Фиона Макинтош

Гобелен

Fiona McIntosh

The Tapestry

Copyright © 2013 by Fiona McIntosh

© Фокина Ю., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Пролог

Лондон, лето 1715 года

Пальцы тянулись к обнаженному плечу – шаль соскользнула от любовной дрожи, которой была охвачена его милая Нэнси. Глаз он не открывал, но и так видел: мягкая, сливочного оттенка кожа, узкая ложбинка меж упругих грудей, в ложбинке – миниатюрный медальончик, им же и выкованный; да, в этой тесной теплой ложбинке, в целости и сохранности. Они с Нэнси целовались в яблоневом саду на краю родного села; занималась золотая весенняя заря. Было зябко; из разъятых на мгновение губ вырвался пар, яблоневый цвет розовел под ногами, точно конфетти. Он знал: Нэнси мечтает о россыпях конфетти в день свадьбы.

Она потупилась; он ощутил теплую ладошку на своем возбужденном…

– Марвелл!

Крик ворвался в мечты, Нэнси растаяла…

Кузнец очнулся.

– Тут я, мистер Фэннинг! – отозвался он, перекрывая лязг молота по наковальне. Однообразная это работа – бить по полосе металла, потому он и забылся, позволил мыслям унестись в Беркшир, где ждет Нэнси. И будет ждать до следующей осени, до сбора урожая. Если к тому времени кузнец не вернется, Нэнси сочтет себя вправе ответить на ухаживания фермера Джона Бейли.

Марвелл опустил молот – к нему, пальцем тыча куда-то себе за спину, приближался глава кузни.

– Тебя наверх требуют.

Марвелл нахмурился и буркнул:

– Я ж ничего худого не сделал.

Он слишком хорошо знал: наверх так просто не зовут. Либо из жалованья вычтут, либо еще какую-нибудь гадость придумают.

– А никто и не говорит, что ты проштрафился, – рявкнул Фэннинг. – Умойся, прежде чем идти.

– Зачем это?

Его что, прямо сейчас и рассчитают? Марвелл работал усердно, ни на эль денежки не спускал, ни об заклад не бился.

– Я ж, мистер Фэннинг, каждый день с самой зари тружусь!

– Марвелл, давай двигай наверх, я сказал. Да умойся ты, приведи себя в божеский вид. Живей!

Фэннинг протопал прочь. Точно выволочка будет, с тоской подумал кузнец.

Стал умываться, отскребать грязь песком. Снова пошли мысли о невесте.

«Дождись меня, Нэнси, – попросил он тем весенним утром, оторвавшись от милых губ. – Вот увидишь: в Лондоне я наймусь за хорошее жалованье, заработаю столько, что нам с тобой и на свадьбу, и на обзаведение хватит».

Вытираясь полотенцем, Марвелл вспоминал, как Нэнси прильнула к нему, как сладко пахло от нее розами да имбирными пряниками, которые она специально для него напекла перед утренним свиданием, и как с блестящими от слез глазами она заставила его дать клятву верности. «Отправляйся в Лондон, Уильям. Только смотри – вернись к празднику сбора урожая. Дольше двух лет я ждать не буду, так и знай». Вернуться следовало к осени 1717 года.

Нэнси щедро отмерила срок. Двух лет вполне достаточно, чтобы сколотить капиталец.

«Я вернусь с двумя пригоршнями серебра. У тебя будет подвенечное платье из чистого шелка. А уж пир мы с тобой на свадьбу закатим – всем на зависть. А потом купим собственный дом».

Давши это обещание, Марвелл страстно поцеловал Нэнси, не без труда оторвался от нее и направил шаги к Лондону. Высоченный, широкоплечий, мускулистый, он долго еще маячил на дороге.

Марвелл отогнал воспоминания, опустил закатанные рукава и приложил немало усилий, чтобы пригладить волосы. Впрочем, усилия были напрасны. Посреди рабочего дня нельзя выглядеть опрятным, решил Марвелл. Напрасно пытался он отмахнуться от дурных предчувствий, напрасно убеждал себя, что причин для недовольства у хозяина быть не может.

– Мистер Фэннинг, – позвал Марвелл, предварительно постучавшись.

– Входи, – откликнулся Фэннинг. – Вот, сэр, это Уильям Марвелл, – продолжал он с почтительностью.

Фэннинг обращался к пожилому человеку, который с брезгливым выражением инспектировал кузню Джона Роббинса, прославленного на весь Лондон кузнеца. Над головой у него висела кованая табличка: «Кузнечное дело – всем ремеслам мать».

Фэннинг снова обратился к Марвеллу:

– С тобой желает говорить сэр Мозли.

Марвелл сморгнул.

– Доброго утречка, сэр Мозли.

– Я смотрю, у тебя сложение в самый раз для кузнечного ремесла, – обронил сэр Мозли.

Марвелл вскинул бровь.

– Я молотом с двенадцати годков машу, а мехи раздуваю так и вовсе с шести, сэр. Не иначе, это кузня из меня такого силача выковала.

Марвелл повел плечами, стараясь не глядеть на свои огромные ладони, на предплечья, вдвое толще, чем у Мозли. Вдруг очень неловко стало за собственные тугие мускулы и толстые, как веревки, жилы. Чтобы заполнить эдакие кулачищи, как было обещано Нэнси, серебра понадобится много. Очень много.

– Ну, сынок, и давно ты трудишься в кузне Джона Роббинса? – спросил Мозли. На нем была гвардейская форма; в сочетании с преклонным возрастом она создавала впечатление, что Мозли облечен известной властью. К такому выводу пришел Марвелл – и мысленно занял оборонительную позицию.

– Да уж больше года будет, сэр. Я думал пару лет в Лондоне поработать, прежде чем возвращаться домой, в Беркшир.

– И как тебе тут, сынок?

– Тружусь в поте лица, сэр, с дурными людьми компанию не вожу, каждое пенни сберечь стараюсь. Меня невеста дома ждет. Вот вернусь – поженимся, свою кузню открою. Так-то, сэр.

– Сейчас видно порядочного человека, в коем благонамеренность не противоречит честолюбивым помыслам, но побуждает честно зарабатывать себе на хлеб.

Марвелл не понял, что имеет в виду сэр Мозли, и счел за лучшее промолчать – иначе как бы деревенщиной неотесанным не сочли.

– Скажи, Марвелл, а хотел бы ты зарабатывать десять фунтов в день?

Эх! Даже в самых смелых мечтах Марвелл не взмывал к таким высотам; воображения у него не хватало представить, за какой же это труд столько платят. В кузне Джона Роббинса Марвелл за целый год хорошо, если заработает шестьдесят фунтов. Он недоверчиво взглянул на Мозли; стало неловко, что с волос за воротник течет вода; предложение казалось таким заманчивым, что Марвелл невольно ждал подвоха.

– Твоя недоверчивость о многом говорит, – заметил Мозли.

Фэннинг принялся буравить Марвелла взглядом.

– Не придумаю, что и сказать, сэр, – наконец выдавил Марвелл. – Только ежели вы о подозрениях, сэр, так да, уж простите, есть они у меня. – Марвелл утер губы рукавом; сам знал, это признак неотесанности, но что ж делать – он кузнец, а не граф. В конце концов, что, кроме как подковать лошадь, может потребоваться от такого парня, как Марвелл, такому джентльмену, как сэр Мозли, обладателю лейтенантского чина? – Уж не обессудьте, милорд, невдомек мне, к чему эти вопросы да соблазн таким жалованьем.

Мозли качнул головой.

– Мне по нраву твоя честность, Марвелл. Скажу прямо: тебя рекомендовали как человека надежного во всех отношениях. Так что не стану долее скрывать, в чем состоит суть моего загадочного предложения. Дело в том, Марвелл, что мне поручено найти нового городского палача. Прежний мало того что сбежал из долговой тюрьмы, так еще и устроил дебош – мужчину на месте убил, а женщину так отделал, что ей вряд ли выжить. Этот прежний, Прайс его звать, несколько лет исполнял обязанности палача, а ныне сам повешен за неуважение к закону. Небось никто не скажет «Палач без петли», – усмехнулся Мозли. – Не хотелось бы повторения некрасивой истории.

Уильям хватал ртом воздух, как рыба на берегу.

– Стало быть, вы мне должность палача предлагаете, сэр?

– Мы наводили справки. Кузнецы, оказывается, обладают всеми необходимыми навыками для подобной работы. Таким образом, у тебя, Марвелл, очень недурные перспективы стать новым городским палачом.

Уильям начал было отвечать, но сбился, – а Мозли принял его косноязычие за согласие.

– Платим за каждое повешение отдельно. Разумеется, смертная казнь не каждый день свершается. Обычно преступников вешают по шестеро сразу, а то и побольше. Полагаю, твоя рука не дрогнет, если понадобится казнить женщину? – Не дождавшись ответа, Мозли вытащил табакерку и провел отработанный ритуал: открыл крышечку, взял щепоть табаку, шумно втянул носом. Прочистил горло, не обращая внимания на двоих своих собеседников, замерших в ожидании. – Я вот что думаю, Марвелл: если ты молотом орудуешь так, что хозяин твой не нахвалится, значит, и топором размахнуться сумеешь?

Уильям кивнул – говорить он все еще не мог.

Мозли повел плечами.

– Не представляю, когда это конкретное уменье сможет тебе пригодиться, однако должен предупредить: палача время от времени зовут в тюрьму, чтобы обезглавить преступника. Надеюсь, ты сделаешь это не моргнув глазом?

На сей раз Мозли дождался ответа.

– Ежели, сэр, наказание заслуженное, ежели человек против государя да отечества согрешил, я, конечно, не замедлю привесть… привесть в исполнение королевскую волю.

Марвелл видел: его продуманный ответ пришелся Мозли по нраву. Можно было бы просто сказать: «Сделаю, сэр», обойтись без выводов, но Марвелл не пошел по легкому пути.

– Превосходно. Тебе станут платить столько, сколько ты и не мечтал, главное, делай дело чисто и без шума.

«Сколько ты и не мечтал». Уильям все-таки взглянул на свои руки, про себя повторил обещание невесте, а вслух произнес:

– Вообще-то, сэр, я мечтал о больших деньгах.

Мозли криво усмехнулся.

– Двенадцать фунтов за голову тебя устроит? Вдобавок ты имеешь право принимать от смертников подарки. Их обувь также будет доставаться тебе. Коллективные повешения оплачиваются из расчета десять фунтов за полдюжины петель. По-моему, очень недурно. Кстати, первое на твоем счету коллективное повешение состоится через несколько недель.

Уильям Марвелл даже сглотнуть не сумел. Силился выдавить «благодарствуйте, сэр». Рука дергалась – жест, означающий согласие на сделку, никак не удавался. Голос куда-то пропал, руки стали как из сырого теста, да еще и к бокам прилипли. Удалось только кивнуть вконец затуманенной головой.

– Отлично. Поздравляю, Марвелл, с вступлением на новое поприще. Скоро дам о себе знать. И вот что я тебе посоветую – отрабатывай пока точность удара. – Мозли расплылся в улыбке. – На севере нынче неспокойно – значит, твое уменье рано или поздно понадобится Англии. – Он снова взял шумную понюшку табаку, фыркнул и кивком сообщил, что собеседование окончено. Затем швырнул Марвеллу небольшой кошелек. – Вот, возьми. Купи дюжину тыкв и упражняйся.

С этими словами Мозли пошел прочь из комнаты, на почтительном расстоянии сопровождаемый Фэннингом.

Уильям остался стоять как вкопанный. Пенсовики, отпущенные на тыквы, слегка позвякивали в кожаном кошельке, таком крохотном на его огромной потной ладони.

Глава 1

Терреглс, Шотландия, август 1715 года

Она знала: он на крыше, молчит, думает думу, устремив взгляд в южном направлении. Там, на юге, течет река; там граница, там зреет военный конфликт.

– Ты принял решение?

Она постаралась задать вопрос так, чтобы в голосе не промелькнуло ни тени упрека.

Уильям опустил взор при ее приближении, однако не повернулся.

– Выбора нет, Уин, – ответил он с неожиданной жесткостью.

Откашлялся – лишь затем, чтобы она не угадала, что за тяжесть лежит у него на сердце. Уинифред, довольная собственной сдержанностью, вздрогнула. Это его чувство долга… Как же оно ранит! Словно удар в живот нанесли. Она могла бы поклясться: внутренне он еще не свыкся со своим решением – а говорит так, будто решение принято окончательно и бесповоротно.

Уинифред приблизилась, обняла его – давала поддержку и просила поддержки. Какой он мощный, широкоплечий; какое подтянутое тело, как ласкает щеку бархат камзола. Неужели у нее достанет мужества расстаться с ним?

– Выбор есть всегда. Можно проигнорировать приказ. Если ты не поедешь в Эдинбург, это еще не значит…

– Нет, значит! Мое имя в списке. Я – изменник и предатель. Я пошел против Короны. – Уильям качнул головой и усмехнулся. – Указ о преданности Шотландии не предполагает разночтений. С какой стороны ни посмотри, я смутьян и бунтовщик. И у меня всего два варианта – отправиться в тюрьму либо поднять штандарт против английского короля.

Он мягко высвободился из объятий Уинифред и сам обнял ее и поцеловал в то место, где золотистые волосы открывали безупречно белый лоб.

– В обоих случаях участь моя незавидна. Прости, что и тебя краем задело.

Уинифред подняла глаза, посмотрела в лицо человеку, в которого влюбилась без оглядки шестнадцать лет назад, когда жила во Франции, при дворе короля-изгнанника Иакова (протестанты прозвали его Старым претендентом). Вздрогнула – без пышного парика, в котором муж недавно позировал для парадного портрета, он показался в сто раз красивее.

– Уильям, знаешь, почему я вышла за тебя? В числе прочего потому, что ты разделял истовую веру моих родных: рано или поздно законный наследник – католик – воссядет на британском престоле.

– Вон оно что! А я-то думал, всему причиной – моя неподражаемая красота, – самым обыденным тоном ответил Уильям.

Уинифред не сдержала улыбки. Муж обернулся, стал глядеть на вересковую пустошь, но во взоре его была тоска почти материальной природы, и это не укрылось от Уинифред. Сердце заныло от тревоги.

– Теперь, любимый, опасность угрожает и нашим детям.

Плечи Уильяма поникли, словно под тяжкой ношей, имя которой – раскаяние.

– Король Англии знает, что я – якобит. Я никогда не скрывал своей веры.

– И я не скрывала, милый… Пойдем вниз, ты озяб; лето прощается с нами, а ты, если решил воевать за истинного короля, не должен рисковать здоровьем – оно тебе пригодится на войне.

Супруги взглянули друг на друга. Уинифред вспомнила: тогда, во Франции, тот же густо-синий взгляд рослого, ни на кого из знакомых мужчин не похожего шотландца задержался на ней много дольше, чем дозволялось этикетом. Разузнать о шотландце было несложно, его имя с придыханием произносили все дамы якобитского двора: завидный жених, прибыл в Париж засвидетельствовать почтение изгнанному английскому королю.

– Какой красавец, – прикрыв рот веером, шепнула королева Мария-Беатриса потрясенной девятнадцатилетней Уинифред.

Уинифред до сих пор помнила: она покраснела до корней волос, опустила очи долу.

– Полно, милая, – продолжала королева. – Не отворачивайте взор. В данном случае вам даже женские хитрости не нужны. Этот шотландец, кроме вас, никого не замечает, а при дворе вас двоих уже заочно обвенчали. Отличная партия, милочка моя. Так что взгляните ему в глаза и назначьте свидание в саду, если он о таковом попросит. Что до меня, вот вам мое благословение.

С этими словами королева улыбнулась заговорщицкой улыбкой.

После смерти матери, которая была наперсницей ее величества, Уинифред видела со стороны опальной королевы лишь заботу и ласку. Особенное благоволение королева проявила, взяв девушку с собой в Версаль. Они прошествовали через Зеркальный зал, где в ослепительных стеклах отражались не менее ослепительные интерьеры – свидетельства богатства и власти человека, построившего сей дворец. Ибо даже среди зимы он мог позволить себе жечь тысячи свечей; свечи множились в зеркалах, было светло, как в солнечный июльский полдень.

Именно при великолепном дворе Людовика XIV по прозвищу «король-солнце» юная Уинифред овладела всеми тонкостями куртуазного этикета – научилась вкладывать особый смысл в светское щебетанье, лгать изящно и с легкостью, интриговать, вместо того чтобы лезть напролом, действовать с оглядкой и не давать воли языку, флиртовать и быть неотразимой в любое время суток.

Теперь, глядя на мужа, Уинифред гадала: помнит ли он, как более десяти лет назад все придворные дамы только и говорили что о стати и ярко-синих глазах молодого шотландца, о его дорогих и безупречно пошитых камзолах, о копне темных волнистых волос? Уильям был учтив со всеми, но не сводил страстного взгляда с Уинифред, и она, несмотря на недостаток жизненного опыта, сразу это заметила. При ней Уильям смеялся искреннее, вдобавок полностью разделял ее взгляды на якобитов. Подобно ей, он считал внука короля Испании Карла самым подходящим наследником. Уинифред видела, как жадно Уильям впитывает каждое ее слово, – а говорила она не только о вышивании и ведении хозяйства.

– Он заставляет мое сердце смеяться и петь, – наконец призналась Уинифред королеве. В тот день Уильям сделал ей предложение.

Королева Мария-Беатриса усмехнулась.

– Еще минимум дюжина прелестнейших дам могли бы подписаться под твоими словами.

– Ваше величество, мне совсем не хочется последовать примеру моей сестры Люси. Монастырь – это не для меня, – отвечала Уинифред.

– В таком случае я настаиваю, чтобы свадьбу сыграли здесь, в Сен-Жермен-ан-Ле, – снова усмехнулась королева.

Уинифред Герберт венчалась с Уильямом Максвеллом в очаровательной часовенке; венчание прошло тихо. Шестьдесят два шага от церковного крыльца в три ступени Уинифред проделала с едва заметной улыбкой; подруги потом утверждали, что эта улыбка еще много дней озаряла румяные щечки новобрачной. Леденящий холод плиточного церковного пола вонзил свои длинные когти в подошвы расшитых драгоценными камнями туфелек, но Уинифред и бровью не повела. Гостям казалось, что невесте жарко.

После венчания Уинифред расцеловала всех, кто на девять долгих лет заменил ей семью, и отбыла с супругом в Шотландию. Они обосновались в Нитсдейле – долине реки Нит, в родовом замке под названием Терреглс, неподалеку от границы с графством Дамфрис. Замок был построен беспорядочно, в дело пошел и тусклый местный камень, и угольно-черный кремень. Каждое поколение Максвеллов добавляло к замку новое крыло. В одном таком крыле и находилась башня, крышу которой облюбовал Уильям. Оттуда открывался отличный вид на реку, на лоскутное одеяло прилегавших к долине полей. В тумане тонула Англия.

Терреглс представлял собой этакий водораздел между Шотландией и Англией; здесь пролегала невидимая граница, здесь сформировался повстанческий штаб. Отсюда, из приграничных графств, отправлялись всадники в Англию; здесь их встречали по возвращении. Считалось, что в Нитсдейле укрывают разбойников с юга и вообще дают приют сорвиголовам, которые совершают вылазки на юг и всячески противостоят дерзким англичанам, угоняющим шотландских овец, грабящим деревни и даже похищающим женщин.

Не раз и не два Уильям говорил Уинифред: горцы слывут самыми суровыми и опасными людьми в Шотландии, да только обывателям невдомек – такими их сделала жизнь на границе, подразумевающая постоянное участие в стычках.

Уильям не перегружал жену новостями о приграничных разбойниках, чтобы не мешать ей вести дом; в свою очередь Уинифред, не теряя самообладания, перевязывала раны мужа и даже помогала вправлять переломы. В целом Уинифред считала жизнь в Терреглсе размеренной и счастливой, привыкла к своеобразному ритму этой жизни и полюбила его. Так было – до сих пор. Ибо Уильям теперь озвучил свои дурные предчувствия, и одного этого Уинифред оказалось достаточно, чтобы понять: грядущие события будут иметь мало общего с прежними стычками.

Всего год назад Ганноверская династия заявила о своих правах, и Георг I покинул Германию, чтобы воссесть на английском престоле. В Шотландии до сих пор слышались отголоски мятежа.

Уинифред снова попыталась отговорить мужа:

– Если верить вестям, что прислали с юга мои друзья, протестантский король дурно воспитан, неучтив. Говорят, он нуден и неуклюж. В Лондоне ему не нравится, он скучает по родине.

– Милая моя, пусть Георг – далеко не «король-солнце», только, боюсь, жажды власти ему не занимать. Вдобавок он столь крепок в протестантской вере, что не потерпит мятежа католиков. Верные люди из Уайтхолла считают, Георг нарочно носит маску зануды, чтобы скрыть недюжинный ум.

– Но ведь ум не всегда идет рука об руку с воинственностью и коварством? – спросила Уинифред. Уильям как раз взял ее под локоть – они перебирались через небольшой порожек, перед ними была низкая дверь, за дверью – скрипучая лестница. Уинифред подхватила подол вышитой шелковой робы, Уильям помог тем, что сжал пышные фижмы.

С облегчением Уинифред услышала смешок мужа.

– Знаешь, дорогая, тот, кто проектировал выход на крышу, не рассчитывал, что сюда станут наведываться женщины.

– Но я ведь не похожа на большинство женщин.

– Это верно. Сердце твое твердо, как обручи твоего же платья.

От этой шутки стало чуточку легче. Перед скрипучими ступенями Уинифред помедлила.

– Уильям, ты всегда умел развеселить меня тем или иным способом.

Жаль, что слова прозвучали с такой горечью, даром что Уинифред изо всех сил улыбалась.

Уильям поцеловал ей руку. Горечь отражалась и в его чертах.

– Наш немецкий монарх, похоже, намерен приковать Шотландию к Англии.

Уинифред кивнула. Сердце будто стиснул ледяной кулак.

– В таком случае, любимый мой, ты должен исполнить волю истинного короля. Король призвал тебя к оружию; твои арендаторы и вассалы не оставят тебя в бою. С тобой семейная честь, вечная любовь и благословение.

Лестница осталась позади. Супруги переглянулись и поняли: все домашние собрались за дверью, ждут решения главы семейства.

– Те, кто поддерживает нас в Лондоне, только языками умеют молоть. Не приходится рассчитывать на решительность и надежность этих людей. Их попущением все шотландские кланы могут погибнуть. Сомневаюсь я и в доблести лорда Мара. Не годится он в лидеры вождей наших кланов! – Уильям вздохнул, чело его омрачилось тяжелой думой. – Разумеется, он сумеет объединить их – да и кто не сумел бы, когда Шотландия так далеко от Лондона? Легко бахвалиться перед вождями кланов – надо лишь выучить их боевые кличи.

– Думаешь, кланы объединятся?

– Мы все объединимся, ибо этого требует наш король. Однако Мар не из наших, нет в нем шотландского благородства. Трудно будет убедить горцев следовать за ним. – Уильям пожал плечами. – Но это ничего не меняет. Я все равно подниму штандарт, присягну любому вождю. Только, боюсь, мы, жители долины, куда лучше видим ситуацию, чем горцы.

Уинифред взяла мужа за руку. Они пошли узким коридором. Под их ногами вздыхали, гудели старые доски. У двери, ведшей непосредственно в дом, Уинифред помедлила.

– Знаешь, Уильям, я уверена, что ты одержишь победу.

– И откуда же такая уверенность? – поддразнил Уильям. Руки его обвились вокруг талии Уинифред, губы коснулись ее губ.

– Мне во сне приснилось. Обещаю, возлюбленный муж мой: ты не положишь жизнь за Иакова, хотя и дашь ему в том клятву.

Уинифред наблюдала, как медленно кривит губы Уильяма насмешливая улыбка, как расходятся от этой улыбки мелкие морщинки вокруг глаз. Ледяной кулак, сжимавший ей сердце, чуть ослабил хватку.

– Ты что же, дорогая, по звездам читать умеешь? Или в воду глядела? Или изучила линии на моей руке?

Уинифред качнула головой.

– Я только одно знаю, Уильям Максвелл, – что люблю тебя бесконечно. Всегда любила. И всегда буду любить. Ты проживешь долгую и достойную жизнь и умрешь в глубокой старости, когда Господь призовет тебя. Никто и ничто не разубедит меня, ибо так написано в моем сердце.

Уильям хлопнул в ладоши.

– Не знал, что живу бок о бок с настоящей пророчицей!

Уинифред хихикнула.

– Тише, милый, ради святой Марии!

– Хочешь, чтобы я стал паинькой? Это так сразу не получится.

Пальцы Уильяма тем временем теребили шнуровку на корсаже Уинифред.

Она шлепнула мужа по руке. Воскликнула:

– Уильям, ты что!

Но в голосе не послышалось возмущения, а жест был безобидный – словно бабочка взмахнула крылом.

– Есть способ развеять мою печаль. И он тебе известен, – сказал Уильям, проворно расшнуровывая корсет.

– Ты серьезно? – хихикнула Уинифред, беспомощно озираясь. – Нас все домашние ждут! – Она покосилась на дверь.

Уильям вздохнул, отвлекся от шнуровки и задвинул засов.

– Ничего. Подождут. Сейчас мы с тобой одни. Мы в этой башне, как в ловушке. Никто нас не видит, никто нам не помешает.

– Ты овладеешь мною прямо здесь? – изумилась Уинифред.

– Уин, любовь моя, ты же знаешь – я готов ласкать тебя всюду. Так чем же моя собственная башня хуже прочих мест? Ты – моя пленница, зависишь от моей воли. Вдобавок здесь мы можем на время забыть о клятвах якобитов и о шотландской гордости.

Уинифред рассмеялась. Взглянула на платье, распавшееся, словно ореховая скорлупа, и на мужа, который вполне успешно справлялся с завязками в нижней части густо расшитого корсажа.

– О, знакомая вещица. Ты была в этой броне, когда я впервые встретил тебя. В Сен-Жермен – помнишь?

– Ах, немало вечеров я провела с иглою в руке, трудясь над обновкой.

Последняя завязка поддалась ловким пальцам Уильяма. Уинифред вздохнула с тайной радостью, когда муж почтительно поместил часть вышитой «брони» на ближайший столик.

– Опасность подстегивает желание, – прошептал Уильям, жарко дыша Уинифред в шею.

– Ты сумасшедший. В моих покоях огромная кровать, там гораздо удобнее.

– А как же вкус краденых минут? А как же интрига?

– Что, прямо у стены? Тебе так хочется, желанный мой?

Уинифред сама не ожидала, что позволит сделать с собой подобное, и тайно наслаждалась тем, что позволила.

– Я словно блудница. И ты тому виной, – шепнула она, подпустив в голос кокетства.

Уильям расплылся в улыбке, расшнуровал корсаж до конца, спустил с жениных плеч нижнюю сорочку, так что обнажились груди, по-прежнему тугие, налитые, несмотря на то что Уинифред родила пятерых детей. Уильям заурчал, наклонился, стал целовать соски.

– Ох, Уин, от одного взгляда на тебя в моей крови пожар вспыхивает!

