Валерий Зеленогорский

В лесу было накурено...

Эпизод III

Автор выражает благодарность Светлане и Константину Николаевым за бескорыстную помощь и поддержку

Предисловие. Дым сигарет с ментолом

Нас, дымящих круглосуточно, почти половина населения и нас преследуют, как диких зверей.

Нам уже почти нигде нельзя. В кафе и ресторанах нам определили резервации, в аэропортах нас загоняют в тесные загоны, где стоит дым столбом и можно даже не вынимать свои сигареты, на лестницах в подъездах нельзя, в офисах нельзя.

Нас, дымящих круглосуточно, почти половина населения и нас преследуют, как диких зверей.

Нам уже почти нигде нельзя. В кафе и ресторанах нам определили резервации, в аэропортах нас загоняют в тесные загоны, где стоит дым столбом и можно даже не вынимать свои сигареты, на лестницах в подъездах нельзя, в офисах нельзя.

Почему одна часть населения должна подчиняться интересам других? Наши конституционные права равны, кто развязал эту войну против граждан, имеющих по праву свою долю удовольствия от сладкого дыма, вот такие вопросы встают в полный рост...

Мало того, что курящие значительно пополняют бюджет, которым пользуются некурящие и их защитники, так изощрённо изо дня в день изыскиваются способы, как нас ущемить побольнее и залезть ещё глубже нам в карман.

Запрещение курения в общественных местах подаёт дурной пример жёнам, которые гонят своих мужей в подъезд. Из подъезда их гонит общественность, а дальше только холодный двор и там никакого удовольствия не получишь. Такое недальновидное поведение женщин ухудшает демографию.

Самая вкусная сигарета - после любви. И если муж будет знать, что он не покурит после, он может просто не исполнить супружеский долг и последствия будут необратимы.

В среде некурящих есть коррупционеры, педофилы и насильники, есть нарушители правил дорожного движения и просто плохие люди, их пороки тяжелы и уголовно наказуемы, а мы просто курим - потому что человек слаб, но это не грех.

В стране, где по состоянию экологии мы стоим на 74 почётном месте в мире, где вода и воздух нафаршированы промышленными отходами, проще гонять, как зайцев, курильщиков. Фальшивая забота о нашем здоровье призывами не курить лицемерна, проще ограничивать нас, чем заниматься конкретными делами по охране здоровья и окружающей среды.

Руки прочь от полноценных членов общества, каждый человек имеет право на частную жизнь.

Не надо пыхтеть в лицо некурящим, но и им пора успокоиться и не забывать, что их свобода заканчивается там, где начинается наша свобода.

Вся эта компания против курильщиков инициирована ВОЗ и другими псевдозащитниками здорового образа жизни. Они, видимо, не понимают, что степень угрозы значительно преувеличена. Их статистика смертности по причине курения подтасована в интересах наркораспространителей и производителей антитабачных заменителей.

Человек понервничал, загрустил о любимой, мог бы топор взять и беда не за горами. А он покурил в холодке, сердце успокоил и беда прошла стороной. Кто будет отрицать психотерапевтический эффект курения?

Заканчивая панегирик в защиту курильщиков, я смею утверждать, что такое рьяное желание ограничить в правах половину граждан ничего хорошего обществу не даст.

Мой сосед не пил и не курил, занимался спортом и был членом правящей партии, потом стал примерным прихожанином храма и умер, не дожив до пенсии пяти лет.

Все не так прямолинейно, ему бы жить и жить, а вышло по-другому.

Не надо нам показывать лёгкие в разрезе, пораженные никотином, мы же не показываем Вам ваши недостатки в фас и в профиль, мы уважаем права некурящих, вот и уважайте наше право глотать дым, ранним утром, поздним вечером и даже ночью.

Дама из «Евроконцерта»

Я работал в одном банке в отделе спецпроектов, руководство часто пеняло мне, что я пресекал инициативу своих сотрудников и некорректно обращался с различными посетителями, которые бомбили меня своими идеями. Я сделал выводы, и вскоре представился случай показать себя корректным и внимательным к инициативе снизу.

Банк готовился к десятилетию, и был объявлен конкурс на постановку данного действия. Предложения были в основном глупые и бестолковые, особенно запомнился визит одной дамы, которая представилась режиссером-постановщиком шоу из компании «Евроконцерт», работающей под эгидой ЮНЕСКО. Я такой организации не знал и попросил выслать мне предложения для изучения. Дама предложила встретиться тет-а-тет и за пять минут изложить мне три своих эксклюзивных предложения.

Я опять предложил прислать их по факсу. Дама возразила, что я воспользуюсь бесплатно ее интеллектуальной собственностью, что с ней уже не раз бывало. Помня об обещании руководству, я дал согласие на встречу, и через десять минут в моем кабинете появилось существо лет пятидесяти, потрепанного вида, с двумя пластиковыми пакетами: в них, видимо, было все ее имущество – вещи и папки творческого наследия. На голове у нее была народная прическа типа хала, черная бархатная юбка с разрезом до бедер и белая прозрачная блузка без рукавов недельной свежести, завершал композицию лифчик под блузкой – розовый, огромного размера, потертый и желтоватый в подмышках. На полном предплечье для стиля была приклеена татуировка из-под пачки с жевательной конфеты «Чупа-чупс». Сюжет татуировки был тоже со смыслом: дракон, обнимающий другого дракона, а между ними – лилия, видимо, цветок был ее любимым. Пакеты она из рук не выпускала – боялась потерять авторские права на свои сценарии. Она мне мило улыбалась и старалась понравиться. Когда она закинула ногу на ногу, как в фильме «Основной инстинкт», я увидел ее прелести уже изнутри. Это был ее козырной аргумент, умело срежиссированный. Предложив ей чаю, я приготовился к сеансу легкого зомбирования нейролептическим методом. Я ее не торопил, дама пила чай с легкой жадностью; печенье и конфеты она поглощала вместе – так, ей казалось, будет сытнее. Надувшись чаю, она приступила к презентации. Мне было предложено три варианта сценария.

Первый – шоу с живым медведем, второй – шоу с медведем и Машей Распутиной и третий, дорогой, – дворцовый бал с медведем, М. Распутиной и ею в роли ведущей, с элементами вольтижировки на пони и с финальным проходом по нисходящему канату с подносом шампанского брют, с кульбитом и выходом на шпагат у ног хозяина банка. Я выразил сомнение по поводу шпагата, и тут же, в кабинете, она села на шпагат, не выпуская из рук своих сумок. Подняться самостоятельно она не смогла, и я, как джентльмен, помог даме. Третий вариант – «роскошный» – был отвергнут мной в связи с бешеной сметой. Дама расстроилась и попыталась вяло сопротивляться, предлагая в качестве удешевления сметы убрать из меню банкета канапе, взамен она предлагала напечь пирожков с вязигой. Третий муж ее очень хвалил за это.

Перешли к первому варианту. Она оставила в покое свои сумки и изобразила медведя, как гвоздь программы. Слоган праздника «10 лет успеха» предлагалось разместить на разных частях тела зверя, а логотип намечено было разместить на филейной части. Поясняя свою концепцию, она объяснила смысл этой задумки следующим образом: «Все остальные банки – уже в жопе, а мы – сильные и могучие, как медведь». Мне это понравилось, но я заметил, что не хватает изюминки. Она взяла тридцать секунд на раздумье и выдала без перехода: завыла медвежьим четверостишьем в рэповой манере о процветании банка. Я убедился, что экшн есть. Распутину тоже пришлось убрать из-за дороговизны и невнятной целевой аудитории. Дама с ходу предложила замену – синтетическое шоу Мытищинского дома культуры «Храмы России», пояснив, что она мигом переделает его в «Банки России», где в финале хозяин банка и два его партнера выйдут как «три богатыря» в народ и к гостям под звон колоколов храма Успенья Богородицы. Этот выход был также забракован решительно. В головке банка не было ни одного Ильи Муромца – Петя, Женя и Миша были другими богатырями. Отчаяние дамы было невыносимым, и я решил мягко подвести итог. Я поблагодарил ее за сотрудничество и попросил подумать еще, разбудить фантазию, чтобы набросать феерию в лирико-мифологическом ключе и сделать хэппенинг. Она удивилась, но подумала, что для дела чего не сделаешь. Щеки ее порозовели, и она стала расстегивать блузку медленно и решительно – я понял, что она понимает хэппенинг иначе, чем я, и остановил ее стриптиз в самом начале. Видимо, в ее годы в Институте культуры это не проходили.

Усталая и подавленная, она сидела в кресле и молчала, потом посмотрела мне пристально в глаза и сказала: «Вам не понравилось, и вы мне не позвоните». Я возмутился, вспомнив упрек руководства, и ответил ей: «Я вам не позвоню?! Да я заебу вас звонками!!!»

Она ушла, и больше я ее не видел; она была последней из могикан этого жанра, таких теперь уже и не делают!

Расширение памяти методом Налбандяна

Мой друг, ресторатор и поэт, сообщил мне как-то, что появился человек, который хочет организовать курсы по расширению памяти. Метод его был комбинацией йоги, у-шу и медитации. Сам Налбандян был яркий человек из бывших комсомольцев, который желал осчастливить человечество и заработать при этом пару копеек. При встрече он рассказал о своем методе, продемонстрировал технику запоминания слова «тейбл». Для того чтобы запомнить слово «стол», нужно было придумать историю о том, что граф сидел за столом, а в спальне его жена нежилась со слугой – необходимо яркое событие, говорил наш гуру, я возразил: а что же понадобится сочинить на слово «бьютифул»? Гуру посмотрел на меня с сожалением и сказал, что он изучил язык курдов только на историях о сексе насекомых. Пришлось поверить этому энциклопедисту, и мы взялись за организацию курсов. Сняли зал в центре города, поселили Налбандяна в гостинице «Россия» и для рекламы привели его в воскресное шоу с Д. Дибровым, державшим суточный эфир до эпохи НТВ. Дима представил нашего гения так лихо, что звонки в студию посыпались лавиной. В конце зритель назвал двадцать слов на урду и санскрите, и наш профессор, щелкая пальцами и закатывая глаза, воспроизвел их снизу вверх и сверху вниз. На следующий день перед залом стояла толпа в пару тысяч человек, одержимых научиться всему этому всего за 60 рублей недельного курса. Толпились ветераны с удостоверениями, бледные девушки с горящими глазами, желающие получить английский для выезда за рубеж. Группа людей еврейской национальности всех возрастов тоже хотела улучшить свой словарный запас. Были просто сумасшедшие и женщины из окружения Чумака и Кашпировского, мечтавшие найти в нашем Налбандяне нового кумира. Люди шли в порядке живой очереди с синими номерами на ладошках и толкались, как за водкой в период действия указа Горбачева – Лигачева. Я принимал отдельно остронуждающихся и ветеранов. Первый был полковник из Подольска, который требовал для себя льготы на оплату обучения, я ответил, что у нас коммерческие курсы и льгот нет, он настаивал и получил их на себя и внучку, которая отечеству не служила, но я надеялся получить с нее натуральную оплату в виде невинных сексуальных утех. Следующая в очереди была девяностолетняя старуха, которая к своим годам уже не могла в оригинале читать Пруста и хотела подправить уставшую память. Я, превозмогая алчность, отговорил ее тратить половину пенсии на это предприятие. Я сказал ей: «Идите домой, это вам не поможет». Мы отбились от лишних служителей, записав их на другие недели, и процесс пошел. Налбандян учил их, я сидел в кассе и считал деньги. Он как-то зашел ко мне и говорит: «Что ты не слушаешь курс, тебе же бесплатно?» Я посмотрел на него с удивлением, понимая, что он искренне верит в то, что делает. «Зачем?» – спросил я гуру. «Ты же бизнесмен, ты не должен вести записи, ты должен все запоминать, вот прижали тебя ребята крепкие, а у тебя бумаг нет и предъявы нет». Я ответил ему, что мне достаточно конкретно позвонить по телефону, и я буду выдавать все тайны, как лазерный принтер, даже с картинками. Потом я спросил его, почему он мне не позвонил вчера вечером. «Номер забыл», – ответил мне теоретик расширения памяти. Курсы наши набирали силу, но учитель, слегка обнаглев, стал считать, что успех – это его личная заслуга, решил продавать кассеты со своими уроками, а нас в долю не взял. Мы пытались его урезонить, но звездная болезнь прогрессировала, появились метастазы наглости и откровенного хамства – вечная проблема звезды, которая забыла о своем прошлом. Он нам надоел, и мы пустили его в вольное плавание, где он и пребывает сейчас, иногда всплывая на каких-то каналах с демонстрациями своих рекордов. До сих пор я помню помешательство людей во времена Кашпировского, Чумака и нашего Налбандяна – они все вместе давали надежду миллионам после того, что с ними сделала Родина-мать.

Занзибар в посттравматическом синдроме

Летом в Париже жарко, кондиционеры не справляются с июльской жарой и не спасают от духоты. В сердце Парижа, на Елисейских полях, в зале «Олимпия», были гастроли ансамбля донских казаков – они выступали по приглашению парижской мэрии. Мой товарищ был спонсором этого шоу, а я продюсером. Казаки пели и плясали, французы были счастливы, что те вошли в Париж не с пиками и ружьями, как когда-то после войны 12-го года, а, наоборот, услаждали французов на сцене за жалкие копейки. Спонсор, мой товарищ, жил под Версалем в собственном доме с красавицей женой и двумя собаками – мопсом, которого звали мистер Паг, и дико нервной собачкой по кличке Моня. Дом был хорош: бассейн, терраса, повар-сенегалец, знавший русский после Патриса Лумумбы, где он учился на медика, но врачом не стал, торговал наркотой и научился готовить в мордовском лагере для иностранцев, в Сенегал не вернулся, шлялся по Европе, осел в Париже и попал к моему товарищу в дом за добрый нрав, матерные песни и поговорки собственного сочинения: «На безрыбье и жопа соловей», «На бесптичье и х… водопровод» – и отменный вкус в приготовлении еды в стиле фьюжн. Казаки уехали в Марсель, а друг устроил ужин для близких – отметить медаль парижской мэрии за вклад в дружбу народов. За столом собралась живописная компания – друг с женой, его французский партнер, сахарный брокер с женой, моделью из Алжира, русская пара из Питера, эмигранты первой волны, живущие в Луизиане, глухой провинции Америки, мама-профессор друга из Нью-Йорка со своим бойфрендом семидесяти лет, еврейским дедушкой из Челябинска, уехавшим двадцать пять лет назад с должности замначальника литейного цеха трубного завода. Особо привлекала одна пара – это был управляющий бизнесом моего друга, албанец из Косово с женой-израильтянкой, жившей до выезда из СССР в Белой Церкви под Киевом. Мама друга была в восторге от концерта, ей понравилось все – сын, его новая жена, Париж, дом и все вокруг, она была счастлива успехами сына, своим здоровьем и своим другом из Челябинска, несмотря на духовную пропасть между ними. С годами интеллектуальные разночтения супругов утихают, а сочувствие и добросердечие становятся главным. Поданная вовремя таблетка важнее, читал ли или не читал человек Марселя Пруста, которого мама переводила в России в семидесятые годы. Стол трещал от еды по русскому обычаю. Там было все вперемежку – селедка, устрицы, миноги, омары, капуста, русская водка «Русский стандарт», розовое шампанское «Кристалл» для юной жены и, конечно, вино, лучшее и дорогое. Вечер был теплым, сидели у бассейна на террасе, шутили, смеялись, говорили тосты по-русски в очередь, длинно, пронзительно, со слезой. Разговор был сумбурным. Первый звонок прозвучал, когда я вспомнил о певце Ф. Меркури и процитировал из песни «Мы чемпионы». Жена управляющего из Белой Церкви громко, на весь стол, заявила, что Фредди не умер, что он не гей и она видела его восемь месяцев назад в Занзибаре, где он, уйдя на покой, счастливо живет со своей женой-малазийкой и двумя прелестными детьми. Все удивились, но из вежливости промолчали. Я решил восстановить историческую справедливость и заявил, что разговаривал год назад с Брайеном Мэйем, гитаристом «Queen», и он сам рассказывал мне, как он провожал Фредди в последний путь. Мне ответили, что это был сговор и постановка. Вторая тема была еще острее. Девушка сказала, что украинцы – это не южные славяне, а выходцы из Ирака, то есть потомки персов, основной тезис – это усы запорожцев, а бледность кожи – это патогенная мутация от засилья москалей. Это съесть тоже было нельзя – за столом сидел чистокровный хохол, которому не понравилось данное исследование, и он разбил в пух и прах персидское происхождение его предков, но выдвинул более яркую версию, что украинцы вообще ни на кого не похожи, что они инопланетяне и он видел под Волынью останки корабля, на котором, как на Ковчеге, по Днепру приплыли первые украинцы. Я решил перевести тему в более спокойное русло, заметив, что албанец сидит бледный, машет своей жене, чтобы она перестала кошмарить стол своими изысканиями. Я предложил обсудить свою теорию: чем мужчины отличаются от женщин, и только открыл рот, как справа со скоростью спринтера полетело такое, что я онемел. Бывшая киевлянка, перебив меня, стала излагать теорию кратности отверстий. Конспективно это следующее: у мужчин два глаза, два уха, две ноздри и так далее. Я с ужасом подумал, как теория ее перейдет в нижнюю часть тела, так как разница в возрасте гостей и религиозные отличия могли привести к непредсказуемым последствиям, но науке все под силу. Описывая свое отверстие между ног, она назвала его нежно «нижней улыбкой», и я понял, что улыбаться она любит и, наверное, умеет. Муж ее, зная за ней это мастерство, умолял ее не рассказывать ее методы. Потом был рассказ, что у нее есть третий глаз, но показать здесь ей неудобно, мне было предложено, как авторитетному эксперту, отойти за угол, где я смогу в этом убедиться. Моя жена твердо сказала, что этому не бывать, и наступила мне на ногу острым каблуком, похоронив одним уколом мои желания. Ответный ход был стремительным – она сказала, что я гомофоб и латентный педераст. Дядя Гриша из Челябинска спросил у жены-профессора, что это такое. Ответа не получил, но не обиделся – его мучил более важный вопрос ко мне. Он услышал, что я недавно был в Челябинске, на его любимой родине, где он не был двадцать пять лет, и город и его завод снились ему каждую ночь в цветном изображении. Его насильно увезла дочь за светлым будущим в Америку, он не хотел, замначальника литейного цеха на хорошем счету, любимый своими рабочими. Америку он не любил, не понимал языка, не любил негров, латинов, китайцев, они все вместе не любили его, но он об этом не знал. Жена умерла, дочка с внуком переехала в Канзас, он жил один в Квинсе, брошенный и никому не нужный. В синагоге он встретил на бармицве (праздник совершеннолетия мальчиков) у своих дальних родственников маму моего друга, они стали жить вместе, но он был грустен всегда и мечтал о своем литейном цехе, где он два раза висел на Доске почета и мечтал о должности начальника. Человек он был трезвый, понимал, что он еврей и беспартийный и его никогда не назначат, но мечтал. В перерыве застолья он робко спросил меня, как Челябинск, то да се, потом долго молчал, сглотнул нервно и спросил меня, а мог ли бы он после перестройки, когда отменили шестую статью Конституции о правящей роли КПСС, получить место начальника цеха. Вопрос меня убил. Прошло уже двадцать пять лет, он прожил другую, новую, жизнь, и тем не менее его жизнь осталась там, среди труб и башен пролетарского Челябинска. Я твердо сказал, что, конечно, да. Его голос задрожал, в глазах были слезы, он понял наконец, что у него украли жизнь и нет счастья с обеих сторон Тихого океана. Я хотел рассказать ему в утешение, что его сверстники с пенсией в 70$ догнивают на койках районных больниц, что не только Париж, но и Свердловск они никогда не видели, а он, гладкий, ухоженный американский старик, объездивший весь мир, должен плакать от счастья, что не сгнил, но эти слова ему были не нужны – он плакал, и лицо его было мертвым. Я вспомнил в этот момент своего папу, он тоже был заместителем, но он не мечтал быть директором, потому что знал: так не будет никогда. Он умер, не дождавшись перемен, и кто знает, что он сказал бы мне сегодня про новую жизнь. Застолье завершилось поздней ночью, все разошлись по гостевым комнатам, у бассейна остались я и муж-албанец звезды вечера. Мы с ним выпили, он долго извинялся за супругу, за ее речи и темперамент, сказал, что она только три года такая – после взрыва в супермаркете в Хайоре, где они жили в Израиле. «Посттравматический синдром», – сказал мусульманин-албанец и заплакал, не сдерживая себя.

Слезы, слезы – везде, каждый день. Когда это все кончится?

