились у цели своего путешествия. Перед ними стояла любопытная конструкция.

Она напоминала пластиковый домик из тех, которые когда-то ставили в саду для детских игр. Но только этот домик был гораздо больше — по меньшей мере десять на десять метров и высотой до потолка. Он был ярко раскрашен: красная крыша, желтые стены и зеленые окна и двери.

Управляющий достал из кармана огромный ключ и торжественным движением вставил его в замочную скважину столь же впечатляющих размеров.

Дверь открылась.

― Заходи, — сказал молодой человек, помогая Дэниэлсу переступить порог. Как только они вошли, он зажег керосиновую лампу, а затем одну за другой такие же лампы, висевшие вдоль стен. — Добро пожаловать в нашу библиотеку, — объявил он торжественно. Дэниэлс был поражен.

Все стены были сплошь уставлены низкими шкафами, в которых помещались ряды книг. В помещении пахло плесенью, а зеленое ковровое покрытие, которое, вероятно, должно было изображать полянку, покрывали влажные пятна.

«Так это и есть их хваленая библиотека», — разочарованно подумал Дэниэлс.

Все книги были детскими. С яркими обложками и красочными иллюстрациями.

Заметив гордость Управляющего, Дэниэлс заставил себя улыбнуться.

Он провел пальцами по корешкам. Сфокусироваться на буквах ему не удалось.

Священник взял одну из книг, легкую, как перышко.

― Что это? — спросил он юношу.

― «Моби Дик».

Книжка в его руках была ужасно тонкой.

Когда Дэниэлс читал ее в университете, шедевр Мелвилла был романом в восемь сотен страниц.

― Значит, это и есть библиотека.

― Да.

― А другие книги у вас есть?

― Есть, в других комнатах Города. Но они скучные, в них почти ничего, кроме цифр.

― Значит, вы учитесь здесь. И ваше образование строится на этих книгах.

― Да. Мама всегда говорила нам, что мы должны учиться.

― Понимаю. А где сейчас Мама?

Юноша помрачнел.

― Она покинула нас. Семь лет назад.

― Ты хочешь сказать, что она умерла?

― Да. Пока она была жива, Город процветал.

― Мне кажется, что вы и сейчас неплохо справляетесь.

― Но это ничто по сравнению с тем, как мы жили тогда, — вздохнул Управляющий. Он сел на одну из малюсеньких детских табуреточек, раскрашенных яркими красками. — А теперь расскажи мне про Тома Сойера.

«И что же теперь делать?» — спросил себя Дэниэлс.

Он читал эту книгу в детстве. В памяти сохранились только название и сюжет в самых общих чертах. Только инстинкт самосохранения заставил его сказать мальчику, что он знает ее наизусть.

Он закрыл глаза.

Ничего не изменилось. Его зрение не было связано с глазными яблоками. Он погрузился в собственное сознание. Этому трюку его научил Монах.

Представь себе, что ты рыба, плавающая неглубоко в озере.

Представь себе, что внезапно появляется охотник. Это медведь.

Представь себе, что ты изо всех сил бросаешься ко дну озера.

Ты опускаешься все глубже, ныряешь ко дну, туда, где вода темна, словно мантия мрака.

Сознание Дэниэлса погрузилось на дно озера.

Вокруг была тьма, в толще которой то появлялась, то вновь исчезала крошечная светящаяся точка.

Джон поплыл к этому свету.

Свет шел от пламени костра. Сперва стал виден его красноватый отблеск, а затем — звезды на черном бархатном небе.

Теперь он был не на дне озера, а на его берегу, на небольшой поляне.

Сидевший у костра человек в капюшоне склонился к угольям и ворошил их веткой, чтобы расшевелить пламя.

Джон подошел к нему неестественно легкими шагами. Это было похоже на видеозаписи передвижения человека на Луне. Как будто сила притяжения была слабее земной.

― Добро пожаловать, Джон, — сказал сидевший у костра и движением руки пригласил Дэниэлса сесть рядом.

Трава была мягкая, свежая. У Джона сжалось сердце. Он так давно не трогал траву. Он даже боялся помять ее, несмотря на то, что прекрасно знал: то, что окружает его, не настоящее — чистая иллюзия.

Он дотронулся до травы. Выскочивший на руку сверчок щекотнул его пальцы. Воздух был теплый, пахло зеленью и дымом костра.

― Ты прошел большой путь со времени нашей последней встречи.

Дэниэлс покачал головой.

― Большой путь и огромный крюк.

Его собеседник пожал плечами.

― Каждый шаг на нашем пути имеет смысл. Каждый кажущийся крюк на самом деле является частью прямого пути. Ты никуда не сходил с него.

― Быть может.

― Раз ты вернулся ко мне, значит, я тебе для чего-то нужен.

― Я думал, ты знаешь.

― Быть может. Но я хотел бы, чтобы ты сам сказал мне это.

― Ты нужен мне, Монах.

― Опять ты меня так называешь…

― Но ты не представился. Пока ты не скажешь мне своего имени, я буду звать тебя так.

― Как хочешь. Видел, какие сегодня звезды?

Дэниэлс поднял голову. Млечный Путь тек мимо них, как белая река. Такая красивая, что дух захватывало.

― Ты скучаешь по звездам? — прошептал Монах. — Настанет день, когда они снова засияют над этой землей. И знаешь что? Люди не обратят на это никого внимания. Как не замечали их до катастрофы. Ну, так что ты от меня хочешь?

― Ты ведь знаешь. Я сказал мальчику, что знаю кучу книг наизусть, а это неправда.

― Почему ты говоришь, что это неправда?

― Потому что я не помню из «Тома Сойера» ни единого слова.

― Ты в этом уверен? Ты же все-таки читал его.

― Очень много лет назад.

― Значит, он где-то здесь. Попробуй заглянуть внутрь.

Монах направил свой указательный палец, очень длинный и костлявый, на дорожную сумку, лежавшую на камне.

― Давай. Открой ее.

Джон повиновался. Его рука просунулась в складки ткани. Пальцы сомкнулись на каком-то твердом предмете.

Он вынул его. Это была книга. Старое издание в кожаном переплете.

Он раскрыл обложку.

«Приключения Тома Сойера». Глава первая.

― Читай вслух, — велел ему Монах.

«— Том!

Нет ответа.

― Том!

Нет ответа.

― Куда же он запропастился, этот мальчишка?.. Том!

Нет ответа.

Старушка спустила очки на кончик носа и оглядела комнату поверх очков; потом вздернула очки на лоб и глянула из-под них: она редко смотрела сквозь очки, если ей приходилось искать такую мелочь, как мальчишка, потому что это были ее парадные очки, гордость ее сердца: она носила их только „для важности“; на самом же деле они были ей совсем не нужны; с таким же успехом она могла бы глядеть сквозь печные заслонки. В первую минуту она как будто растерялась и сказала не очень сердито, но все же довольно громко, чтобы мебель могла ее слышать:

― Ну, попадись только! Я тебя…»[5]

Джон собирался перевернуть страницу, но тут Монах выхватил книгу и бросил ее в пламя.

― Что ты делаешь?

― Тебе не нужна эта книга.

― Еще как нужна!

― Нет. Ты уже ее знаешь.

― Это неправда!

― Ты уже ее знаешь! — повторил собеседник Дэниэлса не терпящим возражений тоном, как говорят с раскапризничавшимся ребенком. Он пошевелил страницы книги веткой. Пламя разгорелось, но лица под капюшоном по-прежнему нельзя было разглядеть. Как будто оно поглощало свет.

― Возвращайся туда, откуда ты пришел, — отрезал Монах. — Твоя просьба исполнена.

Джон почувствовал рывок. Это походило на ощущение, которое он испытал, когда в восемнадцать лет одна подруга убедила его попробовать банджи-джампинг. Он почувствовал себя так же, как в тот момент, когда резиновый канат отдергивает тебя обратно и ты летишь вверх.

Сознание Джона Дэниэлса снова наполнилось светом, а уши звуками. Взрыв света, вспышка звука. Другое место.

―…что я могу доверять тебе, — заключил Управляющий.

С того момента, когда Джон погрузился в черные воды своего сознания, не прошло и секунды.

― Расскажи мне эту историю, — настаивал молодой человек.

Джон опустил голову. Медленно поднял ее. Его охватило странное чувство. Откашлявшись, он начал рассказывать:

«Приключения Тома Сойера. Глава первая.

― Том!

Нет ответа.

― Том!

Нет ответа.

― Куда же он запропастился, этот мальчишка?.. Том!

Нет ответа.

Старушка спустила очки на кончик носа и оглядела комнату поверх очков; потом вздернула очки на лоб и глянула из-под них: она редко смотрела сквозь очки, если ей приходилось искать такую мелочь, как мальчишка, потому что это были ее парадные очки, гордость ее сердца: она носила их только „для важности“; на самом же деле они были ей совсем не нужны; с таким же успехом она могла бы глядеть сквозь печные заслонки. В первую минуту она как будто растерялась и сказала не очень сердито, но все же довольно громко, чтобы мебель могла ее слышать:

― Ну, попадись только! Я тебя…

Не досказав своей мысли, старуха нагнулась и стала тыкать щеткой под кровать, всякий раз останавливаясь, так как у нее не хватало дыхания. Из-под кровати она не извлекла ничего, кроме кошки».

Управляющий тихонько захлопал в ладоши. Его глаза сияли от радости.

― Ты знаешь всю книгу наизусть? Прямо всю целиком? У нас этой книги нет!

Джон утвердительно кивнул.

― У меня есть и эта книга, и многие другие. Внутри. В моей голове.

― Я хочу, чтобы все послушали, как ты рассказываешь историю Тома Сойера. Сегодня вечером мы организуем публичные чтения. Мы устроим праздник.

― Как скажешь. Но сейчас позволь мне изучить вашу библиотеку. Я хочу понять, какие книги у вас есть, а каких не хватает.

Молодой человек взял Дэниэлса под руку. Он зачитал ему вслух названия книг из первого шкафа. Все это были детские книжки. По таким хорошо учить алфавит: много иллюстраций, мало текста. Во втором шкафу книг было больше. Это были простые истории, адаптированные для младших классов. Джон попросил подвести его к шкафу, который Управляющий назвал секцией для взрослых. Она полностью состояла из коротких детективных романов о приключениях Скуби-ду и говорящего мышонка Джеронимо Стилтона.

Самыми взрослыми книгами оказалась серия романов о Гарри Поттере. Никакой справочной литературы не было вообще. Ни единого атласа, ни единого словаря.

― О, да нам и не нужен атлас, — с улыбкой сказал Управляющий, гордо указывая на большой геополитический глобус.

Джон Дэниэлс подошел к пластиковому шару. Провел рукой по его поверхности. Его пальцы прошли по государствам, которые некогда были безгранично могущественны: Китай, Россия, Соединенные Штаты Америки…

Quomodo sedet sola civitas…[6]

Ничего из этого больше не существует, — подумал он.

Если бы теперь кому-нибудь пришло в голову раскрасить этот глобус в его настоящие цвета, получился бы серый шар, укрытый плотным покрывалом облаков, под которыми тлеют угли атомной смерти…

Нет больше стран, нет спутников, изучающих космос, нет больше самолетов, бороздящих смертоносные небеса планеты.

Солнце стало нам врагом.

Дождь стал нам врагом.

Слеза скатилась по его щеке, с трудом пробираясь сквозь многодневную бороду.

Quomodo sedet sola civitas / plena populo…[7]

― Тебе плохо? — с тревогой спросил его Управляющий.

― Нет. Это было всего лишь мгновение. Все прошло.

― Тогда скажи мне, что ты думаешь о нашей библиотеке.

― Несомненно, это самая большая из всех библиотек, что я видел после… после Чрезвычайного положения.

«И самая бесполезная», — хотел добавить он, но не сделал этого.

― Она стала для нас школой, — с гордостью произнес юноша, — и даже больше. Это способ помнить старые времена. Которые однажды вернутся.

― Думаешь?

На лице Управляющего выразилось возмущение.

― Конечно! Человечество сумеет вернуться на путь к величию. Нужно только дождаться времени, когда зима кончится и на поверхности снова можно будет жить. Мама всегда говорила, что это всего лишь вопрос времени.

Дэниэлс с трудом заставил себя оторвать руку от глобуса.

― Ты говорил мне, что у вас есть кино. Покажешь мне его?

― В данный момент там ничего не идет. Но если хочешь, я отведу тебя туда. Думаю, сейчас идет репетиция. Сегодня вечером будут показывать «Звездные войны».

Глава 5

ЗВЕЗДНЫЕ ВОЙНЫ ДЛЯ ЧАЙНИКОВ

Сидя в последнем ряду кинотеатра, Джон Дэниэлс недоверчиво слушал фильм, который в последний раз видел в детстве. В мире, которого уже не существовало, вместе с друзьями, которых давно уже не было в живых. Друзьями, которые, должно быть, уже 20 лет как стали радиоактивной пылью на ветру или частью бесплодной земли, занявшей место зеленых полей Массачусетса.

На сцене двое мальчуганов изображали Люка Скайуокера и Дарта Вейдера.

― Переходи на темную сторону силы, вместе мы будем править галактикой!

― Нет! Никогда! Лучше смерть!

― Послушай, Люк: я твой отец, а ты мой сын.

«Хотя с тем же успехом могло быть и наоборот», — улыбнулся Джон.

Несомненно, в оригинале реплики были менее патетическими, чем то, что произносилось на сцене так называемого кино. Но Дэниэлс все равно был очарован энтузиазмом актеров, той энергией, которую они вкладывали в исполнение драмы, написанной в эпоху, так же далекую от них, как Греция Аристофана и Эсхила.

Дарт Вейдер был юношей лет двадцати в шлеме из папье-маше, вид которого красноречиво свидетельствовал о том, что автор костюмов никогда в жизни не видел оригинального фильма. Судя по всему, не видел его и сценарист. Создавалось впечатление, что реплики были взяты из воспоминаний страдающего болезнью Альцгеймера, причем с частым внедрением элементов из других частей саги.

Несмотря на все это, Джон получил огромное удовольствие. Отсутствие профессионализма восполнялось энтузиазмом авторов, а переписанный текст в некоторых отношениях был даже лучше оригинального. Фрейдистский аспект был полностью опущен, зато представление было пронизано духом надежды: в финале Люк, Дарт Вейдер и Хан Соло вели бунтовщиков и эвоков (окей, двух бунтовщиков и одного эвока — хорошенького ребенка, очень увлеченного своей ролью) в атаку против Звезды Смерти. Одно только веселье в финале, когда хорошие и плохие вместе праздновали на балу победу Силы, полностью окупало стоимость билета, как сказал Джон Управляющему после спектакля.

― А текст точно повторяет оригинал? — в беспокойстве спросил юноша.

― Не совсем. Но, на мой вкус, он в некотором смысле даже лучше.

― Серьезно?

― Конечно.

― А ты не мог бы… помочь нам восстановить утраченные реплики? «Звездные войны» — классика нашего репертуара.

Джон покачал головой.

― У нас есть более важные дела.

― У нас? У тебя с кем?

― У меня с тобой.

Они сидели в кабинете Управляющего. Зрение Джона не позволяло ему видеть детали. В комнате находились письменный стол, офисное кресло на колесиках. И два ветхих шкафа из тех, что когда-то использовались для хранения документации.

― Здесь хранится история Города, — гордо сказал молодой человек. Джон изобразил приличествующую взволнованность.

Во всей этой кажущейся довоенной нормальности был лишь один элемент, смысл которого он не понимал. Это была висевшая на одной из стен барочная рама внушительных размеров, казавшаяся совершенно пустой — за исключением крошечного квадратика в центре, который Джон видел как кусочек мозаики из цветного тумана.

― Ты чувствуешь себя достаточно окрепшим? — спросил Управляющий.

― Да.

― Мать говорит, что твое исцеление произошло ненормально быстро.

Джон улыбнулся.

― А что в нынешние времена нормально?

― Ты прав. Когда разразилось Чрезвычайное положение, мне было всего пять лет. Я мало что помню. Но я помню, что до этого было теплее и не было Созданий ночи.

― Вы все так их называете?

― Да, а что? А ты как их называешь?

Джон пожал плечами.

― Их везде называют по-разному. «Создания ночи» отлично подходит.

― Ты когда-нибудь сталкивался с ними?

― Да. А ты?

Юноша вздрогнул.

― Я нет. Но время от времени их встречают разведчики. Вот Вагант мог бы рассказать тебе пару историй, от которых мороз по коже. Это бесконечно странные создания.

― Да, это правда. Но ведь странность не обязательно должна пугать.

Управляющий улыбнулся.

― Ну от тебя-то это звучит как от заинтересованного лица, тебе не кажется?

Этот молодой человек, принявший на себя столь тяжелые обязанности, вызывал у Дэниэлса все большее восхищение. Сочетание неуверенности и твердости в его ауре было симпатично священнику. Дон не был прирожденным начальником, но согласился стать им. Время бросило ему вызов, и он принял его.

― Ответь мне на один простой вопрос. Эти Создания ночи когда-нибудь причиняли вам вред?

Юноша снова почесал бороду.

― Нет. То есть, не в прямом смысле этого слова. Но их присутствие невыносимо. Они как будто проникают в твою голову. В их присутствии чувствуешь себя очень странно, — он раздосадованно взмахнул рукой. — Но что я тебе рассказываю. Ты-то уж точно знаешь все это лучше меня.

― Я бы хотел пообщаться с этим Вагантом. Кто он? Кто-то вроде начальника вашей армии?

― Вроде того. Но армии у нас нет. Город — демилитаризованная и денуклеаризованная зона.

Он трижды запнулся, произнося эти сложные слова, которые Джон считал давно забытыми и похороненными в прошлом.

― С ним можно поговорить?

― Сейчас он ушел на разведку. Он вернется завтра, но будет уставшим. Послезавтра можешь поговорить с ним. За это время ты как раз успеешь рассказать «Тома Сойера» младшему классу.

На этот раз его слова звучали не вопросительно. Джон кивнул.

― И может быть, ты найдешь время и на то, чтобы все-таки рассказать мне, что ты делаешь так далеко от своего дома. Я даже могу допустить, что ты говоришь правду.

― Я действительно говорю тебе правду.

― Тем любопытней будет услышать твой рассказ. Но сейчас скажи вот что: что это за важные вещи, о которых ты хотел поговорить со мной?

― Я довольно сильно устал. Мне не помешало бы поспать несколько часов.

Управляющий был вовсе не глуп.

― Что-то мне не кажется, что ты действительно нуждаешься во сне.

― Хорошо, скажем так: мне нужна пауза, чтобы подзарядить батарейки.

― Сколько часов тебе нужно?

― Скажем, три.

― Ладно. Я провожу тебя до больницы и зайду за тобой через три часа.

― Спасибо. Да, и последнее. Если мои расчеты верны, то завтра должно быть воскресенье.

Управляющий пожал плечами.

― Ты не мог бы найти мне помещение? И сказать своим людям, что завтра в девять я проведу мессу и что все, кто захочет, могут прийти?

Управляющий задумался.

― Я дам тебе комнату. И сообщу Городу о твоей мессе. Но не жди аншлага. В здешних краях Бог вышел из моды.

Джон улыбнулся.

― Бог никогда не выходит из моды. Бывают периоды, когда ему остается верен только узкий круг знатоков, но из моды Он не выходит никогда.

Он поднялся.

― Не беспокойся, не нужно провожать меня. Я сам найду дорогу.

Глава 6

УРОК НА ОТКРЫТОМ ВОЗДУХЕ

В трех километрах к северу от Города, в опасной близости к Запретной зоне, Вагант и его отряд двигались против ветра.

Мокрый снег бил в глаза, врывался под капюшоны. Очки на масках постоянно запотевали, а накидки из тяжелого пластика делали движения неуклюжими. Тащить сани, доверху нагруженные богатой добычей этой невероятно удачной экспедиции, было чудовищно тяжело. Их изначальной целью был супермаркет, но он оказался пустым. Зато под сугробом, стоявшим на парковке возле магазина обнаружились сани, которые они теперь и тащили в Город.

На санях было полно продовольствия.

Благодаря холоду драгоценные консервные банки с мясом и тунцом и еще более драгоценные бутылки оливкового масла все эти годы хранились, как в холодильнике.

Как только разведчики расчистили сани от снега, причина, по которой они стали обладателями этих сокровищ, открылась со всей очевидностью.

Рядом с санями лежали три трупа. По их неестественным позам, глубоким ранам от когтей и, прежде всего, по выражению ужаса на их заледеневших лицах, Вагант немедленно понял, что здесь произошло.

— Создания ночи, — прошептала Даниэла.

Она была не робкого десятка. Тем сильнее нотки ужаса в ее голосе поразили начальника разведчиков.

― Как думаешь, откуда они? — спросил он ее.

Девушка покачала головой.

― Трудно сказать. Похоже, они лежат здесь уже очень давно. На них нет никаких племенных знаков. Никаких цветов, указывающих на принадлежность к какому-нибудь городу. Они могли быть откуда угодно.

Все трое были вооружены. Два охотничьих ружья и один пистолет. По-видимому, они не сумели ими воспользоваться. Обыскав трупы, Вагант нашел пригоршню пуль для пистолета и четыре патрона для ружей.

В карманах людей были монеты. Странные монеты, сделанные из двух видов металла. Металл в центре был похож на золото, но явно таковым не являлся. Вагант положил их в карман. Они ничего не стоили, но он хотел сохранить их на память.

В тот день разведчиков было четверо. Двое новичков, для которых эта экспедиция была первой, справлялись даже лучше, чем ожидал Вагант. Сейчас они тащили сани невероятно бодро. Наверное, предвкушали момент, когда можно будет рассказать друзьям о найденном им сокровище.

Вагант улыбнулся, вспомнив свою первую экспедицию. Это было уже очень давно, но воспоминание оставалось ярким, как будто это случилось только вчера.

Его мысленный взор был устремлен в прошлое, когда вдруг произошло непредвиденное.

Создание ночи сидело на камне.

Оно было покрыто слоем снега, и Вагант не замечал его, пока оно не шевельнуло крыльями, стряхнув с себя снег и поднявшись во весь свой почти трехметровый рост. Ничто не предвещало его появления. Что самое странное, не было даже ощущения дискомфорта, которое всегда свидетельствовало о присутствии этих существ.

Ни он, ни Даниэла не успели достать оружие. А новичкам это даже не пришло в голову. Они вжались в сани, будто пряча свои спины от стоявшего перед ними монстра.

Создание повернуло к ним лишенное очертаний черное лицо и начало разглядывать их. Можно сказать, мирно. Без каких-либо явных враждебных намерений.

Вагант дал остальным знак не двигаться и сохранять спокойствие. Новички, вероятно, даже не заметили этого. Они как будто ушли в себя. Но Даниэла его поняла. Она медленно вынула руку из кармана и застыла совершенно неподвижно, как будто холод заморозил ее на месте.

Создание продолжало изучать их, а Вагант изучал его. Он впервые в жизни видел эту мерзость с такого близкого расстояния. Смотреть на них через прицел ружья было совсем другое дело.

Казалось, что тело этого создания сделано не из обычной плоти, а из какого-то другого материала, гладкого, как пластик. И что его утроба, где, по идее, должны были располагаться внутренности, тоже была совершенно гладкой.

Время от времени создание слегка шевелило крыльями. Может быть, просто рефлекс. Движения свидетельствовали о такой силе, что у Ваганта перехватывало дыхание.

Они стояли так очень долго. Молча, не двигаясь. Снег успел снова покрыть плечи создания. В бледном рассеянном свете предметы не отбрасывали теней. Создавалось впечатление, что смотришь не на живое существо, а на карандашный рисунок.

Потом рисунок начал двигаться. Создание вытянуло ногу и сделало элегантный, почти танцевальный шаг. Теперь его когти оказались совсем рядом с Вагантом. Молодой человек не сдвинулся ни на сантиметр. Тем не менее, внутренне он приготовился биться, сражаться с чудовищем, чтобы у остальных была хотя бы минута, драгоценная минута, которая дала бы им возможность бежать. Он не питал иллюзий. Создания передвигались стремительно. Но Вагант был главой экспедиции. Ответственность за всю группу лежала на нем. И его долгом было попытаться спасти их вне зависимости от того, насколько высоки шансы.

Быть может, он находился на краю гибели. Быть может, нет. Но сейчас его волновало не это: он жадно пользовался возможностью подробно изучить существо, словно вышедшее из ночного кошмара.

На правой руке создания было четыре пальца. Вагант не сомневался, что это именно рука, а не лапа. Но при этом на ней отсутствовал противопоставленный большой палец. Это означало, что существо не способно использовать оружие. А для чего еще мог он ему понадобиться? Достаточно когтей, черных и блестящих, как и все остальное тело, и острых, как лезвие. Ноги существа были погружены в глубокий снег. Ваганту стало интересно, есть ли у него когти и на ногах. Видимо, да, если судить по следам, которые эти создания оставляли на своих жертвах. Но у Ваганта не было ни малейшего желания проверять это на собственном опыте.

Стоять настолько близко к этому существу было чем-то невероятным, просто абсурдным. Вагант инстинктивно протянул к нему руку. Этот жест был спонтанным, как будто рука двигалась сама по себе.

Создание попятилось.

И тут Вагант сделал самое неправильное, что только можно было сделать в подобной ситуации.

Он шагнул вперед.

Даниэла в ужасе наблюдала, как ее друг приближается к монстру, из лап которого угрожающе торчат острые когти. Но внезапно создание взлетело. Оно распахнуло крылья, похожие на крылья демона со старинной фрески, и взмыло вверх с невероятной для такого внушительного тела скоростью.

Поднявшись, оно с безразличным видом повисло в воздухе перед ошеломленными людьми.

Один из новичков потянулся за пистолетом, но Вагант безмолвным движением остановил его.

Парить в воздухе для этого создания не составляло никакого труда. Ему было достаточно лишь время от времени взмахивать крыльями. Мощные движения кожистых перепонок каждый раз поднимали вихрь ледяного ветра с колючим снегом.

Оно продолжало разглядывать их. Несмотря на то что на лице этого чудовищного создания не было видно глаз, Вагант чувствовална себе его взгляд. На мгновение сознание существа раскрылось, и люди смогли увидеть себя через его восприятие.

Они были темными силуэтами, окруженными разноцветными ореолами. Взглянув на себя словно в волшебное зеркало, они поняли, что эти цвета отражали их душевное состояние. Они увидели страх и любопытство, а также полное отсутствие желания сопротивляться.

В то же время они увидели и чувство, которое испытывало это создание по отношению к ним.

Любопытство, смешанное с легким отвращением. В глазах этого существа монстрами были они.

Спустя мгновение видение рассеялось. Легким и мощным движением крыльев существо взмыло вверх и исчезло в пурге.

Четверо Горожан переглянулись, не веря, что это действительно произошло с ними.

Новички разразились смехом. Это был истерический смех, и Ваганту пришлось оборвать его, отвесив пощечину старшему из них.

— Прекратите. Пошли. Нам еще идти и идти.

Происшествие произвело на него гораздо более сильное впечатление, чем он хотел или даже мог признать. Встречи с Созданиями ночи, с Монстрами, как называл он их про себя, были чрезвычайно редки. Оба предыдущих раза, когда ему случалось столкнуться с этими нелепыми существами, он смотрел на них в прицел ружья. Но ни в первый, ни во второй раз он так и не выстрелил. У него было правило: «Не нападай на эти существа, если нет необходимости». Устанавливать себе правила — это самое важное, если хочешь выжить в мире без правил.

Свое первое правило Вагант никогда никому не рассказывал. Он усвоил его в своей секретной библиотеке на последнем этаже башни, в подземелье которой жил (и считал, что живет) их Город. Однажды ночью он обнаружил там книги. Когда на землю спускались сумерки, последний этаж становился достаточно безопасным. Даже окутанное вечным саваном облаков, после Дней грома Солнце было смертельно опасно. Как объяснил ему Исаак, все дело было в озоновом слое. Точнее, в его отсутствии. Еще одно последствие войны. Если, конечно, этот мир и в самом деле грохнулся именно из-за войны. Насколько им было известно, речь вполне могла идти и о случайности. Или о вторжении инопланетян, что среди прочего объяснило бы и появление Монстров.

В личной библиотеке Ваганта, надежно спрятанной под диванной обивкой, было довольно много книг, которые когда-то считались хорошими: классика, одна энциклопедия и некоторое количество научно-популярной литературы, которой он делился с Исааком. Но в основном это были комиксы Marvel и DC Comics. Он зачитал их до дыр с тех пор, как ребенком впервые обнаружил их в убежище, которое про себя называл Крепостью одиночества. У супергероев он кое-чему научился — самому важному для того, чтобы выжить в новом мире. Супергерои часто боролись с монстрами вроде тех, что бродили вокруг Города, и использовали при этом свои сверхспособности. А у него сверхспособностей не было. Зато были герои, которые восхищали и вдохновляли его. Это был его персональный пантеон, в котором Тор и Человек-паук занимали место пустышки-Иисуса. Мир, в котором жил Вагант, был расколот надвое. Из мрака опустошенной планеты он попадал в воображаемую вселенную героев, а потом возвращался назад. Постепенно Ваганту становилось все труднее сказать, какой из этих миров был для него более настоящим: тот неизменный и фантастический мир, в который он сбегал после каждой экспедиции, или так называемый реальный мир — мир кошмаров, в котором друзья в любой момент могли умереть, и если ты не хотел страдать, то лучшим решением было ни к кому не привязываться.

Он украдкой взглянул на Даниэлу. Ему нравилась эта девушка. Сильная, смелая и к тому же красивая. Она не просто нравилась ему, а нравилась очень сильно, и это было дополнительным поводом держаться от нее подальше. Из историй о супергероях он усвоил, что любовь опасна. Любить кого-то — значит некоторым образом зависеть от него. Бояться за него. Страдать, если потеряешь. В мире, не прощавшем сомнений и промедления, думать о другом человеке значило подвергать себя смертельной опасности.

― Эй, пошевеливайтесь там. Тащитесь, как улитки.

― Сани очень тяжелые…

― Город кормит и защищает вас, вы не имеете права жаловаться!

― Чем читать проповеди, лучше бы помог.

Это сказал Лоренцо. Он сбросил ремни, за которые они тянули сани, и встал с вызывающим видом, скрестив на груди руки. Вагант не ожидал этого. Он думал, что если неприятности и будут, то зачинщиком станет Франко.

Он подал Даниэле знак остановиться. Снял со спины рюкзак. Прислонил свое ружье к саням.

― Что ты сказал?

Лоренцо посмотрел на него неуверенным взглядом.

― Я спрашиваю тебя, что ты сказал?

Новичок поискал глазами глаза Франко, а потом Даниэлы.

Но его друг отвернулся, а девушка смотрела взглядом, который не сулил ничего хорошего.

― Я жду ответа.

― Я ничего не говорил.

Вагант отрицательно покачал головой.

― Это неправда. Кое-что ты сказал. Напомнить тебе? Ты сказал «Чем читать проповеди, лучше бы помог».

Мальчишка заморгал так быстро, что его веки забились, словно крылья готовящейся взлететь птицы. Он что-то пробормотал.

― Что ты там бубнишь?

Новичок покраснел.

― Я сказал, что прошу прощения.

― К сожалению, этого недостаточно.

Внезапно Вагант набросился на своего товарища по экспедиции, отвешивая ему сперва оплеухи, а потом удары кулаком, которые становились все сильнее и сильнее. Прямые удары, направленные в лицо, в ребра. После удара ногой между ног юноша упал на колени, крича от боли. Вагант заткнул его ударом колена в подбородок; парень рухнул спиной на землю и распластался, как мертвый.

Вагант презрительно посмотрел на него. Снова надел на спину рюкзак и взял в руки ружье.

― Если не встанет через две минуты, бросим здесь, — сказал он, обращаясь к Франко, — а сани ты потащишь один.

Это был момент истины. Франко был гораздо толще и гораздо глупее Лоренцо. Предсказать его реакцию было невозможно. Но от нее зависело, смогут ли они вернуться домой живыми и с грузом.

Франко посмотрел на Ваганта. Потом надолго опустил взгляд под ноги. Наконец кивнул и принялся растирать лицо товарища снегом, чтобы привести его в чувство.

Лицо Лоренцо распухло, но ран на нем не было. Сильнее всего болели яйца. Но Вагант специально рассчитал силу ударов так, чтобы сделать ему не слишком больно. Франко растерянно посмотрел на него. Потом опустил глаза и снова накинул на себя упряжь саней.

Даниэла вздохнула с облегчением.

Когда новички потащили сани, она подошла к Ваганту.

― Ты же понимаешь, что в один прекрасный день кто-нибудь из них убьет тебя? — прошептала она ему на ухо.

Он пожал плечами.

― Рано или поздно умереть придется в любом случае.

Девушка растерянно посмотрела на него. У нее были глаза глубокого синего цвета. Синего, как небо, которого больше не было, как море, как голубые цветы, которые тоже давно исчезли. Она ничего не ответила. Ей стало бесконечно жалко этого сильного и одинокого юношу.

Постепенно к Лоренцо вернулись силы, и они пошли быстрее.

Крылатое создание следило за происходящим с вершины заснеженного холма, который когда-то был жилым домом. Под белым покровом оно не отличалось от статуи. Его лишенное очертаний лицо не выражало эмоций. Когда люди были уже далеко, оно резко взлетело взмахом своих мощных крыльев, исчезнув, как при пробуждении исчезает ночной кошмар.

Глава 7

РАЗЛАМЫВАЯ ПАЛЬЦАМИ НИЧТО

Крошечная комнатушка, которую Управляющий выделил для мессы, на поверку оказалась даже чересчур просторной. На мессу не пришел никто. Вряд ли здесь было так уж много развлечений, но идея посетить мессу все равно никому не показалась привлекательной.

В те моменты, когда Джон занимался подготовкой к мессе, ему еще удавалось думать о себе как об отце Дэниэлсе.

Он подождал десять минут, после чего решил начать.

Достал из рюкзака необходимое и разложил на выданном ему шатком столике. Естественно, гостий не было. Если бы они были, мессы пользовались бы невероятным успехом. Но теперь от хлеба остались одни воспоминания. «Как и от самой Католической церкви», — с горечью подумал Джон.

Священник расстелил на столе относительно чистую салфетку, поставил стакан и блюдце.

Теперь причастие стало исключительно символическим действием.

Когда-то от верующих требовалось поверить в то, что гостия и вино — это тело и кровь Христовы. Теперь от них требуется дополнительный акт веры: представить себе, что в моей руке находится гостия, а в стакан налито вино.

Он отслужил мессу с унынием, которого не испытывал даже в самые темные моменты.

Стыдясь этого чувства, он думал о священнослужителях прошлого. О тех, кто не давал погибнуть вере и обрядам в самые мрачные эпохи истории человечества. Джон молил Бога дать сил, чтобы он мог соответствовать уровню этих людей. При этом он сознавал, что сделан совсем из другого теста. Его вера была нетверда еще до Страдания. Он хорошо помнил один день за много лет до конца света, когда прочел о резне, которую устроил в Америке один сумасшедший. 32 ребенка от шести до десяти лет были расстреляны из автомата.

«Где Ты был, когда этот монстр направлял на невинных свое ружье?» — крикнул он в душе своему Богу.

Но какая-то часть его самого уже знала ответ. И она была сильнее любых сомнений.

Этих детей убил человек, а не Бог.

Бог позаботился об их душах, но он не мог отнять у убийцы свободу выбора. Такое объяснение Джон дал бы любому спросившему. Хотя на самом деле предпочел бы, чтобы Бог опустил с небес руку и вырвал сердце из груди ублюдка прежде, чем тот успел произвести хоть один выстрел.

Тем не менее, Дэниэлс не позволил своим сомнениям нарушить святость мессы. Он исполнил ее предельно внимательно и аккуратно. Отсутствие зрения не было помехой: руки знали все наизусть. Воспроизведение привычных действий давало некоторое утешение.

Только когда он начал читать «Отце наш», молитву с 1700-летней историей, что-то внутри начало сдаваться.

«Да приидет царствие Твое…»

Но мир больше не принадлежал Богу, и тем более не принадлежал он человеку.

«Хлеб наш насущный даждь нам днесь…»

Но какой хлеб? Быть может, в мире никогда больше не будет хлеба. Теперь слова «ядите: сие есть Тело Мое» следует понимать буквально…

«И не введи нас во искушение…»

Искушение выжить: пусть даже ценой убийства, насилия, грабежа. Именно в таком порядке: от менее тяжелого преступления к более тяжелому. Потому что отнять жизнь в этом царстве мрака и смерти было меньшим грехом, чем обокрасть…

«Но избави нас от лукавого…»

Как же это возможно в мире, где лукавый подстерегает в каждом вздохе, в каждом луче света, в каждой встрече. Бежать уже некуда. Враг находится внутри нас.

Лукавый одержал победу.

Джон вздохнул.

«Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь».

― Аминь, — отозвался голос с порога комнаты. Вошел Управляющий.

― Закончилось? — спросил он. Джон отрицательно помотал головой. Извинившись, молодой человек сделал два шага назад. Стоя у входа, он дослушал последние слова мессы. Когда отец Дэниэлс произнес слова благословения отсутствующим верующим, Управляющий улыбнулся. Он не перекрестился. Когда священник закончил собирать обрядовую утварь в рюкзак, юноша снова вошел в комнату.

― Теперь можно поговорить с тобой?

― Да.

― У тебя было не особо много зрителей.

― Месса не спектакль.

― Хочешь сказать, что ты не разочарован?

― Я хочу сказать, что это не имеет значения. По крайней мере, для меня. Ты хотел спросить меня о чем-то?

― Я хотел напомнить тебе о чтении. «Том Сойер». Одна группа утром и две во второй половине дня.

― Хорошо.

― Хотя сегодня, конечно, выходной.

― Для меня рабочий день воскресенье в любом случае.

― Ах да. И, кстати, есть еще одно дело, о котором я должен поговорить с тобой. Мать милосердия говорит, что по ночам ты разговариваешь с какой-то женщиной.

― В этом нет ничего странного.

― Но видишь ли, дело в том, что эту женщину не видно.

― Для меня это не проблема. Ты, наверное, заметил, что я слепой.

Управляющий покачал головой.

― Тут немного другая история. Не пытайся запутать меня. Мать говорит, что эта женщина невидима. И тем не менее, ее голос прекрасно слышен. В общем, создается впечатление, что в твоей комнате есть женщина. Но как только кто-то заходит, ты оказываешься один.

― Красивая была бы история, если бы это было правдой.

― То есть, ты хочешь сказать, что это неправда?

― Я этого не говорил.

Отчаявшись, юноша тяжело вздохнул.

― Таким образом, ты отказываешься говорить мне правду, священник? Есть в твоей комнате женщина или нет?

― Нет.

― И чей же тогда голос слышала Мать?

― Вероятно, я разговаривал во сне, — ответил Дэниэлс.

Управляющий посмотрел на него испытующим взглядом. Священник заметил в его ауре замешательство и жгучую ярость. Но юноша изобразил учтивость.

― Хорошо. Не будем больше об этом говорить. Пойдем, я отведу тебя в комнату для чтений.

― Я могу сам добраться до библиотеки.

― Но мы идем в другое место.

Они прошли по другой зоне Города, после чего попали в лабиринт коридоров, построенных из металлических листов, прикрепленных к доходившим до самого потолка столбам. Отцу Дэниэлсу они напомнили ограждения перед входом на стадион или перед выходом на посадку в аэропорте.

― Такое ощущение, что этот лабиринт проектировал фанат «Пакмана», — заметил он.

Управляющий обернулся.

― Ты знаешь «Пакмана»? — спросил он изумленно.

― Не лично.

― Хватить издеваться. Ты знаешь эту игру?

― Ну конечно. Хотя к тому времени, как мне исполнилось столько же лет, сколько тебе сейчас, ее уже практически забыли. Она оставалась только в виде приложения для смартфона.

― Что такое смартфон?

― Это был такой телефон с дополнительными функциями. На нем можно было смотреть кино, слушать музыку, играть в игры. Выходить в интернет.

Управляющий покраснел. Джон подумал, что от стыда. Но на самом деле он покраснел от гордости.

― Мое имя. То имя, которое мне дала Мама. Это имя героя видеоигры.

― Неужели?

― Да. «Донки Конг».

Дэниэлсу стоило большого труда сохранить серьезное выражение лица. Он торжественно кивнул, изо всех сил стараясь не думать об обезьянище из видеоигр Нинтендо, чтобы не расхохотаться.

― Так как же вам пришло в голову построить такое сооружение?

― Это была идея Исаака. Исаак — наш ученый. Ты сейчас познакомишься с ним.

Каждые десять шагов путь преграждали металлические калитки. Джон достаточно много бывал в средневековых замках, чтобы понять, что это защитное сооружение. Калитки, обитые до уровня горла металлическими пластинами, давали достаточную защиту, чтобы остановить любого нападающего. Если одна калитка все же ломалась, защитники могли отступить до следующего пункта обороны. Джон насчитал четырнадцать таких заграждений на единственном пути, который вел к цементному кубу, стоявшему в центре металлического лабиринта.

― Что вы здесь держите, в этой крепости? Сокровища?

― В некотором смысле, — ответил Управляющий с улыбкой.

Последнюю калитку охраняли два стражника, вооруженных автоматами. За ней находился вход в напоминавшее бункер пространство. За первой металлической дверью скрывалась вторая: бронированная, толщиной по меньшей мере в семь сантиметров.

Они вошли.

На них обернулись 20 пар глаз. 20 детей вскочили на ноги, приветствуя Управляющего. Трое ребят постарше, стоявших за ними, улыбнулись при виде Джона Дэниэлса. Не составляло труда понять, кто из присутствующих был Исааком. Чернокожий паренек лет пятнадцати с шапкой курчавых волос и в поломанных очках от близорукости, скрепленных при помощи металлической проволоки. По тому, как он щурил глаза, было понятно, что диоптрии ему не подходили.

У стены стояло два стула, а рядом с ними школьная доска, на которой кто-то написал мелом:

«ТОМ СОЕР».

Джон отыскал крошечный кусочек мела размером немногим более ногтя. Тыльной стороной ладони стер слово «СОЕР» и написал «СОЙЕР».

Затем он сел.

Своими глазами, подернутыми тревожной белой пеленой, он медленно обвел лица собравшихся перед ним детей.

― Садитесь, — сказал он.

Все присутствующие в комнате уселись на пол. В том числе и дети постарше.

― «Том Сойер» — довольно длинная книжка. Я не смогу рассказать вам ее целиком за сегодня.

Один из детей смущенно поднял руку. Прежде чем заговорить, он поискал поддержки остальных.

― Ты слепой. Ты не можешь читать. Откуда нам знать, что ты действительно рассказываешь вещи, которые написаны в книжке о Томе Сойере? Откуда нам знать, что то, что ты говоришь, на самом деле есть в книжке?

Аура Управляющего начала пульсировать. Но Джон опередил его.

― Это хороший вопрос. Более того, это просто прекрасный вопрос. Как тебя зовут?

― Дарий.

― Видишь ли, Дарий, дело в том, что мы должны доверять другим. Попросту должны. У нас нет другого выхода. Я не выжил бы, если бы не понял, насколько это важно — доверять тем, кто рядом с тобой. Раньше для тренировки доверия к другим играли в такую игру: несколько человек вставали у тебя за спиной, скрещивали руки, а ты должен был упасть назад, чтобы они поддержали тебя.

Сейчас так устроена вся наша жизнь. Мы рискуем ею каждый день, несколько раз в день, и если мы не будем доверять другим — тем, кто входит в нашу группу, мы просто не сможем выжить. Ты ведь совершенно прав. Ты меня не знаешь, ты не знаешь, можешь ли ты доверять мне. Ты совершенно прав в том, что сомневаешься во мне. И я прошу тебя лишь выслушать меня. Ты сам поймешь, является ли то, что ты услышишь, бредом слепого незнакомца или настоящими, как я утверждаю, подлинными словами гения по имени Марк Твен. Спасибо тебе за твой вопрос, Дарий.

Мальчик застенчиво улыбнулся.

Управляющий знаком дал понять, что тот может сесть обратно на старое голубое ковровое покрытие, закрывавшее только часть пола, как изношенный коврик.

Джон Дэниэлс откашлялся. Аура, окружавшая слушателей, излучала внимание, любопытство, радость. Стараясь произносить текст как можно более профессионально, он начал рассказывать историю, написанную американским писателем более полутора сотен лет назад. Деревья, дома, солнечный свет оживали в его словах, и он чувствовал, как аура его слушателей следует за рассказом, как дирижер даже с закрытыми глазами слышит созвучие инструментов. И младшие, и старшие смеялись. И мечтали, и слушали, очарованные историей, происходящей в мире, которого они никогда не знали. В ярком и открытом мире до Страдания.

«Как если бы человечеству удалось колонизировать другие планеты и дети колонизаторов слушали бы истории о планете, отдаленной от них на несколько световых лет», — подумал Джон.

Когда он закончил рассказывать, в конце третьей главы, комнату переполняла такая тишина, что даже звук летящей мухи показался бы в ней оглушающим. Потом среди этой тишины раздался плач одного из детей. Другие двое, мальчик и девочка приблизительно десяти лет, встали на онемевшие от долгого сидения ноги и обняли плакавшего ребенка, пытаясь успокоить его. Девочка укачивала ребенка, как мама. Она шептала что-то ему на ухо, быть может, напевала песенку. Вскоре плач прекратился.

Остальные дети смотрели на Джона Дэниэлса со смесью восхищения и страха. Он не мог видеть их, но чувствовал ауру.

В колледже, в Америке, у Джона был сосед по общежитию, который однажды во время вечеринки употребил какой-то наркотик. На следующее утро у него был чудовищный отходняк. В эмоциональном плане он как будто рухнул в пропасть с горы. Описать по-другому это было нельзя. Сейчас у Джона было тяжело на душе от того ощущения пустоты, которое из-за него испытали сидящие перед ним дети.

― На этом история не кончается. Завтра я расскажу вам оставшиеся четыре главы. Вы услышите, как Том читает Нагорную проповедь. Вы будете смеяться, как сумасшедшие. Знаете, он выбрал именно ее, потому что в ней были самые короткие строки…

В первом ряду кто-то застенчиво поднял руку. Ребенок, одетый в лохмотья. Кто-то нашил на его курточку из мешковины кусок старой майки с изображением Дональда Дака.

― Синьор Дэниэлс…

― Да?

― А что такое «заборная пропапеть»?

Джон снова едва сдержал смех.

― Нагорная проповедь. Проповедь — это речь. Христос произнес ее на горе, поэтому она называется Нагорной. Хотите послушать ее?

Дети обменялись неуверенными взглядами.

Затем некоторые из них закивали.

Отец Джон Дэниэлс наклонил голову. Из его уст зазвучали слова — древние, но по-прежнему обладающие силой свежести: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное. Блаженны плачущие, ибо они утешатся. Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю…»

По ауре детей Джон следил за тем, как с каждой фразой менялось их настроение. Его точно громом поразила их реакция на следующие слова: «Вы — свет мира. Не может укрыться город, стоящий наверху горы. И, зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме. Так да светит свет ваш пред людьми чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного».

Когда он произносил эти слова, эти грязные и нечесаные головки, эти худенькие тела засияли золотым светом. Как будто каждый ребенок был окружен нимбом, как на иконах святых. Сердце Джона заколотилось с невероятной силой. Ему пришлось прервать речь.

Эмоциональная волна, пронизавшая его аудиторию, замедлилась и начала слабеть, пока почти совсем не исчезла.

Сердце священника успокоилось и вернулось к нормальному ритму.

Ребенок с первого ряда снова поднял руку. На этот раз без стеснения.

― Синьор Дэниэлс, а кто такой Христос?

Управляющий был в бешенстве.

― Что-то мне не кажется, что Христос был персонажем «Тома Сойера». Или что в книге было что-то из тех глупостей, которые ты сейчас рассказывал.

Управляющий шел быстро, почти бегом, не заботясь о том, поспевает ли за ним Джон. Он с силой и грохотом толкал железные калитки. Только внутреннее зрение священника спасло его от удара одного из этих металлических листов.

― Я всего лишь упомянул Нагорную проповедь. Они сами попросили рассказать о ней.

― Попросил тебя только один ребенок. А если бы они попросили тебя дать им свой пистолет, ты бы им его тоже дал?

― У меня нет пистолетов.

― Ты прекрасно знаешь, о чем я. То, что ты рассказал им, опасно.

― Не понимаю, почему.

Управляющий резко повернулся. Его лицо исказилось от ярости.

― Ты не понимаешь, почему? Я скажу тебе, почему. Потому что от религии одни несчастья. Войны, преследования. Я совершенно уверен в том, что и Чрезвычайное положение произошло по вине религии.

― Мы не можем этого знать.

Молодой человек ухмыльнулся.

― Считай, что я в это верую.

Последнее слово он произнес с выражением глубочайшего презрения.

― Как бы то ни было, я не мог принести большого вреда. Ты утащил меня до того, как я успел ответить на вопрос, — возразил Джон.

― Конечно, я помешал тебе ответить. Твоему Христу здесь не рады.

Джон встал как вкопанный. Управляющий сделал еще пять быстрых шагов и только потом обернулся.

― Это не мой Христос, — сказал священник твердо, — И Он не нуждается в твоем позволении для того, чтобы войти в эти стены.

Юноша в ярости снова повернулся к нему спиной, крепко сжав кулаки. Его аура была черно-грозового цвета. Он стоял напротив Дэниэлса, который, в свою очередь, не сдвинулся ни на миллиметр. Они были похожи на две каменные статуи. И только пар, исходивший из их ртов, свидетельствовал о том, что это живые люди. В коридоре было не так тепло, как в помещении, где Дэниэлс рассказывал детям историю Тома Сойера. Там было как в теплице. Как в инкубаторе. Теперь Джон понял, почему Город с таким маниакальным упорством охранял это помещение. Это действительно была их сокровищница, а сокровищем было их новое поколение. В очередной раз за время этой остановки на своем пути отец Джон Дэниэлс испытал боль и ужасное чувство вины при виде красоты общины, которую он пришел разрушить.

― Не рассказывай больше ни о Христе, ни об остальных выдумках своей Церкви, священник, — прорычал Управляющий. — Не в стенах моего Города. Иначе…

― Иначе что?

Юноша не ответил.

«Иначе мне придется позаботиться о тебе. Как о Дереве и об остальных. О людях, чье поведение и крамольные идеи ставили под угрозу порядок и выживание Города».

Мимо Джона не прошла ни одна из этих мыслей — он читал ауру юноши, как музыкальную партитуру. Самоотверженность Управляющего была абсолютной, но не совершенно чистой: из-под налета решительности и духа самопожертвования просвечивало желание руководить и, главное, еще более сильное желание считаться спасителем своей общины. Сердце Дона было не алмазом, а кварцем, содержавшим включения и золота, и железа, а также немало ржавчины.

― Иначе можешь проваливать отсюда.

― Я не могу уйти.

― Ты вполне показал способность заботиться о себе самостоятельно.

Джон Дэниэлс покачал головой.

― Дело не в этом.

― Ах, не в этом? А в чем же тогда?

― В том, что вы нужны мне.

Управляющий был поражен.

― Ты хочешь сказать, что оказался здесь не случайно? Что твои раны были уловкой? Ты поэтому так быстро выздоровел?

― Нет, это не так. Я действительно был ранен. Но к вам меня привел Господь.

Возмущение юноши алым пламенем взорвало его ауру.

― Ты обманул нас. Мы спасли тебя, а ты хотел воспользоваться нами для достижения собственных целей! Твоей Церкви мало места? Иди, захватывай другие Города, их здесь полно! Есть и побогаче, и побольше нашего. Что бы тебе ни было нужно, там ты получишь больше и легче, чем здесь.

Джон медленно покачал головой. Его вид изображал больше уверенности, чем у него было на самом деле.

― Если Бог привел меня именно сюда, значит, так надо.

― Нам не нужен твой Бог! Уходи отсюда немедленно!

― Ты, наверное, не понял. Это вы нужны Богу.

Рука Управляющего ударила Дэниэлса прямо в лицо.

Священник заранее почувствовал ее приближение и мог бы увернуться, но не сделал этого. Он отшатнулся назад, но не упал. Юноша схватил его за воротник куртки.

Неожиданно на плечо Управляющего опустилась рука. Рука высокого и сильного молодого человека с очень уставшим лицом.

Вагант ничего не сказал. Он ограничился тем, что покачал головой. Управляющий толкнул священника, и тот упал на пол. Вагант помог ему подняться, протянув руку.

― Спасибо, — прошептал Джон.

― Не благодари меня. Я слышал все, что ты говорил. Дон прав. Нам не нужен ни ты, ни твой Бог. И мы знаем, что делать с теми, что пытается надуть нас.

Управляющий нервно кивнул. Вагант был единственным, кто продолжал называть его Доном. Единственным, кому Управляющий позволял это делать.

― Так что будет лучше для всех, если ты объяснишь, чего от нас хочешь, — заключил начальник разведчиков.

― Да, будет лучше, — повторил за Вагантом Управляющий и сразу же пожалел об этом: поддакивание, да еще и произнесенное нахальным тоном, не соответствовало его статусу. Это он должен был потребовать объяснений, это он должен был диктовать священнику правила, которым тот обязан следовать в Городе. В основе его власти лежало равновесие сил, противовесом в котором всегда служил Вагант.

Джон Дэниэлс перевел свой слепой взгляд на разведчика. У молодого человека были тонкие, почти элегантные черты. Как он ни старался, попытки отрастить бороду не придали его лицу суровости. Светлые волосы и орлиный нос свидетельствовали об иностранном происхождении — вероятно, восточном, что также подсказывал чуть раскосый разрез глаз. Их цвет раньше назвали бы фисташковым, однако после Страдания это сравнение потеряло смысл и забылось. Зеленый исчез с поверхности планеты, а под землей продолжал существовать только в таких глазах, как у Ваганта. В решительных, умных глазах, внимательно изучавших лицо Джона Дэниэлса, словно пытаясь обнаружить в нем скрытые мысли и истинные намерения.

― Я расскажу вам все. Но не здесь, — сказал священник. — Отведи меня в свое убежище.

Вагант был поражен. Откуда, каким чудом этому незнакомцу удалось узнать о его убежище?

Управляющий нахмурился, не понимая, о чем идет речь.

― Днем туда нельзя подниматься, — сухо ответил Вагант.

― Тогда отведи меня туда этой ночью.

― Что это за история с убежищем? — спросил Управляющий.

― Ничего.

― Он только что сказал о каком-то убежище.

Вагант спокойно посмотрел ему в глаза.

Управляющий умолк. На устах разведчика была улыбка. Но нередко Вагант улыбался и перед тем, как убить. Однажды Управляющий видел, как тот вынимал лезвие из груди человека, не прекращая при этом улыбаться.

Управляющий не стал настаивать. Он ограничился тем, что сказал:

― Если вы куда-то пойдете, я тоже хочу там присутствовать.

Некоторое время Вагант колебался, оценивая положение. Затем он обратился к священнику:

― Зачем тебе подниматься туда? Ты можешь поговорить со мной здесь, прямо сейчас.

― Нет. Мне нужно показать тебе кое-что. Что касается меня, то я предпочел бы, чтобы Управляющий тоже пошел с нами. Если ты не имеешь ничего против, конечно.

Вагант пожал плечами.

― Я не против. Значит, поговорим этой ночью. Но учти, я хочу, чтобы ты отвечал честно и прямо. Иначе путь вниз ты проделаешь в полете.

Глава 8

ЛЕСТНИЦА В НЕБО

Подъем по лестнице в темноте не представлял для Джона Дэниэлса никаких трудностей.

Его вело не зрение. Это было то странное чувство, новое, гибридное, которое дал ему Монах в обмен на его глаза. Многие посчитали бы этот обмен выгодным.

Они шли, крепко цепляясь за перила служебной лестницы. Она была узкой. Двадцатиэтажное здание спроектировали в соответствии с самыми передовыми требованиями: электричество для пассажирских и грузовых лифтов давали те же фотогальванические панели, которые до сих пор продолжали обеспечивать здание отоплением и освещением. Но электроника и система домашней автоматизации не были рассчитаны на работу без технического обслуживания. По крайней мере, не на протяжении двадцати лет.

Первым вышла из строя система управления лифтами. Остальное сделали снег и грязь, собиравшиеся на солнечных батареях, и главным образом, недостаток света.

Все это Джон узнал от Управляющего, пока они в темноте пролет за пролетом поднимались по служебной лестнице.

У Города не было приборов ночного видения. Они использовали свечи, защищенные колпаками из прозрачного пластика. Получались своеобразные фонари. С одной стороны, это было изобретательно, а с другой — производило гнетущее впечатление. Казалось, все в этом Городе выдумано ребенком. Ошибочным был сам метод решения проблем. Какой смысл имело защищать детей металлическим лабиринтом, если в их убежище не было ни продовольствия, ни альтернативного выхода? Если бы враг проник в Город, все укрывшиеся в переоборудованном бункере погибли бы от голода и жажды. И, опять же, вода. Собирать воду, конденсировавшуюся на стенах, было великолепной идеей. Но вода не проходила подобающей фильтрации. И даже не кипятилась.

И все же в словах поднимавшегося по лестнице юноши была слышна большая гордость. Управляющий без умолку расписывал богатства Города. Вагант, напротив, за все это время не проронил ни слова. Он шел впереди, двигаясь уверенно и ловко.

Лестницы были расчищены.

На дверях этажей было подписано, что за ними находится: съестные припасы, матрасы, строительные материалы. Новое зрение Джона не позволяло различить очертания цифр, сообщавших о количестве припасов, но по ауре читавшего их Управляющего он понял, что положение Города было критическим.

Джон недоумевал, слушая, с каким оптимизмом и легкомыслием юноша расписывал благополучие Города. «Он врет только мне или самому себе тоже?» — спрашивал он себя, слушая бесконечные перечисления, которые молодой человек заводил на каждом этаже.

«… и там был один из самых крупных магазинов игрушек в городе. Рядом со спортивным магазином. Почти все наше оружие оттуда».

Теперь ясно, откуда у них спортивные луки. В руках хорошо натренированного стрелка это по-настоящему мощное оружие. И совершенно бесполезное, если оно находится в руках людей с уровнем подготовки, которым обладают так называемые военные, которых Джон успел увидеть за время пребывания в Городе.

Совсем другое дело разведчики. Вот это настоящие воины. Их подготовкой Вагант занимался лично. С тайным восхищением Джон посмотрел на шедшего впереди него юношу, с удивительной уверенностью поднимавшегося по совершенно темной лестнице. И тем не менее — Джон читал его сознание, как открытую книгу, — душу Ваганта раздирали противоречивые чувства. Что-то, связанное с Созданиями ночи. Что-то, заставившее его усомниться в собственной миссии. Все это Джон чувствовал с предельной ясностью. Хорошо бы поговорить об этом, когда представится удобный случай. Вагант был краеугольным камнем конструкции, которую проектировал Джон.

Легкость дыхания молодых людей вызывала у Джона зависть. Тело священника было старым, изношенным, несмотря на то, что теперь его оберегала неизвестная сила. Оно не стало бы таковым в мире до Страдания, когда пятидесятилетние считались людьми среднего возраста. Но в новом мире, созданном катастрофой, лишь немногие доживали до его лет, и уж совсем мало кому из этих счастливчиков удавалось сохранить здоровье.

После получасового подъема по темным ступеням Вагант поставил светильник на пол и висевшим на шее ключом отпер массивную бронированную дверь.

Жестом хозяина он пригласил Джона и Управляющего войти.

Чердачное помещение было просто потрясающим. Даже после двадцати лет запустения богатство убранства было очевидно, как очевиден был и тот факт, что никто не использовал его в качестве источника материалов. Оформление, по-видимому, осталось нетронутым. Создавалось впечатление, что нужно всего лишь включить свет — и перенесешься назад, в то время, когда катастрофа еще не погрузила человечество в пучину хаоса.

Одна из стен гигантского чердака была полностью застеклена. Джон подошел к окну.

Снег за окном не падал. Короткая передышка, которая неминуемо должна была кончиться с минуты на минуту.

Для намерений Джона это был самый подходящий момент. В слабом рассеянном свете заходящего за пеленой облаков солнца можно было различить детали открывающегося вида: другие две башни по сторонам от Города, темную массу крыш, над которыми высились три небоскреба. И хотя его изменившееся зрение смутно различало детали, общая картина складывалась довольно четко.

Он знаком подозвал к себе молодых людей и попросил их назвать известные им места.

― Город Других, — сказал Управляющий, показывая на левый небоскреб.

― Город Забытых Ошибок, — добавил Вагант, в свою очередь указывая на здание справа. — А вон в той стороне, в десяти часах пути отсюда, находятся Высокие палаццо. Они выше наших. И оттуда наша Мать милосердия. Но отсюда их не видно.

Улицы были покрыты густым туманом, доходившим до уровня третьего этажа небоскребов. Крыши домов под ними были едва различимы. Одному Богу было известно, что находилось ниже. Многие дома Милана теперь превратились в огромные укрытые снегом могильные холмы.

― Мне нужно знать, где находится центр города, — сказал Джон таким сухим и деловым тоном, что Управляющий вздрогнул. С ним как будто заговорил совершенно другой человек.

― Но центр Города здесь. Он ровно у нас под ногами.

Джон Дэниэлс помотал головой.

― Я говорю не о вашем Городе. Я говорю о том городе, который когда-то здесь был. О городе, вид на который открывается отсюда. О городе, в пригороде которого мы находимся.

Лицо Управляющего выражало искреннее удивление. Он непонимающе развел руками.

― Ладно, — ответил Вагант, кивнув, — я понял, о чем ты спрашиваешь. Эти высотки и окружающие дома когда-то относились к месту, которое называлось Миланом.

― А ты знаешь, где мы находимся относительно центра этого места?

― Я не понимаю, о чем ты спрашиваешь.

― Я ищу центр Милана. Такое здание из камня и железа, с двумя большими сводами. Когда-то оно называлось центральным вокзалом.

― Я не знаю такого. Может быть, ты имеешь в виду Железные врата?

― Опиши мне их.

Вагант смотрел в пустоту за окном. Непроглядная тьма, полное отсутствие движения. Джону пришло в голову, что все это могло бы происходить на каком-нибудь спутнике Юпитера. Немногочисленные не полностью разрушенные дома в округе были холодны и мертвы, как скалы в безвоздушном пространстве.