По внезапной хрипоте в голосе мужа Уинифред поняла, как сильно его вожделение. Она желала его не меньше; не думая о приличиях, она вся отдалась нахлынувшей страсти, помогла Уильяму добраться до сокровенного местечка сквозь пышные многослойные ткани, сняла юбку на обручах. Взаимные смешки они душили поцелуями; боялись, что их возня слышна за дверью.

Потом они сидели на полу подобно заигравшимся детям, прислонясь к темной деревянной панели, держась за руки. Головка Уинифред покоилась на мужнином плече. Уинифред даже позволила себе испустить стон – так хороши были эти краденые минуты наслаждения.

– Во Франции ты ведь сможешь встретиться с нашим мальчиком, Уильям?

– Конечно. Нынче же напишу Вилли, – отвечал муж. Поднялся, помог встать Уинифред. – Пора тебе одеваться – это процесс долгий. Не понимаю, как вы, женщины, терпите этакую сбрую. По мне, военную стратегию разрабатывать легче, чем разбираться, что у вас каким шнурком к чему крепить.

– Зря ты храбришься, Уилл. Все равно мне за тебя страшно. Очень страшно.

Уильям взял жену за подбородок, нежно поцеловал в губы.

– Успокойся. Со мной да пребудут твои преданность и любовь. Вдобавок ты сама сказала: ничего не случится, звезды благоволят ко мне. Я не положу жизнь за короля, хотя и готов это сделать.

Уинифред хотела было заговорить, но Уильям взглядом остановил ее.

– Это твои слова, разве не так?

– Так. Я готова повторять их вновь и вновь.

– Верю, родная.

Поцелуй, долгий, как заключительный аккорд, не дал Уинифред вернуться к теме.

– Спасибо за то, что произошло в этой башне, милая. Теперь я знаю: главное – не отчизна, не король. Главное – семья. Я люблю тебя, Уинифред Максвелл. Если враги станут одолевать меня, если небо покажется мне с овчинку, я вспомню эти краденые минуты, Терреглс и эту трижды благословенную стену. Мы с тобой, Уин, – беспечные, отчаянные влюбленные, дерзнувшие мечтать о шотландском короле на шотландском престоле.

В эту дверь Уинифред в своей пышной робе прошла без труда. Закатное солнце нежило напоследок стены галереи, бросало золотисто-розовые отсветы на Уинифред и Уильяма.

– Когда ты намерен покинуть Терреглс?

– Вероятнее всего, в начале осени.

Больше Уильям ничего не сказал.

Уинифред внутренне вздрогнула; впрочем, на лице ее страх не отразился. Уильям всегда говорил, что его жена будто создана для игры в триктрак – забавы, развивающей тактическое мышление. В триктрак они играли во Франции – очень тогда суровая выдалась зима.

– Оставь со мной горстку верных людей – и я справлюсь, – попросила Уинифред.

– Нет уж, миледи. Мы войну затеяли, а не прогулку. Ты и наша дочь не останетесь в Терреглсе, не сделаетесь легкой добычей правительственных ищеек. Они не посмеют использовать мою жену и моих детей против меня. Слава богу, Вилли учится во Франции. Надо предупредить твою сестру… Как меня печалит мысль, что передряга, в которую я попал, коснется и тебя, моя дорогая Уини.

– Я готова к любым испытаниям, Уильям. Куда ты решил нас отправить?

– К Мэри, к моей сестре. Траквер станет вам надежным убежищем, а мои родные позаботятся о вас.

Уилл снова поцеловал жену, поцелуй был глубок и влажен, и не имели значения сновавшие по дому слуги.

Нельзя плакать, ни в коем случае нельзя плакать. Уинифред проглотила свой страх, а заодно и дрожь в голосе. Когда поцелуй наконец завершился, слова Уинифред звучали твердо:

– Береги себя ради семьи, что не чает в тебе души, Уильям.

– Крепись, моя дорогая, будь тверда духом, как много лет назад, когда я впервые встретил тебя. Я считаю, вы должны уехать прежде, чем сменится эта луна.

– Пойдем предупредим нашу девочку. И надо написать твоей сестре в Пиблс, – прошептала Уинифред. Щеки ее все еще пылали. Она повела мужа прочь от нежного предзакатного солнца – прямо в смутное будущее, что поджидало дерзнувших восстать против английской короны.

Глава 2

Лондон, декабрь 1978 года

Она поняла: поцелуи Уильяма не отличаются разнообразием. Все они были и будут точь-в-точь такие, как этот конкретный поцелуй, от которого у Джейн, точно у мультяшки, искры из глаз посыпались. Джейн даже забыла, что находится она в Лондоне и сейчас утро – промозглое, серое, отвратительное зимнее утро.

– Нет чтобы комнату снять, а то прямо посреди улицы, – буркнула проходившая мимо женщина. Чары рассыпались.

Джейн смущенно улыбнулась. Они с Уильямом находились в самом сердце Ковент-Гарден, у знаменитой колонны на площади Севен-Дайалс. До отеля, где они сняли очаровательный номер, было рукой подать.

– Я на ней женюсь! – выкрикнул Уилл вслед ворчунье, направлявшейся к Монмут-стрит; впрочем, женщина успела забыть о них, они вызвали только секундное недовольство. Если она и расслышала заявление Уилла, то не сочла нужным отреагировать.

– Уилл, тише!

– Почему это? Пускай весь мир знает, – возразил он, чмокнул Джейн в макушку и обнял еще крепче.

В шелковый кокон, который Джейн столь беспечно позволила Уиллу сплести вокруг себя, проникла мысль, ледяная от чувства вины. Каждый день Уилл добавлял к кокону еще несколько витков прочной эластичной нити, формировал новые слои – любовь, преданность, даже право собственности. Насчет последнего слова Джейн не была уверена. Знала одно: как ни назови этот слой кокона, а Уилл держал ее на привязи, не давал ускользнуть, пока незримая, неозвученная связь не трансформировалась в нечто существенное – обещание выйти за него замуж. На пальце Джейн красовалось безумно дорогое кольцо с бриллиантом – подтверждение намерений Уилла. Почему тогда Джейн все еще сомневается? Почему колеблется? Почему ведет себя не так, как обычно ведут себя обрученные девушки, почему чувствует не то, что должна чувствовать влюбленная невеста? Почему не торопится уцепиться обеими руками за свое счастье? Почему сейчас, при взгляде на восхитительный сияющий бриллиант, дыхание у Джейн перехватило от тревоги, почему она поспешно и чуть ли не со стыдом отвела глаза?

«А вдруг Уилл – не тот человек?»

Проклятый вопрос пробил-таки тугой шелк кокона. Счастливый жених тем временем подхватил свою суженую под локоть и повел завтракать, мурлыча по дороге любовный вздор. Джейн не слушала – перед ней громоздились новые проклятые вопросы. Ей казалось, они образовали крутую, высокую лестницу, которую еще попробуй преодолей.

«Разве чувства наши такого накала, что его хватит на долгую совместную жизнь, на рождение и воспитание детей, преодоление невзгод; не остынут ли чувства в зрелом возрасте; наконец, хочу ли я состариться рядом с Уиллом?»

Джейн подавила смятение, комком подкатившее к горлу. Она слишком хорошо знала вкус этого комка, комок был ее давним проклятием, вроде хронической болезни. Все дело в стремлении – больше того, в потребности Джейн контролировать ситуацию. Любую. Везде и всегда. А когда она сдалась перед искренним чувством Уилла, это выглядело как потеря контроля. «Стань моей», – прошептал Уилл, и в голосе его были страсть и нежность. Почему же теперь эта просьба отдает для Джейн собственническими замашками? В глубине души Джейн знала, что ее страхи недалеко ушли от паранойи, но отделаться от них не могла.

До настоящего момента Джейн позволяла себе решать эту дилемму – выходить или не выходить за Уилла, – лишь когда он спал, лишь когда она бывала предоставлена самой себе. Это благословенное время отныне омрачали жестокие сомнения. Порой Джейн пыталась себя успокоить – мол, обычная картина, все невесты колеблются и нервничают. Даром что Уилл казался решившимся твердо, не проявлял даже намеков на колебания, Джейн говорила себе, что и его пугают масштабы ответственности, особенно заметные теперь, когда в Лондон приехали родители обоих нареченных, когда состоялась официальная помолвка.

Они с Уиллом познакомились совсем недавно.

Завтра будет ровно пять месяцев. По правде говоря, бывали целые дни, когда Джейн ничуть не сомневалась в правильности своего решения и чуть ли не пищала от счастья, – к этим дням она теперь обращалась в мыслях, в них искала уверенности. Но ровно столько же было и других дней, когда внутренний голос неумолимо требовал: «Спроси свое сердце; спроси еще раз. Ты уверена, что Уилл – тот самый мужчина?»

«Подходит ли он тебе?» – вот что интересовало внутренний голос. Причем в данный конкретный момент. Уилл, улыбаясь, шептал о силе своего вожделения, а Джейн переживала очередной приступ неуверенности. Вдруг пришло на ум, что она обманывается в той же степени, что и Уилл; от этой мысли Джейн чуть не задохнулась. На узком тротуаре, пока горел красный свет светофора, Уилл потянулся поцеловать ее, но Джейн осторожно отстранилась, надеясь, что не обидела этим жениха. В качестве утешительного приза она взяла Уилла за руку.

– Пойдем в кафе, про которое рассказывал консьерж. Посмотрим, так ли там хорошо, – промурлыкал Уилл.

– Зря ты приучил меня к мысли, что каждый день следует начинать с шоколада. Теперь я на него подсела.

– А я подсел на твое восхитительное тело, – шепнул Уилл, прежде чем сплести свои пальцы с пальцами Джейн. Между тем по семи улицам струились семь потоков транспорта, развозили людей по Ковент-Гарден и дальше по Лондону. – Я хочу тебя, – продолжал Уилл.

Они шагнули на проезжую часть, перешли на другую сторону, направились к Монмут-стрит.

Перепрыгивая через лужи, лавируя меж пешеходов, они наконец добрались до искомого кафе и со смехом открыли дверь. Стены были черные, и навес тоже черный – казалось, Уилл и Джейн шагнули прямо в логово Греха. По мере приближения к барной стойке в возбуждающем аромате шоколада все отчетливее слышались экзотические нотки свежемолотого кофе. Оба, Уилл и Джейн, нарочито и дурашливо застонали от наслаждения. На барной стойке лежал противень, под ножом в руках у молодой барменши пружинили сочные коричневые квадратики брауни.

– Не желаете ли отведать? Свеженькие, только из духовки, – предложила барменша.

– С удовольствием, – откликнулась Джейн и оторвала взгляд от полок, заставленных нарядными коробками и пакетиками. Что только не покрывают шоколадом, думала она, – лакричные палочки, фрукты, крохотные печенюшки. А сколько видов трюфелей!

– Как насчет сеанса шоколадного боди-арта? – поинтересовался Уилл, беря миниатюрный кувшинчик.

– Пожалей гостиничных прачек, – отвечала Джейн. Прежде чем заказать пухлый квадратик брауни, она вскинула бровь на заулыбавшуюся барменшу. Вкусовые рецепторы уже возбудились, Джейн причмокнула.

– Похоже, ты внесешь в наш брачный контракт следующий пункт: «Чтоб я всегда была в шоколаде», – предположил Уилл, жестом приглашая Джейн за столик.

– Внесу. И если ты будешь неукоснительно выполнять этот пункт, можешь рассчитывать на вечную любовь, – подыграла Джейн.

Когда они уселись за столик с перегородкой, Уилл заглянул Джейн в глаза, причем взгляд его был лишен прежней игривости.

– Вечность – это очень долго. Надеюсь, ты отвечаешь за свои слова, любимая.

Чтобы замаскировать удивление от серьезности этих слов, Джейн схватила руку жениха и поцеловала ее, даром что он не успел снять перчатки.

– Вечность – это, конечно, долго, но недостаточно долго, – возразила она, презирая себя за такой дешевый флирт со столь преданным ей человеком. Ах, как хотелось Джейн ощущать привязанность той же глубины; корни сомнений были ей по-прежнему не ясны.

– Горячий шоколад и кофе, – сказал Уилл подоспевшему официанту. Бедняга, он и не подозревает, какая дилемма мучает его невесту! – Еще принесите мне яичницу-болтунью на тосте. А моей спутнице – один из этих ваших неприлично сладких брауни, да не жалейте шоколадной глазури.

– Вы в отпуске? – поинтересовался официант.

– Нет, на работе, – с улыбкой ответил Уилл. – Через неделю я читаю лекцию в северной Англии. Я правильно выразился?

Официант покосился на Джейн. Она еще рта не раскрыла, но он явно не сомневался в ее британском происхождении. Может, виною была ярко-желтая с синей отделкой куртка Уилла – истинный британец никогда бы не надел такую зимой; может, официанта навел на мысли загар Уилла, только он сразу сделал вывод: перед ним американец. Да плюс южный протяжный выговор.

– У нас принято говорить «на севере Англии», – с улыбкой в адрес официанта поправила Джейн и сняла непромокаемый коричневый жакет.

– А потом я намерен жениться на моей прелестной возлюбленной, – добавил Уилл.

Джейн смутилась, опустила ресницы. Официант смотрел со скрытой насмешкой.

– Поздравляю. Выходит, дел у вас хоть отбавляй. Свадебный переполох. Только знаете что? Для невесты вы уж больно спокойная.

Джейн качнула головой.

– Просто до свадьбы еще много вре…

– Займитесь нашим заказом, приятель. Проследите, чтобы шоколад был насыщенный и горячий. Моя невеста любит погорячее.

Намек не произвел на Джейн впечатления, ничуть не задел. Джейн не понравилось, что Уилл говорит за нее. Стаскивая перчатки и небрежно сдергивая шарф, она с отвращением думала, что утренняя морось к вечеру наверняка преобразуется в гололедицу. Неподходящая погода для американского туриста; впрочем, Уилла и на серфе не представишь, даром что вырос он во Флориде. Наверно, и там не все возле океана живут.

Уилл тоже снял перчатки, помогая себе ровными безупречными зубами, казавшимися еще белее от бронзового загара. Руки его потянулись к рукам Джейн.

– Замерзла, да?

– Уже согрелась, – возразила Джейн.

Уилл поцеловал ей руку.

– Давай после завтрака вернемся в отель, в теплую постельку…

– Мы и так в теплой постельке двое суток провели, – напомнила Джейн.

– Пусть будет трое суток – для ровного счета. И вообще, кому какое дело?

– Твоему отцу, кажется, есть дело, – съязвила Джейн.

– Папа не сомневается в нашей любви, – рассмеялся Уилл. – А на то, что он тогда сказал, не обращай внимания. Он имел в виду, мы торопимся со свадьбой, только и всего.

– Может, и торопимся.

Фраза вылетела прежде, чем Джейн успела прикусить язык. Уилл как-то странно посмотрел на нее, заулыбался, будто знал: на самом деле Джейн так не думает.

– Мы с тобой были возлюбленными в прежних воплощениях, Джейн. Наша встреча в этой жизни предрешена.

– Неужели? А свадьба – она тоже предрешена?

Уилл продолжал, словно не замечая тревоги в голосе Джейн:

– Я уверен: мы в каждом воплощении были любовниками. Умирали – и снова воплощались, и снова в той же ипостаси. И находили друг друга. Иначе почему, как ты думаешь, я влюбился в тебя с первого взгляда?

Джейн стало смешно.

– Грядущую лекцию цитируешь? По-моему, мы и в гостинице на Севен-Дайалс поселились исключительно потому, что семь дорог напоминают тебе твои обожаемые линии лей.

Уилл состроил обиженную гримасу.

– Мы, ученые, предпочитаем термин «прямые пути».

– Прямые пути, или линии, или линии лей… А еще пришельцы, магия, спиритизм, – передразнила Джейн. Потянулась к его рукам. – Не обижайся. Ты же знаешь, под каким я впечатлением от твоих исследований.

– Только ничего в них не понимаешь. Даром что я тебе уже два месяца пытаюсь объяснить.

Официант поставил перед Джейн деревянную тарелочку с брауни, чем вызвал удовлетворенный вздох. Сама Джейн, правда, заказала бы на завтрак что-нибудь посущественнее – и поострее. Но теперь, при виде лакомства, у нее слюнки потекли. Вскоре появились и чашки с шоколадом и кофе.

– Объедение, – констатировала Джейн, откусив крошечный кусочек. Ей очень хотелось вонзить вилку в тост с яичницей на тарелке Уилла. – Ну и что ты намерен поведать коллегам о своих невнятных линиях?

– Они очень даже внятные, – добродушно возразил Уилл.

– Но магическими их не назовешь. Неужели ты действительно веришь в волшебство?

– Я – геофизик, – нарочито важным тоном начал Уилл. – Мое дело – объяснять явления окружающего мира посредством исследований. Ни больше, ни меньше. Природа линий, условно называемых прямыми путями, пока не объяснена, однако у нас имеются теории – главным образом вразумительные, хотя есть среди них и откровенно смешные. Только знаешь что, милая? Когда некоему явлению нет полного объяснения, обязательно найдутся персонажи, желающие удариться в сверхъестественное. Зато мои братья по разуму всегда тяготеют к научно обоснованным теориям – которые сами же и создают.

– Расскажи о том, чего пока не можешь объяснить, – попросила Джейн.

Уилл вздохнул, грустно улыбнулся.

– Многие считают, что линии лей, служащие для связи святых мест, имеют прямое отношение к феномену аномально сильных магнитных полей. В Китае такие линии называют драконовыми; последователи учения фэн-шуй тысячелетиями обращались в своей практике именно к ним. Предположительно, птицы и звери мигрируют именно по этим линиям. Отдельные группы, входящие в движение «нью-эйдж»… не стоит приравнивать этих людей к буйнопомешанным лишь потому, что они позволяют своим мыслям воспарить над научными объяснениями реальности… так вот, отдельные представители движения «нью эйдж» полагают, что эти огромные воронки магнитной энергии не что иное, как порталы, или ворота в параллельные миры.

– Ты шутишь, да?

Улыбкой Уилл дал понять, что прощает Джейн эту реплику, но выразил сожаление, чуть передернув плечами.

– Видишь ли, человек так устроен – не может без веры в чудеса, хоть режь. Только логично, не найдя научного объяснения, навешать на то или иное явление потусторонних качеств. В Шотландии я намерен рассказывать об успехах в исследованиях феномена линий лей.

– А теперь подумай – как бы мы встретились, если бы я не поехала к родственникам в Корнуолл, а тебя не занесло на Лендс-Энд?

Почему она не может остановиться? Почему всячески муссирует тему их случайной встречи? Неужели надеется, как от щипка, очнуться от очередного ответа Уилла; неужели считает, что мечты занесли ее в альтернативную реальность?

«Оглянуться не успеешь, Джейн, как прошествуешь в белом платье по нефу и ляпнешь: «Я согласна». Потом одумаешься, да поздно будет!»

«Да, но я же не уверена. Все считают мой будущий брак идеальным – все, кроме меня, – сама себе мысленно возразила Джейн. – Пожалуй, еще не уверен отец Уилла. А я… я не пойму, почему не влюблена в своего жениха по уши – казалось бы, все предпосылки к этому наличествуют».

«Тик-так, – произнес некий далекий голос. И еще раз, чуть слышно: – Тик-так. Время, Джейн, время».

– Мы с тобой оказались в нужное время в нужном месте, – сказал Уилл. – А знаешь почему? Да потому что нас свела линия лей – та самая, что теперь соединяет наши сердца, – прочная, неподвластная ни времени, ни пространству.

Ну просто законченный романтик этот Уилл.

– И которая же конкретно из многочисленных линий лей свела нас вместе? Которая, Уилл?

– Линия святого Михаила, – оживился Уилл. – Знаешь, какая она длинная? Начинается на корнуолльском мысе, в деревне Маразион – между прочим, она считается старейшим поселением в Европе. Дальше линия святого Михаила движется на северо-восток, проходит через многочисленные древние сооружения, возведенные во славу святого Михаила. Что это, по-твоему, – совпадение? Подтасовка? Или Божий промысел?

Джейн не успела рта раскрыть, как Уилл заговорил снова:

– Но это не все. Есть еще одна линия – она начинается от ирландского монастыря Скеллиг-Майкл, проходит сквозь священную для жителей Корнуолла гору, делит пополам скалистый остров Мон-Сен-Мишель, что во Франции, и продолжает в том же духе – стремится к святым местам вроде Сакра-ди-Сан-Микеле, Ассизи, горный хребет Кармель в Израиле.

Джейн только прищурилась.

– Неудивительно, что адепты движения «нью эйдж» прямо-таки ухватились за эти факты.

Уилл задумчиво кивнул.

– Да, верно, это просто факты. Только дело в том, что даже самые убежденные скептики вынуждены признать: эти святые места пронизывает некая энергия – назовем ее так за неимением лучшего слова – и их можно соединить прямой линией.

Джейн качнула головой, отодвинула остывающий шоколад.

– Звучит убедительно.

– И на том спасибо. Вот почему мы, геофизики, жаждем исследовать этот феномен, узнать о нем все. Вот почему я получил грант на исследования.

– Ну а сам-то ты что думаешь, Уилл? Веришь, что эти твои линии, опутавшие земной шарик, исполнены сакрального смысла? Что тут не без волшебства?

Уилл мягко усмехнулся; впрочем, Джейн сочла такой ответ отрепетированным. По тому, как Уилл отвел взгляд, она поняла – он ни в чем не уверен. В следующую секунду он потряс ее признанием:

– Я не знаю. Я не делаю выводов, пока не увижу что-либо собственными глазами или пока тот или иной феномен не подтвердят мои исследования. Я только в одно верю – в неприемлемость предубежденности. Как бы ни полагался я на свою науку, меня греет тот факт, что сверхъестественное порой являет недюжинную силу, что горячая вера помогает свершить невозможное; наконец, что волшебство существует. Должно существовать, по крайней мере.

Джейн нахмурилась. До сих пор жених казался ей рационалистом до мозга костей; теперь за фасадом мелькнуло нечто потаенное.

– Стало быть, в совпадения ты не веришь?

Уилл улыбнулся, поднял глаза над тарелкой, словно решил не доедать последний кусок яичницы и тоста, и игриво заметил:

– А ты, оказывается, циничная. Вот новость так новость.

– Вовсе я не циничная. Я бы хотела верить в волшебство. Да и кто не хотел бы? Нашему миру ох как не хватает волшебства, да только горькая правда состоит в том, что никаким волшебством не остановишь войны, не избавишь людей от голода, не напоишь свежей водой, не воскресишь. Будь я способна воззвать к потусторонним силам, я бы уничтожила все мерзости в нашем мире – а начала бы, пожалуй, с уничтожения этого жуткого холода. Еще ведь только начало зимы – что-то дальше будет?

– Все потому, Джейн, что тебе нравится контролировать ситуацию – причем любую.

Джейн усмехнулась и спросила, единственно с целью выиграть время:

– Ты о чем?

– Бывают люди, которым по нраву все держать под контролем; ты из их числа. Только и всего. Кстати, это совсем не плохое качество. Я рад, что ты его не скрываешь. Потому что оно придает тебе дополнительное очарование.

– По-моему, ничего очаровательного во властных людях нет, – возразила Джейн.

Уилл улыбнулся, погладил руку Джейн, и она поняла: свое чувство к ней он использует как оружие, перед которым бессильно большинство женщин, включая саму Джейн.

– Так что я вовсе не критикую тебя.

– По-моему, скорее обвиняешь.

Уилл отрицательно покачал головой.

– Это – твоя особенность. Продолжай в том же духе, Джейн. Подозреваю, ты из тех, кто способен одной только силой воли горы сворачивать. – Джейн достался испытующий взгляд. – Давай не будем заниматься самокопанием. Я люблю тебя такой, какая ты есть. Мы скоро поженимся.

«А может, не надо?»

– Прости, Уилл.

– По-моему, лучшее место для тебя – это постель, – поддразнил Уилл, озорно сверкнув синими глазами.

Джейн ощутила прилив некоего чувства; хорошо бы это была любовь. Испугалась, что это не более чем страсть к красивому мужчине; страсть, которой она отдалась практически без сопротивления. Все бы хорошо, если бы этот мужчина несколько дней назад не сделал ей предложение руки и сердца. Она сразу сказала «да» – потому что он все просчитал, выбрал правильное место для объяснения в любви. Пиккадилли, статуя Эроса – кто ж тут устоит? Толпа засвистала, захлопала, когда Уилл опустился на одно колено, кашлянул, обвел площадь мечтательным взглядом – просто выигрывал время, искал в карманах темно-зеленую бархатную коробочку. Затем, по знаку Уилла, бог весть откуда появился скрипач и завел пленительную мелодию; следующим номером развернулось алое шелковое полотнище в форме сердца, чудесным образом зависшее на Эросовом луке. На шелке были вышиты имена «Уилл» и «Джейн».

– Я никогда не встречал женщины, которой мне захотелось бы предложить руку и сердце. И наконец я встретил тебя, Джейн. Сделай меня счастливейшим человеком на земле – стань моей женой, – произнес Уилл.

Толпа взревела от восторга, японские туристы защелкали фотоаппаратами. Джейн прекрасно помнит – лицо ее окаменело от неожиданности, вместо того чтобы беспомощно расплыться в блаженной улыбке.

– Уилл… – пролепетала Джейн. Вокруг мелькали довольные лица, слышался одобрительный гул. – Не знаю, что и сказать…

Только на эту фразу Джейн и хватило. И она была вполне искренна.

Уилл открыл коробочку. Толпа к тому времени успела увеличиться в разы. Как один человек, толпа подалась к коробочке и ахнула при виде великолепного бриллианта, ослепительного на зеленом бархате. В кольце был всего один камень, но зато какой! Бриллиант будто подмигивал Джейн, будто намекал: мне, мол, и солнечного света не надо, я сам по себе могу сиять; ну-ка, посмотрим – устоишь ты перед искушением владеть мною?

Перед этим конкретным искушением Джейн устояла бы. Она не выдержала нежности во взгляде Уилла – от этой нежности она не могла отмахнуться. Ей уже признавались в любви. Искать поклонников не приходилось – сами набегали, привлеченные внешностью Джейн, и оставались, потому что за красивым фасадом обнаруживали личность. Впрочем, никто из претендентов не удостоился любви Джейн. Был один – бедняга Дэвид. Его сердце Джейн разбила вдребезги. Дэвид вообразил, что они поженятся, потому что он способен любить за двоих. Год они были вместе. Только Дэвид переоценил свои возможности. Джейн нравилось разговаривать с ним, заниматься с ним сексом, появляться в обществе – но она не могла представить их с Дэвидом семейную жизнь. Бог знает, что ей было нужно. С Уиллом все иначе. Даже Джейн – даром что не привыкла цепляться за отношения – понимала: такими мужчинами, как Уилл, не разбрасываются. Пыталась придраться к какой-нибудь черте Уилла, особенности – и не могла. Любая из женщин, присутствовавших тогда на Пиккадилли, согласилась бы: этот статный, золотоволосый, синеглазый американец, стоящий на одном колене, – куда как завидный жених. Вдобавок Уилл Максвелл, судя по всему, был до неприличия богат, и доказательством тому служил бриллиант в три, если не в четыре карата – это не считая других драгоценных камушков, расположенных вокруг главного камня. Двумя годами ранее Джейн встречалась с милым еврейским юношей из Хаттон-Гарден, он-то и научил ее более-менее разбираться в бриллиантах, оценивать камни по размеру и чистоте воды. В кольце сиял огромный бриллиант высшего качества – это даже Джейн поняла.