Таня и семь ее сыновей

Таня – девушка серьезная, фамилия обязывает – Лермонтова ее фамилия по матери. Ничего шотландского в ней нет, но мимо нее не пройдешь, не промахнешься. Ей около сорока, сыну – двадцать, мужей было шесть, и все любимые – она набирала их, как бусы, за двадцать лет, никто из них не забыт, и ничего не забыто. Есть люди, которые каждую половую связь оформляют нотариально – наш случай не тот. В юности Лермонтова была любима во дворе и школе за смех и спортивную подготовку. Семья ее была простая, жила она в Перове без излишеств и особого к себе внимания родителей. Все детство провела с ключом на шее: родители работали, а наша Таня была сама по себе: сама училась, сама ездила на спорт, к учителю по английскому. Учитель по английскому в седьмом классе научил ее целоваться по-французски, приласкал ее так, что к концу второй четверти Лермонтова потеряла свою пионерскую честь с легкостью и без слез. Она влюбилась в этого аспиранта-педофила с трепетом молодого сердца и до каникул два раза в неделю изучала английский, лежа на диване в объятиях новогиреевского Набокова. На удивление, английский давался неплохо: есть такая техника изучения – любовь с носителем языка. За летние каникулы любовь на расстоянии ушла в песок. Но простоя талантливому сердцу Лермонтова не давала. На спортивных сборах в Адлере тренер сборной Азербайджана по кличке Мохнатый Шмель нашел путь к сердцу и телу Лермонтовой под шелест струй в душевой на свежем воздухе. Лермонтова опровергла «кавказский цикл» однофамильца, отдалась сыну Кавказа с северной страстью. Целомудрие ее было удивительным. Если кто-то появлялся в ее сердце, то остановить ее было невозможно. Всю жизнь она любила мужчин сильно, с самопожертвованием настоящей женщины. После школы она легко поступила в мужской вуз, дружила со всеми, но любила старшекурсника, бабника и теннисиста, из семьи руководителя, который шел по жизни под парусом с попутным ветром. Он и стал ее первым мужем, инициатива была его. Родители жениха уезжали в Африку по контракту строить очередной объект в стране бананового социализма с нечеловеческим лицом. Родители его тоже не возражали – меньше будет болтаться, да и девочка их устраивала: скромная, семья порядочная, будут жить без пьянок и гульбы. Свадьба была пышная, в зеркальном зале «Праги». Поели, попили, и Лермонтова из двушки в Перово впорхнула в апартаменты высотки на площади Восстания на тридцатом этаже с видом на всю Москву. Если взять бинокль в кабинете свекра, то можно было увидеть родное Перово, где остались мама с папой, любимые и родные. Скучать не приходилось, убирать этот стадион было непросто. Домработница, всю жизнь пахавшая в этой квартире, заболела артритом, новую не взяли – пусть молодая жена начинает жизнь как положено. Как было положено, Лермонтова не знала, ее папа всегда помогал по дому, носил сумки, пылесосил под песни В. Высоцкого. Песня «Привередливые кони» давала ему такой прилив энергии, что он успевал за время звучания этого хита вымыть пол в двушке на одном дыхании. Таня не была белоручкой, но пахать даже на любимого, как Золушка, было как-то не в жилу. Мальчик ее любимый бросал трусы и носки где попало, требовал чистых рубашек каждый день и заставлял ее чистить до блеска его многочисленную обувь. Он привык, что за ним ухаживают с детства няня, мама, домработница, и он хотел, чтобы так было всегда. В непосредственной близости мальчик оказался весьма капризным: ковыряя утром омлет, приготовленный ею, он морщился: не так прожарен, батон несвеж, масло не вологодское, ну, в общем, барчук и самодовольный павлин. Он относился к ней немножко свысока – элита, е.т.м.

Терпение Лермонтовой лопнуло окончательно однажды в субботу. Он приехал с корта в субботу потный, в ботинках прошел к холодильнику выпить свой сок, купленный на чеки в «Березке», получаемые от родителей, заработанные в загорелой дочерна чужой стране. Неловко взяв бутылку, он уронил ее на пол, бутылка разбилась, он резко вышел и раздраженно бросил через плечо Лермонтовой: «Убери!» Лермонтова, которая минуту назад отпидарасила кафель в кухне, зашла в спальню, собрала свои трусы и лифчики, бросила в сумку фату, платье не взяла, так как оно было залито вином еще в день свадьбы и напоминало одежду человека, потерявшего много крови при ДТП. Он не заметил ее ухода, заснул, уставший после шести геймов с актрисой театра, внучкой народного, новой своей пассией.

Приехав к себе в Перово, она поплакала, родители не трогали ее, поужинали славно. Дома было тихо, уютно, и Лермонтова поняла, что первый брак закончился малой кровью. Пять месяцев свирепой домашней работы, и все. Теннисист ушел в память на первую полку. Они виделись в институте редко, его курс ушел на диплом. Делить имущество Лермонтова не стала и на развод не подавала – не было нужды. Ей нравилось дома, в привычном укладе их семьи была теплота и душевность. Все делали всё, незаметно она перестала вспоминать площадь Восстания и поняла, что жить по такому разрушительному адресу нельзя.

На горизонте появился мальчик, аспирант-проктолог, сын членкора АН СССР, живший в поселке Моженки, старом академическом гнезде, – подарок Сталина советским ученым. Большие участки, спецпаек, рай по талонам. Проктолог был крупным, высоким, отбрасывал челку изящной рукой с тонкими красивыми пальцами в маникюре, что для тех лет было редкостью даже у гомиков. Сейчас каждый второй мужчина делает маникюр и многое другое, что вызывает большой вопрос: это дань гигиене или феминизация мужчин? Мальчик был нежный, тонкий, смотрел фильмы Фасбиндера и читал книги типа «Игра в бисер». Он смотрел на Таню, как на Марлен Дитрих, и ласкал ее долго и бережно, с немецкой деловитостью и пониманием, что женщина должна быть удовлетворена всегда, – это долг мужчины, так учила его мама, бывшая балерина, выпускница Вагановского училища. Она любила сына с неукротимой жаждой и оберегала его от посягательств хабалок. В 18 лет она устроила ему на даче неожиданную встречу с женщиной из поликлиники, которая за вьетнамский ковер из сотой секции ГУМа бережно и нежно трахнула свет ее очей для полноценной жизни без психотравм и венерических заболеваний. Сын мать боготворил, и в дальнейшем это помешало жить без нее с другими женщинами. Он всегда искал себе нечто подобное, но копии были ничтожны перед священным сиянием оригинала. Занимаясь наукой, он подавал большие надежды. План жизни его был предначертан на небесах, и отклонить его от заданного маршрута могла только катастрофа. Из простых людей не своего круга он знал только няню и домработницу и смутно себе представлял, что находится за забором академического поселка.

Катастрофа пришла вместе с Лермонтовой, которая в «Ленинке» вильнула хвостом перед вальяжным красавцем. Он запал, стал ходить за ней хвостиком, даже провожал два раза в Перово на метро. Когда мама узнала об этом, с ней случился удар, и Лермонтова была приглашена на обед для сверки курса и допроса. Ее привез на дачу их шофер на черной «Волге», суровый дядька с дубленым и брезгливым лицом. Адрес девушки его оскорбил до глубины души, он не ездил в такие районы – не по чину ему было шоссе Энтузиастов. Лермонтова оделась скромненько, волосы причесала в пучок, сиськи подобрала в новый лифчик, ну, в общем, целка македонская, а не Таня Лермонтова. Особенно не волнуясь, она предстала перед светлыми очами отставной балерины и папы членкора, который жил под пятой этой чудо-женщины уже сорок лет и не чувствовал никакого давления, наоборот, гордился и уважал безмерно. Внешний вид был осторожно одобрен, вопросы о семье, кто чем болеет, есть ли в роду ненормальные и сифилитики. Допрос был настолько искусно проведен, что Лермонтова ни разу не почувствовала себя оскорбленной, наоборот, восхитилась мастерством мамы – демона в юбке. Аспирант ерзал на стуле, пышная челка прилипла от пота. Он глядел на это шоу и не вмешивался, зная, что все это для его же блага. Папа вопросы не задавал, но отметил, что девочка ничего, – он был сластолюбив, и множество аспиранток полегло на его диване в институте, где он руководил отечественной наукой. Мама-демон знала о его проказах, но не трогала. Сын – вот что занимало ее. Потом был обед, после обеда – чай, ягоды и немножко мятного ликера. Лермонтова ликер пила первый раз, он ей не понравился, напомнил лекарство пектусин, который она с отвращением пила в детстве. Так она второй раз вышла замуж и не ошиблась.

Рай начался в день переезда в Моженки поздним вечером. Аспирант ласкал ее при свете зеленой лампы, когда без стука вошла маман со стаканом чаю с малиной для любимого сыночка. Она заметила орлиным глазом, что он чуть не чихнул. Не смутившись, она попробовала лоб своего ангела, заставила его выпить чай при ней. Лермонтова, забившись под одеяло, тихо сходила с ума от этой нежности. Даже в Перове, у соседа Кольки, пьяницы и дебошира, хватало ума без стука не входить в комнату дочери, десять лет бывшей замужем. Сын с обожанием смотрел на маму, она поцеловала своего ангела, выключила свет и сказала тоном, не требующим возражения, что надо спать и что у него завтра доклад на кафедре. Мальчик смирно повернулся на бок и запыхтел через минуту. Лермонтова из духа противоречия потерлась о сокровище, цепко дернула его за член – никакого эффекта. Сын выполнил волю матери, любовь к матери и Родине выше секса. Три месяца спустя мама с сыном воссоединились, а Лермонтова поехала на Кавказ в Пятигорск пить воду и лечить свою хандру.

Санаторий, в который приехала Лермонтова, относился когда-то к ФСБ, потом его передали местной власти, они сделали в нем ремонт по-русски, стеклопакеты и все такое. Это было добротное здание с огромным парком с клумбами одуряющих цветов, с источниками минеральной воды, бьющими из пастей разных животных, особенно Лермонтовой нравился источник «Писающая собачка». Вода там была та же, но заряд бодрости от «собачки» был больше. Три дня она восхищалась природой, воздухом и водой, но потом стала хандрить без любви. Любовь была ее перманентным состоянием, прилепиться к кому-то и жертвовать себя всю было долгом ее жизни. Прилепиться в санатории было к кому. Вокруг шныряли коммерсанты, воры и сотрудники правоохранительной системы. Все искали на свою жопу приключений. Днем все чинно принимали процедуры, соблюдали диету, жемчужные и родоновые ванны, ходили к источникам. Но вечером весь санаторий превращался в вертеп, люди зажигали в трех ресторанах и дальних кустах так, что треск шел аж до самого Пятигорска. Лермонтова ходила по местам пребывания однофамильца и с восторгом читала себе под нос стихи Михаила Юрьевича, в который раз проклиная Мартынова, убившего ее родственника. Вот в такой дивный день у горы Машук в кафе под скромным названием «У Миши» она пила красное вино с дыней, свежайшей, как трехлетний карапуз. Воздух был прозрачен и чист, мужчина напротив, кавказской наружности, бил копытами и облизывал губы; кадык его нервно ходил туда-сюда. Он не подходил к ней, изучал откровенно и грубо – лев готовился к прыжку. Лермонтова не боялась этого льва, наоборот, поощряла его своим призывным взглядом, качество и смысл которого не вызывал сомнений. Смысл был таков: иди возьми меня, черт тебя побери… Лев встал и, покачиваясь на гибких грациозных ногах, похожий чем-то на жеребца-ахалтекинца, подошел и представился Тенгизом, отдыхающим от смертной тоски в Германии, где он работал в торгпредстве по связям с капиталистами. Лермонтова оценила его стайл, и он получил за подход пятерку. Он сразу перешел на ты, рассказал о себе: 40 лет, МГИМО, работа в Германии, развелся месяц назад, готов к перемене участи. Лермонтова знала нескольких мужчин в этом периоде: легкая добыча при грамотном маркетинге. Гусей надо бить на перелете – так называется эта схема овладения мужчиной. Брать его надо тепленьким, пока он еще от рук не отбился. Тенгиз упал в руки Лермонтовой, как спелая слива. Они вернулись в Москву, славно зажили в его доме на Остоженке. Кругом шумела Москва, окна выходили на храм Христа Спасителя. Лермонтова жила с Тенгизом барыней, в доме заправляла его тетка, бездетная, всю жизнь живущая рядом с ним, как нянька. Тенгиз работал мало, основным видом его деятельности было подведение нужных людей к очень нужным для решения вопросов с обеих сторон Кремлевской стены. Получал он за это неплохо, на службу не ходил.

Все закончилось в один день. Он взял деньги за контакт с министром, дело не сделал, деньги отдавать не стал, люди его предупреждали, он не понял, и его убили вечером во дворе их дома на глазах Лермонтовой люди в черном. Лермонтова впервые овдовела, ходила в черном, строго держала обряд вдовы. Брак был незарегистрирован, бывшая жена Тенгиза выгнала ее из квартиры и… опять Перово, где уже осталась только бабушка. Родители наконец-то получили долгожданное жилье в Жулебине.

В гастрономе, недалеко от дома, Лермонтова встретила странного мужика – немолодого, несвежего, волосатого и очень потрепанного. Он покупал кефир и, заметив Лермонтову, предложил нарисовать ее портрет для выставки в Нью-Йорке, куда он собирался ехать через месяц. Лермонтова не удивилась этому предложению, это с ней и раньше бывало. В молодости ей часто это предлагали, но она не ходила – боялась художников, считая их ненормальными. Что-то помешало ей отказать этому дядьке, и она пошла с ним, как под гипнозом. Пришли в мастерскую в подвале старого дома – он был нежилой, аварийный. Когда-то там был сквот, там жила группа художественно отягощенных молодых людей, которые, самовольно заявившись, устроили притон для маргинальных персонажей, курили траву, пили, устраивали хэппенинги или просто трахались вместе и по отдельности. Имен у них не было, только клички: Махно, Собака, тетя Маня. К ним приходили корреспонденты западных изданий и газет, которые писали о них всякую ересь, считая, что здесь рождается новое русское искусство, но, увы, ни одного Уорхолла или Магрита там не получилось. Художник остался в доме с тех времен, сделал себе имя портретами мужчин и женщин с кошачьими головами – не бог весть какая идея, но он хорошо владел пиаром и запутал много людей этими картинками, намекая, что он наследник С. Дали, и даже сочинил историю, как они встречались и Дали дал ему авторский перстень как наследнику его художественного метода. Перстень был всегда при нем – огромный черный камень в белой оправе. Лермонтова этого не знала, но вспомнила, что видела в светской хронике этого чудака, который вещал о Дали и своих кошачьих мордах. Рисовал он ее долго, по квадратикам на холсте с помощью проектора, тщательно прописывая все детали, потом распечатал на компьютере кошачью рожу и приставил к телу Лермонтовой – вышло хорошо. Название полотна – «Перевоплощение Лермонтовой из драной кошки в сладкую киску» – восхитило Лермонтову.

За дни, проведенные в подвале, Лермонтова отвлеклась от черных дум, привыкла к этому мазиле и даже прилегла с ним на кушетку, где он отдыхал после творческих оргазмов, – физиологические ему удавались хуже, а лучше сказать, не удавались и вовсе. Лермонтова, любившая это дело, слегка расстроилась, но педалировать эту тему не стала, считала, что со временем научит этого Дали любить. Лермонтова поняла, что с ней происходит невероятное: все прежние мужики были красавцами и жеребцами, этот же был зеркально другим. Маленький, некрасивый, полуимпотент, злобный, помыкает ею. Лермонтова мудро посчитала, что у нее прорезается новая страсть к садомазохизму. Девушка она была широких взглядов, не испугалась своих новых желаний и стала служить художнику музой, подстилкой и домработницей. Подошло время лететь в Америку на выставку. Работы отправили, сами прилетели позже. Выставка должна была проходить в галерее бывшего русского фарцовщика, который в Америке заделался галеристом и специалистом по русскому авангарду. Фима – так звали куратора выставки – поселил их в подвал своего дома, в комнату прислуги, где были маленький диванчик, душ и клозет; из излишеств был телевизор «Шилялис», вывезенный Фимой с исторической родины в 1976 году. На Пятой авеню, как ожидалось, арендовать зал не удалось, поэтому работы повесили в культурном центре при синагоге, что не понравилось художнику. Он не любил этот народ, хотел американского признания. Признание пришло в виде девяти еврейских старух, пришедших на презентацию выставки как художественная интеллигенция Нью-Йорка, была пресса в лице корреспондента газеты «Новое русское слово». Фима дал ему просроченный чек на 200$ и пообещал еще 50$ по выходе публикации. Муза приготовила фуршет, канапе с икрой, привезенной из Москвы, и водку «Столичная» в крохотных рюмочках. Фима нервничал, ждал критиков из «Нью-Йорк таймс» и Си-эн-эн, но, увы, они не пришли, видимо, Фима все это придумал для художника, а сделать не смог, да и не собирался. Начали презентацию под вспышки телефонов с камерой, которые были у бабушек. Фима сказал спич, что сегодня историческое событие, все присутствуют при рождении мега-звезды, художник с остервенением кланялся, Таня разносила напитки, бабушки охали, ничего не понимая, записывали названия и шептали «бьютифул» из приличия. Евреи не очень любят кошек, а здесь были кошачьи хари, но приличия нужно было соблюдать. Через полчаса все кончилось, они вернулись в подвал. Художник все понял о себе, напился и отпиздил Лермонтову сильно. Она лежала на полу, рядом с диванчиком, где ей не было места, плакала и жалела своего гения, гладила его, он не унимался, все орал, что жиды украли у него жизнь, и в финале перед сном еще раз дал Лермонтовой в рожу за всю еврейскую нечисть в ее лице. Ей было больно и обидно: «Почему женщину русскую надо пиздить за происки жидовские?»

Фима утром забежал к ним, дал триста долларов и сказал, что это все, надо уезжать в Россию и работать над новым циклом – кошки уже не канают, надо работать с собаками. Через день они съехали к Таниной подруге в Квинс, где прожили восемь месяцев на шее порядочной подруги в творческих судорогах художника, который или лежал на диване, или пил на Брайтоне с мужиками без художественных наклонностей. Они жалели его, слушали бред о Москве и давали доллар на метро. Лермонтова стала отчетливо осознавать, что ничем помочь не может, и засобиралась домой на Родину, помня, что и эта глава ее жизни завершилась на печальной ноте. Прилетев в Москву, она обрадовалась, залегла в Перове на неделю в постель и стала думать, что делать дальше. Сделала сто звонков всем знакомым, сообщила, что жива, и один звонок оказался результативным.

Знакомая подруга, работавшая на радиостанции для геев и лесбиянок, предложила ей в ночном эфире говорить с ними об их проблемах и ставить музыку определенной ориентации. Попробовала несколько раз, ее взяли. Ей удавалась интонация сочувствия, и она стала популярной, ей писали письма, электронный адрес ее сайта трещал от фото и предложений руки, ног и других членов. В коридоре студии она увидела молодого человека с футляром. Она остановила его и завела с ним разговор: кто он, что играет? Мальчик был пухлым, хлопал ресницами и не понимал, чего хочет эта тетка. Тетка Лермонтова быстро уложила саксофониста в свою постель, и у нее одновременно образовался и муж, и сын. Он был нежным и бесконечно глупым юношей, весь свой ум он выдувал в саксофон, а остальное время смотрел DVD и курил на балконе. Лермонтова звонила ему каждый час, беспокоилась, как он там без нее, была ему и мамой, и папой, что для него, сироты, было нелишним. Мальчик был неконфликтный, без друзей и вредных привычек, дул в свою дудку. Таня пыталась его куда-нибудь воткнуть, но, увы, он был не Бутман; тогда она устроила его продавцом в ночной ларек, где он продавал пиво и жвачку. Днем он спал, вечером дул в саксофон и гладил свою маму-жену с нерастраченной нежностью сироты. Лермонтова купалась в его любви, как старая блядь на пенсии с молодым жеребцом. На душе было легко и светло, ее малыш толстел от обильной еды и внимания мамы Тани, записал альбом для саксофона с табуреткой – это был Танин креатив. Прокрутила несколько раз в эфире для геев его композиции, он получил работу в гей-клубе «Сладкая жизнь» и стал артистом, о чем и не мечтал. Беда пришла внезапно в виде чиновника префектуры, который отвечал за строительство в округе. Он был небедным дядей, семья жила в Германии без права переписки и возвращения на Родину. Чиновник в гей-клубе был в авторитете, его боялись, и он имел всех во все места. Глаз его упал на саксофониста, он стал его обхаживать, запутал и растлил душу несмышленышу. Мама у него уже была, он хотел папу и получил его. Папа забрал его к себе на дачу в Серебряный бор, где среди елок и берез он зажил как принц.

Малыш Тане не звонил, это было запрещено. Таня смирилась с этим, чиновник объяснил ей, что ему нужнее, и дал ей десятку на новую машину.

Все это мне рассказала она за одну ночь после двухлетнего необщения. Сильная, неутомимая, она до сих пор крутится как белка, работает как лошадь, не печалится, верит в себя и свою судьбу, ждет своего мужчину, не забывая всех тех, кто был с ней. Она любит их всех, как своих сыновей, общается с ними время от времени. Может быть, на взгляд других, ее жизнь – путанна и несчастна, но это не так. Ее счастье в них; она растворяется в мужчинах без остатка, без второго плана, падает в них, как в омут, и корабль ее все плывет и плывет!!!