― Высота Железных врат равняется росту трех воинов, стоящих один на другом. Они защищают вход в огромное здание, в котором живет очень могущественный город.

― А большие своды, о которых я говорил, там есть?

― Насколько мне известно, здание за Железными вратами имеет только прямые углы. Я никогда ничего не слышал о сводах.

― Понимаешь, никто из нас никогда не бывал внутри него, — добавил Управляющий.

― Покажи мне, где они. В какой стороне, — попросил Джон Ваганта.

Молодой человек уверенно указал на точку на горизонте.

― Здание, которое я ищу, можно узнать по старинным статуям на фасаде. А из-под двух длинных сводов выходят рельсы. Это такие параллельные металлические линии. Как дороги из железа, — добавил Джон, осознав, что слово «рельсы» ни о чем не говорит ни одному из его собеседников.

Оба юноши покачали головой.

― Статуи там есть, это правда. Но я ни разу не видел этих «рельс», о которых ты говоришь, — заключил Вагант.

Джон Дэниэлс снова повернулся к гигантскому окну.

Он не проронил ни слова, пока в небе не исчез последний луч солнца и тьма — абсолютная тьма — не залила горизонт.

Он долго стоял молча.

Потом, не поворачивая головы, он произнес всего три слова: «Оставь нас одних».

Больше он ничего не сказал. И все же Вагант понял, что этот незнакомец, этот странный слепой священник, не нуждавшийся в глазах для того, чтобы видеть, хотел поговорить наедине именно с ним.

И Управляющий точно так же прекрасно понял, что его выгоняют из комнаты. Он хотел было возразить, но Вагант опередил его, обратившись к священнику:

― Если я поговорю с тобой, ты расскажешь мне, зачем пришел в Город?

― Да.

― Ты ответишь на все вопросы, которые я задам тебе?

― Да.

Несколько мгновений Вагант обдумывал решение.

Затем он сказал второму юноше:

― Оставь нас одних.

Управляющий чувствовал себя странно. С любым другим, в любой другой ситуации, он стал бы возражать. Но сейчас он чувствовал, что рядом с Вагантом и незнакомцем для него не было места. Что оставить их одних было единственно правильным решением. Как будто в какой-то части его мозга бесконечно пульсировали слова: «оставь нас одних, оставь нас одних, оставь нас одних…»

Как мантра, завораживающая и неотвязная.

С открытым ртом, держась за стены, чтобы не споткнуться, Управляющий вышел из комнаты и захлопнул за собой тяжелую бронированную дверь.

Находясь на лестнице с незажженной свечой, чтобы сэкономить воск, он впервые в жизни обратил внимание на шумы. Где-то в распахнутом окне жалобно, словно привидение, завывал ветер. Звуки, которые издавало здание, напоминали хруст костей.

Дон поежился в своей стеганой куртке и закрыл глаза. Если вдруг кто-нибудь — или что-нибудь — вдруг захотел бы схватить его, он желал оставаться в блаженном неведении до самого последнего момента.

Глава 9

ОРКИ МОРДОРА

― Я погашу свечу, — прошептал Вагант.

― Пожалуйста, — ответил ему Джон, — для меня это не проблема. Можно мне сесть?

― Только не на этот диван. Садись на другой.

Послюнявив большой и указательный пальцы правой руки, Вагант погасил пламя свечи и поэтому не увидел улыбку, появившуюся на устах священника.

― Так значит, в нем ты хранишь свою личную библиотеку? — спросил Джон, когда вокруг стало темно.

Вагант вздрогнул.

― Я не понимаю, о чем ты говоришь.

― Они в этом диване. Но я все-таки не понимаю, зачем. Кроме тебя сюда ведь все равно никто не ходит. Ни друзья, ни девушки.

― Ты обо мне ничего не знаешь.

― Быть может. Вижу, ты, кроме комиксов, читаешь и книги по истории.

― Твои фокусы меня не пугают.

― Но я вовсе не хочу пугать тебя. Я хочу поговорить с тобой. Ты не против?

― Думаешь, я могу бояться разговора с тобой?

― Ты все говоришь об испуге, о страхе. С чего тебе меня бояться? Я всего лишь слепой раненый старик…

Вагант плюхнулся на диван напротив священника.

― Послушай меня внимательно. Я не знаю ни твои способности, ни откуда они взялись. Магия не производит на меня впечатления. Там, снаружи, я видел невероятные вещи. Невозможные вещи. Я видел создания куда более странные, чем ты. И я все еще здесь. И знаешь, что я тебе скажу? С тех пор, как ты появился среди нас, твоя жизнь висит на волоске, и этот волосок — то, как ты ведешь себя. Не стоит недооценивать Управляющего. Достаточно одного его слова, даже просто жеста, и твоя жизнь кончена.

― И покончишь с ней ты?

Вагант пожал плечами. Этот жест стал самым распространенным в мире после катастрофы.

― Я или любой другой. Какая тебе разница? Можешь быть уверен только в одном: назад дороги уже не будет. Ты никогда не видел Приношение.

― Зато ты видел. Расскажи мне, как это происходит. Мне любопытно.

Юноша усмехнулся. Кивнул головой.

― Тело разрезается на куски, в ванне или на полиэтиленовой пленке, так, чтобы не потерять ни одной капли крови. Потом эти куски режутся на куски помельче. Мясо идет на корм животным. Мышам, червям. Черви очень важны. Кости дробятся на удобрения. Мы храним только черепа. Но и их сначала обгладывают животные. Черепов у нас полная комната.

Вагант говорил механическим, безучастным, как будто бы не своим голосом. Создавалось впечатление, что он зачитывает какой-то скучный список. Когда он поднял голову, его голос изменился. Стал глубже, эмоциональней.

― Приношению нас научила Мама. Поначалу оно было не таким. Поначалу у нас не было ни животных, ни растений. Приношение…

Джон прочел в мыслях Ваганта то, что тот силился выразить словами.

Да, поначалу Приношение было совсем не таким.

Джон увидел это, как и многие другие вещи, в воспоминаниях молодого человека.

Он испытал смесь жалости и восхищения той хрупкой девушкой, которая взяла на себя тяжелую ответственность за жизнь заброшенного убежища, за вверенных ей малышей и нескольких детей постарше, в последовавшие за катастрофой дни волею случая оказавшихся здесь, как потерпевшие кораблекрушение путешественники. Здание начальной школы, находившейся в соседнем квартале, рухнуло. Выжило всего несколько человек. Среди них были только дети.

Ни один из учителей не выжил. Неспособные отыскать дорогу домой, часто в вызванном шоком кататоническом состоянии, эти дети как зомби бродили по улицам и в конце концов неизбежно оказывались у дверей единственного уцелевшего здания. После падения бомб, разгромивших оба аэропорта города, 80 % зданий Милана было разрушено взрывной волной. Чуть меньший процент его населения умер в тот же день и в последующие недели, когда с неба начал падать грязный снег, который нес в себе невидимую смерть. Возможно, их детский сад устоял благодаря тому, что был построен с соблюдением самых передовых технических норм. Или, что более вероятно, по чистой случайности.

В день, когда разразилось Страдание, Франческе Витали было 20 лет. Она работала ассистентом преподавателя в детском саду. Занималась несколькими трудными детьми. Остальные четыре преподавательницы ушли из сада в первый день катастрофы, чтобы попробовать попасть домой, к своим семьям. Больше об их судьбе ничего не было известно.

Даже в нормальных условиях взять на себя заботу о тридцати детях было полным безрассудством.

Делать это среди царившего тогда хаоса было попросту нелепо.

Имевшиеся в детском саду запасы еды закончились в первый день. И хотя они и не могли знать этого, то же самое произошлои во всем остальном городе. Съестные припасы были ограничены и часто погребены под обломками того, что только недавно было крупными супермаркетами. Устоявшие магазины опустошены мародерами.

На второй день из крана окончательно перестала течь вода. Двое детей умерли, харкая кровью. Это были дети, которые дольше всех пробродили по улицам под смертоносным дождем.

На третий день вместо долгожданной помощи пришли пятеро мужчин, вооруженных ножами и битами.

Из памяти Ваганта и Управляющего, свернувшегося в темноте калачиком прямо у выхода из комнаты, мозг отца Дэниэлса впитывал историю девушки, которая спасла Город.

Пятеро мужчин завладели детским садом. И Франческой.

Они насиловали ее по очереди. Овладевали ей немыслимыми способами. Она едва выжила. Но даже среди боли и унижений все ее мысли были только о ее детях. Особенно о самых слабых.

Никто из них не ожидал подобной жестокости. Взрослые всегда были для них источником заботы и помощи.

Те пятеро, что захватили детский сад, были сильными мужчинами. Они не ели три дня.

На четвертый день из столовой потянулся запах жареного мяса.

И на пятый.

И на шестой.

И каждый день повторялось надругание над телом девушки, связанной на полу, лежавшей в грязи и мерзости, которую оставляли эти мужчины, которые лизали и кусали ее своими вымазанными жиром губами.

На седьмой день, когда выжившие дети были уже на грани смерти от истощения, поскольку никто из них не стал есть кидавшиеся им на пол объедки и кости, один из плохих дядь вернулся в детский сад с ящиком виски в руках.

В тот вечер пятеро орков напились до беспамятства и дурноты и блевали человеческим мясом и алкоголем. Их главарь заснул прямо на Франческе.

Они допустили ошибку.

Всего одну.

Они выбрали неправильного ребенка на ужин. Вот уже несколько дней как Вагант обдумывал план побега.

В отличие от других детей, он так и не смирился со своей участью. В свои десять он был самым старшим из них и самым высоким. Когда детей выводили из кухонного шкафа, как Вагант называл про себя комнату, где их держали, он старался выглядеть слабее и ошеломленнее, чем на самом деле, и горбился, чтобы казаться ниже.

Никому бы и в голову не пришло обыскивать ребенка. А уж тем более такого безобидного, почти мертвого от голода ребенка.

От пришедшего за ним человека разило алкоголем. Он взвалил Ваганта на плечо и понес, как ягненка на бойню.

Вагант, в то время носивший другое имя, тайком достал из кармана перочинный ножик.

Этот ножик он отнял у одного хулигана, который был старше него и задавал ему в школе перцу.

Это был его трофей, предмет его гордости.

Он раскрыл его и без колебаний вонзил лезвие в ляжку несшего его на кухню мужчины. Мужчина выругался и упал на колени. Еще до того, как он успел упасть на пол, Вагант вонзил лезвие ему в глаз. Это был удачный удар.

Мальчику, который и вправду был очень истощен, повезло и во второй раз: оказалось, что «повар» стоит к нему спиной. Бейсбольной битой, взятой у только что убитого им мужчины, Вагант нанес второму орку безжалостный удар в висок. А когда тот упал, он ударил его еще раз — и еще, и еще, пока его голова не превратилась в месиво, а тело не перестало дергаться, словно от электрических разрядов.

Думал ли Вагант о том, что творит, пока делал это? Нет. Он просто делал это и все.

Еще двоих он обнаружил в соседней комнате.

Это было комичное зрелище. Они оба сидели на детских стульчиках, положив головы на парты. Пьяные в хлам. Замахиваясь битой, Вагант подумал об Орках Мордора.

Гнусные создания, каннибалы.

Нелюди.

Их головы лежали на парте, как на пне палача.

Первый из двух разбойников даже не заметил, как его сон сменился смертью. У второго было достаточно времени для того, чтобы открыть глаза и увидеть перед собой сосредоточенный взгляд ребенка. Уже в следующую секунду бита опустилась, и все погрузилось в залитую красной болью темноту.

Оставался последний. Вагант знал, где его найти.

Изнуренный и в то же время окрепший после четырех убийств, он молча приближался к комнате, из которой доносились стоны и хрип.

Войдя, он притворил за собой дверь.

Главарь разбойников лежал на воспитательнице.

Его штаны были спущены до середины бедер. Он толчками двигался вверх-вниз. Ребенок не мог этого знать, но поглощенный им алкоголь ослаблял эрекцию.

Вагант подошел к ним мелкими шажками, ступая аккуратно, чтобы не шуметь.

Его выдала Франческа.

Открыв заплывшие от ударов глаза, девушка увидела ребенка, приближавшегося к ним с окровавленной битой в руках. Ее тело непроизвольно дернулось, и это инстинктивное движение не ускользнуло от внимания навалившегося на нее мужчины.

Вагант увидел, как орк оборачивается и смотрит на него с любопытной и хищной усмешкой.

Любой другой ребенок на его месте застыл бы в замешательстве.

Но вместо этого Вагант нанес орку боковой удар, пришедшийся ему прямо в лицо и отшвырнувший его к стене. А потом бил его снова и снова, пока тот не перестал шевелиться.

Он мог бы убить его, но не сделал этого.

На него у Ваганта были другие планы.

Не имея не только ни малейшего представления о том, как правильно вязать узлы, но и ни метра веревки, он сделал кое-что поумнее: бейсбольной битой он перебил орку руки, а потом и ноги — на уровне колен. Если бы каннибал в какой-то момент и очнулся, то только для того, чтобы снова потерять сознание.

Покончив с этим, ребенок, который впоследствии получит имя Вагант, наклонился к воспитательнице. При виде ее состояния он расплакался. Расплакался и покраснел, потому что воспитательница была голой, а между ног у нее было грязно и запачкано кровью. Он расплакался, и его слезы, упавшие на замаранную слюной щеку девушки, разбудили ее.

Франческа Витали раскрыла, насколько это было возможно, один опухший глаз. Увидев склонившегося над ней ребенка, она сделала вещь, от которой его сердце растаяло.

Она улыбнулась.

Она ничего не сказала. Она была слишком слаба, чтобы говорить. Затем она повернула голову и увидела, что сделал ребенок с главарем этих монстров. Кивнула. Ее разбитые и опухшие губы произнесли чуть слышно: «Убей остальных».

― Я уже убил их, — ответил Вагант.

― Еще кто-нибудь из детей жив?

― Да.

― Хорошо, — ответила девушка и потеряла сознание.

Когда она снова пришла в себя, она лежала на кровати, составленной из трех раскладушек, на которых воспитанники детского сада обычно спали после обеда. Вагант сидел у ее изголовья.

― Сколько времени я проспала? — спросила воспитательница.

― Двое суток.

― Двое суток… — повторила еще не до конца пришедшая в себя Франческа. — Что случилось?

― Я освободил остальных детей.

― Как они?

― Нормально. Мы даже поели, — добавил он.

Он поднял стоявшую у его ног тарелку. На ней лежало несколько костей, обглоданных до белоснежной чистоты.

Франческа поднесла руку к лицу. Ее запястья были до мяса стерты веревками, которыми она была связана все эти дни. Щека перевязана. На разбитом носу приклеены пластыри.

― Я тебя продезинфицировал, — сказал ребенок, — я хотел вымыть тебя, но у нас нет воды. Зато было дезинфицирующее средство.

«Так вот что это за запах», — подумала Франческа. А потом ее как громом поразила одна мысль.

― А как Клаудиа? А Джакомо?

За эти два дня ребенок, который однажды получит имя Вагант, выучил имена всех детей.

Он покачал головой.

― Их больше нет.

― Что значит «их больше нет»?

― Орки взяли их первыми.

Франческа все поняла. Насилуя ее, свиньи хвастали съеденным. Было логично, что Клаудиа и Джакомо, самые слабые, были убиты первыми. Они были так беззащитны.

Как агнцы.

― Помоги мне подняться, — сказала она Ваганту.

― Ты еще слишком слаба. Тебе нужно поесть.

― Позже.

Завернувшись в одеяло с картинками из «Винни-Пуха», опираясь на спасшего ее ребенка, Франческа с трудом встала на ноги и прошла, хромая, по темному коридору до комнаты, в которой дети держали своего пленника.

Там было холодно. Холодно, как в холодильнике. Через разбитые окна в помещение проникал ледяной воздух.

На полу лежало пять голых трупов. Кожа на них была свинцового, местами почти ярко-синего цвета. Внезапно лежавший посередине захрипел. Это был самый изуродованный из пяти мужчин, лежавших в комнате.

Ему оказали первую помощь, но вовсе не для того, чтобы вылечить. Лишь для того, чтобы продлить его мучения.

― Прими это приношение, Мама, — пробормотал Вагант, не зная что этими словами он только что создал разом и религию, и систему управления Города. В его руке перочинный ножик казался настоящим оружием.

Франческа взяла нож. Он показался ей тяжелым, как из свинца. Она подошла к главарю орков. Наклонилась над ним.

Перочинный ножик выпал из ее руки.

У мужчины не было глаз. На их месте находились два кратера глазниц, покрытые коркой запекшейся крови. Раны, прижженные огнем.

Вся поверхность его кожи была разодрана, покрыта порезами. Лицо и череп покрывал орнамент, составленный из канцелярских кнопок с разноцветными шляпками. Дети использовали его голову для жестокой игры в мозаику.

У орка не было ни ног, ни рук.

Из бедер и плеч вырезаны длинные тонкие полоски плоти.

Франческа опустила взгляд на красневший лобок мужчины. От увиденного она лишилась чувств.

― Никогда больше так не делай, — сказала она Ваганту, когда они снова остались одни.

― Это делал не только я. И мы сделали это для тебя.

― Больше не делай этого. Ты ребенок.

― Уже нет, — возразил он с гордостью.

Франческа посмотрела ему в глаза.

Они были холодны, как сталь. Как алмаз — драгоценный камень, на котором ничто не способно оставить ни царапины.

― Я сама разберусь с ним, — сказала она.

Ребенок покачал головой.

― Все уже сделано.

Эти пятеро стали первым Приношением.

Дети никогда не задавали вопросов о том, откуда бралось мясо, которое они ели. Они привыкли есть гамбургеры. Мысль о том, что эти сочные котлетки были мясом какого-то животного, никогда не приходила им в голову.

Когда Франческа набралась сил, она начала организовывать экспедиции в соседние дома, постепенно расширяя радиус поисков. Они ни разу не столкнулись с другими выжившими. В этом районе города шла реконструкция в связи с приближающейся Выставкой, и поблизости было больше строек, чем жилых домов.

Скверик по соседству выжгло. От деревьев остались только почерневшие огарки, напоминавшие использованные зубочистки. Игрушки на детской площадке сломаны. Под когда-то разноцветным домиком лежал труп собаки, слишком тухлый, чтобы быть полезным. Все покрывал слой жирного пепла.

Франческа была отнюдь не глупа. Она сразу же поняла, что произошло. Из клеенок, служивших скатертями в столовой, она сделала комбинезоны для улицы. Пластиковые пакеты, надевавшиеся на обувь, оставлялись у входа в убежище после каждой экспедиции.

Важнее всего была вода.

Они обнаружили ее в доме неподалеку. Дверь в нем уже вышибли, но вода не показалась мародерам ценной. Там было три упаковки по шесть бутылок. Франческа, Вагант и еще двое детей, вышедших с ними в эту экспедицию, разделили груз между собой. При разумном использовании воды должно было хватить на два дня.

Хрупкая раненая девушка, которую все теперь называли Мамой, поняла, что вода была первой проблемой, требовавшей разрешения.

Только первой.

Но в новом мире, в котором они внезапно очутились, проблемы следовало решать именно так.

По одной.

Это Вагант нашел дом, который впоследствии стал их Городом. К тому времени от запасов уже почти ничего не осталось.

Дом находился в нескольких кварталах от школы. Это было впечатляющее здание, игла из зеркального стекла, средняя в группе из трех небоскребов. Новехонькая. Здесь никто никогда не жил. Открытие должно было произойти спустя двое суток после конца света, который им пришлось пережить.

Входная дверь была заперта, но им удалось пробраться внутрь через подвал.

Гараж поразил их. Гигантский, в три этажа. В нем стояло несколько машин. Они принадлежали сторожам и рабочим, которые заканчивали последние работы перед открытием: электрикам, малярам. В остальном это было огромное пустое пространство, в котором малейший шум сопровождало гулкое эхо. А самое главное — здесь было электричество.

Эту башню, как и две другие по бокам, строили с соблюдением экологических стандартов. Тепловые насосы, соединенные с подземными водозаборными сооружениями, обеспечивали отопление и кондиционирование помещений. Теплоизоляция была практически идеальной. Имелись и запасы минеральной воды, хотя и не достаточные на долгий период. По счастью, у этого прекрасного сооружения было и несколько дефектов. Просачивание подземных вод, которое в нормальных условиях было бы устранено застройщиком, оказалось большим плюсом. Как и мыши, которые появились позже.

И грибы.

Джон Дэниэлс бесконечно жалел сидевшего перед ним мужчину, который на самом деле был ребенком, выросшим посреди насилия и вынужденным брать на себя слишком много взрослых обязанностей.

В глазах Ваганта стояли слезы.

Несмотря на темноту, Джон видел их как две полосы расплавленного серебра. Вагант шмыгнул носом.

― Это было нелегко. Особенно поначалу.

― Я знаю, — пробормотал Джон.

― Не всегда есть возможность выбирать между добром и злом. Иногда нам приходилось выбирать между злом и еще большим злом.

Некоторое время они сидели молча.

Потом в темноте раздался голос Джона Дэниэлса, такой ясный и близкий, как будто он звучал прямо у Ваганта в голове:

― Ты научился чему-нибудь из своих книг?

Молодой человек горько усмехнулся:

― Чему-нибудь полезному, имеешь в виду? Нет. Ничему. Прежние люди ничего не знали о том, что делать, когда сталкиваешься с подобными вещами.

― А ты никогда не задумывался, что, может быть, это не так? Что проблема, может быть, только в том, что ты еще не нашел правильных книг?

Вагант покачал головой.

― Я считаю, что в прежних книгах для нас ничего нет. Книги, которые нам нужны, стоило бы написать сейчас. Но этим больше никто не занимается. Книг больше нет.

Из темноты послышался вздох. Но в потемках он прозвучал, как шипение змеи.

В окна застучал град. Вагант вздрогнул. Затем снова взял себя в руки. Его голос звучал твердо и уверенно:

― Скажи мне, чего ты хочешь от нас, священник. Чего ты хочешь от Города.

― Я пришел, чтобы завербовать вас.

― Завербовать для чего? Мы не солдаты.

― Для выполнения миссии, важность которой ты даже не можешь вообразить. Завербовать в крестовый поход.

― Ах вот как.

― Ты знаешь, что такое крестовый поход?

― Конечно, знаю. Горстка аристократов, ведущих кучу оборванцев в Палестину. Они бьются с арабами и завоевывают всякие штуки типа Гроба Господня и Иерусалима. Потом тусуются там немного, и их выгоняют обратно.

― Значит, ты читаешь не только комиксы.

― Конечно нет. В это ты нас хочешь втянуть? В крестовый поход? Отправляемся в Палестину?

Джон прочел в сознании юноши, что «Палестина» и «Иерусалим» были для него всего лишь названиями. Вагант ни за что не смог бы показать их на карте.

― Нет. Так далеко мы не пойдем. Цель крестового похода находится прямо здесь, в городе.

Джон встал и снова подошел к окну. Глаза Ваганта уже привыкли к темноте. Может быть, дело было в том, что в эту ночь за укутавшей Землю пеленой облаков в небе стояла полная Луна. А может быть, человечество постепенно привыкало к своему новому миру тьмы. Внизу — и оба знали это — в темноте двигалась неправильная, непостижимая жизнь. Среди вещей, которые узнал Вагант из своего бессистемного чтения о прошлом, была одна вещь, которая поразила его сильнее всего: в мире, который разрушил ядерный апокалипсис, жили семь миллиардов человек.

Невообразимая цифра.

Он смотрел со смесью восхищения и робости на старика — таким он его видел, — стоявшего перед окном. Необычный человек, который жил в мире, населенном семью миллиардами людей. Людей, которые летали в небе, которые могли разговаривать с собеседниками, находящимися на другом конце планеты. Которые совершили путешествие на Луну.

Джон Дэниэлс улыбнулся, поймав эту мысль.

― Мне лично куда более необычным кажется тот факт, что ты живешь в таком мире, как этот.

Вагант вздрогнул, как от удара. Посмотрел на стоявшего спиной священника.

― Не читай мои мысли.

― Я ничего не могу с этим поделать. Но если хочешь, я могу научить тебя, как сделать, чтобы никто не мог читать твои мысли.

Вагант посмотрел на него с подозрением.

― Никто? И даже ты?

― И даже я.

― А с чего бы тебе учить меня подобным вещам?

Джон вздохнул.

― Потому что ты мне нужен. Мне нужно, чтобы ты был вместе со мной в крестовом походе

― Снова ты об этом походе. И против кого мы должны выступить? Против мусульман? Против Монстров?

― Против Сынов Гнева.

Вагант был поражен.

― Ты чокнутый, — выпалил он.

― Почему?

― С сынами Гнева невозможно бороться.

― Но я-то смог.

Молодой человек усмехнулся, услышав эту глупость.

― Они тебя чуть не убили.

― Да, но остального-то ты не видел.

Вагант не понял его шутки.

― Я просто шучу, — сказал Дэниэлс, — это как хвастаться после драки тем, что ты ударил врага лицом по ногам.

Недоумение на лице Ваганта стало еще сильнее.

― Ладно, проехали, — сказал священник со вздохом, — скажи мне лучше, что ты думаешь о моем плане.

― О каком плане?

Джон обернулся. На мгновение перед Вагантом возникло странное видение: на фигуру священника наложилась другая полупрозрачная фигура. От тела Дэниэлса как будто отделялась душа молодой женщины. Даже за то краткое время — меньше секунды, — что длилось видение, Вагант увидел, что девушка была очень красива.

― О плане, который я собираюсь тебе изложить. Слушай меня внимательно…

Глава 10

ДАНЬ

Когда они вышли на лестницу, Управляющему на мгновение показалось, что от их голов в темноте исходит сияние. Потом он подумал, что это всего лишь игра воображения. Или обман зрения, ведь он так долго просидел в темноте. Он продрог. Ему было трудно подняться. Его кости хрустели. «Нехватка физических упражнений», — подумал он.

Джон Дэниэлс мог бы сказать ему, что дело не в этом. С самой первой их встречи он заметил в теле молодого человека признаки неизлечимой болезни. Жить Управляющему оставалось не больше года. Года, полного страданий.

Джон сделал все возможное для того, чтобы замедлить процесс. Он проник своим сознанием в некоторые нервы и преобразовал их так, чтобы они не передавали импульсы боли. Изменил функции некоторых групп клеток. Замедлил рост других.

Он сделал все, что мог. Монах без прикрас рассказал ему о границах новых способностей.

«Ты станешь своего рода механиком. Сможешь настраивать механизм, чтобы он работал наилучшим образом, но не будешь способен починить его окончательно. Как не будешь способен понять, как он работает. Тебе придется ограничиться этим».

Но и это казалось просто невероятным даром.

В первые дни Джон отказывался от него. Ведь он всего лишь простой человек. Он не мог и помыслить о том, чтобы творить чудеса.

Услышав это возражение, Монах рассмеялся.

«Это не чудеса. Это всего лишь чуть более глубокий уровень знаний. Человек обладает огромным потенциалом, невероятными способностями, погребенными под пластами забвения, как сокровища в глубине пещеры. В том, чему я собираюсь тебя научить, нет ничего чудесного, ничего сверхъестественного. Эволюция, ставшая для твоего вида символом веры, — странная штука: развить какое-то одно свойство всегда означает отказаться от другого, пожертвовать другими возможностями. Как если бы люди, имея в своем распоряжении тысячи кубиков конструктора, использовали для постройки только десятую их часть. Кто сказал, что с другими кубиками вы не добились бы лучшего результата? Я собираюсь всего лишь показать тебе, где лежат альтернативные кубики, и дать ключик от коробки, в которой они хранятся».

И он это сделал.

На самом деле, многие из вещей, которые кажутся людям колдовством или чудесами, — это всего лишь забытые человечеством естественные способности.

Джон еще помнил, как он удивился, когда обнаружил, что Создания ночи способны видеть, несмотря на отсутствие глаз. Точно такое же удивление испытывали теперь окружающие, замечая, что при явной слепоте он не был слепцом. Теперь ему, преобразившемуся человеку, Создания ночи уже не казались ни монстрами, ни уродами, — это была всего лишь одна из вариаций на тему человеческой расы.

Во время своего путешествия Джон часто думал о христианском понятии прославленного тела — тела после воскресения из мертвых, которое практически обретает способность творить чудеса. Это понятие использовалось Церковью, но Джон почти никогда не задумывался о нем, предпочитая думать о более банальных, но более насущных вещах. Однако теперь идея прославленного тела сама врывалась в сознание и настоятельно требовала рассмотрения.

Джону было жаль Управляющего. Этому мальчику пришлось слишком быстро повзрослеть. Он научился поддерживать существование целой общины, но ценой, которую он за это заплатил, была его собственная жизнь. Люди испытывали к нему уважение.

Но нередко его решения вызывали возмущение среди населения Его работа была очень непростой. Однако он старался выполнять ее как можно лучше. А теперь он умирал. Ему, посвятившему всего себя своему народу, было суждено умереть, так и не оставив детей и даже не познав, каково это — быть любимым.

«Как и мне», — подумал Джон.

«Что я могу для тебя сделать? Как я могу отплатить тебе за то, что ты сделал, и за ту боль, которую сам тебе причиню?»

Наконец он нашел подходящий дар.

Он нашел его, как мы находим забытую на дне сумки мелочь — монетку, засохший лист.

Он встроил в его сознание видение. Оно явится ему в последний миг его жизни и сопроводит туда, где, как надеялся Дэниэлс, находится рай. И даже если по ту сторону ничего нет, Дон хотя бы получит этот дар — иллюзию, но иллюзию, способную облегчить страдания, разрешить от грехов и сказать, что все, что он делал, было правильно, прекрасно, справедливо.

Он умрет счастливым.

Это было все, что священник мог дать ему.

Спокойную смерть.

То, что он получит потом, aeterna Christi munera, вечные дары Христа, ему даст Господь, а не он. Такие большие чудеса были ему неподвластны.

Увидев, что дверь открывается и из нее выходят Вагант и Дэниэлс, Управляющий обрадовался. В это мгновение он уже не думал о том, что его выставили одного из комнаты в темноту и холод.

― Спасибо, что подождал нас, — сказал ему Джон.

― Ты понял, чего он от нас хочет? — спросил нетерпеливым шепотом Управляющий.

― Да, — ответил Вагант.

А потом, не добавив к этому ни слова, зажег свечу и начал спускаться по лестнице.

Позже, в комнате Управляющего, Вагант рассказал о том, что говорил Дэниэлс.

Управляющий слушал его в ошеломлении, молча.

― Но это невозможно! — сказал он в конце концов. — Это чудовищно.

― Мы должны сделать это.

― Почему? Это убьет Город…

Вагант встряхнул головой. Он походил на молодого жеребца, еще не готового к упряжи.

― Есть вещи более важные, чем Город. Знаешь, это как раньше призывали на войну. Ты попросту не мог отказаться. Ты оставлял свою семью, свою работу — все. Ты просто уходил, и баста. И это тоже как война.

― Но это не наша война!

― К сожалению, ты ошибаешься. Я все видел. Дэниэлс показал мне, что произойдет, если мы не поможем ему.

― Да что может быть ужаснее, чем смерть Города?

Вагант знал ответ.

Джон Дэниэлс собирал свои вещи в рюкзак. Теперь он стал еще легче, чем когда Джон пришел сюда. Раньше на обратном пути домой багаж становился тяжелее, чем при отъезде. Теперь все было иначе. Этот новый мир постоянно обдирал тебя как липку. До костей. Он отнимал у тебя мечты и надежды, а взамен не давал тебе почти ничего: глоток воздуха, немного еды, редкие встречи с другими потерянными душами.

Джон сразу заметил ребенка, наблюдавшего за ним из-за портьеры на входе в комнату. Он ощутил его как некое присутствие — не враждебное, любопытное, старающееся не производить шума.

― Можешь войти, — пробормотал он.

Пойманный врасплох ребенок вздрогнул.

― Тебя зовут Микеле, да?

Малыш кивнул, наивно не думая о том, что слепой не способен увидеть это движение.

― Да, но все зовут меня Микой.

У него были очень темные глаза. Даже темнее, чем его волосы.

Джон подумал, что у него должна быть арабская или североафриканская кровь.

― Я тебя уже видел, — сказал он.

Ребенок смущенно кивнул.

― Ты был среди тех, кто спас меня. Этим странным нефизическим разрядом….

Малыш вытаращил глаза. Он не понял, о чем говорит священник.

― Когда вы все взялись за руки, — объяснил Джон.

Ребенок улыбнулся.

― А девочка, похожая на тебя, — это твоя сестра?

― Да.

― Как ее зовут?

― Альбакьяра.

Джон улыбнулся.

― А ты из тех, из кого слова нужно клещами тащить.

Ребенок смотрел на него долгим, странным взглядом.

Потом он спросил:

― А как зовут эту тетю?

Джон посмотрел на него удивленно.

― Ты видишь ее?

― Иногда. Но не очень хорошо. А она была с тобой, когда мы все держались за руки?

― Думаю, да.

― А, хорошо. Значит, мне не показалось. Мне было плохо ее видно. Теперь она виднее.

― А сейчас она здесь?

― Да. Она стоит рядом с тобой. Она улыбается.

― Ее зовут Алессия.

― Она твоя подруга?

― Да. Я познакомился с ней в Венеции.

― И она пришла сюда вместе с тобой?

― Похоже на то. А ты рассказывал кому-нибудь о ней? Ребенок помотал головой.

― А она как привидение? — просил он через секунду.

― Нет. На самом деле все гораздо сложнее. Я сам не очень-то хорошо это понимаю, — вздохнул Джон. — А с тех пор, как я ослеп, я больше не могу ее видеть. Я способен видеть другие вещи, а вот ее нет. Только слышу голос. Прямо в голове.

― Ты странный.

― Да. Ты даже не представляешь себе, насколько.

― А она хорошая?

Джон задумался над этим вопросом.

― Думаю, можно сказать, что она не хорошая и не плохая. Как все мы.

― Поэтому я ее не боюсь. Привидения в сказках страшные. А она нет.

Некоторое время они молчали.

― Когда Маттео спросил тебя об Иисусе… — Джон Дэниэлс внимательно смотрел на ребенка и ждал, что тот скажет дальше, — ты сказал, что у Бога на каждого из нас есть свои планы и что может быть, Чрезвычайное положение…

Джон улыбнулся.

― Да. Может быть, это такой способ, которым Бог решил стереть прежнее и начать творить человечество по-новому.

― Да. Ты сказал так, но я не понял, что ты имел в виду.

― Это трудно объяснить. Проще почувствовать.

― Думаешь, когда-нибудь я смогу почувствовать это, как ты? А можешь меня научить?

Джон покачал головой.

― Этот способ тебе не подходит. Мне пришлось отдать за это свои глаза.

― Как это случилось?

― Когда-нибудь я расскажу тебе это.

― Когда-нибудь? Значит, ты останешься с нами?

― Нет. Значит, вы останетесь со мной.

Управляющий был в бешенстве. Он ударил кулаком по столу.

― Я не ожидал, что ты последуешь за этим чокнутым.

― Ни за кем я не следую. Я всего лишь говорю тебе, что считаю: нам следует послушать его.

― Здесь мы в безопасности.

― Да никто не может быть в безопасности. И мы никогда не были. Если ты думаешь, что в безопасности, это значит только, что ты ошибаешься.

― Глупости.

― А я говорю тебе, что у него хороший план.

― У него безумный план.

Вагант понизил голос.

― Думаешь, если бы Город узнал о твоей договоренности с Сынами Гнева, он посчитал бы его менее безумным?

Управляющий не ожидал этого удара.

― Только мы с тобой знаем об этой договоренности. И я не расскажу о нем никому.

Вагант расхохотался.

― Я так понимаю, что Медведя и Малыша ты в расчет не берешь? Думаешь, они никогда не задумываются над тем, что лежит в пакетах, которые они выносят из Города каждую пятницу?

Управляющий был вовсе не глуп. Он не боялся Медведя и Малыша, в которых бойцовская сила сочеталась с мозгами настоящих микробов. Эти умственно отсталые, да еще Васко, которого больше не было, были любимчиками Мамы. Это единственное, что спасло их от участи быть принесенными в жертву в тяжелые для Города времена. Они были полезны для выполнения простых задач. Они никогда ни о чем не задумывались, потому что даже любопытство требует наличия хотя бы минимального количества серого вещества. И еще они прекрасно подходили для того, что Управляющий называл «грязной работой». И они совершенно точно не могли проболтаться, потому что их память не способна была удержать даже то, что они сделали секунду назад.

А вот Ваганта Управляющий боялся.

Самый необходимый ему человек был в то же время самым опасным. Он знал такие вещи, которые, открывшись однажды, могли положить конец его правлению и погрузить город в хаос.

― Ты знаешь, что мне пришлось сделать это, — сказал он и сам разозлился на тон, которым он произнес эти слова: тихий, почти покорный.

― А ты знаешь, что я так не считаю. Как бы то ни было, я вынужден поправить тебя. Есть еще один человек, который знает о договоренности. Отец Дэниэлс.

― Это невозможно!

― Некоторые вещи кажутся невозможными, и все же человек делает их.

Управляющий закусил губу. Вагант ненавидел эту детскую привычку. Ему хотелось отвесить Дону оплеуху, хотелось кричать, что он уже не ребенок.

Но все же он был Управляющим. Его роль требовала уважения. Уважения со стороны всех, без исключений.

И все же Вагант не мог запретить себе вести себя с ним свободно.

― Ты прекрасно знаешь, что договоренность долго не протянет. Люди начинают задумываться, как так выходит, что производство еды идет лучше, чем когда-либо, а рацион при этом за последние два месяца урезался в несколько раз. Среди разведчиков уже пошли слухи о том, что кто-то прячет часть продукции для личных запасов…

― Как они смеют?

― Они всего лишь прислушиваются к урчанию своих пустых желудков.

Управляющий стал похож на загнанную в угол мышь.

Его зубы впились в нижнюю губу, и из ранки вытекла капля крови.

― Я могу попробовать… попробовать поговорить с Сынами Гнева… Сказать им, что это временное затруднение. Думаю, они согласятся на несколько недель сократить размер дани.

― Ты уже пробовал. Помнишь?

Управляющий вздрогнул. Разумеется, он помнил.

В тот раз он впервые сопровождал еженедельную экспедицию с данью.

Они встретились с Сынами Гнева в установленном месте — на раздираемом ветрами старом перекрестке. На фонарных столбах висели голые манекены. Под порывами ледяного ветра со снегом они отплясывали похоронную джигу, эдакую демоническую пляску смерти. Скрип и треск манекенов траурной музыкой сопровождал эту встречу.

Бронированный автомобиль Сынов Гнева гордо стоял на середине перекрестка. Из выхлопной трубы шел черный зловонный дым.

Выйдя на открытое место, люди из Города выстроились в ряд в свете фар, как им и было сказано.

Главарь бандитов открыл дверь машины и соскочил с подножки.

Он был низкого роста. Крысиные глаза смотрели притворно-доброжелательно. Он был с ног до головы одет в черное. В его поведении чувствовалась уверенная, спокойная сила.

Он снял с головы противогаз, чтобы лучше видеть. Кончиком хлыста приподнял материю, закрывавшую ящики. Разочарованно вздохнув, покачал головой.

― Нет-нет-нет. Так не годится. Здесь нет даже половины того, что вы должны были принести. Думаю, поэтому ты соизволил появиться лично.

Управляющий смиренно опустил голову.

― Это так. Я пришел…

Главарь остановил его жестом.

― Говорю здесь я. Дай догадаюсь. Ты пришел, чтобы сказать, что у вас проблемы, что вы не можете доставлять нам дань в установленном объеме. Ты пришел лично, чтобы попросить сделать вам скидку. Или отсрочку.

― Да, мы действительно думали о небольшой отсрочке.

― Пожалуйста, я уже сказал, что говорю здесь я.

― Прости.

― Ничего страшного. Мы же все тут культурные люди.

Он повернулся лицом к своим. Развел руки в стороны и отвесил глупый полупоклон, стоя на мысках, как балерина. Потом снова повернулся к посланникам Города.

Улыбка не покидала его уст. Но она как-то изменилась. Его малюсенькие глазки стали жесткими. И острыми, как иглы.

Главарь бандитов сделал три шага вперед. Потом протянул руку и положил ее сначала на плечо Медведю, потом Малышу, потом Васко. Наконец положил ее на плечо Ваганта. Пощупал его мышцы.

Вагант продолжал невозмутимо стоять на месте.

Сын Гнева заглянул ему в глаза. Затем отпустил его руку и повернулся к Васко.

Умственно отсталый юноша дружелюбно посмотрел на него своими небесно-голубыми глазами.

― Сколько мяса ты должен был принести нам в этот раз, мальчик? — спросил бандит, не отводя глаз. Его рука в перчатке ощупывала мускулы на груди и животе Васко.

― Трид… 30 килограммов, — пробормотал Управляющий.

― Трид… 30 килограммов. Великолепно. Сколько ты весишь?

― Не знаю, — ответил Васко.

― На вид под 50 кило. Так что поступим так: 30 килограммов вы были должны, так что пятьдесят платите в качестве штрафа. Таким образом, с учетом этой скотины мы квиты.

Управляющий потерял дар речи, но в этот момент Вагант сделал шаг вперед.

― Вы не можете взять его.

― А мне кажется, можем. Более того, считайте, что мы это уже сделали.

― Дайте нам время. Мы дадим вам то, чего вы хотите.

Бандит улыбнулся.

Увиденное заставило людей из Города вздрогнуть. Его зубы были остро заточены и выглядели, как акульи.

― Нам нужно время, — пробормотал Управляющий.

― Понимаю. Тогда поступим так. Я даю вам время до завтра, до этого же часа. Вы принесете мне мясо и остальной долг. Взамен получите вашего друга. А если не явитесь, то мы оставим этого бычка себе, и на этот раз мы квиты. Ах, да, чуть не забыл: квота на следующий раз только что выросла на 25 %. Ваши мыши — просто объедение. Жаль, что вы не можете позволить себе есть их почаще. Но ваша щедрость служит благому делу.

Не сказав больше ни слова и не дав времени ответить, главарь бандитов повернулся к ним спиной и направился к машине, уводя за собой Васко, как бычка под уздцы.

Они проспорили несколько часов. Вагант кричал, бил кулаками в стены, угрожал. Но Управляющий был непреклонен. Они не могут отдать бандитам больше еды.

― И мы позволим им съесть Васко?

― Ну, может быть… все еще обойдется, — слабо возразил Управляющий.

― МОЖЕТ БЫТЬ, ВСЕ ЕЩЕ ОБОЙДЕТСЯ? — Вагант посмотрел на него с презрением. — Нам пора прекратить отношения с этими бандитами. Пришло время покончить с этим раз и навсегда. Нам никогда не стать сильнее, чем сейчас. А они морят нас голодом. Скоро мы потеряем даже способность двигаться, не то что сражаться.

― То, что ты предлагаешь, не подлежит обсуждению, — отрезал Управляющий. — Мы недостаточно сильны, чтобы сражаться с Сынами Гнева.

― Может, и так. Но хотя бы умрем сражаясь.

― Какие глупости. Ты рассуждаешь как дурак. Я несу за всех вас ответственность. Я не могу рисковать жизнью Города. Ты подумал о детях?

― Если мы будем продолжать кормить этих тварей, дети умрут от голода.

― Неправда! Ты знаешь, что сельскохозяйственное производство продвинулось уже довольно далеко. Нужно только, чтобы нам повезло в нескольких экспедициях, и мы вернемся в норму.

― Значит, ты не хочешь спасать Васко.

― Я не могу!

Управляющий опустил голову. Вагант был одновременно разочарован и взбешен.

― Васко — один из моих людей. Я не могу допустить, чтобы он умер вот так.

― Бери своих людей и иди искать еду, если хочешь сделать что-нибудь полезное.

― Веди их наружу сам, если желаешь!

Вагант в бешенстве вышел из комнаты и захлопнул за собой дверь с такой силой, что дрогнули стены.

На следующий день в назначенный Сынами Гнева час Вагант караулил перекресток, лежа на крыше одного из полуразрушенных зданий. Глядя в прицел своего охотничьего ружья, он целился в головы висевших на фонарных столбах манекенов. Ярость в его груди была холодна как лед. Белая маскировочная ткань, под которой он лежал, уже успела покрыться слоем снега.

Темнело. Ветер выл, подражая человеческим стонам. Тысячи опасностей, тысячи враждебных взглядов могли нависать над ним, но глаза Ваганта были устремлены только на перекресток и на устрашающую коллекцию танцевавших под порывами ветра манекенов на столбах.

Вначале послышался похожий на урчание тигра приглушенный шум моторов. Потом показался бронированный автомобиль разбойников. Он медленно выехал из снежной пелены. Две пары фар были похожи на глаза чудовища.

Вагант навел ствол на одну из фар. Потом слегка приподнял мишень, чтобы взять на прицел место водителя.

Не выключая мотора, бронированный автомобиль остановился на середине перекрестка.

Спустя несколько секунд дверь у пассажирского места открылась.

Главарь бандитов — тот самый, что накануне увел Васко, — спрыгнул на землю. Он нервно оглядывался по сторонам и двигался с осторожностью.

Улыбаясь, Вагант навел прицел на голову бандита, как будто это могло что-то изменить. У того было длинное и вытянутое, как морда добермана, лицо. Снятый противогаз висел на шее. Пластиковый капюшон плаща сброшен на плечи. На вид бандиту можно было дать около пятидесяти. Но его движения были плавными, почти гипнотическими.

Вагант прикинул в уме силу ветра и сдвинул прицел чуть влево. Ухо бандита было проклепано тремя кольцами из черного металла.

Сын Гнева прошел в самый центр перекрестка и встал, уперев руки в бока и чуть наклонившись, как бык.

Он поводил головой в стороны, после чего издал звук, от которого у Ваганта заледенела кровь.

Бандит заблеял, изображая испуганную овцу. Потом обшарил глазами темноту перед собой, словно зная, что за ним кто-то наблюдает. Вынул что-то из плаща и с презрением выбросил в снег. Облизал губы, как собака.

Вагант целился в лоб ублюдка.

«Стреляй, — сказал он себе, глядя на наглую ухмылку на морде каннибала. — Стреляй и покончи с этим. И плевать на последствия».

Его указательный палец лежал на курке.

Внезапно бандит испарился. Вагант даже не успел понять, как это произошло.

Всего секунду назад он целился из своего ружья, а секунду спустя мишени уже не было.

Бронированный автомобиль скачком рванул назад и скрылся в гуще метели. Свет удаляющихся фар постепенно тускнел в темноте.

Момент был упущен.

Упав лицом в снег, Вагант зарыдал. Он спустился с крыши только спустя два часа, когда стало уже гораздо темнее. Хотя инстинкт охотника требовал двигаться с осторожностью, Вагант сказал себе, что устал прятаться. Он прошел прямо в центр перекрестка, пытаясь вспомнить, куда именно упал брошенный разбойником предмет.

Он нагнулся и протянул руку.

Предмет, поднятый с земли, был похож на пластмассовую розу. Он поднес его ближе к глазам.

Это было человеческое ухо.

При воспоминании о том дне Вагант испытал ярость и инстинктивное желание убить.

Он попытался сохранить самообладание. Он хотел бы схватить Управляющего за горло, но вместо этого сунул руки в карманы.

Часть его сознания была рада видеть, как побледнел этот придурок, узнав, что отцу Дэниэлсу все известно о его договоренности с Сынами Гнева.

― Как ему удалось узнать об этом? — пробормотал Дон, нервно оглядываясь по сторонам, словно боясь увидеть, как священник материализуется из полутьмы.

Вагант рассмеялся.

― Ты спрашиваешь меня, как об этом удалось узнать человеку, который способен видеть без глаз?

Управляющий смотрел на него, разинув рот.

― Ты хочешь сказать, что он умеет читать мысли?

― Скажем так: никто ему этого не говорил, и все же он это знает. Понимай, как хочешь.

― Я так и знал. Мы должны убить его.

― Нет!

Это слово прозвучало из уст Ваганта как приказ.

Начальник разведчиков достал из кармана правую руку, сжимая в ней автоматический пистолет. Положил оружие на стол. Управляющий непонимающе смотрел на него. Взгляд Ваганта был твердым, угрожающим.

― Я знаю, что среди качеств, которыми должен обладать Управляющий, есть такие, которых у меня никогда не было и не будет. Дипломатичность, например. Умение планировать. И, хоть мне и трудно это признать, умение обуздывать свой инстинкт и выбирать более сложный путь, если это будет в интересах Города. Нет, не перебивай меня. Дай мне закончить. Я говорю тебе, что признаю твои заслуги и осознаю, что никогда не буду способен занять твое место. Ты нужен Городу. Но только вот сейчас необходимо сделать эволюционный скачок. Ты молодец, что смог занять место Мамы…

― Никто не может занять место Мамы.

― Я сказал тебе, дай закончить. Ты знаешь, у меня не очень-то со словами. Ты большой молодец, говорю тебе. Благодаря тебе Город процветает. Ты не раз спасал нас от опасности. Но теперь мы столкнулись с препятствием, на которое нельзя не обращать внимания. С врагом, который может нас уничтожить. Мы не можем просто взять и отвернуться от него. Мы должны встретить его лицом к лицу. Отец Дэниэлс указывает нам путь, по которому мы можем пойти. И я считаю, что этот путь правильный.

― И каков он, этот путь? Сражаться? А у тебя есть представление о том, сколько их, наших врагов? У тебя есть хоть малейшее представление о том, насколько сильны Сыны Гнева?

Вагант улыбнулся.

― Никто этого не знает. Нас напугало то немногое, что мы видели. Хорошо, у них есть бронированный автомобиль. И что? Мы уверены, что он не единственный? И сколько их? И какое у них оружие?

― Вот именно. Мы этого не знаем, — презрительно заметил Управляющий и откинулся на спинку кресла, скрестив на груди руки. Это было настоящее кожаное директорское кресло, хоть и настолько старое, что протерлось по швам.

― Зато Джон Дэниэлс знает, — возразил Вагант. Управляющий чуть не упал вместе с креслом.

― Что ты имеешь в виду?

― Джон Дэниэлс знает, сколько их. Где их убежище. Сколько у них оружия…

― Брехня!

―…а самое главное, он знает, где мы можем достать хорошее оружие.

Управляющий никогда не употреблял ругательств. Но при этих словах у него вырвался целый поток проклятий.

― Придурок хренов! Ты правда проглотил все говно, которым тебя накормил этот долбанутый священнишко? Хорошее оружие! Да мы уже 20 лет его ищем и никак не можем найти!

― Может, вы искали в неправильном месте, — раздался вдруг голос из темного угла комнаты.

― Ка… как ты вошел, священник? — пробормотал потрясенный Управляющий. Джон Дэниэлс появился из темноты.

― Если хочешь, я могу тебя этому научить.

― Меня это не интересует!

― А меня интересует, — ответил Вагант с улыбкой.

― Тогда я тебя научу. Но сейчас поговорим об оружии.

Священнослужитель уверенно и ловко вышел на середину комнаты и подошел к столу Управляющего.

― Вы с Вагантом говорили о Железных Вратах и о городе, который живет в том здании. Оружие находится там. Вы даже представить себе не можете, насколько оно мощное. С этим оружием и силами, которые присоединятся к нашему крестовому походу, мы захватим крепость Сынов Гнева.

― Это невозможно.

― У меня было видение. А мои видения никогда не врут.

Вагант ударил кулаком по столу.

― Мы больше не можем ждать! Видение — это лучше, чем ничего, если оно может указать нам путь к спасению!

― Ты хотел сказать, путь к смерти. Сколько у нас бойцов, способных сражаться?

Едва произнеся эти слова, Управляющий пожалел об этом. Он искоса взглянул на священника, спрашивая себя, не слишком ли далеко он зашел.

― 20 человек, — уверенно ответил Вагант. Управляющий покачал головой.

― 20 человек, — повторил он.

― Мы будем не одни, — сказал Джон Дэниэлс.

― Как ты сказал?

― Я сказал, что мы будем не одни. Нам кое-кто поможет.

― Кто-то свыше, подозреваю я. Пожалуйста, избавь меня от своих детских сказочек.

Джон улыбнулся.

― Ты прекрасно сказал. Кто-то свыше. Пойдем. Я хочу вас познакомить.

Глава 11

МОHAX

Больше часа прождали они в темноте, в противогазах, одетые в самые теплые спецовки из тех, что им удалось найти. На самом деле Джону не нужна была маска, но он надел ее, чтобы не смущать своих спутников. По правде говоря, он вообще перестал нуждаться в очень многих вещах после встречи с Патриархом в Венеции, а потом и с другим существом, которое спасло ему жизнь на обратном пути и с которым он сейчас собирался встретиться снова.

Вжавшегося в стену Управляющего била дрожь, причем не только от холода. Выходить за пределы Города ночью было табу. А стоять так долго снаружи, в темноте, под порывами ядовитого ветра, было безумно до противоестественности. Вагант и Дэниэлс, напротив, вели себя так, будто в этом не было ничего необычного. Они стояли, вытянувшись во весь рост, всматриваясь в темноту. Маленький фонарик у них в ногах был просто смешон в этой тьме.

― Пойдемте обратно. Хватит маяться дурью, — пробурчал Управляющий, стуча зубами.

― Подождем еще, — прошептал Вагант.

Там, снаружи, что-то было. Он чувствовал это. Прямо перед ним, во тьме. Нечто, от чего у него по спине бегали мурашки. Он посмотрел на Джона Дэниэлса.

Глаза священнослужителя — два белых шара, сиявших, как перламутровые, — впились в темноту. В какой-то момент на его губах появилась улыбка, как будто Джон увидел что-то прекрасное.

В толще кружащейся вьюги появилось сияние, постепенно расширявшееся, пока в его ореоле не начали различаться очертания фигуры: человек в длинной черной рясе с капюшоном. Он шел медленно, как будто каждый шаг стоил ему нечеловеческих усилий. В правой руке он держал посох, к концу которого крепился фонарь.

Человек приблизился к трем мужчинам на расстояние одного шага и остановился. Вставил посох в землю и спрятал руки в рукава рясы.

Вагант давно привык к непогоде. Но даже он поежился при виде одежды этого незнакомца. Вероятно, рясу перешили из старых мешков. На грубой ткани — столько заплат, что создавалось впечатление, что она состоит из них целиком.

Лицо неизвестного скрывала тень капюшона.

И все же Вагант почувствовал улыбку на его невидимом лице. А потом в его голове заговорил голос.

― Приятно познакомиться. Я столько о тебе слышал.

― Черт возьми…

― Молодец, что тренируешь своих людей. Для армии это очень ценно. Ценно и редко встречается.

― Я никогда не вступал в твою армию.

― Это не моя армия. Это ваша армия. Я всего лишь… как бы сказать? Я всего лишь внешний консультант, как сказали бы раньше…

Потом он повернулся к Дэниэлсу. На этот раз слова доносились из его рта.

― Очень раз снова видеть тебя, Джон. Поздравляю. Ты проделал отличную работу.

― Я еще ничего не сделал.

― Ты сделал первый шаг. А он и есть самый главный.

― Можно узнать, о чем вы говорите? — вмешался Управляющий. Его голос прозвучал высоко, почти как детский.

― ТЫ ТОЖЕ ЗАМЕЧАТЕЛЬНОЕ ПРИОБРЕТЕНИЕ.

Голос, проникший в сознание Управляющего, почти оглушил его, как если бы кто-то закричал ему в самое в ухо. Его лицо исказила гримаса боли.

― Прости, — прошептал Монах, — мне не стоило так торопиться. Я сказал тебе, что ты тоже замечательное приобретение. Джон большой молодец.

― Я никакое не приобретение. Я глава свободной общины и собираюсь таковым оставаться.

Фигура в капюшоне покачала головой.

― Не всегда наши намерения исполнимы. Не всегда их исполнение желательно. Знаешь такие слова? Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан[8].

― Я не знаю, о чем ты говоришь.

― Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое[9].

Слова из Послания апостола Павла к Коринфянам удивили Джона Дэниэлса. Он не мог увязать в своем сознании христианскую доктрину с этим существом, похожим на монаха из буддистского монастыря на Марсе. Именно так он подумал, когда они повстречались впервые. Он был ошеломлен, услышав из его уст слова святого Павла.

― Ты сделал много великих дел для своего народа. Но теперь пришло время идти дальше. Повзрослеть.

― Или, скорее, умереть.

― Если зерно не умрет, оно не принесет плода[10].

― Я никому не позволю навредить Городу!

Голова незнакомца опустилась. Капюшон полностью покрывал его словно состоявшее из тени лицо.

― Есть только один человек, способный навредить Городу, — сказал Монах. Затем его правая рука медленно показалась из рукава, и длинный указательный палец уткнулся в грудь Управляющего.

― Этот человек ты. Пусть и из лучших побуждений, но ты обрекаешь свой народ на смерть.

Увидев на мгновение эту руку, Вагант и Управляющий потеряли дар речи. Но не Джон. Он ее уже видел.

Она была черной, как битум. Черной и сухой, как рука мумии. А ноготь на указательном пальце был длинным и острым. Почти как коготь.

― Ваше убежище уже не безопасно. Сыны Гнева уже сейчас планируют нападение. Вам следует действовать немедленно. Не завтра. Сегодня. Сейчас самый подходящий момент для того, чтобы захватить город Железных врат. Сейчас или никогда.

― Глупости. С чего бы им нападать на нас? Пока мы…

― Я знаю о вашей договоренности. И ты правда веришь, что они удовлетворятся этим? Что они ограничатся тем, что будут получать с вас дань, вместо того, чтобы просто захватить вас и навечно сделать вас своими рабами? Ты бы на их месте как поступил?

― Они дали мне слово!

― Они передумали.

― Ты не можешь этого знать!

― И все же я это знаю. Это так.

― Ты знаешь об этом, потому что ты один из них, старик?

― Нет, я не один из них. Почему ты называешь меня стариком? Я гораздо моложе тебя.

Сказав это, Монах поднес руки к лицу и поднял капюшон своими длинными тонкими пальцами.

Монах был Созданием Ночи. Вагант понял это сразу, увидев, что у него четыре пальца. На его руках отсутствовали большие пальцы, но это не было следствием травмы: шрамов не было. Просто его руки были такими.

― Не стоит бояться меня только потому, что ты меня не знаешь. Иногда опасность несут вещи, о которых мы думаем, что знаем их лучше всего.

У него был тихий, нежный голос. Бархатный. От него исходило ощущение покоя, которое Управляющий всячески старался подавить, чтобы не позволить этому монстру загипнотизировать себя.

Сам того не желая, юноша зачарованно разглядывал лицо этого существа. Оказалось, что с близкого расстояния на нем можно увидеть тонкий и прямой рот, две ноздри и два глаза — черных, как и все остальное тело. Ни ушей, ни волос. Череп пропорциональный, хотя и небольшой. В целом он напоминал одного из тех пластиковых манекенов, которые время от времени пугали разведчиков в темных и пыльных магазинах. Стоило только направить свет лампы в угол магазина, и перед тобой возникали эти фигуры, похожие на человека, но пугающие, а игра света создавала зловещее впечатление, что они двигаются.

Монах сказал правду. Он вовсе не был старым. Разумеется, ему не могло быть больше двадцати лет. Ведь он был одним из странных порождений ядерной катастрофы, одним из Монстров, пришедших на смену всем предыдущим формам жизни на городских улицах и, насколько им было известно, на всей поверхности планеты.

― Если я кажусь тебе странным, это вовсе не значит, что я монстр. Если ты меня не понимаешь, это вовсе не значит, что я действительно странный.

Управляющий яростно замотал головой, как ребенок, который отказывается слушаться взрослых.

― Чего ты от нас хочешь?

― Я хочу, чтобы вы помогли этому человеку, — ответил он, указывая на Джона Дэниэлса. — Помогая ему, вы поможете Городу. Вам не на что надеяться, если вы не пойдете по этому пути.

Он снова покрыл голову капюшоном.

― Джон все вам рассказал. Теперь решение за вами. Уничтожение Сынов Гнева в ваших руках. Оно может случиться сейчас или никогда. Вы должны использовать эту возможность или погибнуть. Конечно, это произойдет не сегодня, не завтра и даже не послезавтра, но вас ждет верная смерть.

― Борьба Дэниэлса — не наша борьба, — возразил Управляющий. — Какое мы имеем отношение к внутренним раздорам его Церкви?

Монах покачал головой:

― Помогая Джону вернуть бомбу, вы поможете самим себе. Вам необходимо истребить Сынов Гнева. Вам нельзя тянуть с этим.

Управляющий собирался было ответить, но тут Вагант сделал шаг вперед.

― Предположим, мы сделаем, как вы говорите. Но как нам идти в атаку на Железные врата? У нас почти ничего нет. У нас мало оружия и еще меньше людей, способных сражаться.

― Вы получите все, что вам нужно. Вам будет указано, где находится оружие для первого штурма. А когда вы захватите Железные врата, в вашем распоряжении окажется все: и люди, и оружие.

Управляющий поморщился.

― Мы знали, что твой дружок здоров рассказывать сказки. Но ты даже его делаешь. К сожалению, мне приходится думать о спасении реальных людей. И я не могу рисковать ими ради ваших россказней.

Он повернулся, собираясь уйти.

Монах не пытался остановить его. Он обратился к Ваганту:

― Ты думаешь так же, как он?

Начальник разведчиков надолго задумался. Потом отрицательно мотнул головой.

― Нет. Я верю в то, что сказал Джон.

― Но в твоем голосе еще слышны сомнения.

На губах Ваганта появилась грустная улыбка.

― Я не хочу идти против Дона. То есть, я хотел сказать, против Управляющего.

― Ты должен сделать выбор между Управляющим и Городом.

― Это не так просто. Я думаю о том, сколькие из нас погибнут в этой атаке.

На этот раз ему ответил Джон:

― Ни один, если вы будете делать то, что я вам скажу.

Управляющий резко обернулся. Его глаза сверкали гневом.

― НИ ОДИН? Ты издеваешься?

― Существует способ проникнуть в город Железных врат без единого выстрела. И сейчас самый подходящий для этого момент. Поверь мне: сейчас или никогда.