Женщины подталкивали ее локтями, шептали: «Ну что ж вы? Соглашайтесь, соглашайтесь!» Прозвучал вопрос: «Почему вы колеблетесь?» Вот-вот – почему? Джейн действительно колебалась.

– Хочешь, чтобы я еще раз попросил? – шепнул Уилл чуть ли не со смешком – явно не мог представить отказа.

Джейн не отказала. Опрометчивый, спонтанный поступок избалованной девчонки? Хорошо ли, плохо ли, только эти черты, подобно стреле, достигли цели. Джейн оглядела улыбающиеся лица, кивнула почти беспомощно – слишком была не уверена в своих чувствах, чтобы сказать хоть слово. Уилла ее молчание не напрягло – он просто сгреб Джейн в объятия и с жаром поцеловал. Вокруг попискивали от зависти; кое-кто даже всхлипнул. Щелкали фотоаппараты, скрипач заиграл нечто жизнеутверждающее.

– Джейн, я люблю тебя, – шепнул Уилл.

– Я тоже тебя люблю, – ответила Джейн, едва не задохнувшись от удивления и всем сердцем желая, чтобы эти слова были правдой. Они и казались правдой. Вдобавок именно такого ответа ждал Уилл, разве нет? Именно это должна была сказать Джейн, чтобы все встало на свои места. Она прежде никому не говорила «люблю», только родителям, да и то – последний раз еще когда в школе училась. «Люблю» они слышали от дочери или перед поездкой в летний лагерь, или после возвращения с экскурсии.

Теперь и родители Джейн, и Максвеллы-старшие – в Лондоне. При мысли об этом почему-то упало сердце. Джейн допила шоколад. Максвеллы прилетели три дня назад на скромную церемонию по случаю помолвки; ее родителям было ближе добираться – из Уэльса. Все так быстро произошло, Джейн казалось, она угодила в водоворот, ситуацией управляет стихия, а не она сама. Мама и будущая свекровь тут же взялись за подготовку к пышной свадьбе, назначенной через шесть месяцев. Сначала – церемония в Уэльсе, затем, на бис, – во Флориде, в пляжном доме Максвеллов (если, конечно, «пляжный дом» – подходящее название для поместья).

Папа и будущий свекор держались друг с другом настороженно, говорили на общие темы. Оба хлопнули Уилла по спине, пожали ему руку. Мистер Максвелл смягчился, лично увидев, что обожаемый сын выбрал невесту из хорошей семьи, вдобавок ровню Максвеллам по доходам. Словом, свадебный механизм заработал, и Джейн почувствовала себя лишней шестеренкой.

Расплачиваясь за завтрак, Уилл немножко пофлиртовал с барменшей. А Джейн вспомнила, как он, дурачась и пародируя своего отца, ставил «галочки» в воображаемом списке невестиных добродетелей: «не разведенная, без детей, в моем вкусе, молодая, комильфо…»

– Эти качества, сын мой, без сомнения, важны. – Подобно отцу, Уилл сдвинул брови. – Но самое главное – происхождение. Одобряю твой выбор. Грейнджеры нам ровня, – добавил Уилл, чуть понизив голос. – Девушка не польстится на наши деньги, потому что привыкла иметь собственные.

Уилл великолепно подражал отцу: что тембр, что интонации – не отличить. Это Джейн три дня назад поняла, познакомившись с будущим свекром.

И родители Джейн, и Максвеллы считали, что «дети» слишком торопятся с таким важным делом, как вступление в законный брак; однако Уиллу удалось завоевать сердца будущих тестя и тещи. Джейн тоже понравилась Максвеллам. Все шестеро молча подняли бокалы и молча выпили игристого пенного нектара за прочность брачных уз.

Джейн вдруг почувствовала, что Уилл тянет ее за руку.

– Ну и где ты только что витала – в каких эмпиреях?

Уилл улыбался над липким брауни, очевидно, ничуть не беспокоясь за белизну своих великолепных зубов. Джейн поневоле рассмеялась.

– Разве я витала в эмпиреях? – произнесла она, поскольку потеряла нить разговора.

– Я же говорю – лучше всего нам сейчас улечься в постельку.

Джейн пришлось согласиться.

– Верно. В постели с тобой я чувствую себя полностью защищенной. Постель – самое безопасное место.

– Безопасное? Ох, ты меня пугаешь. Неужели ты стала сентиментальной?

– Вообще-то я пытаюсь быть романтичной, – рассмеялась Джейн.

– Тебе нечего бояться.

– Я не привыкла беспокоиться, – призналась Джейн. – До недавних пор я была в ответе только за себя и вообще ни о чем не волновалась. – Она запустила пальцы в волосы оттенка старого золота. – Мама и папа всегда были здоровы, деятельны и щедры, ничего плохого с нами не происходило. Понимаешь, о чем я? – Он кивнул, но Джейн все равно потупилась. – Чувство защищенности не покидало меня, даже когда я путешествовала в одиночестве. А теперь, вместе с тобой, в мою жизнь вошли самые разнообразные страхи и фобии. Теперь чего я только не боюсь.

Значит, вот в чем дело – Джейн боится неких пока неизвестных обстоятельств, событий, неведомых сил, которые могут разрушить ее блаженное состояние – влюбленности? любви? Погасить свет в ее сердце, убить надежды… значит, поэтому Джейн медлит отдаться этому чувству? Или она просто не хочет замуж, а делает вид, в том числе и перед самой собой, что причины нежелания глубоки и сложны?

– Джейн, – начал Уилл, подавшись к ней, – запомни: ни со мной, ни с нашими отношениями ничего не случится. Мы будем вместе. Так суждено. Пойдем растрясем завтрак.

Джейн сделала вид, что не расслышала последнюю фразу.

– Расскажи еще про линии лей. Чтоб потом не говорили, будто я невнимательная невеста, не интересуюсь работой своего нареченного.

Уилл принялся рассказывать; в процессе оживился. Джейн с удовольствием наблюдала его энтузиазм – как горячо он жестикулирует, какие у него изящные кисти рук, какие длинные пальцы; покраснела, вспомнив, как эти же самые руки удерживали, ласкали ее ягодицы, когда она закинула ногу Уиллу на бедро, а затем оседлала его. И волосы красивые, и так приятно касаются кожи. Именно на волосы Джейн обратила внимание в первую очередь. Уилл Максвелл этого не знал. Джейн наклонилась завязать шнурок, Уилл буквально об нее споткнулся. Так вот: волосы очень густые, золотистые – летом они наверняка выгорают и делаются платиновыми. Вдобавок вьются, ложатся прихотливыми волнами. Даже сейчас, при скудном свете зимнего лондонского утра, волосы Уилла каким-то непостижимым образом умудряются сиять. Перед знакомством с будущими родственниками Уилл подстригся – думал, это польстит невесте. Но сам он предпочитает носить длинные кудри, а чтобы не выглядеть лохматым, закладывает их за уши. Локоны ложатся на воротник, обрамляют безупречный овал лица. Кстати, Уилл пользуется не бритвой, а триммером – темно-золотая брутальная щетина бросает на его лицо загадочную тень. Джейн не раз отмечала, с каким восторгом смотрят на Уилла женщины; взять хотя бы сегодняшнюю барменшу, взять официанток – чуть глаза не сломали.

Но все же лучшее в ее женихе – голос. Сочный, мягкий, не слишком низкий по тону. А как мелодично, звонко Уилл смеется – особенно шуткам и колкостям Джейн. К американскому акценту она уже привыкла – он выгодно оттеняет напевный валлийский выговор самой Джейн, исправленный, но не изжитый за годы пребывания в лучших учебных заведениях Британии. Джейн, когда хочет, может говорить как настоящая валлийка; с той же легкостью она копирует протяжный выговор Уилла – истинного американца-южанина, или перенимает интонации своих корнуолльских родственников. Считается, что у нее врожденный дар к изучению иностранных языков.

– Есть черные линии – источники негативной энергии, линии Карри, где скапливается естественная радиация, геопатогенные линии Хартмана…

Голос Уилла звучал убаюкивающе. Джейн не вникала в смысл, только смотрела в его глаза – ярко-синие, как полицейские мигалки, – и думала, какая же энергия свела их с Уиллом вместе. Джейн сравнялось двадцать семь лет, она успела пережить несколько вялых любовных связей и романов, не оставивших ничего, кроме чувства разочарования. Отношения эти никуда не вели; обоснованной стала казаться характеристика, данная Джейн родной сестрой, – «серийная любовница, не способная любить».

Джейн училась на историческом факультете, написала диплом по теме «Социальная и культурная жизнь в Великобритании конца XVIII века»; окончание университета она считала поворотным моментом, неким рубежом. Ей нравилось изучать обычаи и нравы указанной эпохи, копаться в языковых особенностях, делать маленькие открытия. Но много ли пользы знать, что супницу ставили на одном конце стола, а рыбу – на другом, или что пудинги, заварной крем и овощи никогда не помещали посередине? Много ли пользы помнить дату первой вакцинации от оспы или уметь, даже будучи разбуженной среди ночи, поведать о Джоне Уэсли, основавшем методистскую церковь в конце тридцатых годов восемнадцатого века, или о создании Королевской академии художеств, каковое создание, если уж об этом зашла речь, состоялось в 1768 году? Джейн изучала творчество Гейнсборо и Рейнольдса, но находила ироничного, насмешливого Хогарта куда более интригующим. Ей нравилось узнавать новое, обогащать свой внутренний мир, но что могло дать ей исследование? На какую должность могла претендовать Джейн, кроме должности преподавателя английской литературы или английской истории? Преподавание ее не вдохновляло. В дополнительном заработке она не нуждалась. Джейн решила провести лето в Уэльсе, вместо того чтобы присоединиться к родителям, отдыхавшим в загородном доме в Бретани. Кузина пригласила Джейн погостить в Корнуолле, в Пензансе – мол, на берегу моря особенно хорошо думается. Джейн согласилась. Именно в Пензансе оформилось ее решение – предпринять путешествие, о котором Джейн не заговаривала даже с родителями; путешествие непростое и своеобразное. Джейн решила написать роман. Идея захватила ее; роман должен был вывести Джейн из жизненного тупика. Она приготовилась засесть за кропотливую работу. Конечно, это будет художественная проза. Или историческая? Джейн пока не знала.

Всего четыре месяца назад она не представляла, что делать со своей жизнью. Хочет ли она добиться успеха? Если да, то на каком поприще? Поступить в аспирантуру, стать историком? Или заняться коммерцией – семейным бизнесом? Может, лучше годик посвятить путешествиям? Родители, всегда отличавшиеся щедростью, готовы были профинансировать путешествие, вдобавок хотели купить для Джейн дом или квартиру – пусть только определится, где хочет жить. То же самое – дом или городскую квартиру – они предложили и сестре Джейн. Саму Джейн смущало столь полное отсутствие жизненных трудностей; она не спешила выбрать будущее жилье, даром что отец настаивал.

– Лондон, Нью-Йорк, Париж, Рим, Кардиф, – перечислял отец. – Определись, где тебе комфортнее всего, а уж мы обустроим гнездышко для нашей девочки.

Так он заявил по телефону. Джейн слышала – это мама подсказывает названия городов. Наверно, забыла, каковы современные телефонные аппараты – любой звук улавливают. Джейн растрогалась – мама так хочет, чтобы младшенькая расправила наконец крылышки, и в то же время медлит разрезать натянувшуюся пуповину, стремится подольше удерживать дочку возле себя.

– То же самое утверждают лозоходцы, – продолжал Уилл. – При таком раскладе – когда мы знаем об энергетике подземных вод, о том, что звери и птицы тысячелетиями пользуются одними и теми же путями, причем выбирают их инстинктивно, – при таком раскладе неужели у кого-то язык повернется заявить, что братья наши меньшие перемещаются к водопою, на новые пастбища или к местам гнездования наобум, что не повинуются природной энергии?

Джейн улыбнулась своим мыслям, улыбнулась Уиллу.

– Ну, может, у кого и повернется. Может, есть такой скептик, как знать?

– По-моему, ты меня не слушала, – упрекнул Уилл.

– О нет, я ловила и буду ловить каждое твое слово, Уильям Максвелл, граф Нитсдейл.

– Ты что, мое генеалогическое древо изучала?

Джейн пожала плечами.

– Нет – только события в Британии конца восемнадцатого века. Впрочем, кажется, там еще есть чем поживиться. Сам-то ты знаешь, кто твои предки?

Уилл помедлил у витрины, в которой были выставлены запредельно дорогие детские туфельки и сумочки, внезапно привлекшие внимание Джейн.

– Знаю ли я? Да моя мать с нашим предком буквально носится. Ну как же – шотландский дворянин, участник битвы при Престоне, заточен в Тауэр английским королем, приговорен к смерти как предатель, бла-бла-бла…

– Шутишь!

Джейн отвела взгляд от черных туфелек-мокасин и посмотрела на жениха. Он открылся ей с новой стороны – теперь она испытывала к нему профессиональный интерес.

Уилл усмехнулся.

– Я не предатель. И не трепло.

– Ну и что же дальше случилось с твоим пращуром? – спросила Джейн, чуть по-птичьи склонив головку.

– Знаешь, это довольно скучно. Не люблю об этом распространяться. Мама каждой девушке, за которой я ухаживал, сообщала, что мы в родстве с легендарным Нитсдейлом. А ведь тебе известно, как мы, американцы, ценим даже малейшую степень родства с британскими аристократами. Полагаю, большинство моих бывших подруг польстились исключительно на это обстоятельство, а не на мои личные качества, достойные всяческих похвал, – улыбнулся Уилл.

– В таком случае извини, что затронула неприятную тебе тему, – сказала Джейн и чуть язвительно добавила: – Терпеть не могу походить на большинство.

Уилл проигнорировал подначку.

– Ты не похожа на большинство. Ты такая одна. Поэтому я тебя полюбил. С тобой я хочу прожить всю жизнь, вырастить детей, состариться и…

– Отправиться путешествовать по одной из волшебных линий лей? – шутливо закончила Джейн.

– Именно так. Тем более что сейчас мы с тобой определенно находимся на Прямом пути. И даже смерть нас не остановит.

Джейн смотрела скептически, и Уилл со вздохом добавил:

– Пойдем-ка прогуляемся по Тауэру, а потом пообедаем в Клубе искусств. Обед будет роскошный, это я гарантирую.

– Ты что же, член этого клуба?

– Конечно, лишь благодаря щедрости – а также искушенности – моего отца.

На светофоре резко, со скрипом, затормозил «Порше», и тут же двое неизвестных, давно вышедших из подросткового возраста, судя по одежде, панки (панковское движение как раз набирало обороты), появившись бог весть откуда, забарабанили по капоту. Водитель «Порше» был в кислотно-оранжевой рубашке и бордовом пиджаке; не иначе, биржевой маклер, подумала Джейн. Наверняка к пиджаку прилагаются такого же цвета клеши, самый вид которых способен взбесить среднестатистического панка. Водитель явно не решался возмутиться вслух – очень уж угрожающе выглядела эта пара в нарочито рваных фуфайках со свастикой. Джинсы у парня тоже были рваные – как и черные сетчатые колготки его подруги, видневшиеся из-под черной кожаной мини-юбки. И как им не холодно, удивлялась Джейн. Взгляд скользнул по шипованным браслетам и цепям на поясах. Впрочем, живописнее всего были прически-«ирокезы» на бритых головах. Джейн не решилась разглядывать панков, пока они с Уиллом не оказались от них на достаточном расстоянии. Вспыхнул зеленый свет, «Порше» умчался, а Джейн задалась вопросом, каково мнение масс о политическом курсе «на умеренность». Шла так называемая «зима недовольства», множилось количество забастовок, массы волновались. Уход от власти лейбористов, мощный потенциал тори – казалось, вот-вот приступит к делу новая метла и действия ее будут куда как эффективными. Отец Джейн поддерживал Маргарет Тэтчер, восхищался ею, делал на нее ставку.

– Наконец-то настанут перемены, – заявил отец, едва тори начали предвыборную кампанию лозунгом «Лейбористы не работают» [1]. Они и правда не работали – простаивали заводы «Форд», теперь вот водители грузовиков забастовали, а это было уже серьезно, это влияло на все аспекты повседневной жизни.

Отец прав. Скоро всеобщие выборы – глядишь, к власти придут тори и что-нибудь изменится.

«Богатые при любом правительстве наживаются», – как-то обронил однокурсник Джейн. Камень в ее огород; она никогда не говорила о благосостоянии своей семьи, но о нем буквально кричал бренд ее джинсов. Джейн знала – ей лучше не вступать в споры о политике. Никто не принимал всерьез ее мнение.

Они с Уиллом побродили по Севен-Дайалс, заговорщицки переглянулись, оказавшись под окнами отеля, где ждала их уютная спальня, затем пошли к зданию Оперы.

– Знаешь, здесь намечена реконструкция, – пожаловалась Джейн. – А я так люблю нынешний Ковент-Гарден. Надеюсь, они изменят его не слишком кардинально.

Из пабов доносился шум; казалось, там пульсирует жизнь в любое время суток, в любое время года, при любом правительстве. Джейн с Уиллом брели по Стрэнду, мимо катили даблдеккеры. На ярких боках была реклама нового мюзикла «Эвита» с не известной Джейн певицей в роли Эвы Перон. Какая-то Элейн Пэйдж; имя уже попадалось Джейн в газетах. Похоже, талантливая девушка. Музыку написал Ллойд Уэббер – значит, вещь стоящая. Надо будет купить билеты – очень уж заманчиво звучит. В транспортном потоке на удивление проворно сновали черные лондонские кэбы, мигом занимали освободившееся местечко. Джейн и Уилл пересекли Трафальгарскую площадь, на Пиккадилли влились в толпу пешеходов и направились к станции метро.

Ехать им было всего одну остановку, а там они пройдут через Грин-парк прямо к клубу. Внимание Уилла привлекли линейные часы в вестибюле станции, наложенные на огромную карту мира. А вот Джейн сотни раз проходила мимо, не замечала…

– Ну конечно – очередной Прямой путь! – поддразнила Джейн.

– Именно. Время – оно ведь линейно и бесконечно, – сказал Уилл, обнимая Джейн за плечи, прижимая к себе – и не сводя глаз с карты. – Только взгляни на эти часы! – Он вздохнул. – Только подумай: в любой час в какой-то точке мира – полдень.

– Скажи, Уилл, по которой из могущественных линий лей тебе больше всего хотелось бы пройти?

Джейн обеими руками обхватила жениха за талию. Ближе друг к другу оказаться было просто невозможно.

– Хороший вопрос. Только, похоже, ты имеешь в виду главные земные воронки – иными словами, сакральные, святые места, где пересекаются линии лей.

– Ну да, наверно. – Джейн небрежно махнула рукой. – Воронки, линии – не все ли равно. Так ты понял мой вопрос? Отвечай.

– Даже не знаю. В частности, меня манит Рапа-Нуи – в смысле, остров Пасхи у побережья Чили.

– Да, я слышала – там еще эти странные статуи!

Джейн вспомнила фотографии знаменитых полинезийских монолитов, загадочные лица-маски.

– Посетить Лхасу – это на Тибете – тоже было бы очень полезно, – продолжал Уилл.

– Нет, выбери что-нибудь одно, – усмехнулась Джейн. – Кажется, чего проще!

Уилл на несколько мгновений задумался, Джейн любовалась его тонким профилем. Он хмурил лоб – явно серьезно отнесся к ее полушутливому вопросу. Наконец он ткнул пальцем в континент, до которого Джейн еще не успела добраться.

– Пожалуй, первым номером в длинном списке земных порталов, обязательных к посещению, я бы поставил Айерс-Рок.

– Австралийскую скалу?

Уилл кивнул. Взгляд его затуманился, но, когда он снова заговорил, в голосе слышался азарт.

– Каждый день я борюсь с искушением просто поверить, как верят нью-эйджеры. А они, да будет тебе известно, приписывают Айерс-Рок, или Улуру, как называют эту скалу австралийские аборигены, наличие огромных запасов духовной энергии. Уважаю аборигенов, причем не только австралийских; по-моему, они свои верования и обряды не с потолка берут. Что интересно, им самим эти обряды очень даже помогают. Пусть я сам ученый – но, как я уже говорил, отказ от веры в волшебство и магию для меня невозможен. – Уилл поцеловал Джейн и снова заговорил о предмете, столь сильно его занимавшем. – Из всех энергетических воронок на Земле Айерс-Рок представляется мне самой мощной – и самой загадочной. Именно там пересекаются важнейшие линии лей – они-то, если верить нью-эйджерам, и отвечают за магическую силу этого места… Знаешь, милая, – вдохновенно продолжал Уилл, – внешний вид Айерс-Рок меняется в зависимости от времени суток и времени года. Только представь – огромная скала посреди бескрайней пустыни. Этакий остров. Ужасно хочется почувствовать магическую силу – если, конечно, она там наличествует. Типичное желание для скептика, скажешь ты? Пусть. А еще я жажду взобраться на вершину Айерс-Рок и написать свое имя в специальной книге.

– Вот как?

Уилл мечтательно кивнул.

– Знаешь, каков возраст этого монолита? Триста миллионов лет! В голове не укладывается.

– Я бы такой срок назвала вечностью.

Уилл улыбнулся.

– Именно такого возраста моя любовь к тебе.

– Ладно, пойдем, пока народ не нахлынул.

Уилл и Джейн собрались отойти от часов, но вдруг подземный холл огласило эхо грубых выкриков. Целая толпа молодых парней, судя по одинаковым шарфам, футбольных фанатов, вломилась на станцию подземки. На них оглядывались; их количество пугало. Фанаты обменивались тычками, пинками и подзатыльниками – сначала это производило впечатление дружеской потасовки, но скоро слово «дружеская» стало неуместно. Джейн инстинктивно спряталась за своего рослого, широкоплечего жениха. Вдруг путь им преградили четверо фанатов. Возбужденные алкоголем (в руках они держали бутылки), фанаты поначалу не обратили внимания на влюбленную парочку и приблизились к часам с картой.

– Ну и где мы? Кто-нибудь в курсе, где эта гребаная Англия? – вопросил один из фанатов, тыча в карту.

Остальные заржали, стали состязаться в количестве оскорбительных эпитетов. Джейн перехватила взгляд одного фаната – злобный, полный агрессии, вызванной алкоголем. В следующую секунду парень шагнул к ней и Уиллу.

– А вы двое – какого черта пялитесь? Чего вы тут забыли?

– Это мы сами знаем, а другим знать ни к чему, приятель, – примирительным тоном произнес Уилл. – Ну-ка, пропусти нас. Пойдем, Джейн.

И он повел невесту вперед.

– Эй, Джейн, – передразнил другой фанат. – Дай-ка нам свой кошелек, будь такая добрая. У нас бабки все вышли.

Джейн проигнорировала фразу, она шла за Уиллом, но внезапно почувствовала – кто-то дернул сумочку, висевшую у нее на плече. Вместо того чтобы испугаться, Джейн почему-то вспомнила, как баснословно дорого стоила эта сумочка – кстати, только вчера купленная в Найтсбридже. Чисто инстинктивно Джейн потянула сумочку назад, крикнула:

– Отдай!

Уилл резко обернулся.

– Послушайте, ребята, нам проблемы не нужны, – ровным голосом произнес он, разводя руками, – дескать, я мирный человек.

– Да? Зато нам они не помешают! Нам очень кстати пришлось бы небольшое развлекалово. Вдобавок я на дух не переношу гребаных янки.

Парень был крупный, здоровый, ростом с Уилла. Джейн заметила – он гораздо старше остальных. Судя по мышцам на предплечьях и бедрах, регулярно «качается» в спортзале. Парня распирало от энергии – так пыхтит тучами предгрозовое небо, являя людям молнии.

«Оставьте нас в покое, – мысленно молила Джейн. – Мы собираемся пожениться».

Страх не помешал Джейн удивиться той легкости, даже готовности, с какой она теперь, в экстремальной ситуации, приняла мысль о свадьбе.

На них стали оглядываться. Толпа подалась назад; несколько человек бочком направились к телефонам-автоматам – Джейн очень надеялась, что они намерены вызвать полицию. Другие тянули шеи, очевидно, высматривая станционную охрану.

Уилл повел плечами, сохраняя невозмутимое выражение лица.

– В моих жилах течет шотландская кровь. Может, это обстоятельство смягчит вашу ненависть?

Джейн показалось, он произнес эти слова как добрую шутку. Однако в следующий миг сверкнул нож, и стало понятно – Уилл добился обратного эффекта. Теперь агрессия фаната-качка была полностью направлена на Джейн и Уилла. Стало ясно: Уиллу придется драться. Это он умеет – пусть они недавно знакомы, зато успели о многом поговорить; они говорили без конца, часто – до утренней зари. В школе и в университете Уилл занимался спортом; под дорогущей рубашкой и джинсами-клеш скрывалось мускулистое, сильное тело. Уилл регулярно выполнял силовые упражнения, каждое утро пробегал несколько миль и умел боксировать. Он даже был чемпионом школы в среднем весе. Еще он владел несколькими видами восточных боевых искусств – если, конечно, верить его рассказам о Японии. Однако меньше всего Джейн хотелось сейчас воочию убедиться в правдивости слов Уилла.

– Вот, забирайте! – воскликнула Джейн, выхватывая из сумочки и бросая хулиганам старый кожаный бумажник. Все равно она собиралась купить новый бумажник; все равно не носила с собой больше восьмидесяти фунтов наличными. Может, эти отморозки прельстятся деньгами и вернут кошелек; если нет, пускай забирают и кредитную карточку. Подумаешь – Джейн позвонит в банк и попросит аннулировать кредитку; это минутное дело. Жаль мелочовки, что Джейн привыкла носить с собой, только вдруг ей стало все равно. Фанаты ухватили бумажник, стали трясти, швырять в толпу нужные бумажки, в том числе – читательский билет, отцовскую кредитку банка «Американ экспресс», про которую Джейн напрочь забыла – так швыряют в воду плоские камушки. Все происходило в гробовой тишине. Одни пассажиры замерли от ужаса, другие пятились, надеясь, что агрессия не коснется их лично. Последним Джейн завидовала. Они с Уиллом тоже молчали – разумнее было дать фанатам вдоволь натешиться.

– Вот удружила так удружила, Джейн, старушка! – воскликнул накачанный фанат.

– Скотина, – пробурчал Уилл.

Джейн метнула на него испуганный взгляд и поняла: словцо вырвалось спонтанно.

– Что ты сказал, янки? – прошипел татуированный главарь, поигрывая мускулами. Казалось, у него руки чешутся начать драку.

– Ничего, – ответил Уилл. – Ты хотел денег – тебе их дали. Теперь мы пойдем.