Восьмое чудо света

Мой приятель позвонил мне в далеком 92-м году и сказал, что к ним в агентство обратилось внешнеторговое объединение, строившее что-то за границей, на предмет демонстрации их достижений в Египте на международной выставке в Каире. Он спросил, смогу ли это сделать. Я к тому времени четко знал, что надо говорить всегда «да», а потом уже делать то, что ты не умеешь. Я пришел на встречу в их министерство, где в комнате переговоров уже сидели конкуренты, там всем заведовала яркая блондинка средних лет с яркими губами и ногами, напоминавшими бутылки, стоявшие друг на друге. Она была всего лишь секретаршей главка, но я сразу понял, что она любовница руководителя и держит его за горло и причинное место. Конкурент № 1 был художник-постановщик с амбициями Мельникова – звезды Парижской выставки 1937 года. Этот соискатель хотел построить павильон с размахом и удивить мир. Но тут был другой случай, он уже тогда удивил меня, подготовив эскиз с учетом розы ветров и сметой в миллион долларов. Второй конкурент был режиссер-постановщик комедийного кино, тоже планирующий снять блокбастер с голливудским размахом, эдакий римейк «Броненосца Потемкина», о судостроении в период гласности. Оценив экспозицию, я понял, что они не учитывают главного – секретарша хотела погулять со своим мужиком на государственные деньги, и не более. Я понял это первым из конкурсантов и выиграл тендер без борьбы и эскизов. Сразу мной было принято решение не везти на выставку настоящие корабли и «КамАЗы», а взять модельки из игрушечного магазина. Стенд из 2 тысяч метров сразу сократился в 100 раз, я разделил его на две части, офис с кондиционером, баром и диваном – 80 %, а стенд с модельками – 20 %. Эскиз на одной страничке был выполнен соседским мальчиком за 100 рублей, а папиросную бумажку, покрывавшую страницу, я наклеил сам, вложив все это в папку, это я умел делать со времен дембельского альбома. Возник вопрос оплаты моего труда на этом проекте. В долларах тогда никто не платил, но тут зарубежный проект, я назвал цифру 400$, но, увидев непонимающие глаза заказчика с подругой, сказал «в день», что вызвало одобрение в их глазах. Я понял, что попал в цель, и похвалил себя за проницательность. Дней было десять, монтаж, демонтаж, добавив к этому первый класс и полулюкс, я понял, что главное я уже сделал. Модельки достижений отечественной инженерной мысли были куплены, к ним добавили каминные щипцы и гидрокостюмы из латекса для дайвинга в Красном море, которые производили как ширпотреб на фабрике презервативов в подмосковной Баковке. Был еще детский надувной городок развлечений в стиле пирамид, его планировалось разложить на улице, очень беспокоило наличие компрессора в Египте, но партнеры подтвердили, что он есть и мы сможем надуть весь Египет. Пришло время лететь в колыбель цивилизации, где фараон держал мой народ в плену много лет. Каир встретил духотой и автобусом «РАФ» (рижского завода, без кондиционера, которого в нем сроду не было). Торгпред, милый молодой человек, встретил меня с почетом как руководителя российского стенда и повез в город, рассказывая историю Древнего мира за пятый класс про пирамиды и рабовладельческий строй. Гостиница, где проживали русские специалисты, приезжавшие строить в Египте объекты, была маленькой, но чистой и с кондиционером только в люксах, я был счастлив, что проявил твердость. Посольство находилось в старинном дворце среди древнего парка с павлинами и мозаичными полами времен Клеопатры и Марка Антония. Среди этого великолепия ходили пыльные тетки в длинных юбках и пиджаках, с лицами постными, понимавшими, что после возвращения в Союз их ничего хорошего не ждет и их комнаты, забитые бытовой техникой и барахлом, купленным на базаре, уже никому не нужны, как и они сами, потерявшие статус небожителей для всех, кто не мог ездить за рубеж. Мужчины были повеселее, они пили каждый день местное пойло, называемое виски и джин. Делать мне было нечего, экспонаты стояли на таможне, гулять по Каиру по жаре в 35 градусов было не очень весело, толпы феллахов, спящих на улице и вымогающих бакшиш, – зрелище не для слабонервных. Стенд был смонтирован быстро, я скотчем приклеил надписи, сделанные в Москве, расставил машинки и модельки в витрины, зарядил в офисе весь холодильник и склад купленными в дьюти-фри виски, водкой и джином и стал ждать приезда делегации во главе со сладкой парочкой любовников – расхитителей государственных средств. Время я коротал с сотрудниками торгпредства, которые слушали о переменах в стране, где они долго не были, и пили водку, привезенную мной для решения вопросов с местными властями. Днем я ходил в соседний «Хилтон», где в бассейн пускали только своих гостей, но друзья из торгпредства подарили мне переходящее полотенце с буквами отеля, что позволяло уже не одному поколению советских специалистов экономить деньги, а к слову сказать, бассейн стоил 20$, что для российского спеца было ой как немало. Как-то вечером ребята из торгпредства рассказали мне, что секс в Каире есть, не такой, как во времена английского владычества, но тем не менее – только надо места знать. До пирамид было далеко, и я решил, что надо начать с того, что ближе лежит. После двух литров «Столичной» меня и двух дядек с Урала повезли в клуб, где должны были быть представлены местные Клеопатры. Совершенно пьяные, на разбитой посольской «тойоте», мы полетели на встречу, предвкушая «Египетские ночи». В кромешной тьме нас привели в какой-то парк, где мерцали лампы на столах какого-то летнего кафе столиков на десять, где сидели мужчины и пили пиво одного сорта, качеством «Жигулевского» в период развитого социализма, видимо, запрет на употребление был не за горами, а качеством хотели убить в людях пагубную страсть. Клеопатра появилась вскоре и предстала перед нами во всей красе, краса ее была неземной, таких я видел только на вокзале в Перми в 72-м году – испитые, с синяками, подобия женщин, наш сталкер говорил, что им по двадцать лет, но на вид им можно было дать 60, – она протянула свою сморщенную корявую ладонь, и я понял, что это у них называется прелюдией. Она принесла всем египетского «Жигулевского», которое я пить не стал из боязни заболеть проказой и сорвать открытие стенда наших достижений. Мужики с Урала были решительнее и хотели продолжения. Оказывается, первый сеанс она уже отработала, а вот завтра, если так будет угодно высшим силам, может быть, она сможет, но шансов немного, даже очень мало, но они есть. Я понял, что нас разводят еще на один вечер с пивом, понял, что с секс-туризмом надо кончать. Наш гид получил свою комиссию с очередной партии дураков-соотечественников, и мы поехали спать обманутые, как всегда, советской властью. Была одна проблема, вставшая в связи с отсутствием компрессора для надувания нашего Диснейленда. Конечно, никакого компрессора не было, мне предложили сто босоногих крестьян, готовых надувать наш колосс своими легкими. Я понял сразу, что это тянет на диверсию и осложнение советско-египетских отношений. Место нам было отведено очень центровое, между «Бош» и «Вольво», они привезли оборудование для работы в карьерах, многотонные машины, но мы не должны были ударить в грязь лицом. Эту грязь я решил засыпать жемчужным песком с берегов Нила, но подрядчик привез щебень из развалин соседнего дома, и сотня босоногих руками разровняла его за три часа, так мне открылась тайна египетских пирамид, построенных руками их предков без механизмов и инструментов. В павильоне «Вольво» я нашел компрессор, с помощью которого красили стенд, я договорился, что арендую его на время, и мое полчище рабочих понесло резиновые части в их павильон, так как компрессор они отдавать на наш стенд не хотели, не верили в социализм с моим лицом. Помочь хотели, но под присмотром за Большим Братом. Мы надули свой Диснейленд, и мои солдаты понесли это чудо дизайна через весь двор уличной экспозиции. Весь мир аплодировал нам, когда мы двигались живописной колонной с батутом в руках, по дороге чуть было не снеся пару стендов, но, слава богу, обошлось. Зато порадовали мировое сообщество незапланированным карнавалом. Днем открылась выставка, на нашем стенде из-за огромного запаса алкоголя была масса гостей, в «Новостях» показали наш стенд, где искусным монтажом мои модельки выглядели лучше настоящих кораблей, на Диснейленд руководство не пошло из-за жары. Я прожег костюм послу, получил конверт с деньгами и понял, что моя миссия закончена, нужно лететь домой, но с этим было непросто. По наколке друга из посольства я поехал в представительство «Аэрофлота» в Каире, где наш представитель без тени сомнения поставил мне в билет «О’кей», и я стал собираться на Родину. Он был милый человек, жил, как белый сахиб, на вилле, имел гарем из бортпроводниц и ни о чем не беспокоился. Я приехал в аэропорт, попрощавшись со всеми, но, увы, не улетел: самолет, как автобус, собирающий весь Ближний Восток, сломался в Найроби. Людей, у которых стояло «О’кей» в билете, было на три рейса. Представитель меня не узнал, он отправил своих из Министерства гражданской авиации и поехал к себе на виллу в объятия новой смены бортпроводниц, прилетевших из Омана. Я вернулся в отель, меня встретили с радостью и энтузиазмом, напоили. Я позвонил жене, доложил, она стыдила меня, что я не видел пирамид, я обещал ей, что завтра съезжу и посмотрю это чудо. Рано утром, как всегда, голос муэдзина разбудил меня в четыре утра, солнце слепило, как в полдень, и я решил ехать. Машины с кондиционером не оказалось, и я поехал на чем-то времен последнего фараона года пятидесятого. Водитель английского не знал, я тоже, мы поехали, не зная дороги, каждый поворот вызывал у меня вопрос, а туда ли мы, но чудо свершилось, и мы доехали до сфинкса. Машину я не отпустил, понимая, что обратно, возможно, придется ехать на верблюде, так как желающих взять мой кар было много. Внутрь пирамиды я не пошел из-за врожденной клаустрофобии, но зайти в магазин сувениров согласился, потому что получил гарантию пива и кондиционера, чтобы перевести дух. Тут меня ждало новое испытание: я не хотел ничего – ни папируса с моим именем, ни духов, ни лекции на арабском об истории их производства, – ничего, но вход – фунт, а выход – два, мне впарили и духи из масла, и галабею (рубашку до пола), отбиться было нереально, продавцов лучше их я знал только цыганок, которые продавали тушь и тени из цемента, подкрашенного акварельными красками, у трех вокзалов. Три дня я вылетал из Каира, посольский водитель привык ко мне, как к сыну, и говорил, что не надо торопиться, у нас хорошо, вот хамсин (чудный ветер с песком), а потом будет рай. Я не хотел в рай, а хотел в свой ад, к жене, березкам и к холодной водке. Видимо, не зря мы бежали из Египта.

Контрольный с клофелином

Мой товарищ рассказал мне свою историю на берегу моря, в ресторане, где, кроме нас, сидели двести менеджеров по продаже химических удобрений со всего мира. Любимое развлечение кадровых структур после окончания туристического сезона – собирать свои стада в пятизвездных отелях и поднимать корпоративный дух. Они сидели тихо, ели и пили организованно, хлопали в ладоши при выступлениях боссов и облизывали губы, предвкушая немудреный секс с коллегами. Один маленький японец после трех даблов «Джонни Уокера» на террасе зажимал белокурую шведку, ростом в два раза превосходящую сына острова Хонсю. Он шутил, она смеялась, он представил себе, как у них будет, и вспомнил анекдот, когда ежик ползает по слонихе и кричит: «Неужели это все мое?» Мой товарищ, респектабельный бизнесмен с пестрой биографией и безупречными манерами, сумевший к своим сорока пяти годам проработать во многих странах и сколотивший своим горбом неплохие деньги, не потеряв при этом живости ума при полном отсутствии русских понтов, рассказал мне, как случай спас ему жизнь, иллюстрируя притчу, что меньшее зло спасает от большего. Жил он тогда на территории бывшей советской республики, где успешно изымал из недр ископаемые и богател вместо национальных кадров. Это не очень понравилось одному из местных фаворитов тамошнего царя. Без всякого предупреждения и «стрелок» он заказал моего друга сразу двум командам, и все было готово для приведения приговора в исполнение. Назначено все это было в местном стрип-клубе, где мой друг любил после тяжелой недели напоить всех и одарить всех девушек зелеными деньгами. Его любили все в этом клубе, как султана Брунея, – его маленькие шалости раз в неделю кормили как минимум сто семей от Львова до Иркутска. Одна бабушка девушки из Элисты молилась на него, как на живого бога: внучка посылала ей в месяц 10$, которые не давали ей умереть уже два года. В ту пятницу все было как всегда: мой друг захлопнул ноутбук, переоделся в новый костюм, отправил офис на уик-энд и поехал в свою «1001 ночь» в объятия своих азиатских цариц. Его встретил золотозубый кругломордый хозяин, пятясь толстой жопой в свои чертоги, и привел его в загон, украшенный звездами, вышитыми на диванах, с сомнительным количеством углов. Часть звезд были шестиконечными, и это всегда занимало моего товарища, он никак не мог понять эстетическую платформу этого дизайна в мусульманской стране. Он однажды спросил хозяина, что это значит; хозяин, знавший о его семитских корнях, закатывал глаза и давал понять моему другу, что это значит для него многое. Что он имел в виду, друг не понял, но тайна звезд между тем была, и только потом, после финала этой истории, он понял магический смысл этих знаков. Выпив сразу два больших стакана виски, он увидел двух новеньких, это были хохлушки из Полтавы, смешливые и вполне съедобные. Особенно вкусной была одна, маленькая, с бемолями третьего размера, аккуратненькая, одетая не с местного китайского рынка, а чуть лучше: на ней были вещи пятилетней коллекции «Шанель» и «Эскады». Она трещала без умолку, что она проездом, едет танцевать в Японию в клуб по контракту, здесь она отдыхает, но мой друг, назвав свою цену, сразу перевел ее в рабочее состояние, она с легкостью закончила свой выходной и начала работать своим ртом со скоростью устной речи.

В это время с двух сторон уже расставили стрелков, мастеров по стрельбе в глаз белки и валивших тигра с одного выстрела. Таких мастеров в то время был переизбыток, бизнесменов было меньше, чем тигров, поэтому их валили вместо них, так как Красную книгу для коммерсантов еще не написали, а зверей надо беречь, увеличивать их популяцию в дикой азиатской природе. Мой товарищ тогда еще не знал об изменении своей популяции и пил свое пятничное виски с беспечной хохлушкой из Полтавы. Пожелав продолжения банкета, он повел ее в рабочие помещения клуба, где пожелал овладеть ею в полном объеме. В какой-то кладовке, где висели вяленые конские туши, он расположился с девушкой, бутылкой виски и двумя стаканами. Конина вяленая возбудила его круче кокаина, видимо, в каком-то своем перевоплощении он был конем в степях Центральной Азии. Он пошел к двери, чтобы запереть ее от греха поближе. Он вернулся к девушке, взял стакан в руку, выпил его и потерял сознание. Проснулся он через несколько часов, ничего не понимая, с головой, которая трещала, как шаманский бубен. Он вышел из подсобки, прошел весь клуб, кругом не было ни души, вышел на улицу. Охраны, машины, бумажника, часов «Вишерон Константин» и зажигалки «Дюпон» тоже не было, не было никого и ничего, он понял, что произошло нечто, объяснения которому нет. Доехав на такси до своего коттеджа на территории Дома приемов местного царя, он вошел к себе в дом, где его встретил помощник с глазами, в которых был страх вселенский. Он начал мычать, что приезжали уже все бандиты, пять раз спрашивали, где хозяин, он не знал, что и думать. Охрана уехала уже утром, из клуба все ушли, они предполагали, что он тихо свалил с телками в отель, как иногда бывало. Восстановив события, он понял, что клофелин из рук девушки из Полтавы спас его от пуль горных стрелков двух бригад, которым его заказали. Как настоящий бизнесмен, он подсчитал дебет с кредитом. В минусе бумажник, три тысячи у.е. – он без пятерки не выходил, – часы и по мелочи, итого 4 тысячи у.е., в плюсе – живой, с трещавшей башкой. Звезды Давида в интерьере клуба и щедрая рука, насыпавшая клофелин, поломали планы его врага, который спустя много лет рассказал моему другу, как он это спланировал, где стояли стрелки и сколько ему это стоило. Он к этому времени стал очень большим человеком, с моим другом они уже помирились. Девушку, спасшую его, он больше никогда не видел, а так хотелось отблагодарить эту милую дрянь за чудесное спасение.

Химия и жизнь

Один мужчина жил себе и жил и не знал, что ожидает его сегодня вечером в маленьком баре возле офиса, где он тянул лямку на хозяина, наглого и самодовольного молодого человека, который захапал старый, обшарпанный НИИ, в котором, кроме двенадцати этажей, ничего хорошего не было. Мужчина, которого ждет пятничная история, работал у этого хлыща с отвращением, но уйти не мог – жена и дети хотели есть, а это он видел своей святой обязанностью. Дома у него все вроде было хорошо, его ценили за то, что он приносит деньги, а других достоинств у него и смолоду не было. Он был немолод, нечестолюбив, не следил за своей внешностью, весом и обувью, был сер, сед и без харизмы – сейчас модно, чтобы была харизма. Что это, он не знал, думал, что это большой член, а он у него был маленький. Он никогда не смотрел женщинам вслед, боялся, что ответный взгляд пронзит его рентгеном и прелестница сразу увидит его серые разношенные трусы, вялые мышцы и его харизму, он сразу сжимался, прятал глаза и бочком двигался к себе домой в раковину, где ему было спокойно, тихо и никто не измерял его презрительным взглядом, сразу определяя его зарплату и жилищные условия. Он знал, что ему нечего было предложить другим людям, в тендерах и аукционах не участвовал, даже не заявлял себя, заранее зная результат. Единственное, что он позволял себе, – в пятницу, после ненавистной работы, зайти в бар и выпить немного водки у стойки. Он ни с кем не дружил, не любил болтать в компании, ему хватало себя, и он был доволен своим обществом, своей пятничной водкой, и этот час в конце недели был единственным бонусом в его простой и незамысловатой жизни. Эта пятница была такой же, как и прошлая, он пришел в бар, заказал свою водку и, не оглядываясь по сторонам, выпил две порции, закурил, и ему стало тепло и хорошо, он ждал, когда хмель придет в голову и некоторое время ему будет хорошо, туман в голове отвлечет от тягот недели и можно будет улететь на время куда-то, где ему хорошо. Многие хотят улететь в рай, каждый в свой, у него не было рая, но и не было ада, он когда-то выстроил свою жизнь в определенный порядок, не искал и даже боялся потрясений, зная, что это ему не под силу, слыша от людей, случайно встреченных в жизни, об их приключениях и опасных поворотах, он понимал, как это сложно, и даже опасался каких-либо перемен. Рядом с ним кто-то прошелестел, сел на высокий стул и заказал водку с апельсиновым соком – он знал, что этот напиток называется «отверткой», но не понимал, что ею можно отвернуть. Скосив глаза, он увидел серую офисную мымру лет тридцати пяти. Понятно, что она была не замужем, без детей и с подмосковной пропиской. В глазах ее не было огня охотницы за пятничными миражами, то есть поддать и бухнуться в койку со случайным собутыльником. Одета она тоже была кое-как – чисто, но без выдумки, без подчеркивания зада, груди или других несуществующих достоинств, губы и глаза были накрашены скверно, без выдумки, только обозначены, что они есть, во всем ее виде глазу зацепиться было не за что, она давно поставила на себе крест, наверное, еще в двадцать пять, переспав с первым начальником маленькой конторы. Терпела его жирные руки и еженедельные насилования в кабинете за прописку и жалкую зарплату, которая была нужна как воздух для оплаты угла в Мытищах и скудной жизни, промаялась с жирным гадом три года, сделала два аборта от этой свиньи, которая обещала бросить жену и сделать ей ребенка. Ничего он не сделал, она терпела его, даже привыкла к его пятничным наездам, ждала даже их, хотела как-то изменить его, разбудить в нем нечто человеческое. Но не будите зверя, говорят разумные люди. Тянуть лямку стало невыносимо, через три года она проснулась, очнулась от безумия и рабства, выкупила комнату в хрущобе и ушла от своего «кумира» в другую жизнь, где не было этого мрака и унижения. Любимый ловил ее, заставлял исполнять его привычные омерзительные штучки, плакал пьяными слезами, что он вот-вот уйдет от жены, скоро вырастет сын, и он будет свободен, и они заживут весело и счастливо, и будет у них новый ребеночек. Она понимала, что это вранье, и потихоньку за полгода освободилась от него и зажила сама себе королева. Нрава она была кроткого, пахать ей было не в падлу, и на новой работе ее ценили и даже платили какие-то деньги, позволяющие ей жить бедно, но достойно, она могла раз в год поехать в Турцию и зимой на неделю в Болгарию на лыжах, выпивать в пятницу свою «отвертку» и даже купить старенький «гольф», чтобы не мотаться в электричках. С мужчинами у нее не сильно получалось, после душного романа с жирной сволочью тело и душа ее замерзли, и она поставила жирную точку в своей личной жизни. Предлагать себя она не умела, охотники не видели ее в свои прицелы, а пьяным сбродом в электричках она брезговала. Выпив две «отвертки», она увидела мужчину – такого же офисного бедолагу, пьющего свою водку в свою пятницу. По первому образованию она была химик и прекрасно понимала химические процессы, возникающие в разных сосудах. Ее валентность и его валентность уравновесили водка и общая судьба, и она, не веря самой себе, первая спросила его новым для себя голосом очевидную глупость: «Как дела?» Он вздрогнул и не понял, к кому она обращается, и вместо ответа с улыбкой, что у него все «найс», хлопнул незапланированную рюмку и чуть не подавился. Он закашлялся, она, не веря своим глазам и ушам, хлопнула его по спине, и он сразу пришел в себя и с ужасом отодвинулся от сумасшедшей тетки, не понимая, что ей надо от него – он боялся клофелинщиц, – и, резко отодвинув свою рюмку, постарался сделать лицо более грозным, он ничего не понимал, туман в его голове слегка рассеялся, и мозг начал лихорадочно анализировать происходящее. За бумажник он не боялся, денег там не было – деньги были на карточке, а пин-код он даже под пыткой не скажет, он это знал точно. Женщина смотрела на него с улыбкой, она уже знала, как химик, что реакция пошла, и это знание давало ей силы. Она со скоростью спринтера выпалила ему на голову все свое спящее много лет прошлое, не смущаясь, не прячась, не оставляя внутри себя ничего, до донышка, все без остатка, захлебываясь своей историей, исповедью, давившей ее столько лет. Так бывает со случайным попутчиком в поезде ночью, после водки и курицы, когда не хочется спать и выплескивается все – светлое и темное – и, как река, затопляет и разрушает все дамбы и плотины, вырывается наружу, как поток, сносящий все. Мужчина, сбитый этим бурлящим потоком, сидел завороженный и инстинктивно стал успокаивать эту маленькую несчастную мышку, которая уже плакала, не сдерживая слез. Он понимал, что это не пьяный бред, он завидовал ей. Сам он уже много лет не может сделать то же самое, сбросить с себя груз невнятных желаний, неспетых песен, выплеснуть вот так сильно и страстно, не боясь, что осудят, засмеют. Он гладил ее руку, обнимал за плечи, говорил какие-то глупые слова утешения, которых он раньше не знал и не умел говорить. Она все плакала и говорила, он тоже хотел заплакать вместе с ней, но сдерживал себя, боясь показаться смешным. Он заказал еще две порции, и они еще выпили уже вместе, как одно целое, химическая реакция достигла точки кипения, и новая субстанция из двух разных молекул и атомов стала однородной и неразделимой. Он боялся, что у него не хватит денег, он на минуту вышел в туалет, вымыл лицо и руки, волнение унять не удавалось. Он посчитал наличность – вроде хватало, потрогал карточку, посмотрел на остаток, но сразу отогнал мысли о священных домашних деньгах. Надо было уходить из бара, прощаться, ехать домой, но уйти было невозможно. Женщина держала его за руку, как за соломинку, как за канат, и он почувствовал, что, если он отпустит ее руку, она утонет, пропадет, он не мог бросить ее, он не знал, как поступить, но решение пришло само. Рядом с баром был старый советский отель, где останавливались командированные, приезжавшие в их НИИ на согласование проектов, он бережно взял женщину за руку, привел в отель, решив, что положит ее здесь спать, а потом поедет домой в свою тихую гавань, где нет бурь и штормов. Номерок был маленький, с большой кроватью, он раздел ее, как ребенка, он чувствовал огромную нежность и ответственность за еще три часа назад совершенно чужого человека, ставшего за каких-то три часа бесконечно дорогим и невыносимо близким и родным, они ничего не говорили друг другу, слов уже не было, он уложил ее, она не выпускала его руки, смотрела на него, не отрываясь ни на секунду, он чувствовал себя сильным и значительным, он никогда не чувствовал себя так, эта маленькая женщина из чужой жизни влетела в него снарядом, разбила все его крепости и страхи. Он курил, сидел рядом с ней, она слабо улыбалась и, как маленькая девочка, засопела, умиротворенная и счастливая. Он сидел рядом с ней, забыв про дом, про святые обязанности, он что-то обрел в этот пятничный вечер, что-то такое, чего он еще не знал, но понял, что без этого он жить не будет.