Молодой человек презрительно расхохотался:

― Да неужели? И как ты собираешься это сделать? Думаешь залететь туда по воздуху?

― Ровно наоборот. Знаешь, что такое метрополитен?

― Ты меня за дурака держишь? Ну конечно.

― Прекрасно. А теперь скажи мне: ты там когда-нибудь бывал?

Управляющий покраснел.

― Естественно нет.

― Почему?

― Потому что я был слишком маленький.

Вагант улыбнулся.

Монах взмахнул двумя пальцами. В сознании троих мужчин возникла карта метрополитена. Джон сразу же понял, что это именно она, а вот молодым людям показалось, что перед ними абстрактная картинка из пересекающихся разноцветных линий. Красных, желтых, зеленых.

Длинная красная линия начала пульсировать, как вена.

― Когда-то эта линия называлась Ml. Ее длина составляет 27 километров. Раньше она соединяла северо-восток и запад города. Это была первая ветка метрополитена, построенная в Милане, — произнес в их головах механический голос, не похожий на голос Монаха. — Работы были начаты в 1957 и окончены в 1964 году. То, что вы теперь называете Железными вратами, раньше было торговым центром Бонола. Эта ветка проходит прямо под ним.

Голос резко замолчал. Изображение продолжало висеть перед их мысленным взором.

― Вы можете проникнуть туда через подземный ход, так что ни один часовой не заметит вас, — объяснило существо в капюшоне. — Станция Бонола расположена в нескольких сотнях метров от торгового центра. Но вот о чем не известно никому, и те, кто живет там сейчас, — не исключение, так это о том, что, согласно изначальному проекту, торговый центр соединялся непосредственно со станцией метро. Тоннель уже вырыли, но затем закрыли с обоих концов стенами.

― А откуда нам знать, что жители этого города не успели обнаружить тоннель? — возразил Вагант, изучая карту, которая, казалось, парила в воздухе.

― Они ничего не знают о нем, — уверенно сказал Монах.

― Откуда тебе знать?

― Тебе придется поверить мне на слово.

― Куда именно выходит тоннель? — продолжал расспрашивать Вагант. Джон и Управляющий как будто выпали из разговора.

― На уровень подземной парковки. В самый центр того, что теперь стало городом Железных врат.

Вагант улыбнулся:

― И что нас там ждет? Сколько солдат? Какое вооружение?

Ответ Монаха окатил их как ледяной душ:

― Этого мы не знаем. Я могу только показать тебе, что там было, когда торговый центр функционировал.

Вместо карты метрополитена перед их мысленным взором возник план торгового центра.

Управляющий, разинув рот, читал подписи к разноцветным зонам плана.

Прежде всего, огромный супермаркет, занимавший немногим менее половины центра. Рядом с ним располагался магазин хозтоваров — настоящий клад материалов и инструментов. Сверх того, магазины одежды и обуви, оптика, книжный и даже медицинский пункт.

На взгляд Управляющего, это была карта страны с молочными реками и кисельными берегами.

На ней были и легендарные названия, в том числе самое легендарное из всех — Макдональдс. Сколько раз Мама рассказывала своим детям об этом волшебном месте, где можно было купить вкуснейшие гамбургеры и картошку-фри!

У Дона потекли слюнки.

― Размечтался, — с улыбкой сказал Монах. — Все это было там 20 лет назад. Вероятно, они все уже съели. И уж гамбургеров ты точно там не найдешь…

― И оружия, — заметил Вагант с укором. — Я не вижу оружейных складов. Даже спортивного магазина нету.

― Оружие там есть. Они добыли его в полицейской части неподалеку. Насколько нам известно, у них есть и бронированные автомобили. По меньшей мере, два. Но наши информаторы не уверены.

Взглянув на карту еще раз, Вагант присвистнул:

― О, смотрите-ка…

Его глаза не отрываясь смотрели на один из пунктов списка услуг, предоставляемых в торговом центре. БЕНЗОЗАПРАВКА. Это лучше, чем молочные реки. Это реки бензина.

― Нам совершенно необходимо захватить это место, — вскричал Вагант. Его глаза блестели от возбуждения.

― Нет, — сказал Управляющий.

Это короткое, произнесенное шепотом слово хлестнуло Ваганта сильнее, чем бивший по не закрытым маской частям лица ледяной снег.

― Почему нет?

― Я не променяю нашу безопасность на пустые мечты. И уж тем более на выдумки этого монстра.

Улыбка Монаха проникла в сознание всех троих.

«Если я кажусь тебе странным, это вовсе не значит, что я монстр. Если ты меня не понимаешь, это вовсе не значит, что я действительно странный», — повторил он.

Управляющий досадливо отмахнулся от этих слов, как бы говоря: «Кончай с этими глупостями».

― Это вовсе не выдумки, — сказал Вагант.

― Пойдем-ка обратно в Город. Мне не о чем говорить с этим монстром. Хотя… — на его лице показалась жестокая улыбка, — Стреляй, Вагант. Убей его. Это приказ.

На мгновение все словно заледенели. Как будто ветер задул слабые искры жизни в их телах.

― Я велел тебе выстрелить. Убей этого монстра. Это же твое ремесло, не так ли?

Вагант с трудом сдерживал прилив ярости.

― Мой долг, а не мое ремесло — защищать Город.

― Твой долг — исполнять то, что я приказываю тебе.

― Нет. Это не так.

Управляющему нечего было ответить.

Он посмотрел на Ваганта, затем на Джона. Посмотрел на Монаха — на эту нелепую фигуру, которая казалась ему порождением ночного кошмара.

«Но ведь на самом деле тебя мучают совсем другие кошмары», — прошептал голос в его сознании.

― Прекрати!

«Твой страх темноты. Страх быть съеденным. Страх быть судимым. Страх…»

Управляющий упал на колени, крепко сжимая голову руками словно пытаясь выдавить из нее этот мучивший его голос.

«Тебе нечего бояться. Монстры, настоящие монстры, уже умерли. Орки Мордора. Вагант позаботился о них. Вагант спас вас всех, и он спасет вас еще раз…»

― Прекрати, умоляю, — захныкал Дон своим голосом преждевременно повзрослевшего ребенка.

«Я горжусь тобой», — зазвучал в его голове другой, до боли дорогой и любимый голос.

Дон закрыл глаза.

― Оставь меня в покое. Оставь меня в покое… Почему ты оставила меня одного? Почему ты бросила меня?

«Я никогда не бросала тебя. Я всегда была рядом с тобой. И я буду с тобой до конца дней», — прошептал голос.

― Что мне делать, Мама? Прошу тебя, скажи мне, что мне делать…

Но голоса в его голове замолчали. Остался только его собственный голос.

Он открыл глаза. Все ждали, что он скажет.

― Я не могу одобрить это безумство, — сказал он.

Вагант покачал головой:

― Тогда мне придется взять командование на себя.

― Это предательство!

Начальник разведчиков горько улыбнулся:

― Все, что ты знаешь о предательстве, ты знаешь из детских книг. Пришло время повзрослеть, Дон. Мы больше не живем на несуществующем острове.

― Не называй меня…

― Ты больше не отдаешь мне приказов. Мне очень жаль, но я вынужден освободить тебя от занимаемой должности.

Произнеся эти слова, он повернулся к своему бывшему начальнику и пошел по направлению к Городу.

Глава 12

ШТУРМ ЖЕЛЕЗНЫХ ВРАТ

Вероятно, из присутствовавших на площади Города один только Джон Дэниэлс знал и помнил документальные фильмы о Второй мировой войне: на старых черно-белых пленках умершие уже много поколений назад солдаты высаживаются на вражеский берег под грохот пушек и автоматов. Огромная армия, растянувшаяся вдоль французского побережья перед высадкой в Нормандии. Сотни кораблей и самолетов, десятки тысяч солдат под свинцовым небом. В тот день многие из них прошли крещение огнем.

Если бы кому-то из тех солдат 1944 года довелось увидеть собиравшуюся на подвальном этаже Города армию 2033, он не смог бы сдержать улыбки. Полтора десятка юношей и девушек с заспанными глазами, смотрящими вокруг с сонным видом человека, не понимающего, почему его без предупреждения растолкали среди ночи. Их вооружение было довольно скудным и крайне неоднородным: от охотничьих ружей до спортивных пистолетов. С боеприпасами дела обстояли еще хуже. Единственной по-настоящему качественной вещью — и единственным стандартным элементом — в их снаряжении были маскировочные плащи. Странное зрение Джона не позволяло ему по достоинству оценить мастерство, с которым они были выполнены. Это были двухсторонние плащи, с одной стороны просто белые, а с другой покрытые геометрическим рисунком из расположенных под разным углом ромбов разного размера и разных оттенков серого. Это тоже придумал Исаак. Пареньку удалось где-то отыскать этот камуфляжный рисунок, идеально подходящий для маскировки на фоне стены или груды обломков.

― В этих плащах становишься практически невидимым, — с гордостью сказал Вагант. — Во время войны в английскую армию призвали одного фокусника. Я имею в виду Вторую мировую войну. Однажды при помощи каких-то маскировочных средств ему удалось сделать так, что исчез целый Суэцкий канал. С правильным рисунком им удавалось делать почти невидимыми даже броненосцы.

― Серьезно?

― Мне так сказал Исаак.

Вагант приказал солдатам выстроиться на рыночной площади, чтобы Дэниэлс и Монах могли произвести смотр. Управляющий заперся в своем кабинете. Вернувшись в Город, он сразу же забаррикадировался в административном крыле вместе с пятью разведчиками, так что Вагант не успел с ними поговорить. Но именно этим пятерым он доверял больше всех, и их отсутствие явилось для него тяжелым ударом.

― Я пойду верну их, — процедил он.

Монах покачал покрытой капюшоном головой.

― Если не их самих, то хотя бы оружие, — настаивал Вагант.

― Оставь их в покое. Они нам не нужны.

Выстроившиеся в ряд молодые люди удивленно разглядывали странное создание, стоявшее перед ними. Впрочем, Джона Дэниэлса тоже нельзя было назвать обычным, с его явно слепыми глазами, но при этом уверенными движениями.

― Кстати, — сказало Создание Ночи, — я почти забыл. У меня для тебя кое-что есть. Один подарок.

Он повернулся к Дэниэлсу:

― Пришло время освободить тебя от твоей ноши.

Монах положил свои черные руки на глаза священника.

Дэниэлса накрыло волной жара, и его веки будто пронзило острое лезвие.

Внутри его черепной коробки прогремел раскат грома. Он упал на спину, как от удара.

Когда Дэниэлс снова открыл глаза, к нему вернулось его обычное зрение. Вместо размытых очертаний, окруженных разноцветным туманом, он снова видел вещи такими, какими они были, со всеми их цветами и формами, с невероятной, доселе не известной ему отчетливостью и глубиной.

Монах наклонился к нему. Вытянув руки, Джон Дэниэлс покорно позволил Монаху поднять его своими темными руками.

«Какой бы грех ты ни совершил, твой Бог простил его. Какой бы порок ни осквернил твой взгляд, твоя боль очистила его. Древние верили, что когда орел стареет, его крылья тяжелеют, а взгляд теряет остроту. Тогда, чтобы избавиться от застилающей глаза пелены, орел поднимается в небо так высоко, что опаляет крылья. После этого он направляется на восток и находит там источник чистой и прозрачной воды. Трижды окунувшись в нее, он вновь обретает силы. Его крылья становятся как новые, а зрению возвращается чистота».

Голос Монаха был как целительный бальзам, ложащийся на раны. Мир с его ярким светом врывался в глаза Джона Дэниэлса быстрой шумной толпой.

Сердце священника колотилось так бешено, звуки этого безумного биения так переполняли его уши, что он испугался, что сейчас умрет. Но постепенно ритм начал выравниваться, и головокружение стало проходить.

При виде такого чуда все присутствующие лишились дара речи.

Дэниэлс повернулся к ним.

Плотная пелена, закрывавшая его глаза, исчезла. В то же время, то странное зрение, которое на некоторое время полностью сменило обычное зрение, данное ему Богом, не пропало. Он видел окружающий мир нормально, но при этом сохранил способность воспринимать — пусть и не так четко, как раньше, — окутывавшую людей ауру и некоторые другие вещи, которые он пока не мог ни назвать, ни даже понять. У него как будто появилось несколько уровней восприятия, которые он мог включать и отключать по своему желанию.

Он встряхнул головой. Ему потребовалось некоторое время для того, чтобы вслед за зрением снова обрести и дар речи. Он почувствовал, что его тело наполняет мощная энергия. Сила, исходившая не от него.

«Если Господь вернул зрение слепому, то чего не сделает Он для таких сильных людей, как вы?» — прошептал он, ошеломленный переполнявшими его чувствами. Он посмотрел на выстроившихся перед ним молодых солдат Города, пораженных увиденным чудом. Постепенно его голос приобретал твердость и уверенность. У него было чувство, что кто-то другой говорит его устами.

«Да укрепит Господь руку твою», — сказал он первому в шеренге — юноше с угреватыми щеками. Он легонько коснулся лба юноши средним и указательным пальцами, и тот улыбнулся в ответ.

«Да направит Господь твои стрелы точно в цель», — сказал он второму солдату, вооруженному только спортивным луком.

«Да сделает Господь точным твой прицел», — сказал он Даниэле, стоявшей третьей в ряду. Девушка поморщилась, но склонила голову.

Так прошел всю шеренгу, переходя от солдата к солдату. Вдруг из глубины комнаты выбежала маленькая быстрая фигура.

― Чего ты хочешь, Мика? — с нежностью спросил Джон.

― Я хочу пойти с вами. Я тоже хочу сражаться!

― Не говори глупостей, — оборвал Вагант и попытался отвесить ему подзатыльник, но мальчик ловко от него увернулся.

― Возьмите меня с собой! Я умею сражаться!

― Неправда.

― Я научусь!

Вагант встал прямо напротив него и изобразил злое лицо.

― Может быть, но не сейчас. Когда я вернусь, я возьму тебя в экспедицию. Обещаю тебе.

― Но почему не сейчас?

― Потому что ты слишком маленький. Прекрати упрашивать, парень, или я тебя отсюда вышвырну.

Мика был в отчаянии. Он весь покраснел и, казалось, готов был вот-вот расплакаться.

― Лео всего на два года старше меня, — возразил он и показал пальцем на мальчика в дальнем конце шеренги.

― Я сам решаю, кого я беру с собой, а кто остается, — отрезал Вагант и отвернулся.

Глаза Мики наполнились с трудом сдерживаемыми слезами.

Джон наклонился к нему.

Затуманенному взору Мики почудилось, что вместе со священником к нему наклонилась очень красивая девушка. Он проглотил слезы.

― Не настаивай, Мика, — прошептал Дэниэлс. — Вот увидишь, скоро придет и твой час. В Библии сказано, что для всего есть свое время. Твое время сражаться придет даже слишком скоро. А пока что ты должен расти, учиться. Всему свое время.

Ребенок смотрел на него в упор, как будто желая заставить священника и странную девушку первыми отвести взгляд. Но этого не произошло. Мика опустил голову и раздосадованно выбежал из комнаты.

― Этот ребенок очень важен для будущего, — прошептал в сознании Джона голос Алессии.

Было так чудесно вновь обрести ее голос, ее лицо.

― Где ты была, пока я был слеп?

― Я все время была с тобой.

― Но я не видел тебя.

― Но теперь ведь видишь.

― Мой грех правда прощен?

В голове Джона раздался смех Алессии, переливавшийся, как водопад серебряных монет, как звон хрусталя.

― Ты же слышал, что сказал Монах. Ты прощен.

― Монах сказал, что меня простил мой Бог. Что он знает о моем Боге?

― То же, что и я, то же, что и ты, — пропел ее смеющийся голос.

― Мы готовы выступать.

― Что?

― Я сказал, что мы готовы выступать, — повторил Вагант, оторвавший священника от его видений.

Джон кивнул. Взглянул на молодого человека. Казалось, его ни капли не смутило чудо, свидетелем которого он только что стал, — чудо возвращения зрения слепому.

Потом Дэниэлс понял. Точнее, что-то внутри него помогло ему понять: Вагант воспринимал беспорядочный и абсурдный мир, рожденный в пламени ядерной катастрофы, самым правильным из всех возможных способов. Он попросту воспринимал каждое новое явление как изолированное, спокойно и особо не вдумываясь. Если на свете и существовал более правильный способ воспринимать реальность, Джону Дэниэлсу ничего о нем не было известно. Этот способ был действенным, и Ваганту этого было вполне достаточно В новом мире, в котором все они очутились, лучшей стратегией выживания было мыслить как можно более гибко.

Если бы только Управляющий понимал это.

Он и Вагант были двумя столпами этой маленькой, невероятной общины, жизнь которой Джон, направляемый высшей волей, пришел потревожить. Управляющий был воплощением постоянства, рассудительности, умения делать правильный выбор в нормальных условиях. Если считать, что после Страдания слово «нормальный», продолжало иметь хоть какой-то смысл.

Но существовали такие моменты, когда выбор нужно было делать, руководствуясь не здравым смыслом. Моменты, когда выбор требовал смелости и решимости. И в такие моменты самым подходящим человеком был Вагант.

Жаль, что Дон не смог этого понять.

Но зато это понимали юноши и девушки, которые стояли, выстроившись в ряд перед своим командиром. В их взглядах читались одновременно гордость и страх, а также сильнейшая неуверенность.

― Думаю, тебе стоит сказать что-нибудь своим людям. Произнести речь, — подсказал Монах начальнику разведчиков.

― Я сделаю это. Но сначала скажи мне одну вещь. Ты пойдешь с нами?

― Нет.

― А кто-нибудь из… твоих? Вы поможете нам? Вы будете сражаться вместе с нами?

Монах отрицательно покачал головой.

― Есть вещи, которые мне запрещено делать. Мне и таким, как я. В этой битве вы будете одни. Но в то же время и не одни. И вы победите не только ради себя.

«А теперь не задавай мне больше вопросов и поговори со своими людьми», — заключил Монах уже не вслух, а в сознании молодого человека.

Вагант на некоторое время задумался.

Потом повернулся к шеренге вооруженных юношей и девушек. Он научил их всему сам. Он знал каждого из них лично. Знал их способности и их недостатки. Он мог рассчитывать на каждого из них. При мысли о том, что кто-то из них может погибнуть в этот день, у него сжималось сердце.

Он вспомнил момент, когда впервые убил. Это убийство дало жизнь всем им.

Вот она, важная мысль. Он сделал глубокий вдох.

― Вы знаете, что я никогда не умел произносить речи. И знаете, что я не люблю делать этого. Но я считаю, что будет справедливо, если вы узнаете, что и зачем мы будем делать сегодня. Сегодня мы атакуем Железные врата.

По выстроившемуся перед ним ряду прошла волна шепота.

― Мы захватим этот город и все, что в нем есть. Еду. Оружие. Бензин.

При слове «бензин» многие глаза заблестели, как будто он произнес волшебное заклинание, способное наколдовать им сказочное будущее.

― Благодаря этому завоеванию мы сможем преодолеть грозящий нам кризис. И оно станет первым шагом на нашем пути к главной цели. Всем нам известно, кто такие Сыны Гнева…

Реакция на последние два слова была невероятно разнообразной, от страха до ненависти и изумления — но прежде всего, это был именно страх. Вагант осознал, что зря упомянул этого врага. Но дело было уже сделано.

Джон Дэниэлс тоже понял, что молодой человек совершил ошибку. Он хотел было вмешаться, но потом заставил себя не делать этого. После секундного колебания Вагант продолжил речь.

― Все мы знаем об их свирепости и жестокости. От их рук погиб мой друг. Весь Город страдает из-за них. И теперь, говорю я вам, пришло время свести счеты с этими головорезами. Мы преподадим им урок, который они никогда не забудут.

«Он теряет их», — подумал Джон. Но Ваганту все же удалось найти правильные слова:

― Когда-то мы были кротки и беззащитны как агнцы. И нас резали и пожирали, как агнцев, — он достал из кармана свой легендарный ножик, который много лет назад спас их от каннибалов. — Это лезвие изменило все. Это лезвие и силы воспользоваться им. С этого началось все. И тот факт, что мы сейчас стоим здесь, что мы не стали пищей тех разбойников. И тот факт, что у Города все еще есть надежда. Пришло время отбросить свои страхи и сделать шаг вперед. Если мы будем стоять на месте, Сыны Гнева раздавят нас. Это произойдет, не сегодня и не завтра, но рано или поздно они сделают нас своими рабами. А я не желаю быть рабом людей, которые относятся к нам, как к рабочему скоту, если не хуже. Я не желаю быть рабом людей, съевших Васко. Я хочу жить и хочу, чтобы жил наш Город. А для этого нужно уничтожить Сынов Гнева. И поэтому я сегодня не буду стоять на месте, я сделаю шаг вперед ради спасения Города. И ради нашей свободы.

Сказав это, Вагант сделал уверенный шаг навстречу к своим солдатам.

Первой из ряда шагнула Даниэла. Ее лицо выражало серьезность и решительность.

Остальные, тоже не колеблясь, последовали ее примеру.

― Хорошая речь, командир, — подмигнув, сказала Даниэла.

Вагант покраснел.

― Речь дерьмовая. В речах я совсем не силен…

Потом он посерьезнел. Кивнул головой. Снова обратился к стоявшим перед ним мужчинам и женщинам:

― Пора выступать. Наша судьба решится еще до рассвета.

В новом мире, в котором они жили, день практически ничем не отличался от ночи. Разве что скудным светом, серым и смертоносным, что пробивался сквозь слой окутавших Землю облаков. Но ночь была царством первобытных страхов. В одной из книг своей библиотеки Вагант прочел, что люди изображали демонов существами с темной кожей, кошачьими глазами и длинными клыками потому, что наши доисторические предки были излюбленной добычей пантер.

«А если на самом деле эти средневековые художники, изображавшие бесов на стенах храмов, смотрели не в прошлое, а в будущее?» — подумал Джон Дэниэлс, глядя на Монаха, молча шагавшего рядом. У него была странная, не похожая на человеческую, походка. Наблюдая за движениями его длинной коричневой рясы, Джон предположил, что суставы ног у этого загадочного существа были устроены как-то иначе.

Они двигались, разделившись на три группы: Вагант шел впереди с тремя избранными разведчиками, потом основная группа, за которой замыкали движение Даниэла и еще два разведчика.

Снег падал и падал с неба. Невозможно было поверить, что каких-то два десятка лет назад Земля не была полностью им покрыта.

Это был грязный снег, состоявший из смертоносных частиц и из праха погибшего мира.

― Станция метрополитена находится рядом. Главный вход завален обломками, но дополнительный еще можно использовать, — сказал Монах. Его спокойный тон в столь напряженный момент придавал уверенности, но в то же время несколько раздражал. Временами у Джона складывалось впечатление, что это странное создание ничем не удивить.

«Он как будто смотрит спектакль, который уже видел раньше и знает его сюжет наизусть».

― Ты проведешь нас по туннелю? — спросил его Вагант.

― Нет. Мне нельзя спускаться с вами.

― Почему?

― Это трудно объяснить.

― У тебя клаустрофобия?

― Нет. Все сложнее.

― Ладно, храни свою тайну. Выходит, мы должны выкручиваться сами?

― К сожалению, да.

― Где мы снова увидим тебя?

― В городе Железных врат. Когда вы его завоюете.

Вагант кивнул.

― Ну да. Когда мы его завоюем.

Не говоря больше ни слова, Монах повернулся и направился туда, откуда они только что пришли. Вскоре он совсем исчез за валившим с серого неба снегом.

― Хорошо. Вы все слышали, — сказал Вагант. — С этого момента мы действуем самостоятельно. Давайте пошевеливаться, ребята.

Все молчали. Они двигались осторожно, стараясь производить как можно меньше шума. Монах заверил их, что им нечего бояться Созданий ночи, но они были не единственной опасностью: в темноте затаились другие создания, не такие странные, но от этого не менее опасные. И, кроме того, были еще и другие люди. Возможно, они-то и были опасней всего.

Станция находилась ровно там, где сказал Монах. Дополнительный вход был относительно свободен. Джон и Вагант вглядывались в темноту в конце лестницы.

Спуск напоминал вход в склеп.

Вагант направил вниз свой слабый фонарик. На лестнице валялась сломанная детская коляска. Вагант сделал первый шаг в темноту. Полуоткрытые металлические дверцы на входе в станцию были похожи на разинутые пасти.

Держа перед собой ружье, Вагант выглядел, как прирожденный военачальник. «Хорошо, что они не могут читать мои мысли», — подумал он, стиснув зубы и изо всех сил стараясь не выдать охвативший его мандраж, ставший еще сильнее в тот момент, когда он переступил порог и проник в темное чрево метрополитена.

В коридоре сильно воняло гнилью. Фонарики, из предосторожности включавшиеся только на короткое время, освещали стены, покрытые грязной плиткой, на которой висели последние обрывки уже совершенно неразборчивых объявлений. Когда свет выключался, создавалось впечатление, что стены смыкаются за людьми Города, как пасть зверя. Воздух был влажным и холодным.

На мгновение фонарик Даниэлы вырвал из темноты какой-то предмет на углу коридора. Им показалось, что это куча тряпья, но, подойдя поближе, они увидели, что на самом деле это пара трупов. Точнее, не пара: мертвых было трое. Мужчина и женщина, что было понятно только по их одежде, потому что от их тел остались одни только кости грязно-серого цвета. В руках женщины лежал маленький скелетик ребенка двух или трех лет.

Даниэла погасила фонарик.

Они пошли дальше.

Темнота окутывала их, как саван. Собственное дыхание в противогазах звучало пугающе.

Из всех них только Джону Дэниэлсу было не в новинку находиться в подобных подземельях. И все же даже он чувствовал себя неуютно в темном туннеле. Его второе зрение ничего не давало ему в этом месте. Для него это была как бы двойная темнота.

Пройдя длинный коридор, они вышли в просторное, судя по эху, помещение. Включенные на мгновение фонарики обнаружили покрытую обломками платформу станции. Поездов не было. Рельсы пусты, за исключением куч лохмотьев и костей вдоль стен. Молодые люди под предводительством Ваганта двигались осторожно, шаг за шагом, по направлению к правому туннелю. В темноте Джон задел ногой кучу тряпья, и та сдвинулась со зловещим стуком. Это был скелет, обернутый в пальто, некогда элегантное. Священник произнес молитву за упокой души этого неизвестного.

Какой смысл имело молиться за одного-единственного мертвеца посреди этого необъятного кладбища? Быть может, никакого, но Джон все равно чувствовал, что обязан сделать это. Фонарик снова погас. Они спустились на рельсы и пошли по ним друг за другом.

― Может, нам стоит рискнуть и включить фонарики? — спросила Даниэла.

Вагант включил свой. Их освещенные снизу лица в противогазах были похожи на морды демонов.

― Каждые десять шагов. По одному фонарику.

Джон Дэниэлс отрицательно покачал головой.

― Так мы далеко не уйдем.

Вагант бросил на него раздраженный взгляд.

― Что ты имеешь в виду?

― Что, если мы будем продолжать двигаться с такой скоростью, дорога займет у нас тысячу лет.

― И?

― И поэтому нам нужно зажечь фонарики.

― Но здесь могут быть часовые.

― Монах сказал, что в городе Железных врат никто не знает о ведущем в метрополитен туннеле.

― Ладно. Но здесь могут находиться и другие существа.

― Их здесь нет, — ответил Дэниэлс с абсолютной уверенностью в голосе.

Джон задумался, откуда у него эта уверенность. Эти слова как будто произнес чей-то чужой голос.

― Хорошо. Я доверюсь тебе, — кивнул Вагант. А потом, обращаясь к остальным, сказал: — Вы все слышали. Зажгите фонарики. Попробуем ускорить шаг.

Команда выполнила приказ и продолжила движение к правому туннелю.

Вагант дождался, пока Джон поравняется ним, и остановил его, взяв под руку.

― Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — прошептал он, — доверяя тебе и этому существу, я подвергаю опасности не только этих ребят, но и весь Город.

―Мы теряем слишком много времени. Идем.

Вагант отпустил руку Джона и вернулся на свое место в голове группы.

Казалось, туннель не кончится никогда. По счастью, рельсы не были захламлены, так что при свете фонариков им удавалось поддерживать стабильную скорость движения. Они дошли до следующей станции, тоже забитой мертвыми. Здесь их было даже больше, чем на предыдущей, и многие лежали на рельсах. Пришлось ступать прямо по трупам, и даже им, так привыкшим к смерти, это казалось чудовищным.

― Почему здесь так много тел? — спросил Вагант скорее самого себя, чем окружающих. — Кажется, они пришли сюда специально, чтобы умереть.

― Возможно, так и есть, — ответил Дэниэлс. — В первые дни люди, должно быть, пытались укрыться здесь от царившего на улицах хаоса. Потом их начала убивать радиация. Потом голод. Мы никогда этого не узнаем. Когда-то для того, чтобы понять, от чего наступила смерть, производили специальное исследование трупа, которое называлось вскрытием. Насколько мы знаем, они могли покончить с собой. Или быть убитыми кем-то. Не исключено, что их тела изрешечены пулями. Но имеет ли это значение? Можно с уверенностью сказать только одно: они мертвы, а мы живы.

― Я ожидал от священника большего уважения к мертвым.

― Я уважаю их. Но прежде всего я должен заботиться о живых.

На следующей станции их ждало такое же печальное зрелище.

Здесь мертвых было еще больше. Но теперь, как с грустью заметил Джон, они уже привыкли к этому зрелищу. Они прошли мимо, не останавливаясь, наступая на мертвых или отодвигая их в сторону, как будто это были мешки с мусором.

Они дошли до входа в туннель, который вел к станции Железных врат. Вместо того, чтобы ускориться, по мере приближения к конечной цели их шаги стали медленней. Неизвестность, что ожидала их впереди, была даже страшнее необходимости сражаться, что многие из них должны были делать впервые в жизни.

Время от времени Вагант сверялся с компасом и делал в черном блокноте карандашные пометки. Некогда обыкновенные, сейчас эти три предмета казались настоящим сокровищем.

― Мы пришли, — сказал он в определенный момент. — За этим поворотом находится станция. Теперь погасите фонарики.

Солдаты исполнили приказ. Темнота сжалась вокруг них, как огромный кулак.

― Вперед, — приказал Вагант, стараясь говорить спокойно.

Они шагали как роботы. Как будто ими двигала чья-то чужая воля. Сознание того, насколько близка цель путешествия и как немного осталось до сражения, заставляло их сердца биться вдвое быстрее.

Единственным невооруженным в группе был Джон. Теперь, всего в нескольких шагах от сражения, он понял, что принял правильное решение. Он не хотел убивать. Даже для того, чтобы защититься. Ему должно быть достаточно Божьей защиты. А если ее не хватит, то это станет всего лишь очередным разочарованием, пусть и самым горьким.

― Ты мог бы остаться в Городе, — прошептал у него голове женский голос.

― И предоставить этим детям сражаться в моей войне?

― Теперь это и их война.

― Может быть. Но я все равно не мог остаться.

― Но ты не хочешь сражаться. Чем ты им поможешь?

― Думаю, я пойму это, когда придет время.

― Тот ребенок, — прошелестел ее голос, как мертвые листья под ногами, невероятный звук в мире без деревьев. — Тот ребенок, Мика, как ему удалось увидеть меня?

― Не знаю. Волшебство разливается по земле. Думаю, немножко перепадает и человечеству.

― Ты не боишься, что он может рассказать остальным?

Дэниэлс улыбнулся.

― Я больше ничего не боюсь, — произнес он вслух.

― Молодчина, священник. А я вот очень даже боюсь, — прошептал Вагант, указывая стволом своего ружья в сторону станции метрополитена, к которой они направлялись.

Первыми вышли Вагант и Даниэла. Дойдя до уровня улицы, они распластались на сером снегу и доползли до ближайшего удобного наблюдательного пункта.

Их камуфляжные плащи делали их практически невидимыми.

Железные врата были всего в паре сотен метров от них. Огромный дворец — оба они не знали никакого другого подходящего слова, чтобы описать его, — выглядел практически нетронутым. Надписи «Ipercoop» и «Bonola» выцвели и облезли, но все еще были разборчивы. Вагант подумал о том, что покатые крыши отлично выдержали груз снега и прошедших лет. Обвалилась только одна из башен.

Вокруг здания не было никаких признаков присутствия человека.

В свете зари можно было хорошо разглядеть все очертания, все тени. На первый взгляд снег казался нетронутым, но, присмотревшись, можно было заметить два вытоптанных участка: от места, похожего на укрепленный вход, расходились две тропинки, одна вправо, другая влево. По-видимому, это были следы часовых.

Вагант посмотрел в бинокль.

По бокам от входа стояли две одинаковые, очень высокие статуи. Они изображали клоунов в красных париках и с широкими улыбками, искаженными временем и непогодой и теперь больше похожими на зловещии ухмылки.

«Рональд Макдональд», — прошептал Джон Дэниэлс.

― Что ты делаешь снаружи? — набросился на него Вагант.

― Я хотел посмотреть.

― А что ты такое произнес? «Рональд что»?

― Статуи. Это Рональд Макдональд. Символ сети ресторанов быстрого питания.

Видя, что Вагант не понимает, о чем он, священник пояснил:

― Место, где продают гамбургеры.

Молодой человек кивнул.

Не веря своим глазам, Дэниэлс смотрел на пластиковые статуи, превращенные временем в двух нелепых близнецов-молохов.

Вдруг он заметил движение: сугроб справа от входа зашевелился, и из него показался ствол пулемета. Человек в белом плаще полностью сдвинул ткань, укрывавшую пост охраны.

Вагант перевел бинокль. Слева от входа, у ног пятиметрового клоуна, находился второй пост охраны, тоже закамуфлированный под сугроб. Всякий, кто предпринимал попытку приблизиться к городу, попадал под перекрестный огонь. Он заметил и другие сугробы пониже, разбросанные то тут то там по пустой парковке: вероятнее всего, под ними скрывались препятствия, расположенные с таким расчетом, чтобы вынудить нападающего следовать по нужной защитникам траектории.

― Это так называемые рогатки. В Средневековье они назывались фризскими конями. Не спрашивай, почему, — прошептал Дэниэлс. — Ими преграждают путь транспортным средствам.

Вагант понял, о чем говорит священник. Объемные конструкции, составленные из связанных или спаянных между собой кусков рельс.

― Бьюсь об заклад, что вон та неровная полоса — это траншея с колючей проволокой, — добавил Джон. — Задача не из легких.

― И, наконец, пресловутые Железные врата, — Вагант кивнул головой в сторону металлических раздвижных дверей, закрывавших вход в торговый центр. Казалось, они могли выдержать даже пушечный обстрел.

― Идем назад, — вздохнул он подавленно.

― Похоже, что единственный способ проникнуть внутрь и при этом не дать им перебить нас — это найти тот загадочный подземный вход.

Джон медленно кивнул.

― Судя по тому, что сказал Монах, замурованный в ход в галерею должен быть там.

Он показал пальцем на стену, с виду ничем не отличавшуюся от остальных.

Вагант отдал распоряжения. Молодые люди сняли с плеч рюкзаки, в которых лежали орудия для раскопок.

― Постараемся не шуметь. Так что кирки использовать не будем. Попробуем вынуть несколько кирпичей и посмотрим, что из этого выйдет.

Они работали в практически полной тишине, обернув инструменты кусками ткани, чтобы приглушить удары.

Первый кирпич выбила Даниэла. Он выпал с противоположной стороны, довольно тихо.

Обрадовавшись, Вагант набросился на стену с заразительной энергичностью. Двое солдат помогали ему вынимать кирпичи. Вскоре отверстие было достаточно просторным для того, чтобы через него мог пройти человек. Вагант отправился в разведку. Спустя пять минут он вернулся. У него был ошеломленный вид. Но потом он радостно улыбнулся.

― Создание было право, — сказал он. — Я нашел вторую стену.

В туннеле, который более двадцати лет простоял замурованным, ощущался запах цемента и пыли. Они подошли к стене, отделявшей их от города Железных врат.

Это была самая обычная стена из необожженного кирпича.

Вагант вытащил из рюкзака долото и начал точечно обрабатывать один из кирпичей, выбивая цемент. Даниэла делала то же самое с другим кирпичом, а еще четверо молодых людей распределились по другим частям стены. Они работали невероятно проворно и вскоре, разбив старый размокший цемент, смогли начать доставать кирпичи.

― Погасите фонари! — приказал Вагант.

Затаив дыхание, все наблюдали за тем, как их начальник аккуратно достает первый кирпич.

В полной тишине первый кусок стены был вынут.

Комната по ту сторону, несомненно, играла роль складского помещения. В ней находилось некоторое количество строительных материалов и другие предметы, с виду сломанные. В противоположной стене виднелась железная дверь.

Один за другим молодые солдаты переходили на другую сторону стены, представлявшей собой границу. Первую границу, которую они пересекали в своей жизни, кроме границ своего страха.

― Мы не знаем, что ждет нас за этой дверью, — прошептал Вагант. — Помните только о том, что всякий, кого вы встретите по ту сторону, будет врагом. Если у него есть оружие, которое покажется вам лучше вашего, возьмите его. Если он будет оказывать сопротивление, стреляйте. Если он будет сдаваться, стреляйте тоже: нас слишком мало для того, чтобы брать пленников. Еще одно правило: мы не воюем с детьми, но если один из них покажется вам опасным, валите его, не раздумывая. Я ясно выражаюсь? Битва заканчивается, когда последний вооруженный враг мертв или сдал оружие. А теперь шевелите булками, и пошли завоевывать страну с молочными реками и кисельными берегами.

Сказав это, он положил руку на ручку двери, которая оказалась незапертой.

Следующие десять минут были настолько беспорядочными, что даже у Джона, не говоря уже об остальных, о них остались только отрывочные воспоминания, краткие вспышки движений, шума и жестокости, не выстраивавшиеся ни в какой осмысленный логический ряд.

Они выскочили в огромное помещение, когда-то, по-видимому, служившее парковкой. Что это было теперь, сказать решительно трудно. Здесь стояло много машин, внутри которых спали люди. Ни один из них не был вооружен, но всякий встававший получал свое.

Один юноша выбежал с дубинкой в руках. Его остановила пуля в живот.

Женщина с ребенком на руках попыталась бежать. Стрела, выпущенная Даниэлой из арбалета, угодила ей прямо в основание черепа. После этого девушка вынула стрелу, придерживая труп ногой, снова зарядила ею свой арбалет и запустила тот же окровавленный наконечник в шею выскочившего из машины разъяренного мужчины.

Двое вооруженных копьями Горожан пронзили одного врага, сразу же получив автоматную очередь от бородатого гиганта, на которого не было надето ничего, кроме шубы. Вагант поднял ружье и выстрелил в гиганта один, два, три раза. После третьего выстрела враг упал, и один из людей Города ловко выхватил ружье и пули из его все еще дергавшихся в предсмертной судороге рук.

Еще выстрелы, и крики, и детский плач.

Комната превратилась в настоящий ад.

Вагант подозвал Даниэлу.

― Сделай так, чтобы никто не двигался. Собери их всех в один угол и держи под прицелом.

―А ты куда?

―Я наружу. Медведь, ты пойдешь со мной. И вы тоже.

Вагант собрал еще четверых солдат, и они побежали туда, где, судя по карте, располагался главный вход в торговый центр. Они поднялись на первый этаж по бывшему эскалатору. Пробегая по коридору, но обеим сторонам которого располагались закрытые металлическими жалюзи магазины, они не встретили ни одной живой души. Они мчались, как ягуары, надеясь застать врага неподготовленным.

Но то, что они увидели, явилось полной неожиданностью для них самих.

На улице у входа в город шел яростный бой. Черные, как ночь, существа обрушивались с неба, выставив свои длинные, как сабли, когти. Из пулеметных гнезд рвались яростные очереди, раздиравшие ночной воздух и сеявшие смерть в рядах крылатых созданий. Но чем больше их падало на землю, тем больше их появлялось, и их стальные когти кромсали, ранили, убивали.

Ваганту и его людям оставалось только неподвижно наблюдать за ходом этого побоища.

Ни одно из Созданий ночи не причинило вреда бойцам Города. Несомненно, их мишенью, их добычей были защитники города Железных врат, а не его захватчики.

Как они отличали одних от других, было загадкой.

Человек с чудовищной рваной раной на щеке побежал к входу, ища спасения внутри здания. Его рот был распахнут в молчаливом крике, глаза округлились от ужаса. Два крылатых создания метнулись вслед, направив свои когти ему в спину.

Вагант взял его на прицел. Выстрелил.

Из взорвавшейся головы мужчины во все стороны разлетелись кровь и осколки костей. Остановившись в полете взмахом своих мощных крыльев, Создания ночи повисли в воздухе. Их безглазые лица на мгновение обратились на Ваганта. После чего они проворно взмыли в небо, чтобы снова обрушиться — на других людей.

Солдаты Города пассивно наблюдали за резней. Снег пропитался кровью и покрылся человеческими останками. Закончив свою работу, создания исчезли в толще беспрерывно падавшего с неба снега, который в скором времени полностью укрыл все следы побоища.

Джон Дэниэлс первым пришел в себя от увиденного.

― Нужно вернуться в здание. Здесь нам больше нечего делать.

Вагант, все еще пораженный, молча кивнул.

― Медведь, Риккардо, вы останетесь здесь. Идите к пулеметам. Убивайте любого, кто попытается войти внутрь. Будь он человеком или нет.

Они бегом вернулись в огромную торговую галерею. Грохот пулеметов, сопровождавший их путь наружу, затих. Только время от времени слышались отдельные выстрелы. По дороге им попались два трупа защитников города. Они лежали на полу, окруженные лужами крови. Дальше, в том месте, где галерея поворачивала вправо, они наконец увидели Даниэлу и остальных, державших на прицеле группу из четырех десятков мужчин и женщин. Некоторые из них были полуголыми.

Вид у Даниэлы был усталый, напряженный.

― Как у вас дела? — спросил Вагант, положив руку на ее плечо.

― Ни одного убитого с нашей стороны. Андреа и Карло ранены. У Андреа рана тяжелее: две пули, и я боюсь, что одна из них могла повредить печень.

― Это все пленники?

― Нет, в подвале есть еще.

― Я слышал еще выстрелы.

― Мы прочесываем магазины и боковые коридоры. Тут куча мест, которые необходимо проверить.

Вагант был в замешательстве.

― Почему они оказали такое слабое сопротивление? Разве они не должны были быть вооружены до зубов?

― Ну уж точно не эти, — ответила Даниэла, презрительно поморщившись.

― Тут что-то не сходится.

Джон Дэниэлс опустил голову.

― Может, как раз наоборот.

Вагант не понимал, в чем дело. Он присел, так что его глаза очутились на уровне глаз одного из пленников. Это был мужчина лет тридцати, тощий, со спутанной бородой и длинными черными кудрями до плеч. На нем были черные штаны, черный пиджак и шляпа того же цвета. Его глаза были закрыты. Слегка покачивая головой, он бормотал себе под нос какие-то непонятные слова.

― Где ваши солдаты? — спросил его Вагант.

Тот не ответил. Казалось, страх парализовал его.

Вагант отвесил ему пощечину.

― Где ваши солдаты? — повторил он вопрос, схватив человека за плечи и тряся его, как тряпичную куклу.

― Ушли в поход.

― Какой поход?

― На захват Города высокой башни.

От страха по спине у Ваганта пробежала холодная дрожь.

― Сколько их? — вскричал он в отчаянии.

― Кого?

― Ваших солдат!

Пленник пожал плечами.

― Пятьдесят. Или шестьдесят. Не знаю.

Вагант отпустил плечи пленника и толкнул его. Тот упал на пол.

При виде того, как исказилось лицо Ваганта, Джон Дэниэлс вздрогнул.

Силы как будто покинули его. Но в глубине глаз сверкала искра безумия, жажды крови.

Он уткнул ствол своего ружья в грудь священника.

― Проклятый…

Палец Ваганта дрожал на спусковом курке.

―… Я не должен был слушать тебя..! Если бы мы остались в Городе, мы могли бы защитить его… Зачем я только послушал вас. Тебя и этого монстра…

Ствол ружья дрогнул.

В глазах Ваганта отец Дэниэлс увидел смерть.

Он начал читать молитву.

«Отче наш…»

― Это не наша вина! Мы не хотели нападать на вас!

Голос стоявшего на коленях пленника был жалобным, почти плаксивым. Из разбитой нижней губы текла кровь.

― Сыны гнева заставили нас! Если бы мы не сделали этого, они убили бы заложников…

Не отнимая ружья от груди Дэниэлса, Вагант спросил пленника:

― Каких еще заложников? О чем ты?

Пошатываясь, пленник поднялся, прижимая руку к разбитой губе.

― Два дня назад они пришли за данью. Они сказали, что в этот раз им не нужны продукты. Они хотели взять пленников. «Гостей», как они сказали. Они забрали детей…

Человек снова упал на колени и разрыдался.

Одна из женщин обняла его и стала гладить его голову, сотрясаемую рыданиями.

Затем та же женщина встала и с вызовом посмотрела Ваганту в глаза.

― Они взяли в плен наших детей. Десятерых. В том числе сына Самуэля.

― Кто такой Самуэль?

― Человек, которого ты ударил. Он наш раввин.

Вагант знаком велел женщине продолжать свой рассказ.

― Они взяли их и сказали, что, если мы хотим снова увидеть их живыми, мы должны завоевать для них Город высокой башни. Они сказали, что вас мало и победить вас ничего не стоит.

― И вы согласились напасть на город, который не сделал вам ничего плохого?

В ответ на эти слова женщина бросила на Ваганта презрительный взгляд.

― А вы что сделали?

Ружье Ваганта опустилось. Он был в замешательстве.

Дэниэлс взял инициативу в свои руки.

― Сколько ваших солдат пошло на Город?

― Они не солдаты. Мы не воюем, если нас к этому не принуждают.

― Когда они выступили?

― Этой ночью. Сначала мы довольно долго совещались. Они выступили этой ночью, около трех. Атака должна была произойти до рассвета.

Это совпадение было слишком невероятным для того, чтобы быть случайностью. Джон подумал, что при следующей встрече им с Монахом нужно будет многое прояснить.

Вагант, по-видимому, пришел к тому же выводу.

― Твой дружок послал нас сюда, зная, что Город подвергнется нападению.

По голосу Ваганта могло создаться впечатление, что он держи себя в руках. Но Джон знал, что это не более чем впечатление. Что на самом деле в голове юноши пылает огонь, с минуты на минуту готовый привести к взрыву.

― Он сделал это для вашего же блага, — произнес Дэниэлс, поражаясь вырвавшимся из собственных уст словам. Как будто кто-то другой говорил, используя при этом его речевой аппарат.

― ТЫ ЧТО НЕСЕШЬ? — ствол ружья уперся в шею Дэниэлса.

― Я говорю, что, если бы мы остались в Городе, мы сейчас тоже были бы мертвы. Подумай, Вагант: мы не смогли бы выдержать атаку пятидесяти человек.

― И тем более не смогли те, кто остался в Городе!

― Как бы то ни было, пятнадцать человек бессильны против атаки пятидесяти.

― Но теперь они наверняка захватили Город!

― Боюсь, что да, — ответил Джон, кивнув. — Но ведь и мы захватили их. У нас десятки пленников. И не только это.

Он отвел ружье Ваганта от своего горла. Подошел к пленнице, рассказавшей им о нападении.

― Ты сказала, что Сыны Гнева взяли в плен десятерых детей. Это все ваши дети?

― Да, — ответила женщина с большой поспешностью, но в ее глазах читалось совсем другое.

― Всего десять детей в такой большой общине?

«Придет время, и мне придется покаяться за то, что я сейчас делаю, — сказал себе Джон. — Придет время, и я буду молить Бога простить мне насилие, которому я подвергаю этих людей. Но сейчас необходимо действовать».

― Где вы прячете остальных детей?

Женщина замотала головой.

Вагант встал рядом с Дэниэлсом.

― Ты слышала, что он спрашивает? Где дети?

Пленница закрыла глаза.

Вагант направил ружье на ее лоб.

Выстрелил.

Брызги крови, осколки костей и ошметки мозга разлетелись на остальных пленных, сидевших на полу. Они с криком отпрянули к стене волной лохмотьев и испуганных взглядов.

― Если вы не заговорите, я перебью вас одного за другим! — крикнул Вагант. — А когда вы все передохнете, я подожгу к чертовой матери эту вашу берлогу! ГОВОРИТЕ, ГДЕ ВАШИ ДЕТИ!

Дэниэлс был еще оглушен выстрелом. Он был в ужасе от того, к чему привели его действия.

Вагант наклонился и рывком выхватил из толпы девочку с белыми волосами, которой было не больше тринадцати лет.

― Говорите, где вы прячете детей! Иначе она станет следующей!

Никто не ответил.

Вагант приставил ружье к виску пленницы. Девушка закрыла глаза. Ее губы дрожали.

― Стой! Умоляю, остановись!

Голос донесся из центра толпы. Говорила худая женщина, похожая на девочку. Вероятно, мать.

― Отпусти ее! Я скажу! Я все скажу! Отпусти ее!

Дети были спрятаны за фальшивой стеной в дальнем углу одного из магазинов спортивных товаров. Тайник был сделан великолепно. Даже вблизи ничего не было заметно.

― Это была отличная идея, — сказал Вагант с улыбкой.

Джон не ответил ему. Жестокость, с которой молодой человек убил беззащитную женщину, поразила его.

― Только вот я не понял, что такое «раввин».

― Раввин — это как священник, только у евреев.

― То есть, ты хочешь сказать, что эти люди евреи? Как те, которые победили Гитлера?

Джон не стал поправлять его. Слишком много мыслей переполняло его голову.

Вагант пожал плечами. Сухо отдал приказ.

Чуть наклонившись, двое пленников отодвинули практически незаметные засовы. Сняли стенку из гипсокартона. За ней открылось небольшое пространство в два метра в глубину и немногим более в высоту.

В этом тайнике находилось около тридцати детей всех возрастов. Они прижимались друг к другу в глубине убежища, с ужасом в глазах смотря на направленные на них ружья. Джону Дэниэлсу стало дурно, и он вспомнил фотографию ребенка из Варшавского гетто, выходящего из тайника под дулами эсэсовцев.

― Что же мы творим… — прошептала одна из девушек Города. Опустив руку, она выронила свой арбалет.

― МОЛЧАТЬ! — прикрикнул на нее Вагант. — ВЫХОДИТЕ ОТТУДА! — приказал он детям.

Они вышли, не поднимая рук, держась как можно ближе друг к другу. Самые старшие несли самых маленьких на руках.

― 32, - подсчитал Вагант. — Да вы тут плодитесь, как кролики.

Даниэла посмотрела на него испепеляющим взглядом, но не посмела возразить.

― Отведите их в какое-нибудь надежное место и заприте. Теперь у нас тоже есть заложники. И больше, чем у них.

Глава 13

УДАР В СПИНУ

Вскоре они обнаружили, что торговый центр Бонола вовсе не был той страной с молочными реками и кисельными берегами, какой они его воображали.

Здесь было холоднее, чем в Городе. Электричество пропало в день ядерной катастрофы. Чтобы согреться, жители города Железных врат разжигали костры в старых бочках из-под горючего, а источниками света служили только гигантские окна торгового центра и зловонные факелы.

Им удалось обеспечить себе автономную выработку питания и воды, но технологии, при помощи которых они сделали это, показались солдатам Города абсурдными.

Тем не менее, в глазах новоиспеченных завоевателей город Железных врат оставался настоящей страной игрушек. Они бродили по коридорам и магазинам торгового центра с разинутыми ртами. И хотя пустых полок было довольно много, на других еще встречались ценнейшие товары. Особенно сильное впечатление произвел магазин строительных материалов. В нем было множество разнообразнейших инструментов, значительную часть которых не могли использовать в отсутствие электрического тока. Тем не менее, эти товары оставались ценным предметом обмена с другими городами.

Единственными из завоевателей, кто даже краем глаза не посмотрел на все эти богатства, были Вагант и Дэниэлс. Начальник разведчиков реквизировал несколько комнат и обустроил в них свой командный пункт. Туда он и вызвал священнослужителя в два часа пополудни.

Вагант сидел в кожаном кресле за директорским столом. Двое вооруженных до зубов охранников стояли у него за спиной, скрестив руки на груди.

― Твой монстр надул нас, — начал Вагант. — Он надул нас, и это меня злит.

Священник пожал плечами.

― Нечего ответить? — спросил Вагант.

― Я уже сказал тебе все, что хотел. Если бы мы остались в Городе, умерли бы ни за что. А так у нас хотя бы есть шанс.

― Ты совсем сдурел? Шанс на что? Ты разве не слышал? Их пятьдесят человек. Ты видел их оружейный склад? Автоматы! Ручные гранаты! Минометы!

― Теперь это оружие в наших руках.

― Ага. Жаль только, что рук слишком мало, чтобы воспользоваться им!

Джон кивнул.

― Именно. И теперь я начинаю лучше понимать план Монаха.

― То есть?

― Теперь у нас в заложниках их дети.

― А у них — наши! Если, конечно, они их всех не перебили!

― Не думаю. Я допросил пленных. Целью их миссии было захватить Город, а не уничтожить его.

― Даже если это так, что нам теперь делать? Это шах.

Джон улыбнулся, услышав шахматный термин из уст Ваганта.

В Городе были шахматы, но в основном в них играли по упрощенным правилам, больше напоминавшим правила игры в шашки. Игра сложилась по неточным детским воспоминаниям. Однако начальник разведчиков, несомненно, знал настоящие правила.

― Видишь ли, Вагант, ты совершенно прав: нам поставили шах. Но ты рассуждаешь, как игрок в шахматы. Ты пытаешься придумать следующий ход и представить себе, какой ход сделает в ответ противник. В данной ситуации эта логика не работает. В партии есть третий игрок.

― И как же нам правильно разыграть ее?

Дэниэлс провел рукой по двухдневной щетине.

― Сделать ход, которого не ожидает третий игрок. Объединить черные с белыми.

Подходя к Городу с повязанной на палку белой тряпкой, он чувствовал себя голым. Ему оставалось только надеяться, что этот знак известен и понятен и в новом мире.

Он шел медленно, и казалось, что с каждым шагом скрипевший под сапогами снег предупреждает его об опасности.

Хрясть, хрясть, хрясть…

Они тебя пристрелят. Ты у них на прицеле. Они тебя пристрелят.

Хрясть, хрясть, хрясть…

Он остановился в ста метрах от стеклянных дверей. За ними никого не было видно. Небоскреб выглядел совершенно пустым, и все же у Джона Дэниэлса было ощущение, что за ним наблюдают. Кожа на шее горела, как обожженная крапивой.

Постояв несколько мгновений, он продолжил идти, размахивая белым флагом. Сильный ветер кружил колючий снег, царапавший Дэниэлса по не защищенным противогазом частям лица. Фасад небоскреба виднелся лишь в общих чертах и не выше четвертого этажа. Тем не менее, Джон знал — чувствовал, — что прямо сейчас недалеко от него находится кто-то, и этот кто-то держит его на прицеле.

План, всего несколько часов назад казавшийся таким простым и действенным, теперь вселял в него ужас. Он думал о том, не упустил ли в своих расчетах человеческий фактор, непредсказуемость поведения вооруженных людей — как тех, к которым он направлялся, так и тех, что стояли у него за спиной.

До темных стеклянных дверей оставалось меньше двадцати метров, когда чей-то голос приказал ему остановиться.

Он повиновался.

― Бросай палку и подними руки! — прокричал тот же голос.

Джон кинул белый флаг на землю.

― ТЫ КТО ТАКОЙ?

Джону показалось, что голос звучит откуда-то слева, но из-за ветра он не мог быть в этом уверен.

― Меня зовут Джон Дэниэлс, и я пришел переговорить с вами. Я человек из Города.

До слуха Джона донесся хохот.

― Да неужели? Ну мы вот тоже из города. Ты из какого?

― Мы просто называем его Городом, и все.

― Выпендрежники хреновы. Ну где находится этот твой город?

― Прямо здесь. В двадцати метрах от меня.

Голос надолго замолчал.

Затем послышался звук торопливых шагов.

Черная фигура налетела на Джона, опрокинув его на землю. Потом схватила его за ноги и потащила.

«Мне конец», — подумал священник, пока его тащили к сугробу слева от входа в Город. Противогаз сполз с его лица. Из укрытия вышли еще двое и принялись помогать товарищу тащить Джона. Снег забивался ему за пазуху, священник больно бился о попадавшиеся на пути камни и куски льда, подскакивая от ударов. Потом чьи-то руки схватили его и бросили в сугроб.

Первый удар угодил в щеку. Второй пришелся по яйцам. У него перехватило дыхание.

― Дерьмо собачье! Какого хрена ты тут делаешь? И какого хрена тут делают твои дружки? Не вздумай врать! Мы всех видели!

Пытаясь обуздать вызывавшие тошноту приступы боли, Джон сосредоточился на вопросе. Он заметил у главного в этой троице прибор ночного видения. Дэниэлс понял, что врать бесполезно.

― Мы жители Города. Этого города.

― Неужели? И откуда же вы явились? Почему вас не было здесь?

Джон долго обдумывал ответ. В конце концов, он решил пойти ва-банк.

― Мы пришли из вашего города. Мы его захватили. Ваши люди у нас в плену.

Допрашивающий Дэниэлса покачал головой.

― Гонишь.

И как бы в подтверждение своих слов ударил Джона по ребрам. Не со всей силы, но достаточно для того, чтобы заставить его согнуться пополам.

Джон закрыл глаза.

― Спроси у Самуэля, гоню я или нет.

Человек вытаращил глаза. Его спутники пялились на Дэниэлса, как на невзорвавшуюся мину.

― Мы захватили ваш город. Все, кто остался там, теперь у нас в плену.

Увидев, как глаза главаря загораются гневом, Джон поспешно добавил:

― Мы знаем, что вы напали на нас только для того, чтобы защитить своих заложников. Мы не хотим никому причинять вреда. Мы хотим всего лишь переговорить с вами.

― Переговорить?

Схватив Джона за воротник куртки, человек рывком поднял его на ноги. Другой рукой он достал из кармана нож.

― Сколько моих людей вы убили?

― В бою умерло двенадцать ваших людей. Десятеро из них были убиты не нами. Их убили Создания ночи. Все остальные живы.

― Создания ночи? Ты имеешь в виду Монстров?

― Да. Они тоже атаковали ваш город. Но потом отступили. Теперь ваши люди в наших руках.

Нож отодвинулся от его горла, хоть и не очень далеко.

― А теперь расскажи ты, что произошло с нашим городом.

Рука, сжимавшая ворот его куртки, ослабила хватку. Взгляд человека вдруг стал пустым и мрачным.

― Мы не ожидали такого сопротивления, — прошептал он. А потом опустил голову.

«Они сражались как львы».

Это следовало написать на могиле Управляющего и пятерых разведчиков, оборонявших Город. Вдесятеро уступая нападавшим по численности, с плохим оружием, они на протяжении почти двух часов сдерживали атаку, не позволяя им проникнуть в Город.

Они погибли смертью героев.

Джон насчитал на теле Управляющего семь ран.

― Мы тысячу раз предлагали ему сдаться. Мы никому не хотели причинять вреда.

Тон говорившего изменился. Он был совсем не похож на того человека, который избивал Джона, и говорил совсем тихо.

Стены коридора, который вел к дверям в Город, залило кровью. Это была кровь захватчиков, как объяснил их начальник, показав подбородком на семь трупов, завернутых в черный полиэтилен.

Джон опустил веки Управляющего. Пальцем набрал немного сочившейся из стены воды и нарисовал на его глазах крест. Потом, согласно католическому ритуалу, сделал то же самое с его ушами, носом, ртом, руками и стопами.

Даже после смерти Дон сохранил серьезное выражение лица прилежного мальчика.

In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti, extinguatur in te omnis virtus diaboli per impositionem manuum nostrarum, et per invocationem gloriosae et sanctae Dei Genitricis Virginis Mariae, ejusque inclyti Sponsi Joseph, et omnium sanctorum Angelorum, Archangelorum, Martyrum, Confessorum, Virginum, atque omnium simul Sanctorum. Amen[11].

«Покойся с миром, — хотел он сказать юноше. — На тебе больше не висит тяжелый груз ответственности и власти. Ты наконец-то можешь отдохнуть. Покойся с миром. И пусть тебе приснятся игры, в которые ты никогда не играл, и ласки, которых тебе так не хватало. Я счастлив, что познакомился с тобой. Как прекрасно будет однажды снова повстречать тебя в объятиях нашего Отца».

Джон Дэниэлс поднялся на ноги. Затем прочел ту же молитву над шестью павшими из города Железных врат.

Среди гражданского населения Города погибших было гораздо больше. Никто не позаботился о них. Они лежали, разбросанные беспорядочно, как куклы, — в защитной траншее и на большой площади за выбитыми взрывчаткой воротами. Мертвых было невозможно сосчитать. Некоторые были разорваны на части бомбами, в ходе штурма использовавшимися нападавшими.

― Мы должны действовать как можно быстрее, — пробормотал командир захватчиков. — Сыны Гнева убьют наших детей, если мы не отдадим им ваш город в течение пяти дней. Когда мы пришли к ним, чтобы попытаться провести переговоры, они обстреляли нас.

С тяжелым чувством в груди Джон медленно поднял глаза на окруженное лабиринтами укрепление, в котором содержались дети Города.

Увиденное заставило его сердце болезненно сжаться.

Постройка в центре лабиринта была полностью сожжена. Все решетки, все калитки остались нетронутыми. Проникнуть внутрь хитроумной защитной конструкции не удалось никому.

Но и выйти тоже никто не смог.

― Мы не знали, что внутри находятся дети. Мы обстреляли этот чертов барак, и он вспыхнул.

Джон упал на колени. Как будто гигантский магнит притянул его к земле. Он почувствовал, как слезы хлынули из глаз, почувствовал их вкус на потрескавшихся губах. Зрение затуманилось, и сквозь слезы руины показались ему снова нетронутыми.

Он вспомнил голос Дария — мальчика, который задал ему вопрос о Нагорной проповеди. Вспомнил умный взгляд Исаака. Внимание, с которым дети слушали его. Их головы, повернувшиеся к нему, как подсолнухи в поле.

Потом он снова увидел руины такими, какими они были на самом деле. Груда обгоревших обломков, от которой исходил чудовищный запах смерти.