Джейн так толком и не поняла, что случилось. Каким-то образом она оказалась за спиной жениха; Уилл дернул головой, тряхнул волнистыми волосами. Затем оглушительно хрустнула его шея, но еще тошнотворнее, еще оглушительнее был хруст его черепа о колонну. Уилл качнулся, как подрубленный вяз. – Джейн все еще цеплялась за его локоть, – а в следующую секунду он лежал на бежевом плиточном полу, и его лицо, такое славное, такое улыбчивое, было перекошено, веки прекрасных синих глаз – опущены, рот приоткрыт, а из прикушенного языка сочилась, стекала по подбородку кровь.

Фанаты с гоготом помчались прочь, предварительно швырнув Джейн пустой бумажник. Джейн хотела только одного – чтобы Уилл вновь открыл глаза и улыбнулся ей. Она не слышала ни взволнованных голосов, ни воя сирены; не видела рук, предлагавших запоздалую помощь.

– Оставьте его, – повторяла Джейн, когда Уилла перевернули на спину, когда стала видна кровавая вмятина на его голове. Господи, зачем эта сирена воет так громко, так несносно? Почему не получается сделать вдох?

Глава 3

В начале сентября лорд Мар открыто призвал якобитов к восстанию: «Принимая во внимание последние распоряжения Его Величества, имеем основания считать, что ныне настало время открыто взяться за оружие во славу Его Величества, ибо избавление отечества от бедствий полагаем своим первейшим долгом, как и подобает преданным и любящим подданным и истинным патриотам, посему не замедлим выступить на врага».

Граф Нитсдейл стоял на крыльце родового замка Терреглс. Проститься с ним вышли все домашние. Как он страшился этой минуты! Куда легче было бы графу, если бы слуги не выстроились сейчас перед ним, если бы дочь его не была наряжена в лучшее платье, а жена – ах, его бедная, милая жена – не глядела на него с такою тоской. Он знал: в сердце Уинифред соседствуют гордость мужем и страх за его жизнь. Ибо речь идет не о приграничной стычке, каких было немало. Речь идет о войне с облаченными в красные мундиры английскими солдатами. Они бьют в барабаны, трубят в трубы; у них настоящее боевое снаряжение, дисциплина и немало военных кампаний за плечами – а шотландские фермеры и кузнецы, пекари и мельники вынуждены обходиться оружием своих отцов и дедов. Граф Нитсдейл отогнал мысли об обстоятельствах, контролировать которые было не в его силах, и сосредоточился на том, чтобы с честью выдержать прощание, чтобы уйти, улыбаясь, оставить домашних уверенными в его скорой победе и возвращении.

Почти сразу за воротами Терреглса начиналось редколесье, а к самым ступеням крыльца подползала вересковая пустошь. Земля была лиловой от бесчисленных крохотных колокольчиков; с мягким ветром, проникшим в долину, до графа донесся густой медовый аромат. Граф глубоко вдохнул, постарался удержать в груди дух любимого Терреглса.

– Мне будет этого не хватать, – сказал он жене.

– Вы скоро вернетесь домой, милорд, – отвечала Уинифред, сжимая его руку. И добавила: – Прощай, мой дорогой Уилл. Да пребудет с тобой удача.

С этими словами Уинифред поднесла руку мужа к губам и страстно поцеловала. Уильям понял: она успела выплакаться наедине с собой. Хорошо, что сейчас, при слугах, не будет ни сцен, ни слез; хорошо, что Уинифред такая сильная. Впрочем, он всегда знал – у жены сил достанет на них обоих.

– Я же говорил – может и так обернуться, – прошептал граф. – Все к тому и шло.

Уинифред кивнула – дескать, понимаю. По всей Шотландии в семьях наблюдался раскол. Одни встали на сторону якобитов, другие оставались верны Георгу. Истина же в том, что большинству шотландцев наплевать, кто засел на английском престоле – слишком далек отсюда Лондон, зато каждый жаждет независимости Шотландии. Уинифред верила в мужа, нашла в себе силы поддержать его стремление выступить под знаменами короля Иакова. Между тем зять Уильяма, Чарльз, владелец поместья Траквер, патриот ничуть не менее ярый, оставался лояльным к Англии и не собирался воевать. Что не помешало ему предложить приют и заботу Уинифред и малютке Анне, пока Уильям сражается под началом лорда Мара. Как же благодарен был Уильям жене за то, что избавила его от чувства вины – ибо это чувство могло оказаться последней соломинкой на его спине, согбенной под бременем сопутствующих событий.

– Чарльзу есть что терять. Вдобавок у него семья больше нашей – не может он оставить домашних без защиты, уйти на войну. Я знаю: он о нас позаботится.

За этой фразой Уинифред скрывался следующий посыл: «Я все понимаю и доверяюсь твоему решению». И граф Нитсдейл без труда разгадал истинный смысл жениных слов.

– А я знаю другое: ты, Уин, обладаешь железной волей, на тебя можно положиться во всем.

Граф нежно поцеловал жену в губы – плевать, что смотрят слуги, а также арендаторы и вассалы, обязанные следовать на войну за своим господином. Не без труда оторвавшись от Уинифред, Уильям опустился на одно колено перед дочерью.

– Милая моя Анна, слушайся тетушку Мэри, – наставительно-ласково напутствовал он и погладил по щечке единственную из выживших своих дочерей. Этим игривым жестом он старался скрыть страх за малышку. – Обещай мне, доченька, что приглядишь за своей матушкой. Обещаешь, родная моя?

Девочка кивнула и смущенно улыбнулась, крепче прижав к груди тряпичного зайку. Хорошо, что Уинифред уверена: их сын не будет взят в заложники в ходе жестоких стычек – таковые стычки неизбежны, ибо Терреглс – самая пуританская местность Шотландии, католиков здесь считают идолопоклонниками, на их дома регулярно совершаются налеты. Граф радовался своей дальновидности, позволившей отправить Вилли за границу – сейчас, когда кругом стоят блокпосты, это было бы невозможно.

В конце концов граф Нитсдейл покинул дом. За ним по извилистой дороге медленным шагом следовали конные его вассалы, далее – пестрая толпа фермеров с пиками и копьями; редко у кого имелся меч. Уильяму сообщили, что герцог Аргайл – убежденный сторонник Ганноверов – уже прибыл в замок Стерлинг и собирает войска, не отказывая никому из добровольцев. Готовится, стало быть, к кровавой жатве. То же самое происходит в лагере лорда Мара.

Уже через два дня граф Нитсдейл участвовал в битве при Перте, насладился первой победой. Кланы двинулись в южном направлении. Путь их лежал на северо-восток Англии, где горячо поддерживали якобитов. Циркулировали слухи, что лорд Дервентуотер, в числе прочих, наконец присягнул королю Иакову, собрал людей и дожидается только прибытия своих шотландских братьев. Первым тяжелым ударом явилась смерть французского короля Людовика Четырнадцатого в канун его семидесятисемилетия; могущественный монарх стал жертвой старческой гангрены, если верить его постельничему, впал в беспамятство и скончался в начале сентября. Наследником объявили его малолетнего правнука, а регентом – женоподобного королевского брата, герцога Орлеанского.

– Этот – не то, что его покойный брат, – сказал Уильям товарищам по оружию. – Наше восстание его не интересует. Не сомневаюсь: он станет умасливать англичан, – добавил Уильям с презрением, зная, что английский посланник в Париже наверняка потребует разгрузки судов, снаряженных Людовиком для шотландских повстанцев. Они рассчитывали на поддержку Франции, но смерть Людовика Четырнадцатого выбила почву у них из-под ног.

Глава 4

Джейн сгорбилась, ссутулилась на диванчике. Справа и слева от нее сидели отец и мать. Диванчик помещался в неожиданно светлой комнате, предназначенной для родственников пациентов. Здесь можно было самим готовить чай и кофе – впрочем, на вкус напитки были немногим лучше, чем «крашеная водица» из автоматов этажом ниже. В коридорах неврологического центра царила бездыханная тишина.

– Джон сказал, они приедут часам к двум, – донеслось до слуха Джейн. Говорил ее отец.

– А далеко ли на север они успели удалиться? – спросила мама.

Джейн казалось, это не имеет значения; потом она сообразила – родители просто пытаются нарушить тягостное молчание.

Отец чуть расправил плечи, завозился рядом с Джейн, выпростал руку, взглянул на часы.

– Кажется, до Аргайла добрались… до западного побережья, насколько я понял. До этого отлично отдыхали. Диана хотела посетить развалины Терреглса.

– В смысле, резиденцию графа Нитсдейла?

– Ну да.

– Наверняка ей не терпелось увидеть имя Джона в Книге пэров.

– Мама, пожалуйста, не надо, – прошептала Джейн.

– Извини, дорогая. Мы все на нервах.

– Врач идет, – пробормотал отец и поднялся навстречу.

– Джейн, – начал бородатый доктор средних лет, улыбаясь мягко и участливо. Джейн отметила широкий галстук – из-за него доктор больше походил на смазливого телеведущего, чем на прославленного нейрохирурга.

Сначала Уилла увезли в больницу Святого Фомы, что в Ламбете; тотчас определили в отделение неотложной помощи. Он был без сознания и практически не подавал признаков жизни. Вскоре стало ясно, что Уиллу понадобится помощь специалиста и следует отправить его в Институт неврологии, что на Квинс-сквер. Джейн заверили: это лучшее заведение для пациентов вроде Уилла.

Но для Джейн словосочетание «Институт неврологии» прозвучало как приговор. Почему Уилл не очнется? Почему не откроет глаза, почему не извинится за то, что на столь долгий срок оставил Джейн одну? Они же отдыхали, планировали свадьбу, знакомились с родителями; они собирались начать новую жизнь вместе, говорили об Австралии. Джейн согласна была взобраться вместе с Уиллом на чертову скалу, провести там хоть весь медовый месяц, если это поможет ему сейчас. Ах, этот его затуманенный взгляд, неподражаемая логика, образованность, знания! Как он хочет верить в волшебство, плотнее всего сконцентрированное в сердце Австралии!

Чувство вины перекрывало, подобно плотине, ее горло, не давало пролиться слезам стыда. Разве нападение на Уилла – не наказание Джейн за то, что она не любила его так, как любил ее он?

И зачем родители нагрянули в их с Уиллом отель? Лучше бы сидели у границы с Уэльсом – так нет, метнулись в Лондон, едва услышав о несчастном случае.

А врач! Этакий миляга; но почему-то Джейн вовсе не хотелось пожимать протянутую ей руку. Не хотелось даже говорить с врачом – это было бы как капитуляция, а Джейн не могла предать надежду на то, что Уилл в любую секунду может очнуться. Джейн хотелось гулять с ним по Лондону, смаковать баранью ногу в Клубе искусств, дышать свежим воздухом в Грин-парке или ехать на поезде в Шотландию, где ученые ждут не дождутся лекции Уилла о линиях лей.

Миляга доктор погладил Джейн по плечу, сказал:

– Давайте присядем.

Джейн не заметила, когда успела встать с дивана, не помнила, когда врач представился ее родителям, которые вели вежливый разговор – заполняли словами пропасть между неведением и страшной правдой. В следующий миг Джейн осознала: ее уже усадили обратно на диван, она тупо смотрит в окно (какой это этаж? – неважно), на продрогшие, оголенные ветки, трепещущие под зимним ветром; такого холода не припомнят с двадцатых годов. Казалось, ветки молят небеса о снисхождении. «Пожалуйста, Господи, пусть он очнется», – вместе с ветками молилась Джейн. Но доктор Харрис – или как там его? – не оставлял попыток достучаться до ее сознания.

– Джейн, я должен вам объяснить суть произошедшего с Уиллом. Очень важно, чтобы вы поняли все до конца.

– Он умирает – это вы хотите сказать? – услышала Джейн собственный голос. Взглянула на доктора с вызовом. Нет, она не даст этому эскулапу порвать кокон, плетением которого занималась последние несколько часов. Однако доктор Харрис и бровью не повел, вообще никак не выдал своего волнения.

– Он уже мертв, – сказал он, и жуткие слова прозвучали в его устах неестественно нежно. – Простите мою прямоту, мне показалось, вы из тех, кто не терпит обиняков.

Харрис оглядел перекошенные ужасом лица, но не стал ни извиняться, ни откашливаться, ни поправлять свой огненного оттенка галстук с мелким и частым узором, от которого у Джейн кружилась голова. Очевидно, Харрис давно привык к подобным ситуациям, потому что продолжал излагать факты:

– Такой удар называется королевским. Подозреваю, что мерзавец, напавший на вашего жениха, отлично сознавал, что делает.

– Но нельзя же убить человека одним ударом? – вмешался отец Джейн.

Харрис изобразил напряженную работу мысли.

– Вообще-то можно, правда, в данном случае было не так. От королевского удара Уилл только потерял сознание. Реальный ущерб он понес, когда ударился головой о колонну, а затем – о плиточный пол. Имели место три фактора, а их сочетание стало роковым.

– У него пятый дан по карате, – заявила Джейн. Она старалась скрыть ярость, но видела: не получается. Это все равно что спорить с инспектором, который уже выписал штраф за парковку в неустановленном месте. Харрис казался непреклонным – железный аргумент Джейн насчет бойцовских качеств Уилла не произвел на него впечатления. – Ничего не понимаю, – Джейн качнула головой. – Он ведь жив?

На сей раз Харрис откашливался в кулак целую минуту.

– Да, жив – но лишь потому, что мы подключили его к аппарату. Однако, Джейн, мне кажется, необходимо принять решение, когда…

– Нет! Ни за что! – Джейн беспомощно оглянулась на родителей. – Даже не говорите. Уилл обязательно очнется.

– А вот в этом я очень сомневаюсь. По крайней мере, в обозримом будущем даже не ждите, – мягким своим голосом заверил Харрис, и Джейн захотелось и ему нанести королевский удар. – Мой личный опыт показывает, что, если даже каким-то чудом ваш жених и очнется, человеком он будет считаться только номинально. Подумайте, сможете ли вы выдержать шок от его состояния. Подумайте о родителях Уилла; наконец, о нем самом. Вы говорили, он активный, деятельный, энергичный. Неужели вы хотите, чтобы Уилл вел существование овоща – ибо именно такие у него перспективы, неважно, сам ли он будет дышать или посредством нашего аппарата?

Даром что Джейн обещала себе больше не плакать – слезы делали ее слабой, когда силы были особенно нужны, – от слов Харриса две предательские слезинки покатились по ее щекам. «Ситуация вышла из-под контроля», – шепнул внутренний голос. Джейн торопливо вытерла глаза.

– Не вздумайте отключать Уилла – это я вам говорю, – жестко заявила Джейн. Стряхнула руки родителей, легшие ей на плечи. – А мне нужно подышать воздухом.

И Джейн распахнула дверь прежде, чем раздались протесты.

За спиной Харрис говорил родителям что-то утешительное, но уже через минуту Джейн перестала его слышать. Она торопливо шла по коридорам, затем – вниз по лестнице, миновала несколько дверей. Глоток ледяного воздуха был ей необходим – только воздух мог вывести Джейн из мерзкого отупляющего ступора, дать уверенность, что Уилл поправится. Джейн выскочила в больничный сад, задышала часто, глубоко и жадно, рукой держась за стену. Сверкнул бриллиант в кольце, и стало чуточку легче. Уилл явно сам разработал дизайн. Надо же, ученый – а сколько креативности, сколько художественного вкуса. Геофизик, который жаждет поверить в волшебство, в магию! Джейн тряхнула головой. Пусть в то утро, у статуи Эроса, она испытала шок и растерянность – но кольцо ей понравилось сразу. Возможно, в тот миг Джейн и полюбила своего жениха – за тревогу во взгляде, за лукавую улыбку. Теперь она вспомнила – с той же хитрой и блаженной улыбкой Уилл надел кольцо ей на палец, когда она играючи приняла его предложение, не понимая, насколько все серьезно. А теперь врач говорит, Уилл мертв. Глупости. Бред. Джейн рассмеялась бы в голос, если бы Смерть не стояла так близко. Сомнения улетучились. Джейн поняла: она может полюбить Уилла; она научилась бы любить его. Со временем. Он забавлял ее, заставлял вскрикивать от наслаждения и дарил чувство безопасности. Их встреча была предрешена, совместная жизнь – тоже. Если они будут вместе, Джейн привыкнет к Уиллу и полюбит его, как любят удобные старые джинсы – прилегающие плотно-плотно, но не стесняющие движений. И только одна Джейн виновата, что не сказала Уиллу, как сильно она его любит. Но ведь она вообще всегда колеблется; нерешительность – ее отличительная черта. Это каждый из ее знакомых подтвердит. Зато теперь Джейн совершенно уверена. Она хочет замуж за Уилла. Она хочет быть с ним всегда, жить с ним, путешествовать по магическим линиям лей.

– Доченька… – раздался над ухом дрожащий голос.

– Мама, оставь меня.

Мать, как всегда элегантная, собранная, волевая, только кивнула.

– Джейн, мы тебе пока ничего не будем советовать.

Слово «пока» мать произнесла еле слышно, так что оно не слишком резануло по ушам. Вероятно, Харрис определил некий временной промежуток для принятия решения и озвучил его родителям. Джейн проигнорировала фразу.

– Максвеллы приехали, – продолжала мать.

Джейн кивнула. Сердце ее сжалось, заныло.

– Где они?

– Пошли сразу к Уиллу. Хочешь с ними увидеться, или, может, лучше я им скажу…

– Нет, нет. В смысле, да, я хочу с ними увидеться. Наверно, им так же больно, как и мне.

Мать обняла Джейн, и от этого к горлу подкатил предательский комок.

– Мы должны поддерживать друг друга, девочка моя. На осознание произошедшего тебе необходимо время. Обещаю: лишь когда ты оправишься, и ни секундой раньше, мы соберемся вместе и обсудим наши дальнейшие действия. Так? Никаких скоропалительных решений не будет.

На заднем плане маячил отец Джейн. Она поняла: родители чувствуют себя не в своей тарелке, потому что, подобно Джейн, привыкли контролировать ситуацию. Никогда прежде она не видела отца таким растерянным; впрочем, когда он приблизился, Джейн усомнилась в этом обстоятельстве.

– Пойдем, дочка. Покажи всем, что у тебя железная воля. Впереди тебя ждет целая полоса испытаний, но ты справишься. Крепись. У тебя все получится, милая.

Джейн шмыгнула носом, кивнула. Именно такие слова были ей необходимы. От соболезнований становилось только хуже. Отец правильно выбрал тон – знал, как действует на дочку бравада.

– Все так быстро произошло… я его обнимала, а в следующую секунду он упал без сознания. Знаешь, папа, ведь Уилл мог убить того типа одним приемом карате. Я не имею права отключать его от аппарата.

– Не думай сейчас об этом, дочка, иначе с ума сойдешь. Мы будем молиться… – Отцовский голос дрогнул, но выражение лица оставалось твердым, как и ожидала Джейн. – Молиться за выздоровление Уилла. – Ветер донес до Джейн запах отцовского одеколона «Олд спайс», и она воспрянула духом. – Но сейчас, в первые дни, когда ты еще пребываешь в шоке, наша задача – привести тебя в чувство, чтобы твой разум прояснился для правильного решения.

Джейн подумала, не Харрис ли выдал столь цветистую фразу – отец так никогда не выражался. Впрочем, какая разница. С проясненным разумом или с затуманенным, Джейн никогда не позволит отключить Уилла от аппарата, который поддерживает в нем жизнь. Потому что Уилл обязательно поправится. Джейн обязательно отыщет способ заставить его открыть глаза и позвать ее по имени своим чудесным, глубоким голосом.

* * *

Почему они все шепчут – сама Джейн в том числе? В конце концов, медперсонал дружно советовал побольше разговаривать с Уиллом.

– Это помогает, – сообщила медсестра, стиснув локоть Джейн. Перед этим она сменила Уиллу повязки. На бейджике значилось имя девушки – Эллен. С виду она была ровесницей Джейн, а больничная униформа не скрывала природной привлекательности. Милое круглое лицо так и светилось добротой, то и дело сверкали в улыбке белоснежные зубы. Кожа была смуглая, и это обстоятельство странным образом прибавляло Эллен внешней доброжелательности.

– Он кажется совсем юным, – всхлипнула миссис Максвелл, и слезы ручьями заструились по ее лицу. – Точь-в-точь как на фотографии, что стоит у нас на рояле.

Джейн проглотила предательский комок, отвела глаза от Эллен и взяла за руку свою несостоявшуюся свекровь – надеялась поддержать ее.

– Медсестры говорят, у нас впереди много испытаний. Советуют не думать о прошлом – только о будущем. Советуют ценить каждое улучшение, пусть крохотное. Считать такие улучшения вехами на пути.

Джейн взглянула на Эллен, та ободрила ее кивком.

– Верно: завтрашний день сам о себе позаботится, так Господь учил, – подхватила Диана Максвелл, прижимая к носу вышитый носовой платок и глядя на мужа, который играл желваками. Мистеру Максвеллу еще предстояло высказаться. Реплика Дианы словно высвободила его ярость.

– Черт возьми, мой сын сам мог кого угодно укокошить! Он пятый дан по карате имеет! Черный пояс – это не шутка! – почти выплюнул мистер Максвелл. – Почему он не защищался? Что там случилось, Джейн? Что случилось?

У Джейн не было сил ни объясняться, ни утешать родителей Уилла.

– Я смутно помню. Я даже не поняла, потому что Уилл заслонил меня. Все произошло в мгновение ока. Наверно, Уилл пытался защитить меня и поэтому не смог защитить себя.

– Уилл отлично владеет приемами самообороны, – прошипел Максвелл-старший. На лице его застыло отвращение. – Просто он так решил – не вредить другим. Для него всегда было тяжело ударить человека. И в кого он такой мягкосердечный? Что толку от его умений, когда он не в состоянии, фигурально выражаясь, спустить курок?

Не отрывая от Джейн свирепого взгляда, Джон Максвелл продолжал:

– Карате – это целая наука, Джейн. Она для того и придумана, чтобы защищать себя и своих близких!

Диана вздохнула, заплакала еще горше. Стало ясно: Максвелл всегда и во всем берет верх. Эта черта была бы отвратительна Джейн, если бы не острое сострадание к невыносимой боли несчастного отца, который буквально потерял контроль над собой и едва ли сознает смысл своих слов. Поэтому Джейн ничего не сказала, только со вздохом кивнула.

– Нельзя здесь оставаться, – прорычал Максвелл. Похоже, в нем прорвало некую плотину. – Ни за что не брошу сына в этом заведении.

Американский акцент придавал речи дополнительную агрессивность. Отец Джейн заморгал.

– Что вы намерены делать, Джон? – спросил он. Голос звучал по-валлийски напевно, акцент смягчил смысл фразы.

– Я заберу сына домой.

Потрясенная, Джейн уставилась на своих родителей. Мама хотела что-то возразить, но Джейн остановила ее движением подбородка.

– Насколько я понимаю, последнее слово за мной, – заявила Джейн. – Потому что, за неимением жены, самым близким человеком является невеста.

– Я уже позвонил кому надо, – начал Джон Максвелл, будто не слыхал слов Джейн. – Связался с одним из ведущих нейрохирургов в Штатах. Он говорит, Уилла надо доставить в клинику Джонса Хопкинса, в Балтимор. Мой мальчик получит лучшее лечение, которое можно купить за деньги.

– Но ведь здешний медперсонал так внимателен… – с мольбой заговорила мама Джейн.

– Здесь, на койке и под капельницей, лежит наш с Дианой сын. Так-то, Кэтлин, – резко оборвал Джон Максвелл. Тон не понравился Джейн. – Если бы вы сейчас были в Штатах, если бы на больничной койке лежала ваша дочь, разве вы не хотели бы забрать ее домой? – Голос его дрогнул, и это решило дело. Спорить с логикой Максвелла никто не рискнул.

– Мы обеспечим ему самое лучшее лечение и уход, – прошептала Диана Максвелл, как бы втолковывая элементарные вещи этим тупицам англичанам. – Нигде нет таких талантливых нейрохирургов, как в клинике Джонса Хопкинса.

Слава богу, подумала Джейн, что ни мама, ни папа не парировали: а мы где находимся? Разве не в лучшей британской клинике? Из-за двери на нее смотрела старшая медсестра отделения интенсивной терапии, милая смуглянка Эллен. Смотрела и улыбалась ободряющей белозубой улыбкой.

– Послушайте, – продолжал между тем Максвелл-старший, тыча пальцем в воздух – ладно хоть не в кого-то конкретного. – Я говорил со здешними медиками. Они хотят отключить нашего сына. Только этот номер у них не пройдет. Я этого не допущу. Так-то! – Он испытующе оглядел Джейн, и ей оставалось только кивнуть. Похоже, кивок благоприятно подействовал на Максвелла – он заговорил теперь мягче, враждебность постепенно улетучивалась: – В Балтиморе лечат передовыми методами, постоянно проводят исследования. Я намерен вернуть вашей дочери жениха. Это же наши дети! Пусть они слишком молоды для женитьбы, пусть недавно знакомы – я знаю, Уилл без ума от Джейн, и уверен, что она любит моего сына с той же силой…

Джейн ощутила новый приступ чувства вины; впрочем, этот мощный вал рассыпался в прах, едва соприкоснувшись с ее болью.

– Моей Диане, – продолжал Джон Максвелл, – было всего восемнадцать, когда мы поженились; не сравнялось и двадцати одного, когда родился Уилл. Нам ли говорить о молодости или опрометчивости? Мы должны сделать все возможное, чтобы обеспечить будущее нашим детям, чтобы они могли подарить нам внуков. – Тяжелый взгляд Максвелла-старшего поочередно пронзил каждого из присутствующих. – Насколько я понимаю, мы все этого хотим? Так вот, дома, в Штатах, я сумею развернуться. Поймите: здесь никто не станет проводить специальных исследований; здесь Уилл так и проваляется, точно овощ. Я ни в коем случае не хочу выкрадывать его у Джейн. Я намерен выяснить, как помочь сыну, и вернуть его вашей дочери живым и здоровым. – Максвелл-старший снова заиграл желваками, будто ожидая возражений, будто готовясь на них ответить. Его тяжелая нижняя челюсть стала от напряжения абсолютно квадратной.

Джейн взглянула на приоткрытый рот Уилла, на слюну, тянущуюся от дыхательной трубки, оставляющую след на обросшем подбородке. Вспомнила, что еще два дня назад подбородок был сексуально-щетинистым. Уилл хотел показать Джейн одну штуку, виденную в кино, и ткнулся подбородком ей в живот. Джейн задергалась, испортила, можно сказать, весь сеанс безумной страсти. Уилл понял, что она боится щекотки, и долго еще гостиничные стены краснели, впитывая мольбы Джейн, которым Уилл никак не хотел внять и все колол, колол ее своей золотой щетиной. Щетина подросла, и Джейн сочла это доказательством, что под маской смерти пульсирует жизнь.

– Когда вы намерены забрать Уилла? – спросила Джейн, очень стараясь не выдать голосом отчаяния.

Джон Максвелл ответил без промедления:

– Как только врач скажет, что он транспортабелен.

– Состояние у него стабильное. Вы что же, прямо завтра улетаете?