Счастливый человек

Мой товарищ – счастливый человек, он так устроен. Проболтавшись в жизненных неурядицах в 80-х годах, он вместе со страной, которую любит, как девушку, еще не встреченную, дожил до полной гармонии. Падение империи подняло его волной на гребень успеха, он не стал банкиром, воротилой шоу-бизнеса, нефть не забила фонтаном у него на дачном участке по Горьковской дороге, но два автосервиса и три аптеки в области давали ему приличный доход и не требовали постоянного внимания. Дни, свободные от борьбы за безбедное существование, он проводил в обществе юных и не очень дев и вел себя как настоящий патриций. Средств для этого у него хватало, а фантазии и жизнелюбия ему и так было не занимать. Он исповедовал железный принцип – ни дня без женщин – и занимался этим вопросом системно. Его картотека – это образец творческого подхода к данной теме. Он находил их в газетах, на рынках, в местах общего пользования.

Внешние данные его были умеренны, ни одного атрибута из серии «голубоглазый блондин двухметрового роста» нет. Он был невысок, неказист, неречист, к этому нужно добавить ряд симпатичных штрихов – отсутствие растительности на макушке и возраст шестьдесят с небольшим.

День его начинался с обзвона предполагаемых участниц, начинал он всегда с новых приобретений, если с ними не получалось по ряду причин, брал проверенные кадры из бывших в употреблении, ничем себя не запятнавших (имеется в виду хамство и алчность). Сценарий их встреч был четким и выверенным, как действия часового мастера. Он приглашал их в сауну, расположенную в жилом доме, которую сам построил десять лет назад для своего хобби. Сауна была без фонтанов, но в ней было чистенько, и все содержалось в должном порядке. В гостиной служащий накрывал стол, вино С.Ч. выбирал сам, он знал толк, даже мог о нем многое рассказать, но время на это тратить не любил. Он был всегда галантен и предельно честен. Первая фраза в его сценарии всегда была такой: «Я женат, у меня двое детей, я люблю жену уже тридцать два года», – тем самым он ставил жирную точку на перспективу избранницы на его сердце и карман, это не всем нравилось, но головная боль об их светлом будущем уходила за горизонт. Из практики никто после этого из них не уходил и спокойно ел и закусывал. Потом рассказывалось несколько историй о встречах моего друга с интересными людьми, которых он и правда знал – ремонтировал их машины в далекие восьмидесятые. Он точно знал, сколько кому из них лет и кто за кем замужем, а это самая ценная информация для людей, далеких от мира искусства. Несколько фотографий, довольно потрепанных от частого употребления, где он с Удовиченко, Галиной Польских и Жанной Болотовой, дополняли его истории, как десерт обильную еду и выпивку. Второй акт прелюдии был музыкальным – он выносил караоке и пел три песни. Пел он плохо, но очень задорно, появление караоке произвело культурную революцию, люди, которым было петь запрещено под страхом смерти, почувствовали себя выдающимися исполнителями, он был из этой плеяды. Он пел всегда три песни: «Там, где клен шумит», потом «Зайка моя» – эта песня имела подтекст, в период исполнения ее он подмигивал, ритмично двигался с вожделением к объекту, но руки не распускал, дозировал свое чувство с безжалостностью хирурга. Третья, сокрушающая волю и парализующая тело жертвы, была песня «Доченька моя», песня закрепляла успех, обозначала разницу в возрасте, даже если она была призрачна, и в то же время отцовская интонация, приправленная нежностью и дрожью в припеве, валила жертву с ног в прямом смысле, и вот она уже трепещет в силках нашего охотника, она готова умереть от разрываемой сердце страсти.

Бурные объятия и крики завершают эту маленькую пьесу, где мой друг как бы в трех лицах – и режиссер, и сценарист, и главный герой. Она уходит в свою рутинную жизнь, где нет ни страсти, ни любви, нет даже этой не самой роскошной постановки в стиле домкультуровской эстетики. В реальной жизни есть тяжелая битва за существование, гора проблем и отсутствие какого-либо праздника, есть муж, который давно спит в пьяной коме, или отсутствие бывшего мужа, которое она тщательно скрывает на этих встречах. Невооруженным глазом видно, что мужа давно нет, но анкеты, рассылаемые ею, множатся, и ночью на дочкином разбитом компе она разговаривает в чате с такими же неудачниками мужского пола, представляющимися бизнесменами, банкирами или на худой конец служащими госструктур. Она не очень-то верит в эти бредни, но других нет, и опять она меняет фотографию на более качественную и размещает ее на новом сайте.

Уходит она с блаженной улыбкой и надеждой, что, может быть, этот милый человек, такой галантный и пылкий, оценит и позовет еще и встреча их даст ей импульс отогнать от себя тягостные мысли, что произойдет чудо, он увидит ее, пойдет за ней, но опыт ее общения с такими мужчинами говорит об обратном – еще встреча, может быть, еще одна, а потом он нырнет поглубже, где холоднее и рыба вкуснее. Но все равно она благодарна ему за этот сладостный обман, за праздник, пусть маленький, но праздник, она заснет сегодня умиротворенная и уставшая и не подойдет к экрану, ожидая сообщений из брачного агентства, где, может, появились новые анкеты старых клиентов, где они поменяли фото и ник-нэйм…

Наш герой сегодня совершит еще один акт милосердия и по накатанному сценарию осчастливит соискательницу на приз «Девушка дня», которая получит свою дозу любовного напитка от нашего бескорыстного целителя. Он дарит радость людям, он незаметный герой на фронте любви, он достоин медали за заслуги перед человечеством. Грязные политиканы получают премии от государственных организаций за несуществующие заслуги, а наш друг вот уже сорок лет изо дня в день творит добро. Если выбросить выходные и дни легких недомоганий, то получается, что за 40 лет (приводим расчет: 40 лет х 365–104 выходных дня) 20 тысяч женщин с небольшим обрели счастливые мгновения и надежду. Слава тебе, невидимый герой нашего времени, спасибо тебе, великий труженик!

ОКsана

Это история женщины, которая уже двадцать лет бежит от войн и катастроф, но они настигают ее, как цунами, но она бежит снова, снова, потеряв разум, но не потеряв жажду жизни и человеческое достоинство. Она рассказала мне эту историю в старинном дворце сербского эмигранта, на берегу Адриатического моря липкой сентябрьской ночью при свете горящих факелов и под водку, которая лилась в меня вместе с ее исповедью не переставая. Ночь оказалась длинной, исповедь – тоже. Рано утром, оба без сил и пьяные, мы разъехались по домам, и я, проснувшись, не поверил в реальность рассказанного и пересказываю это как сон, который был или не был.

Киевская девчонка с малых лет ощущала себя особенной, отмеченной богом, оба ее родителя жили полнокровной советской жизнью, делали карьеру, времени детям не было, и ее воспитали дедушка с бабушкой и собака, живущая в доме членом семьи. Обычные пионерские и комсомольские радости не коснулись ее, она была одна с младых ногтей, и все, что она сумела, было ее достижением. Маленькая женщина от рождения, когда ей было тринадцать, она, как Лолита, очаровала целое отделение районного КГБ, расположенное прямо против их квартиры в сталинском доме, полученной дедушкой у Советской власти за заслуги на ниве марксистско-ленинской философии в местном университете. ОК ходила по дому, как и ее мать, голышом и совсем не стеснялась своей юношеской красоты. Оперативные работники теряли головы от нашей Лолиты, сходили с ума, некоторые, наиболее одаренные, звонили ей с намеками, остальные тупо дрочили, срывая сроки отчетов и плановых вербовок. В классе ОК была звездой, она была смышленой, все успевала, с одноклассницами не водилась, но вела себя ровно; девочки завидовали ей, но, поняв, что она им не соперница в битве за сердца школьников, перестали ревновать ее и замечать. Она сразу поняла, что ее ожидает в жизни, и начала готовиться к ней заранее: плавание, английский, пластика и много книг из библиотеки дедушки-профессора. Дома для эффективной борьбы с вредной идеологией у него были книги, за которые кое-кому дали немалый срок. Она читала, усердно занималась, иногда гуляла с подругой из соседнего подъезда по Крещатику, где обжигающие взгляды мужчин волновали ее, и она знала, что и как с ними делать. Первый опыт пришел в лице преподавателя пластики, заслуженного учителя страны, гордости педагогической мысли, а на самом деле закамуфлированного педофила с высшим образованием. Он с радостью поделился с ОК своим богатым опытом, дал, так сказать, путевку в жизнь молодому дарованию. Молодое дарование не подвело учителя, сексуальные упражнения вошли в обязательную программу, а иногда она сама выступала с произвольной программой, удивляя старших товарищей своей интуицией и смелостью в экспериментах. Матери ее было некогда: она купалась в своей любви со старинным любовником. ОК знала его, жалела папу, но соблюдала статус-кво. В шестнадцать лет она полюбила старого пидора из художников-концептуалистов, начала рисовать и делать инсталляции под его руководством. Его мастерская под крышей на Подоле напоминала смесь наркопритона с элементами соцарта. Здесь ОК закончила образование досрочно, получила аттестат половой и эстетической зрелости с легким запахом плана и дешевого вина, которое она пила для остроты художественного видения. Надо было поступать в университет, но одним майским утром случился Чернобыль, все стало другим, семья ОК приняла решение бежать от этого в Крым, где у них был дом. ОК к этому времени была знакома и жила половой жизнью со студентом-медиком, ливанцем из Восточного Бейрута, который по тем временам был желанным иностранцем и давал шанс уехать из России, что всегда хотелось ОК до скрежета зубовного. Уехать, уехать – вот девиз, который, словно колокол, звучал в ней с детства. Студент дарил трусы и помаду, что по тем временам значило много, он мог накормить девушку в любом кабаке и слетать на выходные в Сочи пообедать. Он заканчивал Киевский мед и под давлением ОК предложил ей уехать в Бейрут. Она скрыла от него, что она еврейка, переделала нос еще до него, и внешне ничего семитского в ней не было. Родителям ее отъезд не нравился, но бумаги они подписали, понимая, что Чернобыль хуже Бейрута и брака с мусульманином. Только дедушка – защитник режима был против, брызгал слюной и обзывал ее проституткой и изменщицей Родины. Он проорал до вечера, пока бабушка не закрыла ему рот, напомнив, как он, житель Львова, тоже хотел уехать в Америку до прихода Красной Армии, но не смог: пожалел мать, которую нельзя было перевозить, она не ходила, а так жизнь была бы другой. Не надо мешать, сказала бабушка, и ОК выехала в 87-м году в Бейрут с мужем, похожим на Омара Шарифа. Бейрут поразил ее безумно: море, антрацитовые ночи, воздух, пропитанный восточными пряностями, запах кальяна и блестящий мир восточного Парижа – так звали до войны Бейрут – закружили ее в непрекращающемся празднике 1001 ночи. Семья мужа встретила ее хорошо, но вскоре она поняла, что муж ее бездельник и дурак, сидит в кафе на бульваре у моря сутки, курит кальян с друзьями и дрочит на всех баб, проходящих мимо. Работать в клинике ему было скучно, деньги тихонько ему давала мать, она же обеспечивала едой и прочим. ОК поняла, что в раю, каким был Бейрут, нужны деньги, а их не было, и она пошла на курсы массажа и английского в британскую школу. Через три месяца она стала ездить по вызовам на массаж, и жизнь ее переменилась. После приезда в Ливан из Союза ее Омар Шариф поблек и стал ниже ростом, она и так его не любила, а в Ливане бездельник стал еще омерзительнее. На одном из своих сеансов в билдинге на 30-м этаже она массировала стопятидесятикилограммового араба-миллионера, главу строительного концерна, построившего пол-Бейрута. Она случайно задела при массаже его крохотное достоинство, и ливанский кедр ожил, заохал, подарил ей сто долларов, и она чуть не ослепла от Франклина (100$). Первый опыт был удачен, араб вызывал ее несколько раз в неделю, возил с собой в Египет, любил ее, она вернула ему потерянные ощущения мужчины, и он готов был жениться на ней, но, получив месседж от старшего сына дедушки-жениха, ОК разумно отказалась от брака, понимая, что сын не позволит ей подойти к сейфам дедушки, а зарубит на подходе. Сослалась на то, что она замужем и ей нельзя уходить три года, а то ее вышлют из страны. Дедушка поплакал, да вскоре умер естественной смертью, потеряв смысл жизни после отсутствия шевеления в промежности. После его смерти от него остались карточки двух его друзей, одинаковых с ним по возрасту и деньгам, и карусель массажных упражнений завертелась, появились деньги. Муж знал, чем она занимается, но молчал, воровал у нее и шел на берег моря за миражами. Межобщинный конфликт в Ливане перешел в горячую фазу. ОК почувствовала, что надо валить, и первым делом поехала в Киев разобраться с родителями и показать дочь, родившуюся от ливанца-мусульманина и еврейской мамы. Девочка понравилась маме, но не понравилась дедушке, он не целовал ее, не брал на руки, не гордился ею перед соседями, он плакал и не мог простить внучке союз с иноверцем. Папа ее не был правоверным иудеем, до независимой Украины был членом КПСС, гордился своим тридцатилетним стажем в партии, хотя ничего не поимел, кроме варикозного расширения вен от многочасового стояния в операционной, где он был хирургом с золотыми руками. Ему целовали эти руки пациенты и подносили конверты, у кого было, а у кого не было, получали то же самое без подарков. В Киеве, встретив старых подруг, ОК начала зажигать в клубах и кабаках так, что слухи и стон стояли по Киеву долго. В одну из ночей в клубе «От ранка до сранка» (эквивалент тарантиновского «От заката до рассвета») она встретила сербского дипломата еще не бывшей Югославии. Он был молод, красив, талантлив и давал надежду, что с ним будет лучше, чем с бейрутским ослом и альфонсом. Роман начался сразу, без разведки и артподготовки, химическая реакция из двух пробирок соединилась в реторте и закипела так, что остановил реакцию конец срока визы ОК и срочный выезд в Бейрут для массажных импровизаций с элементом реанимации старых членов. Серб звонил каждую ночь, смеялся, пел, рассказывал свою жизнь, где тоже было все: в 18 лет литературный успех книги, сценарий по ней начали снимать в Швеции, потом работа управляющего в казино, бабки, крах. Обворованный партнером, он с помощью старинного друга отца получает работу в Киеве, где встречает ОК и теряет голову со всей страстью южного славянина и жителя морского берега. ОК понимает, что в Бейруте уже страшно, ночью стреляют, один из друзей потихоньку сказал ей, что муж узнал, что она еврейка, и что после исхода израильских танков он публично отрежет ей башку на рыночной площади. Она, забрав дочку, бежит ночью из Бейрута в Киев, где ее ждет серб, готовый начать с ней путь, который приведет к испытаниям удвоенной силы. Приехав в Югославию за три месяца до бомбардировок Белграда, они успевают пожить в Дубровнике в родительском доме нового мужа, и начинается развал в Югославии, война, кровь, междоусобица, опять побег, теперь в Израиль, с целым паровозом родни: мама, папа, новый муж и девочка от араба. Израиль принял новых детей Израилевых: двух католиков, двух членов КПСС и арабскую дочь. Жизнь в Израиле получалась не сахар, дипломатов было до хера, директора казино могли работать на заводе металлообработки снарядных гильз, которые вскоре упали на голову братьев-сербов от Сплита до Косово. ОК пошла уборщицей в страховую компанию. Ее обязанности были простые и ясные: в ленч стоять на выходе из столовой офиса и подставлять черный мешок для объедков от ленча менеджеров 13-го этажа. Она стояла в джинсах от Армани, с пятью языками к тому времени и ловила объедки ленча от сотни мужчин, которые не глядели на нее никак, им хотелось с разных расстояний попасть ленч-боксом в пакет, представляя себя звездой «Макабби» или бьющим штрафные в НВА. А после баскетбольного шоу, после их трудового дня она убирала 20 офисов с плевками, жвачками, соплями под крышкой столов и прочими подарками отходов их жизнедеятельности. Езда двумя автобусами и месячная зарплата, равная одному массажу в Бейруте, заставили искать другую работу, без контакта с группой мудаков в офисе, а с конкретной спиной и жопой конкретного персонажа. Работа нашлась в салоне виртуального секса, где тариф был 3,99$ в минуту. На мраморном столе с компьютером и видеокамерой она стала трудиться, придумав себе ноу-хау женского сексуального производства. В умную голову ОК пришла безумная мысль, что она будет продавать свою услугу с новым специальным предложением, она может получить оргазм по команде абонента по мужскому принципу, с оргазмом и выбросом семени. Используя нехитрые приемы с гелем и ограничением фокуса видеокамеры, она ловко манипулировала вагинострадателями из секс-сети и получала приличные деньги пополам с компанией, взявшей ее на работу. Муж знал о ее работе, но выхода не было, она ушла из фирмы, они стали работать дома на себя, и все стало налаживаться. Девочке от первого брака сделали дорогую операцию, спасли папу от старых болячек, дом в Кесарими уже строился, но случилось то, что случилось. Во время уик-энда в Эйлате муж с маленьким сыном, родившимся совсем недавно, был в супермаркете, когда раздался взрыв, потрясший всю набережную. ОК была на улице, муж с коляской внутри, вой сирен и вой свидетелей и раненых закрыли солнце. ОК стала рваться внутрь искать своих, полиция искать не пускала. Она заглядывала в каждую «Амбуланас», мобильный молчал. Три часа она стояла на коленях на газоне и молилась всем богам о спасении своих, через четыре часа вышел абсолютно невредимый муж с плачущим сыном, который два раза описался и не хотел лежать в мокром. После этого ОК получила стресс, который лечили долго, она не спала, картина разорванных тел и раненых не исчезала, она не выходила из дома, держала малыша в руках и твердила, что надо бежать дальше, туда, где нет этого ужаса и страха. В разгромленной Югославии в результате остался родительский дом, и все последние крохи улетели в результате неудачного бизнеса с магазином секонд-хэнд. Денег не было настолько, что писатель и сценарист с тремя языками и прошлой работой в дипломатическом ведомстве идет с женой мыть машины с ведром и тряпкой, чтобы накормить свою семью – двух стариков отцов и родственников из Косово, бежавших и укрывшихся во дворе их дома. ОК решила принять католичество, полагая, что старый бог не защищает ее и пусть новый с большим рвением закроет ее от всех бед. Священник принял ее с добрым сердцем, стал исповедовать по воскресеньям, но и тут не было мира – ее доктор-психолог уговаривал ее не ходить в церковь, хотя со священником дружил. Битва за паству рассорила друзей, и ОК оказалась виноватой, нарушивший клятву исповеди священник перестал дружить с доктором, а ОК потеряла и врача, и духовника. Новая церковь не приняла ее, мир маленького адриатического городка был тесен. Она бродила по городу одна, сидела в кафе, где собиралась местная богема – маленькие артисты местной оперы, псевдохудожники и дизайнеры, два сумасшедших поэта – и девушки, страдающие от непонимания и желающие прильнуть к богеме хотя бы одним местом. ОК чувствовала себя среди них звездой, пыталась разбудить их, сделать выставку и биеннале, но, увы, ею почему-то брезговала эта рвань, не видели в ней пророка, она для них была иностранкой с непонятной биографией и мужем, который моет машины. Терпела она недолго. Однажды она пришла туда вечером в пионерском галстуке со значками Ленина, Че Гевары и Мао и сказала речь о них, об их истории, о стране. Речь была яркой и настолько убедительной, что на следующий день весь город знал об этом, и все вынесли ей приговор – ненормальная русская с имперскими замашками. Ее начали сторониться, общаться она могла только с малограмотной украинской торговкой на рынке и художником, побиравшимся на рыночной площади, которому она иногда покупала сигареты и пиво, и он всегда жалел ее и поддерживал в смятении духа. Он говорил, что все неплохо, день прошел, и слава богу. К несчастьям духа прибавилось несчастье плоти: муж перестал спать с ней. Она не могла ему это простить, это мучило ее, потребность любить была ее сутью. Она иногда теряла голову и делала откровенно сомнительные предложения мужчинам. Они пугались. Она рассказала мне это на террасе большого отеля, когда пришла попрощаться. Мы сидели у бассейна и пили кофе, вдруг она спросила меня, можно ли ей поплавать, в ее глазах было столько мольбы, что я не смог ей отказать. Она без купальника, в домашних трусах бросилась в бассейн, прыгала, ныряла и была безумно счастлива. Вода была для нее средой обитания, она была нимфой и русалкой, она плавала и выныривала, пугая старичков туристов своим пылом и энергией, они все приподнялись со своих лежаков и со страхом и восхищением смотрели на эту золотую рыбку с раздавшимися бедрами и отвисшей от времени ношения грудью. Она чувствовала себя в этом бассейне киевской девушкой, плавающей в Днепре, когда еще ничего плохого с ней не было, все впереди, еще все у нее было впереди. Она вылезла из бассейна, тяжело дыша, с блестящими глазами, в которых была благодарность за этот маленький праздник, которым она будет жить долго. Осенью и зимой, в бесконечных шатаниях из кафе в кафе, только этот миг в струях воды будет давать надежду, что бог не оставит ее, и черная цепь порвется, и она опять поплывет…