― Где остальные? — спросил он тихо.

― Мы заперли их внизу.

― Отведите меня к ним.

Выжившие жители Города были заперты за импровизированным ограждением под охраной трех вооруженных автоматами солдат. Пленных обоего пола осталось не более двадцати человек. Раненых среди них, по-видимому, не было, но они лежали на полу, как сломанные куклы, с отсутствующим взглядом, направленным в пустоту.

Среди бледных лиц бросалось в глаза смуглое лицо Исаака, местного ученого. Увидев его, Джон почувствовал облегчение. Очки Исаака окончательно поломались, но он, кажется, этого не замечал. Правая половина осталась цела, а левая, с разбитым вдребезги стеклом, болталась на зацепившейся за ухо дужке. По-видимому, ученый находился в состоянии шока.

Джон положил руки на заграждение, собранное из кусков, оторванных от металлического лабиринта, который должен был служить защитой детям Города.

Дэниэлс недостаточно хорошо знал местных жителей, чтобы обратиться к пленникам по именам. Его нормальное зрение вернулось к нему совсем недавно. А до этого он воспринимал их лишь как окруженные аурой неясные очертания. Но аура была изменчива, и по ней можно было определить душевное состояние человека, но не узнать, кто именно находится перед тобой.

Пленники на мгновение подняли головы. Затем опустили их снова, совершенно безучастно. Кротко, как стадо овец.

― Я хочу поговорить с вашим начальником, — прошептал Дэниэлс человеку из города Железных врат, не отводя глаз от пленников.

― Наш начальник — Самуэль.

Джон обернулся к офицеру, коренастому мужчине с угловатыми чертами лица. В его глазах отражался живой ум и большая решительность.

― Меня зовут Джон Дэниэлс. Я священник Католической церкви.

Тот сделал презрительную гримасу.

― Меня зовут Серджио Крисмани. И я уже нихрена ни во что не верю.

Джон тыльной стороной ладони стер со щек слезы.

― Веришь ты во что-то или нет — это твои проблемы, — ответил он твердо. — Раввин Самуэль — наш пленный. Кто его заместитель?

― Технически я.

― Значит, нам с тобой нужно поговорить.

Глава 14

ШАХ

Они сидели в кабинете Управляющего. Малюсенькая фотокарточка Матери Города смотрела из огромной барочной рамы на незваных гостей, не обращавших на нее совершенно никакого внимания. Эта фотография представляла ценность только для Дона. Но Дона больше не было.

Серджио Крисмани наполнил до половины два стакана. Бутылка, которую он держал в руках, была самым дорогим сокровищем Управляющего, чудом, которое он с гордостью демонстрировал своим гостям. В бутылке была груша. Настоящая груша. Как удалось целиком засунуть ее внутрь, оставалось загадкой. Фрукт в прозрачном ликере оставался совершенно нетронутым, точно таким же, как и много лет назад.

Не исключено, что это была последняя груша на Земле. Или даже вообще последний фрукт. И вот теперь она соприкоснулась с воздухом. Вскоре почернеет, разрушится.

Джон не тронул налитую ему граппу.

Ее запах был резким, с металлическими нотками.

― Положение следующее, — сказал он, откашлявшись. — Все мы находимся не на своем месте: вы в нашем городе, а мы в вашем. Там, где надо, остались только пленники. Ситуация патовая, — сказал он и сложил руки в ожидании ответа своего собеседника. Уже второй раз за этот день всплывала шахматная метафора. Сейчас драматичность сложившегося положения была куда очевидней.

Одним большим глотком Крисмани опустошил свой стакан. Удовлетворенно выдохнув, он ответил священнику с презрительной улыбкой:

― Вас мало, а нас много. И мы гораздо лучше вооружены.

Джон кивнул.

― Это так. Но у нас больше пленников. И прежде всего — ваши дети.

Он ненавидел себя за эти слова. Но у него не было выбора.

Крисмани ничего не ответил.

Они сидели в креслах друг напротив друга. Трое вооруженных мужчин стояли за спиной Джона.

― Похоже, среди нас нет победителей, одни только побежденные, — заключил его собеседник.

― Похоже на то.

Тот надолго задумался, потирая свой обросший многодневной бородой подбородок. Потом произнес:

― Сомневаюсь, что твои друзья захотят сотрудничать с нами. После того, что произошло с их детьми.

― Да, это проблема. Сейчас я задам тебе один вопрос, и я требую, чтобы ты ответил мне честно. Это действительно был несчастный случай?

Серджио развел руками. Кивнул в сторону руин, продолжавших дымиться в глубине Города.

― Кто-то начал обстреливать нас из этого барака. Мы ответили стрелковым оружием. Но этого оказалось достаточно, чтобы все загорелось. Черт разберет, что они держали внутри, — то ли газовый баллон, то ли бензин. Все сгорело в мгновение ока. Мы ничего не могли поделать. Мы слышали крики, но как мы могли туда проникнуть? Мы и сейчас не можем этого сделать. Для этого понадобится автоген и несколько дней работы.

Некоторое время они сидели молча.

― Вы не хотели причинить им зла.

― Не хотели, — подтвердил Серджио.

― Вы пытались спасти их.

― У нас не было возможности…

― Но вы бы сделали это, если бы могли?

― Да. Клянусь тебе, да.

Джон поднялся.

― Я должен поговорить с остальными. Я вернусь через час или даже раньше.

― Почему ты думаешь, что я отпущу тебя?

― Потому что ты не дурак.

Теперь ситуация, казалось бы, стала диаметрально противоположной: он удалялся от Города, и в его спину целился не Вагант, а Серджио и его люди.

«Но кто бы из них ни выстрелил, результат никак не изменится, — подумал Джон. — Если это произойдет, я просто превращусь в гуляш».

И все-таки страха не было. Напротив, он ощущал неизвестно откуда взявшееся глубочайшее внутреннее спокойствие.

Он быстрыми шагами приближался к направленным на него ружьям людей Города. Ветер хлестал его, пытаясь опрокинуть на землю, как капризный ребенок надоевшую игрушку.

Джон упорно продолжал шагать, не обращая на это никакого внимания.

Первым, что он увидел, было дуло направленной на него снайперской винтовки Ваганта. Начальник разведки медленно опустил ствол оружия.

― Долго ты. Мы уже успели подумать, что тебя убили. Что происходит внутри? Как мои люди?

Юноша орал во все горло, стараясь перекричать шум ветра.

― Дон мертв.

― Что?

― Дон мертв!

Выражение глаз Ваганта было невозможно разглядеть под стеклами противогаза. Но его эмоции выдало тело: винтовка выпала из его безвольно опустившихся рук.

― Мертв? — не веря услышанному, пробормотал он.

― Они сражались, как львы.

― Сколько погибших?

Джон не ответил.

― СКОЛЬКО ПОГИБШИХ? — прокричал Вагант.

― Много. И дети…

― Что случилось с детьми?

Джон вздохнул.

― Они мертвы.

― Сколько?

― Все.

Вагант застыл как статуя.

― Это был несчастный случай, — прошептал Джон.

Вагант, кажется, даже не услышал его слов. Он сделал шаг в сторону. Его плечи сотрясала судорога.

― Ублюдки, — сказал он. Потом повторил еще раз: — Ублюдки.

После этого он обернулся к Джону:

― Сколько их?

― Дело не в этом.

― Скажи мне, сколько их!

― Их попросту слишком много.

Вагант посмотрел на него странным взглядом. Как будто видел его впервые в жизни.

― Почему они отпустили тебя? Почему не убили?

― Они послали меня для переговоров.

― Переговоров о чем?

― У них наши пленники, у нас их. Они послали меня предложить тебе обмен.

Вагант замотал головой.

― Никаких обменов. Сейчас мы вернемся в Железные врата и всех их перебьем. Всех до одного. Мужчин, женщин, детей.

В ответ Джон произнес всего одно слово:

― Нет.

Вагант ударил его наотмашь. Священник упал в снег. Дождавшись, когда он поднимется, начальник разведки ударил его еще раз.

― Ты подчиняешься моим приказам, ясно?

Потирая подбородок, Джон снова поднялся на ноги и встал лицом к лицу с юношей.

― Мы должны согласиться на переговоры. Если мы хотим, чтобы смерть стольких людей не оказалась бессмысленной, мы должны согласиться на переговоры.

Вагант проигнорировал его слова.

― Пошли, — сказал он своим людям.

― Местью ты ничего не решишь. Ты только убьешь невинных.

― Невинных? Среди них нет невинных. Они напали на нас без причины.

― А мы что сделали?

Вагант повернулся к нему с поднятым кулаком, готовясь нанести удар, но так и застыл в этом положении с разинутым ртом и выпученными глазами. Потому что рядом с лицом священника увидел еще одно — лицо очень красивой девушки, внимательно смотревшей на него загадочным взглядом печальных глаз. Но ее очертания были размытыми, как на плохо проявленной пленке. Ее образ был как будто наложен на тело священника.

Вагант отступил на два шага. Навел на видение дуло своей винтовки.

Джон, не понимавший, что происходит, поднял руки. Он почувствовал близость смерти. Увидел ее в безумном взгляде Ваганта.

Отделившись от тела Джона Дэниэлса, девушка-призрак вытянула руки вперед. Она приближалась к Ваганту. При этом она вовсе не парила, как привидение, — шла настоящими человеческими шагами. Только не оставляла следов на снегу.

Она положила бестелесные руки на плечи Ваганта.

Винтовка выпала из его рук.

В его сознании возникла черная тень. Сперва маленькая точка, она постепенно расширялась, пока не заполнила собой все поле зрения. На фоне этой черной завесы показалась звезда. Звезда тоже начала расти и превратилась в крошечную фигуру, приближавшуюся к нему из темноты.

Та самая девушка. Она медленно шла к Ваганту.

Ее голос звучал прямо в его сознании.

― Не бойся.

― Кто ты?

― Меня зовут Алессия.

― Ты привидение.

― Нет.

― Кто же ты тогда?

― Я не знаю.

В ней не было ничего призрачного. В глазах Дэниэлса и Ваганта она выглядела как обычный человек с обычным телом. Только ее шаги не оставляли следов, а ее тело не отбрасывало тени.

Бледное лицо было белым, как фарфор. Темные глаза сверкали, как звезды.

― Если я и дух, то дух будущего.

Эти слова, как заклинание, раскрыли сердце Ваганта. Он вспомнил сказки, которые Мама читала ему при свете свечи. Любимой сказкой Ваганта была «Рождественская песнь» Чарльза Диккенса.

Откуда об этом могла знать девушка-призрак?

― Не бойся, — прозвучал ее голос у него в голове.

― Я не боюсь.

― Ты больше не ребенок. Ты вырос. Ты должен думать, как взрослый. Совершать взрослые поступки. Не позволяй страху руководить тобой. Пришло время поверить в чудеса.

В сознании начальника разведки возникла площадь Города. Незнакомцы ходили по рядам автомобилей. Город казался покинутым. Затем в одном из углов Вагант увидел два десятка своих людей, сидящих на полу под охраной вооруженных часовых.

Он узнал каждого из них. Но многие из тех, кто оставался в Городе, отсутствовали среди пленных. А потом он увидел зрелище, от которого сердце охватил ледяной ужас.

Убежище детей, самое святое место в городе, превратилось в обгоревшие развалины. Каким-то непостижимым образом видению удалось передать ему тошнотворную вонь пепла и чудовищный запах горелого мяса.

― Это был несчастный случай.

― Молчи!

― Ты должен думать о будущем. Смотреть поверх руин.

― Чертова шлюха! — закричал Вагант, обрушивая удары в пустоту. Джон и остальные смотрели, как он месит кулаками воздух.

― Ты закончил?

Алессия больше не улыбалась. Она была серьезна и, кажется, обижена.

― В смерти детей виноват ты, а не эти люди. Вы не должны бы запирать их в таком уязвимом месте. Вместо того, чтобы обеспечить им убежище, вы своими руками посадили их в ловушку. Вы рассуждали, как дети…

― Заткнись, — захныкал Вагант.

― Нет. Это ты молчи и слушай меня. Если будешь слушать меня, я расскажу, что делать, чтобы не оказалось, что ваши дети погибли напрасно.

Джон удивленно смотрел, как Вагант шевелит губами, не издавая ни звука, как будто ведя немой разговор с невидимым собеседником.

Священник не видел стоящий между ними призрак. Он замечал только легкое колыхание воздуха. В этом месте со снежинками происходило что-то странное: они как будто таяли на невидимом теле. Джон сфокусировался — не глазами, а душой, каким-то неизвестным чувством — на фигуре, как будто соединив точки ребуса. Он узнал Алессию, и сердце его радостно заколотилось. Он не видел ее уже так давно. Буря эмоций захлестнула священника. Он даже почувствовал укол ревности, увидев, что руки Алессии лежат на плечах Ваганта.

Девушка-призрак и начальник разведки долго стояли, словно застыв в танце. Между ними тек поток информации, который Джон мог воспринимать только как отдаленный шепот, как холодное журчание ручейка.

Время от времени Вагант мотал головой, не веря тому, что говорила Алессия. Слова мертвой девушки раскрывали бездны безумия, изображали будущее мрачными красками отчаяния.

Наконец бестелесные руки девушки оторвались от Ваганта. Тот мотал головой, будто пытаясь сбросить с себя что-то.

Джон увидел, что в глазах юноши сиял новый свет. Прекрасный, но в то же время опасный, как блеск лезвия.

Вагант пересек пространство, где до последнего момента находилась Алессия, и встал напротив Джона Дэниэлса. Руки юноши дрожали. В левой он сжимал рукоятку кинжала, который всегда носил на ремне.

― И чем ты объяснишь это, священник? — прошипел он.

― Я не пытаюсь объяснить. Я просто стараюсь привыкнуть к ее присутствию.

― Она сказала обо мне вещи, которых не знает никто, кроме меня. Никто вообще.

― У нее есть особые способности.

― Как и у тебя. Как и у Монаха. Ее я убить не могу, но скажи-ка, почему бы мне не убить тебя и этого твоего дружка-монстра?

― Можешь сделать это. Но чего ты добьешься?

― Освобожу мир от мерзости. Даже от двух мерзостей.

― Мир полон тех, кого ты называешь мерзостью.

― Минус два — это уже кое-что.

― Тогда пожалуйста. Убей меня. С Монахом тебе придется посложнее.

На мгновение Дэниэлсу показалось, что Вагант действительно собирается сделать это. Но потом тот отнял руку от рукояти ножа. Глаза под стеклами противогаза по-прежнему оставались недоверчивыми, но стали гораздо спокойнее.

― Не бойся, — прошептала в сознании Джона Алессия.

― Конечно, тебе легко. Ты-то уже мертва.

― Это никогда не бывает легко. Думаешь, легко видеть смерть других?

Голос девушки исчез, оставив в сердце Джона пустоту. Вагант протянул правую руку. Пальцами стряхнул снег с воротника куртки Джона. Джон почувствовал скрытую угрозу в этом невинном с виду движении.

― Хорошо, священник. Возвращайся в Город и скажи этим убийцам, что мы принимаем перемирие, но нам нужно поговорить с ними лично. Скажи, чтобы прислали к нам своих представителей. Послов, или как ты их там называешь.

― Они не доверятся вам.

― Им придется.

― И куда им прийти? Сюда?

― Нет. В город Железных врат. Могут пройти по туннелю метро, как мы. Мои разведчики проводят их.

― Я могу гарантировать им, что они вернутся живыми?

― Можешь сказать им, что мы не тронем ни одного волоска на их головах.

― Они могут потребовать перенести встречу в другое место. Возможно, в Город.

Глаза Ваганта снова стали ледяными, как камень.

― Если они сделают это, скажи им, что они не в том положении, чтобы диктовать свои условия. Скажи, что мы будем убивать по одному пленнику каждые три часа, начиная с завтрашнего полудня. Не перебивай меня, Джон. По одному каждые три часа. Начиная с детей.

Холод в его голосе привел Дэниэлса в ужас. Казалось, перед ним стоит совершенно незнакомый человек.

― Ты не можешь говорить это всерьез.

― Прочти мои мысли. Или попроси сделать это свою подружку-привидение, и ты узнаешь, что я не шучу.

Отец Дэниэлс исследовал ауру начальника разведки. Он увидел серию красных и черных взрывов, которые убедили его в том, что угроза реальна.

Он покачал головой.

― Я передам им все. Но не могу гарантировать результат. А вы что пока будете делать?

― Мы вернемся к Железным вратам. Помни, священник: до завтрашнего полудня.

Вагант повернулся к нему спиной и направился ко входу в метро.

Джон смотрел юноше вслед. Он даже не попытался остановить его. Что мог он сказать, что мог сделать? Решение Ваганта было совершенно логичным. Он и сам шантажировал Крисмани детьми среди пленных.

Как долго можно прожить среди зла, не становясь его частью?

Он уже не первый раз задавал себе этот вопрос. И, видимо, не последний.

Глава 15

ВРАГ ТВОЕГО ВРАГА

Они вошли в город Железных врат поверху.

Подземный вход, о котором рассказал Монах, взорвали из соображений безопасности. По всей территории бывшего торгового центра были разбросаны обломки и битое стекло. Обе пластиковые статуи Рональда Макдональда опрокинуты на землю.

― Вы сумасшедшие! — воскликнул Крисмани, увидев эти разрушения.

― Полагаю, теперь комплекс будет легче защищать, — возразил Дэниэлс, глядя на трех людей из Города, стоящих за одной из статуй. На их головах были металлические шлемы, а в руках они держали не те старые охотничьи ружья, с которыми штурмовали Железные врата, а автоматы.

Священник помахал белым флагом. Из-за статуи поднялся Вагант.

― Долго же вы шли. Уже почти полдень.

― Мне нужно было обсудить кое-что со своими людьми, — ответил Крисмани.

«Обсудить» было чистой воды эвфемизмом, подумал Дэниэлс, вспоминая самые крепкие выражения, звучавшие на военном совете в бывшем кабинете Управляющего. Крисмани пришлось использовать весь свой дар убеждения, чтобы уверить солдат в необходимости переговоров. Некоторые из них и слышать об этом ничего не хотели.

― Мы сделали то, что нам велели Сыны Гнева. Отдадим им этот сраный город и уйдем. Мы можем отвоевать Железные врата. У нас превосходство по всем позициям.

― Витторио, ты идиот, — ответил Крисмани, — у них в заложниках наше гражданское население. Все наши люди. И они в бешенстве от того, что произошло с их детьми.

― Ну и какое нам до этого дело? Мы можем позвать людей из других городов и восполнить потери.

Дэниэлс с ужасом наблюдал, как другие солдаты одобрительно кивают. Десять, двенадцать кивающих голов.

Крисмани попробовал положить руку на свой пистолет, но в ответ немедленно поднялось около пяти ружей. Не в виде прямой угрозы, но так, что не было сомнений: в любой момент они могли оказаться направлены на него.

Он был в тупике.

― Это неподчинение приказу.

Витторио улыбнулся. Это был высокий светловолосый юноша с грубыми, как у незаконченной статуи, чертами лица.

― Мы всего лишь обсуждаем сложившееся положение.

― На войне нет места обсуждениям.

― Война закончилась.

Дэниэлс думал, как далеко может зайти эта перепалка, когда Витторио вдруг выскочил вперед с кошачьей проворностью. В правой руке он сжимал огромный нож с черным лезвием.

В первое мгновение всем показалось, что нож угодил Крисмани в бок. Но ему удалось увернуться, прижавшись к стене. Не переставая улыбаться, Витторио попытался нанести новый удар. У безоружного Крисмани не было шансов.

Один из преданных ему солдат поднял ружье, но люди, открыто перешедшие на сторону Витторио, разоружили его.

― Чистая игра! — вскричал Витторио и сделал новый выпад.

На этот раз Крисмани не дал застать себя врасплох. Он перекувырнулся и отбежал к противоположной стене комнаты. Витторио разинул рот от неожиданности.

Он не понимал, что собирается делать противник.

И ответ на этот вопрос сильно удивил его.

Заточенное лезвие вспороло воздух там, где мгновение назад находилась грудь Крисмани, который в это время с нечеловеческой ловкостью уже успел сделать четыре шага по стене. Перекувырнувшись под потолком и твердо встав на ноги за спиной соперника, он повалил его на пол.

Разоружив лежащего врага ударом ноги, Крисмани начал осыпать его ударами по лицу и ребрам. Он колотил бездвижного человека методично и не переводя дыхания, как автомат.

Когда он закончил, на теле Витторио не осталось ни одного неотбитого квадратного сантиметра. Юноша был без сознания.

Серджио Крисмани поднялся, как ни в чем не бывало. Оглядел стоявших вокруг него солдат.

― Итак, как я уже говорил, на войне нет места обсуждениям.

Еще один удар, последний, жестокий, по ребрам противника, и Серджио обратился к своим солдатам:

― У кого-нибудь еще есть желание что-то мне сказать? Нет? Хорошо. Тогда слушайте меня. Слушайте меня внимательно, потому что повторять я ничего не буду.

Он чувствовал, что все их внимание приковано к нему.

― Да, нас больше, чем их. Да, мы можем своими силами восстановить общину, даже если захватившие город убьют всех наших друзей. Но у меня есть веские основания не доверять Сынам Гнева. Нет гарантий того, что эти козлы ограничатся этим местом. Думаю, они хотят захватить и наш город.

Это заявление было встречено гулом и подавленными восклицаниями.

― Вот этот господин, — сказал он, указывая на стоявшего рядом Джона Дэниэлса, — открыл мне глаза. Наш враг лжет. Мы не можем доверять Сынам Гнева, особенно когда они кажутся откровенными и бескорыстными.

― Почему ты…

Крисмани бросил взгляд на посмевшего заговорить.

― Я разве разрешил перебивать меня?

Его тон был подчеркнуто спокойным.

Юноша заносчиво произнес:

― У нас демократия. Я могу перебивать кого хочу и когда хочу.

Крисмани улыбнулся.

― Нет. Не можешь.

Резко выпрямившись, как мощная пружина, Серджио ногой ударил юношу прямо в середину груди, и того отбросило к стене. Отлетев, как мячик, он упал на пол рядом с телом Витторио.

― Кто-то еще желает перебить меня? — спросил Крисмани, оглядывая лица стоявших вокруг.

Молчание.

Опущенные глаза.

― Так вот, перед тем как меня перебили, — и я надеюсь, что это был последний раз, — я говорил о том, что доверять Сынам Гнева нельзя…

Теперь в подземном гараже города Железных Врат те же самые слова ему говорил Вагант.

― Доверять Сынам Гнева нельзя. Они заставили вас пойти против нас, напасть, потому что им нужно и это место.

― Но зачем? — спросил Крисмани. — Их крепость неприступна. Они контролируют бывший центральный вокзал и все прилегающие территории в радиусе двух километров. Зачем им понадобились такие отдаленные и мелкие поселение, как наши?

Вагант торжественным, размеренным движением поднял руку. Командир вражеской армии вызывал у него симпатию.

«А если бы Вагант знал, на что тот способен, он бы понравился ему еще больше», — подумал Джон.

Весьма вероятно, что именно исполнение командирских обязанностей придало их характерам и поведению сходные черты. Они разговаривали и вели себя так похоже, что можно было подумать, что они родные братья.

Вагант помрачнел.

― Я знаю, для чего им нужны наши города.

Крисмани посмотрел на него скептически.

― И как же ты это узнал?

«Мне рассказала об этом девушка-призрак», — по-хорошему должен был бы ответить Вагант. Но в данных обстоятельствах ему показалось, что честность будет не самым разумным выбором.

― У нас есть информаторы, — сказал он.

Крисмани поднял бровь.

― Информаторы? Ты хочешь сказать, что кому-то из вас удалось внедриться в банду Сынов Гнева? И добыть информацию о том, что они собираются сделать на самом деле?

― Да. Наши города нужны им именно потому, что расположены далеко от центра.

― Это какая-то бессмыслица.

― Отнюдь. Тебе известно, что такое атомная бомба?

― Ты нашел то, что искал, — сказала Алессия в сознании Джона.

― Я дорого заплатил за это. Я стал сеятелем смерти.

― Всякий человек несет смерть. А ты всего лишь исполнитель высшего замысла.

― Это меня не утешает. Посмотри, что я натворил.

― Это сделал не ты.

― Я в этом не уверен.

― Так или иначе, Сыны Гнева — большее зло, чем то, причиной которого ты себя считаешь.

― И чем то, причиной которого мне еще предстоит стать?

― Да.

После того, как Вагант закончил говорить, Серджио некоторое время сидел молча. Казалось, он не способен ни на какие действия. Затем он поднял голову.

― Нам конец.

― Нет.

― Нет? Думаешь, у нас есть хоть малейшая возможность помешать им?

― Думаю, да, — вмешался Джон. И изложил им свой замысел.

Это был совершенно безумный план. Но именно из-за своего безумия он мог сработать.

Никто не мог ожидать ничего подобного.

Когда священник кончил говорить, Серджио поднялся и протянул ему руку. Затем он пожал руку Ваганта.

― Один за всех и все за одного. Ведь так говорится, верно?

― Да, — улыбнувшись, ответил Джон.

― Будь что будет, но попытаться стоит. А теперь пришло время проводить в последний путь наших погибших, — заключил Вагант.

И давайте постараемся сделать так, чтобы не появилось новых.

На то, чтобы все организовать, потребовалось почти два дня. После некоторых колебаний солдаты обоих городов объединились, сформировав смешанные патрули. Оружия и обмундирования на складах города Железных врат оказалось достаточно, чтобы обеспечить армию втрое больше.

Вагант наконец-то чувствовал себя в своей стихии. Они с Даниэлой взяли на себя подготовку новобранцев. Практически никто из разведчиков не имел опыта обращения с автоматическим оружием, а солдаты Железных врат отличались слабейшей выучкой и еще более сомнительной дисциплиной.

Это была невыполнимая задача.

Но как раз невыполнимые задачи Вагант любил решать больше всего.

Обмен пленниками прошел очень трогательно. Слезы, объятия. Но за слезами последовали смех и радость обретения любимых.

Времени на церемонии не было. Кроме того, Вагант справедливо рассудил, что люди Железных врат не поняли бы ритуала Приношения. Поэтому они похоронили людей быстро и без церемоний. Вместо сложных ритуалов погибших просто оплакали родственники и друзья.

Только отец Джон прочел про себя молитвы по почившим. Он держался в стороне, посчитав, что ему не следует стоять рядом с теми, кто оплакивает своих близких. «Ведь если бы я не оказался здесь, эти люди сейчас были бы живы».

Свертки ткани, в которых лежали мертвые дети, были совсем крошечными. Обгоревшие тела сворачиваются клубком, снова принимая позу зародыша, как в материнском чреве.

― Сделай так, чтобы их жертва не стала напрасной, — прошептал голос в его голове. Это была не Алессия. Это был Монах.

― Ты называешь это жертвой? — гневно возразил Дэниэлс. — Ты называешь это жертвой? Это была бессмысленная резня.

― Ты не имеешь права говорить, что это было бессмысленно. Время рассудит. Только завтрашний день покажет, имела ли смысл гибель стольких людей или нет.

― Ты хочешь сказать, что тоже не знаешь?

― Да, это так. Я могу представлять будущее и до некоторой степени предвидеть его, но сейчас возможных вариантов так много, что мои предсказания могут оказаться очень далекими от реальности.

― Ты как игрок в шахматы, который видит не дальше следующего хода.

― Скажем, не дальше следующих двух-трех ходов. За ними темнота.

― Звучит очень утешительно. Тебе не кажется, что стоит рассказать об этом тем, кто рискует своей жизнью?

― Это твой выбор. Делать это или нет, зависит от тебя.

― Спасибо за помощь.

Голос Монаха зажужжал, как насекомое, и пропал.

Джон посмотрел на комья смешанной со снегом земли, которой забрасывали неглубокую могилу погибших жителей Города. Снег летел с неба и покрывал все вокруг серым саваном.

Вагант прижимал к себе ребенка.

Это был Мика.

Он не был с остальными детьми в момент атаки. Сбежав с построения, он поднялся на верхние этажи Города. Это его спасло. А его сестра погибла. «Альбакьяра, — вспомнил Дэниэлс. — Такой красивый ребенок». Теперь она была всего лишь одним из свертков, лежавших на земле.

Джон почувствовал на себе взгляд Ваганта.

Молодой человек так крепко держал плечи Мики, будто боялся, что он сбежит. Рядом стоял Исаак в новых очках. Среди сокровищ города Железных врат был и магазин оптики. Им воспользовалось уже около десятка жителей Города.

Последний ком земли упал в яму. Остальное закопают разведчики после того, как народ вернется в стены Города.

Вагант шепнул на ухо Мике несколько слов и отпустил его. Потом подошел к Джону.

― Не думай, что мне не приходило это в голову.

― Что? — просил Дэниэлс.

― Мысль попросить тебя сказать что-нибудь. Ну типа того, что вы раньше делали на похоронах.

― Отпевание?

Вагант кивнул.

― Но потом я решил, что не стоит. У нас нет на это времени. Мы должны думать о завтрашнем дне.

― Я все же помолился за них.

― Это меня не интересует, — отрезал молодой человек. А потом, взглянув Дэниэлсу прямо в глаза, спросил:

― Ты пойдешь с нами?

― Конечно.

― Здесь почти никого не останется. То есть, никого, кто мог бы защитить Город.

― Я знаю.

― Останутся только больные и инвалиды. Если все пройдет гладко, мы за ними вернемся. В противном случае…

― В противном случае им придется заботиться о себе самостоятельно, — закончил его фразу Дэниэлс.

― Вот именно.

― И для этого ты думаешь оставить меня здесь? Чтобы я позаботился о них, если все пойдет плохо?

― Вроде того.

Джон отрицательно покачал головой.

― Это моя борьба. Я не могу остаться здесь. Я же никогда не говорил тебе, почему для меня так важно вернуть эту бомбу.

― Если уж на то пошло, то ты и не говорил, откуда она у тебя взялась.

― Это долгая история.

― Попробуй рассказать ее коротко.

― Прямо сейчас?

― Если не сейчас, то когда? Через час у меня встреча с раввином из города Железных врат. Я должен буду объяснить ему, почему этот поход так важен. Поэтому расскажи мне все, прошу тебя. Помоги мне подготовиться к встрече.

Они направились обратно в Город. Внутри все еще стоял запах гари и смерти, пропитавший все вокруг.

Снаружи оставалась только команда волонтеров, которые должны были закопать и заложить камнями братскую могилу.

― Если хочешь, давай поднимемся в мое убежище, — предложил Вагант.

Сидя на диване и вздыхая запах щипавшей нос и глаза пыли, Дэниэлс рассказал Ваганту историю своего путешествия из Рима в Венецию.

― Выходит, этот кардинал Альбани, который послал тебя в Венецию, вел двойную игру?

― Можно даже сказать, тройную, — ответил Джон Дэниэлс с улыбкой. — Мне он сказал, что я должен отыскать Патриарха Венеции, чтобы созвать легитимный конклав.

― Что это такое?

― Это собрание кардиналов, которое избирает папу. Со смерти последнего понтифика Святой престол вакантен. Это значит, что папы нет. До Альбани дошли слухи, что в Венеции есть Патриарх. Если бы нам удалось привести его в Сан Каллисто, он смог бы созвать конклав, чтобы избрать нового папу. Которым, естественно, должен был стать сам Альбани.

― Ясно.

― А совету, управляющему катакомбами, он сказал, что цель экспедиции — заполучить сокровища Святого Марка. А капитану Дюрану и его швейцарским гвардейцам он рассказал третью версию. Но, как я выяснил в итоге, настоящей целью экспедиции было взорвать Венецию и Патриарха.

― Который оказался Монстром, так?

― Наверное, для кого-то они и монстры. Он был очень необычным существом. Он вызывал скорее восхищение, чем страх.

― Как и Монах.

― Да. Только иногда…

― Говори, Джон.

― Только иногда у меня создается впечатление, что Патриарх и Монах — один и тот же человек… Одно и то же создание, если тебе больше нравится это слово.

― Но ты сказал, что Патриарх умер.

― Порой у этих… созданий понять разницу между жизнью и смертью бывает непросто. Да, я понимаю, о чем ты: если ты выстрелишь в кого-то и он будет неподвижно лежать на земле, а ты, быть может, сделаешь несколько контрольных выстрелов ему в голову, то можно будет сказать, что он мертв. Но Патриарх не таков. И мне кажется, что и Монах не таков…

― Девушка-призрак?

― Алессия. Да. Трудно сказать, жива она или мертва. Она разговаривает со мной. Я вижу ее. Ей каким-то образом удается проникать в мои мысли. И тем не менее, она умерла много лет назад. Задолго до Страдания. В Венеции подобные ей создания живут бокс бок с живым, как будто так и надо.

― Твоя религия как-то объясняет подобные явления?

― Воскресение плоти — один из догматов Церкви. Но не совсем такое воскресение.

Вагант поднес ко рту бутылку граппы, которую захватил в кабинете Управляющего. Она уже почти опустела. Крисмани хорошенько поработал над ней. Соприкоснувшись с воздухом, груша стремительно меняла цвет. Местами она уже совсем почернела. Дни этого чуда были сочтены.

Юноша сделал большой глоток и передал бутылку Дэниэлсу.

Священник отрицательно помотал головой. Запах, исходивший из бутылки, вызывал у него отвращение. Это был запах лака.

Он вспомнил один вечер в Новом Ватикане. В тот день кардинал Альбани назначил его главой Конгрегации доктрины веры — церковной организации, которая в далеком 1542 году под именем Святой Конгрегации римской и вселенской инквизиции заняла место зловещей средневековой инквизиции, унаследовав ее основную цель: охранять чистоту учения и на корню пресекать развитие новых ересей. В подземельях Святого Каллиста Конгрегация состояла всего из одного человека, но его назначение, по мнению кардинала, заслуживало того, чтобы быть отпразднованным.

Ужин не представлял собой ничего особенного, пока Альбани светясь детской улыбкой, не достал из шкафа бутылку и две рюмки.

― Вы непременно должны это попробовать, — сказал он, показывая Джону бутылку. Дэниэлс посмотрел на этикетку.

Il Pirus di Nonino[12].

На полупрозрачной этикетке была изображена груша. Создавалась иллюзия, что она находится внутри бутылки.

― На фриульском[13] pirus значит «груша», — объяснил ему кардинал. — Семья Нонино производила граппу во Фриулии. А эта граппа сделана из груши сорта Уиллиамс. Ценнейший продукт, лимитированное производство. Отведайте, прошу вас.

Джон поднес рюмку ко рту.

Аромат напитка был изумителен. Закрыв глаза, можно было представить, что мир не изменился, что такие драгоценные вещи, как свежие фрукты и запах цветов, вовсе не исчезали с лица Земли.

В этом напитке была поэзия.

И магия.

А теперь, сидя в этом убежище Ваганта, вспоминая тот момент, он обнаружил в нем еще кое-что. Урок, быть может, даже зародыш притчи. Воспоминание о той бутылке, в которой от груши было только изображение, больше сообщало ему о сущности фрукта, чем напиток, в котором находилась настоящая груша, но который не имел ни ее вкуса, ни ее аромата.

Улыбнувшись, он отложил эту мысль до более подходящего момента и продолжил рассказывать.

― Прибыв в Венецию, я понял, что миссия Дюрана заключалась в том, чтобы взорвать бомбу, о чем он ничего не говорил мне до самого последнего момента. В конце концов его план провалился. Ему не удалось взорвать город. А я отправился в Рим, волоча за собой бомбу на санях.

Вагант недоверчиво помотал головой.

― И ты прошел весь этот путь пешком?

― Силы, данные мне Патриархом, помогли мне в этом невыполнимом деле.

― А потом Сыны Гнева отняли у тебя бомбу. И теперь ты хочешь снова заполучить ее и продолжить свой путь в Рим. Чтобы взорвать кардинала Альбани и остальных злодеев.

― Да, — ответил Дэниэлс прямо.

Снег не шел. Открывавшийся за окном пейзаж мог бы показаться нормальным даже человеку до Страдания: снег до самого горизонта под серым небом. Но холмы в этом пейзаже на самом деле были руинами домов, а небо излучало смерть.

Дэниэлс сказал Ваганту, что ему кажется неосмотрительным находиться в пентхаусе днем. В ответ юноша пожал плечами.

― Никто из нас не вечен. А это место отлично подходит для разговора, — сказал он, распахивая дверь в свое убежище после бесконечного утомительного подъема.

Теперь он сидел молча, как будто переваривая сказанное Джоном. Судя по выражению лица, это была горькая пилюля.

― Ты тоже не очень-то нормальный. Появляешься здесь слепым, потом вдруг к тебе снова возвращается зрение… Тебя сопровождает мертвая девушка…

― Ты хочешь спросить, не являюсь ли и я одним из этих созданий? Нет. И, тем не менее, во мне есть кое-что от них. Назовем это даром. Или трансплантацией. Они взяли что-то от себя и имплантировали это мне. Давным-давно был один фильм…

― Как «Звездные войны?»

― Да. Он назывался «Чужой: Воскрешение». Не очень-то красивый фильм. Он был то ли последним, то ли предпоследним в большой серии.

― «Звездные войны» тоже были серией фильмов.

― Да, именно. В общем, в том фильме, о котором я говорю, одну женщину клонировали после ее смерти, но при этом в ее теле содержался геном инопланетного существа, так что после клонирования она имела и внешность человека, и некоторые способности инопланетянина.

― Кажется, я понял, о чем ты.

― Так кто же может утверждать, что я не мертв и что они не воссоздали меня, частично использовав свой геном? Ты знаешь, что такое геном?

Вагант кивнул.

― Иногда я чувствую себя очень странно, — пробормотал священник. — Я и сам не понимаю, каким образом я потерял и снова обрел зрение.

― Весь этот мир вообще странный, — сказал Вагант. — Знаешь, я ведь тоже помню старые времена. Карамель, велосипеды. Траву.

Дэниэлс улыбнулся.

― И я.

― Ты не скучаешь по чему-нибудь из старого мира?

― Много по чему.

― Назови что-нибудь одно.

― Всего одно? Хм. Наверное, больше всего мне не хватает музыки.

Молодой человек кивнул.

― Довольно трудно продолжать верить в Бога, видя, что осталось от того мира.

Морщины на лбу священника стали глубже.

― Да, это нелегко, — признал Джон.

― Пленники… То есть, я хочу сказать, жители города Железных врат… Говорят, у их раввина есть этому объяснение. Ну, того факта, что Бог существует и в то же время мир полетел ко всем чертям. Говорят, это называется «симун»[14].

― Симун — это такой ветер.

― Мне кажется, что они говорили «симун». Ну или что-то в этом роде.

Джон Дэниэлс покачал головой.

― Если у раввина есть объяснение, я тоже хотел бы его послушать.

― Тогда пойдем со мной. Я сейчас как раз иду к нему.

Глава 16

ЦИМЦУМ

Раввин Самуэль сидел в кругу солдат Железных врат. У каждого было по ружью или по автомату.

Ваганту нелегко было уговорить своих позволить этим вооруженным людям свободно перемещаться по Городу. Поначалу было немало напряженных моментов и подозрений с обеих сторон.

Молодые солдаты молча слушали, что говорил им раввин. Джон наблюдал за ними. Они внимательно вникали в слова своего учителя, время от времени кивая. У некоторых из них на голове была кипа — ритуальный головной убор правоверных иудеев.

Джон подошел поближе. В первое мгновение на него обратилось несколько недоверчивых взглядов, но затем все повернулись обратно и сосредоточились на словах своего духовного наставника.

Вагант остался стоять в стороне, прислонившись спиной к колонне на приличном расстоянии от этой группы.

― Подумайте над тем, что я расскажу вам, — продолжал раввин. — В 1942 году в лагере уничтожения Берген-Бельзен за две недели до Песаха группа пленных евреев пришла к ребе из Блужова Исраэлю Спира и попросила его о совершенно немыслимой вещи. Сознавая, что этот Песах может стать последним в их жизни, они обратились к ребе с просьбой выпросить у коменданта лагеря муки и воды вместо хлеба и позволения соорудить печь, чтобы приготовить неперебродивший хлеб, необходимый для проведения Седера[15]. Не забывайте о том, что жизнь всех этих заключенных висела на волоске. Но даже несмотря на это, они хотели соблюсти все предписания.

Джон завороженно слушал. Сперва он подошел поближе, потом сел рядом. Двое ребят подвинулись, чтобы освободить для него место.

Раввин дружелюбно улыбнулся и продолжил:

― В своем простодушии они полагали, что немцы оценят экономичность этого предложения, ведь оно означало, что евреи сами должны были взять на себя изготовление хлеба. Восемьдесят евреев отважно подписали петицию и попросили раввина представить ее коменданту лагеря. Руководство неожиданно дало разрешение. Теперь евреи могли приготовить мацу. Накануне Песаха ребе объявил, что тайно проведет в своем бараке Седер. Вы должны понимать, что подобные вещи в Берген-Бельзене карались смертью, если о них становилось известно охране. Тем не менее, той ночью более трехсот человек решили подвергнуть себя опасности и принять участие в Седере.

Самуэль закрыл глаза. Он легонько покачивал головой вперед-назад. Потом снова открыл глаза.

― В определенный момент Седера, когда в рассказе о рабстве евреев в Египте раввин дошел до слов Авадим hаину ле Пар’о бе Мицраим… Ата б’ней хорин… «Рабами были мы у фараона в Египте, а теперь мы свободные люди…», Ребе почувствовал, что печаль охватывает сердца верующих. Многие из них плакали. Что значили эти слова в Берген-Бельзене в 1942 году?

Самуэль остановился. Одного за другим оглядел он молодых людей, сидевших вокруг него. Последнее, что он увидел, были глаза Джона Дэниэлса.

Священник пожал плечами.

Самуэль улыбнулся. Потом, снова оглядев худые и отчаявшиеся лица собравшихся, произнес:

― Почему этот Седер отличается от других Седеров? У нас нет ни четырех бокалов вина для благословения, ни столов с вкусной пищей, ни дорогой посуды. У нас нет ни ребенка, который задал бы четыре вопроса, ни трав, которые мы ели бы, вспоминая далекий исход из Египта. Наша маца, так не похожая на мацу, которую мы ели до войны, больше напоминает о том, где мы находимся сейчас, чем о том, где мы были когда-то. И только горьких трав — «марора» — в этом году в нашем распоряжении сколько угодно. Но и здесь, в пучине мрака и отчаяния, мы можем вспомнить Исход и отпраздновать Пасху, и именно поэтому на самом деле мы свободны. Потому что свобода зависит не от того, где вы, а от того, кто вы такие.

Джон Дэниэлс поднял взгляд. На глазах некоторых молодых людей, сидевших в кругу, блестели слезы.

― У кого-нибудь есть вопросы? — спросил раввин.

Джон смущенно поднял руку.

― Я скорее хочу сказать одну вещь, чем задать вопрос.

Джон откашлялся.

― По тому, как вы говорите, Ребе, я чувствую, что ваша вера тверда.

Сидевший справа молодой человек справа немного отодвинулся от него. То же сделала девушка слева.

Самуэль улыбнулся.

― Иногда да, иногда нет. Обращайся ко мне на «ты», прошу тебя. Мы служим одному господину.

― Не все так думают.

― Но мы-то с тобой ведь да, не так ли?

Отец Дэниэлс кивнул.

― Мой вопрос связан с тем, о чем ты говорил, когда я только пришел и еще не сел с вами. О вере, которая не гибнет, несмотря на все препятствия. В мире столько зла, что верить во благого Бога по-настоящему трудно. Один мой друг слышал твою проповедь…

― Это не проповеди. Я считаю, что это скорее дружеские беседы. Полагаю, ты спрашиваешь о том, что такое Цимцум.

Джон Дэниэлс улыбнулся.

― Ах, вот что это за слово. Цимцум. Да, именно. Я хотел бы, чтобы ты рассказал о нем.

Раввин вздохнул.

― Это непростая вещь. Я и сам не могу утверждать, что понимаю ее доконца. А уж чтобы объяснить ее… У нас ведь меньше получаса до отправления.

Пораженный этой новостью, Джон резко обернулся. Вагант хитро пожал плечами.

― Я думал, ты знаешь, — сказал молодой раввин. — Но теперь вижу, что это не так. Ты пойдешь с нами?

― Конечно.

― Тогда у нас будет время поговорить о Цимцуме. А ты, может быть, в ответ тоже расскажешь мне о кое-каких вещах, которые я слышал о тебе и которые вызывают мое любопытство.

― На мой взгляд, это будет честный обмен.

― Посмотрим. Быть может, да. Честный обмен — вещь редкая.

С неожиданной ловкостью раввин вскочил на ноги. Остальные последовали его примеру.

Джон с удивлением заметил, что раввин тоже поднял с пола автомат и походный рюкзак.

Тот заметил его взгляд.

― Евреи на собственном опыте узнали, что Бог существует и иногда помогает нам, но всегда лучше… идти ему навстречу. Проще говоря, не сидеть сложа руки. Поэтому мы можем постоять за себя. Никаких новых Освенцимов.

Он иронически отдал честь Дэниэлсу и пошел прочь.

― Я раньше никогда не видел евреев, — сказал Вагант. Он подошел к Дэниэлсу и встал прямо у него за спиной, но не смог застать священника врасплох. Чувства священника были невероятно обострены.

― Насколько я знаю, не все они евреи, — добавил начальник разведки. — То есть, они иудеи по вере, но не евреи по крови. Но, как бы то ни было, это ребята надежные. Они умеют сражаться. Прекрасное приобретение для твоего крестового похода.

Дэниэлс повернулся лицом к молодому человеку.

― Это не мой крестовый поход.

― Хрена лысого не твой. Надеюсь только, что оно того стоит. Я уже потерял слишком много друзей. Я хочу, чтобы все это кончилось. И кончилось хорошо. То есть, хорошо для нас.

Джон не ответил — не видел смысла. Ему казалось, что ничего из того, что ждало их, не зависит от него.

― Ты уверен, что мы готовы?

― Не готовы. Но дети этих людей, и дети раввина в том числе, находятся в руках головорезов. Они готовы отправиться туда даже без нас. Мы не можем ждать.

Дэниэлс вздрогнул.

― Пойдем, — сказал Вагант, ударив его по плечу. — Пора выступать в поход. Прости, что я не сказал тебе раньше, что мы отправляемся так скоро. Считай это небольшим наказанием за те неприятности, что ты успел нам доставить.

Глава 17

ПОХОД

К центральному вокзалу можно было подойти несколькими путями. «Но только один из них не является гарантированным самоубийством», — в очередной раз повторил сам себе Вагант. Несмотря на то, что ему бесконечно твердили в последние несколько часов, он никак не мог убедить себя в этом, глядя на стрелку дозиметра, опасно приближавшуюся к красному сектору.

Выйти из полуразрушенного входа станции Буонаротти, а потом сразу вернуться в укрытие железобетонного туннеля, проходящего на пятиметровой глубине.

― Мы пройдем по линии метрополитена до станции Дуомо, а уже оттуда направимся к центральному вокзалу, — сказал Серджио Крисмани своим союзникам на совещании накануне вечером. — Я боюсь радиации больше, чем любого врага. Мы хорошо вооружены, но не против этой опасности.

При этих словах люди из Города утвердительно закивали. Серджио, военачальник города Железных врат, подробно описал препятствия, ждавшие их на пути к крепости Сынов Гнева. Подробностей у него и у его помощников оказалось предостаточно. Парадоксальным образом создавалось впечатление, что для них главной проблемой было добраться до цели живыми и здоровыми. Как будто все остальное — сражение и то, что должно было произойти вслед за ним, — было всего лишь мелочью, чистой формальностью, с которой они справятся без особых проблем.

― А почему мы должны идти через Дуомо? — спросил Вагант.

― Потому что это самый верный путь.

― Как это? Это же должна быть самая многолюдная зона города. Сплошная неизвестность. Где больше людей, там выше опасность.

― Больше людей? Когда-то. Теперь уже нет. Радиация сильно поразила этот район. То немногое, что продолжает там жить, живет под землей.

Дозиметр подтверждал его слова.

Чем ближе они подходили к центру города, тем губительней становилась окружающая среда и тем более пустынными и разрушенными — станции метрополитена. Объяснялось это очень просто — в центре города не было ничего полезного: куча деловых центров и бутиков, но очень мало еды и ни одного молла наподобие торгового центра Бонола. Центр зависел от окраин: когда цивилизация пала, он быстро вымер, в то время как периферийным общинам удалось выжить. Раньше, до катастрофы, чем ближе ты подъезжал к центру, тем просторней и чище становились станции. Теперь все было ровно наоборот. По мере того, как они продвигались — с трудом, шаг за шагом — к сердцу Милана, станции становились все более убогими и темными. Груды обломков и грязь делали их похожими на пещеры, в которые никогда не ступала нога человека. И только трупы — много, чудовищно много незахороненных трупов — напоминали о том, что когда-то эти туннели были пульсирующими артериями и венами большого города. Большая часть останков превратилась в кости, обернутые пыльным тряпьем. Но самыми страшными были не эти. Настоящий ужас вызывали мумифицированные тела, встречавшиеся на самых хорошо защищенных от внешнего мира станциях. В свете фонариков они появлялись из темноты, из ниоткуда, словно выныривали прямиком из преисподней. В памяти Ваганта навсегда запечатлелся образ одной семьи: мужчина, женщина и трое детей, сгрудившихся на полу в углу станции Лотто. Они обнимали друг друга, словно ища защиты в этих объятиях. Как могли они защитить друг друга, Бог знает. Вагант заметил, что Дэниэлс осенил их тела крестным знамением.

Почему именно их из сотен увиденных ими трупов? И из сотен растоптанных ими трупов, судя по чудовищному треску под сапогами, когда солдаты шли по тоннелям и переходам? Вероятно, ответ заключался в идеальной сохранности тел. Казалось, они просто заснули. И только с близкого расстояния становились заметны провалившиеся и почерневшие глазницы и стянувшаяся, облезшая кожа у рта, обнажившая зубы.

Дэниэлс по-прежнему оставался для Ваганта загадкой. Его исцеление от слепоты было потрясающим, как и то, что он смог так долго выживать на поверхности, — если, конечно, ему можно было доверять. А Вагант все более убеждался в том, что доверять можно. Этот человек был сильным союзником. Если, конечно, это был человек. Как ни старался Вагант отвлечься и не думать о тайне Джона Дэниэлса, она была из тех, что лишают сна. В присутствии священника трудно было не только действовать, но даже рассуждать нормально. Самым загадочным для молодого начальника разведки было то, что периодически фигура священника начинала двоиться, и на нее накладывался другой, бестелесный, но все же не похожий на привидение, образ молодой, очень красивой женщины. Как в тот момент, когда Джон говорил с Самуэлем — раввином и предводителем города Железных врат. Казалось, что девушка-призрак слушает раввина так же внимательно, как и священник.

― Ты спросил меня, что такое Цимцум, — сказал раввин. — Не так-то просто объяснить это. Чтобы хоть как-то подойти к этому понятию, можно сказать, что это способ, которым Бог присутствует в мире, одновременно отсутствуя в нем. Буквально это слово означает сокращение. Для каббалистов Цимцум — это порождающее миры сокращение божественной энергии. Похоже на то, как трансформатор снижает напряжение тока, пока оно не становится достаточно слабым, чтобы с электричеством могла справиться лампочка. Таким же образом божественная энергия, видимо, сократилась для того, чтобы с ней могли справиться созданные Богом миры. Однажды один раввин привел такое сравнение: действие Цимцума сходно со снижением уровня усиления в стереосистеме. Если репродукторы в колонках качественные, при убавлении громкости сигнал не теряется: снижается только количественная характеристика воспринимаемого человеческим ухом звука. Точно так же, чем сильнее действие Цимцума, тем меньше мир будет сознавать божественную энергию, которая создала и поддерживает его.

― Я привел тебе пример, а на самом деле я не знаю, насколько он ясен. Я никогда не видел стереосистему. Я знаю, что это такое, но у меня ее никогда не было.

― Нет-нет, пример как раз очень ясный.

Молодой раввин удовлетворенно кивнул.

― Каббалистам известно множество Цимцумов, которые порождают бесчисленные миры. По их мнению, наш мир — последний из миров, поскольку уровень Цимцума в нем так высок, что божественная энергия практически недоступна для восприятия. Будь он еще хоть немного выше, мир вообще не смог бы существовать. Поскольку существование требует хотя бы минимальной связи с первоисточником всего, с Создателем. Есть и другой тип Цимцума, описание которого дал великий рабби Ицхак Лурия, назвавший его Ари[16]. Думаю, это именно то, о чем ты спрашиваешь. Это первоначальный Цимцум, отличающийся от остальных. Ари, как иррациональное число Пи, преобразует бесконечный круг в доступную для измерения линию. Представь себе предшествовавшее созданию первоначальное состояние бесконечного света, в котором ничто не может существовать. Прежде чем сотворить миры, Бог полностью устраняет свою энергию и создает тотальную пустоту. Только после этого из окружающего вакуум света Бог вытягивает тонкую линию, которая поддается измерению, и при помощи этой линии создает бесконечный ряд миров. Это и есть Цимцум, который рабби Лурия называет Ари.

Лицо Самуэля засияло.

― Этот Цимцум Ари — способ, при помощи которого Бог создает пространство, в котором может существовать наш мир и мы в нем. Для этого он и скрывает свой свет: чтобы мы, его создания, имели свободу выбора. Но и даже скрытый, он по-прежнему присутствует; более того, его отсутствие в некотором смысле делает его присутствие более интенсивным. Я понимаю, что это звучит парадоксально. Но наше ограниченное человеческое сознание не может полностью проникнуть в замысел Творца. Быть может, единственный способ вместить Цимцум в ограниченное сознание человека — это притча. Точнее, даже притча о притче…

Дэниэлса поразили слова раввина, открывшие перед ним новые горизонты. Ему вспомнилась одна компьютерная игра его времен, Fallout 3. Уже будучи семинаристом, он время от времени позволял себе развлекаться играми. И эта стала его любимой. Действие происходило в мире после ядерной катастрофы, среди мутантов и каннибалов. Практически предсказание того, что произошло в действительности. Но мир игры был смесью будущего и пятидесятых годов, с роботами, будто вышедшими прямиком из фильмов категории Б, и с песнями Билли Холидей в качестве саундтрека. Однажды он прошел игру до конца, исчерпав все возможности исследования этого виртуального мира. А потом один из его однокашников дал ему add-on — DLC, как его называли, — загружаемый контент под названием «Операция Анкоридж». Джон установил ее. Как только он запустил игру, его персонаж получил радиосигнал с приказом двигаться к определенной позиции. И там, где до вчерашнего дня находилась гладкая стена, теперь появилась дверь. Джон открыл ее. За дверью располагалась лестница, ведущая прямо на место действия. Мир, казавшийся досконально изученным, вдруг превратился в новый, открытый для исследования. Этот DLC создал новый мир внутри старого. Точно так же слова раввина из Бонолы открывали сознанию бесконечные новые просторы.

― Можем назвать ее «притчей о мудреце и ребенке», — продолжал Самуэль. — Представь себе, что ты пожилой мудрец, который должен научить чему-то очень юного ученика. У тебя есть глубокие познания, мудрость, которую ты приобрел немалыми усилиями, с юных лет внимая великим мудрецам, впитывая каждое их наставление, а потом день за днем обдумывая, многие годы посвятив размышлениям в спокойной обстановке, вдали от любых других забот. Добавил к этим наставлениям собственные размышления, обогащенные путешествиями и опытом. В определенный момент на твоем пути внезапно словно открылся новый горизонт: ты увидел все очень ясно и понял, каким образом разрозненные элементы соединяются в простую и очевидную абсолютную истину. Ты хотел бы передать это понимание своему юному ученику, но как сделать это? Ученик живет в совершенно другом мире, у него нет ничего из твоего опыта. Он никогда не испытывал той глубины понимания, которая достигается многочасовыми размышлениями над одним вопросом. Вывали на ученика свои знания, и он не вынесет из них ничего, кроме ошеломления и смятения. И все-таки способ есть. Начни думать еще глубже о представлении, которое хочешь передать ему, еще сосредоточенней, чем когда-либо раньше. Стремись к тому, чтобы достичь сущности этого представления, его ядра. Но чтобы сделать это, ты должен преодолеть форму, которую оно приняло в твоем сознании, ты должен освободить его от шелухи своих мыслей и своего опыта, оголить его и выделить ядро, квинтэссенцию, отправную точку. Выделив эту точку, ты должен посмотреть на мир своего ученика, понять, как он живет изо дня в день, когда не сидит перед тобой и не слушает твои наставления. Ты должен стараться понять, как он видит и воспринимает мир, встать на его точку зрения. Только в таком случае ты сможешь провести яркую линию от той сущностной точки, которую ты выделил, и довести ее до мира своего ученика. В этот момент ты должен стараться думать так же, как его сознание. Стараться придумать наилучший способ сделать так, чтобы он понял то, что ты видишь столь ясно. И каждый раз, когда ты будешь находить способ, который будет казаться тебе верным, ты не будешь довольствоваться им и станешь искать другой метод подвести эту идею еще ближе, все ближе и ближе к его миру. Но работа еще не закончена. Проблема заключается в том, что, хотя ты и старался спустить представление до уровня своего ученика, оно все равно остается идеей. А ученик не живет в мире идей, он живет в мире вещей, до которых может дотронуться, людей, которых знает, событий, которые ему известны. Поэтому ты должен совершить еще один шаг: придумать притчу, которая облачит твое представление в материю известного ученику мира. Ты сочинишь историю, которую ученик легко сможет понять и запомнить, которая будет иметь для него прямое значение и которую он легко сможет изучать. Эта притча будет пространством, в котором он сможет познакомиться с твоими идеями, но не как с идеями, а как с элементами истории, которая могла бы произойти и в его жизни, в его мире. Когда ты, учитель, думаешь об этой притче, ты помнишь все мельчайшие подробности того, что хочешь передать своему ученику. Для тебя это не притча, а твоя идея, рассказанная в форме истории. А для ученика это, наоборот, именно история. Если он хороший ученик, он продолжит рассказывать эту историю самому себе, повторять ее много раз подряд. Становясь старше, приобретая знания, опыт и мудрость, он начнет понимать эту притчу, проникать на все новые и новые уровни ее смысла. Пока — возможно, спустя четыре десятилетия поисков истины — не начнет понимать идею именно так, как понимал ее учитель. Можно сказать, что все это время учитель жил внутри него.

Идя рядом с раввином, Джон чувствовал, как его шаги становятся все легче и легче. Молодой, вдохновенный голос звучал глухо через респиратор противогаза, но слова были чисты и прозрачны, как свежая вода. Было видно, как глаза Самуэля смеются под стеклами, пока он говорит.

― Так что же ты сделал, будучи учителем? Ты применил Цимцум. В присутствии твоей мысли места для мысли ученика не остается. Преодолев самого себя, уйдя в тень, ты отдал всего себя. Точно так же Творец удаляет свой бесконечный свет, чтобы уступить место созданию. Он делает это ради нас, ради своих созданий. И именно эта пустота, именно Его отсутствие свидетельствуют о Его присутствии, и для Него свет остается таким же ярким, как и прежде. Конечно, отношения между учителем и учеником отличаются от отношений между Богом и его созданиями. У учителя есть его ученик, в то время как у Бога изначально нет ничего. Сперва он должен создать своего ученика. Будучи учителем, ты даешь свои знания. Творец же дает свою сущность. Поэтому, когда ты чувствуешь себя брошенным посреди мрака, вынужденным принимать трудные решения и сталкиваться с ужасающими препятствиями, когда ты чувствуешь отчаяние и одиночество, думай о своей жизни и обо всем окружающем тебя мире как о притче — и не более того. В этой притче есть Бог. И его присутствие сильнее всего проявляется именно в самых темных углах. В Цимцуме.

― Это и есть Цимцум? Бог, создающий в самом себе пустоту, чтобы освободить место для создания?

― В целом, да. Самый цимес. Хотя какой цимес после наступления Мрака.

― Вы называете это Мраком?

― А вы как?

― В Новом Ватикане это называли Страданием. Швейцарские гвардейцы называли его FUBARD — день, когда всему пришел полный…

Внутри сознания Дэниэлса послышался смех Алессии, словно звон золотых монет в хрустальной чаше.

― Тебе смешно?

― Очень.

― Рад за тебя. Где ты была все это время?

― Здесь, рядом с тобой.

― Я тебя не замечал.

― Ты все время на чем-то сосредоточен. Тебе стоит больше заботиться о том, что есть, а не о том, что случится потом.

― Кажется, я не понимаю тебя.

― Ты видишь воду, но не видишь реку.

― Какую реку? — спросил Дэниэлс. Но смех Алессии растаял. Как будто он всего лишь приснился ему.

― Какую реку? — переспросил Вагант. Джон пришел в себя.

― Я думал вслух.

― Здесь нет рек. Те, что были когда-то, давно забраны в трубы и теперь текут под землей.

― И кто знает, быть может, они уже снова стали чистыми.

― Вот именно — кто? И я бы еще добавил: кому до этого есть дело? Постарайся сосредоточиться, священник. Мы вступаем на вражескую территорию.

― Откуда ты знаешь?

Вагант направил электрический фонарик в глубину туннеля и показал пальцем на предельно недвусмысленный знак. Перед ними стоял вырванный с корнем турникет, на одну из осей которого надели череп. В череп вбили дюжину проржавевших гвоздей, составлявших ужасающий, богохульный нимб.

Под этим предупредительным знаком висела надпись на итальянском, гласившая:

ДЕРЖИТЕСЬ ПОДАЛЬШЕ

ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА

Под ней располагался ряд китайских иероглифов, которые ни один из присутствующих не мог прочесть.

Крисмани покинул голову колонны и подошел к ним.

― Плохо дело, — прошептал он. — Я не знал, что они успели распространить свою сферу влияния до станции Пагано.

― Распространить свою сферу влияния? Кто?

― Лос Чинос. Похоже, у нас неприятности. Серьезные неприятности.