– Почему бы и нет, – сказал Максвелл. – Все равно в таком виде тебе, дочка, от него пользы ни на грош. Да и никому. Чем Уиллу так лежать, проще выдернуть из розетки чертов шнур.

Грубость Максвелла покоробила Джейн.

– Здешний врач меня не обнадежил, поэтому мы сами займемся нашим мальчиком. И не здесь, а в Балтиморе или в Нью-Йорке.

– Джейн, деточка, если хочешь, поехали с нами, – пролепетала Диана Максвелл. Похоже, этот вопрос она успела обсудить с мужем.

Джейн взглянула на своих родителей. Оба шокированы, но держатся молодцами. Хорошо, что они молчат, подумала Джейн. Не заметила, как отпустила руку Дианы и взамен взяла руку Уилла. Рука была неестественно сухая.

– Диана, Джон, спасибо вам. Сейчас я пойду в гостиницу, приму снотворное и попытаюсь на несколько часов отключиться. Голова совсем не работает. Потом, как проснусь, дам ответ. Вы ведь подождете?

Джон кивнул.

– Вот и умница. Впрочем, я понимаю: твои слова еще не означают «да». – Джейн открыла было рот, но Максвелл продолжил: – Я рад, что наши мнения совпадают. – Он подался к Джейн, чмокнул ее в щеку. – Ступай отдохни. Сегодня ночью мы с ним побудем.

Джейн взяла в ладони лицо Уилла – бесчувственный, он показался еще красивее – и поцеловала его в губы, жирные от вазелина, заботливо нанесенного медсестрой Эллен.

– Утром увидимся, милый, – шепнула Джейн.

На выходе из палаты ее остановила Эллен.

– Сегодня приедет доктор Эванс, наш гуру в нейрохирургии. Он вам понравится. Прогрессивно мыслящий человек; всегда ратует за то, чтобы предоставить больному организму время на восстановление и создать для этого все условия. – Эллен стиснула руку Джейн. – Доктор Эванс считает, в каждом скрыты особые возможности – только не нужно мешать. Доверьтесь доктору Эвансу.

Джейн кивнула.

– Спасибо, что так хорошо обихаживаете Уилла.

– Ах, тут нет ничего трудного. Он стоит всяческих забот. Поцелую его на ночь – вместо вас.

Джейн слабо улыбнулась и подумала: наверняка Уиллу это понравится.

Глава 5

Шотландия, поздняя осень 1715 года

Экипаж, в котором тряслась Уинифред, выбрался наконец из хвойного леса, принадлежащего барону Эттрику, – и тотчас замаячили впереди башни замка Траквер. В Эттриковом лесу свободно разгуливали олени; замок Траквер гляделся в реку Твид. Выстроенный в свое время для защиты шотландской границы от вторжения англичан, замок был ныне домом Чарльза, четвертого графа Траквера, его жены, Мэри, родной сестры Уильяма, и всех их отпрысков.

Уинифред нашла в чертах Мэри несомненное сходство с Уильямом – тем легче ей было полюбить невестку; вдобавок Мэри обладала добрым и легким нравом и имела дар сразу располагать к себе людей. Также Уинифред сразу поняла, сколь глубокая любовь связывает Мэри и Чарльза.

– Как я рада принять тебя в нашем доме, милая Уинифред! – воскликнула Мэри, горячо обнимая невестку. – Пусть в отсутствие моего дорогого брата Траквер станет тебе домом.

Так началась жизнь в Траквере, с семьей мужа. Уинифред быстро освоилась, и вот уже ведет дом вместе с милой Мэри – нанимает прислугу, составляет списки покупок, которые надо сделать в Эдинбурге.

– Ах, с того дня успели народиться уже две луны, – обронила Мэри, качнув головой.

Уинифред не требовалось дополнительных объяснений – она и так поняла, о чем говорит Мэри. Уильям не покидал ее мыслей днем, снился ей каждую ночь.

– Я стараюсь об этом не думать, – солгала Уинифред. – Кстати, сестрица, мы совсем забыли о пряностях. Давай-ка внесем в список мускатный орех и гвоздику. Вот, так-то лучше, – сказала Уинифред, откладывая перо.

Мэри, конечно, не поверила беззаботному тону невестки – и не попыталась скрыть своего неверия.

– Добавим еще писчую бумагу для моего мужа – ее мы заказываем у Гордонов с Кенонгейт. Чарльз наверняка рассердится, если я забуду про бумагу.

Уинифред лукаво покосилась на Мэри.

– Твой муж, дорогая сестра, не может на тебя сердиться. Он благословляет землю, по которой ты ступаешь.

Мэри широко улыбнулась.

– А знаешь что? Давай сами поедем в Эдинбург и сделаем все покупки! Тебе не повредит немножко развеяться.

Уинифред сразу ухватилась за это предложение.

– Конечно! Заодно сами выберем свечи. Ты говорила, в тех, что нам присылают, фитили никуда не годные. – Уинифред взялась перечитывать список. – Еще нам нужна синька. Потому что скоро явятся прачки-поденщицы, и работы у них будет невпроворот – перестирать все белье к зиме.

Осень сдала позиции, наступила зима. Уинифред радовалась, что Уилл так аккуратно отвечает на ее письма. Каждое письмо она вслух зачитывала Мэри. Чтобы позабавить маленькую Анну, Уильям рисовал в конце письма картинку: вот они с Анной собирают яблоки, вот скачут на лошадях, вот любуются пойманной бабочкой. Анне эти картинки очень нравились. Последнее письмо застало Уинифред на маслобойне – она лично наблюдала за процессом приготовления сыра.

С письмом примчался племянник, Линтон.

– Тетушка Уин, вам весточка от лорда Нитсдейла! – воскликнул мальчик.

Уинифред подхватила юбки и бросилась вслед за Линтоном в дом. Мэри бежала следом.

– Я все слышала, сестра!

Дрожащими пальцами, прямо в гостиной, даже не присев, Уинифред надорвала бумагу. Она читала вслух, жадно, как будто изголодалась по словам.

– «Душа моя, сердцевина моего серд…» – Уинифред запнулась, слегка покраснела и поспешно пропустила пылкое приветствие мужа и вопросы о своем и Аннином здравии.

– Он спрашивает, что слышно от Вилли, – сказала Уинифред. Мэри ответила нежной улыбкой. – Напишу, что наш сын впервые в жизни участвовал в охоте.

– «Армия лорда Мара продвигается на юг, – продолжала читать Уинифред, – и нынешней зимой она подобна снежной лавине, ибо по пути собирает все больше людей. Мы уже взяли Перт, равно как и все города к северу от реки Форт. Наши штандарты реют над графствами Файф, Форфар, Кинкардин, Абердин, Банфф и Морей. С недавних пор якобитам принадлежит Инвернесс. Лорды Кенмур, Карнуорт – и твой любящий супруг – вместе взяли Моффат. Теперь мы движемся к Дамфрису».

Испуг на лицах обеих женщин сменился чувством временного облегчения. Мэри даже выдавила ободряющую улыбку.

– Видишь, сестрица, Уилл жив и невредим, – прошептала она.

Уинифред стала читать дальше. Напряжение, сковывавшее ее плечи, постепенно ослабевало.

– «Увы – армия якобитов не сумела захватить Эдинбургский замок… в решающую минуту верх взяло неразумие… Но мы не теряем надежды, что наш государь, король Иаков, скоро прибудет из Франции с подкреплением, столь нам необходимым, и с оружием. Есть точные сведения, что дюжина кораблей, с двумя тысячами солдат и с военным снаряжением на борту, снаряжена в Гавр-де-Грас и готова отплыть в Дамбартон. Армия лорда Мара стала лагерем в окрестностях Перта. Горцев здесь около пяти тысяч. Некоторые из нас, и я в том числе, считают, что следует действовать, пока удача на нашей стороне. Ибо наши силы значительно превосходят войско лорда Аргайла, посему надо бы вторгнуться в Англию немедля, на волне первых побед – ведь на затяжные битвы и осады у нас не хватит оружия. Дорогая Уин, боевой дух в наших войсках остается на высоте, но удерживать его сложно – так же сложно, как сохранять в сухости трут, находясь на болотах. Тебе известно, сколь непостоянны эти горцы. Если горец не идет маршем или не сражается, ему делается скучно, и он ищет себе иных забав, не связанных с войной».

– Брат совершенно прав, – подтвердила Мэри.

Уинифред перевернула страницу.

– «Погода стоит прескверная, а дороги, по которым мы вынуждены пробираться, поистине ужасны и едва ли подходят для конницы. В иной ситуации я страшился бы этих дорог пуще самого дьявола. Мы мерзнем и мокнем, часто – до нитки, и не успеваем обсохнуть как следует. Но сердца наши исполнены отваги и надежды, любовь моя. Скоро я напишу снова. Уверен, что мое следующее письмо будет уже из Англии – и сообщит моей дорогой супруге о полной победе якобитов».

Голос Уинифред чуть дрогнул, когда она, закончив читать о войне, перешла к более интимным строкам.

– «Поцелуй за меня малютку Анну, уверь в моей любви дорогую сестру и зятя. Шлю тебе мою любовь, дабы ты оставалась сильной духом и телом. Я люблю тебя со всей возможной…»

Уинифред густо покраснела.

Мэри сжала ее локоть.

– Пусть сладкие слова достанутся лишь тебе, милая Уинифред. Пойдем, Линтон, у нас полно забот.

Итак, Уинифред стояла в дверном проеме замка Траквер, озябшими руками сжимая лист бумаги. Руки ныли от холода; Уинифред едва ли чувствовала боль. Она ловила остатки скудного дневного света, чтобы еще раз прочесть письмо, написанное желанным супругом; чтобы запомнить наизусть слова любви, обращенные к ней и к их с Уильямом сыну и дочери.

Уилл невредим, бодр духом; для Уинифред это главное. Закрыв глаза, прижав письмо к груди, она зашептала молитву. Уинифред молилась о том, чтобы никакое оружие не нанесло вреда ее обожаемому супругу.

– Боже милосердный, сохрани Уиллу жизнь; сохрани ему жизнь! – шептала Уинифред.

Глава 6

Лондон, декабрь 1978 года

Джейн как раз ехала в такси, и вдруг – она бы присягнуть в этом могла – раздался некий голос, подобный далекому эху. Возможно, это был ее собственный голос, шепчущий молитву. «Боже, сохрани Уиллу жизнь», – мысленно повторяла Джейн. Смахнула слезинку, готовую устремиться вниз по щеке. Стала смотреть на витрины, мимо которых катил автомобиль; поймала себя на отвращении ко всему вокруг – особенно к чужим слезам, к сочувственным взглядам, к всеобщей жалости, пропитавшей бурлящий хаос, через который теперь лежала дорога Джейн. Даже предупредительный шепот родителей действовал на нервы.

– Детка? – взволновалась мать, когда Джейн попросила таксиста остановиться. В этом слове, произнесенном с вопросительной интонацией, Джейн расслышала, в нагрузку к обычной материнской ласке, еще и назойливое стремление опекать «младшенькую».

– Я возвращаюсь в отель.

Джейн попыталась произнести это дружелюбным тоном, но и сама поняла – вышло агрессивно: дескать, не вздумайте мне перечить, дражайшие родители.

Впрочем, тон не смутил Кэтлин.

– Но ведь до отеля далеко. Вдобавок дождь такой сильный.

– Мам, не надо. Мы на Стрэнде. Идти всего минут десять. Что касается дождя, это обычное явление в Лондоне. И у меня есть зонтик.

– Джейн, ты уверена, что хочешь пойти пешком? – под требовательным взглядом матери спросил отец.

Джейн быстро придумала отговорку:

– Мне нужно воздухом подышать, папа.

Слава богу, мама поняла – Джейн необходимо остаться одной.

– Смотри не заблудись, дорогая.

– Постарайся отдохнуть, – напутствовал отец, уже когда Джейн выбралась из автомобиля. – В смысле, обязательно поспи. Тебе надо от всего отрешиться.

Джейн в знак согласия грустно улыбнулась.

– Прогулка много времени не займет, папа.

Она махнула рукой на прощание, и такси тронулось от бровки тротуара.

Джейн, конечно, понимала, где находится, но шла не разбирая дороги, безо всякой цели. Вскоре она поймала себя на том, что подстраивается под шаги идущего впереди. В частности, она следовала за красными кроссовками, но потом заметила черные туфли на высоких каблуках и сменила направление, подчиняясь ритмичному цоканью набоек, будто эти звуки могли помочь ей сосредоточиться. Голова была совершенно, непривычно пуста. Джейн прекрасно осознавала: у нее нет ни единой мысли, нет желания думать; противно даже поднять взгляд. На черные туфли она переключилась, когда обладатель красных кроссовок бросился в транспортный поток, не дожидаясь сигнала светофора.

«Продолжай идти», – говорила себе Джейн.

Завыла сирена «Скорой помощи»; звуки вывели Джейн из оцепенения, заставили покинуть мир, где не было места нынешнему, искалеченному Уиллу. Ибо до сих пор Джейн пребывала в золотой дымке воспоминаний. Поцелуи Уилла, его любовь, их с Уиллом смех, ласки и наслаждение друг другом… все это сплелось в ее мозгу в один мягкий клубок. Вой сирены пронзил тонкую оболочку, натянутую инстинктом самосохранения, и Джейн совершила путешествие во времени и в пространстве – оказалась возле станции лондонского метро, за три дня до описываемых событий. Полицейские заверили, что поиски хулиганов уже начаты. Если Уилл умрет, главаря будут судить за умышленное убийство – так сказал отцу Джейн полицейский инспектор.

Но Уилл ведь не умрет; значит, какая разница, найдут хулиганов или нет? Джейн не думала о мести. Она хотела только одного – прокрутить пленку своей жизни на три дня назад, вернуть сырое, промозглое лондонское утро, поцелуй на Севен-Дайалс, брауни к завтраку, разговор о магии и планы провести целый день в постели. Почему, ну почему они с Уиллом не отправились прямо в отель? Почему прошли мимо?

Уилл с таким жаром рассказывал о линиях лей. Джейн догадалась: под маской реалиста, привыкшего полагаться только на собственные органы чувств, срывается фантазер и мечтатель. Уилл верит в силы природы… в древние учения, в природные феномены и в знания народов, особенно тех, чьи представления о механизмах Вселенной не менялись веками. Уилл, оказывается, очень высокого мнения об австралийских аборигенах. А геофизикой и археологией он занимается, чтобы лучше понимать смысл древних манускриптов.

Кто-то сунул ей в ладонь флайер – Джейн не заметила, кто и когда. Лишь теперь она обнаружила, что сжимает целых пять листков. Один рекламировал новую пиццерию, другой зазывал на шоу в «Друри-лейн», третий сообщал о зимнем меню какого-то паба, четвертый расхваливал рождественскую ярмарку – на ярмарки как раз пошла мода. А пятый, лиловый листок, приглашал на сеанс ясновидения. Для первых пяти посетителей, предъявивших флайер, сеанс бесплатный.

«Вас мучает некий вопрос? Вы стоите перед жизненно важным выбором? Необходимо принять единственно правильное решение?»

Вот что было написано на листке. Адрес – дом в Ковент-Гарден. Почему бы не пойти? Разве Джейн не мучает некий вопрос? Разве не стоит она перед жизненно важным выбором? Разве не должна принять единственно правильное решение? Быть может, ей станет легче уже от беседы с посторонним человеком. Джейн выбросила в урну остальные флайеры и решительным шагом направилась к Ковент-Гарден. Приемная ясновидца помещалась в мансарде, над марокканским рестораном и магазином готового платья. Это была маленькая комнатка; следовало преодолеть два крутых лестничных пролета, пропитанных запахами восточных пряностей.

Джейн взглянула на часы. Родителям еще рано волноваться, у нее целый час времени. Она постучалась в дверь, выкрашенную сливочно-белой краской, и стала ждать ответа. Снова постучалась, и тут дверь открыл мужчина неопределенного возраста, с ясными, глубоко посаженными проницательными глазами, которые показались Джейн голубыми. Каштановые волосы ясновидца были коротко острижены, что очень шло к продолговатому лицу. Облик дополняла аккуратная бородка – такие носили в далеком прошлом. «Он бы неплохо смотрелся с мечом и в плаще, застегнутом у горла», – подумала Джейн и обрадовалась, что пока не утратила чувства юмора. Вообще она ожидала увидеть что угодно, только не этого подтянутого, аккуратного человека с правильными чертами лица. Наверно, удивление отразилось на ее собственном лице.

– Бьюсь об заклад, вы, когда шли сюда, представляли старуху-цыганку в пестром тряпье? – дружелюбным тоном спросил ясновидец.

Он вдруг улыбнулся, и от этой улыбки все изменилось. Лицо, покрывшееся сеткой лукавых морщинок, блеск глаз, теплота голоса – ясновидец стал буквально лучиться добротой. «Наверно, гей», – сделала вывод Джейн – очень уж женоподобными показались интонации. Она стала мысленно бороться со стереотипами, но отметила субтильность и обтягивающую одежду ясновидца, каковые особенности укрепили ее в мысли о его гомосексуальности.

– Я действительно ожидала увидеть женщину, – призналась Джейн, когда вновь обрела дар речи.

– Извините, что ваши ожидания не оправдались. Я намеренно так поступаю – в смысле, намеренно не помещаю на флайерах мое имя – Робин. Согласитесь – знай вы заранее, что я мужчина, вы бы не пришли.

Джейн кивнула.

Робин улыбнулся светлой, обезоруживающей улыбкой и поддразнил:

– Вот видите. Значит, правильно я делаю, что немножко привираю. Ну, входите.

– Входить?

– Конечно. Это вас ни к чему не обязывает, – мягко произнес Робин. – Вряд ли вы стали бы подниматься по столь крутой лестнице, если бы у вас не было животрепещущих вопросов. Давайте посмотрим, смогу ли я привести вас к ответам. – Снова эта неподражаемая улыбка. – Напоминаю: прием бесплатный. Потому что вы – первая из пяти бесплатных посетителей. Вдобавок я – настоящий профи, можете не сомневаться.

Джейн улыбнулась его настойчивости.

– А почему вы принимаете клиентов бесплатно? – спросила она, делая шаг в комнату.

Робин закрыл за ней дверь и подхватил небрежно сброшенное пальто.

– Ах, как тут у вас тепло! – воскликнула Джейн, забыв, что задала вопрос. Ей очень понравилась светлая, хорошо вентилируемая мансарда. – Отличные окна, – продолжала она.

Окна действительно были достойны восхищения – полукруглые, с витражным узором из квадратных стеклышек пастельных тонов.

– Да, мои окна всем нравятся, – подтвердил Робин.

Джейн размотала шарф; и его Робин взял бережно и почтительно.

Казалось, он читает мысли Джейн.

– Наверно, вы ожидали увидеть нечто вроде цыганской кибитки, где полно магических кристаллов, пыльных драпировок, а пожалуй, еще и опиумные палочки курятся?

Джейн очень надеялась, что не покраснела от столь верного предположения.

– А вот мне по нраву просторные, светлые помещения – свет стимулирует мыслительную деятельность, – продолжал Робин, вешая пальто Джейн на деревянные «плечики», накидывая поверх ее шарф. Всю конструкцию он аккуратно поместил на крюк. – Хотите кофе? Натуральный и очень вкусный. Не какой-нибудь суррогат, знаете ли.

Джейн пришла в полное замешательство.

– Скажите, Робин, на что вы живете?

Он хихикнул.

– Садитесь, устраивайтесь поудобнее. На что я живу? У меня имеются постоянные клиенты, которые платят кучу денег за то, чтобы регулярно выслушивать приятные вещи. Также у меня имеются постоянные клиенты, которые платят кучу денег за правду. – Говоря так, Робин хлопотал у плиты. – Какой кофе вы предпочитаете?

– В маленькой чашке, крепкий, но обязательно с молоком и сахаром. Если вас не затруднит.

– Итальянцы называют такой кофе «ристретто».

Джейн только моргнула.

– В первый раз слышу.

– Теперь вы на него определенно подсядете.

С каждой минутой Джейн проникалась к Робину все большей симпатией – его слова и жесты были как бальзам на ее душевную рану. Стоило ей только увидеть Робина, как тоска перестала мешать говорить… и даже улыбаться.

– Меня зовут Джейн, – представилась она.

Робин отреагировал приветливым взглядом.

– Вы здесь и живете, Робин? – продолжала Джейн.

– Нет. У меня квартира недалеко отсюда. Не люблю смешивать работу и повседневную жизнь.

Джейн не переставала удивляться – как ясновидцу удалось заработать на стильный офис и на квартиру не где-нибудь, а в Ковент-Гарден? Должно быть, этот Робин – обладатель изрядного состояния, а дар к прорицательству – это так, в нагрузку. Или же он гипнотизер, фокусник, мошенник – умеет создать иллюзию, воздействовать на измученные душу и разум. Самое странное – Джейн, по большому счету, не было до этого дела. Она испытывала благодарность к Робину – за то, что он на миг отвлек ее от безысходной боли, что показал себя занятным, милым собеседником. Пока Робин колдовал над кофемолкой и кофеваркой, Джейн молчала. Робин тоже не произносил ни слова. Робин отправил в кофеварку несколько полных чайных ложек свежемолотого кофе, нажал на кнопку. Через пару минут послышался утробный булькающий звук, по комнате распространился соблазнительный аромат живительного напитка, и Робин кухонным полотенцем взялся за ручку миниатюрной емкости.

– Эти зерна я купил в Италии, – сообщил Робин. – Они гораздо лучше фильтрованного кофе – фильтрованный, по-моему, вообще вкуса не имеет. Попробуйте, вам понравится.

Он поставил стаканчик из рифленого стекла на миниатюрное блюдечко, дополнил блестящей ложечкой и поместил всю конструкцию возле Джейн, на столик. Под стаканчиком лежала салфетка. «Надо же, разбирается», – подумала Джейн. Кофе в стеклянной посуде подавали ей только в Турции.

– Молоко я для вас подогрел, – сказал Робин.

– Спасибо. Выглядит очень аппетитно, – признала Джейн.

– Вкус не разочарует вас. Хотя итальянцы, конечно, готовят ристретто гораздо лучше. Пейте же.

Джейн осторожно насыпала в чашечку полную ложку сахара из маленького пакетика на столе. Густой лакричный аромат ударил по рецепторам, и плечи вдруг расслабились сами собой – а ведь Джейн уже начинало казаться, что ледяное, тягостное напряжение никогда ее не отпустит.

Робин и себе налил кофе, стал прихлебывать, улыбаясь.

– Ну как – разве не прелесть, а, Джейн?

Она не удержалась от улыбки – первой за несколько дней.

– Бесподобный вкус. Спасибо вам.

– Выходит, я, по крайней мере, заставил вас улыбнуться. А еще угостил таким кофе, за какой вы бы и заплатили с готовностью, – подытожил Робин, чудесным образом озвучив мысли Джейн.

– А скажите, Робин: почему вы, имея немало богатых и щедрых клиентов, бесплатно возитесь с посторонними людьми вроде меня, да еще и кофе на них тратите?

Робин по-птичьи склонил голову, пожал плечами.

– Знаете, это вроде адвокатской профессии. Я обладаю умениями, которые время от времени бывают необходимы абсолютно всем. К сожалению, не все могут позволить себе такую роскошь, как сеанс ясновидения. Самому-то мне повезло – я не стеснен в средствах, но на улицах я встречаю множество несчастных людей. Поэтому каждые три месяца я бесплатно провожу пять сеансов ясновидения. Ну а если кто-нибудь из моих бесплатных клиентов захочет второй, третьей, четвертой встречи, я ее проведу уже за обычную плату. На свои бесплатные сеансы я смотрю так же, как дипломированный юрист смотрит на благотворительность. Помогать людям – это очень важно. А выделить на это время – совсем не трудно.

– Так вы филантроп, – протянула Джейн.

Робин пожал плечами.

– Зато бессонницей не страдаю.

Одним глотком он выпил чуть ли не треть содержимого своего стаканчика, салфеткой промокнул бороду, на которой зависла молочная капля. – Как вы себя чувствуете?

– В каком смысле?

– С тех пор, как пришли ко мне.

Джейн снова насторожилась.

– Хорошо, спасибо.

Робин мягко улыбнулся, и Джейн в очередной раз удивилась заразительности его настроения и свету в глазах, да и во всем облике.

– Это заметно, да? – смущенно спросила она.

– Что вы хотите задать некий вопрос? Или что вы в глубоком шоке?

– И то и другое, – пролепетала Джейн, вскинув ресницы.

– Да.

– Да? Что – да?

– Я ответил на ваш вопрос. Оба обстоятельства, объединившись, темной тенью следуют за вами по пятам. Вдобавок есть еще и третий компонент.

– Какой?

– Чувство вины.

Слово «вина» обрело плоть, зависло между Джейн и Робином. Лицо Робина надолго усвоило безмятежное выражение. В других обстоятельствах Джейн бросилась бы нарушать тишину.

– Значит, вам нет нужды смотреть на кофейную гущу или на мои ладони?

– Равно как и щупать ваше великолепное кольцо, подаренное по случаю помолвки, – усмехнулся Робин. – Конечно, такая бутафория не для профессионалов вроде меня.

Джейн прицепилась к упоминанию о кольце.

– Всякому видно, что кольцо новенькое, – с вызовом сказала она.

– Да. Но, согласитесь, не всякому видно, что подаривший это кольцо находится между жизнью и смертью.

Джейн едва не задохнулась. Прижала ладони ко рту, чтобы не вскрикнуть – крик застрял в горле. Предательские слезы покатились по щекам – и, разумеется, подтвердили Робину его правоту. Робин сидел перед Джейн, такой аккуратненький, собранный, явно забавляющийся ее недоверием, – Джейн поняла, что он не нуждается в подтверждениях. Он просто знает про нее все, что требуется в данной ситуации.

– Простите. Это все мой несносный характер, мое вечное желание показать товар лицом. Я не шарлатан, хоть меня таковым и считают. Я хочу вам помочь. Как вам помочь, Джейн? С какими вопросами вы пришли ко мне?

Джейн было безразлично, каким образом Робин узнал про Уилла; сам факт ее потряс – но в то же время и успокоил.

С витражной рамы вдруг взвились голуби, послышалось воркование, шелест крыльев. Это показалось Джейн символичным, и она озвучила самый важный для себя вопрос:

– Почему я чувствую себя виноватой?

– Гм… Правда известна только вам. Однако тот факт, что вы об этом спрашиваете, наводит меня на мысль, что под виной вы разумеете не какую-нибудь банальную измену или что-то в этом роде. Нет – вы хотите докопаться до смысла любви, до сути этого чувства.

Джейн сглотнула, надеясь, что Робин не заметил вновь подступивших слез.