Юноши, дышащие в затылок

Мой юный товарищ-метросексуал, – далее М.Т. – успешный бизнесмен тридцати лет. Парень он фартовый, ростом под два метра, ветеран фитнеса. Там, где у меня живот, у него восемь кубиков, он носит костюмы, состав ткани обозначается мистической цифрой 180, говорят, что они в ходу у сотрудников Администрации Президента. Он ведет здоровый образ жизни, каждую неделю делает анализы и следит за уровнем липидов в крови. При насморке делает комплексное обследование в ЦКБ и постоянно мониторит отходы своей жизнедеятельности. Все у него размеренно, одежда в шкафах лежит по цветам, работу домработницы он не ленится проверять сам, ложится на живот в спальне и проверяет, чисто ли вымыто в центре под кроватью. В рабочее время он может ответить на ваш звонок: «Извини, я на педикюре». До женитьбы он встречался с девушками исключительно для полноценного функционирования нижнего таза и простаты. Он ненавидел в женщинах отсутствие гармонии, и если в неположенном месте встречал неэпилированные волосы, это приводило его в отчаяние. Однажды он хотел жениться на девушке, но когда она прилегла в джинсах на его разобранную кровать и стряхнула сигарету мимо пепельницы на дизайнерский столик, это обернулось для нее крушением надежд на брак с этим принцем крови из Мытищ. Рестораны были его мучением, он не знал, чем себя удивить, пил дынный сок с сельдереем, ел овощи без соли и морепродукты с нулевой степенью заморозки, но ночью ему снились гамбургеры, крылышки с ядовитыми соусами – вот такое у него было раздельное питание. Приняв решение жениться, он стал искать светлое и чистое существо, не отягощенное кокаином и омутами Третьяковского проезда, и нашел ее в командировке в городе Краснодаре в лице горничной апартаментов. Она была кровь с молоком, а не дыня с сельдереем. Запутать ее было делом несложным, она боялась его, но менеджер отеля сказал ей, что можно нарушить регламент, потому что краю нужны инвестиции. Девушка про инвестиции ничего не знала, но парень М.Т. был видный и запах издавал волшебный. М.Т. забрал ее с работы, поселил у себя в люксе, где она каждое утро пыталась прибирать по старой привычке. Увидев на нем в первую ночь могендовид (звезду Давида), она спросила, что это за знак Зодиака, и он почувствовал себя козлом. В бассейне отеля, где они плавали, он ей предложил позагорать в солярии, она посмотрела в окно и заметила, что солнце уже зашло. Он сам одел и обул ее, научил пить вино вместо пива и сделал из нее за месяц командировки если не лебедя, то уж голубку точно. Он потерял голову от нее, она открыла в нем новые желания, где не нужны ролевые игры или «золотой дождь», все было по природной дикости и естеству. Были и неудобства: он не мог обсуждать с ней новости и сплетни на «Компромат. ру», шуток она не понимала. Командировка закончилась, и М.Т. стал собираться в Москву с драгоценным приобретением. Родители девушки были приглашены в ресторан на ужин для подведения итогов. Они пришли в глубоком нокауте. М.Т. не хотел новых родственников, но пришлось – он собирался всерьез и надолго и не любил непонятных ситуаций. Папа смотрел на М.Т. с недоверием, он желал счастья дочери, но боялся этого хлыща, который завезет ее в Москву, попользуется и бросит в какой-нибудь бордель или продаст на органы. Мама, наоборот, тряслась от страха по другому поводу, она тайно встречалась с дочкой, кровинушкой своей, и увидела, что ребенок счастлив, и боялась чем-нибудь испортить впечатление: а вдруг он не возьмет ее в другую жизнь, не вырвет из дикой нищеты и беспросветной госбюджетной жизни? Напряжение за столом спало, когда М.Т., как опытный, сказал тост за маму и папу и тем самым расставил все точки, дав понять, что его решение твердое, как ребро ладони, которое он тренировал еще со школьной скамьи. Папа выпил, расслабился до пьяных слез, стал говорить М.Т. «ты» и два раза обнял со смаком, что тому не очень понравилось. Они улетели в Москву строить новую жизнь. В Москве все пошло неплохо, М.Т. пережил охи и вздохи своего окружения, девочки в «Галерее» и «Вог-кафе» пофыркали и вычеркнули его из списка потенциальных женихов и стали ждать новое поколение из Лондона и Сургута. Мама с папой, как интеллигентные люди, не возражали, они хотели, конечно, свою девочку, но они уже давно робели перед сыном, создавшим им райскую жизнь с частными врачами и отдыхом в санатории «Архангельское». Им было неловко перед своими знакомыми за свою счастливую старость, но что же делать, так судьба раскинула карты. М.Т. интегрировал свою Элизу Дулитл в новорусскую жизнь, девочка впитывала все как губка, с удовольствием училась у двух старушек из Мориса Тореза языку и истории искусств у настоящего доктора искусствоведения, с удовольствием готовила М.Т. снившиеся ему котлеты из трех видов мяса и пельмени размером с хинкали. Он ее ругал за нарушение режима по схеме Волкова, но ел, как подорванный, слегка раздобрел и стал менее рациональным. Ему нравилось, что девочка старается, прогресс ее был очевиден, упорство и жажда познания поражали его, она выгодно отличалась от холеных дур с дипломами МБА, и он был счастлив, как корова на лугу вдали от мясокомбината. Карьера его двигалась поступательно вверх, его любили два старших вице-президента, мужчина-англосакс и русская женщина, хищница из комсомольских блядей, с хваткой стальной и объятиями крокодила-аллигатора в период брачных игр. Она валила в свою койку топ-менеджеров рядами и колоннами, и отказа ей не было. Англосакс был тонкий щедрый человек, любивший виски, сигары и парней с кубиками и мускулистыми попками. У него тоже была очередь, но поменьше. М.Т. мечтал возглавить представительство в Женеве, там была площадка для взлета в Центральный офис в Манхэттене. Он желал этого так сильно, что готов был за это лечь с любым из вице-президентов, несмотря на их половые различия. Пока у них шла борьба за влияние в их представительстве за его зад и перед, он посмеивался и рассказывал это своей ласточке как гламурную историю из глупого фильма, девушка округляла глаза, отрываясь от тетрадки с неправильными глаголами и альбома Дали, где ей нравилось пока не все, а по-честному – ничего, она любила живопись из учебника «Родная речь» типа «Грачи прилетели», но напрягала себя и даже посмотрела три раза «Кофе и сигареты» Джармуша и на дне рождения англосакса поразила его своим мнением из «Коммерсант-уик-энд» – библии для гламурных персонажей. Ситуация накалилась, когда топ-менеджмент московского офиса вылетел в Лондон на годовое собрание, где решался вопрос изменения стратегии по инвестициям. Англосакс был уверен, что порвет сладкого М.Т. – дома и стены помогают, – вторая сторона тоже готовилась к бою, имея в запасе пару крапленых карт. В «Дорчестере», где поселили руководство, вкусно пахло, и М.Т. чувствовал себя на вершине блаженства. Он не терял времени, общался с местными, зондировал ситуацию по Женеве, за кем сила, и узнал инсайдерскую информацию о том, что англосакса посылают в Пакистан, и сразу порадовался за свой зад. Он знал правило, что один раз не…, но как-то хотелось сохранить и лицо, и жопу, хотя чего не сделаешь ради дела. Ужинали в «Нобу» втроем, все фигуранты, англосакс блефанул после десяти дринков, в туалете предложил Женеву в обмен на стремительный минет тут же, в сортире, но М.Т. не согласился и даже посмеялся над старым геем нагло и вызывающе. Уже в гостинице он знал, что отставная комсомолка сыграет с ним в покер и раздаст ему флеш-рояль, а взамен получит его тренированное тело в лизинг на неопределенное время, он знал, что у нее под Женевой есть шале, где она любила бывать, отдыхая от Москвы, где ее прошлое давило на нее и пригибало к земле, а вот в Швейцарии она изображала баронессу и дрючила прислугу, как русская помещица времен Некрасова. Он шел к ней в номер без сомнения в моральности происходящего. «Бизнес, ничего личного» – эта фраза оправдывает столько мерзостей, что ее надо запретить законодательно. Мегера вымотала его дотла – так поступают только с людьми, которые должны по жизни, так вот он и отработал за все и чуть больше. Желания ее были размаха Екатерины II, М.Т. по виду был гвардеец Преображенского полка, а по сути ленивый молодой кабан, который хочет спать, а не пахать, как жеребец, на старой кобыле. Он проснулся и ушел в душ, закрыв глаза, чтобы не видеть этого чудовища в утреннем освещении. Потом пили кофе, он получил ее согласие возглавить офис в Женеве. Вот оно, счастье, он даже хотел ее поцеловать за это, но следующее заявление шлепнуло по голове мешком с двухпудовой гирей: «Твоя кошелка туда не поедет! Ты понял?! Ты мой, или тебе не видать этого, как свою жопу в темноте! Ты понял?!» Он понял. Вышел вон и заперся в номере и стал рассуждать о сказанном. Он сказал себе: подожди, взвесим и раскинем. Места хотелось, девушку в Москве он любил, ему с ней было хорошо, но Женева перевешивала, он знал, что чувство пройдет, а место уйдет и другого не предложат. Можно временно уехать, согласиться, обмануть старую блядь, а потом вернуть все, переиграть, запутать. По дороге в Москву он сидел весь рейс в задумчивости, все считал, раскладывал, выходило – надо было сдавать девочку, ее было, конечно, жалко, она за два года расцвела, тянулась к нему, готова была для него на все. Он приехал домой, задарил ее, ночью утопил себя в ее нежности, прощался с ней. Она, не ведая своего будущего, радовалась и шептала ему чудесные слова, которые он никогда не слышал. Он утром изложил ей план: он уедет в Женеву один, она приедет позже, пока пусть поживет с мамой-папой на родине в Краснодаре, а потом, позже, она приедет. Она поехала с ним в Шереметьево, в VIP-зале уже сидела мегера и смотрела на него немигающим взглядом. Он кивнул ей, что все решено, она ощерилась, как аллигатор, и он почувствовал, как его яйца вздрогнули, он понял, что прошел в ферзи ценой своей лучшей фигуры, партия завершилась. Он обнял свою пешку, поцеловал ее, она смотрела на него во все глаза. Он хотел сказать ей, что он едет навсегда, что ей там места нет, она вынужденная жертва, но он не смог, не захотел, спрятал свою голову, как всегда, в песок и пошел в самолет, уносящий его в жизнь, где он из ферзя превратится в пешку, только на другой доске и в другой партии.

Шемаханская царевна, или Много ли человеку надо

Слышишь голос человека несколько лет и не представляешь, как он выглядит. Из информации извне есть только голос, имя Глория и смутные ощущения, что ты где-то видел ее в суете мельком, образ черноволосой восточной женщины с усиками и пышной грудью, возраст и социальное положение неизвестны. Приходит день – и о! Ахнуть, умереть, не встать! Софи Лорен! Первый этаж лучше Софи Лорен. Роскошные черные волосы, крупные волны черных как смоль волос, копна антрацитового цвета, грудь волнуется и бурлит, как Каспийское море во время нереста осетров. Белые живые зубы, крупные, ровные от природы, не знавшие брекетов и отбеливания, точеные руки ровного шоколадного цвета, без морщин на сгибах локтей, длинные нервные пальцы с крупными украшениями, отполированными природой ногтями элегантной формы, а во втором этаже немного хуже, зад – троечка, а ноги с легкой кривизной велосипедного колеса без растительности (достижения эпиляции), короткие, несоразмерные с туловищем, но не отвратительно. Юбки короткие, платья короткие, вроде бы перебор, ан нет, собственный выбор стиля с открытыми ногами до бедер – это смелость и желание наперекор природе показать свое достоинство и сделать из недостатка преимущество. Это фасад, а вот теперь внутренний двор. Там все в порядке – быстрый ум, многослойная, на нюансах, речь, скорость вылета слов соответствует темпераменту, хорошая реакция, смелый взгляд и скулы, эротичнее которых не видел никогда. Двое детей, ранний брак с одноклассником, с которым с годами стало все ясно: не потянул ритм московской жизни, так и остался привычным к стилю жизни в Ереване, откуда пришлось уехать в период экономической блокады. Мало, что не растет в личностном плане, так еще и по бабам шастает, с говном всяким подзаборным. Поймала она его по звонку подруги, от любви сердечной, дружбы бескорыстной наколку дала, а та дура в баню поехала, застала всю компанию тепленькими, по роже залепила и больше домой не пустила, а почему – не совсем понятно: ну выступил мужик, плоть взыграла, дома так не стоит, но с кем – с отребьем в трусах с рынка Черкизовского, прокладки впервые в Москве увидела. Чем человек думает? А чем он, кобель сраный, думает? Головкой своей обрезанной? До развода с мужем мужиков лом был, несмотря что не девка, уже дети большие. Выглядит на 25 лет при свете и без макияжа. А выгнала тварь эту, и как отрезало. Не звонит никто, не дергает, что же такое делается? В 17 замуж, дети, мужу верность хранила, покорность, воспитание, менталитет, 35 пришло, кроме мужа и подруги пьяной, никого и не попробовала, а силы есть, желание есть, а не аукается. На пляже подходят, в ресторанах пялятся, боятся, не подходят, думают: ну, к такой подойди, отчешет, у нее мужиков лом, еще навалять могут, нет, лучше я к твари пойду, здоровей будет. Все есть: работа хорошая, карьера на мази, дети устроены, все есть, а счастья нет. В цвете лет, созрела, значит, хочется упасть спелым персиком в красивое блюдо, а потом и в рот ему, желанному, описанному в снах, в кошмарах утренних. Холодно одной в постели карельской березы с черным бельем, где место есть и для двух пар. Нет его, бродит где-то по параллельным дорогам. Сказать, что не действует активно – так нет, открыта для сотрудничества, глаза не прячет, в люди ходит, а нет. К гадалке ходила, к модной. Сидит свинья раскормленная с глазками-щелками, вся в перстнях цыганских и под свечечку пургу метет про сглаз, про заговор, что муж брошенный заказал вуду африканскому порчу навести, ехать надо в Африку, деньгами перебить или ей двушку дать без гарантии. Чувствуешь, что парят тебя, разводят на порожняк, стыдно за себя, думаешь о себе хорошо, а делаешь вещи, что самой стыдно. Гадалка сидит, смотрит с жалостью, сама, свинорылая, с мужиком живет из консерватории, красавчиком, она ему смерть отговорила от руки товарища, жил с которым, теперь с ней живет чистым натуралом, с благоговением в складках жирных смысл ищет третьим глазом, который ведунья ему открыла, а жопу закрыла. Героиня наша домой пошла оплеванная, думу думать, как порчу снимать. Следующим лекарем была психоаналитик, рекомендованная подругой как человек тенденций новых, в Америке жила, практику имела обширную, сам Дастин Хоффман к ней хаживал, помогла ему комплекс после фильма гребаного выдавить из себя. Выдавила из него комплекс и квартиру купила на Остоженке в пентхаусе, хороший доктор, сидит, слушает херню вашу, а потом чек – и будьте-нате. Пришла к ней царевна наша с трепетом, вся на нервах, первый раз к психоаналитику, практики никакой, но белье новое надела на всякий случай, все-таки врач. Фильмы вспомнила «Анализируй это», «Клан Сопрано» – вот и весь опыт русского общества по вопросу этому. Раньше к подруге можно было сходить, поплакать в плечо, а сейчас не те времена, подруга слушать не хочет – своего дерьма полный дом, да и подруг уж нет после звонка, разрушившего ее личную жизнь с мужем гребаным. Никто никого слушать не хочет, зачем неприятности приваживать? Рассказывать свою беду доктору стала, запинаясь и нервничая, неудобно как-то – вроде чужой человек, а так потом разошлась, как прежде в поездах при Советах было: сядешь в купе – яйца крутые, курочка, помидорчики, за жизнь до донышка, про все, а потом поезд пришел, вышел из купе, и все, абонент недоступен. Полтора часа монолога горячего, с отступлениями и эпизодами, все сказала, даже больше, чем все. Доктор глаза подняла и молвить стала: «Дело ваше ясное, история типичная, сначала делаем, потом думаем. Ну зачем в баню ехать было надо, что, не ясно, что в бане мужики делают? Конечно, обидно, но ехать было не надо, отбрить подругу пьяную, что все знала: у нас договор такой, раздельная половая жизнь, передовые отношения, нет, сами лезем в ловушку, а потом назад дороги якобы нет, стыдно, люди уже все знают, кости моют, смеются, все так живут, чего горячиться? Что мужиков сейчас нет, так это пройдет, мужика своего домой верни, и он сразу всех опять приведет, как мухи на говно слетятся, отбоя не будет. Как простить ему? Да никак, не прощай, живи, другим давай. Не прощай, если болит еще». Вышла царевна от доктора, заплатила с бонусом и почувствовала – легче стало, машина черная остановилась, мужик в машину зовет, с виду нормальный, не маньяк, улыбается хорошо, напомаженный вкусно. Села, пусть будет что будет, поели вкусно, выпили крепко, он гладил руку, в глаза смотрел, в «Мариотте» очнулась, тепло, уютно, мужик сильный, негрубый, разошлись без ля-ля всякого. Утром муж позвонил, сперва про детей, потом – скучаю, прости, устал, больше не повторится. Приехал через полчаса, худой, неприбранный, поел все: и суп, и котлеты – и спать лег от нервного напряжения. Тихо в доме, все довольны, терпение и никаких лишних движений. Да здравствуют психоаналитики – попы наших дней!

Переходящее знамя

Мальчик из Тамбова в 65-м году приехал поступать в Москву, он дул в валторну, инструмент изящный, в разрезе напоминающий женские половые органы. Он был хорош собой – златокудрый фавн с есенинскими глазами, – его родители были почтенные люди: папа – начальник РОВД, мама – врач-педиатр. Сына отдали на музыку, как водилось в то время. Он подавал надежды и оправдал их, поступив в Московскую консерваторию, без блата пройдя конкурс и обаяв женскую часть приемной комиссии, особенно забрало женщину по истории музыки, сорокапятилетнюю профессоршу, еще совсем нестарую, жившую с дочерью от первого брака в Малом Кисловском переулке рядом с консерваторией. Мальчик в общежитии жить не хотел: грязно и холодно, и добрая профессорша договорилась с соседкой из третьей квартиры, где мальчик стал жить в домашних условиях. По правилами музыкальных заведений патронирование учеников было нормой, педагоги всегда видели в учениках больше чем студентов, а многие жили даже в семьях педагогов на правах детей. Наш случай был несколько другим. Женщина-профессор включилась в жизнь юноши с неистовостью и подлинной страстью, мальчик был очень милым, воспитанным, хорошо ел, еще лучше улыбался, гулял с собакой патронессы, выносил мусор, делал мужскую работу в женском жилище и совершенно не интересовался жизнью студенческой молодежи, не пил с ними вина, не рассуждал до хрипоты о пьесах Губайдуллиной и невероятных пассажах Гидона Крамера, он относился к своей валторне как к инструменту столяра, она была для него как рубанок или бензопила для лесоруба. Легкие у него были хорошие, губы чуткие, ему удавалось извлекать из нее все, что хотели педагоги и все остальные. Он учился по воле родителей, он тайно знал, что дудеть он будет в жизни в свою дудку, и уж точно не под чужую. В нем был талант совсем не музыкальный, он был по природе торгашом, торговать было его страстью, предметы торга не имели значения. Там, где возникал материальный интерес, и была его стихия. Ж.П. (женщина-профессор) привечала его, дарила ему вещи, водила его на выставки, в дома известных людей, гордилась им, как дорогой сердцу игрушкой, и играла с ним в игры на грани фола, ее будоражила его молодость, она желала его как последнюю страсть. Он легко поддался на ее уловки, и все случилось зимним вечером естественно и ослепительно, мальчик поразил ее своей интуицией и неукротимой силой. Все ее перманентные партнеры – доценты и музыкальные критики, хорошо знавшие природу любви и историю вопроса, в практике были нелепы и слабоваты, она хотела бури и получила ее как Государственную премию. Дочку отдали на пятидневку в сад, и мама с новым сыном стала жить открыто под негодующие вопли соседей и ученого совета. Ж.П. вызвали к ректору, она пришла решительная и благоухающая, ответила на все вопросы, отмела доводы моралистов. Она держалась уверенно, членом партии она не была, имела дядю в Совмине, и от нее отстали, а вскоре перестали даже судачить, просто люто завидовали женскому счастью отдельно взятой женщины. Мальчик повзрослел, заматерел, отпустил бороду, как купец Третьяков, стал ходить основательно и медленно, розовые щеки под бородой пропали, и он стал визуально старше. Ж.П., наоборот, летала пчелой, взбодрилась и явно помолодела. Дочь, в выходные приехав домой, играла с папой-сыном и была счастлива. Закончив учебу, он получил место в аспирантуре, его воткнули в оркестр Гостелерадио, где он играл вторую валторну, а в антрактах в домино в паре с третьим тромбоном. Стал выезжать за рубеж, тут его талант бизнесмена раскрылся в полном объеме, лучше его никто не мог купить, а также продать, он знал весь механизм товарообмена и нажил неплохие деньги. Каждый год он позволял себе покупать новые «Жигули», всегда одного цвета, чтобы не вызывать классовой ненависти у окружающих. Ж.П. лезла вон из кожи, чтобы сохранить свое лицо и тело, но время неумолимо. Дочь от первого брака из ребенка превратилась во взрослую барышню, тоже совершила мамин трюк, забеременела от однокурсника, аборт делать было поздно, и в доме появилась третья женщина, а мужчина до сих пор был один. Внучка поставила точку в бабушкиной погоне за четвертой молодостью, и она сдалась. Села на свою задницу и стала воспитывать внучку. М.Т. жил с ними, кормил весь дом, возил их на дачу, ну, в общем, был один в трех лицах: папы, мужа и дедушки. В лице его они видели Отца и Сына и Святого Духа. Падчерица оплакала свою любовь к идиоту-однокурснику, огляделась по сторонам и увидела, что счастье ходит рядом, и не только ходит, но и спит, ест и даже посматривает на нее дурным глазом, забыв, как качал ее на коленях в детстве золотом. Расстановка сил была такая – ему было 37 лет, бабушке 65, падчерице 25. Дочка заперлась с мамой в спальне и сказала, что счастья нет, что она повесится или спрыгнет с крыши, все кругом твари и недоноски. Бабушка все поняла, заплакала и переехала в детскую, где сопела внучка. Вечером, гуляя по инерции с мальчиком-мужем и собакой, кокер-спаниелем, похожим на ее любимого детеныша, которого она вырастила для себя и вот теперь должна была отдать, чтобы дом не рухнул и не раздавил их всех, она долго не могла начать этот жуткий разговор, но, собравшись с силами, сказала ему, что она боится за дочь и не будет возражать, если он поможет ей пережить стресс в его постели (сказать в «их постели» она не смогла, не сумела). М.Т. похлопал глазами, сказал: «Ну что ж, будем спасать». Спасать он начал ее в ту же ночь, под сдавленные стоны бабушки-жены и сопение внучки. Все как-то наладилось, ничего явно не изменилось, только в композиции одна часть поменялась на другую, и все. В 91-м году после всех дел он влез в бизнес с подачи дяди из Совмина – последний подарок бабушки любимому, – отселил бабушку с внучкой на дачу – ребенку нужен воздух, а ему бабушка мешала радоваться жизни с новым поколением. Новая жена (естественно, гражданская), подготовленная матерью с малых лет служить мужчине верой и правдой, была незаметна и внимательна. М.Т. много работал, дома бывал редко, но жену не обижал, денег давал много, чужим ребенком не попрекал, внучку качал на коленях, как маму, и баловал, как принцессу. Приближался Миллениум. Переход в третье тысячелетие в этой семье ознаменовался переменами глобальными. Внучке незаметно стало двадцать, мама от хорошей жизни заболела раком молочной железы, ее ждала операция и инвалидность по женской части. В ночь с 31-го на 1-е вся семья сидела в загородном доме за огромным столом в мерцающем свете свечей и сверкании столового серебра. Тихо звучала музыка, в доме было тепло и пахло елью. Во главе стола сидел венец творенья – М.Т., крупный мужчина с остатками золотых кудрей, с пивным пузом, купающийся в собственном соку, как астраханский балык вместе с тамбовским окороком. Ему еще не было шестидесяти, он был в полной силе. Напротив него сидели женщины, его женщины, которых он перемолол на своей мельнице, отправил их на заслуженный отдых и не выбросил на улицу, он был добр и помнил хорошее, он любил их, как умел, они любили его, понимая, что обречены потерять его как мужчину каждая в свое время. Он раздал всем сестрам по серьгам и конвертам, выпил за свою семью в трех поколениях, погладил вторую жену, пощекотал бабушку и церемонно поцеловал ручку внучке. Старшее и среднее поколения переглянулись, все поняли. Выйдя из гостиной перед тем, как разойтись в свои комнаты, бабушка сказала дочке: «Наше переходящее знамя». Внучка поехала с дедушкой в «Гостиный двор».