Китайское присутствие в Милане восходило к 1920–1930 годам, когда некоторое количество иммигрантов — бродячих торговцев из уезда Вэньчэн в провинции Чжэцзян — прибыло в Милан из Франции в поисках новых рынков сбыта. Впоследствии, когда на их родине к власти пришла коммунистическая партия, миграционный поток из Китая прервался, но возобновился в 1979 году. Перед тем, как произошел ядерный апокалипсис, китайская община Милана насчитывала — по крайней мере, согласно официальным данным — более десяти тысяч постоянных членов и концентрировалась в основном на улице Паоло Сарпи, в так называемом миланском чайнатауне.

Однако название «Лос Чинос», как пояснил Крисмани, появилось уже после Страдания, когда китайская община сперва встретилась, а затем слилась с южноамериканской, жившей до катастрофы в районе центрального вокзала. В результате смешения возникло невообразимо агрессивное городское племя. В рядах Лос Чинос было больше латиноамериканцев, чем китайцев, но их главари по-прежнему назывались лаобань, что на китайском означает «начальник», «хозяин». Эквадорская группировка «Latin King» смешалась с Триадами[17], набрав при этом солдат из всех местных миноритарных групп, от филиппинцев до перуанцев. Они контролировали станции Москова, Ланца и Кардона.

Эта информация дорого обошлась городу Железных врат, как в смысле денег, так и в отношении человеческих потерь. Она была далеко не исчерпывающей.

― Мы не знаем, сколько их и где находится их столица, — пояснил Крисмани, — но это самые проклятые сукины дети города после Сынов Гнева. Видимо, они начали экспансию — черт знает, с чего бы. На станциях Пагано и Кончилационе совершенно нечего ловить…

― Они ваши враги?

― Нет. Как я уже сказал, мы никогда не сталкивались с ними. Но, учитывая, что они никому не друзья, можно точно сказать, что и не нам тоже.

― Есть ли какой-нибудь способ избежать встречи с ними? — спросил Дэниэлс.

Крисмани отрицательно покачал головой.

― Мы вступили на их территорию. Одно это уже равнозначно объявлению войны.

― Вот дерьмо, — прорычал Вагант.

Потом, повернувшись к своим солдатам, сказал:

― Будьте начеку, ребятки. Мы на индейской территории.

― Индейская территория… Что это значит?

В голосе Алессии слышалось детское любопытство.

― Это такое выражение, которое использовалось в одной очень давней войне, — рассеянно ответил Джон. — Войне, которая шла очень, очень много лет назад.

― Ты что, сам с собой разговариваешь? — спросил его Вагант.

Джон покраснел. Он опять не заметил, что говорит с Алессией вслух.

― Постарайся не зевать, — сказал начальник разведчиков.

«Нет, — поправил себя Джон, — не начальник разведчиков, а глава Города, с тех пор, как умер Управляющий».

― Я велел Даниэле прикрывать тебя, но даже она не способна сотворить чудо, если…

В это мгновение разразился ад.

Разорвав темноту, единичные выстрелы и очереди молниями осветили пространство подземной станции. Из-за сгоревшего вагона шел заградительный огонь, столь же интенсивный, сколь и неэффективный. Солдаты двух городов ответили на этот беспорядочный обстрел точным и прицельным огнем. В свете фонариков, закрепленных на автоматах и ружьях, было видно, как поверхность вагона покрывается отверстиями. Рикошетные выстрелы попадали в стены, от которых летел град осколков, не менее опасных, чем сами пули.

― По краям! Продвигайтесь вперед по краям! — приказал Вагант, лично ведя атаку, целью которой была правая сторона вражеской баррикады. Через некоторое время Крисмани с двумя помощниками установили тяжелый пулемет и начали уничтожать его огнем вагон и все, что находилось за ним. Создавалось впечатление, что ржавый металл плавится, обнажая разодранное дымящееся мясо нападавших.

― Прекратить огонь! — приказал Крисмани. — Не стрелять!

Прозвучало еще несколько единичных выстрелов, после чего наступила полная тишина. Запах пороха смешался с запахом взорванного цемента и крови. Особенно крови. Металлический, первобытный запах.

Вагант подошел к Крисмани.

Они вместе осмотрели лучше всего сохранившиеся трупы, обследуя их карманы и экипировку.

Мертвых было семеро. Установить это удалось только путем подсчета количества рук и ног в горелом месиве мяса и костей.

― Это не Лос Чинос, — заключил Крисмани.

― Ты уверен?

― Ну а какого ж хрена? Ты только посмотри на рожу этого придурка.

Он показал на один из трупов. Мужчина средних лет со светлой бородой и гнилыми зубами. Половина его лица была выкрашена голубой краской.

― Это один из Альберти.

― Альберти? Кто это? — спросил Джон.

― Это военная элита группы, которая называет себя Истинными Миланцами. А Альберти они называются по имени их легендарного героя.

Крисмани взял в руки оружие мертвеца.

― Теперь понятно, почему они так плохо стреляли.

Пистолет был похож на автоматическую Беретту. Но только похож. Какой-то несомненно талантливый — но все же недостаточно талантливый — оружейник сконструировал его по ее подобию. Однако мощность и, прежде всего, прицел не шли ни в какое сравнение с настоящими.

Всего несколько дней назад (хотя сейчас уже казалось, что с тех пор прошла уже тысяча лет) Вагант был бы счастлив держать в руках такое оружие. Теперь арсенал Железных врат вывел его армию на качественно новый уровень.

Они уже играли в другой категории.

― Но откуда здесь взялись Альберти? — удивленно спросил солдат Железных врат.

― И тем более на станции, находящейся под контролем Лос Чинос? — добавил другой.

Крисмани надолго задумался.

― Альберти — расисты, убежденные, что Милан принадлежит им. Они ни за что не стали бы объединяться с латиноамериканцами и азиатами.

Вагант молчал. В кулаке он сжимал окровавленный клочок бумаги, обнаруженный им у одного из убитых.

― Может быть, я могу помочь вам понять, в чем дело, — донесся из темноты мальчишеский голос. — Только будьте добры, не стреляйте, — добавил он спустя мгновение.

В свете фонарей появился темнокожий юноша, не очень высокий, худой, но не истощенный. Его худоба была скорее худобой фотомодели, чем голодающего. Он был одет элегантно, и даже его защитный антирадиационный плащ по сравнению с экипировкой солдат выглядел творением рук хорошего портного.

Он вышел вперед, держа руки за головой. С дружелюбной улыбкой, которая Ваганту показалась насквозь фальшивой. Его темные глаза говорили о веселости и о некотором уме.

Начальнику разведки пришло в голову, что юноша напоминает героя манги: восточный разрез глаз, иссиня-черные волосы, поставленные гелем, как иглы дикобраза, жокейские штаны на подтяжках.

― Добро пожаловать на территорию Лос Чинос, — произнес он с улыбкой.

Вагант подошел к нему и обыскал. Юноша кривлялся, то делая вид, что ему щекотно, то — что он наслаждается прикосновениями Ваганта.

― Он чист, — наконец заключил начальник разведчиков.

― Уж точно почище тебя, — парировал юноша фальцетом.

Вагант с отвращением поморщился.

Молодой человек протянул руку.

― Маркос Васкес.

Его протянутую руку пожал только Серджио Крисмани. Рукопожатие юноши было сухим, крепким.

― Благодарим вас за то, что вы освободили нас от этих засранцев. Мы охотимся на них уже много дней.

― Хочешь сказать, что это не ваши?

― Шутишь, что ли? Это Альберти.

― Что-то далеко за пределы своей территории они вышли.

― Вообще-то вы тоже. — Маркос пожал плечами. — Лос Чинос вообще принадлежит весь мир… А вот Альберти не на месте. И вы тоже, — заметил он почти вскользь со злобной усмешкой. — Вы вообще откуда, господа?

― Издалека, — ответил Вагант и взглядом велел остальным ничего не прибавлять к его словам.

― Понимаю, — кивнул Маркос.

Потом показал на вход в туннель за спиной.

― Мы недавно совершили небольшое перемещение. Так что нашим соседям тоже пришлось переместиться. Альберти не особо подвижны, но время от времени некоторые из них нарушают границу и попадают куда не надо. Как и эта группа.

― А почему вы переместились? — спросил Вагант грубо.

Маркос повернулся к нему.

― Я мог бы спросить у вас то же самое. Но не буду. В любом случае, я не являюсь официальным представителем Лос Чинос. Если хотите поговорить с нашими командирами, я могу отвести вас в город.

Вагант и Крисмани переглянулись.

Они явно подумали об одном и том же. Вагант выразил их общую мысль:

― Сначала нам нужно решить, идти за тобой ли нет.

― Вам нечего бояться, — возразил Маркос с обиженным видом.

Вагант покачал головой.

― Это вопрос доверия. Видишь ли, друг, я бы даже поверил твоей истории о нарушивших границу Альберти и о вашей безграничной благодарности. Если бы не одна деталь…

Он раскрыл кулак и развернул клочок бумаги, желтый и хрупкий, как и вся бумага после Страдания.

Рядом с латинскими буквами в глаза бросались китайские иероглифы.

Вагант поднес бумажку к носу Маркоса Васкеса.

― Не знаю, что это на твой взгляд, но, судя по итальянской части текста, смахивает на пропуск, выданный вами, Лос Чинос. Странно, что он оказался в кармане у одного из этих… как ты там их назвал? «Незаконно проникших»?

Юноша ничего не ответил. Только нахально улыбнулся.

Тяжелым ударом кулака Вагант выбил ему два зуба и опрокинул на спину. Схватил за воротник и силой рванул вверх.

― Слушай меня хорошенько, амиго. Либо ты скажешь правду, либо я продырявлю твой лоб. Аккуратно, прямо посередине.

Он достал пистолет и приставил дуло прямо между глаз Маркоса. Окровавленный рот Чиноса дрожал.

― Ну? Будешь говорить?

― Хорошо, хорошо! Только убери пистолет, со о. Окей, окей, это не было незаконное проникновение…

― Продолжай, не стесняйся. Интересно рассказываешь.

― Мы знали о вашем приближении. Вы прете, как стадо слонов. Нам нужно было понять, представляете ли вы опасность…

― И вы использовали этих придурков, чтобы проверить.

― Да.

― Хорошо. Теперь вы знаете.

Вагант отпустил воротник Маркоса, и тот снова упал на землю.

― Вы незаконно вторглись на нашу территорию! — проговорил он, присвистывая в дыру, образовавшуюся на месте выбитых зубов.

Воспоминание об этой встрече останется с ним на всю жизнь: среди множества вещей, уничтоженных Страданием, была и стоматология.

― Может быть. Смотря как на это посмотреть. Как бы то ни было, огонь первыми открыли вы. Вы или ваши слуги, это ничего не меняет. А теперь отведи нас к старшим.

Заложив рану во рту тряпкой, Маркос встал.

― Ты не представляешь себе, какую вы совершили ошибку. Ты не представляешь себе, против кого вы идете.

― Дрожу от страха, — с издевкой произнес Вагант. Затем, стряхнув пыль с элегантного плаща Маркоса, шепнул ему на ухо:

― Постарайся больше не выделывать никаких фокусов. Отведи нас к своему начальству без выкидонов, и мы, может быть, станем друзьями. А если у меня появится хоть малейшее подозрение, что ты что-то замышляешь, оторву тебе башку. А потом засуну ее тебе в задницу. Мне это будет не впервой.

Маркос бросил на него презрительный взгляд. Потом мотнул головой.

― Идем. Я отведу вас к лаобаню.

Солдаты надели на спины рюкзаки.

Васкес замотал головой.

― Не все. Какого хрена, нам не нужно целое нашествие. Выберите трех-четырех человек, не больше.

Крисмани посмотрел на Ваганта. Они обменялись быстрыми, но красноречивыми взглядами.

― Мы пойдем втроем, — сказал Вагант. — Серджио, я и Даниэла.

― Лучше вчетвером, — вмешался отец Дэниэлс.

Никто не возражал.

Раввин Самуэль сделал шаг вперед.

― Впятером. Я тоже хочу пойти.

― Bueno, pues [18], - ответил Маркос, теряя терпение. — Идемте. Делайте то, что я вам скажу, и по дороге с вами ничего не случится.

― По дороге, — заметил Крисмани, — А потом?

Чино пожал плечами.

― Сейчас говорить об этом не имеет смысла.

Глава 18

ЧЕРНАЯ ИНДИЯ

В детстве Дэниэлс был заядлым читателем Жюля Верна, французского писателя девятнадцатого века, предсказавшего множество чудес будущего, от самолетов до путешествия на Луну. Джон прочел все его романы, в том числе почти неизвестные. Одной из таких книг была «Черная Индия», действие которой происходило в шотландской угольной шахте.

Джону подумалось, что это название как нельзя лучше подходит для самого нижнего подвального этажа станции Кадорна. Ее стены и потолок были черными от копоти бочек из-под горючего, которые на протяжении двух десятков лет служили здесь единственным источником тепла.

Когда-то эта станция метрополитена была связана с расположенной над ней железнодорожной станцией, ежегодно обслуживавшей около сорока миллионов пассажиров. Теперь от толп осталось одно воспоминание, уже почти превратившееся в легенду, но хаос, царивший теперь в этом огромном пространстве, был вполне похож на хаос часа-пик до Страдания.

Чтобы попасть на станцию, им пришлось пройти три блокпоста и то, что Васкес назвал минным полем. Не было никаких свидетельств, подтверждающих его слова, но они все равно аккуратно следовали указаниям Чиноса, который шел по туннелю, словно танцуя: влево, вправо, вперед. Два шага влево, четыре вперед. «Самые длинные десять минут в моей жизни», — подумал Дэниэлс.

Блокпосты были организованы безупречно: старые рельсы скреплены между собой так, что образовывали заграждение, способное остановить даже носорога. За каждым из таких барьеров стояло по пять вооруженных ружьями солдат.

По мере того, как они приближались к станции Кадорна, походка Маркоса Васкеса становилась все увереннее и смелее. Часовые у первого барьера приветствовали его с почтением, вызвавшим у Ваганта некоторое беспокойство. Видимо, среди Лос Чинос парень был заметной фигурой.

Вагант и Крисмани прекрасно понимали друг друга без слов. Взгляды, которыми они обменялись перед барьером, ясно говорили: «Оружие не сдадим».

― Это ты, Маркос? — спросил из темноты усиленный мегафоном голос, как только они повернули за угол коридора. Похоже, у Лос Чинос были приборы ночного видения.

― Я, — отозвался юноша.

― А остальные кто?

― Посетители.

― Идите вперед с поднятыми руками. Да не ты, остальные.

Вагант и Крисмани переглянулись. Потом подняли руки и подошли к барьеру. Висевшие на ремнях фонарики позволяли разглядеть детали заграждения: куски рельс, похоже на зубы гигантского зверя, и установленные вертикально цементные плиты, выкрашенные в черный.

― Если хотите пройти, сдавайте оружие, — сообщил им тот же голос.

Крисмани отрицательно помотал головой.

― У нас нет ни малейшего желания делать это.

― Таковы правила.

― Плевал я на твои правила. Если хотите, мы его сложим, но только после того, как разрядим в вашего дружка.

По другую сторону барьера воцарилось молчание.

Потом голос спросил:

― Что нам делать?

― Впустите нас, — ответил Маркос, подтверждая тем самым подозрения Ваганта по поводу своего статуса. Его тон был чересчур небрежным, а приказ исполнен слишком поспешно, без малейших колебаний.

Когда-то посты охраны имели телефонную или радиосвязь. Но в мире, пережившем Страдание, не осталось ничего подобного. Поэтому те же проволочки повторились и на двух следующих блокпостах, укрепленных еще надежнее, чем первый. Но и там одного слова юноши было достаточно, чтобы их пропустили, не настаивая на сдаче оружия. Вагант чувствовал себя все более неуютно.

Первыми признаками приближения города Чинос — станции Кадорна — были запахи и шумы. Резкую вонь экскрементов и дыма Вагант почувствовал еще в полумиле от города, едва они прошли последний блокпост. Последний участок туннеля освещали лампы низкого напряжения, соединенные кабелями. Свет был приглушенным до минимума, но привыкшим к темноте глазам казался почти ослепляющим.

Стены туннеля, а в некоторых местах и потолок, покрывали грибы и мох. От навоза, на котором они росли, и шел запах дерьма.

― В приготовленном виде они не воняют, — уточнил Маркос, хотя его никто и не спрашивал. Но по тому, как сморщился его нос, было видно, что он невысокого мнения об этой пище.

По мере приближения к источнику шума вонь дерьма постепенно сменялась удушающим запахом дыма. Едким, нездоровым запахом.

― Найти древесину бывает непросто, — объяснил Маркос, — а дизельное топливо всегда под рукой.

Казалось, он тоже чувствует себя неловко. Странно. Вагант подумал, что, войдя в город, юноша начнет вести себя еще увереннее. Собственно, именного этого он и опасался. Но Маркос, напротив, казался смущенным под взглядами окружавших его людей. Как будто чувствовал себя виноватым в чем-то.

Город Лос Чинос развивался вокруг заброшенных путей метрополитена. Стены раскопали, чтобы увеличить жилое пространство. Теперь станция походила на гигантскую пещеру, в которой кишела беспорядочная жизнь. На чем-то вроде рыночной площади на нескольких десятках прилавков продавалось все подряд: от еды до одежды, от утвари до разваливающихся книг, на которые Дэниэлс обратил было любопытный взгляд, но тут же с разочарованием обнаружил, что все они написаны по-китайски.

Люди за прилавками разглядывали вооруженных незнакомцев со смесью любопытства и подозрительности. Значительная часть торговцев имела азиатские черты лица. Зато среди покупателей и охраны, вооруженной только длинными металлическими дубинками, было немало латиноамериканских лиц. Охранники стояли то здесь, то там, опираясь на столбы, густо заклеенные разноцветными объявлениями.

Даниэла подошла к одному из ярких постеров. На нем была изображена девушка в купальнике внутри странного аппарата с яркими лампами.

― Если хочешь, могу сводить тебя пожариться, — шепнул ей на ухо Маркос

― Не уверена, что хочу жариться.

Чинос расхохотался.

― Ну это смотря кто будет тебя жарить, querida [19].

― Откуда у вас электрическая энергия? — спросил Крисмани.

Вагант вмешался:

― У нас есть дела поважнее. Где твои начальники? Где ваш управляющий?

― Управляющий? Что это вообще такое? У нас есть король.

― Я думал, что ваши начальники называются лаобань.

― Ты неправильно думал. Лаобань много, а самый могущественный из них — наш король.

Сказав это, он показал на постройку из кирпича, доходившую до самого потолка станции, с узкими и высокими окнами и мраморными вставками. Отцу Дэниэлсу она напомнила средневековые церкви, в строительстве которых использовались античные статуи, колонны и каменные плиты. Здесь использовали более современные мраморные детали, но результат был тот же.

― Король чего?

― Король мамбо, естественно, — ответил Маркос, указывая на разноцветную роспись на одной из стен: Майкл Джексон, делающий лунную походку, в расшитом блестками пиджаке.

― Кто это? — спросила Даниэла.

Джон Дэниэлс с улыбкой покачал головой.

― Долгая история.

Потом сказал ей на ухо: «Он танцевал что угодно, но только не мамбо».

Форма на стоявших у входа часовых была не просто безупречна, она была выглажена. Ружья, которые они держали в положении «на плечо», начищены до блеска, как и сапоги. Проходя мимо, Вагант и Крисмани почувствовали себя неловко. Запах немытых человеческих тел до такой степени вошел для них в норму, что только теперь, когда было с чем сравнить, они почувствовали, насколько грязны и привыкли к собственной грязи, — что, наверное, даже хуже.

― Ведите себя подобающе при короле, — шепотом предупредил их Маркос.

Фыркнув, Вагант сделал шаг вперед.

Один из Чинос остановил его.

― Никто не войдет туда с оружием. Никто.

― Без своего оружия я буду чувствовать себя голым. Не думаю, что предстать голым перед королем — подобающее поведение.

― Он прав, — прогремел голос изнутри здания, — если кто-то и должен входить сюда голым, так это моя дама.

Васкес склонил голову и опустился на колени.

Из глубины темного входа выступил чернокожий человек, одетый во все белое. На шее висело несколько массивных, как якорные, золотых цепей. Не толстый, но в теле. Короткие курчавые волосы. Темные очки.

«А эти Чинос любят эффектные выходы», — подумал Дэниэлс.

Вокруг стояло шесть охранников, державших руки на пистолетах.

― Кого ты привел ко мне, Маркос?

― Нарушителей границ.

― А что у тебя с зубами?

― Несчастный случай, — солгал Маркос. Король пожал плечами.

— Ну так что, скажешь, кого привел в мой дворец?

Вагант раскрыл было рот, чтобы ответить, но король прервал его:

― Молчать. Я хочу поговорить со своим сыном.

«Вот дерьмо, — подумал начальник разведчиков, — я врезал сыну короля».

― Я встретил их на станции Пагано. Я шел туда на встречу с Джулио и его Альберти, но когда пришел, эти козлы перебили его и всех его людей.

― Мы им уже заплатили за этот месяц?

― Нет.

― Ах так? Тем лучше. И что же? Они уложили их всех? Эти четверо?

― Эти четверо и их войско. Я насчитал не меньше пятидесяти человек. Они снаружи.

Выражение лица короля стало более напряженным.

― Черт возьми. И откуда они? Вы откуда, парни?

― С Бонолы.

― С Бонолы? Что-то вы далеко отошли от своей зоны, ребятки.

― Я не знал, что существуют зоны.

― О, существуют, еще как существуют. Нужно учить географию. Существует зона Монстров и зона Сынов Гнева, зона Альберти и зона Серожопых… Разумеется, зона Циклопов, и Безголовых, и Амазонок…

― Ты шутишь, — сказал Вагант.

― Отчасти. Входите. Я покажу вам карту, так будет понятней. Можете оставить оружие при себе, если вы так лучше себя чувствуете. Но даже не пытайтесь использовать его, потому что мои ребята, чуть что, мигом хватаются за пистолет.

Они прошли по коридору, на стенах которого висели картины. Джон узнал одного Уорхола и нескольких Лихтенштейнов. Пыль и черная копоть свечей, освещавших коридор, сделали их темными, как старинные полотна.

Они вошли в комнату пять на шесть метров, освещенную гигантским канделябром из муранского стекла, свисавшим с высокого потолка. Лампочки светились слабо и прерывисто, но сам факт наличия электричества был чудом в этом новом мире.

― Садитесь, располагайтесь, — пригласил их король мамбо.

Семь кресел, стоявших вокруг письменного стола, не подходили друг другу по стилю, но все были отличного качества.

― Эти Сыны Гнева, — спросил король, — что вам о них известно?

― Немногое, — ответил Вагант.

― Вы живете ближе. Что можете сказать о них вы? — вмешался Дэниэлс. — Откуда взялись эти головорезы?

Король пожал плечами.

― У нас нет точных данных, — ответил он. — Мы знаем только, что все изменилось около двух лет назад. До того они жили, никого не доставая, в зоне центрального вокзала. Было известно, что у них есть электричество, — вероятно, от генераторов. Вполне логично, что на станции были генераторы. Конечно, мы знали, что они превосходят нас в военном отношении. Когда владеешь такой соблазнительной крепостью, как у них, нужно иметь хорошую оборону.

― А потом? Что произошло два года назад?

― Этого никто не знает. Эти сукины дети вдруг ни с того ни с сего сделались ужасно агрессивными. Они начали одеваться во все черное, таскаться по городу на этих своих бронированных пикапах, захватывать территории вдоль линии метрополитена. Они перебили много наших. Тоннельных крыс… Как вы их называете?

― Разведчиками, — ответил Вагант.

― Ну да, разведчиков. Мы находили их искромсанными на мелкие куски, а во рту у них лежали металлические шарики в виде глаз. У нас накопилась целая коллекция. Десятки шариков. И каждый из них означает одного мертвеца. Потому что, убив пару десятков разведчиков, они вошли во вкус и стали нападать на торговцев, на поселения. Они убивают всех подряд: мужчин, женщин, детей. Для них это не имеет значения. Мы для них всего лишь мясо. У меня мороз по коже при мысли об этих уродах.

Король щелкнул пальцами.

― Подай мне карту.

Один из охранников отдал легкий поклон и подошел к шкафу. Когда он вернулся, в руках у него была крупноформатная карта, лежавшая в исцарапанной и потертой пластиковой тубе.

Он развернул карту на столе.

Этот стол представлял собой настоящий музейный экспонат: поверхность была отделана кожей, потертой, но еще красивой, а позолоченные ножки сделаны в форме львиных лап. Король ткнул пальцем в центральную часть карты метрополитена Милана. Но это не была одна из карт, распространенных до Страдания. В отличие от них, эта была однотонной и, видимо, нарисована от руки. Она больше напоминала пиратскую карту сокровищ, чем продукт технологической эры.

И была усеяна какими-то знаками.

Король вытащил из ящика письменного стола шкатулку. Открыл ее. Внутри лежали фигурки для какой-то настольной игры, разноцветные пешки: красные, синие, желтые, зеленые. Он начал расставлять их на карте с ловкостью профессионального крупье.

Закончив, удовлетворенно осмотрел результат своего труда. Указательным пальцем, который, как и остальные, украшали сразу несколько массивных колец, обвел зеленые пешки.

― Это наша территория. Девять станций.

Затем указал на территорию желтых, располагавшуюся к северу от зоны Чинос.

― Эти четырнадцать станций принадлежат Сынам Гнева. По крайней мере, мы полагаем, что они их контролируют.

Затем расставил шестнадцать голубых пешек южнее желтых.

― Эти станции контролируют засранцы Альберти.

― Но это целых три разных линии, у которых нет ни одной общей станции, — заметил Крисмани.

Король раздраженно взглянул на него.

― Я предпочел бы, чтобы меня не перебивали. Однако ты правильно заметил. Дело в том, что раньше под контролем Альберти находился и центр города. Все пересадочные станции принадлежали им. Теперь они, наверное, пользуются наземным сообщением. Или вообще не поддерживают связь. Никогда больше не перебивай меня. Мне не нравится, когда меня перебивают.

Он ткнул пальцем в карту.

― Пагано. Кадрона. Дуомо. Альберти были хозяевами города. А потом пришли мы. А после нас Сыны Гнева. А Монстры захватили Дуомо. Альберти потеряли пересадочные станции и отошли на более отдаленные отрезки линий. Но некоторые остались жить на прежних местах. Обнаружив их, Сыны Гнева их распинают. Ну а мы используем как вспомогательные силы, когда нам нужно.

― А иногда отправляете для проверки боеготовности чужаков, оказавшихся на вашей территории, — заключил Вагант.

― Такое тоже случается. Хороший король прежде всего заботится о своих подданных. Ну что же, я вам все рассказал. Теперь давайте поговорим о вас. Вы сказали, что пришли со станции Бонола. Говорят, там есть одна сильная группа. Она живет в месте, которое называется Железные врата.

― Это мы. Точнее, частично. Некоторые из нас живут на две станции севернее. Меня зовут Вагант, я начальник разведчиков Города. А это Серджио Крисмани, военачальник Железных врат.

― А у города, где живут те, кто не из Железных врат, есть название?

Вагант развел руками.

― Нет. Мы его просто называем Городом.

― Скромненько, — заметил король.

Он снял солнцезащитные очки и положил их на стол. Оказалось, что у него голубые глаза. Они невероятно ярко сияли на фоне смуглой кожи.

Король достал из коробки две красные пешки. Одну он поставил на станцию Бонола. Вторую некоторое время держал на весу, пока Вагант не произнес: «Молино Дорино»[20].

Король поставил вторую пешку на эту станцию.

― Хорошо. Теперь скажите мне, пожалуйста, что вам надо на территории Лос Чинос.

― Это долгая история.

― Великолепно! Время здесь тянется очень медленно. Мы всегда рады послушать долгую историю. Особенно если она интересная.

Вагант кивнул.

― Мы направляемся на территорию Сынов Гнева.

― Покончить с собой можно и более простым способом.

― Сыны Гнева взяли в плен наших детей, — сказал Крисмани.

― Наделайте новых. К этому времени от малышей уже остались только кости и дерьмо в сортирах центрального вокзала.

Серджио Крисмани готов был вскочить со своего кресла, но Вагант знаком велел ему успокоиться и произнес:

― Пока надежда есть, мы не отступим.

Король презрительно поморщился.

― Мой сын говорит, что вас всего пятьдесят человек. Вы хорошо вооружены, это я признаю. И даже хорошо вымуштрованы, судя по тому, как вы разнесли в клочья этих Альберти. То есть, с этим справился бы любой, но Маркос говорит, что вы это сделали буквально за две секунды. Но совершенно очевидно, что вы понятия не имеете о том, что говорите. Вы не представляете, с кем связываетесь. У Сынов Гнева сотни солдат. Может быть, даже тысяча. Тысяча сильных, организованных солдат. У них есть грузовые автомобили, а если вам показалось, что наши блокпосты надежно устроены, то вы просто не видели их блокпостов. У вас нет никаких шансов победить. И если бы вы были поумнее, мысль о том, чтобы пойти на них войной, даже не пришла бы вам в голову.

― Это не война, — послышался голос.

Все обернулись.

Отец Джон Дэниэлс сидел, скрестив на груди руки. Его голос звучал спокойно и твердо.

Король рассмеялся.

― А это кто такой?

― Меня зовут Джон Дэниэлс. Я служитель Римско-католической церкви.

― Ах, ну ничего себе. Римско — католической прямо-таки. Что-то ты далеко от своей штаб-квартиры. От Рима-то.

― У Церкви нет штаб-квартиры. Как нет и территории.

― И армии у нее тоже нет, насколько я знаю. Так что не мешай взрослым разговаривать.

Джон отрицательно покачал головой.

― Нет. Ты должен знать, почему это не война.

― Ну и?

― Потому что это крестовый поход.

Король посмотрел на него в упор. Потом отвернулся с презрительной миной.

― Здесь не место вашим христианским заскокам. Закрой рот, священник, или мне придется тебя заткнуть.

― При всем моем уважении, Ваше Величество, я служу гораздо более могущественному королю.

Король вскочил с кресла, рассыпав по столу пешки.

― Схватите этого нахала!

Охранники, стоявшие за спиной Джона, сделали было движение в его сторону, но тут произошло невероятное.

От тела священника отделилась фигура женщины. Она парила в воздухе, указывая пальцем на короля.

― ВЫСЛУШАЙ ЕГО! — приказала она. Ее голос был тихим, но ему невозможно было сопротивляться.

Все изумленно смотрели на призрак поразительно красивой девушки с белым как снег лицом.

Разинув от удивления рот, король упал обратно в свое кресло. Охранники застыли.

Девушка-призрак положила руки на Джону на плечи.

― Выслушай его! — снова приказал голос девушки в головах всех присутствующих.

― Это не простая война, это крестовый поход, — спокойно повторил отец Дэниэлс. — Сыны Гнева украли у меня один предмет, необходимый для достижения высшей цели. В руках неправильных людей он представляет собой огромную опасность. Я скажу тебе, что это. Это атомная бомба. И ее мощности достаточно для того, чтобы полностью уничтожить два квадратных километра этого города.

Король судорожно ловил воздух ртом.

― Эта бомба принадлежит мне, и она мне нужна, — продолжал Джон. — Вам не нужно знать, для чего именно. Я должен получить ее назад, а для того, чтобы сделать это, мне нужно собрать войско, способное сразиться с Сынами Гнева. На данный момент, как ты верно заметил, наши силы недостаточны. Поэтому я предлагаю тебе присоединиться к нам.

― Ты чокнутый. Даже если мы объединимся, нам с ними не справиться.

Джон Дэниэлс улыбнулся.

― Мы будем не одни. Алессия, присутствующая здесь, — представитель союзников, на которых мы можем рассчитывать.

Девушка-призрак утвердительно кивнула.

― Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал Джон, увидев улыбку короля.

― Нет, не знаешь. Видишь ли, есть небольшая загвоздка. Путь к центральному вокзалу ведет через станцию Гарибальди. А она укреплена так, что через нее не пролезет и иголка. Это настоящая крепость. Они превратят нас в фарш.

Джон показал на точку на карте.

― Эта линия охраняется слабее.

Король поднял на него удивленный взгляд.

― Откуда ты знаешь?

― Я просто знаю это, и все.

― Тогда ты должен знать и то, что станция Монтенаполеоне обрушилась. Теперь на ее месте кратер в сто метров диаметром. Прямо как от бомбы, раз уж мы об этом. А следующая за ней станция, Турати, тоже укреплена, хоть и не так, как Гарибальди, учитывая, что из тоннелей, ведущих от Монтенаполеоне, на нее все равно ничто не может проникнуть.

― Остается поверхность.

― Больше километра по земле?

― Мы можем пройти ночью.

Король рассмеялся.

― Ночью? Ты, наверное, забыл, кому принадлежит город по ночам. Ты заметил, что на станции Дуомо нет пешек? Хочешь знать, почему? Вообще-то, я тебе уже говорил: она давно принадлежит Монстрам. И теперь это Улей. Да-да, именно Улей. Так мы его и называем. Гнездо, из которого Монстры по ночам разлетаются по городу и разоряют его. По ночам центральные улицы Милана кишат этими грязными тварями. Так что забудь об этой идее. Кроме того, человек не может оставаться на поверхности так долго.

«КОЕ-КТО МОЖЕТ», — прозвучал в их головах голос Алессин.

― Альберти ведь делают это, — возразил Джон. — Кроме того, когда вы с нами, вам нечего бояться Созданий ночи.

― Да неужели? С чего бы это? Вы что, приручили их?

Король произнес эти слова нахальным тоном, но взгляд, брошенный им исподтишка на Алессию, выдавал его страх.

― Нет. Гораздо лучше. Они будут нашими союзниками.

― Да ну? Не верю. Эти Создания — дикие звери. Вы не видели станции после их атаки. Они невероятно жестоки. Они не останавливаются ни перед чем.

Крисмани откашлялся.

― Священник говорит правду. Им удалось захватить станцию Бонола только благодаря поддержке Монстров. Наши люди — свидетели.

― Брехня.

Джон Дэниэлс почувствовал, что внутри его тела поднимается невероятная, неизвестная энергия. Каждый его мускул пришел в напряжение.

Если бы он захотел, он мог бы убить короля одним своим взглядом. Он чувствовал это. Он мог бы взглядом поджечь эту комнату или взорвать любой находящийся в ней предмет.

Он ткнул пальцем в одну точку на карте.

Пешки подскочили на столе, а потом пулями взлетели в воздух. Двое охранников сделали шаг по направлению к нему, но отлетели назад, как будто ударившись о невидимую стену.

Потом Джон поднял взгляд и встретился глазами с королем.

Никому и никогда не рассказывал король Чинос о том, что он увидел в это мгновение. Потому что он и сам не мог в это поверить.

Глаза священника превратились в два черных камня, от которых исходило сияние — черное сияние, которое, казалось, засасывало в себя все вокруг. Король попытался отвлечься от этого сверхъестественного взгляда, но ему это не удалось. Он почувствовал, что его затягивает в черную пустоту. Ноги оторвались от пола, и он ощутил, что летит к медленному водовороту из миллионов, миллиардов крутящихся в воздухе зеркальных осколков. Воронка поглотила его, и он очутился высоко в небе над древним городом с пустынными улицами и заброшенными домами с обвалившимися крышами. Все покрывал слой грязного снега. По этой серой поверхности медленно и торжественно двигались странные существа. Внезапно король осознал, что стремительно падает на землю, и с криком замахал руками и ногами.

Он упал в мягкий, как пуховая перина, сугроб и, приподнявшись, увидел, что его окружили черные крылатые создания без лиц.

Не было никакой возможности вырваться из круга этих существ, рассматривавших его и двигавшихся вокруг словно в танце. Затем круг разомкнулся, и к нему подошла фигура в капюшоне. Ее шаги были такими странным, что король вздрогнул.

― Знакомство с тобой честь для меня, — произнесла фигура.

― Кто ты? — пробормотал король.

― О, у меня было уже так много имен, и так много имен еще будет. Что есть имя? Ты можешь назвать льва комнатной собачонкой. Главное — не удивляться потом, когда он тебя сожрет. Имена — ничто. Важно, чем мы являемся.

― Ну тогда что ты?

Тот не ответил. Протянул королю руку и помог подняться.

― Идем. Ты должен кое-что увидеть.

Король посмотрел на четырехпалую руку Монаха, не веря своим глазам. Она была черной, с толстой кожей и очень длинными острыми ногтями. Это была рука настоящего монстра. Тем не менее, в этом странном сне (который в то же время и не был сном) он взял ее и пошел за Монахом.

Монах показал пальцем на гору, стоявшую в отдалении.

Зрение короля прояснилось. Он увидел, что на самом деле это вовсе не гора, а полуразрушенный купол старинного здания.

Затем оно снова превратилось в гору, по склону которой король карабкался вслед за Монахом. Они добрались до самого верха, и король заглянул за зубчатый край.

Внизу он увидел неф базилики, освещенный тысячами свечей. В их золотом сиянии человек в красном говорил с украшенного фигурами ангелов и демонов мраморного амвона.

Этот человек был толст, неприлично толст. Он говорил, брызжа слюной на коленопреклоненных мужчин и женщин, как будто окропляя их.

В свете свечей глаза человека в красном сверкали, как раскаленные угли. Из его рта изрыгались слова ненависти. Королю удавалось расслышать только обрывки его речи.

Проклятые мутанты…

Крылатые демоны…

Еретики…

Грешники…

Очистить огнем…

Человек в красном с криком воздел руки к небесам.

Присутствующие поднялись на ноги.

― Присоединяйтесь ко мне в священном крестовом походе! — прогремел проповедник, указывая рукой в угол нефа. Двое гвардейцев втащили в помещение крылатое создание. Его крылья безвольно висели вдоль тела, как две мокрые тряпки. По-видимому, оно было без сознания или, по крайней мере, не способно было бы реагировать, даже если бы не тяжелые цепи.

Оскорбления, издевки, злоба и плевки сопровождали создание на его коротком пути к куче картона и дров. Гвардейцы бросили его туда и сразу же отошли. Один открыл канистру и вылил ее на картон и на существо, которое почти уже не шевелилось. Судя по всему, оно уже было при смерти.

Человек в красном лично поднес факел к куче, на которой лежало скованное создание. Языки пламени с треском вспыхнули, вздымаясь быстро, как звери, и отбрасывая темные тени на собравшуюся толпу. Лица собравшихся были уродливы, чудовищны. Глаза светились ненавистью. На каждый стон, каждый приступ агонии существа они реагировали жадной радостью.

Король в ужасе отпрянул от кратера этого вулкана ненависти.

― Кто эти звери?

― Это Рим, — ответил ему Монах.

― Это омерзительно.

― А вы разве ничего подобного не делаете?

― НЕТ! То есть, мы, конечно, сражаемся с этими созданиями. Но мы никогда не ловили их. И даже если бы поймали, не стали бы делать ничего подобного.

― Это был мой брат, — прошептал Монах в сознании короля.

― Твой… брат?

― В том смысле, в котором всякий человек твой брат. Ты, наверное, слыхал о таком. Точно так же каждое из этих созданий — брат мой или сестра моя. Мы с ними одна плоть.

Король снова заглянул за край купола. Тело создания горело, слышалось потрескивание жира и щелчки лопавшихся костей.

― Пламя еще не угасло, — вскричал проповедник. — Дадим ему еще работы?

Толпа ответила оглушительным криком.

Те же двое гвардейцев потащили к костру полуголую девушку. Она билась, силясь вырваться из их грубой хватки.

Рот девушки был зашит проволокой. Ее глаза вышли из орбит — то ли от ярости, то ли от страха.

― Лючия Мори, последняя из проклятого рода, пройди очищение огнем!

Слова человека в красном возбудили толпу, которая волной хлынула вперед, грозя столкнуть в огонь и гвардейцев.

― Лючия Мори, сегодня твой нечестивый род умрет вместе с тобой!

― Этот человек — новый кардинал Рима, — произнес голос в сознании короля. — На протяжении многих месяцев он держал эту ни в чем не повинную женщину в плену, насилуя и пытая ее. Теперь она надоела ему, и он избавляется от нее, как от мешка мусора. Следи внимательно за тем, что сейчас произойдет. Смотри и запоминай.

Король мамбо хотел отвернуться или хотя бы закрыть глаза. Но не был способен сделать ни то, ни другое. Ему пришлось, не отрываясь, наблюдать чудовищную сцену. Сперва гвардейцы двумя палочными ударами перебили колени девушки, а потом бросили ее в пламя.

Безумный стон перешел в крик боли, а потом настоящий вой, когда пламя, расплавив проволоку, освободило рот девушки. Казалось, ее агония не прекратится никогда. Толпа старалась не упустить ни малейшей детали этой бесчеловечной муки. В конце концов языки пламени захватили молодое тело, превратив его в черную бесформенную кучу.

Король заметил разочарование, охватившее толпу, когда это гнусное зрелище закончилось. Это разочарование было, пожалуй, самым страшным из произошедшего.

«Идем, — прозвучал голос Монаха, — ты видел достаточно».

Вернуться в сознание было как прыгнуть с разбега в ледяную воду.

В этом видении — если это на самом деле было видение — королю впервые в жизни не было холодно. Погружение обратно в реальность было болезненным.

Он оглядел людей за столом, как будто не узнавая их.

― Папа?.. — произнес Маркос. При взгляде на него король понял.

― Вы все это видели?

Крисмани и Вагант кивнули. Даниэла еще была слишком потрясена. Раввин Самуэль сидел с закрытыми глазами, опустив голову. Он бормотал что-то на непонятном языке. Быть может, молитву.

Король взглянул в глаза священнику. Несмотря на то что именно эти глаза погрузили его в чудовищное видение, он почему-то не был зол. Девушка-призрак парила за спиной священника, но король даже не обратил на нее внимания после того, что ему только что пришлось увидеть.

― То, что я видел… это правда?

― Боюсь, что да, — ответил Дэниэлс.

― Ты же из Рима. Этот монах в красном был твоим начальником?

― Ты имеешь в виду кардинала? Нет. Я понятия не имею, кто это такой. Много месяцев назад, когда я покидал Рим, кардиналом был Фердинандо Альбани. А семья Мори была самой могущественной в Новом Ватикане.

― А так и не скажешь.

― Да, теперь уже нет.

― Я, конечно, слыхал о всяких… типа Борджиа… в общем, о таких людях, о далеком прошлом… Но я представить себе не мог ничего подобного. Ничего похожего на то, что я только что видел.

― У меня уже было это видение, когда я впервые повстречал Монаха. Оно потрясает. Но это ничто по сравнению с тем, что произойдет, если не остановить этих монстров…

При слове «монстр» король первым делом представил себе одно из крылатых созданий.

Потом ему вспомнился ужасный треск костей в огне и зашитый проволокой рот, взорвавшийся в нечеловеческом вопле.

― Тот сумасшедший в красном использовал то же название, что и ты. «Крестовый поход».

Джон кивнул.

― Слова не всегда соответствуют вещам, которые называют ими, — сказал он, как будто читая мысли короля. — То, что называет крестовым походом этот безумец, на самом деле является обычной резней. Мы же идем в крестовый поход ради справедливой цели, во имя веры и во имя человечества. Мы хотим спасти жизни, а не уничтожить их.

Король потер подбородок.

― Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал Дэниэлс. — Ты спрашиваешь себя, что получишь, если присоединишься.

― По-моему, это нормально.

Джон Дэниэлс улыбнулся.

Пальцем показал на карту.

Пешки, все это время непостижимой силой удерживавшиеся в воздухе, упали обратно на карту. Но не в беспорядке. Они встали обратно на свои места.

Однако не все.

Зеленые пешки, стоявшие на станциях Москова и Ланца, скатились со стола. Обе станции окрасились в желтый, как будто в этих двух точках карта в мгновение ока состарилась.

― Вы потеряли контроль над этими станциями два месяца назад.

Король побледнел.

― Ваши оборонительные меры ни к чему не привели. Они прошли через блокпосты, как горячий нож сквозь масло. Сыны Гнева были здесь. И ваши дети тоже у них в заложниках, — безжалостно продолжал Дэниэлс. — Их условия предельно ясны и не подлежали обсуждению. Вы должны предоставить им проход через свою территорию, снабжать пищей и боеприпасами, а потом отправиться с ними на отдаленные от центра станции линии и стать там их вассалами.

― Откуда ты знаешь?

― Просто знаю, и все. Как и то, что тебе эти условия не по душе. И что вы пытаетесь заключить союз с Альберти, чтобы получить их поддержку. Поначалу вы думали, что сможете противостоять Сынам Гнева, но подозреваю, что, учитывая неготовность ваших потенциальных союзников, вы предпочли прибегнуть к альтернативному плану.

― Подозреваешь? Значит, ты знаешь не все, — с вызовом заметил король.

― Я могу узнать это, проникнув в твое сознание. Но предпочел бы не делать этого. Извини за откровенность, но это не самое приятное для посещений место.

― Ах так? Ну, знаешь ли, я тоже не то чтобы ждал гостей, — парировал король с саркастической усмешкой.

― Ну так? — вмешался Вагант. — Каков ваш альтернативный план?

Король покачал головой.

― Мы спросили Альберти, смогут ли они принять нас на своей территории.

― И что они ответили?

― Они согласились, — со вздохом ответил король, — но на определенных условиях.

― Можно я попробую угадать? — сказал Вагант. — Условия предполагают, что вы предоставите Альберти право свободного перемещения по вашей территории…

Король кивнул.

― Кроме того, вы должны будете снабжать их оружием и боеприпасами.

― Да.

― И, разумеется, должны быть и дополнительные условия…

― Да. Довольно тяжелые.

― А что насчет ваших детей? Тех, что в плену? Когда ты сказал, что наши дети наверняка уже съедены, ты подумал о ваших?

При этих словах Ваганта король в ярости вскочил на ноги.

― А что мы можем сделать? А? Скажи мне, умник, что мы можем сделать? Думаешь, осталась хоть какая-то возможность, которую мы не испробовали? А?

Дэниэлс поднял вверх руку.

― У нас для тебя есть предложение получше. Но для начата скажи: ты никогда не думал, почему Сыны Гнева хотят покинуть свою территорию?

― Ну конечно.

― И до чего додумался?

― Они бегут от чего-то.

― Но ты не знаешь, от чего?

― Нет. А ты?

― Я тоже нет. Но я начинаю подозревать кое-что.

Король с любопытством смотрел на него.

― И что же ты подозреваешь?

― Они знают, что их территория находится под угрозой. Я могу предположить, что их враги — Создания ночи.

― Монстры, ты хочешь сказать? Нет, это невозможно. Сыны Гнева не боятся их. Они разделили территорию: Сыны Гнева контролируют день, а Монстры ночь. Улей занимает всего одну станцию. Если это кому и мешает, то Альберти, а не Сынам Гнева.

― Все действительно так просто утроено?

― Да. Ну конечно, несколько раз равновесие пытались нарушить. Пару раз Монстры, один раз люди. Но все три раза ничего не вышло. С тех пор ситуация стабилизировалась, и в последнее время не происходило ничего, что могло бы изменить ее.

Вдруг в их сознании зазвучал голос Алессии.

«Я знаю, что они собираются сделать».

Джон обернулся.

Глаза девушки-призрака были как два ледяных зеркала: страхи священника отразились в них и заточили до остроты лезвия — лезвия правды. Это лезвие вонзилось в сознание всех присутствующих и парализовало их.

Теперь все они знали.

― Сыны Гнева используют бомбу против Улья, — пораженно прошептал король.

― И тем самым сделают непригодным для жизни весь центр города, в том числе свой собственный штаб, — закончил его мысль Вагант.

Отец Дэниэлс закрыл глаза. Страдание исказило его лицо.

― Поэтому им нужно мигрировать дальше от центра. Поэтому они хотят заполучить станцию Бонола. И плевать на сотни невинных, которые погибнут на станциях, которые взорвутся, и до которых дойдет радиоактивное излучение. Они ни с кем не хотят делить власть. Ради того, чтобы разрушить Улей, они готовы превратить центр города в радиоактивную пустыню.

Алессия кивнула. Из ее лазурных глаз скатилась призрачная слеза.

― Мы должны что-то предпринять, — тихо произнес король.

― Присоединяйтесь к нам, — ответил Джон.

― Но у вас нет шансов. Вы погибнете ни за что.

― Не факт. Позови сюда начальников Альберти. Или попроси у них пропуск, чтобы мы могли пройти к ним. Они умеют передвигаться по поверхности. Мы должны поговорить с ними. А времени у нас совсем мало.

― Сколько солдат могут вывести на бой Чинос? — спросил Вагант. Король посмотрел на Маркоса и знаком дал ему понять, что он может сказать правду.

― Двести, — ответил юноша, — но у нас плохо с боеприпасами.

― Оружие и боеприпасы не проблема, — сказал Вагант.

Лицо Маркоса осветила счастливая детская улыбка.

― И бронежилеты у вас есть? — спросил он. — Я всегда мечтал о такой штуке.

― Конечно, есть, — ответил ему Крисмани. — Не сказать, что много, но есть. Мы нашли около двух десятков в офисе одного частного охранного предприятия.

― Можно мне один?

― Их носят только штурмовые группы.

Юноша не мог скрыть своего разочарования.

― Но я думаю, что для сына короля мы сможем сделать исключение, — поторопился сказать Вагант. Крисмани не возразил.

В глазах короля мелькнула какая-то нерешительность.

― Ты хочешь что-то сказать? — спросил его Дэниэлс.

― Я… если ты заберешь бомбу, что получим мы?

― По-моему, это очевидно. Вы останетесь в живых и останетесь на своей территории.

― А кому достанется территория Сынов Гнева?

― Это уже ваше с Альберти дело.

― Нам достаточно контролировать красную ветку к северу от Буонарроти, — сказал Вагант.

Крисмани кивком подтвердил его слова.

― А кому достанется бомба?

Дэниэлс решительно поднял руку.

― Бомба моя. Я вез ее в Рим, когда у меня ее украли.

― В Рим? Это очень далеко.

― Сюда я тоже пришел издалека. И я отвезу ее в Рим.

― Ты используешь ее против того чокнутого в красном и его людей?

― Я постараюсь не делать этого. Но если это будет необходимо, то да, я использую ее. Чтобы положить конец его омерзительному режиму.

Король долго раздумывал, покусывая губу. Потом встал и протянул руку Джону.

― Можно попробовать. Это безумие, конечно, но можно попробовать. Нужно разработать хороший план. Мой сын — стратег. Но только предупреждаю вас, что он ублюдок. В обоих смыслах, в том числе технически. Моя законная жена дарила мне только дочек. Но он остается ублюдком. Рожденным от одной служанки, которая доставляла мне удовольствие, когда мне было скучно. Не надейтесь использовать его как заложника. И если он захочет пойти на первую линию атаки, я не против. Дайте бронежилет, если ему так хочется. А каска не нужна, голова у него и так твердая.

Джон Дэниэлс пожал протянутую ему руку. Рука короля была мягкой и потной. Совсем не такой, как два часа назад.

Остальные встали. Джон Дэниэлс сделал это последним. Всякий раз присутствие Алессии вытягивало из него все силы. Ему нужно было оправиться, хоть он и не хотел показывать слабость.

― Мы разобьем лагерь на станции Пагано. Потом вернемся сюда, чтобы поговорить с вами и с Альберти, когда они явятся, — сказал Вагант. — Скажите им, чтобы решали побыстрее. Срок ультиматума истекает скоро.

Ни король, ни Маркос не ответили. Вагант и остальные попрощались легким кивком и вышли из комнаты.

― Ты доверяешь этому типу? — шепотом спросил Ваганта Серджио, когда они выходили из дворца.

― Ни на грош. А ты, Джон?

― Нет. Но у нас нет выбора.

― Ты выглядишь уставшим.

Джон улыбнулся Ваганту. Этот юноша ему нравился. Скромный, быстрый в решениях и в действиях, он был прирожденным командиром.

― Я немного отдохну перед тем, как отправиться.

― Отправиться? Куда?

― Я думал, это очевидно. В одиночку мы далеко не уйдем. Нам нужно… расширить ряды.

Даниэла посмотрела на него обеспокоенным взглядом.

― Ты же не хочешь сказать… ты же не пойдешь…

― Не волнуйся. Они не причинят мне вреда.

― Я пойду с тобой, — предложил Вагант.

― Нет, лучше не надо. Ты здесь нужнее. Судя по тому, что мы успели увидеть, Альберти понадобится курс ускоренной боевой подготовки. А слить три армии за такой короткий срок будет непросто. Вы с Серджио и Даниэлой уже сделали одно чудо, объединив армии двух городов. Теперь я прошу вас еще об одном чуде.

Они долго смотрели друг другу в глаза. Потом Вагант кивнул.

― Ты прав. Значит, наши дороги расходятся. Тебе на восток.

― Похоже на то. Но, так или иначе, это дело решится быстро.

― Береги себя, Джон.

― Не премину. А вы держите нос по ветру. И порох сухим, как говаривал Оливер Кромвель.

― Кто?

― Забей.

Он улыбнулся на прощание и повернул назад, искать дорогу, ведущую к Улью.

Идя по переходам и открытым пространствам подземной станции, Джон встретил больше детей, чем за все время после Страдания. Здесь их были десятки, от пяти до десяти лет, с лицами всевозможных оттенков. Странный детский язык, на котором они говорили, показался Джону смешением нескольких наречий. Неустанная беготня и веселый гвалт напомнили малышей на какой-нибудь итальянской площади много-много лет назад. По-видимому, у Чинос была очень высокая рождаемость. Впрочем, презервативы, как и другие средства контрацепции (кроме известных человечеству еще с каменного века), стали воспоминанием, почти легендой. Как и сигареты, презервативы использовались не по своему прямому назначению, а в качестве валюты, в том числе и в Новом Ватикане.

«Вот были бы довольны ханжи-священники, которые так яростно боролись против контрацептивов, называя их орудием Дьявола», — с горькой улыбкой подумал Джон. А потом заметил — точнее, увидел, впервые увидел, — что эти дети выглядели здоровыми. Он с содроганием вспомнил комнату на станции Аврелия, где были заперты дети-уродцы, жертвы радиации, которые в этом поселении использовались в качестве убойного скота. Туннели, в которых жили Чинос, были достаточно глубокими, чтобы обеспечить надежную защиту от царившей на поверхности невидимой смерти. Но и здесь наверняка случались аномальные роды, появлялись на свет сыновья и дочери, которых ни одна мать не захочет прижать к груди. Джон ничего не хотел знать об этом. Он не хотел думать о том, как поступали люди, желавшие избавиться от других людей. Жизнь в этом мире и без того стала слишком ужасной, и не было нужды задавать себе явно лишние вопросы.

Жизненная сила этого поселения была настоящей усладой для всех органов чувств. Запахи, звуки, непрестанное движение.

Он увидел людей, играющих в маджонг. Стук падающих со стола на пол тяжелых костей звучал непрерывно и радостно, как биение сердца. Бойкая торговля на рыночных прилавках, влюбленный шепот молодой парочки за колонной и даже всхлипывания, доносившиеся из-за опущенных занавесок, звучали как музыка — в мире, забывшем, что такое настоящая музыка.

Проходя мимо прилавков и жилых помещений, Джон в очередной раз удивился тому, как сильно успел измениться образ жизни человека за каких-нибудь два десятилетия. В том, ушедшем мире эти люди стояли бы здесь же, хорошо одетые и сытые, в ожидании, и слушали бы объявления из громкоговорителей в вырывающихся из туннелей порывах ветра, предвещающих появление поезда. Кто-то читал бы книгу, другие слушали бы музыку, заткнув уши наушниками, или стояли бы, уткнувшись в свои мобильные телефоны. Теперь ничего из этого не осталось. Жизнь стала гораздо сложнее. Но в то же время и гораздо проще. Человек потерял возможность игнорировать своего ближнего.

Ассортимент большинства прилавков, окруженных веселым хаосом покупателей и любопытствующих, был весьма небогат. Однако среди них Джон не без удивления обнаружил ювелирную лавку. На лоскуте синего бархата были разложены кольца и ожерелья, а также ряд старинных монет. Джон узнал римский денарий Марка Аврелия, лежавший рядом с монетками по два евро.

Закрыв глаза, он мог бы представить, что находится на настоящем рынке. Но он не мог позволить себе закрыть глаза.

Когда он был уже на середине станции, за спиной послышался крик: «Подожди!»

Джон обернулся.

Согнувшись почти пополам под громадным рюкзаком и двумя автоматами, его пытался догнать раввин Самуэль.

― Ты идешь не в ту сторону, — сказал священник.

― Нет, в ту. Я иду с тобой.

― Зачем?

― Я никогда не видел этих… В общем, тех, которых мы называем Монстрами. Даже во время нападения на станцию Бонола.

― Многие на твоем месте посчитали бы, что им повезло.

― Но я должен понять. Они такие же, как тот, из видения? Который отвел короля на купол?

― Нет. Не все они такие. Монах особенный. Уникальный.

― Так или иначе, это создания необычные. И я должен увидеть их своими глазами. Кроме того, я могу оказаться полезен.

― Для начала оставь оружие.

― Идти туда без оружия? Ты шутишь? Мы же идем на территорию этих… Короче, туда. И ты хочешь, чтобы мы шли без оружия?

― Именно. В любом случае, против этих созданий оно бесполезно.

Раввин в замешательстве потер заросший подбородок.

― Ты хотя бы знаешь, добро это или зло? — спросил он наконец

― В каком смысле?

― Отродья Дьявола или дети Господа, как и мы?

Джон Дэниэлс расхохотался.

― Дети Господа, как и мы? Ну-ну! Но, кроме шуток, я правда не знаю, кто они. Это точно создания из плоти и крови, обладающие неким рассудком и некоторыми непостижимыми способностями. Это все, что я могу сказать. Единственное, что я знаю наверняка, — мы в них нуждаемся.

― Тебе не кажется, что справедливости ради стоит признать и то, что они нуждаются в нас? Если мы не остановим Сынов Гнева, они сметут их с лица земли. И если ты не получишь назад свою бомбу, тот римский жирдяй в красном продолжит свой крестовый поход против них…

Раввин остановился и сосредоточенно смотрел на Джона.

― Можно даже сказать, что они больше нас заинтересованы в успехе нашего предприятия.

― Смотря как на это посмотреть.

Раввин снова потер подбородок.

― Знаешь, я еще с детства привык думать о высших существах как о демонах и ангелах. Мне трудно представить, как создания из плоти и крови могут обладать сверхспособностями.

Он искоса взглянул на Джона Дэниэлса. Тот улыбнулся.

― Продолжай, Самуэль, не стесняйся. Спроси меня, кто я на самом деле.

Раввин покраснел. Джон смотрел на него дружелюбно.

― Я такой же человек, как и ты. Да, у меня есть дополнительные способности. Но на самом деле не факт, что они действительно принадлежат мне. Быть может, я всего лишь работаю как пассивный передатчик сил, идущих извне.

― А этот диббук[21]… Этот призрак…

― Алессия не призрак. Это настоящая женщина. Просто она живет на другом уровне реальности.

― Ты настолько привык к чудесам, что считаешь их обычным делом?

Джон пожал плечами.

― Если чудеса случаются, значит, в этом нет ничего необычного. Сейчас электричество, например, стало необычной вещью. Но это же вовсе не чудо. Кстати, а ты не задумывался о том, откуда в этом городе электричество?

― Конечно, задумывался. И я даже знаю ответ. У них есть большая комната, прямо у нас под ногами, в которой несколько десятков рабов безостановочно крутят педали закрепленных на полу велосипедов. Их непрерывная работа и вырабатывает то маленькое количество электроэнергии, которым пользуются король и его подданные.

― Вот видишь. Это тоже вовсе не чудо. Просто старая добрая способность людей бессовестно заставлять других оплачивать свои излишества.

Джон снова надел рюкзак и продолжил путь.

Вздохнув, раввин тоже поднял свое снаряжение, в том числе автоматы.

― Они не позволят тебе войти с ними, — сказал Дэниэлс, даже не обернувшись.

― Посмотрим. В любом случае, здесь я их не оставлю. Так я могу пойти с тобой?

― Знаешь, как говорится: дорога открыта для всех, кто хочет, тот и иди.

Они дошли до края платформы. За ней открывался темный туннель, который вел к огромной станции Дуомо.

Джон наклонился и погладил по руке старика, лежавшего на цементном полу, как будто в ожидании поезда, который должен был увезти его отсюда. Судя по его виду, жить ему оставалось совсем недолго. Его бросили здесь, на периферии поселения, как мешок мусора.

Старик прошептал что-то своим беззубым ртом и улыбнулся. Его глаза загорелись.

Джон осенил лоб умирающего крестным знамением и поднялся. Соскочил на рельсы и включил фонарик.

Слабо освещенный туннель открывался перед ними, как путь в неизвестность.

― Идем, — произнес он.

Старик повернул голову вслед. Он смотрел на красивую девушку, шедшую рядом с ними. Она была похожа на его жену, умершую 20 лет назад. Перед тем, как исчезнуть, девушка ему улыбнулась.

Старик закрыл глаза.

В темноте галереи, всего в нескольких шагах от него, мыши ждали, когда он перестанет двигаться.

Когда чужаки покинули дворец, король мамбо сел за стол. Он взял в руки одну из красных пешек, повертел ее и поставил обратно на карту. Опрокинул ударом ногтя. Проделал то же самое с остальными. Некоторые пешки скатились со стола, другие остались лежать на карте.

― О чем ты думаешь? — тихо спросил его Маркос.

― Я думаю об этой бомбе.

― Да.

― Я думаю, что это приобретение отлично дополнило бы наш арсенал. Как и бронежилеты, автоматы и боеприпасы. Кроме того, я думаю, что после победы над Сынами Гнева мы могли бы немного пересмотреть условия соглашения с нашими союзниками…

― После победы над Сынами Гнева? Ты правда думаешь, что это возможно?

― Еще час назад я бы ответил тебе отрицательно. А теперь отвечу: «не исключено». Ты видел, на что способен этот священник. Если то, что он говорит, — правда, если он действительно пришел в Милан пешком, я могу поверить во все, что угодно. Думаю, что будущее заключает в себе неограниченное число возможностей. Неограниченное.

― Вот и прекрасно. Только можно я попрошу тебя кое о чем, папа?

― Смотря о чем.

― Когда мы пересмотрим наше соглашение… Отдашь мне того придурка по имени Вагант?

― Если хочешь. Считай его моим рождественским подарком в этом году.

Хищная улыбка Маркоса Васкеса никак не отразилась в его жестоких злых глазах. Они были похожи на два холодных камня.