– Могу с уверенностью сказать, – продолжал Робин, – что прежде вы не влюблялись, хотя и имели с мужчинами отношения, не позволяющие назвать вас недотрогой. – Под взглядом Робина Джейн перевела дух, но ничего не возразила. – Зато сейчас вы оказались на перекрестке. Вы встретили человека, в которого легко влюбится каждая девушка. – Джейн заморгала. – И вам хорошо с этим человеком. Вам нравится, что он так сильно в вас влюблен. Вы отлично подходите друг другу. Вы оба красивые, обеспеченные; все идеально также и в сексуальном плане. Самое интересное, что и склад ума у вас примерно одинаковый; правда, ваш жених – ученый и притом мечтатель, в то время как вы, Джейн, – реалистка, смотрите на мир с практической точки зрения и вдобавок обладаете более сильной волей. Таким образом, вы прекрасно дополняете друг друга. И вот, с учетом всех факторов – полной совместимости и страстной любви к вам вашего жениха – вы чувствуете страх, ибо должны ответить на животрепещущий вопрос, а именно: готовы ли вы к отношениям, которых ждет от вас этот человек. А вопрос этот проистекает из вашего недоверия к совместимости. Ваше подсознание нашептывает вам, что все слишком хорошо, слишком идеально… слишком просто, если хотите. Возможно, по вашему мнению, большую любовь надо сначала заслужить, заработать, пройти некое испытание, поставить на кон нечто важное.

На этой последней фразе Робин посмотрел на Джейн так пристально, что у нее дыхание перехватило. А затем улыбнулся, кардинально сменив настрой.

– Подытожим, Джейн. Вашему жениху нужны только вы, о других женщинах и речи быть не может. Вы же хотите быть с ним некоторое время – но без колец, венчания, свадебного переполоха и клятв в вечной любви.

Джейн кивнула. Ощущение было, что она на рентгене.

– А это плохо, да?

– Почему вы не хотите довериться мне? Расскажите все, облегчите душу.

– Что ж рассказывать? Вы и так все по полочкам разложили. Уилл – он талантливый и богатый вдобавок, ему есть что предложить. Мы отлично подходим друг другу. К тому же он любит меня и всячески демонстрирует свою любовь. Не представляю женщину, которая на моем месте отвергла бы такого жениха.

– Но вы ведь его и не отвергли.

– Я не испытываю к нему таких чувств, какие он испытывает ко мне.

«Вот я и сказала это вслух», – мелькнуло у Джейн в голове.

– Хочу испытывать, хочу любить его сильно-сильно – а не получается. Что-то мешает мне говорить Уиллу о любви, показывать, что он мне дорог. Я не могу даже в полной мере наслаждаться его любовью.

– Как вы думаете, Джейн, почему это происходит?

Джейн пожала плечами.

– Жаль, что у вас нет никаких соображений на этот счет. Вам следует разобраться в себе.

Джейн сделала глоток кофе. Робин будто загнал ее в угол, и это ей не понравилось.

– Уилл делает заказы за меня.

Робин ждал, вскинув бровь.

– Когда мы приходим в кафе, Уилл сразу говорит: принесите нам то-то и то-то. Меня не спрашивает.

– И вы не возражаете?

– Нет – потому что не люблю спорить по мелочам, тем более при посторонних. Вдобавок Уилл обычно угадывает, чего мне хочется.

– Значит, вам просто не нравится его опека. И демонстрация покровительственного отношения.

– Вот именно. Я привыкла сама за себя отвечать. Надев подаренное им кольцо, я будто сдалась, понимаете? Добровольно лишилась свободы.

– О, это серьезно, – улыбнулся Робин. – Пожалуй, вы правы – свободы у вас действительно стало меньше.

Джейн помедлила несколько секунд, затем выпалила:

– Не хочу превратиться в затюканную домохозяйку, как мать Уилла! Не хочу, чтобы муж об меня ноги вытирал!

Вот и еще одно соображение озвучила; зато будто сбросила с плеч тяжкий груз.

Робин молча ждал.

– Мне кажется, ваше стремление контролировать каждую ситуацию и составляет вашу природную силу, – наконец заметил он. – Вы привыкли получать все, на что положили глаз – будь то вещь или человек.

Джейн дернулась – ей словно наступили на любимую мозоль – и пожала плечами.

– К Уиллу я с этих позиций не подхожу.

– Разве вы не ставили себе цель завоевать его чувства?

– Если и ставила, то совершенно бессознательно.

– Вы верите в любовь с первого взгляда?

– Хотела бы поверить.

– Разве у вас с вашим женихом не так произошло?

– В случае Уилла – пожалуй.

Джейн смутилась, отвела глаза.

– Скажите, Джейн, что, по-вашему, есть любовь?

– Некое волшебство. Химия, – начала Джейн. – Я думаю, ее появление нельзя рассчитать, измерить или предвидеть. Любовь просто врывается в жизнь, и все. Незримо подчиняет себе волю, и ничего с этим не поделаешь. Этому невозможно противиться. Невозможно объяснить, за что любишь, почему любишь. Просто взглянешь на человека, скажешь с ним пару слов – и все, ты в его власти. А почему – непонятно.

– Продолжайте, – с улыбкой подбодрил Робин.

– Уилл безупречен, с какой стороны ни посмотри. Трудно будет жить в отсветах его совершенств.

– То есть вы чувствуете себя задвинутой в тень?

– Не совсем так. Я опасаюсь, что не оправдаю его представление обо мне. Я своевольная – а он считает меня сильной. Он думает, я смелая и отважная – а я всего лишь не терплю опеки. Я не похожа на его бывших подруг, вдобавок удовлетворяю всем его требованиям. – Джейн тряхнула волосами. – Наверно, я говорю как психически ненормальная. А я нормальная. Только…

– Только таковы ваши ощущения, да?

Джейн кивнула.

– Другая женщина повелась бы на его деньги, на родословную, на связи. Меня это практически не впечатляет. – Джейн ударила по подлокотнику кресла. – Мы так приятно проводили время. Зачем Уиллу вздумалось все усложнять?

Робин смотрел выжидательно, молчал.

– Слушайте, Робин, такое ощущение, будто я на приеме у психоаналитика! – мрачно сказала Джейн.

Робин дернул плечом.

– Можно и так оценить нашу с вами беседу. Только вреда от нее нет ни вам, ни мне. Продолжайте.

– Казалось бы, я должна была сразу влюбиться в Уилла. Он обладает всеми необходимыми качествами. Он умный, вращается в научных кругах, добрый, старше меня всего на год; имеет роскошную квартиру на самой престижной улице Нью-Йорка, да еще и виллу за городом. – Джейн состроила недовольную гримаску. – Уилл хочет начать семейную жизнь – но не раньше, чем я дозрею. Он говорил о покупке особняка в городке под названием Ист-Аврора. – Джейн внимательно посмотрела на Робина. – Уилл восхищается моим телом – для него это алтарь, а он – жрец; он подтрунивает над моей язвительностью, улавливает каждую перемену моего настроения и обожает мое непостоянство – кстати, родители всегда считали это самое непостоянство признаком своевольного нрава. Как они обрадовались, когда узнали о помолвке! Кажется, никакое другое событие не сделало бы их счастливее.

– Вы, верно, опасаетесь, что со временем Уилл превратится в подобие своего отца?

– С его отцом я познакомилась всего несколько дней назад. Но вы правы, Робин, я действительно боюсь, что Уилл станет властным. Он говорит про меня «она» – в моем присутствии, заметьте. Меня от этого коробит; надеюсь, это просто особенность американского варианта английского языка. – Робин кивнул с пониманием. – А теперь Уилл мертв… то есть все равно что мертв. Получается, это я накаркала, да? Возможно ли такое?

Робин не ответил, только вздохнул.

– Вы хотите перевести часы назад, верно, Джейн?

– Конечно.

– Сумели бы вы забыть обо всех многочисленных «но», если бы это помогло повернуть время вспять?

Их взгляды встретились, сцепились. Однако на вопрос Робина Джейн ответить не могла.

– Вы же ясновидец, Робин. Вот и объясните, что мне мешает.

– Только ваша закрытость, Джейн, ничего больше.

Робин отхлебнул кофе, глядя на Джейн поверх стаканчика.

– Допустим. А почему я чувствую себя самозванкой? Почему не спешу взять то, что мне предлагают?

– Просто из осторожности. На самом деле вы достойны восхищения, потому что у вас хватает мудрости задаваться вопросами отношений между мужчиной и женщиной. Во всяком случае, лично я вами восхищаюсь. Брак – не пустяк, Джейн. Это подтвердит любой, кто был или состоит в браке. Восторгов, обычно сопровождающих влюбленность, для брака недостаточно.

– Значит, я просто хочу удостовериться в глубине своих чувств?

– Или понять, действительно ли Уилл – тот самый мужчина.

– Но я ведь приняла его кольцо, мы собираемся пожениться. Какие мне еще нужны доказательства? И я не намерена шастать по пабам и ночным клубам в поисках альтернативы Уиллу.

С улицы доносился шум – гудели клаксоны, шуршали шины. Джейн знала – пора уходить. Но Робин заговорил снова.

– Согласен: истинная любовь – это великая тайна. Невозможно определить, почему она имеет место, по какому принципу влюбленные выбирают друг друга. Лично я считаю, контролировать такие чувства и ситуации – вообще не во власти человека, даже такого, как вы, Джейн. И ничего с этим не поделаешь. Бывает, встречаются двое, с точки зрения окружающих, идеально подходящие друг другу – а химии не наблюдается. И наоборот, полно пар, нелепых и на первый, и на второй, и на третий взгляд – но связанных прочными узами любви.

Джейн кивнула.

– Да, и я таких знаю. В жизни бы не подумала, что у них может найтись что-то общее – а они счастливы вместе.

– Вот-вот.

Джейн чувствовала: Робин от нее чего-то ждет. Наверно, ему хотелось, чтобы она подхватила нить разговора. Джейн глотнула кофе, чуть не поперхнулась – но не напитком, а главным своим вопросом. Откашлялась и выдавила:

– Уилл выживет?

– Это от вас зависит, – в тот же миг невозмутимо ответил Робин – будто ждал вопроса, будто знал, что он неизбежен.

Джейн вдруг стало трудно дышать. Салфеткой она промокнула глаза, в салфетку же и высморкалась, не стесняясь неэстетичных звуков.

– От меня? То есть от моего решения?

– Да. Жизнь вообще – не что иное, как постоянное принятие решений. Мы решаемся каждую минуту – когда с легкостью, когда с трудом, – только любое решение неумолимо приближает нас к состоянию, называемому «настоящий момент». Вашему появлению у меня в офисе предшествовал целый ряд решений, принимать которые вы начали много дней назад.

Джейн сглотнула, вспомнив страстный поцелуй Уилла на Севен-Дайалс, и ворчунью, что проходила мимо, и завтрак в кондитерской, и смуту в сердце. Взглянула на Робина, чтобы разорвать цепь воспоминаний, вновь муссировать которые у нее уже просто не было сил.

– Эге, да в ваших прекрасных глазах опять мелькает чувство вины! Только теперь вы считаете, что все изменил несчастный случай. Чувствуете себя в долгу перед Уиллом. Уверены, что любите его не меньше, чем он вас. Или правильнее было бы сказать – можете полюбить?

– Я уверена в одном – я хочу вернуть Уилла к жизни, хочу быть с ним. Чтобы все было как раньше – мы планируем свадьбу, планируем дальнейшую совместную жизнь… – почти простонала Джейн.

Робин смотрел испытующе, склонив голову набок.

– Удивительно, как ловко вам удается уходить от прямого ответа на поставленный мною вопрос, как вы переиначиваете смысл себе в угоду.

– Вы о чем? – возмутилась Джейн – и даже не стала скрывать возмущения.

– Это многое объясняет.

– Робин, я не знаю, что думать. Я совсем запуталась. Я словно плыву в тумане без руля и ветрил. Не потому ли ко мне в руки попал ваш флайер?

– Вы правы – именно поэтому.

Джейн показалось, она отцепила крючок, на который была поймана Робином.

– Вот, я здесь, в вашем кабинете. Скажите, что мне делать. Помогите!

– Я всего лишь ясновидец. Знаете, что это за зверь такой?

Джейн пожала плечами.

– Вы умеете предсказывать будущее, в частности мое?

Робин рассмеялся, но в смехе не было ничего обидного. Впрочем, может, и было – только Джейн расслышала одно дружелюбие.

– Слово старинное, – принялся объяснять Робин. – Состоит из двух основ. Главная основа – «ясно»; на нее падает смысловое ударение. Таким образом, моя работа заключается в том, чтобы помочь вам яснее увидеть открывающиеся перед вами пути. Я не могу решать за вас или давать советы.

– Допустим. Тогда скажите, что у меня впереди.

Робин вскинул руку, раскрыл ладонь.

– Смерть и уныние, – изрек он, выждал секунду и раскрыл другую ладонь. – Или жизнь.

– Вы хотите сказать – счастливая жизнь с любимым человеком? – умоляющим тоном переспросила Джейн. Зачем он вскидывает руки? Это что – трюк такой? Робин вдруг показался хитрющим сказочным эльфом, из тех, что заманивают свои жертвы псевдологическими рассуждениями. Джейн не хотела попасться в эти сети. Она хотела увериться, что правильно поняла смысл слов Робина.

– Разумеется, я имел в виду не одну жизнь, – спокойно отвечал Робин. Прикончил свой кофе, нарочито неторопливо поставил стаканчик обратно на стол. Все это время Джейн не отпускало ощущение, что ею манипулируют. – Что ж вы кофе не пьете? Остынет ведь!

Она повиновалась, допила последние глотки.

– Вы вот все медлите. Почему бы вам не начать прямо с самой животрепещущей проблемы? – подбодрил Робин.

– Я должна принять решение, – призналась Джейн.

– Так-так.

– В известном смысле я даже рада.

– Чему вы рады?

– Тому, что теперь я буду сама контролировать ситуацию. По крайней мере, так мне кажется.

Глаза Робина буквально засветились. Улыбка не тронула его губ, но проступила в глазах, в тонких морщинках.

– Вон оно что! – протянул Робин.

– Что? – смутилась Джейн.

Он откинулся на спинку кресла, изобразил лицом святое неведение.

– Кажется, мы наконец докопались до корня вашей внутренней проблемы.

Повисла пауза. Пожалуй, Джейн всегда подозревала, в чем этот корень, но теперь, когда о нем заговорил посторонний человек, укрепилась в подозрениях.

– По-моему, так гораздо легче жить – в смысле, когда человек сам все держит под контролем.

– Отлично, – отреагировал Робин.

Джейн не поняла, хвалит ли он ее за откровенность или доволен, что она прошла некий предложенный им тест.

– Возвращаясь к решению, которое вы должны принять, – какие у вас варианты, Джейн?

– Позволить родителям моего жениха забрать его в Америку – или не позволять. Они считают, в Штатах Уилл будет иметь больше шансов на выздоровление.

– Разве здесь его шансы совсем плохи?

– Не могу сказать наверняка, – помрачнела Джейн, – только в лондонской больнице нас, мягко выражаясь, не обнадежили. На самом деле врач намекает, что надо бы отключить Уилла от аппарата жизнеобеспечения. Да что там намекает, просто давит на меня – мол, решайтесь, хватит ему тут валяться.

– А за океаном будет иначе?

Джейн закусила губу.

– Родители Уилла хотят поместить его в престижную балтиморскую клинику – там новейшие методы и все такое.

– Не понимаю, что тут думать; какие могут быть сомнения с вашей стороны? – сказал Робин.

Сказал мягко, но смысл был однозначный, и Джейн раскаялась в своих колебаниях.

– Ну… не знаю…

– Вы ведь хотите, чтобы Уилл выжил?

– Конечно, хочу! – Этим вопросом Робин словно под дых ее ударил.

– Тогда вы должны сделать все от вас зависящее, чтобы обеспечить ему такую возможность. Если лондонские эскулапы поставили крест на вашем женихе, значит, надо везти его в Балтимор, пробовать новейшие методы, обращаться к медицинским светилам. Только так вы вернете его.

– Для Уилла я на все готова. Я бы даже собственной жизнью рискнула, будь в этом прок.

Лучистые глаза Робина засветились причастностью к некоей тайне.

– Так уж и на все, Джейн?

Ну просто Румпельштильцхен [2], подумала Джейн; того и гляди, выманит какое-нибудь роковое обещание.

– Да, на все, – прошептала она. – На все, что угодно, если это гарантирует Уиллу полное выздоровление, а нам с ним – счастливую жизнь.

– То есть он нужен вам для вашего будущего удовольствия?

Джейн кивнула. Дело определенно пахло западней; Джейн не рисковала отвечать словами.

– Я хочу, чтобы Уилл был здоров. Если от моих действий хоть что-то зависит, я на все согласна.

По крайней мере, в этой фразе не найти двойного смысла.

Робин усмехнулся.

– Вам воздастся за вашу преданность.

– Вы о чем? – нахмурилась Джейн.

Он подался вперед, на вопрос не ответил.

– Скажите, Джейн, какое место на земле имеет для Уилла особое значение?

Час от часу не легче. Джейн покачала головой.

– Не понимаю, к чему вы клоните.

– По-моему, вопрос простейший. Повторяю: из всех мест на земле должно же быть одно – самое главное для Уилла.

– Для него главное то место, где нахожусь я, – ответила Джейн, очень стараясь скрыть раздражение.

Взгляд, доставшийся ей, был отнюдь не пренебрежительным – даром что Джейн хотелось именно так интерпретировать его, а заодно и кривоватую улыбку. Но нет – Робин выражал сочувствие, вдобавок нечто подсказывало: он не играет с Джейн, не пытается дергать за струны ее души – он ее испытывает. Джейн казалось, под взглядом Робина в ней зреет некое соображение – какое именно, она не могла догадаться.

– Это само собой разумеется – ведь Уилл любит вас. Он знает, вы для него на все готовы, он уверен в вашей любви. Он не сомневается – ваших физических и душевных сил хватит, чтобы снова соединить его с вами. Вы сможете вынести испытания, положенные двоим, вы не потеряете присутствия духа, даже когда ситуация покажется безвыходной.

– А сейчас она какая – разве не безвыходная? – спросила Джейн, впрочем, безо всякой уверенности, что Робин не ударился в метафоричность. Впечатление было, что как раз ударился.

Робин качнул головой.

– Нет, не безвыходная. И никогда таковой не станет, покуда жизнь Уилла зависит от ваших сил, от вашего воображения, от вашего умения абстрагироваться от проверенных фактов и принять на веру нечто вам непонятное и прийти к решению, на первый взгляд странному и сулящему опасности. Жизнь Уилла, ваше счастье с ним зависят еще и от вашей честности.

Джейн совершенно запуталась. Робин что же – имеет в виду американских нейрохирургов?

– Вы хотите сказать, я должна отпустить Уилла с родителями в Штаты? Расстаться с ним?

Робин пожал плечами.

– Я только указываю вам возможные пути. Ваша задача – одолеть стереотипы и прийти к единственно правильному решению. Я – ваш проводник, не более того.

– И по какой же местности вы меня ведете?

Робин грустно улыбнулся.

– Эта местность называется великим гобеленом жизни.

Джейн подняла глаза, в которых скопились слезы. Если Робин их и заметил, то виду не подал. Взгляд его обратился куда-то вдаль.

– Мы все связаны. Нити наших жизней переплетены, перекручены; жизнь каждого в той или иной степени зависит от других людей. Самые прочные нити – конечно, те, что отвечают за кровную связь, что соединяют множество поколений. Кровное родство, Джейн, подобно золотым нитям в гобелене жизни.

Ну вот, теперь метафора в чистом виде.

Кровь… связь поколений… нити? О чем он говорит? Джейн сделала очередной заход, на сей раз максимально точно выразив свою мысль.

– То есть мне следует отпустить Уилла в Америку?

Казалось бы, чего проще – либо «да», либо «нет». Одного из этих слов она ждала от Робина.

– Пока Уилл в коме, вам от него никакого толку, – ровным голосом отвечал Робин, будто очнувшись от сна. Взгляд снова обрел проницательность и почти птичью живость.

Доверять ему или не доверять?

– Точно так же говорит отец Уилла.

– Вашему жениху все равно, где лежать бревном – в Лондоне или в Штатах. Как бы вы ни квохтали над ним здесь, от этого сознание к нему не вернется. Вдобавок, насколько я понял, вы вполне можете себе позволить и в Америке сжимать его безжизненную руку.

– Откуда такие выводы? – резко спросила Джейн. Ее всегда бесили намеки на родительское благосостояние.

– Если бы дело было только в вашем винтажном пальто от Шанель, я бы еще худо-бедно предположил, что вы копили на него всю сознательную жизнь, ну, или получили в подарок. Но вы сбросили это пальто – а заодно и гермесовский шарфик – с такой красноречивой небрежностью, вы даже не взглянули, повесил я ваши вещи на «плечики» или оставил на полу. Значит, вы привыкли к изысканным и очень дорогим нарядам и аксессуарам. Полагаю, сумочка от Шанель с фирменными ромбами стеганого узора тоже обошлась в целое состояние?

Джейн густо покраснела.

– С такими сумками и в таких пальто по Лондону перемещаются одни только поп-звезды да еще девушки вроде вас, которым в жизни не пришлось задуматься, где взять денег. Три названные мною вещи стоят несколько тысяч фунтов и не по карману простым смертным.

Джейн пришлось опустить взгляд на собственные руки, чтобы не выдать смущение. Странно, с какой легкостью Робин назвал бренды, ею предпочитаемые.

– Вы правы, – сказала она. – Я не связана постоянной работой и недостатком средств, я действительно могу быть при Уилле как в Лондоне, так и в Америке.

– Существенной разницы нет, – сказал Робин, смахивая пушинку со своего пуловера оттенка морской воды. При первом взгляде Джейн показалось, у Робина голубые глаза; теперь она поняла – глаза зеленые, как раз под этот пуловер из итальянской пряжи. Робин коснулся узла своего яркого шелкового галстука. «Пол Смит», – узнала Джейн. Удивительно ли, что Робин сразу определил и бренды ее одежды? Точно такой же галстук Джейн на днях купила своему жениху – на Флорал-стрит открылся новый бутик, – но не успела подарить. Очень не хочется, чтобы в этом галстуке Уилла похоронили.

– Ну так что же?

– Решение зависит от вас, – отвечал Робин. – Можете смириться – а можете действовать.

– Я вас не понимаю.

– И вас это раздражает, не правда ли? – усмехнулся ясновидец. – Только такова уж моя роль. Я уже говорил – я лишь указываю пути.

– Тогда почему я ни одного не вижу?

– Ну, зацепку я вам успел дать. Прикиньте, где бы Уиллу сейчас больше всего хотелось оказаться. Конечно, не считая ваших объятий, – поддразнил он.

– Даже не представляю. Где угодно, только не на больничной койке. Нет, честное слово, я не знаю.

– Ну так подумайте хорошенько.

Робин вручил ей визитную карточку; оказывается, у него и визитные карточки имелись.

– Позвоните мне, если возникнет охота еще поговорить.

С этими словами Робин поднялся с кресла. Стало ясно: бесплатный прием окончен.

– Вы так и не показали нужную тропу, – с упреком сказала Джейн, следуя за Робином к вешалке.

Он галантно и ловко помог ей надеть пальто.

– Обещаю: уже по дороге к гостинице ваш разум прояснится. Это позволит вам мысленно вернуться к разговору с вашим женихом и понять, что мною была предоставлена вся информация, необходимая для нахождения тропы. Иными словами – прямого пути, – со значением добавил Робин. – Доверьтесь своей интуиции.

Робин сам повязал Джейн шарф, сам набросил сумочку на ее плечо. Джейн протянула ему руку.

– Спасибо… что потратили на меня столько времени. Очень было занятно.

– Надеюсь, не только занятно, но и поучительно.

– Увидим, – улыбнулась Джейн.

Робин пожал ей руку.

– Заходите еще. Пользуйтесь информацией, которую получили от меня. Пользуйтесь знаниями. Говорю вам – вы одна, без посторонней помощи, сумеете сохранить жизнь Уильяму.

«Уильям». Джейн никогда его так не называла. От нахлынувших чувств она едва не разрыдалась.

– Ох, только бы знать, как это сделать… Только бы знать…

Робин погладил ее ладонь.

– Загляните в себя. Все ответы – в вашей душе. Пусть у вас пока нет моей уверенности – просто знайте: я показал вам путь. Понимаю: вы нуждаетесь в ощущении контроля над ситуацией. Но ведь только вам решать, пуститься ли по указанной тропе или оставить все как есть. Это нелегкий выбор. Вот еще что следует помнить: все в жизни взаимосвязано.

Джейн молчала. Робин тоже замолк, будто ждал чего-то. Джейн передернула плечами.

– Каждое действие обязательно будет иметь последствия, – выдал наконец Робин.

– Ну да, конечно, – подхватила Джейн, чтобы убедить Робина – она улавливает его мысль.

– Брось в тихую воду камушек…

– И круги пойдут по всему пруду! – договорила Джейн.

Метафора была понятна; Джейн не знала только, как ее применить к своей ситуации.

– Верно, – сказал Робин, очень довольный, будто они пришли к некоему консенсусу. – Иными словами, за все надо платить.

– Робин, я… – Джейн осеклась, качнула головой. Робин говорил сейчас как настоящий волшебник; пожалуй, такой тон ей по нраву. Ответов она и не ждала, если уж быть честной. Она пришла, чтобы отвлечься, – и Робин ее отвлек. Джейн покосилась на часы. Родители, наверно, уже волнуются. – Мне пора идти.

Он кивнул, и снова Джейн отметила удивительную проницательность его взгляда. Похоже, Робин читает ее мысли, ориентируется в ее душе лучше, чем сама Джейн, предвидит ее поступки, чувствует ее боль.

– Может, наши пути еще пересекутся, – обронил Робин.

Джейн грустно улыбнулась.

– Вы так тепло ко мне отнеслись, а ведь раньше никогда не видели. Надеюсь, человеку за все воздается – а за добро в первую очередь.

Робин хмыкнул.

– Что верно, то верно. Берегите себя, Джейн. У вас впереди тернистый путь, но вы из тех, для кого нет преград. Всегда об этом помните.

– Можно еще к вам прийти?

– Зачем?

– Вдруг у меня появятся новые вопросы.

Он заметил флайер, торчавший из кармана ее пальто.

– Разумеется, можно.

И Джейн ушла, махнув на прощание рукой; почти сбежала по крутым ступеням. Странный персонаж этот Робин, думала она; однако какую уверенность сумел ей внушить за недолгое время беседы! За эту-то уверенность и надо держаться, из нее надо черпать силы, если и впрямь Джейн ждет тернистый путь.

Шотландия, осень 1715 года

В начале сентября казалось, армию лорда Мара удержать невозможно. Герцога Аргайла отправили в Эдинбург для принятия командования над правительственными войсками. Между тем армия шотландских повстанцев росла как снежный ком; у шотландцев были два огромных преимущества – многочисленность и боевой дух.

Однако уже через месяц горькое пророчество Уильяма Максвелла сбылось. Его слова набатом отдавались теперь в головах товарищей по оружию – да и в его собственной голове. Выяснилось, что новый регент Франции очень ценит дружбу с Георгом I, королем английским; снабжение армии якобитов не входит в его планы. Как и опасались Уильям и его единомышленники, французские корабли распоряжением регента были освобождены от бесценного груза. Поставки оружия и наемников откладывались на неопределенный срок.