Счастья не бывает много!

(Инструкция, как из женщины сделать блядь, а из мужчины предателя)

Семья С.С. была стабильно успешна. Денег хватало на все: на отдых, на школу дочке. Денег было много, их не считали; деньги лежали в пиджаке С.С. – банки он не признавал, сам в них работал. Если они заканчивались, в пиджак падала очередная «котлета», и так, казалось, будет всегда. Когда все время хорошо, есть опасение, что может быть иначе. Мысли эти нужно гнать сраной метлой и не привлекать беду. Поздно ночью С.С. возвращался из казино – он ездил ночью один без водителя по старой советской привычке, не мог терпеть, когда его ждет человек у стен кабаков и других мест – стыдно как-то, и капитализм здесь ни при чем. Выйдя из такси, он, покачиваясь, шел в свою арку с ключом в руке. Окрик: «Стоять! Руки за голову!» хлестнул, как выстрел. С.С., не останавливаясь, двинулся дальше, не понимая, что это относится к нему. Паспорт у него был с собой, он был спокоен. Топот ног и звук передернутого «АКМ» остановили его. Подбежали два сержанта-мордоворота, и один сразу ударил его черной палкой по хребту, спину обожгла острая боль. «Вы чего? Охуели?» – успел сказать С.С. и упал от второго удара на колени. Следующая команда была: «Лежать!» Лежать на асфальте мордой в лужу было неудобно и противно. Наручники ловко щелкнули на руках, и руки занемели. Его подняли за волосы и поставили к стене, как в «Криминальных новостях»: ноги врозь, мордой в стенку. «Вы что, пацаны, рамсы попутали?» – промычал С.С., вспомнив фразу из боевика. Сержанты в кино не ходили и ебнули ему по почкам. С.С. охнул и упал. Пролистав паспорт и увидев прописку, они пошарили в карманах, забрали телефон, денег на сумму 500$ и ключи от квартиры. «Пиздец», – подумал С.С. и не ошибся. Защитники общественного порядка засунули его в машину без предрассудков, и С.С. сильно ударился лбом о верхнюю часть двери. В голове зазвенело – как будто колокол ударил на Пасху. В отделении его бросили в «обезьянник», где воняло всем, что С.С. ненавидел. Люди рядом сидели под стать запаху, наручники, слава богу, сняли. Хотелось курить страшно, но сигарет не было, а просить было не у кого. Лихорадочно кружилось в голове: что делать, как выходить из ситуации? Мыслей здравых не было, легкий паралич сознания не проходил. С.С. решил действовать.

«Дайте позвонить домой», – сказал он дежурному, ответа не последовало, абонент был недоступен. Он читал газету «Жизнь» и курил сигареты С.С. С.С. повторил просьбу громче, ответа не было. После третьего обращения к клетке подошел сержант и через решетку ебнул С.С. в лоб ключами. Кровь залила лицо, и он, довольный, захохотал. С.С. сел на место и понял, что дела его более чем херовые. Он всегда верил, что в состоянии любому объяснить и убедить, но, увы, здесь это не сработало. Он был раздавлен и потерян. Часа через два смертельно захотелось ссать, но спрашивать этих ребят было бессмысленно. Он задавил в себе все желания, но ссать продолжалось хотеть нестерпимо. Бомж рядом сжалился над ним и за 50 рублей, оставшихся в кармане, дал банку из-под пива, и С.С., стыдясь, поссал в углу на виду у всех. Услышав в забытье свою фамилию, он встал и подошел к двери клетки. Его вывели, надели наручники и привели в комнату на втором этаже, где сидел майор, гладкий и уверенный в себе негодяй, рожденный мучить людей и знающий в этом толк. В углу комнаты стояла камера «Криминальных новостей», готовая к записи. Листая паспорт С.С., майор посмотрел на него пристально и сказал неожиданно: «Ну здравствуй, Гиви, побегал и хватит!» С.С. оглянулся и понял, что Гиви – это он, но спорить не стал: практику выжидания выбрал наш герой. Оператор включил камеру и бодрым голосом начал говорить в микрофон, что сегодня задержан авторитет Гиви, разыскиваемый Интерполом за ряд преступлений на территории сопредельных стран, член ОПГ «Кавказ», скрывался в Кадорском ущелье, агент «Якудзы» и консультант «Коза ностры». С.С. слушал это и охуевал, думая, что это дурной розыгрыш друзей-олигархов. Но пахло здесь совсем другим. Потом слово перед камерой взял майор, он был собран и цедил слова с достоинством и уверенностью. Он сказал, что сегодня в результате операции «Захват» арестован преступный авторитет Гиви, находящийся в федеральном розыске уже ряд лет, и в результате титанических усилий его подразделения он был захвачен и вскоре будет экстрадирован в Кению, где совершил ряд преступлений с нечеловеческой жестокостью. Далее корреспондент обратился к С.С.

С.С. собрался с силами и сказал, кто он, что это недоразумение, потребовал адвоката и возможности позвонить домой. Съемочная группа и майор засмеялись и выключили камеру. «Ты можешь хранить молчание», – пошутил майор, разливая по стаканам виски. «Люблю „Блэк лейбл“», – сказал майор и закусил виски огурцом с дачи в Пахре. Не принимая в расчет присутствия С.С., они обсуждали, какой хороший сюжет получился, и тележурналист отдал майору сто долларов, на которые они поспорили, что у них будет сюжет лучше, чем у Спилберга. «Спилберг» из «Криминальных новостей» тоже был доволен. Поставить этот бред в «Новости» было нельзя, но передать его немцам за 500 у.е. или японцам было можно, чистый навар – 400 у.е., да и с майором развлеклись нехило.

«Я хочу позвонить домой», – сказал С.С., и на удивление майор дал ему телефон и одну минуту. С.С. набрал домашний и выпалил жене без подготовки, что он находится в нашем ОВД. «Приходи, возьми деньги и позвони Саше!» C.C. отвели в «обезьянник» и забыли о нем, как об отыгранной карте, – он сыграл свою роль в их шоу и был уже не нужен.

Жена пришла через двадцать минут. Увидев его, она ужаснулась, но дежурный не дал ей подойти и отправил к майору. Майор принял ее ласково, объяснил, что ее муж, пьяный, оскорбил сотрудников при исполнении, ударил одного из них, и вот он здесь, и его ждет скорый суд и казнь. Жена собралась с духом и спросила, что делать и как решать вопрос, стала рыться в сумке, неловко доставая штуку. Положила ее на стол майору, майор мягко ответил, что взяток не берет и все должно быть по закону.

Подтянулся Саша, старый товарищ, опытный человек, умеющий нормально решать вопросы с разными людьми. Дежурный разговаривал с ним вежливо, разрешил подойти к клетке. С.С. обрадовался и сказал ему одно слово: «Спаси!» Саша стал пробивать обстановку, вышел во двор, сделал ряд звонков. Дежурный начал последовательно отвечать своим начальникам: «Да, у нас, хулиганил, напал на сотрудников, да, все задокументировано».

От округа звонки пошли в главк, из главка – в министерство. Они перезванивали Саше и говорили, что сейчас всех выебем, все порешаем завтра, сегодня – ночь, чего горячиться. В кабинете майора начался второй акт шоу. Майор пригласил жену в кабинет, стал расспрашивать, что и как, как жизнь, круг интересов, какая модель «Картье» у нее часы, сумка «Луи Вуиттон» – фуфло или нет, какая у нее машина – «БМВ»-«пятерка», у него «брабус», где отдыхали в этом году – Турция, Риксос – ничего, он был в Текирове – хуже, и т. д. Жена нервничала, ребенок дома один, здесь тоже хуй знает что, майор явно на что-то намекал, но понять было невозможно, да и мозги не работали. Деньги не берет, светские разговоры, что делать? Что делать, стало ясно через минуту. Майор резко подошел, взял ее за лицо своей лапой и стал тянуть вниз, в район брюк. Второй рукой он расстегивал брюки и достал болт, воняющий так, что блевать хотелось только от его вида. Мыться, видно, он не любил. Он молча задвинул свой болт и сказал одну фразу: «Выйдет сразу». Через минуту он заохал и задрожал, оттолкнул ее лицо и пошел в туалет отмыться от всего этого. Состояние жены было ужасным. Вся жизнь, все радости, вся борьба за свое «я», муж, ребенок, дом, детство, сомнения – все закончилось на коленях в кабинете майора с его ядовитой спермой на языке, щеках – везде, яд залил все. Ее вырвало, он пришел и сказал: «Ты чего, сука, гадишь в служебном помещении? Убирай, тварь!» Она поплелась в туалет, нашла ведро, тряпки не было, набрала воды, вернулась в кабинет, сняла свою куртку «Дольче и Габбана», собрала блевотину, на коленях ползая по кабинету. После влажной уборки она стала напротив стола и ждала приговора. Майор был человек слова, он позвонил вниз, услышал доклад дежурного, что звонила хуева туча начальников, что будет большой шухер. Майор сказал себе, что все они отсосут у него, документы в порядке. «Приведи этого гондона ко мне», – потребовал майор. Сержант привел «гондона», он увидел жену, все понял, выслушал лекцию майора о том, что органы работают ради их блага, чтобы они не пиздели где попало, ему ничего не будет, он делает им одолжение как интеллигентным людям, сам такой же, а своих мы не трогаем, хотя надо бы, чтобы не борзели.

Майор дал визитку с цветной фотографией с двуглавым орлом и слоганом поперек «Решаю вопросы!» и отпустил домой с миром. Саша, которому только что позвонил генерал из главка, сказал, что все порешал, обещал приехать на Николину гору к Саше на дачу и попариться, как всегда. Саша был счастлив, машина работала, все можно порешать, если хочешь. Обнялись, вышли на улицу, доехали до дома. Саша уехал, гробовая тишина стояла в доме. Дочь, слава богу, не проснулась. Как жить дальше, никто не знал!

С.С. выпил литр, не пьянел, строил планы, как убить майора. Он убил его уже раз пятьсот по-всякому, жена плакала не переставая, сидя в ванне уже четыре часа, скребя свое тело до крови. Болт майора торчал, как кол, во всех местах. Утром С.С. уехал на квартиру друга, водитель завез ящик водки, три блока сигарет и чаю. Он не выходил из дома неделю, пил, спал и разрабатывал сценарии. Жена автоматически жила, деньги кончились, С.С. на звонки не отвечал, а через неделю позвонил и сказал, что ему плохо. Жена приехала, положила мужа в больницу, пошла в ломбард, получила за свои цацки, которыми она гордилась, 6 тыс. у.е., заплатила за больницу, за школу, и денег не стало совсем.

С.С. из частной больницы попал в «дурку» со стрессом, никого не узнавал, состарился, стал похож на больную собаку и все писал в Генпрокуратуру, писал в ОБСЕ, в Страсбург, требуя справедливости. Обратный адрес «дурки» шанс услышать его не давал. Знакомые по разу дали денег, потом перестали звонить, на звонки не отвечали, жена перестала ходить к подругам – их это нервировало, мешало получать удовольствие от жизни. Машину пришлось продать, водителя и домработницу уволить, в конце пошли шубы и вещи прошлого года – на них продержались еще три месяца. Пришел день, когда жена поняла, что надо идти на работу. Никто из друзей не помог, не было вакансий. Женщину в «Гуччи» и «Армани» на работу никто не брал, а другой одежды у нее не было, пришлось идти в ларек в соседнем районе к Ахмаду. Он пожалел красивую женщину! Она таскала ящики, взвешивала, отмеривала, получала двести и нетоварные овощи, ездила по субботам в «дурку» к мужу, он ее не узнавал, злился. Иногда приходила дочка, он радовался. Она не жаловалась, говорила, что дядя Ахмад хороший, жалеет маму, но как-то плохо смотрит на нее и щипает.

Все наладилось! Вот так развлечение одних и тяга к искусству самореализующихся людей приводят к краху других. Майор стал полковником, а друг его руководит телестудией «Правопорядок».

Девять сталинских ударов, или Процесс пошел

С.С. пребывал в состоянии серой непроглядной тоски. Маша ушла от него в другую жизнь, места в ней С.С. не было, начинать все заново не было сил, переступить через себя, сделать крутой поворот он не смог, жил и не жил одновременно. Навалились болячки, близкие заставили лечь в элитную больницу для обследования, первую в жизни. Больница была большой, богатой, с огромным парком и персоналом, получающим копейки и работающим соответственно. С.С. с удивлением познавал мир больных, где люди борются за жизнь с маниакальным упорством. Когда он жил в мире здоровых, он не ценил и не радовался, что по утрам из неприятных ощущений есть разве что синдром похмелья, который легко лечится двумя-тремя рюмками и борщом. Досуг в больнице был немудреным. С утра процедуры, потом газеты и гулянье по дорожкам парка, где рядом выгуливали себя ветераны советской номенклатуры. Старые, больные, никому не нужные, они, умирая, цеплялись за жизнь вопреки действиям медперсонала, которому до зубовного скрежета надоели эти старики: толку от них никакого, а мороки много. Так они боролись друг с другом, старая советская школа побеждала. С.С. наблюдал за всем этим с любопытством и прогнозировал свою будущую жизнь между капельницами и приемом медикаментов. Позвонил товарищ с воли и попросил подъехать в ресторан, поговорить и отвлечься. С.С. решил отвлечься и через пять минут стоял у проходной клиники, готовый к жизни в мире здоровых, но не тут-то было. Бдительная охрана остановила пациента, указав ему, что выход за периметр невозможен без разрешения администрации. С.С. слегка опешил: он никак не мог понять, как за свои деньги какие-то люди в форме, напоминающей форму полевой жандармерии времен Отечественной войны, не выпускают его, ограничивают его свободу передвижения. Охрана мягко объяснила ему, что выйти за периметр он не может, вдруг он умрет за забором больницы? С.С. резонно спросил у них, не перепутал ли он адрес. Может быть, это СИЗО и он не знает о переменах профиля данного учреждения? Ему корректно было указано, что не надо умничать, что лет эдак двадцать назад эти молодцы, служившие в системе исполнения наказаний, показали бы ему на его место на параше, но сейчас другие времена, пусть отойдет от периметра, а то будет хуже. С.С. вдохнул свежего воздуха и сказал, что он частный пациент и заплатил за десять дней стоимость «Жигулей», на что получил резонный ответ, что их охрану не купишь, а откуда у него деньги, тоже большой вопрос, и ответ на него скоро будет получен трудовым народом, что раньше такое говно, как он, на пушечный выстрел не подпускали к такой больнице. Пришлось отступить. Вызвав водителя, С.С. за сто рублей выехал из проходной на встречу с товарищем, рассказал ему свои злоключения, товарищ смеялся, говорил: «Правильно вас дрючат, нас не купишь, встаньте в строй и не высовывайтесь». Через пару часов С.С. вернулся в клинику, где ворота были прикрыты, въехать на машине не разрешили, поздно, а пешком С.С. не впускали тоже, затеяв дознание, каким образом он покинул объект (режимный, между прочим). С.С. спросил седого начальника охраны: может ли он вернуться в палату для продолжения лечения? Ответ был однозначен: «Нет». С.С. не поверил своим ушам и пошел по дорожке к корпусу. «Стоять!» – и топот ног двух вертухаев остановил его, он приготовился к захвату, но они только перекрыли ему проход. С.С. в замешательстве не знал что делать, стал думать, как выйти из этого идиотизма. Он повернул к воротам и решил ехать домой, а утром приехать и разобраться с этой бандой. Ворота оказались закрыты. Его оттеснили к будке охраны и вытеснили в комнату, где сидел начальник охраны, готовый к дознанию второй степени. Куда прорывались? С какой целью? Что у вас под курткой? Под курткой у С.С. висел прибор, меряющий давление целые сутки, в нем был еще таймер, он тикал, это вызвало подозрение: не пояс ли это шахида? Сверив рожу С. С. с оперативными данными в компьютере по разыскиваемым террористам, он облегченно вздохнул: слава богу, не террорист, но факт несанкционированного проникновения за периметр налицо. Он звонил в отделение, где лежал С.С., там не отвечали, потом дежурный по клинике заметил, что судьба С.С. в его руках. С.С. стал бить на жалость, говорить, что ему плохо, подскочило давление, это было видно на приборе, начальник охраны не поверил приборам и сказал: если ему плохо, пусть С.С. вызовет городскую «скорую помощь» и пусть его везут в районную больницу, там его лечат, а если он будет хулиганить, то посадят в отделение, где его знакомые вылечат его за пару часов, и он попадет из терапии в хирургию, предположительно в «травму». С.С. стал звонить знакомому в Администрацию Президента, чтобы остановить это безумие, телефон не отвечал, переговоры о его судьбе шли уже на уровне главного врача. Он слышал отрывки переговоров: «проникновение», «сопротивление сотрудникам», «неподчинение», «завтра выписывается», «надо принять меры» и т. д. Через десять минут гордо и церемонно начальник охраны громогласно объявил приговор: ему разрешают вернуться в палату, учитывая, что завтра он выписывается, это плод его гуманных действий и доброй воли. Охрана разомкнула оцепление, С.С. поплелся к себе в корпус. Отступив на безопасное расстояние, он крикнул в адрес гуманистов в белых халатах, кто они на самом деле. Двое из них дернулись отомстить, но начальник сказал: не надо трогать это, сам сдохнет от их качественного лечения. Вернувшись в палату, С.С. закрыл дверь на ключ, на всякий случай, вдруг они передумают и устроят показательное лечение с применением аминазина или галоперидола, он решил больше не принимать здесь никаких препаратов, боялся. Вечер был испорчен, у него была назначена встреча с медсестрой их отделения после отбоя для праздника души и тела. Медсестра была слегка коррумпирована в прошлое дежурство, и вечер предполагал быть томным. В данном отделении на фоне сплошных инсультов и инфарктов он был абсолютным секс-символом, он сам передвигался на своих ногах, а это было явным преимуществом. После борьбы за место в своей палате свидание с медсестрой померкло, он решил встречу отменить по причинам очевидным. Она могла быть агентом, войти к нему в доверие и обольщением заставить принять нечто, которое к утру сделает его дураком в прямом смысле. Неудовлетворенный и злой, С.С. посмотрел «Новости», где выступал министр по здравоохранению, который похвалил данную клинику за хорошие результаты по оздоровлению масс. С.С., находясь внутри системы здравоохранения, не поверил, но интерактива не было, они говорили, что это прямой эфир, а когда С.С. набрал номер студии, чтобы развеять сомнения общественности, ему ответили, что министр уже уехал и выступает на прямом эфире в другой студии, вещающей эту туфту на «Орбиту». Оплеванный, С.С. заснул, и ему вместо сна о медсестре, так и не обласканной, приснился жуткий сон, где он лежал в сосуде, замороженный для клинических испытаний группой местного подполья из доблестной охраны и пролетарских слоев медперсонала. Они заморозили его во сне для последующего процесса над гидрой капитализма, который, они надеялись, будет не позднее 2010 года. У них уже была не одна сотня таких врагов народа, глубокая заморозка давала их энергии ощущение дополнительной силы, а будущим осужденным тренировку для следующих лет в морозной Сибири. Их подпольная сеть партии реставраторов хорошей жизни набирала мощь. На последнем съезде в городе Иванове был даже наблюдатель от власти, он одобрительно кивал, не подавая виду, что поддерживает. С.С. понял, что процесс уже не за горами, представил себя в клетке, в которой их возят по Москве, и подумал: сон этот надо кончать. Он кончил, стало тепло, в палате было тихо, по телевизору говорили об инвестиционной привлекательности страны, и лицо человека, говорившего это, было до боли похоже на человека из сна, присутствовавшего на съезде подпольной партии. Сон исчез, а вместе с ним исчез пациент, который вылечился от всего моментально.

Дедушка и девушка

Профессор-океанолог семидесяти лет жил в третьем тысячелетии в режиме второго. В свой институт ходил редко, студентами, которых в его лаборатории осталось двое, руководил из дома. Тему его о природных катаклизмах в океанских глубинах закрыли еще в 93-м, но лабораторию не закрывали, ждали смерти ученого. Умирать он не собирался, наоборот, чувствовал, что его знания о стихиях будут востребованы в родной стране, а пока он работал на США, где цунами превратились в национальное бедствие, его там уважали, он получил грант и материально чувствовал себя неплохо. Жил он скромно, новыми пороками не страдал, да и из старых у него был один: он писал песни без слуха и голоса, пел их на вечерах в кругу своих коллег и был местной знаменитостью. Вина он не пил. Похоронив жену десять лет назад, он перестал искать новые приключения на женской территории. Его все устраивало, он жил в гармонии со временем и собой и не реагировал на перемены в жизни страны, он любил океан, и он был его единственной любовью. Иногда он ездил на дачу в Рузу, где в старом домике ему нравилось спать и думать о страстях океанической пучины. Он садился в свою «Волгу» с оленем на капоте и ехал на дачу.