Глава 19

В ПУТИ

Пройдя последний блокпост через сто метров после маленькой станции Кайроли, на которой не было почти никого, кроме людей в форме, они попали в совершенно неосвещенное пространство. Охранники, которых, видимо, каким-то образом предупредили о появлении путников, снабдили их картой минного поля, которое начиналось сразу за последним заграждением. Идя по отрезку, освещенному светом последней лампы, Джон и раввин чувствовали на себе взгляды.

Дэниэлс был поражен увиденным на станции.

Многообразие стало редким зрелищем в рожденном катастрофой сером мире. Когда-то венецианский купец по имени Марко Поло написал книгу о своих путешествиях по Востоку, в которой рассказал о чудесах и странностях, встретившихся ему на пути. В мире после Страдания совсем разные культуры и образы жизни могли разделять всего несколько километров. И судя по тому, что успел увидеть Джон, мир снова стал невероятно разнообразным. Будучи очень любознательным человеком, он воспринимал все, что видел, как очередной штрих, помогающий сформировать цельный образ культуры людей, среди которых он в данный момент находился. Куда бы он ни направлялся, всегда собирал о новом месте всю доступную информацию, как будто имел дело с неким ценным предметом, разбившимся на множество мелких осколков. Джон расспрашивал о деталях, казавшихся его собеседникам незначительными, и в итоге составлял представление о том, как сформировалась та или иная субкультура. За недолгое время, проведенное в Городе, Джон успел заметить, что это сообщество в значительной части основывалось на переработанных и доработанных инфантильных моделях поведения и представлениях. Определенные словесные обороты, распространенные в Городе жесты были характерны для детей, выросших без примера взрослых. Само понятие материнства и отцовства в Городе приобрело весьма своеобразную форму: дети, едва отлученные от груди, сразу же отправлялись в Школу — своего рода приемную семью, преподаватели которой играли роль родителей. Складывалось впечатление, что жители Города так и не научились быть отцами и матерями. Сама их религия, основанная на двойственной фигуре Дяди, была инфантильной, как и отсылки к персонажам сказки о Питере Пэне. С другой стороны, кем же и были они, как не потерявшимися детьми?

Судя по тому немногому, что Джон успел увидеть у Чинос, их культура развилась на подростковых моделях поведения. Одежда и прически были очень вычурными — насколько это вообще возможно в мире, где последняя бутылка шампуня была произведена 20 лет назад. Одежда была гораздо легче той, что носили в Городе и даже в Новом Ватикане. Основу костюма составляли штаны из мешковины, выкрашенной в синий цвет под джинсу. Время от времени попадались и настоящие джинсы. Это было самое настоящее сокровище. Например, джинсы носили король и Маркос. На короле были знаменитые Levi’s 501. Типичный наряд дополняли черная майка и куртка из искусственной кожи. Как поведал Джону торговец на рынке, искусственную кожу они добывали из старых диванов и кресел. Их тщательно свежевали, как животных, до последнего миллиметра обивки. Иногда, добавил торговец, случалось находить и мебель, обитую настоящей кожей, но это уже был совершенно бесценный, крайне редкий товар. По крайней мере, сам он никогда не встречал ничего подобного.

Несмотря на то что Чинос создавали много шума и часто преувеличенно хвастали своим могуществом и цивилизованностью по сравнению с соседними поселениями, по мнению Джона, они не были злым народом. Наверное, если бы было время пожить среди Чинос, они бы даже понравились ему. Две этнические группы, составлявшие сообщество, по-видимому, объединились без затруднений, на основании своеобразного разделения труда: китайцы больше занимались торговлей и промышленным производством, а латиноамериканцы — выращиванием грибов, разведением мышей и военной службой. Однако строгого разграничения не существовало: некоторые латиноамериканцы занимались торговлей, а некоторые азиаты агрокультурой. Только войско, по-видимому, состояло исключительно из латиноамериканцев. «Интересно бы узнать, почему», — подумал Джон. Но сейчас у него были более насущные и важные вопросы.

Некоторое время шли молча. Единственным звуком, слышавшимся в темноте, был звук их собственных шагов, эхом отражавшийся от стен туннеля.

― Джон, — окликнул раввин.

― Да?

― Я думаю об одной вещи. Хочу тебя спросить.

― Давай.

― Это касается твоей религии. Ты все еще чувствуешь себя католиком? Я хочу сказать, ты еще подчиняешься папе и все такое? Проводишь мессы?

― Папы больше нет. А мессы да. Я провожу мессу каждый раз, когда появляется возможность.

― Папы больше нет?

― Нет. Наша миссия в Венеции была связана именно с этим.

Некоторое время Самуэль молчал. Потом он сказал:

― И все-таки, ты по-прежнему считаешь себя католиком?

― Думаю, да. Да.

― Я просто думал… После всего произошедшего… Может быть, это один из тех моментов, когда Церковь может измениться. Я имею в виду новые формы христианства. Эта катастрофа могла бы стать почвой для обновления веры. Когда-то я читал книгу о раннем христианстве. В ней говорилось, что на протяжении нескольких веков существовало бесконечное множество вариаций христианства. Были, например, докетисты, эбиониты, гностики, маркиониты и многие другие. В конце концов победили протоортодоксы, чья версия христианства стала религией Римской империи. Но если бы победил какой-нибудь другой вариант, история развивалась бы совсем по-другому.

― Можно сказать, да. Ты что-нибудь знаешь об Аквилейской церкви?

― Нет.

― Она была основана в Александрии. У нее был собственный символ веры, отличный от Никейского, и довольно странная, на наш взгляд, форма проведения богослужения: их мессы пелись, как госпел, а проводившие их танцевали. Одного из их епископов за его танцевальные таланты даже стали называть elegans.

― Сильно.

― Погоди, это еще не все. Они проводили богослужение не по воскресеньям, а по субботам, как вы. В этом проявилось восточное происхождение нашей Церкви, основанной евреем — апостолом Христа. Представь себе: традиция считать священным днем субботу сохранялась в фриульских деревнях вплоть до Тридентского собора, когда местный клир и Инквизиция искоренили ее.

― Вы много потеряли. Эта маниакальность, с которой Церковь искореняла разные ростки, чтобы вырастить скучный английский газон там, где мог бы благоухать цветник…

― Прости, что перебиваю тебя, Самуэль. Но я тоже хотел бы спросить тебя кое о чем. Как тебе удалось собрать вместе столько евреев? Не знал, что в Милане была община. Я думал, их очень мало.

Смех раввина заполнил темное пространство туннеля. Это был смех человека, которому действительно от души смешно.

― Среди нас очень мало евреев! Я имею в виду этнических. Наша община исповедует иудаизм, потому что я оказался единственным верующим в Боноле. Мало-помалу они приняли мой культ. Единственное, чего мне никак не удается сделать, — это убедить их сделать обрезание. Что, заметим в скобках, было слабым местом и у эбионитов. Никто из неевреев не соглашался на обрезание, необходимое, чтобы стать одним из них.

У раввина был приятный голос. У шедшего в темноте Джона временами возникало ощущение, что он слушает радио в автомобиле. Они говорили долго, сравнивали свои религии, свои веры, обменивались историями и начинали испытывать все большее взаимное уважение.

После стольких лет одиночества и сомнений найти человека, который настолько уверенно чувствует себя со своей верой, стало для Джона большим облегчением. А вот идти в темноте было, напротив, очень утомительно. Самуэль, хоть был десятью годами моложе Джона, с трудом поспевал за упругими шагами священника. Туннель был в ужасном состоянии. Рельсы выкорчеваны и использованы для сооружения заграждений, но не подвижных блокпостов, как по дороге на станцию Кадорна, а массивных решеток, сквозь которые не смогло бы пробраться ни одно существо крупнее человека. Раввин печально смотрел на очередное препятствие в дрожащем свете заводного фонарика.

― Интересно, почему решетки стоят так редко. Ведь они не могут остановить людей. Вот если бы их поставили почаще…

― Думаю, что если уж тебе по какой-то причине приходится перебираться с одной стороны этих заграждений на другую, поневоле возблагодаришь небеса за то, что ширина позволяет тебе пролезть.

― «Позволяет» — это как-то громко сказано.

― Отчаяние помогает. Ты не представляешь себе, на какие вещи оказывается способен человек, находясь в опасности.

Они сняли рюкзаки и теплые куртки. Воздух был холодным, но не ледяным: туннель лежал на довольно большой глубине. Первый шаг сделал Джон. Он изогнулся и задержал дыхание, чтобы протиснуться на противоположную сторону. Остальное было уже легко.

― Давай, теперь твоя очередь, — сказал он, держа фонарик. Самуэль был более худым и пролез почти без труда. Но и у него это заняло некоторое время.

― Теперь понимаешь, почему они не поставили столбы еще ближе друг к другу? Мы с тобой вышли через единственный проход. Даже один вооруженный автоматом человек может остановить здесь любого невооруженного агрессора. Естественно, тот, кто проектировал это заграждение, думал о невооруженных врагах. Не о людях.

Оказавшись по ту сторону заграждения, они погрузились в бездонную тишину. Было слышно биение сердец, шуршание пыли под сапогами, и это были чистые, абсолютные звуки.

Они напомнили Джону чувства, которые он испытал, впервые в жизни послушав The Dark Side of The Moon Пинк Флойд на стереосистеме своего отца. Игла опустилась на пластинку. Звуки, хлынувшие из дорогущих колонок «Nautilus», были настолько чистыми, что казались живыми. То же самое происходило и здесь: каждый шум вырисовывался отчетливо, рельефно, так что казалось, до него можно дотронуться.

Самуэль собрался шагнуть вперед, но Дэниэлс остановил его, схватив за руку.

― Нет. Здесь начинается минное поле.

Лоб раввина мгновенно покрылся холодной испариной.

― Мог бы предупредить.

― Зачем? Чтобы ты заранее начал нервничать? Зажги фонарик.

Раввин послушался.

― Иди по моим следам, — сказал Джон. Карта была предельно ясной и точной. Священник быстро осмотрел ее. Затем передал Самуэлю.

― Возьми. Она может понадобиться на обратном пути, если придется идти одному.

― Но ты не сможешь идти без карты.

― Я ее уже выучил. Иди по моим следам.

И, не дожидаясь ответа, он пошел вперед так уверенно и быстро, что молодой раввин испугался.

Два шага влево, один вперед, один вправо.

Смерть окружала их.

Самуэль ощущал ее присутствие, как присутствие дикого зверя в засаде.

Один неверный шаг, и их тела разнесет на куски.

Всего один неверный шаг отделял их от небытия.

Самуэль читал про себя древнюю утреннюю еврейскую молитву.

Извечный, преисполнись состраданья

И сжалься над Израилем, любимым сыном Своим.

Ибо страстно жажду я

Увидеть великолепие могущества Твоего.

Молю Тебя, Бог мой, услада сердца моего,

Сжалься же и не скрывай от меня лик Свой.

Яви Себя, Любимый,

И раскинь надо мной шатёр Своего мира.

Озари землю славой Своей,

И будем мы ликовать, будем радоваться Тебе!

Поспеши, Любимый, ибо пришла пора,

И будь милостив к нам, как в прежние времена[22]

Вскоре раввин впал в состояние, близкое к трансу. Он шел и молился. Молитва задавала ритм шагам, и в какой-то момент показалось, что он может идти с закрытыми глазами, отдавшись гипнотическому ритму.

Он заметил, что минное поле пройдено, только когда Джон остановился у поражающего воображение заграждения. Шпалы были сцементированы между собой и со стенами туннеля. Они образовывали три решетки на расстоянии трех метров одна от другой. В каждой из них было всего по одному отверстию, через которое мог пролезть человек.

― Даже ребенок мог бы защитить этот участок, — заметил Самуэль.

Джон кивнул.

― Давай поторапливаться. Это не последнее препятствие на нашем пути.

Молодой раввин скинул рюкзак.

― Я хотел бы спросить тебя кое о чем. Я думал, что для того, чтобы быть евреем, нужно родиться евреем, — сказал Джон, помогая раввину пролезть через первую часть препятствия, — но ты сказал, что у вас это не так.

― Ну, это было бы так, но времена изменились. Мы уже не так избирательны.

Он обернулся, ища взглядом глаза священника.

― Но ты же меня не об этом спрашиваешь, правда? Ты хочешь спросить, еврей ли я сам.

― Да.

― Ответ не так-то прост. Технически — нет, я не еврей. Думаю, что из всех из нас по крови еврей только Серджио, и тот наполовину. Его мать была израильтянкой. Великая женщина. Это она научила нас стрелять и всему остальному. Кажется, она была лейтенантом израильской армии. И моделью.

― Моделью?

― Ты бы видел ее. Даже в пятьдесят лет она оставалась красивейшей женщиной. Думаю, до того, как мир полетел к чертям, она была одной из самых знаменитых моделей в мире. Кроме того, она снималась в кино в Америке. Или во Франции, не помню. Серджио очень сильно любил ее. Он принял иудаизм, когда она умерла.

Тяжело дыша, Самуэль пытался протащить правую ногу между двумя перекладинами.

― Ты рассказывал о том, как выжившие в Боноле стали иудеями, — сказал Джон.

― Да. Помоги, у меня нога застряла.

Дэниэлс нагнулся. Правая штанина Самуэля зацепилась за торчавший из перекладины болт. Он снял перчатки, чтобы высвободить ее.

― Не двигайся, а то можешь порвать ткань. Вот, теперь вынимай ногу. Аккуратно.

Самуэль послушался. С некоторым трудом ему удалось перебраться на ту сторону.

― Спасибо, Джон. Как я тебе говорил, кроме Серджио, никто из нас не был евреем по-настоящему. Я стал евреем, прочтя книгу. Погоди, тебе помочь?

― Нет, спасибо, я сам, — ответил Дэниэлс. Он передал своему спутнику рюкзак и пролез между металлическими перекладинами. Виртуозность, с которой было сооружено препятствие, восхитила его. Перед Страданием большая часть человечества перестала создавать вещи своими руками: этот вид деятельности доверили машинам или невидимым рабочим, часто с других континентов. Катастрофа вынудила выживших снова обрести вдохновение и способность к ручному труду. Многие техники были заново открыты, другие — заново изобретены. Третьи — утеряны. Ни в одном из убежищ, в которых случилось побывать Джону, не умели ткать. Или производить стекло. Человечество жило, обгладывая кости прошлого. И когда эти кости будут полностью очищены от мяса…

Наконец Джону удалось перебраться на ту сторону. Он взял свой рюкзак.

― Ты говорил о том, что стал евреем, прочтя книгу.

― Да.

Самуэль горько улыбнулся. Его взгляд как будто потерялся в глубоком море воспоминаний…

Он уже три дня ничего не ел. Они ушли из убежища вчетвером на поиски провианта.

Они были самыми слабыми в группе. Ими логичней всего было пожертвовать. Было бы неплохо, если бы им удалось принести еды. В противном случае выходило на четыре рта меньше. Противогазы, которые им выдали, были настолько плохи, что почти не работали. Дождевики разваливались на куски. Из оружия — только ножи.

Один из них умер в первый же день, упав в яму, внезапно открывшуюся в земле. Всего мгновение назад он был здесь, шел впереди остальных — и вот уже исчез с криком, который оборвался, едва начавшись.

Самуэль и остальные осторожно приблизились к краю ямы.

Искромсанное тело их друга лежало на дне провала. Его убило не падение, а похожие на лезвия куски ржавого металла, вонзившиеся в него. Такие несчастные случаи были нередки в зоне, где некогда располагался центр города. На тротуарах на расстоянии нескольких метров друг от друга располагались металлические решетки. За долгие годы запустения и непогоды они проржавели и стали хрупкими, как стекло. Достаточно было случайно наступить на одну из них, как она раскалывалась на множество смертоносных осколков. Это происходило каждый раз. Случалось, что они выдерживали. Но если ломались, это была верная смерть.

Второй пропал во время снежной вьюги. Это тоже был распространенный несчастный случай. Необходимо было постоянно держаться товарища, шедшего впереди тебя, потому что, потеряв из виду хоть на секунду, ты уже не мог отыскать его и двигался в неправильном направлении, часто по кругу, не будучи способен понять, где находишься, пока не утихнет вьюга. А вьюга могла длиться несколько дней.

Последний из спутников Самуэля лишил себя жизни ночью в старом гараже, служившем им временным укрытием.

Он использовал нож: сначала для того, чтобы нацарапать на стене свои последние слова, а потом — чтобы вскрыть себе вены.

Самуэль проснулся утром рядом с посиневшим трупом.

Он долго рыдал, как ребенок. Потом прочел нацарапанную на кирпичах надпись.

Это было признание в любви к самой красивой девушке из их убежища, которая даже не знала бы, что ей делать с любовью такого ничтожества.

Самуэль вышел из гаража.

Ветер утих. Перед ним простиралось черно-серо-белое пространство. Бесцветный мир. Даже пятно свернувшейся крови казалось черным, а не красным.

Самуэль побежал по снегу. Он бежал и бежал, пока у него не перехватило дыхание, а потом, добежав до середины бесцветного ничто, начал крутиться вокруг себя, как дервиш, все быстрее и быстрее, пока не выбился из сил.

Он упал, и его поглотил грязный снег. Мир в поцарапанных и тусклых стеклах противогаза продолжал кружиться и кружиться.

Потом решетка под ним треснула, и Самуэль полетел вниз с раскинутыми, как на распятии, руками.

Снег смягчил падение. Острые металлические осколки чудесным образом не вонзились в тело, а только продырявили плащ.

Он продолжал лежать. Снял противогаз. Падавший с неба снег гладил лицо своими ледяными пальцами и смачивал запекшиеся сухие губы.

Самуэль закрыл глаза… Шорох снега вскоре сложился в слоги, в слова, как на незнакомом языке.

Потом он снова открыл глаза. Сколько прошло времени? Быть может, всего несколько мгновений. Быть может, много часов.

Из слов, которые нашептал снег, он запомнил только одну фразу.

Он запомнил ее наизусть, но только много лет спустя, выучив иврит, наконец понял, что она значит.

И в тот момент окончательно убедился, что тогда, в надире его жизни, с ним действительно говорил Бог.

Самуэль поднялся, с удивлением осознав, что не испытывает боли. Голова была так же легка, как и тело. В исступлении показалось, что если бы он захотел, то мог бы взмахнуть руками, как крыльями, и вылететь из ямы. На стене была металлическая лестница. Он мог бы подняться по ней.

Но Самуэль предпочел оглянуться вокруг. В одной из стен он увидел железную дверь. Даже не дверь, а маленькую дверцу, — но ведь и он был тогда очень худ.

Замок был не заперт. Бессознательно — или, как он потом убедил себя, следуя воле Божьей, — Самуэль просунулся в темноту за дверью и полетел.

Сила притяжения тянула его вниз и вперед.

Это оказался старый спускной желоб для угля. Самуэль упал, ударившись спиной о ледяной пол.

В слабом свете, просачивавшемся сквозь дверцу, он различил очертания огромного котла. Судя по виду, котел был очень старый. Казалось, подвал заброшен уже много веков. Самуэль зажег одну из немногих полезных вещей, выданных им в убежище, — маленький масляный фонарик со стеклянными стенками. Во время падения он чудесным образом не разбился. В его свете Самуэль смог лучше разглядеть комнату.

Первым, что он увидел, была еда. Жестяные консервы, стеклянные банки, пластиковые бутылки. Все аккуратно расставлено по полкам. К каждой упаковке прикреплена бумажка с датой — вероятно, со сроком годности. Это были военные пайки с очень долгим сроком хранения. Кроме того, выжившие в катастрофе научились не обращать внимания на даты. Часто продукты с истекшим сроком годности оказывались пригодными в пищу.

Вторым, что увидел Самуэль, были книги. Сотни книг.

Третьим — старик. Он сидел за письменным столом. Голова запрокинулась назад и покоилась на спинке кресла. Распахнутый рот зиял черным провалом.

С момента его смерти прошли годы. Волосы и борода были белы как снег. Пустые глазницы смотрели в потолок.

На старике был домашний халат, надетый на несколько слоев рубашек и свитеров. Правая рука лежала на книге. Самуэль не тронул ее.

Тело старика пахло пылью и какой-то непонятной специей.

Самуэль прожил в этом подвале больше трех месяцев. Тяжелая металлическая дверь была заперта. Найти ключ ему не удалось.

Найденная еда вернула ему силы и вес. Он очень осторожно пробовал ее перед тем, как есть. Но кроме пары случаев дизентерии с ним не случилось ничего плохого.

Отходы он палил в котле, который научился разжигать. Там же, во чреве этого рычащего монстра, вскоре оказалась и вся деревянная мебель. Как легкая закуска в глотке дракона. В углу подвала сохранился небольшой запас угля.

Красноватый свет, лившийся из стеклянного окошка котла, давал Самуэлю чувство защищенности, которого он никогда прежде не знал. В день катастрофы он был слишком мал, чтобы запомнить чудеса центрального отопления.

Запас свечей казался практически неисчерпаемым. Они прекрасно сохранились, — за все это время в убежище не проникла даже мышь.

В первое время Самуэля смущало соседство предыдущего жильца. Однако со временем он совсем перестал замечать его. Это соседство стало нормальным.

Все книги оказались на религиозные темы. Большая их часть была написана на иврите. Поначалу это разочаровало.

Но на полке рядом со стариком нашлись словарь и учебник грамматики. Именно с них Самуэль, у которого тогда было совсем другое, языческое имя, начал изучение древнего языка. Затем перешел к книгам.

Среди них он обнаружил сокровищницы мудрости. Другие книги казались ему непонятными, если не абсолютно безумными. Он поглощал все подряд, без разбора. Он принял иудаизм безоговорочно и безгранично. Он с радостью отдал себя всего на волю древнему Богу.

И вот однажды на страницах Талмуда обнаружил доказательство того, что все произошедшее с ним случилось по воле Божьей.

Дрожащим указательным пальцем он вел справа налево по строке, которую после падения нашептал ему на ухо снег.

«НЕ СЧИТАЙ НЕВЕРОЯТНЫМ ЛЮБОЕ РАЗВИТИЕ СОБЫТИЙ»

Самуэль встал, чувствуя, как его наполняет новая сила. Не только сила тела, укрепленного пищей и отдыхом. Это была новая сила, бившая ключом из яркого источника сердца.

Словно ведомый озарением, Самуэль приблизился к трупу старика.

Нежно, неспешно он снял иссохшую руку с книги. Открыл запылившуюся обложку. Книга была пуста. В вырезанных страницах книги был сделан тайник. Внутри лежали ключ и нож.

― Ключом я отпер дверь. Но прежде воспользовался ножом.

― Каким образом? — спросил Джон. Правда, задавая этот вопрос, он уже знал ответ.

― Я сделал себе обрезание. Естественно, у меня не было дезинфицирующих средств, и я занес в рану инфекцию. Несколько дней пролежал в лихорадке. Выздоровев, я отпер дверь и вышел на улицу. Я словно заново родился. Все стало другим. Как написано у вас в Евангелии, «камень, который отвергли строители, сделался главою угла»[23]. Всевышний привел меня на станцию Бонола и к ее людям, блуждавшим во тьме. Вместе с ними мы вступили на путь, ведущий к свету.

Самуэль замолчал.

Джон решил ничего не говорить. Они продолжали идти, но теперь звук шагов изменился.

Через некоторое время раввин снова заговорил.

― Самой важной из найденных мной в этом подвале книг была одна потрепанная, практически убитая временем книжечка. Это были «Респонсы» Эфраима Ошри, раввина из литовского гетто Ковно. Невероятная книга. Ты ведь знаешь, что такое Шоа?

― Конечно.

― Величайшая трагедия, постигшая мой народ до Мрака. Эта книга — доказательство того, что дух сильнее тела. Того, что можно пройти через тотальное уничтожение, сохранив цельность и чистоту. «Респонсы» — это ответы раввина на вопросы жителей гетто, касающиеся этики и религии. От некоторых из них мурашки по коже. Отец спрашивает разрешения покончить с собой, потому что знает, что немцы убивают главу семьи последним, а он не хочет присутствовать при убийстве своих детей. Мать спрашивает, можно ли ради спасения ребенка отдать его католическому священнику. Эта книга полна чудовищных вопросов. После массового уничтожения тысячи двухсот детей и младенцев выжившие родители спрашивают, можно ли читать кадиш[24] по всем ним или только по детям с определенного возраста. Раввин отвечает: «От года и старше». Вопросы касаются всех сторон повседневной жизни в аду: можно ли использовать в качестве дров деревья с кладбища? Можно ли наступать на иудейские погребальные плиты, которыми нацисты выложили улицы? Можно ли преподавать Тору нацистам? Может ли мужчина, кастрированный эсесовцами, петь в синагоге? Можно ли простить еврея-капо[25] и вновь допустить его до богослужения? Можно ли удалять номера, которые нацисты вытатуировали на руках заключенных лагерей? Позволительно ли есть человеческое мясо?

Слова Самуэля глухими ударами раздавались в темноте туннеля, и от каждого вопроса и ответа Джон испытывал боль, как от новой раны.

Нет, нельзя покончить с собой.

Нет, нельзя доверять ребенка священнику, даже если в противном случае он обречен на смерть.

Нет, нельзя есть человеческое мясо.

И нет, ты не должен удалять этот номер. Ты должен носить его с гордостью.

― Я не знаю религии, более подходящей для жизни в мире, где мы оказались теперь, — заключил Самуэль. — А ты?

Джон надолго задумался. Потом он ответил:

― Я ищу ее.

Преодоление последнего заграждения отняло около четверти часа. Джон Дэниэлс по-настоящему восхищался людьми, сумевшими спроектировать и соорудить укрепления, способные помешать Созданиям ночи проникнуть на станцию, но в то же время позволявшие разведчикам входить и выходить из нее.

― Там впереди заброшенная станция Кордузио, — сообщил Джон и показал рукой вперед.

Естественно, он указывал в темноту. Но Самуэль все равно прекрасно представлял себе станцию — такую же, как те, что они уже успели пройти. Миланский метрополитен, конечно, был не таким величественным, как московский, и не таким сложным, как лондонский или нью-йоркский. Это был молодой метрополитен, спроектированный скорее с учетом стоимости строительства, чем красоты. Все станции походили одна на другую и отличались только плиткой на стенах и названиями.

Однако, дойдя до Кордузио, путники обнаружили, что она вовсе не похожа на остальные станции.

― Что это? — спросил Самуэль тихо.

В дрожащем свете создавалось впечатление, что стены сделаны из пластика. Черный материал, блестящий, как лак или панцирь скарабея, покрывал их полностью, сверкая в лучах фонариков.

― Невеселое местечко, — заметил Самуэль, стуча зубами.

Джон провел пальцем по поверхности стены.

― Она ледяная.

С каждым шагом становилось все холоднее и холоднее. Изо рта шел пар.

― Ты еще можешь вернуться назад.

Раввин отрицательно помотал головой.

― Тогда пойдем быстрее.

Отражение Джона на гладкой блестящей поверхности стены страшно исказилось, Как в темном зеркале. Он выключил фонарик. Иногда ему было жаль утраченного дара потустороннего зрения. С ним он мог бы увидеть в инфракрасном излучении любого врага, особенно при таком морозе. Уже не в первый раз он задумался о том, не таким ли зрением обладали Создания ночи.

Весьма вероятно.

Вспомнился Монах и странные отношения, которые их связывали. И еще более странный мир, в котором они встретились.

― Как ты познакомился с этим странным существом? — спросил ровно в этот момент Самуэль.

Джон надолго задумался.

Ответить на вопрос было нелегко.

Но, быть может, как раз пришло время сделать это.

― Это случилось недалеко от Равенны. Я двигался очень осторожно, совершая переходы только по ночам. Хотел избежать встречи с часовыми Церкви. Равенна — ее северный аванпост. Я шел по бывшей автостраде Ромеа в поисках убежища, в котором мог бы провести дневные часы, когда вдруг услышал за спиной звон колокольчика. В тот момент звук показался невероятным. Я подумал, что это галлюцинация, вероятно вызванная усталостью, но обернулся. Из-за валившего снега видимость была ограничена несколькими метрами. С восхода прошло совсем немного времени, и свет был слабым. Звон колокольчика приближался, и постепенно в гуще метели начала вырисовываться какая-то фигура. Я пригляделся. Фигура двигалась очень странно. Когда мне удалось как следует ее разглядеть, я понял, что на ней что-то вроде монашеской рясы. Лицо покрывал капюшон. Под ним я не видел ничего, кроме темноты. Фигура остановилась рядом со мной. Оказалось, что колокольчик, который я услышал, висел на посохе.

― Добрый день, — сказал Монах.

― Добрый день, — ответил я удивленно.

― Ты путешествуешь днем. Для тебя это небезопасно.

― Откуда ты знаешь?

― Просто знаю.

― Я еще не успел найти место, чтобы остановиться. Я ищу его уже несколько часов.

― Есть одно место недалеко отсюда. Хорошее укрытие. Если хочешь, я отведу тебя туда.

― Кто ты? Почему я должен доверять тебе? — допытывался я.

― Ты служитель Святой Римско-католической церкви, но в данный момент — всего лишь заблудшая овечка, как вы выражаетесь. И я тебе нужен. Поэтому тебе придется довериться мне.

― «Откуда ты знаешь, что я священник?» — первое, о чем я его спросил. Но в ответ он только пожал плечами. Как бы то ни было, он был прав. День приближался. В его свете снег не мог укрыть меня от глаз дозорных. А в окрестностях Равенны их всегда было много. И я решил довериться ему. Укрытие действительно отыскалось. Это был крестьянский дом. Он разрушился, но в подвал можно было пробраться. Обломки верхних помещений служили дополнительной защитой от радиации. Кроме того, дом стоял достаточно далеко от дороги, и патрульным не пришло бы в голову осматривать его. Снег практически моментально скрыл наши следы. Мне удалось спрятать сани и их содержимое под идеально подошедшим по размеру навесом.

Потом Монах отвел меня в подвал и закрыл за нами люк.

― И ты доверился ему?

― У меня не было выбора. Кроме того, да, он почему-то вызывал у меня доверие.

В подвале было почти тепло, особенно по сравнению с улицей, где мелкий снег перерос в настоящую метель. Монах, как я стал называть его про себя, кивком показал на угол, в котором лежала разбитая деревянная бочка. Из этой сухой древесины я развел костер в месте, которое он мне показал. Получилось просто прекрасно: дым поднимался вверх и выходил через невидимые отверстия в потолке. Мне практически нечем было поделиться, но Монах не проявил никакого интереса ни к еде, ни к воде, которые я ему предложил. В красноватом свете костра темнота под его капюшоном казалась черной дырой, способной поглощать свет.

― Вон в той высокой бутылке есть вино, — сказал Монах.

― Оно наверняка давно превратилось в уксус.

― Нет, оно еще не испортилось. Попробуй.

Я подошел к бутылке. Нацедил вина в свою миску. Он был прав. Вино было прекрасное.

Я предложил его Монаху, но тот снова отказался.

Я выпил довольно прилично. Я уже так давно не наслаждался вкусом вина, что его аромат казался мне настоящим чудом.

Я пил и говорил. Монах сидел молча и слушал. Он спросил меня, как так вышло, что я шел совсем один и тащил такие тяжелые сани.

― И что ты ответил ему?

― Вино развязало мне язык. Боюсь, я рассказал ему все. Вероятно я и сам не подозревал, насколько сильно мне нужно было исповедаться, не держать все внутри себя. В конце Монах кивнул…

― Путь до Рима долог и опасен, — сказал он. — Начиная отсюда — все меньше дорог, по которым можно пройти, и все больше блокпостов.

― У меня нет выбора, — ответил я.

― Выбор есть всегда. Дорога на Милан почти свободна.

― Но я иду не в Милан.

― Никогда нельзя знать наверняка. Если путь короче, это не означает, что он лучше.

Я ухмыльнулся. Я чувствовал себя пьяным. Рыгнул, и отрыжка от чересчур крепкого вина наполнила рот кислым. Монах протянул руку, чтобы палкой расшевелить пламя костра.

И в тот момент я увидел его руку.

― И что ты подумал?

― Я решил, что просто пьян. Что все это просто снится и утром, когда я проснусь, ничего не будет. Но той ночью случилась одна вещь.

Я проснулся, и вдруг хмель совершенно исчез. Я видел все вокруг предельно ясно и четко.

Монах сидел рядом и пристально смотрел на меня. Капюшон уже не закрывал лица, но, поскольку за спиной монаха горел костер, я увидел только черный гладкий овал.

Вспомнилось секундное видение черного когтя, шевелившего пламя. Я спросил себя, как мне удалось заснуть рядом с этим монстром.

― Проснись, Джон, — сказал тот.

― Что такое? — ответил я, протирая слипшиеся ото сна глаза.

― Я должен кое-что сделать для тебя.

― Ты уже сделал для меня очень много. Убежище, вино.

― Подарок, который я хочу сделать, гораздо ценнее.

― Ах, ну ничего себе, — сказал я с издевкой. — Насколько ценнее?

― Суди сам, — произнес он. И поднес правую руку к моим глазам.

Я почувствовал резкую головную боль. Иногда говорят, что сильная боль ослепляет, но это всего лишь образное выражение, лишенное прямого смысла.

Боль, которую испытал я, ослепила меня в самом буквальном смысле. Я провалился в темноту.

― А потом?

― А потом в темноте я услышал звон колокольчика и увидел Монаха, появившегося вдалеке. Сначала он был не больше точки, но постепенно становился все больше, пока не оказался прямо передо мной.

― Ты как? — спросил он меня.

― Что ты сделал с моими глазами?

― Я избавил их от недостатка.

― Какого недостатка?

― Они работали слишком хорошо. Настолько хорошо, что для тебя это было опасно. Тебе нужны особенные глаза. И я дал их тебе. Ты отплатишь мне за них, когда сможешь.

― Ты ослепил меня!

― Но ты же меня видишь.

― Ты всего лишь иллюзия!

― Нет. Ты по-настоящему видишь меня.

― Алессия! Где ты? Помоги мне!

Монах покачал головой.

― Сейчас она не слышит тебя, — грустно вздохнув, произнес он. — Но ты снова обретешь ее, обещаю. Когда эти глаза больше не будут нужны.

Образ Монаха исчез, и я снова оказался в подвале. Мне пришлось сразу же зажмуриться. Свет костра был невыносимо ярким. Но все же немного менее ярким, чем свет, исходивший от сидевшей передо мной фигуры. Теперь я мог разглядеть ее. Я мог разглядеть гладкое лицо Монаха, практически лишенное черт, как фехтовальная маска или незаконченная статуя. Статуя из черного мрамора.

― Но когда мы познакомились, ты уже не был слеп.

― Позволь мне закончить.

Уверенные шаги священника эхом отражались от пола туннеля. Гладкого и пугающе чистого пола, сделанного из того же прочного и гладкого материала.

Джон продолжил свой рассказ.

Тогда я не знал, насколько ужасно выглядит мое лицо.

Как не знал и того, что, когда я думал, что закрываю глаза, на самом деле всего лишь переключал выключатель в своем сознании.

Со временем я овладел этой техникой, как и другими новыми возможностями. Способность видеть в темноте была одной из них. Но не единственной. Теперь я мог воспринимать ауру людей и понимать, здоровы они или больны. Кроме того, среди даров Монаха, по-видимому, была физическая выносливость, увеличившая ту, что мне подарил Патриарх Венеции. Наконец, у меня появилась еще одна способность, контролировать которую было труднее всего, — способность попадать в параллельный мир, в котором по-настоящему жили Монах и подобные ему создания. Мир, который сосуществует с нашим, пересекается с ним, но не является его частью. Алессия принадлежит к тому измерению, но для того, чтобы защищать меня, она была вынуждена перейти в наше. Поэтому я перестал ее видеть, несмотря на то, что она оставалась рядом со мной.

― Теперь тебе пора отправляться, — сказал Монах. — Ты должен продолжить свой путь. Но глаз, которые я тебе дал, недостаточно. Ты должен найти союзников. И ты найдешь их в Милане.

― Но я не иду в Милан, — повторил я упрямо.

― Ты должен пойти туда. Если хочешь, чтобы твой крестовый поход увенчался успехом.

Несмотря на владевшие мной страх и ярость, я расхохотался.

― Крестовый поход?

― Ты что-нибудь слышал о Крестовом походе детей?

― Это средневековая легенда.

― Что-то среднее между легендой и историческим событием, говорить точнее. Но тот крестовый поход состоялся на самом деле. И организовавший его двенадцатилетний пастушок. Стефан из Клуа был реальной фигурой. В 1212 году он убедил тридцать тысяч молодых людей отправиться на освобождение Святой земли.

― Да, а еще этот крестовый поход провалился. И почти все молодые люди умерли. Или стали рабами.

― Но твой крестовый поход не провалится. И никто не умрет рабом. Ты должен отправиться в Милан и созвать войско, при помощи которого победишь зло и заложишь основу для атаки на Рим, где зло еще могущественнее.

Самуэль шагал в темноте, следуя за голосом священника. За голосом, который становился все более твердым и более уверенным.

― Именно тогда у меня было первое видение того, что произошло с Римом под предводительством нового кардинала, имя которого мне неизвестно, — печально заключил Джон.

Самуэль покачал головой.

― Невероятно, что о таких чудовищных вещах нам не известно ровным счетом ничего.

― Мир стал гораздо больше. И гораздо тише.

― Да, — согласился молодой раввин. — Мир стал тихим, как кладбище. Кладбище размером с целую планету.

― Но мы не знаем точно, так ли это, — возразил Дэниэлс. — У нас нет связи с остальным миром.

― То, что мы видим вокруг, не оставляет больших надежд.

― Надежда — это единственный луч света, который у нас остался. Мы не можем от нее отказаться, — настаивал Джон.

― Итак, ты последовал совету Монаха и пришел сюда. Чтобы собрать войско.

― Я пришел сюда, и здесь у меня украли бомбу, и мне пришлось собирать войско для того, чтобы получить ее обратно.

Раввин почесал бороду.

― Но это бессмысленно. Если бы Монах не помешал тебе продолжить свой путь…

― То я смог бы добраться до Рима и не встретил бы этих людей, которые меня чуть не убили, правда? Думаешь, я об этом не думал? Тысячу раз…

Уже несколько недель он тащил свои сани по пустынным заброшенным дорогам, когда на окраине мертвого города, который когда-то назывался Миланом, внезапно оказался в окружении полудюжины вооруженных людей.

Он не заметил их появления. На этот раз его новое восприятие не помогло.

Все чувства, как старые, так и новые, предали его.

Люди кружили вокруг него словно в танце, осыпая проклятиями и оскорблениями.

Они читали древние молитвы на латыни — как заклинания, не понимая их смысла и искажая почти до неузнаваемости.

Это были Сыны Гнева. Они со смехом объявили Джону, что им ничего от него не нужно.

На самом деле им было нужно от него все.

Отняли сани.

Отняли бомбу.

Отняли противогаз и съестные припасы.

Избили, сломав много костей. Издевались над его слепотой. Но именно это Джона и спасло.

Нападавшие решили, что веселее будет не прерывать агонию слепого старика, а бросить его полумертвым на снегу. Близилась ночь. Казалось, он уже слышал Созданий ночи.

Сыны Гнева с хохотом покинули его, оставив на произвол судьбы.

Вскоре опустились сумерки. А вместе с ними пришли создания тьмы.

Они-то и спасли Джона Дэниэлса.

Они подобрали его, окутали теплым коконом своих крыльев и охраняли, пока новые способности в тишине восстанавливали тело священника, залечивали раны и облегчали боль…

― Когда меня нашли разведчики Города, я был уже почти здоров. Я только притворялся, что мне хуже, чем на самом деле, чтобы не напугать их.

― И теперь у тебя есть войско для твоего крестового похода, — заключил Самуэль.

― Еще нет. Начало хорошее, но впереди у нас долгий путь. Но не конкретно этот. Тут, мне кажется, мы уже пришли.

В конце туннеля виднелся — пока еще слабый — свет.

― Думаю, это свет станции Дуомо.

Глава 20

УЛЕЙ

Они вышли из туннеля и повернули в коридор, покрытый все тем же странным черным лаком. Свет постепенно становился ярче, и теперь они могли рассмотреть его в подробностях. Самуэль подошел вплотную к стене.

― Смотри, — удивленно прошептал он.

Джон подошел к нему.

― Невероятно… — тихо произнес он по слогам.

Вся стена длиннейшего коридора была полностью покрыта барельефом. Фигуры на стене были сделаны из того же лака: играющие в мяч дети, красивые женщины, корабли, дома…

На стене были и надписи, тоже объемные. Прочтя их, Самуэль все понял.

― Это реклама. Они взяли рекламные плакаты и сделали из них рельефы.

Джон отошел на шаг назад, чтобы осмотреть этот абсурдный фриз, длиной превосходивший знаменитый фриз Парфенона. Он узнал рекламу Кока-Колы и афишу фильма с фотографией актрисы, которую, судя по объемным буквам под изображением, звали Дженнифер Лоуренс.

― Зачем им было делать это?

Джон пожал плечами.

― Я вовсе не утверждаю, что понимаю их.

― Знаешь, Джон, я хочу задать тебе один вопрос с тех пор, как увидел тебя. Эти создания… мы называем их Монстрами, демоническими созданиями. А вдруг они, наоборот, тоже часть Божьего замысла?

Джон задумался.

― В Евангелии от Иоанна есть одно место, где Христос говорит: «Есть у Меня и другие овцы, которые не сего двора». Я много думал об этих словах с тех пор, как впервые в жизни увидел этих созданий.

Священник провел пальцами по подсолнухам с афиши, рекламировавшей выставку Ван Гога. Цветок был холодным и скользким на ощупь.

― Идем, — сказал он в конце концов, оторвавшись от своих мыслей.

― У тебя не болит голова? — спросил Самуэль, кривясь от боли.

― Это нормально.

― Боль усиливается.

― Это тоже нормально. Мы приближаемся к этим созданиям. Поначалу они всегда так действуют. Стисни зубы и продолжай идти.

За коридором следовал другой, еще длиннее предыдущего, заканчивавшийся длинными эскалаторами. Их ступени тоже покрыты черным лаком. Путники медленно шли через пустое пространство, стараясь не поскользнуться на гладкой, как стекло, поверхности.

― А у тебя тоже есть ощущение, что за нами наблюдают? — спросил Самуэль.

― С того момента, как мы вошли в этот коридор.

― Где они?

― Они могут быть где угодно.

Раввин внимательно, насколько позволяло скудное освещение и сильнейшая головная боль, рассматривал рельефы на стенах. Джон и Самуэль поднялись почти до самого конца эскалатора, когда несколько фигур вдруг отделились от потолка. Как будто капли бензина падали на пол и медленно поднимались, принимая форму крылатого существа. Джон насчитал шестерых. Они стояли неподвижно, пока люди не продолжили подъем, и соблюдали постоянную дистанцию, около сотни метров. Когда люди останавливались, они останавливались тоже.

― Кажется, они не опасны.

― Кажется, нет, — подтвердил священник. — Они настроены не враждебно. Идем.

Поднялись сначала по одной лестнице, затем по другой. Теперь свет стал ярким — по крайней мере, для привыкших к темноте глаз. Путники вышли в просторное помещение. Когда-то здесь, по-видимому, находились кассы. Но теперь все предметы, включая киоски и турникеты, вынесли. Остались только черные стены, украшенные фигурами, которые казались статуями, пока не оживали и не начинали двигаться.

Отделяясь от стен, десятки созданий сходились к ним со всех сторон.

Джон поднял руку ладонью наружу.

Создания остановились. Все, кроме одного. Оно вышло вперед неуверенной, почти младенческой походкой, которую Джону уже приходилось наблюдать у этих созданий, когда они бывали вынуждены ступать по земле. У этого существа были жесткие крылья, сложенные, как мантия. Небо было его царством.

«По идее, их вид должен вызывать ужас. Они похожи на дьяволов со средневековых фресок», — сказал Джон самому себе.

Но они не внушали страха. Священник уверенно смотрел в лицо приближавшегося к нему создания.

― Наконец-то ты пришел, Джон Дэниэлс, — прозвучал голос внутри его черепной коробки.

― Ты знаешь мое имя.

― О твоем приходе было объявлено. Добро пожаловать. Мир тебе.

Это были не слова — вспышки информации, своего рода смысловые молнии, загоравшиеся в сознании.

― Мой друг может остаться?

― Он тоже, как вы говорите, Божий человек?

― Да. А вы знаете Бога?

― Не лично.

Сказав это, существо развернулось и направилось в центр комнаты, где свет был ярче. Джон хотел задать ему и другие вопросы, но почувствовал, что оно не ответит. Так что он просто последовал за ним. То же сделал и Самуэль.

Стоявшие на их пути существа расступались в стороны, как воды Красного моря перед Моисеем. Сердце Джона радостно билось. Несмотря на заверения Монаха, он не полностью доверял этим непредсказуемым созданиям, далеким от человеческой логики.

Свет становился все ярче, и вскоре с неба начало падать что-то холодное и влажное, как слезы. Джон и Самуэль подняли головы. Шел снег. Мелкий и нежный снег, мягко ложившийся на все вокруг.

Они пошли вверх по ступеням, на улицу. Это было как выходить на свет из могилы.

По мере того, как они поднимались, становился все виднее огромный черный холм, усеянный шпилями и высокими арками. Странные украшения заполняли его сверху донизу.

Наконец оба они поняли, что находится перед ними. Это был миланский Дуомо[26]. Но переделанный до неузнаваемости. Остальные здания на площади тоже были покрыты черным, как панцирь скарабея, лаком. Белизна мрамора сменилась чернотой, как на негативе фотографии.

Только золотая статуя на макушке самого высокого шпиля все еще продолжала сиять.

― Невероятно, — сказал пораженный Самуэль.

― Да, — ответил Джон с замиранием сердца. Снег, скользивший по их курткам, ложился на кожу и крылья шедшего перед ними существа причудливым узором, складываясь в звезды, в волны…

Создание обернулось. Знаком пригласило их следовать за ним.

Они поднялись по ступеням и вошли в Дуомо.

Если снаружи здание выглядело сильно преобразившимся, то внутри создавалось впечатление, что человек вообще никогда не принимал участия в его возведении и даже не бывал в нем.

Пространство громадного центрального нефа пересекало множество своеобразных мостков. Между стен натянуты черные тросы в человеческую руку толщиной, и на каждом головой вниз, как летучие мыши, висели сотни ночных созданий. По-видимому, они спали. Другие передвигались по церкви, занятые какой-то непостижимой деятельностью, — непостижимой для Джона и Самуэля, которые, запрокинув головы, удивленно разглядывали необычное место.

Создание повело их к алтарю.

Невероятно, но гигантские готические витражи практически не пострадали. Разбилось всего несколько секций, и в них утраченное стекло было заменено вездесущим черным лаком. Но большая часть витражей сохранилась и сияла яркими цветами: красным, синим, золотым. Цветами, которые уже давно исчезли с лица Земли.

Свет, хоть и слабый, проникал внутрь через витражи. Наслаждаясь великолепием цветов, Джон задумался, что бы почувствовали художники и ремесленники, на протяжении шести веков трудившиеся над этим великолепием, увидев, во что превратился их мир. Миллиарды людей потеряли жизнь, пламя преисподней уничтожило Землю, и все же древние витражи сохранились и продолжали очаровывать своей красотой.

История Адама и Евы, Исаака, жизнь Христа разворачивались на тысячах квадратных метров цветного стекла и смальты.

Самуэль оторвал Джона от его мыслей.

Раввин молча кивнул в сторону двух существ, работавших со своим вездесущим лаком над участком витража, в котором не хватало стекла. Они лепили этот странный материал руками, как пластилин. Буквально за несколько мгновений из-под длинных пальцев вышла фигура пахаря. Было удивительно наблюдать за тем, как сюжет утраченного витража восстанавливается нечеловеческими руками.

К Джону пришло умиротворение, какого он не испытывал со времени Страдания. Должно быть, то же чувствовал переписчик, в темные века копировавший древний, непонятный для него текст, сохраняя и передавая сокровища знаний. В скромном молчании, как и эти создания, безмолвно воспроизводившие в черном лаке утраченные формы, — то ли по памяти, то ли узнав их каким-то недоступным для людей восприятием.

― Джон… — повторил раввин тихо. На этот раз в его голосе был слышен ужас.

Священник обернулся, оторвавшись от своих мыслей.

С алтаря спускались три фигуры почти трехметровой высоты. Их крылья были сложены. От них исходило ощущение абсолютной силы. Они шествовали медленно и торжественно. Самуэль приблизился к Джону, словно ища у него защиты.

Дэниэлс сделал шаг навстречу. То же пришлось сделать дрожавшему как лист Самуэлю.

Черные непроницаемые лица внимательно рассматривали пришедших.

― Мы слушаем вас, — прозвучало в головах людей.

― Вы знаете, почему мы здесь? — начал Дэниэлс.

― Знаем.

― Сыны Гнева завладели атомной бомбой. Если мы их не остановим, они используют ее против вас.

― Они завладели твоей бомбой. А ты сам что хотел с ней сделать?

Священник сделал глубокий вдох и ответил:

― Отвезти ее в Рим.

― Рим такой же город, как и Милан. Какая разница, здесь она взорвется или там?

― Но вы-то здесь!

― Но вам какая разница?

После некоторого размышления Джон ответил:

― Сынов Гнева необходимо остановить. Как и безумцев, захвативших власть в Новом Ватикане.

― Мы знаем о них.

― Мне нужна бомба. Я должен остановить этого монстра.

― Красного человека.

― Да.

― Почему он ненавидит нас? Тебе это известно?

― Я даже не знаю, кто он такой. Когда я покидал Рим, кардиналом был Фердинандо Альбани. Это он отправил бомбу в Венецию, чтобы уничтожить город и его Патриарха.

― Но ты этому помешал.

― Я не хотел, чтобы погибло столько невинных.

―И все? Только поэтому?

Вздохнув, Джон покачал головой.

― Я не хотел, чтобы это чудо исчезло.

Три создания послали ментальный эквивалент улыбки.

― Ты хорошо сказал. Чудо. Твоя религия допускает существование чудес?

― Мы верим, что святость может дать способность творить чудеса. Но я не знаю, чудеса ли я видел в последнее время или просто недоступные моему пониманию вещи.

―Так ли велика разница?

― Может, и нет.

Все три создания одновременно кивнули головами в одну сторону, указывая на свод нефа.

Только теперь Самуэль и Дэниэлс осознали, что пространство собора наполняет необычная музыка. Приглушенный гул с редкими головокружительными пиками, не похожий на звуки, производимые человеком. Временами он напоминал средневековую полифонию, но только временами. В основном звук был странным, диссонирующим, как животный крик.

― Тебе нравится наш дом?

― Когда-то это был дом Бога.

― Он им и остается. Мы не даем ему разрушиться. Быть может, настанет день, когда вы поблагодарите нас за наши усилия.

― До этого дня еще нужно дойти.

Смех раздался в сознании Джона Дэниэлса.

― Скажи, что тебе нужно.

― Ваша помощь. Даже если нам удастся сделать Альберти своими союзниками, мы не будем достаточно сильны, чтобы бросить вызов Сынам Гнева. Нам нужны вы. Нам нужна ваша сила.

― Мы помогли вам в городе Железных врат. Мы убили ваших врагов. А теперь они стали вашими союзниками. Вы опять хотите от нас того же? Чтобы мы уничтожили вам подобных? Вам не кажется, что ваша ненависть и ваше презрение к нам и без того уже достаточно сильны?

Двое из этих созданий отвернулись от людей, встав лицом к алтарю.

Джон понял, что они были против его идеи.

― Все изменится, — настаивал он. — Помогите нам спасти Милан, и его население вечно будет вам благодарно.

На этот раз в зазвучавшем в сознании смехе не было ничего веселого. Он был горьким, саркастическим.

― Если мы поможем вам, это не изменит ваше к нам отношение, Вы все равно будете ненавидеть нас. Быть может, еще сильнее, чем прежде.

Джон почувствовал, как внутри него поднимается волна разочарования.

― Бесполезно, — огорченно сказал он Самуэлю.

Раввин покачал головой.

― Позволь мне попробовать.

Борясь со страхом перед крылатыми созданиями, он оторвался от Джона и выступил вперед.

― Позвольте сказать вам одну вещь. Это правда, люди вас ненавидят, презирают вас. Мы вас боимся. Посмотрите на меня: даже сейчас, говоря с вами, я испытываю страх. Но, тем не менее, я говорю с вами. Я видел, какие удивительные вещи вы умеете делать. Конечно, эта церковь совсем не такая, какой она была, когда ее использовали люди, но и сейчас она тоже очень красива. И я видел чудеса, которые вы способны творить с человеческим телом. Я видел слепца, который двигается уверенно, как зрячий. Слепца, который читает души, — быть может, даже лечит души. И я видел, как он выживает на открытой поверхности безо всякой защиты. Я видел ваши чудеса, и я знаю, что помимо внешности вы удивительные создания.

― Не льсти нам.

― Я не льщу вам! Я говорю то, что думаю.

― То, что думаешь ты. Но ты — не обычный человек. Как и Джон Дэниэлс. А что думают о нас подобные вам, которые не знают нас?

― Узнав, они изменят свое мнение. Они перестанут бояться.

― Человеку свойственно бояться и ненавидеть то, чего он не знает.

― Именно поэтому мы должны узнать друг друга. Чтобы избавиться от предрассудков и страха.

― Быть может. Но это непросто.

― Пережить конец света тоже было непросто. Но нам это удаюсь. И нам, и вам. Мы выжили и поэтому просто обязаны сотрудничать — ради продолжения жизни на Земле. Любой формы жизни. Если вы нам поможете, может родиться новый мир. И тогда даже страдания прошлого окажутся не напрасны.

Долгое время создания ничего не говорили.

Потом два из них снова повернулись лицом к людям.

― Доверять вам рискованно.

― Я знаю. Но это единственная оставшаяся у нас надежда. Единственный способ спастись. Вместе.

Воцарившееся в огромном нефе молчание было почти ощутимо.

Единственным звуком, раздававшимся в тишине, было шуршание крыльев о пол. Потом в сознании людей прозвучали слова:

― Нам нужно время на размышление.

― Сколько времени?

― Мы еще не знаем. Быть может, три отрезка времени, которые вы называете днями.

― У нас нет этого времени! — простонал Джон. — Мы не можем потратить впустую целых три дня!

― Не впустую.

Эти слова были произнесены не допускавшим возражений тоном. Джон и Самуэль почувствовали это.

― Прямо сейчас мы можем гарантировать вам только свободное перемещение по нашей территории. Больше нам нечего предложить вам. У нас нет ни еды, ни воды, ни оружия.

Джон кивнул.

― Пока вы не оказываете нам военной поддержки, свободного перемещения будет вполне достаточно. Но для того, чтобы победить, этого недостаточно. Ваше разрешение распространяется и на Альберти?

― Оно распространяется на всякого, кто пойдет с вами.

Три создания уже начали удаляться, но тут Самуэль, преодолев страх, снова заговорил:

— Мои предки были пленниками нацистских лагерей уничтожения. Вы знаете, что это такое?

— Знаем. Мы видим это в твоем сознании.

― Многие представители моего народа погибли в тех лагерях под приближающийся грохот орудий шедших освободить их армий. Один день промедления означал смерть для тысяч мужчин, женщин и детей из моего народа. Поэтому даже один день, даже один час считается. Даже секунда может отделять жизнь от смерти. Запомните это.

Около минуты создания стояли неподвижно. Потом заговорили, причем на этот раз не в сознании, а собственным голосом, пронзительным и похожим на детский.

― Мы этого не забудем.

Не говоря больше ни слова, они поднялись по ведущим на алтарь ступеням и, зайдя за него, исчезли в темноте.

Глава 21

СПИСОК КОРАБЛЕЙ

Выйдя из Улья, Джон и Самуэль все еще не могли поверить в то, что только что произошло. Они шли будто с тяжелой ношей на плечах. Медленно, тяжело дыша. По скрытому противогазом лицу Самуэля нельзя было понять, о чем он думает. Но Джон прекрасно понимал, что именно делает шаг раввина таким медленным. Он и сам чувствовал то же самое.

― Все прошло не так, как мы думали, — сказал наконец раввин, когда они подошли к ведущим в метро ступеням.

― Не так, — признал Джон.

Самуэль посмотрел на него. Снег лежал на бороде священника. Невероятно, как ему удавалось передвигаться по поверхности без противогаза и других защитных средств. В каком-то смысле этот человек был даже более странным, чем Монстры. Он был загадкой, он как будто сошел со страниц Библии, вышел из тех времен, когда ангелы ходили по пыльным дорогам Земли обетованной.

― Что же мы скажем остальным?

― Правду, — ответил священник.

― Они будут недовольны. Мы не можем ждать три дня.

― Мы должны сделать это. Действовать иначе — самоубийство.

― В руках этих убийц наши дети, — возразил Самуэль.

― А судьба гораздо большего числа людей в наших руках. Не забывай об этом.

― Один из этих детей — мой сын. А остальных я знаю с самого их рождения. Они — часть моей паствы.

Джон Дэниэлс долго смотрел на своего молодого товарища. Он видел его хрупкость, его боль. Ему хотелось обнять его, но он чувствовал, что тот не поймет. Поэтому он только покачал головой.

― Мы должны постараться сделать все возможное. Даже если этого будет недостаточно. А сейчас давай пошевеливаться. У нас впереди целая война.

Порыв ледяного ветра заставил обоих поежиться.

После Улья, наполненного странной, нечеловеческой музыкой, тишина туннеля была оглушающей. Каждый шаг отдавался устрашающим эхом, как тиканье часов, ведущих смертельный обратный отсчет. Сердце Самуэля переполняло черное, беспредельное отчаяние. В темноте он видел лица всех взятых в плен детей, слышал их смех и вопросы, которые они задавали ему. Вопросы, которые на первый взгляд казались наивными, но на самом деле уводили на головокружительную глубину. Вопросы о зле, о планах Бога на человека. Он все еще слышал своего сына. Вопросы, которые тот задавал с жестокой невинностью ребенка: «Папа, а если Бог хороший, то почему он не помог Давиду? Почему умерла Амина?»

А Джон в это же время задумывался о смысле своей миссии, из-за которой столько невинных уже погибло и столько должно было погибнуть в будущем. Его сердце разрывалось между тем, что он ощущал своей обязанностью, и ужасными последствиями, которые он видел вокруг себя.

«Каждый мой шаг, каждое решение приносят боль или смерть».

Он в очередной раз спросил себя, как далеко может зайти на пути к исполнению своей миссии.

«Сколько еще смертей окажется на моей совести прежде, чем все это закончится?»

В некоторые моменты священник больше всего не хотел жить, чтобы не быть вынужденным постоянно принимать решения, причинявшие боль другим людям. Как никогда, понимал он в эти моменты молитву Христа в Гефсиманском саду:

«Если можно, Господь, пронеси эту чашу мимо». В этой молитве святой Августин увидел доказательство наличия у Христа полной человеческой природы.

«А я? Могу ли я все еще считать себя человеком? Я, на каждом своем шагу сеющий смерть?»

Тьма вокруг не давала ответа.

Она была тиха, как до творения.

В этой тьме он делал один шаг, и потом снова шаг, и опять шаг, неумолимо, как автомат.

Если можно, Господь, пронеси эту чашу мимо…

Потому что судный час был близок, а Джон не чувствовал себя готовым.

Среди книг, которые Вагант хранил в своем убежище на последнем этаже Города, было дешевое издание «Илиады». Она не входила в число его любимых книг. Он считал ее трудной, а местами ему казалось, что ее вообще невозможно читать.

Глядя на войска, собиравшиеся под сводами станции Кадорна, он вспомнил одно из самых странных мест в этой книге — бесконечное перечисление героев-ахейцев и их судов, так называемый список кораблей.

С ними неслось 50 кораблей, и на каждом из оных

По сту и 20 воинственных, юных беотян сидело[27].

Объединенное войско Города и Железных врат насчитывало ровно пятьдесят солдат, и сейчас они стояли, выстроившись перед королем Чинос. Их очевидная слаженность и выучка наполняли сердце Ваганта гордостью. Промаршировав по туннелю, солдаты поднялись по деревянным ступеням и выстроились на противоположной платформе по ту сторону путей.

Теперь наступила очередь мужчин и женщин Чинос, живших на отдаленных станциях. По призыву своего короля они прибывали в столицу своей федерации крупными и мелкими группами.

Некоторые из них походили на солдат, некоторые — совсем нет, но все гордо несли свои ружья. Они получили приказ и подчинились ему. Сидя на позолоченном деревянном троне, король удовлетворенно осматривал войска, выстроившиеся перед ним и выкрикивавшие названия станций, с которых они пришли.

― Москова!

― Ланца!

― Сант’Агостино!

Грохот сапог звучал в ушах короля, как настоящая музыка.

― Ну? — спросил он, наклонившись к уху Ваганта, сидевшего рядом на обычном стуле. — Что скажешь о моем войске?

Перекрикивая грохот марша, эхом отражавшийся от сводов станции, Вагант ответил:

― Если они стреляют так же, как маршируют, у нашего врага нет шансов.

Король понял его слова буквально и надулся от гордости.

Но выражение его лица резко изменилось, когда по растянувшейся вдоль путей толпе прошел странный гул.

Из глубины туннелей по обеим сторонам станции раздавалась боевая песня, звучавшая все громче и громче в ритме марша распевавших ее солдат.

Толпа зрителей смешалась. Некоторые испуганно смотрели на короля.

Из глубины галереи со стороны Дуомо появился голубой флаг. За ним, выстроившись в шеренги по четыре человека, маршировали Альберти. «Оружие у них так себе», — подумала Даниэла, сидевшая рядом с Вагантом. Но выражение бородатых лиц было таким свирепым, что при взгляде на них по спине у нее пробежали мурашки.

Лица Альберти были наполовину выкрашены голубой краской, что делало их вид еще более устрашающим, бесчеловечным. Во всю глотку они выкрикивали слова:

Бей, мочи, стреляй, ломай!

Это наш родимый край!

Кто не местный, тот не друг!

Кто не друг, тому…

«Каюк, — издевательским тоном закончил фразу Вагант. — Им стоило бы сменить поэта-песенника. Музыка ничего так, а вот текст никуда не годится».