Наступил октябрь. С каждым днем становилось яснее – король-изгнанник Иаков III едва ли вернется в Шотландию триумфатором, даром что преданные ему католики успели во многих городах провозгласить его законным государем, даром что к восстанию примкнуло изрядное количество англичан, не отрекшихся от исконной католической веры.

И все же горцы пока были с армией – хотя лорд Мар показал себя плохим стратегом и еще худшим полководцем.

– Мы все погибнем из-за его нерешительности! – ворчал Уильям, греясь у костра.

Они стояли лагерем в окрестностях Перта. Провианта и оружия катастрофически не хватало. Уильям сверкнул глазами на двоих товарищей, с которыми делил скудную трапезу – тощего кролика и жидкий эль. В отсветах пламени оба дворянина показались почти призраками; по лицам их Уильям понял, что не сообщил ничего принципиально нового. И все же он чувствовал себя обязанным произнести эти слова. Пусть лучше его упрекнут в робости, чем в пренебрежении жизнями своих солдат. Уильям указал на россыпь костерков, подле которых пытались согреться его подчиненные. Угрюмые, подавленные, ссутулившиеся от холода, они сидели группками. Одни тянули заунывные песни, другие резались в кости при тусклом свете, но большинство хранило мрачное молчание.

– Вот она, наша армия, полюбуйтесь, – снова заговорил Уильям. – Голодные, озябшие, промокшие бедолаги. В то время как англичане едят досыта, ночуют в тепле и вдобавок хорошо обучены. Вправе ли мы ожидать, что с нами останутся фермеры, отлично знающие, что без них голодают их семьи и хворает скот? – Уильям помолчал, но ответа не дождался. – Вот что – сегодня же напишу к лорду Мару. Он должен понять, что с горцами так нельзя. Горец нуждается в четких указаниях и деятельности – иначе он скучает, а от скучающего горца толку ни на грош.

Увы: отвага, с какой Уильям взялся критиковать полководца, не нашла отклика у его собеседников – с их стороны не последовало никакой реакции.

Октябрь кончился, зима наступала на пятки. Худо-бедно якобиты добрались до английской границы; Уильям чувствовал – это последний бросок, дальше побед ждать не приходится.

Девятого ноября, в среду, на рассвете зарядил мелкий серый дождь. Холод запустил когти под тартаны горцев, заставил ежиться и дрожать даже самых крепких мужчин. Отвратительная погода отнюдь не способствовала росту боевого духа – никто из якобитов уже не надеялся, что марш-бросок завершится триумфом.

Один из вассалов графа, внебрачный сын из семейства Поллок, с которым Максвеллы состояли в родстве, поравнялся с Уильямом. Медленно ехали они в хвосте колонны, удрученно смотрели на промокших, грязных ополченцев.

– Не знаю, милорд, как нам это удается, да только я привык верить собственным глазам, – произнес Поллок. – А солдаты верят, что вы обладаете волшебной силой.

Уильям расхохотался.

– О нет, мой Поллок, не обладаю. Говорят, пути Господни неисповедимы; напомните солдатам эту фразу. Скажите, что мы – лишь свидетели проявлений Господней воли, и пускай держатся за эту веру, а не болтают греховных слов. А если честно, я сам не понимаю, как нам удалось зайти столь далеко при столь скудном снабжении. Вдобавок нерешительность нашего полководца воистину хуже козней наших врагов.

Поллок усмехнулся недоброй шутке.

– И все же за вами, милорд, мы последуем хоть в самое пекло, хоть к английским драгунам и фузилерам; с готовностью станем под дула их пушек.

Уильям тряхнул головой – ответственность давила подобно тяжкому бремени, но еще хуже были дурные предчувствия, в коих Уильям укреплялся с каждым шагом по раскисшей дороге, ведшей якобитов к Престону. Всего пройти предстояло двадцать пять миль.

– Езжайте, подбодрите людей, Поллок. Подымите солдатский дух, вселите в ребят уверенность, что наших сил хватит на взятие Ливерпуля, – сказал Уильям.

В Престоне его ждала хорошая новость – два отряда драгун покинули город с целью отыскать приближающихся шотландцев. Слухи передавались уже не шепотом, а в полный голос, и постепенно переросли в уверенность: королевская армия сопротивления не окажет.

– Кто бы мог подумать? – заметил один из товарищей Уильяма по оружию – они въезжали в центр города, лошади шли голова к голове. – Вот вы ожидали такого, милорд?

– Нет, не ожидал. Не ожидал, что в Престоне столько красивых зданий, – отозвался Уильям, указывая на ратушу и дома местной знати.

– Полагаю, наконец-то наши солдаты смогут компенсировать себе все походные лишения.

Уильям отнюдь не был уверен, что настал час праздновать победу, но счел за лучшее не озвучивать свое мнение.

– Этот город нужно оставить в целости. Попытаюсь поговорить с генералом Форстером – пусть запретит ребятам озорничать сверх меры.

Впрочем, едва ли над Престоном нависла угроза мародерства, подумал Уильям; генерал Форстер, убежденный тори, собрался провести здесь пару дней, отдохнуть от тягостного похода, насладиться прелестями городской жизни – и хотел, чтобы его солдаты занялись тем же. Однако, проспавшись после увеселений и перейдя мост Риббл, генерал с удивлением обнаружил изрядное скопление войск противника.

На Форстера Уильям надежд не возлагал – зато возлагал их на человека, известного как Старый Борлум. Уильям Макинтош, лорд Борлум, дядюшка вождя клана Макинтош, возглавлял две тысячи самых отчаянных и храбрых горцев; именно людям Борлума, от которых правительственные войска терпели наиболее значительный урон, якобиты были обязаны своим до сих пор не поникшим боевым духом.

Со Старым Борлумом Уильям сошелся еще во Франции. Борлум служил в армии Людовика Четырнадцатого, был принят при дворе, где познакомились, полюбили друг друга и обвенчались Уильям Максвелл и Уинифред Герберт. До утра Уильям пил с приближенными Старого Борлума; впрочем, выпили не столько, да и не в том настроении, что другие участники восстания якобитов. Расположились в рощице, чтобы наблюдать за лагерем англичан.

– Безмозглый осел, чтоб ему провалиться! – высказался о Форстере Старый Борлум. – Трус вроде Мара; от него решительных действий не дождешься. Какого дьявола он не охраняет мост? – Макинтош, изрыгая проклятия, приблизился к Уильяму, который потягивал отнюдь не веселившее его вино. – Вот оно, наше слабое место! Так и знайте, Максвелл, – вот оно! Если англичане перейдут мост, нам конец.

Уильям кивнул. Старый Борлум был совершенно прав.

– По вашему совету мы привлекли людей укреплять город. Они работали целый день. Лорд Дервентуотер даже наградил солдат деньгами для укрепления духа, – произнес Уильям, надеясь уверить Макинтоша в боеготовности якобитов.

– Граф засучив рукава работал наравне со всеми, – вставил кто-то. – Являл собою пример радения и рвения.

Макинтош только хмыкнул.

– А Мар покамест расслабляется в Перте; радуется, что прибыли кланы Фрейзер, Макдональд и Маккензи.

Завтра все решится, думал Уильям. Спать он пошел в овин, к своим солдатам. Поллок начал было протестовать, но Уильям осадил вассала:

– На войне все равны, Поллок. Потому что все проливают кровь.

Утро выдалось промозглое, как и накануне, с той разницей, что не капало сверху. Впрочем, дорога успела раскиснуть. Оставив для своих солдат приказ ежеминутно быть готовыми к выступлению, Уильям стал разыскивать Макинтоша.

Старый Борлум заметил его издали, сплюнул под ноги. Уильям оглядел равнину, где заняла позицию английская армия.

– Вам не кажется, что ваш яркий наряд делает вас очень соблазнительной мишенью? – спросил Уильям, указывая на сине-красно-зеленый тартан Макинтоша.

Старик усмехнулся.

– Действительно, с тем же успехом я мог бы нарисовать мишень на собственной спине – да только я скорее дам вражескому копью пронзить свой тартан, нежели умру на бархатных подушках.

Уильям откашлялся, улыбнулся обезоруживающей улыбкой и выдал:

– Безусловно, горцы всякому внушают страх.

– Мар за неделю получил больше людей, чем состоит в армии Аргайла, а по-прежнему колеблется, – отвечал на комплимент Старый Борлум. – Из-за него мои горцы сложат головы.

– Укрепления надежны со всех четырех сторон, – сказал Уильям.

– Ну так молитесь, мой мальчик, чтобы хватило одной надежности укреплений, – сварливо заметил Старый Борлум, – ибо уже к полудню англичане перейдут мост. Как пить дать, перейдут, попомните мое слово.

Глава 7

Джейн направлялась в гостиницу. На Севен-Дайалс нахлынули воспоминания, ей большого труда стоило выдержать натиск.

Дверь открыл консьерж. Слухи явно уже распространились, потому что его «Добрый день, мисс Грейнджер» было произнесено приглушенным, почти скорбным тоном.

Джейн поспешила дальше, избегая смотреть служащим в лица, завернула за угол, вызвала лифт. Бесконечно долго ехала на пятый этаж. Оказавшись в номере, она почти упала на кровать, как была, в пальто и шарфе, и закрыла глаза, будто таким способом могла удержать слезы. Джейн медленно, глубоко дышала, и постепенно бешеное сердцебиение унялось.

Робин был прав. К чему эта борьба, эти метания? Конечно, надо отпустить Уилла в Америку, как хотят Максвеллы. Здесь, в Лондоне, толковое лечение ему не светит. Решение было принято, и с поникших плеч будто свалился тяжкий, почти неподъемный груз. Поскорее, пока не передумала, Джейн стала звонить родителям.

Отец выслушал ее молча, ни разу не перебил.

– Похоже, дочка, ты всерьез решилась.

– Да, всерьез, папа. Потому что мне не нравится, как относятся к Уиллу в здешней больнице. Я дам ему этот шанс. Если же толку не будет – приму следующее важное решение.

Отец вздохнул, зашептал что-то, явно предназначенное для маминых ушей, и уточнил:

– А ты сейчас где – в гостинице?

– Да. Попробую заснуть, только сначала позвоню Максвеллам.

– Я бы на твоем месте сначала поспал, а потом говорил с Максвеллами. Впрочем, поступай как считаешь нужным, девочка моя. Мы с мамой хотели бы, чтобы ты побывала у одного человека, его фамилия Холлик. Нам его рекомендовал дядя Дик.

Джейн слышала, как родители шепотом обсуждали, не показать ли ее профессионалу.

– Папа, этот Холлик – он психиатр, да?

– Психолог, – поправил отец, как будто разница была самая что ни на есть существенная.

– Вот не ждала от вас подвоха. Я не рехнулась – просто мне плохо, – сказала Джейн. Получилось в рифму; при других обстоятельствах они с отцом от души посмеялись бы.

– Никто и не говорит, что ты рехнулась, – поспешно ответил отец, не скрывая разочарования. – На самом деле, немного я знаю людей более здравомыслящих, чем моя младшая доченька. Поэтому я всегда позволял тебе поступать как вздумается – был уверен, что ты не натворишь глупостей. Даже это твое скоропалительное решение, насчет свадьбы с Уиллом…

– Пап, ты к чему клонишь?

– Джейн, – почти диктаторским тоном заговорил отец, но быстро сбавил обороты, – ты всегда была самой собой, ни под кого не прогибалась. А Уилл, похоже, придушил это твое природное стремление быть…

Значит, и у отца такое же впечатление сложилось. Что ж тут удивляться – Джейн ведь папина дочка.

– Какой быть, папа?

– Самодостаточной. Независимой. – Отец вздохнул. – Уилл говорит за тебя – думаешь, я не заметил?

– Так всегда бывает. Влюбленный человек начинает думать, как предмет его любви.

Джейн сама знала, что защищается – или защищает Уилла.

– Да, конечно, детка. Прости, но я привык к открытой, смелой, отважной Джейн. Не знал, что Джейн может стать уступчивой и покладистой.

– Не может. И не станет, – заверила Джейн.

– Вот и хорошо. И не позволяй старшим Максвеллам тобой командовать. Пусть твое решение будет продиктовано твоим желанием. И знаешь что? Пообщайся с психологом, это тебе на пользу пойдет.

У Джейн не было сил на споры. Тем более что спор отвлек бы ее от главной темы.

– Ладно, пообщаюсь. Когда?

– Мама договорилась на завтра, на десять тридцать утра. Его клиника находится на Харли-стрит.

– Где ж еще ей и находиться, – произнесла Джейн, вовсе не собираясь вкладывать в свои слова столько сарказма. – Как скажешь, папа, – смягчилась она. – Если вам с мамой от этого полегчает – я готова.

Она представила родителей, рядком сидящих на гостиничной кровати, этажом ниже, напряженно ловящих каждую ее интонацию.

– Да, нам с мамой от этого полегчает, – подтвердил отец.

– Отлично. Кстати, ужинайте без меня.

Тут вмешалась мать – как и подозревала Джейн, она присутствовала при разговоре.

– Доченька, тебе нужны силы. Вдобавок вечером приедет твоя сестра. Она хочет повидаться с тобой.

– А я хочу отдохнуть. Не беспокойтесь обо мне. Позвоню, если проснусь не среди ночи. Если не позвоню – увидимся завтра за завтраком.

Последовала пауза. Раздался легкий треск – это мать передавала трубку обратно отцу.

– Мы попозже позвоним, Джейн.

Явно родители не верят, что Джейн пребывает в здравом рассудке.

– Отдохни пока, расслабься.

– Спасибо, папа. Я тебя люблю.

Трубка легла на рычаг. Сквозь стены до Джейн смутно доносился шум лифта, вздыхал огонь в камине, гудели под окном автомобили. Но явственнее всего было голубиное воркование. Голуби зигзагами летали перед окном, затем опускались на балконные перила. Внимание Джейн завоевали голубь и горлинка. Они прохаживались по перилам, голубь предлагал подруге всего себя, раскрывал веером хвост, выпячивал грудь, умолял сдаться. Интересно, это правда, что голуби всю жизнь верны одному партнеру? Джейн не могла сказать наверняка, но ей хотелось думать, что да, правда. Насчет лебедей она точно знала. Кажется, орлы тоже однолюбы; а может, совы? Говорят, если одна птица гибнет, другая умирает от тоски; очень романтично. Мысли Джейн блуждали, им не за что было зацепиться. Уилл не умер, шептал внутренний голос, и она размякала, теряла решительность. Уилл просто спит, ждет Джейн.

Ждет от нее неких действий – но каких именно?

В голове прозвучал вопрос Робина: «Где бы Уиллу больше всего хотелось оказаться?»

Действительно, где? Джейн резко села, оперлась на локти. Уснуть в таком возбужденном состоянии нечего было и пытаться – но для размышлений она слишком устала. Хотелось закутаться в плед, спрятаться. Однако опыт подсказывал: действие предпочтительнее бездействия практически в любой ситуации – а в этой и подавно.

Джейн вспомнила про Максвеллов, стала звонить им в отель – они остановились в «Кларидже». Пришлось оставить сообщение, потому что Максвеллы еще не вернулись из больницы.

– Будьте добры, мисс, скажите мистеру Максвеллу, что я приняла решение. Пусть он сам или миссис Максвелл мне перезвонит.

Джейн подождала неизбежного вопроса.

– Да, это Джейн.

Пауза.

– Просто Джейн. Они знают.

Еще пауза.

– Да, номер телефона у них есть.

Джейн прикинула, что Джон Максвелл наверняка успел позвонить в отель ее родителям.

Она сняла наконец пальто, шарф и сапожки, оглядела комнату, полную вещей Уилла. Надо бы принять душ; вместо этого Джейн бессмысленно трогала вещи, зачем-то понюхала свитер Уилла, пахнувший его парфюмом. Погладила старый кожаный портфель, набитый книгами и папками. Проглотила комок в горле, внезапно вспомнив про лекцию. Сообщил ли кто-нибудь в Шотландию, что лекция не состоится? Джейн стала искать записную книжку Уилла.

Через несколько минут она завершила третий на сегодня телефонный разговор. Пришлось снова пережить потрясение – координатор научного семинара слышала о происшествии в Лондоне, но понятия не имела о личности пострадавшего. Повторив историю еще и университетскому профессору, Джейн почувствовала себя буквально выжатой. Дрожащей рукой провела по лицу, вспоминая обескураженное молчание на другом конце провода, соболезнования, выданные с очаровательным шотландским выговором. Джейн понимала: милая, дружелюбная координаторша только и могла, что пособолезновать и выразить надежду на скорейшее выздоровление Уилла – и все же слова показались пустыми и ничуть не облегчили ее боль. От сочувствия, мягких интонаций и пожеланий здоровья стало только хуже.

Джейн нашарила пару салфеток, высморкалась, открыла зеленую папку Уилла, стала быстро листать текст лекции, стоившей Уиллу столько труда. Ах, как досадно, что лекция не будет озвучена. От боли за Уилла заныло сердце. Явилась бредовая идея – поехать в Шотландию, прочесть лекцию вместо жениха; несколько минут Джейн этой идеей тешилась.

Потом здравый смысл вернулся к ней. Нет, об этом и думать нечего. Во-первых, Джейн физически не сможет произносить слова Уилла – или разрыдается, или в обморок упадет уже на вступлении. Во-вторых… Аргументы множились по мере того, как Джейн скользила взглядом по страницам. Джейн почти ничего не знает про линии лей, понятия не имеет о смысле исследовательского проекта; не сможет отвечать на вопросы слушателей или вести дискуссию, которая, возможно, запланирована после лекции. Она не сможет даже сделать вразумительный вывод.

«Плохая идея, Джейн», – сказала она себе и отказалась от поездки в Шотландию.

Взгляд, однако, продолжал скользить по листкам. Внимание привлекли слова, напечатанные крупным шрифтом и дважды подчеркнутые.

«…вернемся к Альфреду Уоткинсу, археологу-любителю, который и предложил термин «линии лей», имея в виду простое описание значимых объектов той или иной местности. Уоткинсу удалось нанести на карту отчетливые прямые линии, которые он объявил древними торговыми путями. Нью-эйджеры, уфологи, лозоходцы, колдуны и маги верят, будто по линиям лей перемещается некая загадочная энергия, почувствовать которую дано лишь немногим. Теперь же линии лей принято считать еще и энергетическими воронками Земли – то есть местами скопления огромных запасов энергии. Главными воронками названы Седона, что в Аризоне, гора Эверест на Тибете, пустыня Наска в Перу, английский Стоунхендж – ну и моя любимая Айерс-Рок в Австралии. Из уважения к австралийским аборигенам племени анангу я предпочитаю называть ее Улуру. Считается, что в наскальных рисунках запечатлены деяния предков нынешних анангу, имевшие место в так называемые Времена сновидений [3], много тысяч лет назад. Улуру связывает людей анангу с их предками, а еще эта скала – красная, как кровь, что до сих пор не смешалась…»

Чтение прервал резкий телефонный звонок. Телефон только что не прыгал на столе. Джейн схватила трубку. Наверно, это мистер Максвелл.

– Здравствуйте, Джон.

– Джейн, детка, извини, что сразу не позвонил. Мне только что передали твое сообщение.

Странно – Джон Максвелл говорит в точности как его сын; впрочем, Джейн отогнала эту мысль, приписала сходство американскому акценту.

Осознала, что держит неловкую паузу. И хотя пауза уместилась в два удара сердца, этого времени хватило, чтобы трансформировать растерянность Джейн в удивительную ясность мыслей. Джейн почти слышала, как пульсирует ее мозг; мелькнул яркий свет – словно луч указал ей прямой путь.

Уилла надо отправить в Америку, где о нем хорошо позаботятся.

А сама Джейн должна ехать в Австралию – только там она спасет своего жениха.

«В каком месте Уиллу больше всего хотелось бы сейчас оказаться?» – спросил Робин, а Джейн не нашлась с ответом. Зато теперь она знает, в каком.

Уиллу хотелось оказаться на Улуру, в сравнительной близости от географического центра Австралии, там, где находится величайшая на земле магическая энергетическая воронка. Из страстного, чуть сбивчивого объяснения Уилла Джейн знала: это священное место, пропитанное духом древних учений. Именно Улуру сразу назвал Уилл, когда отвечал на полушутливый, полусаркастический вопрос своей невесты – вопрос, кстати, странно перекликающийся с вопросом Робина. Как Джейн могла забыть об этом хоть на минуту? Возможно, там, в австралийской пустыне, ее ждут ответы, так ей необходимые. Не к этому ли клонил Робин? Не потому ли так навязчиво повторял слова «тропа» и «путь»? Он давал подсказку – прямой путь к Айерс-Рок, где ждет освобождение от увечья. Неужели спасение в этой энергетической воронке и Джейн его обретет? Если бы не трагизм ситуации в целом, Джейн бы рассмеялась – надо же, как хорошо она усвоила терминологию геофизиков.

– Джейн, ты, кажется, сказала, что… что приняла решение, – неловко напомнил Джон Максвелл.

Джейн очнулась – и сама удивилась, как легко стало на душе.

– Да. Я… я согласна. Забирайте Уилла. Используйте все шансы, чтобы вылечить его.

Облегчение Джона было почти осязаемым.

– Спасибо, Джейн. Знаешь, я от тебя не ожидал. И вот что, детка: я уверен, ты сделала правильный выбор. – Интонации, да и слова били по ушам. – А сама ты с нами летишь, да?

– Нет.

Джейн вовсе не хотела отвечать с такой категоричностью – или с такой быстротой.

– В смысле, я намерена кое-что сделать для Уилла. Только не в Штатах.

Джон Максвелл не сумел скрыть изумления.

– Ты не с нами? Но как ты сможешь помочь Уиллу, если будешь вдали от него? Ты же его неве…

«Только не это слово! Не смейте произносить «невеста»! Иначе я не выдержу!»

Джейн собрала все силы, и голос ее прозвучал уверенно и четко.

– Уилл хотел отправиться на Айерс-Рок.

– В смысле, ему приспичило подняться на чертову австралийскую гору?

«Не гору, а скалу. Монолит», – мысленно поправила Джейн. Впрочем, что взять с американца? Раздражение не помешало ей продолжать спокойную речь.

– Уилл считал себя обязанным посетить Центральную Австралию. В научных целях. Он хотел взять меня с собой.

– Ну и что из этого следует? – Теперь в голосе Максвелла-старшего слышалась агрессия.

– Из этого следует, Джон, что я отправляюсь в Австралию, на Айерс-Рок. За нас двоих, – пояснила Джейн уже более жестким тоном.

– На кой черт?

«Откуда я знаю?! Мне Робин так велел!» – мысленно завопила Джейн, а вслух сказала, притом не без раздражения:

– Я отправляюсь на Айерс-Рок, потому что туда хотелось Уиллу. Мы планировали провести там медовый месяц. – Джейн солгала, медовый месяц показался веской причиной в отличие от остальных – они могли внушить Максвеллу мысль, что Джейн спятила. – Я должна там побывать – ради Уилла. Вдобавок мы с ним говорили про Айерс-Рок… за считаные минуты до того, как его… как он… В общем, решение принято, обсуждать больше нечего. – Джейн сама не ожидала, что будет говорить столь уверенно, в душе она этой уверенности не чувствовала. – Я поднимусь на Айерс-Рок с мыслями об Уилле. Я сделаю это для него. Для его выздоровления.

– Странно, что он с родным отцом не поделился своими планами. Не думал я, что свадьба запланирована на этакой верхотуре.

Слово «верхотура» было как пощечина, однако Джейн не стушевалась – она крепко помнила свое недавнее обещание папе.

– Странно другое, Джон, – Уилл почему-то не сказал своей невесте, что отец его не только тиран, но еще и шовинист. В конце концов, я ведь разрешила вам с Дианой забрать моего жениха. Вы же этого хотели, не так ли?

– Я думал, мы одного и того же хотим, – буркнул Максвелл.

– Конечно. Только в нынешнем состоянии Уиллу от меня никакой пользы.

– Откуда тебе знать? По-моему, любой адекватный врач скажет: пускай нареченная сидит рядом с больным, пускай разговаривает с ним. Пускай делает все, чтобы достучаться до его сознания. – Слово «нареченная» Максвелл произнес с сарказмом. Джейн возненавидела его. Одно было ей непонятно: как этот тиран и грубиян мог зачать и воспитать такого тонкого, вдумчивого, чуткого сына, как Уилл?

– Сама подумай, Джейн, – продолжал Максвелл. – Допустим, влезешь ты на гребаную гору посреди Австралии – а дальше? Моему сыну от этого полегчает, что ли?

– Послушайте, Джон. Еще раз употребите бранное слово – и я перестану отвечать на ваши звонки или вообще не позволю трогать Уилла с места. По-вашему, тащить коматозника через океан – это не авантюра? А ведь вы ее затеяли, не я. – Вот, гораздо легче стало, когда ответила резкостью на резкость. «И всегда буду так поступать», – вскользь подумала Джейн. – Я согласилась расстаться с Уиллом; не хочу, чтобы он упустил хоть малейший шанс, который приблизит его выздоровление. Пусть он – ваш сын, только не забывайте, что я доверяю вам своего нареченного. Вы верите в науку, в медицину – очень хорошо. Так дайте же и мне это ощущение – что я сделала все возможное, что не сидела сложа руки; дайте совершить паломничество, дайте попросить выздоровления у древних, неизведанных сил Земли.

Джейн едва дышала – давил гнев на Максвелла-старшего, но еще больше давило ощущение, что она оправдывается перед этим несносным человеком. Сама она еще недавно вовсе не верила в линии лей и прочую эзотерику, но сейчас решилась – и не собиралась отступать. Или она осадит Максвелла – или всю жизнь будет под него прогибаться.

– Не думайте, что я эту идею с потолка взяла, – продолжала Джейн, намереваясь выдать последний, самый веский аргумент. – Уилл – ученый, исследователь; он ищет факты, но не отрицает мистику. Больше того: ему нравится, когда мистические явления подтверждаются фактами.

– Мистику? Это, в смысле, молитвы всякие?

– Да, – обрадовалась Джейн. Хочет называть это молитвами – на здоровье, пусть называет, если ему так понятнее. Джейн знала: Уилл, конечно, хотел научно обосновать теорию линий лей, но вдохновила его на это исследование необъяснимая магическая сила этих линий, а еще тот факт, что слишком многие в них верят, не требуя доказательств. Идея красной нитью проходит через его лекцию; Джейн, скользя глазами по листкам, буквально читала между строк: «порталы в параллельные миры»; «временные воронки»… – Да, я хочу помолиться за Уилла в особенном месте – на скале, которой Уилл придает огромное значение, исследованием которой собирался заняться. Он не попал на Айерс-Рок – я сделаю это за него. Я совершу паломничество ради его выздоровления.

– Ты еще шамана найми, чтоб вокруг костра сплясал, – усмехнулся Максвелл. – Ладно, Джейн, детка, поступай как знаешь. Главное, ты нашего мальчика с нами отпустила. Когда повыкинешь дурь из головы – я имею в виду магию, нью-эйджеров и прочее шарлатанство, – добро пожаловать к нам в Штаты. Честно говоря, сначала ты показалась мне вполне здравомыслящей девушкой. Будь добра, приди завтра в клинику – надо подписать бумаги, а то нам Уилла не отдадут.