В тот день моросил холодный дождь, он ехал аккуратно, предвкушая удовольствие от растопленной печки. На выезде из города на обочине стояла девушка в очень короткой юбке, накрашенная ярко, не по погоде. Профессор никогда не подвозил попутчиков, он не любил чужих в машине, но сегодня он нарушил установленный годами порядок и пожалел бедную девушку, мерзнувшую на обочине. Он плавно подъехал и жестом предложил девушке садиться. Она открыла дверь и быстро сказала: «Минет, двести», сразу скинув полтинник ветерану отечественной науки. Профессор, не поняв про деньги – он их брать не собирался, – решил уточнить: «Это до Звенигорода или после?» Девушка с раздражением захлопнула дверь. Профессор сидел в машине ошеломленный, он наконец понял, что делает эта девушка на старой Смоленской дороге – песню про столбы на ней они пели с друзьями на своих сборищах у костра. Он поехал дальше и пришел в себя через десять километров, девушка у дороги дала ему тему для новой песни, о том, что океан людей страшнее и стихия в нем убивает ежечасно по одному, незаметно для Си-эн-эн, и эта новость никогда не попадет на ленты информагентств. Он понял, что изучал не те стихии.

О вреде обучения

С.С. вынужденно сидел дома. Жена с ребенком уехала отдыхать и поручила ему проследить за циклевкой полов. Он подчинился, и у него образовался тайм-аут на двое суток. Присутствие чужих людей раздражало, но С.С. подготовился к двухдневному заточению дома основательно. Он решил за эти дни подтянуть свой технический уровень, то есть освоить мобильный телефон, ноутбук и другие периферийные устройства.

Первое, что он успешно познал, была телефонная книга. Он внес «любимый» номер, потом пришла очередь SMS жене в три строки с содержанием, где из нормативных слов были только предлоги, соединительные слова и знаки препинания. Освоив эти вещи, он не стал счастливее, наоборот, он понял, что надо двигаться дальше, и вышел в Сеть, совершив прыжок из реальной скверны в пленительную виртуальность, где «Яндекс знает все…». Первым делом он прочитал о себе, потом о знакомых, порадовался, что о них были гадости на «Компромат. ру», и двинулся дальше. Погулял по музею «Прадо». Фотографии в цифре были лучше, чем написанные Веласкесом полотна. Он понял, что поздно поглощать культуру в таких количествах, можно отравиться. Щелкнул мышкой – и вот он уже на сайте «Знакомства для взрослых». Первой анкетой оказалась анкета мальчика из Нальчика, который искал партнера для игры «Контстрайк», следующая была шестидесятилетней госпожи из Сызрани, предлагавшей «золотой дождь» и фистинг. С.С. ужаснулся уровнем пошлости у землян и вышел из Сети. Он включил радиоприемник, где сразу услышал песню мужчины, переодевающегося в женщину, с именем в рифму слову «вонючка». Оно пело, что все будет хорошо, и поэтому С.С. стало плохо. Потом он по привычке послушал радиостанции «Свобода» и «Голос Америки» – голоса своих СМИ, включая электронные, он слышать уже не мог, их бодрость внушала одно желание – немедленно повеситься или сделать харакири в режиме онлайн.

Радиообмен был недолгим. Новости извне укрепили С.С. в мысли, что он сделал правильный выбор, – надо сидеть дома, а то ненароком можно попасть в какую-нибудь историю, уж точно не во Всемирную. Попался гламурный журнал на столике у жены, где он прочитал советы женщинам, как сохранить цвет лица с помощью инъекции мочи кузнечика и растертой в суспензию роговицы енота. Представить слепого енота С.С. не смог и пошел на кухню выпить водки. Водка согрела, появились новые картинки в голове; диалог-монолог с одним исполнителем, который на два голоса обсуждал в голове С.С., как жить дальше, закончился множеством новых вопросов.

С.С. вернулся к столу, включил ноутбук и решил позвонить знакомой женщине-спасителю, которая иногда помогала ему переживать пиковые нагрузки в мозге и нижнем отделе жизненно важного органа. Он позвонил, хотел позвать в ресторан с продолжением, она должна была ехать издалека, часа полтора, решили пообщаться в чате. Он сообщил ей свои больные вопросы, она утешила, хотелось обнять, она предложила посмотреть на нее через WEB-камеру, она ему все показала, он обслуживался в режиме онлайн. Любовь в удаленном доступе радости не принесла. Радовало, что ехать не пришлось за этим через весь город, да и денег потратить надо было бы немало. Захотелось досуга. На сайте «Азартные игры» он нашел свое, выиграл много виртуальных денег, два раза выпал джекпот и выскочил баннер «Вы выиграли в Северном полушарии». Он еще немного поиграл сам с собой в бильярд и победил сам себя с оглушительным счетом. Снова вошел в чат «Поговорим о наболевшем», где час разговаривал с женщиной, которая разместила вместо себя фотографию, смоделированную из лица Моники Белуччи, груди Памелы Андерсон и ног Наоми Кэмпбелл. С.С. тоже не сплоховал. Взял лицо Аль Пачино, бородавку Де Ниро, а тело с сайта «Звезды бодибилдинга». Ник у него тоже был ничего – Тополь пирамидальный. Они поговорили с виртуальной Джен Эйр о всякой чепухе и договорились съездить вместе на остров Лесбос на семинар по поэзии Сафо, где С.С. обещал вылечить собеседницу от лесбийских кошмаров. Днем абонент работал в мебельном магазине в секции «Стулья», в чем признался в конце и оставил мобильный телефон для контактов. С.С. был воинствующий натурал, и произошедшее его оскорбило. Время было позднее, С.С. выключил ноутбук и лег спать, ослепленный монитором и мыслями о несовершенстве мироздания. С.С. провалился в сон, как в омут, тут и кино подоспело в стиле арт-хаус. Вот С.С. в первых кадрах Зигфридом летает возле озера и таскает балетных девушек на себе с удовольствием. Потом сюжет пошел покруче: дом пустой, семья ушла от него за ненадобностью, питание по телефону заказывать стал. Невкусно, зато никуда ходить не надо. Вот уже ножки отвалились, с девушками встречаться тоже перестал, зачем? В чате все происходит. В графическом планшете тело есть, красивое такое, гладкое, не болит нигде, а из жизни ушло за отсутствием функционирования. Дрочить перестал, руки свободны, одного пальца хватает, чтобы мышкой щелкать. Щелкаешь мышкой – придет кошка или другой зверек, приласкаешь его одной рукой, и все, связь с природой осуществилась. Потом программу прислали из военного ведомства, товарищ близкий в НИИ работал, скачал и бросил по мылу. Теперь и палец не нужен, голосовое управление ноутбуком. Лежит себе С.С. колобком на подушке и слюни пускает, все лишнее, как гений, отсек, а форма шара – совершеннее нет, катись куда хочешь.

К утру наступила развязка, сразу пришли лиса и волк и стали предъявы бросать: дескать, тысячи должен, съедим тебя. Страх обуял С.С., увернулся от зверей и под кровать закатился. Лежит себе в пыли, ноутбук зовет, чтобы в МЧС и МВД сообщить, что демоны напали, но матрас гребаный искажение дает, сообщает: «Голос неопознаваем». Страшно стало С.С., дернул зубами шнуры блока питания и проснулся. Ощупал себя – слава богу, ручки-ножки есть, пот вытер, сплюнул четырехкратно и сказал заклинание бабушкино: «Куда ночь, туда сон!» Только на столе золотые волоски от хвоста лисьего остались. Глаза открыл, день белый на дворе. Встал С.С. с постели влажной, ноутбук взял, прочую периферию, да и в окно выбросил на ракушку соседскую, из Сети вынырнул, осетром себя почувствовал, полным икры. Скоро весна, на нерест пойдем, икру метать будем в чистой воде.

Женщина-ветер, или Ненаглядное пособие

И. была женщиной яркой, знающей себе цену и совершенно несчастной. Сегодня ей почти 50, ее лицо и тело еще влекут достаточно охотников до спелой вишни, но сдать себя в лизинг без любви придуманной и прочитанной сил уже нет. Страшно неловко оказаться в объятиях чужого человека, который не помнит и не знает ее, – вдруг он увидит сегодняшним своим взглядом искусную подтяжку кожи, легкую дряблость груди, вызывающую еще совсем недавно слюноотделение у всего стада, не увидит того, чем гордилась, глядя в зеркало, еще совсем недавно. Молодость давала эту гладкость и шелковистость бесплатно, цену этому понять можно только тогда, когда это уходит. Усилия по сохранению былой прелести настолько масштабны, что результат не может радовать так, как первый сладкий вздох после оргазма, который теперь случается так редко и поэтому безумно желанен. Есть всё, все свидетельства успеха – деньги, состоявшаяся карьера, но нет человека, который может оценить сделанное титаническим трудом, неукротимой волей, страстным желанием доказать себе и всем, что ты смогла всё пройти, вынести и победить. Первый муж появился двадцать лет назад. Любви с ним большой не было: несколько жарких ночей на турбазе в Туапсе, песни у костра, разъезд по домам, он – в Москву, она – в свой Кишинев, вялая переписка с рассказами и воспоминаниями. Мама-стоматолог, заслушав отчет любимого сына, решила, что девушка хорошая, из своих, нам подходит и надо ее брать. А то еще немного, и ее сынок, запутавшийся с женщиной – коллегой мамочки, погибнет в лапах этой мегеры с двумя детьми и парализованной бабушкой в их пропахшей болезнями и вчерашним борщом двушке на Сходненской, куда он ездил, как ненормальный, уже семь месяцев, изображая мужа, папу и няньку для бабушки. Маме денег было не жалко, а вот сын был один, и отдавать его этой твари из 28-го кабинета было невыносимо. Сына нужно было спасать, и спасать немедленно. Таким образом он оказался на турбазе в Туапсе, где встретил И., двадцатипятилетнюю студентку из Кишинева с мамой, папой и братом-скрипачом, будущим то ли Ойстрахом, то ли еще каким-то еврейским гением. И. была талантлива, но на гения не тянула, а в семье не может быть две звезды. Для этой роли выбрали брата, а И. была второй, любимой, конечно, но второго сорта. И. совершенно не сопротивлялась их выбору, понимала, что самой придется ползти, грызть камни и добиваться желаемого. Желала она много – успеха, любви, детей и счастья в виде полной чаши, которую она сама наполнит и выпьет со своим мужчиной, которого она представляла с лицом А. Делона и мудростью Ж. Габена. Такой мужчина у нее был один раз на комсомольском слете в Одессе в двадцать лет. Слет был в пансионате одесского порта, мужчина оказался доцентом из Новосибирского академгородка, молодой ученый лет сорока, специалист по поэзии вагантов, с седым «ежиком», как у Габена, и руками Делона, раздевавшими ее бережно и нежно. Слет закончился внезапно, как сигареты под утро. Доцент уехал в Новосибирск к жене и поэзии вагантов, не оставив ей ни телефона, ни надежды. Вместо полной чаши пришлось выпить горсть назепама, но умереть не дали подруги по комнате. Пришлось жить дальше и ждать двойной портрет героя-мужчины, он не пришел позднее, таких в ее жизни не появилось, а вот в Туапсе маменькин сынок из Москвы давал шанс переехать на другую площадку, куда, по слухам, такие залетали. И. по настоянию мамы-стоматолога приехала в Москву, была представлена родне потомственных стоматологов, зубы у нее были хорошие, и она была принята в семью без предварительных условий. Из Кишинева она привезла немного одежды, сервиз «Мадонна», чешские стаканы и сережки бабушки со сломанными креплениями, вырванные когда-то у бабушки из ушей революционными матросами. Однокомнатная в Чертанове была райским местом, дедушка мужа умер в ней за год до ее приезда на диване, где она начала новую жизнь не с Габеном-Делоном (далее НГД). Мама подарила НГД красную «трешку» «Жигулей», купила постельное белье и отдала свои неношеные румынские сапоги И. (слава богу, всего на размер больше), и новая семья молодых зажила в холе и неге. Сынок учился в «керосинке» без энтузиазма, стипендию не получал, пил пиво и жарился в преферанс с такими же баранами, которые не хотели идти в армию. Мама-стоматолог раз в неделю загружала сумки с едой и чистым бельем для детей и каждый вечер звонила им, получала отчет от И., хорошо ли с ней ее мальчику. И. училась в МГУ на журналистике, жадно впитывая все, что видела вокруг. Увидев в кафе «Националя» Ю. Роста, звезду журналистики тех лет, подумала, что вот он, Габен-Делон, но, увы, Рост не заметил ее, не рассмотрел ее блеск и талант и прошел мимо своего счастья. К концу учебы она уже работала корреспондентом в «МК», где каждый был гений и суперзвезда, много времени проводила в буфете «МК», там пили много и ели говяжьи сардельки и заводили романы. Перемены в стране совпали с расцветом И. как женщины. Ее муж НГД вел себя корректно, домой никого не водил, иногда бегал на «Сходненскую» к своей мегере, которую любил, несмотря на маменькины стоны. И. он тоже не обижал, супружеский долг исполнял исправно, но самой большой его страстью был видеомагнитофон «ВМ-12», он ночами смотрел кассеты, а днем спал, в институт не ходил. И. моталась по Москве, рыла землю, заводила связи с разными людьми, работала как лошадь, чаша уже у нее была наполовину полной, так как основным ее принципом был сокрушительный оптимизм. Она иногда разбивала себе сердце с разными негодяями, которые беззастенчиво пользовались ее телом в «Жигулях» ее мужа, которые она лихо водила по Москве. Внезапно пришел 91-й год, мама-стоматолог как-то не донесла сумки с едой до дома – обширный инфаркт и конец благосостоянию и беззаботной жизни. НГД сразу сдулся, стал невыносимым, требовал еды, которой не стало в стране, чистых трусов, а сам лежал на диване, перестал спать с И. и только ночью под «ВМ‑12» дрочил до посинения под «Девять с половиной недель» и «Глубокую глотку». Больше его не интересовало ничего. Она боролась с ним, таскала к знакомым, пыталась спасти брак, честно исполняла свои женские обязанности. Ей было очень тяжело, но мальчик потерял маму, жизненные ориентиры и однажды ночью, пока она сидела в редакции, сбежал с магнитофоном «ВМ-12» и кучей кассет в мамину квартиру и заперся в ней переждать до лучших времен. Он до сих пор сидит в ней, размордевший, с пультом в руке, больной гипертонией и бешеной злобой на всех, кто помешал ему жить, как он хотел. И. стала жить без него и как-то вздохнула: перестал висеть груз в виде капризного мужика – бессмысленный груз, тянущий вниз. Начались будни капитализма, все закипело. И. ухватила время за хвост, начала работать в рекламе. Люди, которых она за это время засушила в своем гербарии, вдруг проснулись и стали полезными. Появились деньги и партнер – мужчина средних лет, 99 % Габена-Делона. Он был женат, но свободен по убеждениям, они вместе делали любимое дело, вместе ели, спали, строили планы, он обещал ей ребенка, которого И. страстно желала. Ездили, как все тогда, на Канары и Кипр, пересели с «Жигулей» на «мерседесы». Вместо сломанных сережек появились настоящие камни, строилась квартира на Патриарших. Габен-Делон все обещал, обещал ребенка, но все откладывал: то путч, то дефолт, то жена болеет. На выходные он уходил домой, она зверела, надевала свои бесчисленные платья, которые вываливались из шкафов, камни, зажигала свет во всех комнатах, выпивала коньяку и ехала в «Красную шапочку» с отвращением умной и достойной женщины. Эти мальчики были ей не нужны, но сидеть дома во всем блеске и спиваться не было сил. Но приходил счастливый понедельник, они снова вцеплялись друг в друга, дербанили бюджеты, закрывались в обед в комнате отдыха, и опять он обещал ей сына, который будет украшением их союза, плодом любви и наградой за путь, выстраданный вместе.

Бизнес по причинам независящим стал вянуть, деньги текли, но река обмелела, жар стал выходить стремительно из их совместной печки, остывать, общее дело разваливалось вместе с порушенным бизнесом, стали возникать трещины в семье, которой вот-вот уже можно было жить. И. не хотела думать, что интерес к ней был, очевидно, слегка корыстным – считать себя дойной коровой, а не предметом обожания было ужасно. Дойная корова – это не образ для женщины, которая все может, все умеет, искусной в интриге и любви, держащей себя в желаемой форме, не позволяющей себе ни на секунду расслабиться даже в постели, где всегда ей было важно доминировать. Она серьезно относилась ко всему в любовных играх со своим партнером, она была мотором, всегда что-то изобретала, ей особенно удавались ролевые игры. Однажды она придумала для него на два выходных игру в террориста и пленную журналистку. Он терзал ее по ее сценарию, она сидела под кроватью в закутке и стонала так выразительно, что соседи снизу вызвали милицию, и когда приехал ОМОН, пришлось дать немало денег, чтобы они уехали, не застрелив ее любимого как бешеную собаку. Другой раз отличился и сам Делон-Габен: он спьяну сжег ее трусы в пепельнице и поливал ее вином за 2 тысячи у.е., а потом слизывал его с нее и причмокивал. Игры закончились, ГД стал приходить реже, потом перестал вообще, его видели с девочками из агентства, которое он купил для новых проектов на TV. Летом в Каннах она, как член жюри рекламного фестиваля, встретила его в «Джиммисе» с блондинкой из сериала, и ей стало так больно, что воздух вытек из нее весь и она на секунду потеряла сознание. Он был под сильным кайфом кокаина, который стал потреблять по новой моде, постоянно трогал нос. Девушка смотрела на нее с легким превосходством молодой дряни, которые всегда так смотрят на бывших жен и любовниц, их взгляды говорят им: «Ну что, кошелки, просрали? Уступите дорогу! Мы идем, дышим в затылок и скоро загрызем вас! Прочь с дороги!» Сдаваться этому напору молодых наглых тварей?! Да никогда! Пять раз бассейн, восемь раз зал, новые глаза, новые сиськи, подтяжки до треска на скулах – и опять в строю, не давая себе никаких поблажек. Не возьмем длиной ноги, возьмем другим – энергией, выдумкой, деньгами, наконец. Вытянем жилы, нервы, как канаты, пока держимся. Ночью в номере с видом на море, смыв с себя все и сняв корсет, давящий, как стальные обручи, И. стояла у окна с бокалом вина любимого красного цвета запекшейся крови и ничего не видела: не было яхт, проплывших в сторону Сен-Тропе, где ее любимый с группой своих топ-моделей двигал на верхней палубе дорожки через свернутую в трубочку купюру. Она сделала его сама, всего – от ногтей до кончиков волос, – все это произведение было ее заслугой, она научила его носить костюмы, зарабатывать деньги, научила стричь волосы и пользоваться ножом, научила, черт возьми, трахаться с удовольствием и фантазией, научила жить не как свинья, менять носки и рубашки два раза в день, ходить в начищенных ботинках, а не в стоптанных валенках и заячьем тулупе. Она научила его говорить, правильно ставить ударения, спать, в конце концов, без трусов и ходить походкой свободного человека. Теперь он, свободный, незакомплексованный, успешный, выбросил ее на помойку как ненужного свидетеля былой серости. Больно и невыносимо смотреть в даль уплывающего счастья, где ей нет места и никогда не будет. И. долго еще стояла у окна, вспоминая все, что было у нее с ним за все эти годы. Закончилась вторая бутылка, она решила по многолетней привычке принять ванну перед сном, это расслабляло ее долгие годы в изматывающей гонке за призраками успеха. Она прошла в ванную, набрала воды, бросила сухих лепестков и чего-то пахнущего, легла с бокалом и сигаретой, и такая тоска смертная накатила на нее черной мглой, так жалко стало себя в первый раз за все годы, усталость накопленная навалилась свинцовой гирей, что рука ослабела, бокал разбился, вино окрасило воду цветом крови, она медленно взяла крупный осколок, не задумываясь ни на минуту, резко провела по запястью, и ее кровь смешалась с вином, и последнее, что она увидела, – это розовый малыш, убегающий в черную мглу.