Король молча кивнул. Его лицо было бледно. Он старался сохранять важный вид, но не мог не заметить, насколько неравно соотношение сил между бородатыми воинами и его людьми. Превосходство вооружения — это еще не все. Чинос с ужасом смотрели на это сборище людей с гнилыми зубами, выкрикивавших во всю глотку ксенофобские гимны посреди темнокожей толпы.

Вагант взглядом отдал Даниэле быстрый ряд приказов, а та так же передала их своим заместителям. Люди из двух городов, как теперь они сами себя называли, заняли стратегическую позицию вдоль рельс. Автоматы были сняты с предохранителей предельно незаметно.

Но обошлось без инцидентов. Альберти прошли перед королем и расположились рядом с войсками двух городов и Чинос. Они заняли всю длину платформы от края до края и производили сильное впечатление. Король выглядел подавленным перед лицом такой военной мощи.

― Позвольте, ваше величество, — сказал Вагант, поднимаясь со стула.

Король кивнул.

Начальник разведчиков встал ровно на середину станции, скрестив руки за спиной.

Он долго стоял неподвижно, выжидая, пока в толпе окончательно воцарится тишина.

Затем заговорил, и его уверенный голос звучал сильно, как в громкоговоритель.

― Мужчины и женщины Чинос, Альберти, двух городов, приветствую вас.

Своды станции сотряс раздавшийся в ответ рев выстроившихся перед ним солдат.

Когда эхо утихло, Вагант продолжил.

― Вы пришли сюда не как жители того или иного города, а как борцы за общее правое дело. Ваши знамена заслуживают уважения, мы принимаем их все, но сегодня над ними развевается более великое знамя — знамя свободы. Слишком долго мы были рабами самого страшного из тиранов — страха. Но сегодня своим присутствием здесь мы кричим страху, что его царство закончилось!

Эти слова были встречены ревом, еще более громким, чем в первый раз.

Вагант поднял правую руку, призывая к тишине.

― Мы кричим так называемым Сынам Гнева, что с сегодняшнего дня, с этого момента их царство кончается и начинается царство свободы! Все мы пережили тяготы ядерной катастрофы. Из-за нее и ее последствий мы потеряли наших родителей, братьев, друзей. Мы навсегда потеряли наш мир…

Из толпы послышались скорбные стоны.

― А теперь появились люди, которые желают снова обрушить на наши дома и на наши жизни пожар атома. Люди, которые все эти годы угнетали нас и вымогали у нас дань, которые дошли до того, что захватили в заложники ваших детей, чтобы заставить вас делать то, что они хотят! Так называемые Сыны Гнева обращаются с нами, как со скотом! Как с мясом! Пришло время сказать — и сегодня мы говорим это, — их дни сочтены! Наше оружие даст нам свободу и справедливость — навсегда!

Подняв вверх автоматы, люди кричали:

«Сво-бо-да! Сво-бо-да!»

Вагант снова поднял руку, на этот раз крепко сжатую в кулак.

― Клянитесь вместе со мной до самой смерти сражаться с этими мерзкими тварями…

― КЛЯНЕМСЯ! КЛЯНЕМСЯ! — кричали солдаты и толпа.

― Заставим подонков отведать гнев, сынами которого они себя называют. Заставим их отведатьнаш гнев!

Его слова заглушили невероятно громкие крики. Солдаты и гражданские затопали ногами, и пол дрожал, как при землетрясении.

― СМЕРТЬ ПОДОНКАМ! СМЕРТЬ ПОДОНКАМ!

― У меня объявление.

Кулак Ваганта раскрылся, и рука метнулась в сторону туннеля справа от него.

― Этой ночью мы выступаем. Мы пойдем к центральному вокзалу. Транспортные средства Альберти уже готовы. Создания ночи нам не помешают. Путь открыт! Вперед!

― ВПЕРЕД! ВПЕРЕД! ВПЕРЕД!

Король присоединился к воинственным выкрикам. То же делали все присутствующие на станции: мужчины, женщины, дети.

Вагант опустил руку и глубоко вдохнул. Даниэла улыбнулась ему, и он ответил ей неуверенной улыбкой. Он сделал это. Но какой ценой? Он ощущал внутри себя отрицательную энергию, тянувшую вниз.

Новость, принесенная священником и раввином, привела его в ужас.

― Три дня? — вскричал он. — Три дня — это вечность!

― Мне очень жаль, — сказал отец Дэниэлс.

― Ты понимаешь, что это значит? Мы даже Бонолу не смогли бы взять без помощи Монстров. А теперь должны без них осаждать гребаный центральный вокзал?

Вагант никогда не сквернословил. Ему самому было стыдно за слетавшие с языка ругательства, но он был так взбешен, что не смог сдержаться. Его слова, как бомбы, взрывались в стенах комнаты, в которой они сидели.

― Не забывай, что эта сраная война в большей степени твоя, чем наша, Джон! Это твой крестовый поход! Я доверился тебе! Мы все доверились тебе! Ты должен был уговорить своих черных ангелов встать на нашу сторону, а теперь приходишь и говоришь, что нам придется справляться самим? Позови этого своего друга, Монаха! Я хочу поговорить с ним!

― Это не так-то просто. Он появляется, когда хочет. Я не могу вызвать его.

― А ему стоило бы появиться. Сделай какой-нибудь из своих трюков или попроси свою призрачную подругу позвать его. Она-то уж точно знает, как это сделать.

― Это не так-то просто…

― Ну так сделай так, чтобы это стало просто.

Самуэль слушал молча, с опущенной головой.

Только когда разъяренный Вагант закончил говорить, раввин поднял указательный палец, прося слова.

― Они не говорили, что не помогут нам. Они только сказали, что им может понадобиться три дня на то, чтобы принять решение.

― Тебе не кажется, что это одно и то же? Мы атакуем завтра.

Задумавшись, Самуэль накручивал бороду на палец.

― В Библии числа очень часто имеют не буквальное, а символическое значение.

― Не думаю, что эти монстры читают Библию.

― Но и невежественными они не выглядят. У меня сложилось впечатление, что они черпают из источника коллективного сознания. Что-то вроде общей памяти. Может быть, генетической.

Подняв глаза, раввин увидел скептическое выражение лица Ваганта, но продолжил:

― Такое впечатление сложилось у меня, когда я увидел, как они вылепляют изображение буквально из ничего. У меня на глазах они восстановили один из давно утраченных элементов витража. Как им удалось это сделать, когда у них перед глазами не было никаких образцов?

― Существуют и другие подтверждения этой идеи, — добавил Дэниэлс. — У них есть полное знание ныне несуществующих книг. Наличие коллективной памяти может все это объяснять.

― Но при чем здесь три?

― Число три обладает огромным символическим потенциалом. И всегда им обладало, в самых разных культурах, от древнего Египта до Китая… Это число космического единства. В Библии оно также встречается постоянно. Думаю, эти создания могли связать его с нами через образ Ионы. Эта символическая фигура играет важную роль в обеих наших религиях. Иона три дня находится во чреве кита, откуда затем его освобождает Господь. Думаю — но это мое личное предположение, — что эти создания на самом деле не считают дни, что они использовали число три, взяв его из нашего бессознательного. История Ионы часто приходила мне на ум, пока мы шли по этим темным туннелям.

― И мне тоже, — прошептал Дэниэлс.

В ответ Вагант нервно фыркнул.

― Вы ведь не хотите сказать, что я должен рисковать своими людьми, основываясь на ваших ощущениях?

― Это больше, чем ощущения, — ответил раввин.

Дэниэлс кивнул.

― Я уверен, что они примут решение раньше. Три дня — это просто символ, выражение, которое означает «время, необходимое для принятия столь важного решения».

Вагант раздраженно сжал кулаки.

― Мы должны знать заранее, помогут они или нет!

― Помни: у нас нет выбора, — прошептал Джон. — Завтра истекает срок ультиматума. Мы больше не можем ждать. Помогут нам создания или нет, мы все равно должны атаковать.

Вагант попрощался со священнослужителями презрительно. Он был в отчаянии.

А теперь он обращался к войску, которое вскоре должен был вести в бой. Произносил слова, в которые сам не верил. Мотивировал, как когда-то сказали бы менеджеры, мужчин и женщин, которые всего через несколько часов могли умереть или стать калеками. И все из-за одного священника и его друга-монстра.

«Нет», — поправил он себя.

Все ради того, чтобы дать Городу возможность выжить, прожить хотя бы на день или на месяц больше, в мире, где каждое мгновение жизни приходилось завоевывать трудом и отвагой.

Пока войска проходили перед помостом, а король мамбо любовался этой демонстрацией силы, сидевший рядом Вагант отдался мыслям об «Истории» Геродота. В одной части этой книги рассказывалось о персидском царе Ксерксе, который приказал возвести высокий трон, чтобы осмотреть с его высоты свое огромное войско, готовое вторгнуться в Грецию. Геродот пишет о том, что сначала Ксеркс возрадовался при виде своих многочисленных войск на земле и кораблей в море, но сразу после этого заплакал. Один из советников спросил, почему царь только что был полон радости, а теперь так печален. На что Ксеркс ответил: «Я почувствовал жалость при мысли о том, как коротка человеческая жизнь и что через сто лет никого из этого множества людей не будет в живых».

«ВПЕРЕД! ВПЕРЕД! ВПЕРЕД!» — кричали сотни голосов. Ритмичные удары ног сотрясали своды станции.

Король Чинос, блаженно улыбаясь, толкнул Ваганта локтем в бок.

Разведчику захотелось врезать ему по идиотской роже.

После своей речи Ванант шел обратно к боковому коридору, где расположились солдаты двух городов, когда вдруг кто-то догнал его и схватил за рукав куртки.

Он обернулся, готовый защищаться.

Даниэла застенчиво улыбнулась.

― У тебя найдется для меня минута? — спросила она. — Я хотела показать тебе кое-что.

― Конечно, — ответил Вагант, хотя по-хорошему должен был ответить отрицательно. После произнесенной перед войсками речи он был выжат как лимон. Единственное, чего он хотел, — это поспать несколько часов перед отправлением.

Даниэла повернулась и пошла по правому туннелю, который вел к Дуомо. Вагант с любопытством заметил, что на спине у девушки был рюкзак. Но он был слишком утомлен, чтобы спросить, что все это значит. Он молча следовал за ней на расстоянии двух шагов. Свет фонариков освещал ряды спальных мешков. То же самое творилось и во всех остальных туннелях — все они были забиты людьми. Для Чинос необходимость разместить такое количество пришельцев была настоящим вызовом. Одна только организация отхожих мест стала логистическим кошмаром. И результаты не всегда выходили наилучшими. В некоторых местах вонь мочи и экскрементов была просто чудовищной.

Человечество больше не стремилось избавиться от дерьма. В последних убежищах любое удобрение было на вес золота. Но отвращение к его вони оставалось сильнейшим.

Даниэла остановилась перед металлической дверью в стене туннеля. Достала из кармана ключ и вставила его в замок. Тяжелая дверь отворилась без скрипа.

― Погаси свет, — произнесла девушка, взяла Ваганта за руку и повела его в темноту.

Он чувствовал себя неуютно, не зная, где находится и какие опасности могут таиться в этом неизвестном пространстве. Послышался шорох. Судя по акустике, комната, в которой они находились, была очень маленькой.

― Даниэла…

Его губ коснулся палец девушки.

― Тссс.

Две тонкие руки обняли его бедра. На его губы легли другие губы, горячие как огонь.

Вагант ощутил прикосновение голой кожи, невероятно гладкой.

― He включай свет, — прошептала Даниэла. Ее руки скользнули вверх по бедрам Ваганта и начали расстегивать его куртку.

Пораженный юноша покорно позволил раздеть себя и уложить на что-то мягкое. Зимний спальник.

Девушка легла на него, и разведчика накрыла волна нежности. Короткие волосы Даниэлы щекотали его грудь. Она взяла в руки его член и, поиграв им немного, уверенно направила в себя. Она была влажной, готовой. После секундного колебания Вагант уверенно проник в нее, заставив тихонько вскрикнуть от боли. В ответ ее язык проник в его рот. Вагант испытал ощущение полета. Каждая ласка, каждый толчок усиливался в темноте, достигая максимальной чувственности.

Некоторое время они двигались неслаженно, неопытно, пока не нашли ритм, который привел их, толчок за толчком, к высшей точке наслаждения.

Покрытое потом тело Даниэлы опустилось на тело Ваганта, продолжая удерживать его внутри, влажного и еще твердого.

― Спасибо, — пробормотал Вагант.

― Спасибо за что?

― За то, что мы сделали.

― Тогда я тоже должна поблагодарить тебя.

― У меня это был первый раз, — признал он без тени смущения.

― У меня тоже, — прошептала Даниэла с улыбкой, которую он не мог видеть в темноте, но которая волной передалась его груди. — Я подумала, что сделать это сейчас — неплохая идея.

Запах девушки был приятным. Этот запах Вагант знал уже много лет, с тех самых пор, когда они еще детьми оказались в одной разведывательной команде. Но этот знакомый запах как-то изменился, стал новым. Это был запах — теперь Вагант понял это, — который он уже почти не помнил: запах середины лета. Аромат сена и цветов. Запах солнца.

― Ты так приятно пахнешь, — сказал он.

― Это духи, мне дала их одна местная девушка. Я боялась, что они будут отдавать старьем.

― Очень приятный запах.

― Ты это уже говорил.

― Запах солнца.

Даниэла рассмеялась. Она сильнее сжала его в своих объятьях, как будто боясь, что он может уйти.

― Я люблю тебя. Я всегда любила тебя, Вагант. Жаль, что ты никогда этого не замечал…

Руки юноши обняли ее. Гладили ее волосы, влажную щеку.

― Ты плачешь…

― От счастья. Только от него.

― Я тоже счастлив.

Она легонько шлепнула его по плечу.

― Да уж пожалуй!

― Прости. Просто я думал… Я думал, ты гораздо опытнее меня. В общем, я думал, что ты уже…

― Я решила, что лучше не торопиться. Я хотела, чтобы это произошло с правильным человеком. А для меня правильным всегда был только один человек.

Вагант не знал, что ответить. Он сильнее прижал ее к своей груди.

― Я люблю тебя, — произнес он наконец.

Даниэла вздохнула.

― Долго же ты собирался с духом, чтобы сказать это. Укрой меня, пожалуйста. Застегни молнию. Мне холодно.

― Я согрею тебя.

― Ты это уже делаешь, — ответила она с невидимой в темноте улыбкой.

В одной из книг Вагант прочел, что Земля вращается вокруг Солнца со скоростью в 30 километров в секунду, а Солнечная система, в свою очередь, несется к созвездию Льва со скоростью триста девяносто километров в секунду. Но в данный момент весь мир вращался вокруг них, обнявшихся на полу в темной комнате подземелья. Центром вселенной были они.

«У влюбленных всегда так», — сказал бы отец Дэниэлс, если бы Вагант спросил его.

Джон стоял один в малюсенькой комнате, которую выделил ему король. Он только что завершил мессу. Никто не пришел. Религия определенно вышла из моды, и среди Чинос тоже.

Вдруг по сознанию священника пробежало легкое ласковое дуновение.

― Ты чем-то обеспокоен, — сказала Алессия шепотом, похожим на шелест листьев, на шорох перелистываемых страниц книги.

Джон убрал чашу в рюкзак. Снял простое облачение, заменявшее ему изысканные одежды, когда-то использовавшиеся священниками во время службы.

― Даниэла спросила меня, грешно ли спать с мужчиной до брака.

― Когда она спросила это?

― Два часа назад.

― И что ты ответил ей?

― Я спросил ее, верующая ли она. Она ответила, что нет. Тогда я просил ее, любит ли она мужчину, с которым хочет заняться любовью.

― А она?

― Слушай, ты прекрасно все видишь сама.

― Я хочу услышать это от тебя.

― Она ответила: «Я люблю его так, как никогда в жизни никого не любила. Я люблю его больше всего на свете. Я отдала бы за него жизнь. И я знаю, что он сделал бы то же самое для меня». Тогда я сказал ей, что заняться любовью с этим человеком — не грех.

― Этому тебя учили в твоей школе священников? Этому учит твоя церковь? Что-то я сомневаюсь.

― Я уже не помню, чему меня учили в семинарии. И не знаю, существует ли еще моя церковь.

Голос Дэниэлса был хриплым, на грани плача.

― Не оплакивай свою церковь.

― О нет. Я оплакиваю вовсе не ее, а любовь, которой у меня никогда не было. Я оплакиваю отсутствие любви в своей жизни.

― Кто говорит, что ты никогда не любил?

Дэниэлс покраснел.

― Я никогда не любил, как любят друг друга Даниэла и Вагант.

― Есть и другие виды любви. Не такие, как эта, но не менее благородные.

Священник покачал головой.

― Но нет рук, которые могли бы меня обнять. Нет женских глаз, которые могли бы смеяться и плакать обо мне.

Смех Алессии зазвенел колокольчиком в сознании Джона.

― Кто говорит, что их нет?

Смеющееся лицо венецианки появилось перед ним — реальное, как лицо живого человека. Ее темные глаза были как два бездонных колодца, полных хрустальной радости.

Губы Алессии растянулись в улыбке. Ее бестелесные руки обняли содрогающиеся плечи Джона.

Внезапно сердце священнослужителя подскочило в груди, и за ним последовало все его тело, как будто невероятно мощный поток ветра поднял его в воздух.

Он развел руки в стороны, распахнул их, и любовь Алессии полилась в него, как водопад света.

Самуэль сидел в походной палатке, которую обустроили для него его верующие. Он снял очки и протер их углом своего черного жилета.

Он долго думал над одним отрывком из Талмуда: «Рава процитировал Р. Сехору, который процитировал Р. Хуну: „Кем Б-г доволен, Он подвергает страданию, как сказано: „Тот, кто угождает Г-ду, поражен болезнью““[28].

Но в ту ночь ему никак не удавалось сосредоточиться на этой парадоксальной на первый взгляд идее.

Поэтому он решил молиться.

Ему показалось, что правильно будет прочитать Тфилат хa-Дерех, еврейскую путевую молитву: „Да будет воля Твоя, Г-сподь, Б-же наш, Б-же отцов наших, чтобы вел Ты нас мирно, каждый наш шаг делал мирным, и направлял нас мирно, и поддерживал нас в мире, и доставлял нас к цели нашего пути для жизни, и для радости, и для мира, и спасал нас от руки каждого врага, и подстерегающего нас на пути, и от разбойника и злых зверей в пути, и от всяких бедствий, которые случаются и приходят в наш мир…“

Он закрыл глаза, чтобы дать этим словам отстояться внутри себя, декантировать их, как чересчур крепкое вино.

А потом он приступил к задуманному плану. Его план был настолько простым, что всякий посчитал бы его наивным, ребяческим.

Но часто язык детей и безумцев яснее и громче других звучит в ушах Бога.

Эта идея пришла Самуэлю в голову, когда, после бурного обсуждения с Вагантом, он читал книгу Иисуса Навина, а именно следующие строки: „Иисус воззвал к Господу в тот день, в который предал Господь Аморрея в руки Израилю, когда побил их в Гаваоне, и они побиты были пред лицем сынов Израилевых, и сказал пред Израильтянами: стой, солнце, над Гаваоном, и луна над долиною Аиалонскою! И остановилось солнце, и луна стояла, доколе народ мстил врагам своим“. Не это ли написано в книге Праведного: „стояло солнце среди неба и не спешило к западу почти целый день“? И не было такого дня ни прежде, ни после того, в который Господь [29] слушал бы гласа человеческого. Ибо Господь сражался за Израиля»[30].

Пока раввин читал эти слова, сознание осветила мысль, столь же безумная, сколь и потрясающая.

Он произнес вслух придуманную им самим формулу. На всякий случай повторил еще дважды, каждый раз краснея от стыда за то, что позволяет себе наглость обращаться к Богу собственными словами. И все же он знал, что задуманное им хорошо. И что на самом деле именно Бог внушил ему эту идею задолго до того, как Самуэль сам сумел осознать ее. Потому что иначе историю с шофарами никак не объяснить. Он вспомнил день, когда проснулся с этой мыслью. Он отыскал Серджио и рассказал о своей идее.

Крисмани выдвинул все возможные возражения, но Самуэль не дал разубедить себя. В тот момент он и сам не понимал, откуда взялась в его голове эта безумная мысль — казалось бы, с пустого места, без какой бы то ни было причины. Теперь причина была ясна. Теперь, в нужный момент.

Поэтому перед отправлением из Бонолы он отыскал Исаака. Сначала Исаака, а потом музыкантов.

Мог ли сработать столь сумасбродный план?

Он покачал головой.

Но и выступление Давида против Голиафа было не лучшей идеей, не правда ли?

И все же это сработало.

Господь творит чудеса, но часто для этого ему нужна помощь людей.

Самуэль повторил про себя свой план.

Он показался ему оригинальным. Безнадежным, безумным, но оригинальным.

Он почувствовал, что гордится им. Потом в молчании очистился от своей гордости, пока вокруг него, в беспокойном гуле станции, наполненной вооруженными мужчинами и женщинами, кто-то спал, кто-то любил друг друга, кто-то играл в кости и карты на свое скудное имущество, неуверенный в завтрашнем дне.

«Услышь наш голос, о Господь, Бог наш, ибо Ты — Бог, слышащий молитвы и прошения. Будь благословен Ты, Господь, слышащий молитвы».

С закрытыми глазами он молил Бога благословить это войско оборванцев, благословить их ничтожество и их благородство и тот страшный долг, который они готовились исполнить вечером наступавшего дня.

Глава 22

МОЛОХ

Около четырех пополудни в день сражения войска выстроились в полной боевой готовности. Предыдущие часы они посвятили чистке оружия и осмотру техники. Направленные Вагантом разведчики эстафетой передавали информацию о продвижении наземной армии Альберти. Кроме того, ходили слухи о загадочных транспортных средствах, покрытых черным полотном, которые принадлежали не Альберти, а двум городам.

Кадорна была одной из самых крупных станций миланского метрополитена. Ее центральный вестибюль на минус втором этаже еще сохранял признаки былого великолепия. Несмотря на то что резиновое покрытие почти совсем стерлось с пола, обнажив серый цемент, на котором валялись отвалившиеся от стен красные и черные кусочки мозаики, после двадцати лет запустения помещение по-прежнему оставалось в неплохом состоянии.

Войска начали занимать позиции в вестибюле. Армии двух городов были относительно дисциплинированы, а вот Альберти постоянно демонстрировали свой мятежный дух, шутками и оскорблениями провоцируя солдат и, в первую очередь, солдаток Чинос. Среди Альберти женщин не было. Как не было у них и формы, кроме разве что нарукавных повязок с изображением средневекового воина, вооруженного щитом и поднятым вверх мечом. Рисунки были такими же грязными, как и сами носившие их. И молодые, и старые, все Альберти как один были обладателями густонаселенных вшами, неухоженных бород. Создавалось впечатление, что их предрассудки распространялись и на использование мыла. Они просто чудовищно воняли. Их веселость еще больше увеличилась, когда вместо своего сомнительного оружия они получили первоклассную экипировку от двух городов. Они кичились новыми автоматами и шлемами с забралами из плексигласа. Новехонькие, с иголочки противогазы тоже вызвали невероятный энтузиазм. Для людей, привыкших действовать на поверхности, противогазы были самым важным элементом снаряжения.

У Альберти не было Матерей милосердия, и они со смесью презрения и подозрительности смотрели на женщин в ожерельях из голов Барби и с сумками с изображением красного креста, полными сушеных грибов и пузырьков с порошками.

Врачей не было ни у Альберти, ни у Чинос. Зато в каждом отряде было по человеку в маске с черным клювом. Такой человек назывался у них Пульчинелла. Если кого-нибудь из Альберти ранило слишком тяжело, Пульчинелла перерезал ему горло.

Альберти были просто созданы для жизни в постъядерном мире. Чинос шли рядом с ними с недоверием и нескрываемым страхом. Единственный, кто мог бы смешаться с рядами Альберти, если бы не цвет кожи и не отсутствие бороды, был Маркос. Незаконнорожденный сын короля мамбо предстал перед своими людьми, щеголяя кевларовой курткой и оружием: сверкавшим, как елочная игрушка, АК-47 и двумя автоматическими пистолетами Беретта на поясе. Это были хромированные пистолеты с костяными рукоятками. Даниэла с трудом сдержала презрительную ухмылку. Пистолеты висели так, что не было никакой возможности быстро достать их в случае необходимости. Маркос был полным идиотом. Он поймал ее взгляд, но неправильно его понял и в ответ подмигнул и улыбнулся, обнажив неполный теперь ряд ослепительно белых зубов. Девушка с омерзением отвернулась.

Она уже больше получаса искала Ваганта в суматохе и сутолоке станции. Под низкими сводами стоял оглушающий шум. Оклики, смех, детский плач раздавались на фоне ударов металла и звука волочащихся под весом снаряжения ног. Они с Вагантом долго убеждали Альберти вынуть из рюкзаков лишние тяжести, но тщетно. Те презрительно ответили, что привыкли все свое носить с собой. Они привыкли ко многому, к слишком многому. Например, привыкли считать себя законными хозяевами Милана, а всех остальных жителей города — чужаками. Они говорили на странном, непонятном языке. Вагант объяснил ей, что это ломбардский — старый диалект, на котором и раньше разговаривали в этом городе, дополненный жаргоном, сложившимся для описания новых реалий постъядерного мира. От этих людей исходило ощущение тотальной анархии. Даниэла обескураженно смотрела на них, спрашивая себя, какой толк может быть от Альберти на поле боя. Впрочем, хорошо это или плохо, ждать ответа оставалось недолго.

Переживания ночи были еще очень сильны. Даниэла чувствовала пустоту в животе. Преодолев вызванную неопытностью первоначальную застенчивость, Вагант оказался чувственным и в то же время сильным любовником. Они занимались любовью несколько раз подряд. Сколько именно, Даниэла не знала. После первого раза они зажгли светильник, и переживания стали еще более интенсивными: она видела тело своего друга, своего любовника, двигавшегося внутри нее, погружаясь в водовороты наслаждений, в которых оба они терялись три, четыре раза. С нежностью, но и со всей неистовостью людей, у которых нет уверенности в завтрашнем дне.

Вспомнив об этих мгновениях, девушка покраснела. Погруженная в свои мысли, она не замечала стоявшего рядом отца Дэниэлса, пока тот не заговорил с ней.

― Даниэла.

― Отец Джон.

Произнеся его имя, она покраснела еще сильнее.

― Все хорошо?

― Да.

Они смущенно смотрели друг на друга, пока девушка не произнесла:

― Спасибо вам за то, что вы мне сказали вчера.

― Думаешь, мои слова тебе помогли?

― Да.

― Тогда я доволен. Как ты себя чувствуешь?

― Усталой. Испуганной.

Глаза Дэниэлса стали темнее и глубже.

― Любовь делает нас более хрупкими. Более беззащитными. Но она того стоит. Я могу что-нибудь для тебя сделать?

После долгого размышления Даниэла ответила:

― Молись за нас.

― Буду, — пообещал священник. Он протянул Даниэле руку, и та ее пожала.

― Но вы не вооружены, — заметила она удивленно.

― Я не умею пользоваться оружием.

― А следовало бы. В противном случае вам лучше остаться здесь. Снаружи небезопасно.

― Я предпочитаю рискнуть. Ведь вы оказались втянуты во все это по моей вине.

― По вашей вине или благодаря вам — кто знает?

― Но если бы я не потерял бомбу…

― Нам все равно рано или поздно пришлось бы вступить в борьбу с этими негодяями. Одни мы не справились бы. Благодаря вам у нас теперь есть целое войско. Не невесть что, но это лучшее, на что мы могли надеяться, учитывая обстоятельства.

― Все будет хорошо, — заверил ее священник.

― Вы это говорите, чтобы успокоить меня?

― Я говорю это, потому что знаю, что все будет именно так. Все будет хорошо.

Даниэла кивнула, закусив губу.

― Удачи, отец Дэниэлс.

― Удачи.

Когда девушка отошла на некоторое расстояние, Джон закрыл глаза и благословил ее. Как хотел он иметь сейчас способности, которые Монах сперва дал ему, а потом отнял! Способность успокаивать, вдохновлять, излечивать. Теперь он мог делать это только словами, но этого было недостаточно.

Но это все, что у него было.

Все, что ему оставалось.

Он повернулся и направился к выходу.

Глядя на множество людей в камуфляже, двигавшихся по направлению к выходам, Вагант вдруг испытал неожиданную и необъяснимую грусть.

― Что с тобой? — спросил его Крисмани.

Вагант выбрал военачальника Бонолы своим помощником. Он уважал его и доверял ему. Но еще недостаточно хорошо знал для того, чтобы раскрыть перед ним душу.

― Не знаю, — ответил он, говоря правду лишь отчасти.

― А кому пришла в голову фантастическая мысль делать камуфляжную форму?

― Исааку. Он наш туз в рукаве. Когда мы выйдем наружу, ты увидишь еще несколько его блестящих идей.

Всякий, кто впервые надевал камуфляжный плащ, приходил от него в полный восторг. С одной стороны плащи были грязно-белого цвета, как снег, а с другой покрыты узором, позволявшим эффективно укрываться на фоне руин.

Крисмани они ужасно понравились.

― Напомни мне поблагодарить этого твоего Исаака, когда я увижу его. Мы настолько привыкли думать о Монстрах как о своих единственных врагах, что нам никогда не приходило в голову ничего подобного.

― Вот именно. Монстрам плевать на маскировку. У них даже глаз нету. Думаю, они видят в инфракрасном излучении.

― Вполне может быть, — ответил Крисмани. — Зато Сыны Гнева несомненно видят глазами. И эта маскировка просто великолепна.

Услышав этот комплимент, Вагант ощутил прилив гордости, хотя никакой его заслуги в этом не было. Разве только тот факт, что это он давал Исааку правильные книги. Защитная форма была лишь одним из изобретений Исаака, при помощи которых Вагант рассчитывал хотя бы частично компенсировать отсутствие поддержки со стороны Монстров. Крисмани и остальные солдаты Бонолы поразились тому, как легко плащи переворачивались всего тремя простыми движениями. Легкость важна, когда делаешь это с противогазом и в неудобных тяжелых перчатках.

― Фантастика, — повторил Крисмани.

― Спасибо, — ответил Вагант. Положил руку на плечо Крисмани. Еще вчера он не сделал бы этого. Но только что прошедшая ночь его изменила.

― Я хочу сказать тебе, что для меня честь познакомиться с тобой и что еще большей честью станет сражаться с тобой бок о бок.

Крисмани улыбнулся.

― Мы уже делали это. Против Альберти.

― Да, правда. Но это не считается. Это было слишком просто.

― Простых сражений не бывает, друг мой.

Вагант долго смаковал это слово, прежде чем использовать его самому.

― Удачи, друг.

― «В следующем году в Иерусалиме»!

― Что?

― Еврейское пожелание. Давай, Вагант. Пойду проверю своих ребят. Увидимся снаружи. И учти, что прежде, чем вступить в бой, нужно добраться до места сражения.

Тянувшийся по широкому подземелью поток людей был нескончаем, как река, текущая вспять — вверх. К выходу вело двенадцать лестниц, в том числе четыре эскалатора — не использовавшиеся 20 лет, — которым доверяли немногие. Самуэль выбрал третью слева.

Непрерывный поток тек на верхний этаж, из которого на улицу вело пять выходов. Люди из разных войск жезлами и свистками направляли движение в разные выходы. Джон попал в группу, идущую через центральный. Все вокруг торопились надеть противогазы и с удивлением смотрели на человека, идущего без защиты. Кто-то прокричал что-то в спину на непонятном языке Альберти.

Сделав несколько шагов по лестнице, Джон оказался снаружи. Увиденное поразило его. Огромная площадь, раздираемая ветрами. Полуразрушенные здания высились со всех сторон. Некоторые по десять этажей, — в том числе и то, что стояло напротив. Высокие стекла на голубом фасаде вылетели, и строения напоминали гигантский пустой колумбарий. Надпись «Malpensa Express Stazione Cadorna» практически невозможно было разобрать. Стекло разбито, металлические контуры проржавели и погнулись.

На площади стоял странный памятник: металлическая игла почти в 20 метров высотой с огромной разноцветной нитью, проходившей через ушко. Из фонтана посредине площади торчал металлический узел тех же цветов — желтого, красного и зеленого — высотой почти в десять метров. По-видимому, это были две части одной скульптуры.

Вокруг из покрывавшего площадь снега торчали другие черные иглы. Но это уже были не скульптуры, а то, что осталось от деревьев, которые когда-то росли здесь.

Человек со знаками отличия бригадира Бонолы раздраженно протянул Дэниэлсу противогаз. Чтобы не тратить время на споры, Джон решил надеть его. Бригадир похлопал его по плечу и указал на припаркованные неподалеку автомобили. Они стояли на улице, ведущей на север; в конце сквозь густой снег виднелась старинная стена.

― Пойди попроси оружие. У них там есть запасное. Где твоя башка? По-хорошему надо бы доложить на тебя!

Джон кивнул, ничего не ответив. Это было бы бесполезно. Он пошел к автомобилям. Его провожал внимательный взгляд бригадира.

― Че надо? — грубо спросил солдат в кузове грузовика.

― Я потерял свое оружие. Мне сказали прийти сюда.

― Поздравляю, придурок. А может, на самом деле у тебя его украли?

Джон пожал плечами.

― Здесь тебе не магазин. Осталось только это, — сказал солдат, протягивая Джону коробку пуль и ружье в очень плохом состоянии.

― Если оно не взорвется тебе прямо в рожу или тебя не убьет каким-нибудь другим образом, принеси мне его обратно, когда мы вернемся. Это не подарок. И принеси мне что-нибудь хорошее. Бутылку виски, например.

Джон поблагодарил его и отошел от грузовика.

Многие автомобили стояли с заведенными моторами. Площадь заполнилась грохотом, вонью старых карбюраторов и химических добавок, которые продолжали поддерживать их в рабочем состоянии спустя 20 лет. Серый дым поднимался из выхлопных труб, рассеиваясь в кружившем в воздухе сером снеге.

Джон задумался, как они собирались провести неожиданную атаку при таком шуме.

Но потом понял, что ветер дует в благоприятном направлении и, если не изменится, будет относить в сторону шум и вонь карбюраторов, пока войска не окажутся достаточно близко к станции.

Разнообразие транспортных средств его удивило.

Внедорожники, — некоторые из них, видимо, были старыми еще до Страдания. Другие — поновее, но выглядели еще большими развалюхами. Пикапы с минометами на платформах; другие грузовики, на которых стояло какое-то оружие. Около двух десятков машин предназначалось для перевозки солдат. Джон направился к одной из них.

Протянувшиеся из открытого кузова руки помогли ему забраться наверх.

И тут Джон понял, где он оказался.

Он должен был догадаться раньше по шедшей от грузовика вони. Под стандартными касками, за противогазами прятались дикие усмешки, нестриженые волосы и небритые бороды Альберти.

― О, гли-ка, чо за шмыра, — прорычал самый старый их них.

Сидевшие в глубине грузовика подвинулись поближе и осматривали Джона, как диковинного зверя, отпуская замечания на своем непонятном языке.

Наконец один из них заговорил на итальянском:

― Эй, пидор, а ты один из чуваков из двух городов? Ты из них, да? Из этих милашек?

― Да, я их двух городов.

― О, ну тогда мы должны поблагодарить тебя за всю эту благодать! Мы в жизни не выглядели так элегантно!

― Вы предоставили нам свои грузовики. Мне кажется, это взаимовыгодный обмен.

Альберти некоторое время обдумывал длинное слово «взаимовыгодный», как будто переваривая его.

Потом мотнул головой.

― Похоже, вы нормальные пацаны. Почти как мы. Не то что эти китайские и латинские говноеды. Они поэтому все желтые и коричневые: потому что жрут дерьмо.

Его товарищи дружно загоготали над этой шуткой, показавшейся им верхом остроумия.

― Знаешь, ведь этот союз долго не продержится. Настоящие хозяева города — мы. Город принадлежит нам. Ну и, может быть, вам, если вы такие же, как мы.

Джон знал, что ему стоило помалкивать, но не смог удержаться.

― Конечно, мы такие же, как вы. Во всем, кроме веры.

― Какой веры?

― Ты знаешь, что жители станции Бонола — иудеи? Евреи.

Все солдаты на грузовике потеряли дар речи от удивления.

― Шутишь? — спросил наконец один самый старый. Под его противогазом виднелась длинная седая борода.

― Да нет, не шучу.

― Евреи…

― Да.

Альберти переглядывались в недоумении. Потом старик ткнул в Джона своим тонким крючковатым пальцем и произнес:

― Но вы белые.

Священник подмигнул ему.

― Более или менее.

Тот собирался было ответить, но тут грузовик тронулся и всех пассажиров резко подбросило вверх. Сидевший ближе всех к краю Альберти чуть не вывалился наружу. Товарищи ловко удержали его за воротник, а потом отвесили ему дружескую оплеуху. Он был самым младшим в машине, судя по тому, что Джону удалось разглядеть под противогазом, — не больше пятнадцати-шестнадцати лет.

Грузовик двигался рывками, изрыгая облака черного газа, пачкавшие сугробы на тротуаре.

Альберти сосредоточились на дороге. Высившиеся по обеим сторонам здания были похожи на горы. Некоторые из них оставались белыми, но большая часть почернела от пожаров. Окна пусты. По мере того, как машины медленно продвигались на север, впереди за снежной пеленой все отчетливей вырисовывались очертания длинной постройки, которая оказалась стеной огромного замка.

― Что это? — спросил Джон говорившего по-итальянски Альберти.

― Это замок Сфорцеско, — ответил тот с гордостью.

Не веря своим глазам, Джон смотрел на гигантский темный массив, нависавший над дорогой и жалкой вереницей автомобилей, словно выехавших из старой кинохроники о русской революции.

― Это был замок Миланского короля, — произнес шестнадцатилетний юноша, тараща глаза под стеклами противогаза.

Джон подумал, что нет никакого смысла поправлять его и объяснять, что в Милане никогда не было короля.

Альберти зачарованно смотрели на древние руины. Замок по-прежнему производил сильное впечатление, несмотря на то что довольно большие участки стены разрушились, а на фасаде виднелись следы пожара.

Колонна проехала мимо въезда в замок и пересекла площадь, загроможденную покрытыми снегом старыми автомобилями. Ехавший в голове грузовик был оборудован бульдозерным отвалом, расчищавшим путь от снега и обломков. Отваливавшаяся от автомобилей ржавчина окрашивала снег, как сухая кровь.

Судя по всему, на поверхности Альберти чувствовали себя уверенно. Время от времени кто-нибудь из них доставал из рюкзака очень странное устройство — что-то вроде стеклянного сосуда, внутри которого находились две станиолевые полоски, прикрепленные к проволоке. Предмет поднимали в воздух и смотрели, как двигаются эти тончайшие полосы, а потом убирали приспособление обратно в рюкзак. Старшие Альберти подшучивали над теми, кто это делал. Но с приближением темноты даже в их поведении все заметнее проявлялась некоторая напряженность.

Они успели проехать меньше мили, когда сумерки начали опускаться на землю. Холод стал еще более сильным и пронизывающим. Ветер ревел оглушительно. Это было на руку, потому что скрывало их приближение. Но временами порывы были настолько сильны, что солдатам приходилось хвататься за борт, чтобы не упасть. Они инстинктивно жались поближе друг к другу. Надвигающаяся ночь внушала страх.

Колонна продолжала двигаться с выключенными фарами. Вагант сказал, что у водителя первого грузовика очень мощный прибор ночного видения. Всем остальным достаточно следовать за ним даже после наступления полной темноты, чтобы свет фар не выдал их приближения. Джону эта идея казалась глупой: грузовики так громко шумели и так сильно воняли, что были заметны за милю и без света фар.

Собрать столько транспорта, наверное, было непросто. Джон слышал, что труднее всего оказалось достать шины. На них приделали самодельные гусеницы из досок и проводов. На низкой скорости это было относительно эффективно, хоть из-за них тревожно вибрировала обшивка грузовиков.

Они ехали уже два часа. Так медленно, что Джона охватывало отчаяние. Но для солдат, большая часть которых уже 20 лет не слышала звука мотора, это было настоящее чудо.

Теперь они пересекали каньон высоких разрушенных стен. Когда-то здесь проходила центральная улица Милана. Солдаты нервно вглядывались в разрушенные фасады, ища признаки жизни или движения. Джон снова пожалел об утрате своего сверхъестественного зрения. У него было неотступное ощущение, что за ними следят. Но Джону не удавалось уловить ни одного признака невидимых наблюдателей, хотя он ни на мгновение не сомневался в их присутствии.

Они пересекли еще площади, проехали еще улицы. Один из грузовиков остановился: мотор работал вхолостую. Пассажиры пытались подтолкнуть его, чтобы снова привести в движение, но это не помогло. Солдатам пришлось сдвинуть машину с дороги и распределиться по другим грузовикам. Один из них влез на грузовик, в котором сидел Дэниэлс. Альберти помогли солдату забраться в кузов.

Когда он сел, Джон увидел, что это Самуэль.

― Эй, — прикрикнул на него один из Альберти. — Поставь ружье на предохранитель, козлина.

Раввин кивнул. Но, судя по всему, он представления не имел, как это делается. Презрительно фыркнув, Альберти помог ему. Потом оглядел с ног до головы.

― А ты не с Бонолы? — спросил он.

― Оттуда, — ответил Самуэль, не задумываясь.

Альберти внимательно оглядел его черные кудри, бороду, нос. Потом сказал что-то своим товарищам, и они все недружелюбно уставились на раввина.

― Нам не нравятся евреи, — сказал угрожающим тоном Альберти, сидевший прямо рядом с ним. — Нам не нравятся евреи, негры, китайцы, латиносы и все, кто странно говорит. Как ты, — заключил он, тыча пальцем в отца Джона.

Самуэль покачал головой.

― Да ладно. Я родился в этом городе. Моя мать…

― Срали мы на тебя, на твою шлюху-мать и на всех твоих говнопредков. Будь ты хоть высран на эту землю, ты миланец не больше, чем эти гребаные Монстры, которые захватили Дуомо.

Произнесший эти полные ненависти слова человек сидел в самой глубине грузовика, опираясь спиной на кабину. Он был не очень высоким, но обладал весьма внушительным телосложением, как у медведя. Волосы под шлемом острижены коротко, почти под ноль. В отличие от товарищей, его светлая борода была аккуратной.

Он говорил размеренно, почти безучастно. Как будто то, что он говорил, было совершенно нормальным, как и череда оскорблений, слетавших с его уст.

― Вы, чужаки, хотите захватить наш город. Сейчас вот одни придурки хотят разнести его этой гребаной бомбой. Но знаешь что? С вашей незначительной помощью Альберти выставят этих ссаных крыс из центрального вокзала. И мы заберем его себе. Он принадлежит нам по праву. А вы можете вернуться в свои дыры, пока мы не решим, что пришло время покончить и с вами. Потому что эта земля наша, ясно? Наша.

Джон рассматривал лицо этого человека. У него были явно славянские черты. Страдание странно перетасовало карты. Дэниэлс мог бы побиться об заклад, что у Самуэля было больше прав считать Милан своим городом, чем у этого человека. Но в новом мире, созданном ядерными бомбами, право основывалось на силе, а не на справедливости. От зданий суда остались одни руины, и прах правых и неправых смешался и развеялся по ветру. Жизнь превратилась в бесконечное мародерство. Жить в этом новом мире означало постоянно врываться в чужие дома, рыться в чужих вещах, разорять чужие запасы, нарушать святость чужой памяти. Старыми семейными фотографиями разжигали огонь и подтирали задницы. Грубый смех оглашал номера для молодоженов.

Джон отвлекся от своих мыслей. Положение стремительно ухудшалось. Он не мог допустить этого.

― Парни, прекратите!

― Я не твой парень, — прорычал медведь.

― Я всего лишь хочу сказать, что сейчас не время для препирательств. В этой битве мы на одной стороне. Давайте сначала думать о том, как одержать победу, а потом уже о том, что делать после.

― Можешь не сомневаться: то, что мы будем делать после, вам не понравится.

― Хорошо, я понял. Но сейчас давайте отложим эти…

Джон замер на полуслове. Он ошеломленно смотрел в небо.

Люди на других грузовиках делали то же, и, наконец, все взгляды обратились в одну точку.

В полумиле от них над землей поднимался ядерный гриб.

Или, по крайней мере, что-то очень похожее.

В полной тишине и в слабом сумеречном свете все не отрываясь смотрели на это видение смерти. Гриб вздымался на огромную высоту над руинами города. Он казался неподвижным, но вдруг его шляпка начала как будто разлетаться в стороны, дробиться на куски, пока солдаты вдруг с ужасом не поняли, что на самом деле находится у них перед глазами.

Сотни, тысячи крылатых фигур отделились от верхушки гриба, разлетаясь во все стороны. Их могучие крылья гремели в небе, как буря. На несколько мгновений создания зависли в воздухе, а потом, как стая огромных птиц, одновременно устремились направо, по направлению к Дуомо, к своему Улью.

Улетев, они обнажили разрушенный небоскреб в 20 этажей, почерневший от пожара.

Это невероятное видение сковало льдом сердца солдат.

Когда последнее крылатое создание скрылось, на колонну опустилась пелена страха. Гнетущее ощущение, осознание того, насколько ничтожны были их силы против мощи этих устрашающих и не доступных понимаю существ, выкованных в огне Страдания.

Перед лицом Ночных Созданий люди ощутили себя невероятно маленькими и беззащитными.

В грузовике воцарилась тишина. Даже бесноватый блондин сидел молча, опустив голову, как будто оглушенный ударом дубины.

Первым в тишине прозвучал голос Самуэля:

― Мы не должны бояться этих созданий. Они либо будут сражаться на нашей стороне, либо не выйдут на поле боя. Но против нас они ничего не предпримут. Не бойтесь. Давид был пареньком, вооруженным одной только пращой, и тем не менее он победил Голиафа и принес Израилю победу над филистимлянами.

― Вы, иудеи, здоровы рассказывать истории, — возразил ему самый старый из Альберти, — но ты видел этих Монстров? Их тысячи.

― Какой смысл бороться против Сынов Гнева? Надо бороться против Монстров! — добавил блондин.

Самуэль отрицательно помотал головой.

― Если не можешь победить кого-то, нужно стараться сделать его своим союзником. В данный момент наш враг — люди, а с Созданиями ночи у нас перемирие. Я не знаю, сколько оно продлится. Но зато знаю, что, если мы хотим спастись, нам нужно воспользоваться им.

Поразительным образом никто ему не возразил.

Колонна возобновила движение. Еще один грузовик не смог завестись. Пассажиры покинули его и распределились по трем транспортным средствам, покрытым маскировочным полотном. На остальных грузовиках места уже не было.

Джон задумался о том, что могло находиться под этими чехлами.

Они проехали мимо небоскреба, с которого слетело облако Созданий ночи. Если не считать высоты, он совершенно не отличался от остальных обгоревших зданий, ни от тех, что уже проехали, ни от тех, что вырисовывались впереди за густой пеленой снега. И все же, проезжая мимо этого здания, все чувствовали сильную подавленность.

Самуэль наклонился к Джону.

― Как они тебе показались? — прошептал он на ухо священнику.

― Не слишком-то дружелюбные.

― Но и не враждебные.

― Да, не враждебные, — подтвердил Джон.

― Но их вид явно не поднял боевой дух наших войск.

― Да уж.

― Это заставило солдат довольно радикально переоценить наши силы, — вздохнул раввин. — Не понимаю, зачем они это сделали.

― Их логика сильно отличается от нашей.

Самуэль покачал головой.

― Мы не можем знать, что они хотели сказать этим.

― При условии, что они действительно что-то хотели сказать.

― Именно, — согласился раввин.

Дорога становилась все более неровной. При каждом толчке солдаты подскакивали и наталкивались друг на друга. Теперь их окружала полная тьма.

Проехав еще около километра или полутора, они остановились.

― Что такое? — спросил блондин.

― Цыц! — заткнул его один из солдат Бонолы.

― Мы приехали, — шепотом ответил другой.

Они выгрузились, стараясь производить как можно меньше шума. Двигатели всех автомобилей были выключены. Только пикапы с пулеметами и три закамуфлированных грузовика все еще оставались заведенными. Их двигатели были самыми тихими из всей колонны. На ветру, который продолжал усиливаться, их было почти не слышно.

Они разделились на группы в соответствии с указаниями Ваганта и Крисмани, старавшихся формировать равные по силе отряды. Было довольно непросто уговорить Альберти войти в состав групп, по большей части сформированных из Чинос, но в конце концов это удалось сделать. Единственное, на что они так и не согласились, — вступить в отряды, в составе которых были женщины.

Дэниэлс отправился на поиски своего отряда. Он нашел его через три грузовика от того, в котором приехал. Самуэль решил не искать свой и присоединиться к группе священника.

― Не думаю, что они заметят твое отсутствие, — ехидно прокомментировал блондин, оказавшийся в том же отряде. — Посмотрите-ка на него! И на его дружка! Два пугала огородных. Эй, вы не метлы в руках держите! Вы хоть стрелять-то умеете? Знаете, откуда вылетает пуля?

― ОТСТАНЬ ОТ НИХ, — прогремел громкий, не терпящий возражений голос.

Солдаты Бонолы вытянулись по струнке.

На Серджио Крисмани была безупречная форма. Под расстегнутым камуфляжным плащом виднелись три ряда разноцветных лент. На этом подражании орденским планкам прошлого каждая лента символизировала участие в трудном предприятии или победу над врагом — человеком или существом иной природы. В этих разноцветных лентах терпеливой рукой была записана военная биография молодого человека. Джон не знал, что означает каждая из них, но прекрасно видел, какое уважение испытывают солдаты Бонолы по отношению к молодому человеку, чей совершенно спокойный вид мог любого ввести в заблуждение.

― Никаких пререканий между людьми под моим командованием. Как тебя зовут, солдат?

Медведь пробурчал:

― Иван.

― Значит, так, Иван. Слушай хорошенько и не заставляй меня повторять: сражаться бок о бок с такими гондонами, как вы, не доставляет мне никакого удовольствия. Но мне было приказано терпеть вашу компанию, и я буду делать это, пока мы не достигнем своей цели.

Он осмотрел два десятка людей, оказавшихся в его отряде.

― Если кто-то из вас забыл, напомню: наша цель — захватить логово Сынов Гнева, отнять у них бомбу, вернуть домой заложников и сделать так, чтобы эти ублюдки больше нам не надоедали. Все остальное не имеет значения, и вы должны забыть обо всем, по крайней мере, до тех пор, пока мы не закончим свою работу. Понятно?

Все, кроме блондина, закивали.

Крисмани подошел к нему вплотную.

― Понятно? — спросил он твердо.

После некоторого колебания медведь неохотно кивнул.

― Когда все закончится, — заключил Крисмани, — если захочешь, можем набить друг другу морды. Или, точнее, ты попытаешься набить мне морду, а набью ее тебе я. А сейчас встань в ряд с остальными и прибереги свою злость для сражения.

Не дожидаясь реакции солдата, он повернулся к нему спиной и знаком велел отряду следовать за ним.

Они остановились на одной из боковых улиц. Вокруг была полная темнота. Их путь освещало всего несколько приглушенных фонариков. Заброшенный парк напоминал кладбище с крестами и надгробиями из обуглившихся деревьев.

Они ждали сигнала от передового дозора из двух отрядов Альберти, которые должны были обнаружить и обезвредить часовых. Прошел почти час, прежде чем в темноте зажглись два сигнальных огня. Колонна медленно возобновила движение, стараясь производить как можно меньше шума. По счастью, ветер продолжал дуть в благоприятном направлении, относя в сторону звуки и запахи.

Закамуфлированные пикапы и грузовики дали задний ход, чтобы проехать на улицу, параллельную той, что вела к центральной станции. Таким образом они надеялись оставаться незамеченными до самого последнего момента. Тогда они могли бы воспользоваться сумятицей фронтальной атаки, которую начнет основная часть войска, чтобы застать врасплох Сынов Гнева и напасть сбоку. Выехав на боковую улицу, они замедлились почти до скорости пешехода. Темнота беззвездной ночи была бы полной, если бы не огни, видневшиеся в конце этой длинной артерии.

В свете мощных прожекторных установок и в красноватых отблесках факелов белый фасад центрального вокзала вырисовывался вдалеке как видение ада.

При виде этой картины многие солдаты вздрогнули.

И отец Дэниэлс тоже.

Гигантское бело-красное здание напомнило ему иллюстрацию, которую он ребенком встретил в одной книге. Тот образ несколько ночей подряд не давал ему уснуть.

Здание вокзала было похоже на храм Молоха. Бога, которому, согласно слухам, ходившим среди их неприятелей, карфагеняне приносили в жертву новорожденных младенцев, бросая их в раскаленное чрево металлической статуи.

Повзрослев, Джон узнал, что это, вероятно, была всего лишь легенда, придуманная римлянами, врагами Карфагена. Но внутренний страх не ушел и теперь снова разгорелся ярким пламенем, как те факелы впереди.

В свете стоявших у подножия прожекторов статуи грифонов и лошадей на фасаде отбрасывали огромные бесовские тени. Вздрогнув, Джон с усилием оторвался от своих мыслей и бросился догонять свой отряд, медленно продвигавшийся по глубокому свежему снегу. Крепость на противоположном конце улицы светилась кровавым светом.

Глава 23

ШТУРМ

Со своей позиции в авангарде Джон Дэниэлс в смятении рассматривал возвышавшуюся на другом конце улицы крепость из камня и света. Белый мрамор центрального вокзала светился, как призрак, в ночной темноте.

Из глубин памяти возникли слова пророка Исайи:

Populus qui ambulabat in tenebris / Vidit lucem magnam. / Habitantibus in regione umbrae mortis / lux orta est eis.

Народ, ходящий во тьме, увидит свет великий; на живущих в стране тени смертной свет воссияет[31].

Те же слова, но не на латыни, а на иврите, вспомнились и молодому раввину.

«Но действительно ли в конце пути свет?» — спросил себя Самуэль.

Удар в спину оторвал его от мыслей.

― Эй, ты, бездарь! Держи спину прямо! Ты идешь сражаться, а не собирать картошку!

Самуэля толкнула незнакомая девушка-сержант из Бонолы.

Ее форма была самой безупречной из всех, что довелось увидеть, за исключением формы Крисмани. Металлические детали прямо-таки сверкали. Самуэль задумался, хорошо ли это.

― Давай догоняй своих! — крикнула девушка, указывая пистолетом в сторону света, до которого оставалось уже меньше километра.

Послышался свист и щелчок.

Голова девушки-сержанта взорвалась, и от нее разлетелось в стороны серое и красное. Самуэль почувствовал, как что-то теплое шлепнулось о его щеку там, где ее не закрывал противогаз.

Девушка пошатнулась, оглядываясь вокруг удивленными глазами. Потом повернулась вполоборота, и Самуэль увидел огромную дыру в ее шлеме — размером почти с кулак. Девушка рухнула на колени, а потом распласталась на снегу.

Свист, еще щелчок, и один из Альберти справа от Самуэля упал на бок, пораженный в висок.

Один из солдат Бонолы бросился вперед, призывая остальных подняться.

― Бегите зигзагами! Рассейтесь! Не останавливайтесь!

Он показывал на покрытый снегом опрокинутый остов автобуса, лежавший поперек дороги на правой стороне улицы на полпути до станции. Но в этих обстоятельствах до него было далеко, как до Луны. Бежать по свежему снегу значило проваливаться ногами больше, чем на полметра, и торчать из него, как мишень в тире.

― Рассейтесь! Рассейтесь!

Еще один выстрел, еще один солдат падает, как сбитая кегля.

― Бегите, бегите, черт побери!

Пять шагов — и кричавший солдат тоже падает с пробитым пулей горлом.

Дэниэлс в отчаянии оглянулся. Шедшие за ними солдаты начинали отступать назад.

Снайпер продолжал валить их, делая по выстрелу каждые 30 секунд.

Он целился не торопясь. И каждый выстрел бил точно в цель.

С расстояния в восемь сотен метров — согласно расчету Ваганта, находившегося во главе второго штурмового отряда, — это было трудно, но не невозможно.

При первых же выстрелах он упал на землю. В отчаянии он искал глазами Даниэлу, но девушку нигде не было видно. Вагант мог только надеяться на то, что она не была в авангарде.

Положение было хуже некуда.

Всего один снайпер.

Но слишком долгий переход без прикрытия.

Одного за другим он может убить их всех.

Некоторые пытались открыть ответный огонь, но дальнобойность их оружия была вдвое меньше, чем у снайпера. Они могли только шуметь, больше ничего.

Вагант в бессилии смотрел на происходящее.

Какой-то идиот из передового отряда приказал людям продолжать наступление вместо того, чтобы упасть на землю и стараться замаскироваться в снегу. И у них не было радиосвязи, при помощи которой Вагант мог бы отменить этот глупый, самоубийственный приказ.

Он искал способ спасти их или хотя бы уменьшить потери.

Впереди лежал перевернутый автобус, который мог послужить укрытием.

Но до него еще нужно было добраться. Он был чудовищно далеко.

Еще выстрел.

Еще.

На глазах у Ваганта погибли еще двое солдат.

Он прокусил губу до крови.

Что он должен был сделать?

Что он мог сделать?

Самуэль поднял голову из снега.

Как и Дэниэлс, он инстинктивно не подчинился приказу солдат и остался лежать на земле. Он видел, как они падали один за другим в попытках добраться до автобуса. Все без толку. Глубокий снег затруднял движения, бежать было попросту невозможно.

Снайпер убил бы их всех. Одного за другим. Выхода не было.

Как будто в подтверждение этой мысли выстрел повалил еще одного солдата.

И тогда раввин решил осуществить свой план. Каким бы безнадежным он ни был, это их последний шанс.

Самуэль молча молил Бога дать ему сил.

Трясясь как лист, он поднялся на ноги. Потом повернулся назад, к своим людям, широко разведя руки.

Он знал, что представляет собой очень соблазнительную мишень.

Но театральность этого жеста была необходима.

― Братья! — прокричал он. И взмолился про себя: «Господь Израиля, помоги мне!»

― Братья! Господь даровал нам этот день, чтобы он стал днем нашей победы! Из тьмы мы выйдем к свету! Господь, отдавший в руки Израиля филистимлян, амаликитян и амореев, поможет нам и сегодня.

Самуэль несколько раз закрыл и открыл глаза, тяжело дыша. У него кружилась голова. Но мысли оставались невероятно ясными. Он еще шире раскинул руки. Теперь его ладони были направлены на небо. Под защитной формой грудь тяжело вздымалась, шурша синтетической тканью.

Самуэля охватила бессознательная радость.

Он оглядел напуганных солдат, лежавших в снегу. Мотнув головой, со смехом прокричал:

― Не бойтесь!

Лежавший в сотне метров от него Джон Дэниэлс смотрел на происходящее, не веря своим глазам. Он хотел было подбежать к раввину и остановить это безумие, но голос Алессии остановил его.

Послушай.

Всего одно слово. Но его было достаточно. Затаившись в снегу, Джон смотрел, как молодой раввин изображает пугало под прицелом снайпера.

В его сознании Алессия успокаивала его даже не словами, а каким-то первобытным шепотом, на языке до языка, состоявшем из универсальных смыслов.

Успокойся. Успокойся. Все будет хорошо. Его Бог с ним.

― Его Бог? — удивленно спросил Джон.

Но в тот же момент он понял. Бог, которого Самуэль призывал прийти им на помощь, был древним Богом чудес и справедливости.

Молодой раввин взметнул руки к небу. Казалось, время остановилось, сосредоточилось в этом мгновении.

Джон был уверен, что с секунды на секунду раздастся звук выстрела.

Но ничего не происходило.

Даже ветер утих. Снег перестал валить с неба.

Самуэль поднял голову. Сделал глубокий вдох. Затем начал говорить:

― Прошлой ночью я молился. Я молился долго.

Раввин произносил слова отчетливо, с долгими паузами, как будто желая, чтобы каждая фраза отпечаталась в сознании слушающих.

― Я молил Бога даровать нам победу. Я молился долго. Всем сердцем. Но Господь не ответил мне.

«Интересно, слышно ли эти слова со стен станции», — подумал Джон. После того, как снег прекратился, здание было хорошо видно.

Но он предпочел бы не видеть его.

На стенах крепости висели трупы.

Более того, в это самое время вооруженные люди на стенах и карнизах внушительной постройки тридцатых годов подвешивали новые тела. Безумное смешение старинной и современной архитектуры в стиле, который когда-то иронически называли ассиро-миланским. Здание, возведенное всего сто лет назад, казалось тысячелетним.

И то, что происходило сейчас, могло относиться к гораздо более древним временам.

Трупы, которые подвешивали на цепях, были маленькими.

Трупы детей.

Более того. Это были скелеты без мяса, как в чудовищной мясной лавке. От некоторых тел остались только голова и позвоночник.

Это было бесчеловечно.

Это зрелище должно было привести атакующих в отчаяние.

И оно сработало.

Стон прошел по рядам Чинос и солдат из двух городов. Это был отчаянный вой смертельно раненного животного. Казалось, даже Альберти потрясены ужасным зрелищем.

Не поворачиваясь к стене, но словно зная каким-то образом, что там происходит, Самуэль прокричал сквозь слезы:

― Я молил Бога, но тщетно. Бог мне не ответил.

― Потому что Бога нет, придурок, — раздался крик со стен крепости.

Самуэль спокойно покачал головой. Потом снова обратился к своим людям:

― Этой ночью я тоже так подумал. Но несколько минут назад, пока я шел по этой долине смерти и враг торжествовал, мой Бог заговорил со мной!

― И что он тебе сказал? «Скоро увидимся»? — издевательски спросил тот же голос. Послышался безумный хор смеющихся и кричащих голосов. Самуэль медленно повернулся лицом к станции.

В воздухе вибрировала энергия. Солдаты чувствовали ее. Джон тоже чувствовал эту силу, мощную и безудержную. Он с удивлением увидел, что волосы раввина поднялись, как будто в электрическом поле.

Самуэль посмотрел на стену, на пятнавшие ее красным устрашающие предметы, которые когда-то были людьми. Их детьми. Он посмотрел на них сначала со скорбью, а потом с гневом.