– Хорошо. Все равно полицейские хотят задать пару дополнительных вопросов. Им придется опросить всех возможных свидетелей – продавцов газет и сладостей, да мало ли кого. На Пиккадилли всегда толпа народу – вдруг кто-нибудь видел что-нибудь важное.

Максвелл дождался, пока Джейн закончит фразу, и продолжал более мягким тоном:

– Послушай, детка. Уилл выбрал тебя нам в дочки. У нас не было времени узнать друг друга получше, понять друг друга. Но я уверен – со временем все получится. Извини, если нагрубил, только сейчас для меня на первом месте мой сын. Буду рад, если опасная авантюра поможет тебе собраться с мыслями. Возвращайся скорее – ты нужна Уиллу, чтобы выкарабкаться.

«Я и в Австралию еду, чтобы помочь Уиллу выкарабкаться», – хотела сказать Джейн, но не сказала. Вместо этого прозвучали другие слова:

– Это мой долг, Джон. Мне стало легче, как только я приняла решение. Я уверена – оно правильное. Вы ведь сами говорили – надо все испробовать, ни одну мелочь нельзя игнорировать. Поэтому я отпускаю Уилла в Штаты, соглашаюсь с ним расстаться, а сама отправляюсь искать ответы на важные вопросы.

Затем они попрощались почти в официальных выражениях. Джейн повесила трубку – и тотчас словно свежим ветром пахнуло ей в лицо. Айерс-Рок! По крайней мере, теперь у нее есть план; перед ней – четкий маршрут. Значит, ситуация под контролем – как она и привыкла! Джейн заберется на вершину волшебной скалы, войдет в контакт с древними силами, напишет свое имя и имя жениха в специальной книге. И тогда Уилл откроет глаза, позовет Джейн. Она сама не ожидала, что так легко поверит в возможность подобного исхода, но когда поверила – ей стало казаться, что иначе и быть не может. На это намекал Робин – а на что же еще? И все сбылось – мысли Джейн прояснились. И взор тоже прояснился.

Правда, в глубине сознания попискивал голосок – дескать, ты дура, Джейн, куда тебя нелегкая несет, – но Джейн его не слушала.

Глава 8

Джеффри Холлик оказался моложе, чем ожидала Джейн, – чуть за сорок. Он был даже привлекателен – конечно, для тех, кому по вкусу расчесанные на пробор волосы и идеально гладкий подбородок. Джейн подозревала, мистер Холлик не чудил в юности; вообще ни разу не совершил поступка, подпадающего под определение «забавы молодых», могущего огорчить папочку с мамочкой. При помощи яркого галстука он отчаянно пытался противостоять своей естественной склонности к консервативному облику. Ослабленный узел, по мысли Холлика, намекал на отсутствие чопорности. Зато мистер Холлик умел улыбаться искренней улыбкой, и эта улыбка растопила лед предубеждения. Джейн подумала, так бывает со всеми пациентами доктора Холлика. Вдобавок у него обнаружился легчайший ланкаширский акцент, и Джейн почти прониклась к навязанному родителями психологу.

Джеффри Холлик усадил ее в кресло, предложил чаю. Джейн отказалась, улыбнулась секретарше и согласилась выпить воды. Холлик сам налил ей из запотевшего кувшина. Пока он возился, Джейн сбросила пальто и шарф, уютно расположилась в кресле, стала наблюдать, как адепт психологии громоздит на столике между собой и пациенткой кувшин, в котором позвякивают кубики льда.

Они сидели в глубоких креслах, лицом друг к другу. Доктор Холлик не взял ни блокнот, ни ручку – уже хорошо. Джейн заметила – ему изрядных усилий стоит не поставить ладони «домиком». Она выжидала: что станет делать Холлик, с чего начнет. Они успели поздороваться, обменялись замечаниями о погоде – пора было приступать к делу.

– Ваша мама рассказала мне, какая трагедия произошла в вашей жизни, Джейн. Я рад, что вы нашли время прийти сюда. Беседа подобна клапану, с помощью которого можно выпустить лишнее напряжение.

Холлик замолчал в ожидании ответа.

– Тут главное – не перестараться, доктор Холлик.

– Пожалуйста, зовите меня Джеффри, – сказал Холлик. Затем решил, что для Джейн это недостаточно демократично, и добавил: – А лучше – просто Джефф.

Джейн улыбнулась в ответ на его улыбку. Вот главное, самое сильнодействующее оружие Холлика; жаль, что он едва ли это сознает.

– Знаете, Джефф, я последнее время только и делаю, что говорю… а еще думаю. Надоело – сил нет. Я так измотана. Все мысли – о состоянии Уилла; порой я просто задыхаюсь, как представлю, до чего это несправедливо со стороны судьбы – так обойтись с моим женихом. В голове все время крутится: если бы только, если бы только…

Холлик скроил скорбную мину.

– Посмотрим, смогу ли я научить вас противостоять изнуряющим эмоциям. Я понимаю, что у вас на душе. Вам кажется, что стены смыкаются над вами, не так ли?

Джейн кивнула.

– Все мне сочувствуют. Бедные мои родители! Не могу видеть, как они страдают. Я их люблю, доктор Холлик… то есть Джеффри… то есть Джефф. – Джейн заморгала, улыбнулась, собралась с мыслями. – Только они ничем не могут помочь. Мне кажется, я одна способна найти лекарство для Уилла.

– Вы одна?

– Да, несмотря на то что самой мне очень плохо.

– Поэтому вы решили отпустить Уилла в Америку – чтобы его родители испробовали на нем новейшие достижения медицины? – Джейн вскинула брови, и доктор Холлик поспешил объяснить: – Вынужден признаться, что сегодня мне звонила ваша мама. Она все рассказала о ваших планах.

– Нет, не все. Потому что все ей самой неизвестно. Я не собираюсь ехать с Уиллом в Штаты. У меня собственные соображения насчет того, как убить мою боль.

Холлик, до сих пор невозмутимый, вдруг подозрительно напрягся.

– Именно поэтому, Джейн, мы сегодня с вами беседуем, – наставительно произнес он. – Крайне важно, чтобы вы осознали: ваш разум, ваши эмоции подверглись тяжелому потрясению – пожалуй, тяжелейшему из существующих в природе. А значит…

– Осознала, не беспокойтесь, – оборвала Джейн. – Я прекрасно понимаю: мне остается только смириться. Но смирение, знаете ли, не помогает противостоять боли. Нисколько не помогает. А мне нужно от боли дистанцироваться.

Холлик откашлялся.

– И каким же образом вы намерены это сделать?

Лишь теперь, когда на ее глазах милое лицо Холлика исказилось от страшного подозрения, Джейн поняла, каким набатом, должно быть, прозвучала ее фраза.

– Доктор Холлик, не волнуйтесь – я не собираюсь кончать самоубийством.

– Никто ничего такого и не думал… – замямлил Холлик.

Все вдруг стало понятно. Как Джейн раньше не сообразила – родители боятся ее возможного самоубийства.

– Очень даже думал… думали. Я же знаю: в моих словах «убить свою боль» вы усмотрели намек на суицид. Родители, наверно, считают, что я в таком состоянии могу любой фортель выкинуть. Поэтому и отправили меня сюда. – Джейн, к своему удивлению, говорила с подъемом. – Так вот, Джефф, – добавила она, сопроводив слова просветленным взглядом, – я намерена увидеть, как Уилл откроет глаза, и услышать, как он скажет: «Здравствуй, Джейн». А пока я отправлюсь в одно место – мы хотели поехать туда вдвоем. Там-то я и дистанцируюсь от боли. Это будет вроде паломничества.

– Кажется, понимаю. А куда вы едете, если не секрет?

Джейн все рассказала спокойным тоном, тщательно выбирая выражения. Джеффри Холлик воспрянул.

– Это просто восхитительно, – сказал он, когда Джейн, договорив, пожала плечами.

Она не ожидала такой реакции – думала, Холлик скривится, а у него глаза засверкали от восторга.

– Знаете, Джейн, я вообще-то ни в Бога, ни в магию не верю, да только чем старше становлюсь, тем больше убеждаюсь – нельзя недооценивать силу веры. Я говорю о любой вере – не только в религиозном смысле слова. Можно ведь верить во что угодно – например, друг в друга. Поистине вера творит чудеса. – Холлик покачал головой и добавил: – Но вот выдержите ли вы такое паломничество? Достаточно ли вы сильны – сильны духом, я хочу сказать?

Джейн вздохнула.

– Не хочу сидеть подле Уилла – ни здесь, ни за океаном; не хочу видеть, как в его бесчувственное тело вонзаются иглы шприцев, не хочу слышать, как расшифровывают показания томографа. Мысли не допускаю, что его жизнь кончилась, что мне нужно только решиться выдернуть шнур из розетки. Будь я проклята, если пойду на такое; будь я проклята, если позволю сделать это кому бы то ни было. Я, доктор Холлик, верю в своего жениха. Я считаю, человеческий разум таит пока неизвестные возможности, и собираюсь испытать себя. Душа Уилла отлетела на Айерс-Рок – а я отправлюсь за ней, как бы дико это ни звучало. Я найду его душу, я пробужу его от комы.

Холлик таки поставил пальцы «домиком» – и ему сразу полегчало.

– Джейн, вы упомянули, что вас терзает один вопрос; кошмарный вопрос, на который ни судьба, ни Вселенная не дают вам ответа. Вы мысленно кричите: «Если бы только!..» – и ваш крик натыкается на глухую стену или рассеивается в безвоздушном пространстве.

Джейн кивнула.

– Так вот. Мне нравится ваш план, потому что вы превратили бессильное «если бы только» в «а что, если?». А это – прекрасный знак. Его подают ваше тело, ваш разум. Вы не приемлете роль жертвы, Джейн; вы хотите действовать.

Джейн улыбнулась. На миг возникло желание крепко, по-сестрински, обнять доктора Холлика.

– Я восхищаюсь людьми, которые готовы действовать, людьми, контролирующими свои эмоции. Такие люди не убегают от испытаний судьбы, а бросают судьбе встречный вызов. Кричат «не боюсь!» судьбе в лицо. – От избытка чувств Холлик даже кулаком потряс. Джейн едва сдержала усмешку. – Именно это вы и задумали. Вы повернетесь лицом к чудовищу, вы крикнете «не боюсь!» прямо в смердящую пасть. Ваш замысел может показаться нелепым, безумным, диким, но, по-моему, вы хотите подбросить топлива в костер вашей любви, для того и отправляетесь в святое для Уилла место. Я не говорю «езжайте непременно, лезьте на скалу», но не говорю и «сидите дома, откажитесь от затеи». Если дух ваш силен, если физическое здоровье позволяет, если вы решились всерьез, если не задержитесь в Австралии дольше, чем необходимо, если согласны регулярно звонить родным – не вижу причин отговаривать вас.

– Спасибо, – только и сказала Джейн. Другие слова не шли на ум. Она потянулась к кувшину, налила себе еще ледяной воды, ароматизированной лимонным соком, выпила.

Доктор Холлик покачал головой.

– Хорошо бы каждый, на чью долю выпало суровое испытание, был способен к борьбе подобно вам, Джейн. С другой стороны, нелегко, будучи раздавленным, сломленным, найти в себе достаточно сил. Думаю, из Австралии вы вернетесь другим человеком. В хорошем смысле. Знаете, я ведь тоже кое-что читал про прямые пути, – с доверительной улыбкой добавил Холлик.

– Правда? И что вы думаете об этой теории?

Холлик пожал плечами.

– Думаю, что нет дыма без огня. Что, если люди пока не раскрыли тайну линий лей, – это не повод воротить от них нос. Кстати, для любой теории справедливо. Скажу вам по секрету – мне бы хотелось верить в волшебство. В детстве у меня знаете какая любимая книжка была? «Волшебные сказки народов Европы». Я и до сих пор их почитываю. – Холлик расцвел ностальгической улыбкой, отчего стал еще более симпатичен Джейн. – Но я ведь психолог. Серьезных людей консультирую – такие при упоминании о сверхъестественном только кривятся. В вашем случае моя задача – направить вас к принятию правильного решения, удостовериться, что оно – правильное.

– Иными словами, указать тропу? – уточнила Джейн, намеренно используя лексику Робина.

– Вот именно.

– Вы верите мне?

– Конечно. Не думаю, что вы намерены причинить себе вред; не думаю, что поддадитесь унынию. В вас мне видятся отвага и мужество… а еще – стремление все исправить. В ваших интонациях ни разу не промелькнула тема мести, и это очень хорошо. Вы ни словом, ни намеком не упомянули негодяев, искалечивших вашего жениха.

– А какой смысл их упоминать? Они жестокие, тупые, а главное – пьяные. Мне с ними не о чем говорить. Не желаю ни секунды терять на мысли об этих мерзавцах или на планы мести.

– Вы великолепны. Кого угодно способны на подвиг вдохновить. – Холлик поднялся. – Пообещайте, что будете осторожны там, в Австралии.

– Обещаю, – сказала Джейн, также вставая и пожимая Холлику руку. – Спасибо, что не сомневаетесь в моей… адекватности.

– Когда вы намерены ехать?

– Сразу после Рождества. Раньше мама не отпустит.

– Удачи вам.

– Удача мне понадобится, причем скоро – когда буду излагать план родителям, – вздохнула Джейн.

Ланкашир, ноябрь 1715 года

На сей раз ночевали в приходской церкви. На колокольне выставили часового. Лорд Дервентуотер со своими конными добровольцами обосновался на церковном дворе. Особняк с плоской крышей – собственность сэра Генри Хотона – оккупировали три десятка горцев из полка лорда Мара. Оттуда открывался отличный вид на лощину и мост. На других стратегически важных точках группками окопались прочие якобиты; каждая группка подчинялась приказам исключительно своего предводителя. Уильяму стало казаться, что восстание обречено на провал, – ведь каждый предводитель имел собственное мнение относительно боевой стратегии, а Старый Борлум и вовсе открыто игнорировал распоряжения генерала Форстера.

Уильям знал: разногласия неминуемо обернутся катастрофой. Но выбора не было, и он с дюжиной превосходно вооруженных людей занял один из лучших домов. Дом глядел фасадом на Черч-стрит, с которой англичане и начали штурм.

Перекрывая свист пуль, что летели с чердаков и из окон, Уильям наставлял своих людей.

– Стрелять по моему сигналу! – грохотал Уильям. – Наметьте цель, затем открывайте огонь.

От его слов судорожное щелканье курками прекратилось, и тут красномундирники хлынули сквозь баррикаду. Уильям Максвелл замолк. Добиться метких выстрелов было невозможно, и под дикие вопли горцев Уильям повел людей прочь из дома, на улицу, чтобы начать рукопашную с врагом.

Схватка была в разгаре. Редкие секунды отрезвления от крови окрашивались для Уильяма осознанием: якобиты несут тяжелые потери. Палаш его, как ни часто опускался на головы красномундирников, не наносил существенного урона их армии; преданные вассалы бились не менее храбро, вдохновляемые мрачным упорством своего командира. Англичане попытались поджечь город, но ветер как будто не пожелал вступать в заговор против якобитов. Поджог не удался, хотя дыма оказалось достаточно, чтобы красномундирники получили необходимое им прикрытие. Солдаты генерала Уиллса проникли на задворки особняков – то есть в якобитский тыл. Дом за домом англичане захватывали город. В числе прочих было занято жилище Роберта Паттена – главный наблюдательный пункт.

Уже в сумерках Уильям велел двум разведчикам, в том числе Поллоку, добыть сведения о планах англичан на грядущую ночь.

– Разве не лучше было бы подождать…

– Никого я ждать не собираюсь, Поллок. Насколько я понял, теперь это наша война – то есть война Максвеллов и горских кланов против англичан. Мы отрезаны от прочих, поэтому повиноваться будем лишь собственному рассудку.

Поллок нырнул в дымовую завесу, сгустившуюся к ночи, скрывшую языки пламени – от них осталась только зловещая багровая подсветка.

– Англичанам велено зажечь по свече перед каждым фасадным окном каждого здания, ими захваченного, – выдал Поллок, возвратившись.

– Так давайте их запутаем – зажжем свечи в домах, которые пока принадлежат нам, – сказал Уильям.

В лице Поллока мелькнула неуверенность, однако Уильям, всегда предпочитавший действия раздумьям, сам пошел от дома к дому, лавируя меж огней, ища спасительной тени в предательские моменты вспышек, могущих выдать его врагу. Он принялся зажигать свечи перед окнами зданий, в которых, он твердо знал, засели якобиты.

– Берите в плен всякого, на ком надет красный мундир, – распорядился он перед уходом и подмигнул Поллоку.

Итак, Уильям с риском для жизни вводил в заблуждение вражескую армию; а что же его начальник, Форстер? Форстер спокойно лег спать.

Уильям поздравил якобитов с тем, что потери их невелики; запах крови от собственной одежды и металлический привкус во рту уничтожил порцией вина – и забылся беспокойным сном в доме обедневшего престонского дворянина, в уголке гостиной.

В воскресенье, 13 ноября, события стали развиваться по новому сценарию. На подмогу генералу Уиллсу прибыл генерал Карпентер и привел три подразделения драгун. Фортуна отвернулась от измотанных шотландцев. Англичане взяли их в кольцо, а собственные баррикады оказались западней. Город был осажден.

Уильяма по-прежнему называли не иначе, как героем, – даже когда он предложил предводителям кланов разработать план отступления.

– Зато мы сохраним людей. Битву можно продолжить и завтра, и послезавтра. Не продадим наши жизни за бесценок, – увещевал Уильям, рискуя заслужить прозвание труса.

Впрочем, сроки были упущены. Драгуны Карпентера заняли ливерпульский тракт, храбрые шотландцы оказались в окружении. Якобиты собрали военный совет; Форстер с Макинтошем вяло переругивались до зари, комната пропиталась ядом взаимных обвинений и угроз. В итоге Форстер сдался, к негодованию Уильяма и самых ярых якобитов. О капитуляции было объявлено англичанам; Форстер согласился на все условия правительства.

– Какого черта? – прорычал Уильям. Вопрос был адресован Старому Борлуму.

Тот только вздохнул.

– Их больше, сынок; красномундирников больше, чем нас. Пока они обсуждали условия, я был в числе заложников. Уиллс прямо мне сказал: дернусь – и он устроит в городе резню, ни единого повстанца в живых не оставит. Но вообще-то мы вашему плану последовали, Максвелл. Вы же говорили – продолжить борьбу можно и завтра, и послезавтра.

В версию Уильям не поверил – даром что она, похоже, перешла в разряд официальных.

На следующий день на рыночной площади Престона выстроили более полутора тысяч соотечественников Уильяма. Головы у всех были низко опущены в знак поражения. Повстанцев провели перед генералом Уиллсом и драгунами Карпентера, велели сложить оружие. Скорбная гора копий, палашей, пик и немногочисленных мушкетов, а также вил и топоров росла под хохот и шуточки – красномундирникам было весело, Уильяму – тошно.

– Смеются они! – воскликнул он. – А сами попрятались от фермерских железяк, будто трусливые псы! – Разумеется, выкрик был бессмыслен, безнадежен и грозил усугубить положение Уильяма.

– Милорд! – взмолился Поллок, побледнев от страха за своего командира. – Подумайте о своей семье, милорд!

– Если мне суждена лютая смерть, мой сын, по крайней мере, будет знать: я плюнул в рожи этим протестантам – отродьям блудниц, – с вызовом возразил Уильям.

Выстрел грохнул так близко, что Уильям поневоле опустил взгляд – не его ли ранило? Но нет, он был целехонек. Зато Поллок больше не стоял рядом с ним – он рухнул на мостовую, из-под спины струилась кровь, остекленевшие глаза смотрели в небо.

Уильям скорчился над Поллоком, поместил его голову себе на колени.

– Мальчик мой!

– Простите, милорд… – выдохнул юноша, и голова его свесилась набок, ибо жизнь покинула пределы тела. Сердце Уильяма сжалось от бессильной ярости.

– В вас, милорд, я стрелять не стану, – пообещал английский офицер. В голосе, по-женски тонком и жеманном, слышалась издевка. – Генерал Уиллс сказал, вы – слишком ценная добыча. Но я не потерплю оскорблений, даже от пленника столь высокого ранга. Оскорбление заслуживает наказания, чтобы другим якобитам неповадно было. – Англичанин сплюнул только что не на колено Уильяму. – Вот почему я дал возможность этому юноше принять наказание за вас – как и подобает доброму и преданному вассалу. Уверен: вы доходчиво объясните его родным, при каких обстоятельствах он расстался с жизнью, и они простят вас.

Уильяма трясло от ярости. Подле него остановил своего скакуна генерал.

– Не будьте глупцом, Нитсдейл. За каждое действие или слово, оскорбительное для моих солдат, я велю уничтожать по десятку ваших фермеров.

Уильям взглянул генералу прямо в ледяные, немигающие глаза. Генерал пожал плечами.

– И можете мне поверить, Нитсдейл: добрые престонцы будут только рады, что число нахлебников уменьшилось на десяток-другой. Уведите пленников знатного происхождения, – добавил он, поморщившись.

Раздавленный, беспомощный, Уильям позволил себя увести. Вид офицеров-якобитов, на церковном дворе сдающих оружие, вызвал у него тошноту. Потом их всех отправили в «Митру» – гостиницу, окнами выходившую на площадь.

– Наедине с собой мысли о пережитом унижении особенно мучительны, – съязвил один из офицеров. Уильям не слушал его.

Потому что важнее ему было расслышать шепот лорда Дервентуотера:

– Лучше их не злить; сейчас от этого толку не будет, Максвелл, один только вред. Подозреваю, нас всех скоро отправят по домам, и мы сможем утешаться мыслью, что рискнули ради истинного короля.

Их ввели в низкую сводчатую комнату, пропахшую пивом и табаком. Правда, эти запахи быстро уступили место резкому запаху пота и отчаяния. Генерал Чарльз Уиллс удовлетворенно обозрел связанных, бледных от унижения пленников.

– Где Макинтош? – спросил Уильям.

Вокруг откашливались; человек двенадцать английских офицеров, приставленных к пленникам, звенели мечами.

– Будь он здесь, вы отличили бы его, милорд Нитсдейл, по отвратительной вони, – холодно ответствовал Уиллс. – Видавший виды плащ по ночам служит Макинтошу постелью, а за обедом – скатертью и салфеткой. Отсюда и специфический запах.

Офицеры стали смеяться Уильяму в лицо.

– Макинтош отправлен в Ньюгейтскую тюрьму, – продолжал Уиллс, видимо, настроенный словоохотливо. – Скоро и вы там окажетесь, милейший лорд.

– Я думал, нас отпустят по домам, сэр! – не выдержал Дервентуотер. – Мои родственники готовы заплатить выкуп…

– Ваши родственники, сэр, едва ли располагают суммой, способной загладить вашу вину – ибо вы повинны в измене помазаннику Божьему. Нет, милейший лорд Дервентуотер, домой вас не отпустят. Я уполномочен моим королем привезти повстанцев в Лондон, дабы его величество мог лицезреть изменников живыми до исполнения приговора.

– Вы, вероятно, шутите, – упавшим голосом обронил Дервентуотер, беспомощно оглядываясь на пленных товарищей.

Уильям знал: этого и следовало ожидать. И все же сердце забилось часто-часто. Король Георг, оказывается, заготовил иное наказание изменникам. Решил нарушить традицию; возможно, самоутверждается таким способом в новой стране. Возможно, хочет войти в историю как Георг Жестокий.

– Не понимаю, генерал, почему нас называют изменниками, – мы ведь исполняли приказ нашего короля. Истинного короля Шотландии.

Уиллс только усмехнулся.

– Восхищаюсь вашей отвагой, Максвелл. А также вашей чисто шотландской логикой. Впрочем, вряд ли эти качества спасут вашу шею. – Уиллс задержал на нем взгляд, и Уильяму показалось, что сам Страх своими холодными пальцами прошелся по его хребту.

– Вы что же, хотите вздернуть благородных лордов? – уточнил он.

– Разве я сказал «вздернуть»? Извините, сэр, если ввел вас в заблуждение! – Уиллс медленным взглядом обозрел пленников, встретился глазами с Уильямом. – Нет, пока что, джентльмены, я лишь прослежу, как вы сдаете оружие. Ну, начнем, с вашего позволения. Быть может, вы подадите пример, милейший лорд Нитсдейл?

Когда все пистолеты, палаши и кинжалы были сложены грудой на столе перед Уиллсом, он разразился в адрес пленников издевательской улыбкой.

– Благодарю вас, джентльмены. Эй, Коутсворт, – крикнул он своему подчиненному, – налейте-ка нашим подопечным по кружечке эля. Пускай взбодрятся, а то им предстоит долгий путь верхом. Не допущу, чтобы они гордо въехали в нашу великую столицу. Изменников будет преследовать толпа черни, на них будут сыпаться проклятия, а шеи их будут обвивать веревки, связанные с другими веревками – с теми, что на запястьях. Так-то, милейшие лорды. Ну, что же вы приуныли? Пейте за здравие короля.

Глава 9

Лондон, декабрь 1978 года

«Звезды мне благоволят, – думала Джейн, глядя, как задраивают дверь «Боинга-747». – Хорошо, что рядом никто не сел, наконец-то можно расслабиться». Джейн очень боялась соседства с каким-нибудь словоохотливым персонажем. Но салон бизнес-класса был почти пуст – значит, до Сингапура полет будет проходить в благословенной тишине.

Стюардесса не замедлила озвучить мысли Джейн:

– Славно – в следующие пятнадцать часов никто вам не помешает. – И добавила, поставив на бумажную салфетку перед Джейн стаканчик яблочного сока: – Вот из Азии в Австралию всегда много народу летит. Кстати, меня зовут Перл. Во время полета я буду вас обслуживать, мисс Грейнджер.

Джейн мысленно восхитилась безупречным каре стюардессы, да и самими волосами – гладкими, блестящими, черными как вороново крыло. Не возникало сомнений – даже через пятнадцать часов полета волосы не утратят блеска и не растреплются. Чего, увы, нельзя ожидать от волос самой Джейн – они смялись и наэлекризовались от одного только соприкосновения с синтетическим подголовником. На Джейн по-прежнему были темные очки, скрывавшие опухшие от слез и недосыпаний веки.

– Спасибо, Перл. Я намерена всю дорогу проспать.

Стюардесса понимающе кивнула. Джейн отметила легкий макияж, тонкие, правильные черты лица. Машинально подумала: «Должно быть, Перл – дитя любви китаянки и индуса». Перл тем временем мило улыбалась.

– Разбудить вас к завтраку, мисс Грейнджер?

Джейн отрицательно покачала головой.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

Примечания

1

Игра слов. Название лейбористской партии происходит от слова «labour» – труд, работа. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Герой сказки братьев Гримм, злобный карлик.

3

В австралийской мифологии Времена сновидений, или Джугура, – это стародавняя эпоха, противопоставленная настоящему времени. В эту эпоху мифические герои совершили свой жизненный цикл, вызвали к жизни людей, животных и растения, определили рельеф местности, установили обычаи.

Content

Фиона Макинтош
Гобелен

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Примечания