Казалось, голос, раздавшийся в тишине, принадлежал не ему. Мощный, вдохновенный.

― Я услышал глас Божий так ясно, как будто Он говорил мне на ухо, и этот голос сказал: «Вот, я отдаю в твои руки врагов твоих, как сделал это с амаликитянами, и с ханаанейцами, и с филистимлянами, и со всеми другими коваными народами, посмевшими противостоять Моему народу».

Самуэль поднял руки, указывая на стены станции, покрытые светом и кровью.

― Во имя Господа Всемогущего, Бога славы и справедливости, я объявляю, что это гнездо злодеев будет принесено в жертву. Господь разрушит его стены и отдаст в руки своих сынов его обитателей, чтобы те выкорчевали их, как сорную траву, и новый день не был бы запятнан их существованием…

Раздался выстрел. Пуля просвистела рядом с головой раввина, не задев его.

― Господь помрачит их очи и ослепит их сердца ужасом…

Еще один выстрел. На этот раз пуля угодила в снег прямо у ног молодого раввина. Он был словно одержимый.

― Даже идя по долине тьмы и смерти, я не убоюсь никакого зла, ибо Ты рядом со мной.

Третий выстрел. Невероятно, но снова промах.

Снайпер перестал стрелять. Из стен станции в облаке черного дыма выехали два пикапа, полные вооруженных людей в красных бронежилетах. Они целились своими автоматами в Самуэля, как расстрельная команда во время казни.

Самуэль презрительно улыбнулся. Потом повернулся назад и закричал:

― Трубите в шофары!

В ответ на этот приказ солдаты Бонолы открыли свои рюкзаки и вынули из них козьи рога. Они поднесли их ко рту и, когда Самуэль опустил голову, со всей силы затрубили в свои примитивные инструменты, издавая печальный звук невероятной силы и глубины. Это был первобытный стон, будто бы доносившийся из доисторического прошлого, из того времени, когда человек еще не был человеком.

Достать эти инструменты было весьма непросто.

Самуэль уговорил Ваганта отправить разведкоманду в музей естественной истории — единственное место, где была хоть какая-то вероятность найти рога, подходящие для изготовления шофаров. Они взяли их с чучел, а потом отыскали музыкантов.

Эта идея пришла в голову Самуэлю, когда он вспомнил одну вещь, которую рассказывал ему отец. Именно этот рассказ вдохновил его на поиски.

Однажды британскому телеканалу ВВС пришла в голову идея спустя пятьдесят лет после Холокоста освятить Освенцим музыкой. В этом лагере смерти нацисты использовали музыку извращенно, чудовищно. Она сопровождала смерть миллионов невинных в газовых камерах. Их тела сжигались в крематориях под звуки веселых вальсов Штрауса. Поэтому ВВС пригласили в Освенцим музыкантов со всего мира, и те сыграли в местах, где творились эти ужасы, чтобы очистить их музыкой. Папа Самуэля видел документальный фильм об этом музыкальном экзорцизме. Со слезами на глазах он вспомнил эпизод, где оркестр шофаров играл в мрачной роще, в которой женщины и дети должны были раздеваться перед тем, как быть убитыми под звуки военного оркестра. Молодой аргентинский композитор Освальдо Голихов решил, что именно в этом ужасном месте должны прозвучать священные звуки шофара. Чтобы сказать теням преступников, что их злодеяния были напрасны. Что народ, который они хотели уничтожить, все еще жив. Что жизнь одержала победу.

И теперь инструмент, воскрешенный из прошлого, выкрикивал свой протест против ужаса этих стен.

В глубинах своей памяти Самуэль отыскал слова Талмуда для изгнания беса. Воздев руки к небесам, он кричал окровавленным стенам: «Издохни, будь проклят, сокрушен и изгнан, сын праха, сын нечистого, сын глины, как Шамгаз, Меригаз, Истамай».

Воздух задрожал.

― Во имя Господа, — прогремел Самуэль, — Стены, повелеваю вам: ПАДИТЕ!

Шофары зазвучали еще громче, и к этому невероятно грустному звуку присоединился еще один.

Это был рев моторов, сопровождавшийся непонятным грохотом.

С боковой улицы вырвалась струя огня, длинная и мощная.

Пламя охватило первый вражеский пикап, и люди в нем загорелись, как свечки. Еще одна струя огня присоединилась к первой, а за ней и третья. Второй пикап взорвался огненным шаром, и огонь переметнулся на стены и их защитников, расположившихся на крыше и выступах фасада. Пламя ревело, как разъяренный дракон.

Когда все три автомобиля выехали на площадь перед станцией, Джон увидел, что это и были те загадочные закамуфлированные грузовики.

― Греческий огонь, — произнес рядом знакомый голос.

Даниэла смеялась.

Ее красивое лицо раскраснелось от отблесков пламени и эмоций.

― Это идея Исаака. Фантастика, правда?

― Невероятно, — ответил Дэниэлс. — И эти инструменты, эти рога. Это тоже была идея Исаака?

― Нет. Я не знаю, чья это идея. Но это настоящее чудо, что она сработала.

«Чудо, — повторил про себя Дэниэлс, — Как и то, что безупречный снайпер промахнулся несколько раз подряд. Просто чудо».

― А теперь пошли! — закричала Даниэла, — Мы должны воспользоваться этим преимуществом! Долго оно не продлится. Грузовики не могут заехать внутрь!

Она побежала вперед. Казалось, что она летит над снегом.

«Она прекрасна», — заметила Алессия в его голове. Джон улыбнулся. «Да, прекрасна».

«Прекрасна, как полки со знаменами… Так ведь говорится в Библии, да?»

«Да».

«Пойдем. Нас ждет битва».

Потрясая своим ружьем, Джон Дэниэлс бросился к стенам, залитым кровью и светом в тех местах, где огонь их еще не очистил. Грифоны и крылатые кони взирали на сражение безучастными каменными глазами.

Они прорвались в каретную галерею — выстроенный в подражание древнему римскому дворцу гигантский открытый атриум, в котором когда-то останавливались такси.

Но у Дэниэлса не было времени рассматривать детали.

Сын Гнева преградил ему путь, держа в руках окровавленную саблю.

С решительностью, удивившей его самого, Джон поднял ружье, мгновенно снял его с предохранителя и дважды выстрелил в голову противника. Его лицо разорвалось на тысячи частей. Он с грохотом рухнул. Джон перепрыгнул его. Он не давал себе ни на секунду задуматься о том, что он только что сделал. Шагая по вражеским трупам, священник пересек открытое пространство. Некоторые тела были страшно обуглены. Но и среди его соратников было немало жертв. По меньшей мере десятеро из них лежали на земле, убитые или раненные слишком тяжело для того, чтобы подняться. В одном из трупов Джон узнал медведя из своего грузовика. Ивана, как он назвался. Он продолжал сжимать свой мачете в мертвой руке. Вокруг него лежало шесть вражеских трупов.

Шепча слова молитвы, Джон пошел дальше.

Войдя в помещение станции, он оказался в атриуме с мраморными потолками. Даже после двадцати лет упадка, покрытый копотью, этот зал производил величественное впечатление.

Впереди уходила вверх широкая лестница. Наверху за баррикадами были установлены пулеметы. Заметив их, Джон инстинктивно бросился в сторону. Вошедших вслед за ним Чинос, не успевших сделать то же самое, изрешетило пулями. Джон кинулся на пол, готовясь открыть ответный огонь, как вдруг услышал за спиной дикие крики.

Альберти наступали, как разъяренные бизоны, будто бы вовсе не заботясь о пулях, которые косили их ряды, как пшеничное поле. Они продолжали двигаться вперед, крича, как одержимые, и, дойдя до подножия лестницы, закинули на балкон несколько керамических шаров.

Перелетев через баррикаду, шары упали прямо на огневую позицию врага, и ее мгновенно охватило пламя.

Дэниэлс изумленно наблюдал за происходящим.

Эти бомбы тоже изобрел Исаак. Они были сделаны все по тому же принципу греческого огня. Древние изобретения, возрожденные в эту несчастную эпоху.

Не дожидаясь, пока пламя утихнет, Альберти бросились вверх по ступеням; их атака была настолько яростной и стремительной, что вражеская баррикада пала. Сыны Гнева кинулись в беспорядочное отступление.

Альберти преследовали их, стреляя на уровне человеческого роста и даже не целясь. Проходя мимо раненого врага, они добивали его ударом мачете или короткой сабли, которыми были вооружены.

Наблюдая их в деле, Джон понял, что свою полную стратегическую бездарность Альберти компенсировали неотразимой отвагой и агрессией. Они прошли по защитникам станции как косилка по полю. Где была легендарная свирепость Сынов Гнева? Где была их сила?

Вагант думал об этом, пока бежал вверх по старому эскалатору, ведя в атаку своих людей и непрестанно поглядывая на Даниэлу. Прошедшая ночь поменяла правила игры. Девушка перестала быть для него только подругой и боевым товарищем. Теперь она стала частью его самого, такой важной, что накануне он даже и представить себе не мог ничего подобного.

Испытывать такие чувства было непросто. Вагант боялся, что они отрицательно скажутся на его боевых способностях, сделают его слабее, поставят в зависимость от жизни другого человека…

Он бежал, а его взгляд, вместо того чтобы сосредоточиться на враге, постоянно стремился к ней.

В отличие от него, Даниэла была полностью поглощена тем, что делала. На глазах у Ваганта она увернулась от двух ударов саблей, а затем избавилась от нападавшего выстрелом из пистолета. Он восхищался ею. Для нее сражение было почти танцем, кокетством со смертью. Ее люди были зачарованы женственностью ее движений, точностью прицела и яростью, превращавшейся в бою в смертоносную силу.

Они дошли до больших табло, на которых когда-то указывалось расписание поездов. За ними располагались железнодорожные пути. В поездах, уже давно стоявших без движения, было обустроено жилье, защищенное от радиации отбитыми от перронов бетонными плитами.

Женщины и дети с испуганными глазами в панике бегали по станции, пригнув головы от пуль.

«И вот это и есть легендарная крепость Сынов Гнева? И все?» — спрашивали себя нападавшие, когда попадали в пространство, находившееся перед железнодорожными путями, и только после этого понимали, какую ошибку они совершили.

Каждый путь защищало по два пулемета: один был направлен наружу, а другой на рельсы. Над головами, на террасе, которая когда-то служила залом ожидания первого класса, находилось два десятка нацеленных на атакующих штурмовых винтовок.

К ведущей на террасу лестнице с молниеносной быстротой выехали два бронированных автомобиля, из которых обрушился ураган пулеметных выстрелов. Войска двух городов были вынуждены броситься в беспорядочное и кровавое отступление, оставив на поле боя около дюжины убитых и раненых. Последних пулеметы превратили в кровавую массу неподвижного мяса. Потом башня одного из броневиков нацелилась на мужчин и женщин, зажатых между ними и железнодорожными путями.

Вагант раздумывал лишь мгновение. Огляделся вокруг. И принял единственно возможное решение: бросил на пол автомат и поднял руки.

Их разоружили и собрали в круг как скот. Заставили встать на колени, держа руки за головой.

Противники вели себя агрессивно, нагло.

Даниэла вызвала у Сынов Гнева не только любопытство. Они никогда не видели вооруженную женщину. Ее красота возбуждала их. Они начали хватать ее грудь, ощупывать сквозь грубую ткань формы. Девушка уворачивалась, стараясь освободиться от этих жадных рук, но это было попросту невозможно.

Сыны Гнева были удивлены, увидев вооружение противников. Особенно сильное впечатление произвел бронежилет Маркоса. Сын короля мамбо был захвачен не в первой волне, а во время беспорядочного отступления Чинос. Его обнаружили в одной из ниш, где он пытался спрятаться.

Как ни старался он сохранить лицо перед своими людьми, вид у него был испуганный.

Его подняли на ноги и сняли с него куртку.

― А, — сказал он с напускной развязностью. — Берите на здоровье. Там, где я живу, этого добра полно.

В ответ Маркос получил кулаком в лицо. Сплюнув кровь, он поднялся, искоса посмотрел на ударившего его человека и предпочел ничего больше не говорить. Лицо высоченного Сына Гнева закрывала хоккейная маска, на шее висело ожерелье из человеческих ушей. Он был весь перепачкан кровью — не своей.

Маркос отдал свой драгоценный бронежилет Сыну Гнева, который, в свою очередь, положил его к ногам человека, спустившегося с лестницы в сопровождении двух вооруженных до зубов охранников.

― Хорошо, хорошо, — произнес с улыбкой человек, с ног до головы одетый во все черное. — Посмотрим-ка, кто у нас сегодня в гостях.

Он был среднего роста, очень толстый. Его заточенные зубы походили на собачьи клыки. Он вообще напоминал добермана. На нем были зеркальные очки Ray-Ban. Когда он с подчеркнутой медлительностью снял их, Джон понял, зачем они ему нужны. За ними прятались совершенно красные, налитые кровью глаза.

Этот человек, похожий на свирепого пса, почему-то показался Джону знакомым, хоть он и не смог сказать, чем именно.

А вот Вагант узнал его сразу. Он помнил это зловещее лицо на прицеле своего ружья. Он горько сожалел о том, что в тот день так и не спустил курок.

Человек в черном оглядел своих пленников. С виду вскользь, но на самом деле очень внимательно, как будто желая впитать всю возможную информацию.

― Вы очень невежливо поступили, придя вот так, без предупреждения. И без приглашения. Вы откуда? Отвечай, грешница.

Это последнее слово зазвенело в сознании Джона еще одним тревожным звоночком.

Доберман приподнял подбородок Даниэлы двумя пальцами.

― Что такое? Язык проглотила?

Его жирный палец прошелся по подбородку и по щеке Даниэлы.

― Ну? Я жду.

― Отвечай Диакону! — приказал Сын Гнева в хоккейной маске. У него был странный шепелявый голос. Почти что голос умственно отсталого. В этот момент Джон понял, почему человек-доберман показался ему таким знакомым. На воротнике его черной рубашки висел позолоченный знак: перевернутое распятие с пригвожденным к нему Созданием ночи головой вниз. Главный символ чудовищной секты безумца Готшалька, проповедника кровавой церкви на колесах.

Будто бы проникнув в его мысли, Диакон повернулся к Джону.

― Может быть, ты более расположен говорить?

Человек-доберман подошел к Дэниэлсу угрожающе спокойными шагами в сопровождении типа в хоккейной маске, этого двухметрового гиганта, состоявшего из одних мускулов.

― Ну что, вы будете говорить или мне придется выковыривать из вас правду ножиком?

― Мы с Бонолы, — ответил священник.

Черный человек отрицательно помотал головой.

― Не надо этой брехни. Вот эти — Альберти, а вон там — Чинос. Вы прямо Иностранный легион. Значит так. Либо вы по-быстрому говорите мне правду, либо я перебью вас одного за другим, по очереди. Начиная с вашей шлюхи.

Вагант закусил губу. Потом сказал:

― Отстань от нее. Я все скажу.

Диакон повернулся к нему лицом. На его лице появилась пугающая акулья улыбка.

― А, чудесно, чудесно. Мы нашли человека, который расскажет нам все. Послушаем же его. Я просто умираю от любопытства.

Не вдаваясь в опасные подробности, Вагант рассказал в общих чертах историю формирования союза и их цели. Диакон кивал.

― То есть, вы собирались уничтожить нас, забрать бомбу и вернуться в свои дыры, чтобы жить там долго и счастливо? Какие эгоисты! А вы что-нибудь слышали о деле Божьем? Нет? Ну а это как раз то, чем мы тут занимаемся. Делаем дело Божье. А вы хотите нам помешать? О, как вы заблуждаетесь. Победа будет за нами. А вы будете выполнять наши приказы.

― Приказы банды убийц-каннибалов? — не выдержал Вагант. — Ваши приказы, звери? Никогда!

Диакон утомленно фыркнул.

― Вы совершенно неправильно понимаете положение вещей. Звери — это вы. Мы — грядущее, новое, и вы являетесь единственным — но, по счастью, временным — препятствием на нашем пути. Мы сметем вас с лица земли и продолжим движение. Мы уничтожим Монстров, разоряющих Дуомо, и заставим все станции города соблюдать закон Божий.

Потом он обернулся к человеку в маске и спокойно сказал ему, указывая на Ваганта:

― Убей его.

После чего отвернулся, не удостоив Ваганта даже взглядом. Одной рукой гигант схватил юношу за плечо, а другой сорвал с него противогаз. Схватил дубину, висевшую на поясе.

Вагант закрыл глаза.

Джон и Самуэль молились. Даниэла, которую крепко держали два Сына Гнева, плакала и дрожала как лист.

Вагант ждал удара в висок, забытья.

Но удара не последовало.

― Вагант?.. — пробормотал гигант в маске. Начальник разведчиков открыл глаза.

― Вагант, я тебя не узнал…

Сын Гнева тоже снял маску.

Пораженный Вагант ошарашенно смотрел в эти голубые глаза, невинные, как глаза ребенка. Он вспомнил боль и гнев, охватившие его в тот день, когда Сыны Гнева взяли его в плен. Вспомнил ужас перед смертью, в которой Вагант был совершенно уверен.

― Васко… — прошептал он, ошарашенно рассматривая шрам на месте уха умственно отсталого юноши. Уха, которое Вагант нашел в снегу в день своего отчаяния.

― Привет, Вагант.

Услышав эти слова, Диакон резко обернулся.

― Ты что творишь? Я приказал убить его, тупая тварь!

Гигант явно не знал, что делать. Он смотрел то на своего хозяина, то на вновь обретенного друга. Дубинка дрожала в его руке.

Диакон расхохотался.

― Это твои старые друзья? Но ты же не думаешь, что они возьмут тебя обратно, правда? После того, как ты отведал их деток…

Васко трясло. Он был похож на гору во время землетрясения. В конце концов из его груди раздался звериный вопль, и он набросился на своего хозяина.

― Нет! — крикнул Вагант. — Не убивай его! Возьми его живым!

От внимания Ваганта не ускользнула почтительность, с которой Сыны Гнева относились к этому человеку.

Васко в нерешительности замедлил шаг. Эта нерешительность чуть не стоила ему жизни, но все же ему удалось схватить Диакона прежде, чем люди на балконе успели взять его на прицел пулеметов. Васко поднял главаря перед собой, как собачонку.

― Ничего не предпринимайте, или он убьет его, — закричал Вагант. Он вскочил на ноги и отнял оружие у стражников. То же сделала Даниэла. Ситуация была критическая. Еще двое Альберти разоружили своих охранников.

Все зависело от реакции людей на балконе и в броневике.

Почти минуту все стояли в напряженном ожидании.

Потом Вагант с улыбкой громко приказал Васко:

― Убей его.

Правой рукой Васко продолжал держать Сына Гнева в железных тисках. Его левая рука потянулась к оголенному горлу пленника.

Тогда Диакон пронзительно закричал:

― Не стреляйте! Не стреляйте!

Защитники крепости неуверенно переглянулись.

Крестоносцы воспользовались моментом. Даниэла и один из Альберти бросились к броневикам, стреляя наугад, и вслед за ними остальные тоже пошли в атаку. Это было бы самоубийством, если бы Сынов Гнева не охватила фатальная нерешительность.

Пулеметы на автомобилях так и не открыли огонь по нападающим. Несколько точных выстрелов, и Даниэла вскочила на верхнюю платформу и направила тяжелое оружие на балюстраду. Альберти сделал то же.

Верхний этаж взорвался градом из осколков стекла, цемента и крови.

Начался настоящий ад. Воспользовавшись замешательством врага, крестоносцы разоружили часть солдат и взяли их в плен. Но потом поняли, что существует более простой способ справиться со сложившейся ситуацией.

И началась резня.

Сыны Гнева валились десятками. Единственным, что замедляло кровопролитие, была необходимость перезаряжать оружие. Крестоносцы не различали солдат и гражданских. Они убивали всякого, кто шевелился, но не мог ответить на вопрос, который они задавали непрерывно, так что он превратился в чудовищный рефрен.

— Где наши дети? ГДЕ НАШИ ДЕТИ?

Ответ ждал их в конце перрона. Там, где когда-то находился гриль-бар.

На его стенах еще сохранились красные вывески крупной американской сети.

В воздухе стоял запах жареного мяса.

Когда Крисмани с другими крестоносцами наконец вошел внутрь вокзала, все его выжившие жители, около сотни человек, были связаны и выстроены в ряд у стены ресторана. Мужчины, женщины, дети.

― Что вы делаете? — спросил Серджио, увидев, что четыре Альберти тащат к пленникам тяжеленную барную стойку.

Ему ответил Самуэль.

― Мы вершим правосудие над этими убийцами.

Крисмани взглянул на него, не веря собственным глазам.

― Каким убийцам? Среди них есть дети.

― Они все убийцы.

― Ты не можешь говорить это всерьез!

― Уйди, Серджио, — прошептал Вагант.

Крисмани посмотрел ему в глаза. Он никогда не видел Ваганта таким бледным.

― Что происходит?.. — пробормотал он.

― Мы нашли ваших детей. Они внутри. Они все внутри. И сын Самуэля тоже, — ответил Вагант и внезапно разрыдался.

Пленники затряслись, когда Серджио вышел из ресторана.

Его глаза запали так глубоко, как у мертвеца. Он ступал медленно, словно тащил на плечах невероятно тяжелый груз. Он прошел мимо пленных и остановился перед человеком-доберманом, которого Васко называл Диаконом.

Он долго смотрел на него, не говоря ни слова. Потом резко схватил его за плечо.

Диакон закричал от боли.

Крисмани дотащил его до барной стойки, как мешок мусора. Поднял и швырнул на деревянную поверхность с такой силой, что сломал ему два ребра.

Диакон верещал.

Крисмани несколько раз ударил его по лицу. Потом ударами приклада сломал ему руки и ноги.

Из акульего рта послышалось жалостное блеяние.

Обездвиженный Диакон сквозь слезы смотрел, как Крисмани снимает с себя маскировочный плащ.

Не говоря ни слова, молодой человек достал остро заточенный нож и разодрал им черную одежду пленника.

Когда человек с акульими глазами оказался полностью голым, Крисмани поднес нож к его глазу.

― Если хочешь быстрой и аккуратной смерти, скажи мне, где бомба.

Диакон заскулил, крепко стиснув зубы. Кончиком ножа Серджио выколол его правый глаз.

Раздался оглушительный вопль.

― Жестокость смотрится совсем по-другому, когда находишься по другую сторону ножа, правда? — прошептал Крисмани. А потом повторил свой вопрос:

― Где бомба?

Диакон замотал головой.

Нож начал медленно разрезать его нос.

Потребовалось около четверти часа, чтобы заставить Диакона заговорить и прошептать на ухо своего мучителя пять слов, и еще 20 минут на то, чтобы жизнь покинула его тело, покрытое ранами, которые нанес ему Серджио на глазах остальных пленных.

Он методично отрезал ему все пальцы ног, а потом и рук.

Выколол второй глаз, отрезал уши. Прижег раны горячим воском свечи, налил раскаленный воск на кожу.

― Тебе нравится запах горелого мяса? Нравится? — повторял он, поднеся пламя к гениталиям Диакона. Когда они почернели, а крики превратились в однообразный стон, Крисмани отрезал их и затолкал в акулий рот.

Диакон захлебывался собственной кровью.

Он умирал очень долго. И умирал в чудовищной, бесконечной агонии.

Когда тело Диакона перестало шевелиться, Крисмани вытер окровавленные руки тряпкой и снова надел свой маскировочный плащ.

Затем медленно повернулся к остальным, как будто до этого момента находился где-то далеко, в одиночестве.

― Бомба там, — сказал он, указывая на башню высотой с семиэтажное здание, высившуюся вдалеке между путей, в паре сотен метров от станции.

Потом он внимательно посмотрел на Самуэля, следившего за пленными.

― Сделайте это, если считаете, что должны, — сказал наконец Крисмани.

Затем он пошел по направлению к башне, не обращая внимания ни на резню, которую только что устроил, ни на ту, что должна была вот-вот начаться. Сосредоточившись на единственной цели, уводившей его далеко от всего, что творилось вокруг.

Пока он отдалялся от станции, на ней начали раздаваться крики пленных, которых вырывали из группы и убивали по одному выстрелом в затылок.

Крисмани услышал шаги за спиной. Слегка повернул голову.

За ним шел католический священник, Джон Дэниэлс.

Крисмани не обратил на него внимания, погруженный в бурю мыслей.

Он думал о том, удастся ли ему теперь когда-нибудь заснуть. Не из-за того, что он сделал с тем монстром, — он-то все это заслужил, а из-за того, что дал разрешение на казнь пленных. Сколько среди них действительно виновных? Дети ведь точно невинны.

Но он уже знал ответ на свои сомнения.

Бог, которому поклонялись сегодняшние победители, был Богом справедливости. Но в то же время он был Богом мести. Страшным Богом, не знавшим жалости. Для такого мира это был подходящий Бог.

― Нет, — произнес голос у него за спиной.

Серджио обернулся.

Если бы он не знал правду, то решил бы, что у него плохо со зрением. Потому что на тело отца Дэниэлса был как будто наложен образ красивой девушки.

Но это «нет» произнес сам священник.

― Это не Бог повелел устроить кровопролитие. Это сделали мы, люди. Бог есть прощение. Бог есть любовь.

― Бог и каннибалов любит? И убийц? А то, что наши ребята делают там прямо сейчас, он тоже любит?

― Бог есть любовь. Любовь вмещает все.

Крисмани отрицательно покачал головой и снова повернулся лицом к старой башне.

Огромная металлическая крыша над рельсами чудесным образом уцелела практически полностью. Над ней шел густой снег. Крисмани продолжил путь.

― Я пойду один. Я не хочу, чтобы меня сопровождали.

Священник остановился.

― Бог есть любовь, Серджио, — крикнул он еще раз отдалявшейся худой фигуре юноши, сгорбленной, словно под тяжелой ношей.

Серджио сплюнул на рельсы.

― Докажите это мне, — ответил он.

Потом устало поднял руку. Джон не понял, что он хотел сказать этим жестом: попрощаться или отрезать: «Хватит».

Глава 24

ИНТЕРЕСНО, СНЕГ КОГДА-НИБУДЬ ПРЕКРАТИТСЯ?

Серджио начал взбираться по ржавой лестнице. Ветер со снегом хлестал его с нескольких сторон. Он поднимался медленно, с головой, тяжелой от мыслей. За свои 23 года он никогда раньше не испытывал неуверенности, нерешительности. У него был долг, и этот долг был для него всем. Все должно было делаться правильно, и был только один правильный способ делать это.

Пока он шел к старой диспетчерской вышке, его душу переполняли эмоции. Шаги сопровождались звуками выстрелов, каждый раз заставлявших чуть вздрагивать на ходу. Каждый выстрел был концом чьей-то жизни. С какой целью? Какой смысл имело убивать в этом и без того умирающем мире? Нужно было спросить об этом раввина. Но в его глазах Самуэль уже стал другим после того, как хладнокровно приговорил к смерти столько невинных.

Потому что они были невинны. Единственная их вина заключалась в том, что они принадлежали к вражескому племени. То, что они делали, было не менее аморально, чем то, что сделали с их народом нацисты.

С другой стороны, он и самого себя не мог назвать невиновным. Если в том, что делали его товарищи на станции, была вина, то часть ее лежала и на нем.

Один выстрел — один шаг.

Когда Серджио дошел до середины пути, выстрелы наконец закончились. Он продолжил идти в тишине, слушая скрип снега под ногами.

Башня, серая и старая, как средневековые руины, высилась над ржавыми поездами и электропроводами, висевшими в воздухе.

Серджио подошел к этой устрашающей башне походкой старика.

А теперь он карабкался по старой металлической лестнице. Холод железа передавался рукам даже сквозь тяжелые защитные перчатки. От металла исходил неприятный запах. Запах крови.

На самом верху лестницы находилась небольшая металлическая платформа и дверь в стене.

Дверь была не заперта.

Серджио толкнул ее, держа ружье наизготовку.

Но, взглянув на пол, он убедился, что бояться нечего. Последние следы на толстом слое пыли были оставлены несколько дней назад.

Комната была просторной. В свете, с трудом проникавшем сквозь грязные стекла, виднелось заброшенное и грязное пространство. Несколько стекол было выбито, и этим воспользовались мыши, устроившие в башне свое маленькое царство. Об этом красноречиво свидетельствовал ряд улик: обгрызенные куски картона, разбросанные повсюду мелкие черные экскременты и характерный животный запах, знакомый всякому обитателю туннелей, — даже родной, как когда-то людям казались родными запах травы и земли.

Свет проникал в помещение неравномерно: некоторые стекла заросли грязью так сильно, что стали почти непрозрачными. Серджио дошел до самого темного угла. Там на деревянной подставке лежала бомба.

Крисмани узнал ее по описанию, которое дал ему отец Дэниэлс.

Но, несмотря на это, он был удивлен тем, насколько обыденный, даже банальный у нее вид.

В его воображении бомбы выглядели по-другому. В том, что такая небольшая и так мало отличающаяся с виду от обычной сумки вещь могла разрушить целый город, было что-то невероятное.

Он подошел поближе и провел пальцами по ее поверхности.

«Мы ведь с тобой, по сути, одинаковые. Ты и я. Мы оба сделаны специально для того, чтобы нести смерть. Мы различаемся только разрушительной силой».

Он отнял пальцы от бомбы и сел рядом с ней.

Снял противогаз. Теперь мышиный запах стал практически невыносимым. Но ему было наплевать. Он уже был по ту сторону подобных вещей. Окончательно по ту сторону.

Он снова задумался о том, как правильно поступить с этой ужасной вещью. С вещью, которая уже принесла смерть слишком большому числу людей. Отдать Дэниэлсу? Позволить отвезти в Рим и взорвать монстров из Нового Ватикана? Не должен ли он оставить ее, сохранить для своего народа? Что лучше, что хуже? Серджио тряхнул головой. Он ни в чем не был уверен. Видение облака Монстров на вершине небоскреба встревожило его. А если Сыны Гнева были правы? Если уничтожение этих адских созданий — благо?

Серджио улыбнулся. Это были уже не его проблемы.

Свой долг он выполнил. Или, по крайней мере, попытался. Ему не удалось спасти детей, но он защитил город от фанатиков.

Это были уже не его проблемы. Уже нет.

Он расстегнул кобуру. Достал пистолет.

Посмотрел сквозь разбитое стекло на падающий снег.

Интересно, снег когда-нибудь прекратится? Настанет ли день, когда небо снова станет голубым, а солнце перестанет быть врагом?

Быть может.

Как знать.

От него это больше не зависело.

Это никогда не зависело от него.

Он прислонился спиной к стене. Закрыл глаза.

Постарался не думать о том, что будет после.

Если вообще существовало какое-то после. Он вполголоса пробормотал молитву, слышанную им в детстве.

Его правая рука поднесла пистолет ко рту.

Глава 25

ЕЩЕ ОДНО ПРОЩАНЬЕ И НОВОЕ НАЧАЛО

Услышав выстрел, все вздрогнули.

Посмотрели в сторону башни.

Дэниэлс мгновенно понял, что произошло. И так же мгновенно принял решение.

Расстрельная команда, сформированная из пяти Альберти и пяти жителей Бонолы, уже направила свои ружья на дюжину оставшихся детей.

Это были самые младшие из детей, от двух до пяти лет.

Они дрожали.

У них на глазах умерли их родители, старшие братья и сестры, которых одного за другим забирали к вооруженному пистолетом человеку, ждавшему в конце платформы. Руки этого человека были выпачканы в крови, а противогаз заляпан кровью и мозгами. За его спиной стоял другой человек, чьей функцией было перезаряжать пистолет, чтобы казни проходили быстро и бесперебойно.

Бойня приостановилась, когда очередь дошла до детей.

Человек, который должен был забрать и отвести на казнь следующего приговоренного, не смог найти в себе сил сделать это.

Когда Серджио подумал, что все пленники уже мертвы, когда он принял решение убить себя, 20 детей были еще живы.

― В чем дело? — спросил Самуэль, раздраженный неуверенностью человека. — Давай. Уже почти все.

― Я не могу.

― Тогда ты, — приказал раввин второму человеку, сопровождавшему жертв.

Работа в паре экономила время. Пока один вел жертву к палачу, второй возвращался за новой.

Это был своего рода конвейер. Эффективный и бесчеловечный.

Пространство между платформами превратилось в огромную могилу. Трупы падали один на другой и дошли уже почти до уровня платформы.

На верхушке кучи были самые маленькие тела. Светловолосая девушка, которой было не больше четырнадцати лет, смотрела в небо остекленевшим взглядом. Тепло быстро покидало плоть на ледяном воздухе.

― Веди следующего, — приказал Самуэль.

Но и второй человек отказался повиноваться.

Самуэль посмотрел на детей. Охваченные ужасом, они жались друг к другу. Оторвать их друг от друга и убить поодиночке было попросту невозможно.

Тогда он выбрал десять человек и приказал им сформировать расстрельную команду.

И вот они выстроились. Взяли детей на прицел.

Команда смотрела на раввина в ожидании приказа.

В этот момент Джон Дэниэлс вышел из толпы наблюдающих и загородил собой дрожащих детей.

― Прочь с дороги, — прорычал Самуэль.

Но Джон не послушался. Он взял одного из самых маленьких детей на руки. Ребенок прижался дрожащей от страха головой к его груди. Джон погладил его по волосам. По его пальцам пробежала вошь. У ребенка были грязные волосы, от них неприятно пахло. Но они были цвета спелой пшеницы. Цвета, который теперь был почти забыт.

Раввин был потрясен.

― Во имя Всевышнего, Джон, уйди с дороги. Дай правосудию свершиться.

― Какому правосудию?

Эти слова прозвучали, как пощечина. Самуэль разинул рот.

― Не приплетай сюда Бога и справедливость. Они не имеют никакого отношения к этой бойне. Стреляйте, если хотите, но в таком случае вам придется расстрелять и меня.

― И меня тоже, — сказала Даниэла, положив автомат на пол и встав рядом со священником.

Люди из расстрельной команды смешались. Они в нерешительности смотрели друг на друга.

Губы Самуэля тряслись от гнева. Ему хотелось схватить кого-нибудь из этих детей и размозжить о стену. Или взять ружье и начать стрелять самому.

Но в этот момент одна женщина из солдат Бонолы тоже встала между взводом и детьми.

В воздухе царило колоссальное напряжение.

Только Маркос и трое охранявших его Чинос, казалось, развлекались, следя за происходящим.

― Они сожрали наших детей! — закричал раввин. — Они должны быть наказаны! В Талмуде сказано: «Кто милосерден к жестоким, тот станет жестоким к милосердным».

Женщина покачала головой.

― У тебя был сын, Самуэль. Я потеряла двоих.

Она взяла ребенка из рук Дэниэлса и прижала его к груди.

Другие женщины начали выходить из толпы и подходить к детям.

Расстрельная команда разошлась.

― Бог требует, чтобы правосудие свершилось! — вскричал раввин. Он выхватил пистолет и направил его на одного их малышей.

Джон посмотрел ему в глаза.

― Это не правосудие. Это месть, Самуэль. И я говорю тебе, что мы уже достаточно отомстили. Сыны Гнева мертвы.

― Не все!

― А я говорю, что все. Эти дети не имеют к ним никакого отношения. Мы сегодня уже убили слишком много невинных.

Женщина кивнула. Крепко прижимая к себе ребенка, она повернулась к солдатам из своей группы.

― Это мой сын, — сказала она.

Ее примеру последовала еще одна женщина, а за ней мужчина, один из сержантов двух городов.

― Это моя дочь.

― Это мой сын.

В конце концов у стены остался только Джон Дэниэлс. Он посмотрел Самуэлю в глаза.

― Видишь? Сыны Гнева мертвы. Их больше нет. И никто не хочет занимать их место. Когда ты рассказывал мне о своем обращении в иудаизм, ты процитировал одно место из Талмуда. Ты сказал, что эти слова тебе нашептал снег в тот момент, когда ты был в отчаянии. Но ты процитировал их не целиком. Только часть: «Не считай невероятным любое развитие событий». Но целиком эта фраза звучит так: «Никого не осуждай и не считай невероятным любое развитие событий».

Больше он не сказал ни слова.

Раввин смотрел на толпу расширенными от возбуждения глазами.

― Вы с ума сошли? Вы хотите взять домой этих монстров?

Солдатка из Бонолы повернулась к нему. Ребенок, которого она держала на руках, испуганно смотрел на Самуэля.

― Я не вижу здесь никаких монстров. Если ты видишь их, значит, они у тебя внутри.

Раввин застыл в неподвижности. Казалось, он в одно мгновение постарел на 20 лет. Пистолет выпал из его руки.

― Вообще-то, один монстр еще остался, — неожиданно прокричал голос из толпы наблюдающих.

Все обернулись.

Маркос стоял, целясь в Васко. В свете фонариков лицо Чиноса в противогазе выглядело, как бесовская рожа.

Из автомата Калашникова вырвалась очередь. Три пули попали Васко в грудь, и она взорвалась костями и кровью. Еще три выстрела вылетели в воздух. Васко пошатнулся. Он удивленно смотрел на свою разодранную грудь.

Потом его голубые глаза закатились. Гигант упал на колени, а потом рухнул на пол, как пораженное молнией дерево.

Маркос, красуясь, вышел вперед.

Его бронежилет снова был на нем. Трое телохранителей защищали его со всех сторон. Он чувствовал, что в его жизни начинается новый период. Период могущества и славы.

Он перешагнул через только что поваленное им гигантское тело и встал перед толпой.

― Теперь, говорю я вам, правосудие свершилось. Теперь, когда этот каннибал уничтожен. На его губах была кровь наших детей.

Джона чуть не стошнило от лицемерия этого червя.

Раскинув руки, Маркос медленно оглядел всех стоявших перед ним людей.

― Теперь вы можете возвращаться на свои станции, гордясь успехом нашего великого крестового похода. Возвращайтесь и расскажите тем, кто оставался дома, что Сыны Гнева больше не потревожат их, как скоро не потревожат и Монстры ночи.

― Что ты имеешь в виду? — спросил его Джон.

― Я имею в виду, что теперь у нас есть оружие, при помощи которого мы сможем навсегда избавиться от них. Мы сможем очистить Милан от этой чумы.

― Но именно это хотели сделать Сыны Гнева! Именно этому мы пришли помешать! — возразил Джон.

Маркос ответил с насмешкой:

― Твои Монстры должны были помочь нам, а они что сделали? Ничего. Ничего. Они бы дали нам умереть и пальцем не пошевельнули, чтобы спасти нас, когда мы были на волоске от смерти.

Джон искал глазами Ваганта, единственного человека, который мог противостоять Маркосу. Но начальник разведчиков поднялся на верхние этажи в поисках снайпера, расстрелявшего первую штурмовую волну.

Альберти с нескрываемым наслаждением любовались происходящим. Споры и сведения счетов были их родной стихией.

Единственным, кто решился оказать сопротивление принцу Чинос, был Дэниэлс.

Он закрыл глаза. Наклонил голову.

«Ты знаешь, что сказать», — произнес в его голове голос Алессии. А потом голос Монаха добавил шепотом: «Не время быть простыми, как голуби, — время быть мудрыми, как змии»[32].

Джон открыл глаза и медленно поднял голову.

Голос лился из его груди, как чистая прохладная вода. Он направил указательный палец на грудь Чиноса.

― Ты говоришь о монстрах. Говоришь, что они не помогли нам. Я скажу тебе, что они сделали. Сегодня мы одержали победу. Враг сокрушен и больше не представляет опасности. Если бы Создания ночи помогли нам, эта победа не была бы нашей. А так мы победили сами, не прибегая к их помощи. Мы объединили свои силы, и наши четыре общины соединились в одну. Я утверждаю, что именно это и есть главное, настоящий результат этого длинного дня. Ты думаешь, что убил монстра. Но на самом деле ты убил одного из нас. И это делает тебя убийцей.

Карлос поднял ствол своего автомата. Дэниэлс решил не обращать на это внимания. Он сделал глубокий вздох и продолжил:

― Теперь ты хочешь заполучить бомбу и истребить Созданий ночи. Разрушив при этом центр Милана и вызвав смерть еще сотен, быть может, тысяч людей. А что потом? Совершив это, ты удовлетворишься сделанным?

При этих словах Альберти начали наконец слушать Джона внимательно.

― И кто может гарантировать, что ты используешь эту бомбу против тех, кого ты называешь Монстрами? Я бы на твоем месте поступил не так.

― Заткнись, священник.

― Знаешь, что я бы сделал на твоем месте? Я бы оставил ее себе и потребовал подчинения всех жителей Милана.

Маркос покачал головой, но ничего не ответил. В своем пари со смертью Джон правильно оценил силы противника.

― И потом, но только потом, я использовал бы ее против Созданий.

― Прекрати! — вскричал Чинос.

Джон почувствовал дыхание смерти. Но он, по крайней мере, сделал все возможное, заронив семя сомнений в души присутствующих. Он увидел, как Маркос, будто на замедленной съемке, поднимает автомат и кладет палец на курок. «Прощай», — подумал Джон, не зная, к кому именно обращено это слово.

Глаза Маркоса за стеклами противогаза сверкали недобрым светом.

Потом один из них вдруг взорвался.

Линза противогаза разбилась на тысячи осколков, и мозг Маркоса разлетелся красным нимбом вокруг головы.

Его тело упало на пол и осталось лежать неподвижно.

Даниэла и другие солдаты из двух городов мигом разоружили его телохранителей.

Джон почувствовал, что теряет сознание, но ему удалось удержаться на ногах.

― Молодец, — прозвучал голос в его голове.

― Он почти убил меня, — возразил он.

― Но теперь все хорошо. И все будет хорошо. Мы на правильном пути, — ответил Монах.

На крыше восточного крыла станции Вагант положил на балюстраду приклад снайперской винтовки М40. Повернувшись вправо, он улыбнулся лежавшему рядом с ним трупу.

― Ты отлично ухаживал за своей винтовкой, приятель. Спасибо.

Он обнаружил снайпера после получаса поисков. Его расчет оказался правильным. Вовсе не будучи дураком, этот человек переместился с центра станции в боковое крыло, чтобы иметь возможность взять на прицел захватчиков, когда те войдут.

Вагант появился у него за спиной. На голове снайпера был меховой берет. Очень глупо с его стороны. Но нормально для человека, привыкшего убивать на расстоянии, с защищенной позиции. Для него враг был мишенью в оптическом прицеле. Он не ожидал, что тот может появиться за спиной, неожиданно.

Вагант подкрался к нему и положил руку на плечо.

Глаза снайпера широко распахнулись от удивления. Нож разведчика разрезал его горло, как теплое масло.

После этого Вагант мог бы спуститься обратно вместе со своей ценной добычей.

Но что-то внизу, что-то, что он смутно различал, подсказывало ему не делать этого.

Он лег рядом с мертвецом и стал наблюдать за происходящим в прицел винтовки.

Он увидел, как Маркос убил Васко. Как взял на прицел Дэниэлса.

Вагант никогда не стрелял из снайперского оружия. Но мишень была менее чем в пяти сотнях метров от него, и под сводом станции не было ветра.

Задержав дыхание, он ждал подходящего момента.

Навел, прицелился.

Выстрелил.

Глаз Маркоса взорвался.

Вернувшись к своим и принимая поздравления, Вагант пожал плечами и сказал: «Я целился в лоб».

Джон Дэниэлс видел, как Маркос падает и как его телохранителей разоружают солдаты двух городов.

Все произошло невероятно медленно. Священник практически мог поклясться, что видел, как пуля влетела в окно, пробила стекло противогаза и проникла в мозг Маркоса.

Он огляделся. Только теперь он осознал, что наступил день. Освещавшие резню огни, яростно ревевшие в ночи, казались бледными и безобидными. Языки пламени, преобразовывавшие лица в чудовищные маски, больше не алели, и в свете зари люди снова становились теми, кем являлись на самом деле: мужчинами, женщинами и детьми, которые потеряли родителей, чтобы в тот же день обрести новых среди их убийц.

«Трудно поверить в то, что все это воля Твоя», — подумал Джон.

Потом он увидел, как одна из женщин гладит по голове сидящего у нее на руках ребенка, а тот улыбается в ответ.

― Трудно поверить и в то, что покрытая снегом земля вновь расцветет весной, — прошептал голос Монаха.

― Где ты был? Где вы были?

― Мы там, где мы есть. Разве это важно? Задай тот вопрос, который волнует тебя на самом деле.

― Почему вы не вмешались? Этой ночью очень многие из нас умерли.

― Но никто не умер по нашей вине, — ответил голос в его сознании. — Вы сами приняли решение, сразились и одержали победу. Сегодняшняя битва не увеличила расстояние между нами, а сократила его.

― Что теперь будет?

― Никто не знает. По крайней мере, я не знаю. Думаю, нам нужно будет поговорить еще. По-новому посмотреть друг на друга. Моя задача была привести тебя сюда и сделать так, чтобы ты нашел это ужасное устройство. Но ты сделал гораздо больше. Ты создал народ. Теперь он твой. Теперь ты не одинок в своем путешествии. И я тоже пойду с тобой.

Джон увидел, как Вагант спускается по лестнице. Даниэла побежала ему навстречу. Они обнялись так крепко, что Джон испугался, что они повредят друг друга.

«В этих объятьях не может быть вреда», — пробормотала с улыбкой Алессия.

Священник посмотрел на солдат, которые искали среди мертвых своих пропавших товарищей. Вслед за битвой пришло время скорбеть и оплакивать погибших.

Склонив голову, Джон Дэниэлс читал молитву над последней жертвой этого чудовищного дня. Виновные или невинные, праведники или грешники, слишком многие уже были мертвы. Пришло время перестать проводить различия. Время поставить точку в ряду убийств. И думать о будущем.

Он вспомнил слова Монаха.

«Ты создал народ. Теперь он твой».

Он подумал, что не хочет этого.

«Я больше никого не буду использовать», — пообещал он самому себе и своему Богу. Встав на колени, он осенил крестным знамением лоб Маркоса, а потом лбы казненных Сынов Гнева.

На это ушло много времени, но потом двое мужчин и одна женщина пришли ему на помощь.

Джона это поразило даже больше, чем если бы через стеклянную крышу станции внутрь вдруг проник луч света.

Он чувствовал благодарность.

ЭПИЛОГ

Так я, Мика, житель Милана, муж Елизаветы, отец Джона, Кьяры и Джулио, утверждаю, что все это я видел собственными глазами либо слышал от тех, кто видел это собственными глазами.

Было время, когда это происходило, и мы видели, как это происходило.

Я был рядом в тот день, когда этот человек появился и избежал смерти, и я был рядом, когда к нему вернулось зрение, и я был рядом в тот день, когда он покинул нас навсегда.

Он ушел в сумерки.

Это был очень грустный день. Тогда исполнился месяц с завоевания центральной станции и уничтожения Сынов Гнева. Осмотрев бумаги, оставшиеся от Диакона, Джон обнаружил доказательства его связи с Давидом Гошальком, безумным проповедником, которого Дэниэлс встретил в Венеции, и с кардиналом в красном, правившим в Риме.

Доказательство того, что Сыны Гнева не погибли в Милане и что Джону еще придется сразиться с ними.

Тогда он принял решение отправиться в путь.

Первой его целью должна была стать Флоренция.

Флоренция, откуда, судя по всему, распространялось зло.

Вагант и Даниэла хотели отправиться с ним. Но Джон не захотел этого. Он сказал, что город слишком сильно нуждается в них.

Союз с Альберти был далеко не прочен, а действия короля мамбо непредсказуемы. Известие о смерти сына взволновало его меньше, чем сообщение о том, что бомба будет увезена из Милана. Это его очень расстроило. Кроме того, стоял вопрос о том, как распорядиться центральным вокзалом. Эта стратегически важная крепость находилась под контролем союзных сил победителей, но Чинос настаивали на ее аннексии к своей территории, за что предлагали двум городам и Альберти свободное перемещение по ней. Если бы король мамбо перегнул палку, центральная станция могла превратиться в то же, чем стал Берлин в 1948 году, — в изолированный аванпост посреди вражеской территории.

И потом, были еще Альберти: непредсказуемые, в постоянном движении, ищущие неприятностей. Уничтожение Сынов Гнева изменило соотношение политических сил города; рано или поздно Альберти должны были воспользоваться этим. Наконец, некоторые станции — Зара, Пастер, Лима — отказались сдаваться после смерти Диакона. В тяжелых боях союзникам удалось захватить стратегически важную станцию Лорето, тем самым изолировав три оставшиеся станции Сынов Гнева. Но они все еще представляли опасность.

При таком количестве неизвестных не следовало лишать два города их лучших жителей, заключил Джон.

С тех пор, как он нас покинул, многое изменилось.

Джон говорил, что из прошлого ему не хватало музыки.

Теперь она у нас есть.

Однажды ночью, к большому удивлению Чинос, кто-то поставил в центре станции Кадорна неизвестный предмет. Никто не знал, кто его принес и почему именно на Кадорну. Несомненно, этот предмет был откуда-то снаружи.

Но как могли дотащить его сюда, не будучи замеченными на блокпостах, теоретически изолировавших станцию от внешнего мира?

Ни у кого не было ответа на этот вопрос.

Предмет был явно сделан человеческими руками по технологии, существовавшей до Чрезвычайного положения. Но не целиком. Некоторые его детали были сделаны из странной черной резины, о которой рассказывал отец Джон.

Рядом с ним лежало некоторое количество предметов поменьше. Это были диски, похожие на металлические, но очень легкие. Они лежали в потрескавшихся пластиковых коробках. Один из торговцев-Чинос сказал, что они называются компакт-дисками и содержат музыку. Он показал нам, как, по его мнению, нужно вставлять их в аппарат. После нескольких неудачных попыток ему наконец удалось вставить диск нужной стороной.

Ко всеобщему удивлению, устройство включилось и начало жужжать. На нем были красные и зеленые огоньки и стрелки, похожие на стрелки дозиметра. Это было удивительно, потому что их свет был несомненно электрическим, но устройство не подключено к розетке.

Послышался щелчок, и из устройства послышалась прекраснейшая музыка, такая прекрасная, какой я никогда не слыхал. В тот день я был там. Услышав эту музыку, я заплакал. Заплакали многие из тех, кто находится там в этот момент. Быть может, заплакали все, только некоторые попытались скрыть это.

На этом серебристом диске было написано: «Малер. Пятая симфония».

Никто из нас не понял, кто и зачем сделал нам этот подарок.

Нам пришлось прилично заплатить королю мамбо, чтобы выкупить эту невероятную вещь. Два десятка автоматов и две коробки боеприпасов.

Но в тот момент мы были счастливы и легкомысленны. Казалось, все опасности остались в прошлом. Конечно, это было не так, но тогда, спустя пару месяцев после победы над Сынами Гнева, у нас было именно такое чувство.

Мы с триумфом принесли это устройство в Бонолу. И там, однажды вечером, собрали всех, чтобы послушать музыку на этих дисках.

В пластиковых коробках дисков находились бумажки, на которых объяснялось, что это за музыка и кто ее исполняет. Некоторые из них сохранились очень плохо, и текст было невозможно разобрать. В некоторых коробках листков попросту не было. Но нас в тот момент интересовала только музыка. Интерес к исполнителям пришел позже.

Даниэла с разинутым ртом слушала диск итальянской певицы по имени Аличе. Последняя песня на диске называлась «Отступление». Ее написал итальянский поэт Пьер Паоло Пазолини.

В песне пелось:

Мы увидим штанины с заплатками,

Красные закаты над городишками без машин,

полными бедняков,

которые вернутся из Турина или из Германии.

Старики станут хозяевами своих домишек,

как сенаторских кресел,

а дети узнают, что супа мало

и что значит кусок хлеба.

И вечер будет чернее конца света

и ночью мы будем слышать только сверчков или гром…

От этой песни по спине бежали мурашки.

Следующие строки были торжественны, как пророчество.

Города, большие, как миры,

будут полны людей, которые ходят пешком

в серой одежде

с вопросом в глазах

не о деньгах, а лишь о любви,

лишь о любви.

Маленькие домики

на самом красивом зеленом поле

у самой красивой реки

в сердце дубового леса

чуть-чуть обветшают к вечеру,

стенка за стенкой,

кровля за кровлей.

Дети жались друг к другу, и взрослые тоже, стесняясь своей слабости. Эти строки, их горечь, задевали струны сердца, высекая чувства, как воду из скалы.

И древние дворцы

будут, как горы камней,

пустые и закрытые, как были когда-то.

Воздух будет пахнуть мокрым тряпьем.

Все окажется далеко.

Поезда и гонцы будут проезжать мимо

каждый раз, как во сне.

Говорят, что иногда в пустых туннелях можно услышать далекий шум поезда. И, если приложить ухо к рельсам, можно почувствовать, как они дрожат, как будто один из старинных поездов едет по туннелям метро, по темному чреву вечной ночи.

У бандитов снова будут лица,

какие были когда-то

с остриженными волосами

и глазами матери,

полными черноты лунной ночи,

а в руках у них будет лишь нож.

Копыто лошади коснется земли

легкое, словно бабочка,

и напомнит о том, что было,

о тишине, о мире

и о том, что грядет.

В нашем мире нет лошадей.

Быть может, когда-нибудь они появятся. Быть может, в каком-нибудь далеком подземном убежище спаслась хотя бы пара лошадей, и вид восстановится благодаря ей.

Но хотя сейчас их и нет, хотя никто из нас никогда их не видел, смысл этого стука копыт в последних строках ясен.

Даниэла выучила эту песню наизусть и начала петь ее без аккомпанемента, потому что никто из нас не умел играть на музыкальных инструментах. Если, конечно, не считать шофары, но они не звучали с момента падения центрального вокзала и, надеюсь, не заиграют больше никогда.

Люди все чаще стали просить Даниэлу спеть, и эта старая песня со временем стала сначала ее песней, а потом и песней всего Города, а потом кто-то научился играть на старых инструментах, найденных среди руин, и песня стала еще лучше. Голова кружилась при мысли о том, что было бы, если бы тот, кто сочинил ее почти за 20 лет до конца света, увидел бы этот конец и новое начало.

Копыто лошади коснется земли

легкое, словно бабочка,

и напомнит о том, что было,

о тишине, о мире

и о том, что грядет.

Мы есть то, что мы есть, из-за зла, причиненного миру.

Но и из-за добра. И то же самое, думаю, можно сказать о странных созданиях, с которыми мы должны делить Землю. Потому что они унаследовали ее, как и мы, и теперь, я полагаю, мы должны думать не о том, как отнять ее, а о том, как жить с ними в мире.

Джон спросил горожан, кто желает сопровождать его в путешествии. Многие вызвались. Он выбрал пятерых. Исаак спроектировал сани, которые без труда мог тащить один человек. Они были оборудованы складной палаткой из защищающего от радиации военного материала. Альберти были в восторге от этого проекта. Они выполнили его в рекордные сроки и сделали еще четыре штуки для себя.

В день отправления Джона у дверей Бонолы собралась большая толпа.

Я просил их взять меня с собой, но Джон рассмеялся и отказал.

— Когда ты вырастешь, я приду за тобой, — сказал он, — и покажу тебе Рим. Это очень красивый город. Он лежит в руинах, но это величественные руины.

Потом Джон обнял Ваганта, Даниэлу и остальных пожелавших с ним попрощаться.

Он радовался, видя, что на шеях многих горожан теперь висят маленькие крестики, сделанные из самых разных материалов.

Они попросили его молиться за них, и он ответил, что, если они хотят, он может провести мессу.

И пока невидимое солнце опускалось за горизонт, Джон произносил древние молитвы, и толпа отвечала ему, сначала робко, но потом все более и более уверенно, мощью множества голосов заглушая голос священника.

Закончив, мой друг помахал всем рукой и надел ремни от саней. Пятеро людей, отправлявшихся вместе с ним, должны были сменять друг друга во время пути. Но первый отрезок он хотел проделать сам.

Мы смотрели, как они постепенно исчезают за пеленой снега, во тьме.

Когда последняя фигура растворилась вдали, тишина сжала наши сердца. Потом один из детей заплакал, и его мать запела песенку, чтобы успокоить его.

В тот день, вернувшись в свои убежища, мы поклялись, что никогда не забудем отца Джона. И для многих из нас это действительно было так.

Эти вещи я видел лично и сообщил о них в духе истины.

С отцом Джоном произошло еще много событий, но я не видел их и потому не могу о них написать.

Пусть другие расскажут, что произошло в последовавшие за этим дни и недели и достиг ли отец Дэниэлс своей цели.

Теперь я знаю, что мир гораздо шире, чем я думал, будучи ребенком, и что еще шире мира человеческое сердце. Все это я узнал от этого выдающегося человека. Поэтому каждый вечер, перед тем как опускается темнота, я зажигаю свечу в самом высоком окне нашего Города, в помещении, которое когда-то служило Ваганту тайной библиотекой.

Я зажигаю ее для того, чтобы она вела в ночи наших друзей.

И чтобы помнить о них.

Я зажигаю ее, а потом закрываю дверь и спускаюсь обратно в подземелье, к своей семье.

И хотя и не вижу его, хотя нас разделяет множество дверей и темных, пустых лестничных пролетов, я знаю, что это пламя сияет в ночи.

И я знаю, что все мы, рано или поздно, вернемся домой.

Я хотел бы от всего сердца поблагодарить рабби Цви Фримена с Chabad.org за позволение процитировать в 16 главе его разъяснительную статью «Что такое Цимцум? Присутствие через отсутствие» («What is Tsimtsum? Presence Through Absence», http://www.chabad.org/library/article_cdo/aid/2047206/jewish/Tsimtsum.htm).

Я хотел бы поблагодарить читателей книги «Метро 2033. Корни небес» за их замечания, которые помогли мне написать эту книгу.

И, конечно, я хотел бы поблагодарить Дмитрия за гостеприимство, которое он мне оказал в своей фантастической вселенной. Мне в ней очень понравилось, и я надеюсь, что рано или поздно я смогу посетить ее снова…

Примечания

1

На холодной ветреной планете

Появляетесь вы как нагие дети.

Бертольд Брехт, «О приветливости мира».

2

Ин. 10:16.

3

Миланский жилой комплекс «Высокие палаццо» (Palazzi alti), торжественно открытый в 2011 году.

4

Бучинторо — название принадлежавшей государству изысканной галеры, накоторой ежегодно в день Успения дожи Венеции проводили ритуал обручения сморем. — Примеч. автора.

5

Перевод К. Чуковского.

6

Как одиноко сидит город (лат.) — первые слова плача Иеремии.

7

Как одиноко сидит город, некогда многолюдный (лат.). - Там же.

8

1Кор. 13:12.

9

1Кор. 13:11.

10

Аллюзия на Евангелие от Иоанна, 12:24. «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода».

11

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, изгоним из тебя силы дьявольские наложением руки нашей и обращением к славной и святой матери Божьей Деве Марии, к славному ее супругу Иосифу и всем святым ангелам, архангелам, мученикам, исповедникам, девственницам, а также всем святым. Аминь. (лат.)

12

Nonino — один из самых известных производителей граппы в Италии. Фирма названа по фамилии владельцев.

13

Романский язык, распространенный в северо-восточной Италии.

14

Раскаленный ветер с песком, пыльная буря.

15

Ритуальный ужин на Песах.

16

Самуэль допускает ошибку: на самом деле, рабби Ицхак Лурия (1534–1572) называет первое сокращение «Цимцум алеф», а второе — «Цимцум бет». «АРИ» — это не название одного из видов цимцума, а аббревиатура, которой называли самого рабби Ицхака.

17

Китайские тайные преступные группировки.

18

Хорошо, ладно (исп.)

19

Дорогая (исп.)

20

Название станции миланского метрополитена, на которой располагается комплекс «Высокие палаццо»

21

Диббук — в еврейском фольклоре злой дух, ходячий покойник.

22

http://www.proza.ru/2011/10/16/47

23

Мф. 21:42.

24

Еврейская поминальная молитва.

25

Капо — заключенный концентрационного лагеря, сотрудничавший с администрацией.

26

Дуомо (итал. Duomo) — кафедральный собор в Италии. Здесь имеется в виду Duomo di Milano — Миланский собор, посвященный Рождеству Пресвятой Девы Марии (построен 1386–1965) — символ города и пятая по величине церковь в мире.

27

Пер. с древнегреч. Н. Гнедича.

28

Цит. по Меир Кахане. Еврейская Идея, см. http://www.lulu.com/shop/ме-ир-кахане/еврейская-идея/hardcover/product-4580993.html.

29

так

30

Ис. 9:2.

31

Ис. 9:2.

32

Отсылка к Мф. 10:16.

Content

Туллио Аволедо
Крестовый поход детей
Вселенная Метро 2033

30 книг назад Объяснительная записка Вячеслава Бакулина

ПРОЛОГ

Глава 1 ОН ВЫЖИВЕТ?

Глава 2 ПОСЛЕДНЕЕ ПРИНОШЕНИЕ

Глава 3 А ОДНО — ВСЕСИЛЬНОЕ

Глава 4 БИБЛИОТЕКА

Глава 5 ЗВЕЗДНЫЕ ВОЙНЫ ДЛЯ ЧАЙНИКОВ

Глава 6 УРОК НА ОТКРЫТОМ ВОЗДУХЕ

Глава 7 РАЗЛАМЫВАЯ ПАЛЬЦАМИ НИЧТО

Глава 8 ЛЕСТНИЦА В НЕБО

Глава 9 ОРКИ МОРДОРА

Глава 10 ДАНЬ

Глава 11 МОHAX

Глава 12 ШТУРМ ЖЕЛЕЗНЫХ ВРАТ

Глава 13 УДАР В СПИНУ

Глава 14 ШАХ

Глава 15 ВРАГ ТВОЕГО ВРАГА

Глава 16 ЦИМЦУМ

Глава 17 ПОХОД

Глава 18 ЧЕРНАЯ ИНДИЯ

Глава 19 В ПУТИ

Глава 20 УЛЕЙ

Глава 21 СПИСОК КОРАБЛЕЙ

Глава 22 МОЛОХ

Глава 23 ШТУРМ

Глава 24 ИНТЕРЕСНО, СНЕГ КОГДА-НИБУДЬ ПРЕКРАТИТСЯ?

Глава 25 ЕЩЕ ОДНО ПРОЩАНЬЕ И НОВОЕ НАЧАЛО

ЭПИЛОГ

Примечания