Настоящий полковник

Моему дяде восемьдесят лет, он бодрый старичок с живым глазом и активной жизненной позицией. Боевой летчик и фронтовик, он написал книгу о своих товарищах и с тех пор других книг не читает, только газеты по старой советской привычке, в «Новостях» его интересуют две вещи: погода в Америке, где живут дочери и внуки, и реклама препаратов для поддержания мужской силы. Жену он похоронил десять лет назад и с тех пор находится в активном поиске новых женщин. На этом поприще у него время от времени возникают коллизии, где дядя мой показал себя настоящим бойцом уже далеко не так хорошо видимого (вследствие возраста) фронта телесных упражнений. Он знакомится с женщинами – кандидатками на свое ложе в местах вполне определенных, особенно успешным является сегмент трех сосен – это поликлиника, собес и кладбище. Сначала у него, как в известной песне, первым делом закончились самолеты, а потом плавно и незаметно закончились девушки – они уходили в иной мир или просто теряли интерес к отставному полковнику. Он не хотел терять себя как мужчину и так замучил сексопатолога в поликлинике претензиями на снижение своих половых достижений, что врач в сердцах сказал ему: это возраст, батенька, надо остыть, пора перейти от практики к написанию мемуаров и посредством прошлых переживаний уйти в запас, а потом и в почетную отставку с этого поля боя, намекая на то, что ему, доктору, сорок и секс с подругой раз в месяц – его среднемесячная норма. Дядя мой не соглашался, мотивировал, что его друг с диабетом, без ноги и с катарактой еженедельно получает радость общения с прекрасным полом, а у него, слава богу, две ноги и сахар в норме. Врач устал увещевать этого самца и скрепя сердце порекомендовал инъекции для ударных действий. Дядя настаивал на виагре, новой панацее. Врач не советовал, говорил, что сердце может не выдержать, и дядя принял его рецепт и стал готовиться к практическому использованию. Сначала он подвел некоторые неутешительные итоги: пока он лечился с этим дураком-врачом, он растерял наработанные связи, состоящие из двух проверенных вариантов. Первой намеченной жертвой была домработница с Украины, оплачиваемая дочерьми из Америки, чтобы он не сидел без еды и чистых рубашек. Ей было с виду лет пятьдесят с лишним, мужа она убила еще пятнадцать лет назад, отсидела четыре года и с тех пор мужчинами брезговала. Полковника, моего дядю, она уважала за фронтовые заслуги, но спать с ним не хотела даже за повышение зарплаты, на которое он намекал ей. Вторая кандидатка была старинная подруга по военному городку, вдова, бывший товаровед военторга, жившая рядом в подмосковном городке одна. Он встретился с ней на кладбище, где они посещали родные могилы и общались платонически. Дядя мой давно приглядывался к ней как к объекту вожделения, но внутренне был не готов, боялся облома и, как боевой летчик, не хотел, чтобы его вылет в ее расположение оказался прерванным полетом. Теперь в кармане у него было сильнодействующее средство для подъема, и он готовился к этому виражу серьезно. Он сговорился с ней на посещение ее территории, не предупредив о своих намерениях, операцию он готовил скрытно и просчитал, как ему казалось, все варианты, сбоя быть не должно. Он изучил досконально инструкцию по применению, выяснив, что оптимальный эффект должен достигаться через два часа после применения посредством заправки в боевой половой орган. С утра он долго брился до синевы, раскладывал по карманам все необходимое: платок, расческу – он носил ее принципиально, хотя основную функцию она не выполняла уже лет пятнадцать, – далее следовали бумажник, пенсионное удостоверение, страховой полис и телефонные номера дочерей на случай его летального исхода. Он был готов. Слегка перекусив, он ждал времени введения препарата строго за два часа перед боем. Весь ход операции с четким хронометражом был давно рассчитан. В 13.30 – введение препарата, 14.00 – переход до места назначения, 14.30–15.00 – прелюдия (вино, легкие закуски), 16.00 – финальное действие инъекции и феерический финал с последующим салютом и фонтаном. Пока все шло по плану: первый пункт – дозаправка аппарата – прошел без сбоев. Он проверил все в карманах, все было на месте, и только в лифте понял, что забыл презервативы, купленные загодя в соседней аптеке, – ларькам он не доверял, боялся контрафакта. Видео пиратское покупал из экономии, но тут нужно было все сертифицированное. Вернулся домой, достал заветную коробку с игривой девушкой в черном белье на обложке – она нравилась ему больше бывшего товароведа, но он не знал адреса этой красавицы. Перед выходом дядя посмотрелся в зеркало – он знал и чтил приметы, но осуждал мракобесие и суеверие. Заминка с гондонами рассердила его слегка, но оперативный план еще не пострадал, он знал, что ходу ему пятнадцать минут, и шел резво и целенаправленно, не отвлекаясь на мелочи. Возле булочной он тормознулся, увидев, что завезли свежий хлеб, хотел купить про запас, но подумал, что сейчас ему не до хлеба – зрелищ и развлечений хотело его естество. Закурив на ходу, чтобы унять легкое волнение, он понял, что случилась катастрофа. Он забыл зубы, шикарные протезы, сделанные в Америке, его гордость. После семидесяти лет пыток в отечественной зубодробительной терапии он справил, дай бог им здоровья, зубы – не зубы, а пасть с белыми ровными клыками, которые украшали его, как шеренги орденов на День Победы. Зубы остались дома в шикарной коробочке для качественного хранения. Забыл, старый дурак, взял гондоны, не забыл расческу, а зубы забыл. Он побежал домой, задыхаясь и обливаясь потом. Он выбился из графика уже на 15 минут, но понял, что может сократить прелюдию, мотивируя себе, что можно и без прелюдии, слава богу, не дети малые. Зубы были на месте, он щелкнул любимой пастью и почувствовал себя сильным и молодым. Хищник шел за косулей (так в этот момент он представил товароведа-наложницу). В 14.10 он стоял у заветных дверей с тремя гвоздиками, шампанским-брют и нечеловеческим желанием порвать ее, как тузик грелку. Дама открыла ему сразу, после первого звонка, видимо, стояла уже десять минут у двери и смотрела в глазок. Он вошел, оглядел поле битвы: в однокомнатном будуаре все сияло и блестело, диван целомудренно был не разложен, на столе стояли два бокала, торт «Наполеон» и три яблока голден. Стол был шикарен для одинокой пенсионерки, купающейся в роскоши монетизации. Дама была в откровенном пеньюаре, купленном еще в ГДР, в Потсдаме, где она работала в военторге в счастливые семидесятые. В стенке марки «Хельга» звенели бокалы чешского стекла и сервиз «Мадонна» кофейного цвета, это был весь ее антиквариат и наследство, на которые вместе с квартирой зарились две внучки и племянник из Кременчуга. Дама была еще вполне жива и завещание писать не собиралась, тем более сегодня, в день, когда, может быть, в ее жизни что-то произойдет. Сели за стол, дядя открыл шампанское, сказал тост о взаимодействии и вечных ценностях, которые никогда не исчезают. Он хотел добавить «банк Империал», но признаваться в плагиате не стал – зачем портить впечатление. Он смотрел на часы, до 15.00 – времени действия препарата – оставалось десять минут, а к главному еще даже не приступали на словах. Он намекнул даме, что они давно знакомы, знают друг друга, можно даже подумать о совместном будущем, но для этого нужно как бы сверить ориентиры, чтобы совместный полет их «Союза» не оказался прерванным из-за половой несовместимости. Дама слегка ошалела от предложения отправиться в давно забытый океан страстей и удивилась дядиному напору – она считала его интеллигентным человеком и не предполагала, что под личиной благообразного старичка скрывается половой гангстер и разнузданный тип. Дядя уже начал чувствовать нарастающий подъем внизу живота, и ему показалось, что он уже проходит сверхзвуковой барьер. Он стал мягко заваливать даму на диван, понимая, что хрустящей простыни он не почувствует, был готов овладеть ею по фронтовой привычке в позе Наполеона (так и не сняв сапог). Дама отказывалась, мотивировала неважным состоянием здоровья, неожиданностью и духотой августовского дня. Дядя пер на нее, как «МиГ» на «Б‑52», но, увы, дама увертывалась и просила перенести бой на потом. Инъекция, сделанная американским мастером, сработала как часы. На дядиных «командирских» было ровно 15.00, когда его естество напряглось, как стальной канат, и превратилось в стальной стержень после термообработки. Такое в последний раз он испытал в госпитале для комсостава 25 лет назад, глядя на буфетчицу в столовой для старших офицеров. Тогда он не реализовал свой потенциал по причине срочного выезда в штаб округа, но сейчас, на заслуженном отдыхе, он отступать не желал, последний бой – он трудный самый! Дама сбежала в ванную якобы для спецподготовки, а на самом деле укрылась от этого маньяка. Он увещевал ее из последних сил, она верещала, что скоро выйдет, а дядя терял сознание, ломать дверь он не мог, но очень хотел, боялся скандала, с этим надо было что-то делать. Он достал свой мобильный, которым очень дорожил, – это был подарок дочерей для мониторинга его состояния, и звонил он сам крайне редко, только в экстренных случаях. Такой случай был налицо. Он набрал телефон врача и кратко доложил обстановку, в которой оказался его член. Врач сказал, что это опасно, нужна разрядка или побочный эффект его эрекции приведет к инсульту, надо снять напряжение физической нагрузкой, и предложил побегать по этажам данного дома для снятия экстрима. Дядя все понял, вышел из квартиры и стал бегать по этажам вверх-вниз, удивляя жильцов, выходящих из лифта, своими метаниями. Дядя порхал бабочкой с первого по двенадцатый этаж часа два, пока без сил не доплелся до дома. Он лег не раздеваясь на диван и стал анализировать, где он совершил прокол, почему план не сработал. Потом позвонил своей младшей дочери и все рассказал ей. Она начала ругать его, что он сведет их с сестрой в могилу, зачем он сделал эту глупость, когда он успокоится, ему уже восемьдесят, хватит, в его возрасте это даже стыдно, он умрет от своих дурацких забав, пора успокоиться и не дурить. Дядя не понимал, что они хотят от него – чтобы он, потеряв за эти годы все, что у него было, лег на диван вспоминать? А он хотел жить и хотел, чтобы его уже плохо летающий аппарат все-таки иногда поднимал его в небо, где была его молодость, его сила, его страсть, он хотел летать, а они предлагали ему лежать и ждать смерти в окружении внуков и представителей власти. Он не хотел. Поздним вечером позвонила дама с извинениями за свое легкомысленное поведение и просила не обижаться. Дядя в сердцах рассказал ей, что с ним произошло, она охала и сказала, что если бы она знала, что он так истратился на лекарство, то, конечно бы, ему уступила. Дядя принял ее извинения, согласился на ее настойчивое предложение прийти на следующей неделе. Он попил чаю, снял американские зубы и лег спать. Он знал, что после реланиума он будет летать, а вокруг него будут летать девушки, похожие на красавицу на упаковке гондонов.

«Отель “Калифорния”»

Тимур закрыл ларек в одиннадцать, позвонил хозяину и доложил выручку. Дел больше не было, на улицах последние прохожие торопились к праздничному столу. Домой в комнату с сумасшедшей старухой не хотелось, а на улице находиться было небезопасно. Регистрация у Тимура была, но жизнь показывает другие примеры – его уже били два раза за черные глаза и три раза он сидел в зассанном «обезьяннике» за физиологическое несоответствие титульной нации. Тимур не обижался, понимал, что дело не в нем, он никогда бы не уехал из Тбилиси, где все было сладко и ясно. Беженец из Сухуми, с больной бабушкой и младшей сестрой, он сознавал себя старшим и ответственным за них, родители сгорели в их родовом доме от выстрела пьяного боевика – однокурсника отца. Дети были в это время у бабушки в селе, так и спаслись. В Тбилиси, куда они поехали после этого, тоже пришлось вкусить прелестей новой жизни. Местные сочувствовали, но жизнь их тоже была не сахар. Он кое-как доучился своей психологии в университете и параллельно переводил инструкции по эксплуатации бытовых приборов с английского на грузинский; платили мало, но как-то перебивались с воды на хлеб. Все говорили, что надо ехать в Москву, там можно заработать в день столько, сколько в Тбилиси за месяц. Родственников у Тимура в Москве не было, но смотреть на умирающую без лекарств бабушку и печальные глаза сестры-подростка, с трудом пережившей смерть родителей, было нестерпимо. Он поехал со страхом и смятением, понимая, что его ждет, но не использовать шанс он не мог. Столица встретила его неласково, он снял комнату в квартире сумасшедшей учительницы на пенсии, платил он немного, но и эта сумма была для него почти неподъемной. Ни психология, ни английский, которым он владел неплохо, не понадобились, ему отказывали везде, даже не взглянув в резюме, – хватало имени и фамилии. «Нет вакансий» – это был ответ для человека без гражданства и регистрации. Он ходил по улице редко, склонив голову и ожидая любого обращения к себе, как удара хлыста. Пришлось сесть в ларек рядом с домом, где сутки через сутки он продавал всякое говно и благодарил хозяина, решившего его проблемы с милицией. Получал он немного, но мог посылать домой 150$, которые позволяли оставшимся существовать. Сам он жил в режиме жесточайшей экономии – не пил, не курил, иногда заходил выпить кофе в «Кофе Хауз» – единственное, что он мог себе позволить, – и когда пил, то всегда в его глазах возникал образ сестры, которая клеит свои кроссовки скотчем каждое утро перед школой. Он купил старенький компьютер и ночью часто выходил в Сеть и говорил с оставшимися в Тбилиси однокашниками – это было его единственным досугом. Ему всегда было холодно в этом городе, он не понимал, какая прелесть в нем, его мир у метро «Сходненская» был грязен, неприветлив и опасен, люди вокруг были его врагами, на работе он видел только их руки – они были разные, холеные и не очень, но все они торопились. Он развлекал себя тем, что по рукам пытался определить лицо, судьбу людей, и эта игра скрашивала его будни внутри ларька, где он чувствовал себя живым, но в гробу с едой и напитками. Новогодняя ночь ничего не обещала Тимуру – его никуда не звали, да он и не собирался: у него не было для этого ни одежды, ни денег, ни желания. Он шел домой, где сумасшедшая старуха, слава богу, уже будет спать – она давно жила по своему календарю, в котором не было красных чисел, одни черные. Ее сын умер двадцать лет назад, а внучка жила в Канаде с малазийцем и бабушку забыла вместе с Родиной, предавшись заботам о своих многочисленных раскосых детях. Тимур пришел домой, тихо, как мышь, скользнул в свою комнату, переоделся и пошел на кухню варить пельмени с дедом на упаковке. Из излишеств он купил пучок кинзы у метро и тем самым приобщил себя к своему грузинскому дому – этот пучок кинзы был для него в этот вечер и елкой, и весточкой из горячо любимой страны. Он вернулся в комнату, лег на тахту, на которой до него за время ее службы умерли не один десяток людей, и их голоса он слышал каждую ночь. Он включил старый приемник «ВЭФ», где радиодиджей вел программу «Найди друга». Ничего особенного в этой программе не было, ведущий обладал хорошим, обаятельным голосом, умел общаться с одинокими слушателями, которые маялись в тоске в новогодний вечер. Сам он никогда не звонил в эфир – стеснялся, да и давно научился разговаривать с собой сам, его ответы самому себе позволяли усмирять тоску, но слушать чужие исповеди ему нравилось, он чувствовал в них сходство состояний, это примиряло его, растапливало его оголенное и обожженное сердце, где не было места надежде. Чем ужаснее была история, рассказанная в эфире, тем ближе становился человек, сумевший излить свою душу в немой океан, где столько человек страдает от невозможности найти родственную душу. Без десяти двенадцать позвонила в эфир девушка, она, запинаясь от волнения, сказала, что она сегодня одна, как всегда. Бабушка ее не одобряет разговоры с посторонними людьми, от них одна беда, ей уже 28 лет, психолог, выпускница МГУ, работает в детском саду, знакомиться не с кем, знает три языка, танцы, спорт, и ни одного романа за всю жизнь, нет, что-то было, но сердце не принимает пьяный бред одноклассников и грязные взгляды некоторых родителей ее воспитанников. Нет, она не Ассоль, не синий чулок, есть сердце, руки, ноги, но не происходит. Ведущий сказал ей мягко и доверительно: «А вы попробуйте выйти из клетки своих сомнений, совершите безрассудство, перешагните через свои предубеждения, откройтесь миру и не думайте о том, что будет завтра». Она, смущаясь, сказала, что не знает, он мягко подтолкнул ее оставить телефон и ждать с надеждой на удачу. Тимур, услышав все это, почувствовал в голосе этой девушки что-то такое родное и пронзительно-радостное, совпадение профессиональное и возрастное только усилило его интерес. Он позвонил, попросил не выводить его в эфир и сбивчиво объяснил редактору, что он хочет позвонить этой девушке. Многоопытная редактор выслушала его и поняла по его голосу, что он не искатель приключений, не охотник за легкой добычей одиноких сердец, и дала ему телефон. Тимур позвонил, время было без одной минуты двенадцать, телефон взяли сразу, он сказал: «Здравствуй! Я Тимур, поздравляю тебя с Новым годом». На другом конце провода тихий голос ответил: «Спасибо, и тебя с Новым годом. Давай чокнемся». Звучал 12-й удар, он услышал звон бокала в трубке, ответить ему было нечем, и он ответил: «Давай», – лихорадочно стал искать что-то вокруг, ничего не нашел и через паузу стал, как помешанный, говорить ей все о себе, о сестре, о Сухуми, о психологии, обо всем, что было с ним за эти годы, он говорил, не давая ей вставить ни слова, забыв, что он не один. Через десять минут он понял, что говорит уже долго, и замолчал. «Что ты остановился? Говори, я слушаю», – сказала она, сильно волнуясь. «Нет, говори ты». Она замолчала, и Тимур испугался, что она, оглушенная его страстным рассказом, подумает, что он сумасшедший или, не дай бог, маньяк, и закончит разговор, но, услышав его бархатный и чуть хриплый голос, она растаяла, и в трубке зазвучала божественная мелодия ее модуляций. Она рассказала ему, что родители уехали в Америку на заработки, ее оставили учиться под присмотром бабушки, которая зорко следит за ней, что жизнь ее ей не нравится, она ею не дорожит, все усилия ее тщетны, она не понимает, ради чего нужно себя мучить этой борьбой с нуждой, с непониманием, жестокостью мира, когда же ей выпадет шанс, когда ее усердие и труд будут замечены и сколько нужно ждать милосердия от Создателя, который не замечает ее. Он стал ее утешать, что Он все видит, что ей воздастся, не надо отчаиваться и роптать на судьбу. Они оба устали от этого разговора и попрощались, не договорившись ни о чем. Через минуту он позвонил вновь, и опять закружилась метель слов, признаний, совпадений и радость от реакции – такой близкой и не требующей пояснений. Все совпало – книги, кино, цвета и звуки. Он рассказал ей все свое детство, описал свою улицу в Сухуми, рассказал о родителях; она плакала и жалела его, он был пуст от прошлого и переполнен настоящим. Три часа говорили они, перебивая друг друга, все погружаясь в реку, которая несла их своим течением. Они плыли в ней, взявшись за руки, не зная, что ждет их дальше – камни или теплое море. Терпеть больше не было сил, и Тимур предложил встретиться немедленно. Она жила на «Октябрьском поле», он обрадовался – это была его ветка. Он лихорадочно собирался, достал из тайника сто долларов, страховые деньги на крайний случай, и поехал к ней, не осознавая, не боясь и не страшась никого. Метро не работало, он сел на тачку и ехал к ней, считая светофоры, он загадывал, что если будет зеленый, все будет хорошо. Все светофоры были зелеными, он приехал раньше, купил одну желтую розу и стал ждать прямо у входа в метро. Первый раз за этот год он не боялся милиции и смотрел прямо, не отводя глаза, фортуна была на его стороне. Он сразу узнал ее, без описания, без сомнения, это была она, он видел ее и чувствовал, что знает ее давно, как близкого человека. Он двинулся к ней постепенно, она увидела его и тоже побежала навстречу, они обнялись. Держась за руки, они зашли в кафе рядом с метро, где допивали отмечавшие Новый год люди, ждущие открытия станции. Тимур заказал шампанское и мандарины, официантка поставила розу в бокал, и Тимур сказал слова, которые зажгли в ее глазах фейерверки. В кафе звучала волна любимой станции, она вдруг достала свой телефон и позвонила, ее соединили, и она звонким от радости голосом сообщила ведущему, что они встретились, поблагодарила его и попросила поставить песню «Отель “Калифорния”». Зазвучала музыка, Тимур пригласил ее, в этом кафе никто не танцевал, но им было все равно. Напротив кафе был зал игровых автоматов, где люди рубились за удачу, не ожидая милости от Создателя. Соискателей было мало, особенно выделялся сержант-милиционер, который в жилете и с автоматом рубился не на жизнь, а на смерть, ему не перло, он злился, по рации постоянно вызывали его наряд на службу, но он играл, не слыша приказы командования. Он видел эту парочку, когда они заходили, он сразу признал в молодом человеке кавказца, спец он был по расовому вопросу, он давно прославился на этой станции, определяя национальность на глаз – башкир, выдававший себя за китайца, не смог бы его поставить в тупик никогда. Самый известный случай в их отделении был, когда он вычленил из толпы голубоглазого блондина, уроженца Баку без регистрации. Он вышел из игрового зала злой как собака и пошел в кафе восстанавливать конституционный порядок. «Отель “Калифорния”» еще звучала в последнем куплете, когда он похлопал по плечу нашего Ромео и предложил предъявить документы. Паспорт и регистрация исчезли в его кармане, и он пошел на выход не оборачиваясь. Тимур выбежал за ним и стал ему объяснять, что все в порядке, но наткнулся на взгляд, не оставляющий надежд. За ним бежала девушка с курткой и тоже пыталась внести ясность. Сержант повел Тимура в машину, девушка что-то кричала, призывая общественность, общественность молчала. Девушка стала тянуть к себе Тимура, ее оттолкнули, Тимур бросился на сержанта, получил автоматом по башке и очнулся в машине. Машина поехала медленно за угол метро, девушка еще бежала какое-то время, потом упала и долго лежала в снегу, сотрясаясь от рыданий и стыда. Пожилая женщина, убиравшая мусор, подняла ее, посадила на ящик у ларька и пошла дальше. Растерянность и ужас в глазах девушки и крик ее перекрыли раздававшуюся музыку из кафе напротив. Она сидела, закрыв глаза, без сил, без надежд, и ей показалось, что ничего не было сегодня, и только в голове ее вспыхивали отрывки фильма, где люди во всей Вселенной парами танцуют «Отель “Калифорния”». Ей в этом мире места не было.

Пися хочет в домик

Мой товарищ позвал меня в Прагу на выходные попить, погулять в компании двух девушек – символов целой эпохи в российской традиции обольщения. Мы их звали «шпилевые» (от нем. «играть»). Они были яркие, выразительные, повидавшие жизнь, у них были лучшие кадры Москвы, Нью-Йорка и Монако. Начинали они в советское время в компании первого советского плейбоя – его звали Бабек, фигура легендарная, сын высокопоставленного иранского политэмигранта, зажигавшего в Москве так, что и сегодня его истории не меркнут в памяти поколения. Личности в этой компании были выдающиеся: палестинский посол Рами, почетный консул Гондураса (забыл его имя), Рома Ф. и другие персонажи, проводившие в Совинцентре дни и ночи. Совинцентр был тогда оазисом цивилизации; там был весь набор интертеймента – бассейн, казино, варьете, лучшие кабаки и девушки, не чета сегодняшним. Они были красивы, образованны, говорили на нескольких языках – настоящие леди! Наши звезды были из той плеяды. Многие уже давно живут за границей, замужем за достойными людьми, воспитывают детей и внуков.

Вот таких два бриллианта достались в корону нашего товарища и его скромного попутчика. «Фалькон» прибыл в Прагу утром, президентский номер в «Хилтоне» стадионного размера сиял золотом и зеркалами, управляющий лично поправлял подушки в спальне и пятился задом с улыбкой, от которой у него сводило рожу. Обедали на берегу Влтавы в ресторане, пили, ели, веселились, девушки пили рюмку за рюмкой, стакан за стаканом, не сходя с дистанции ни на минуту. Вечером в национальном ресторане был накрыт ужин с фольклорным уклоном. Музыканты, седовласые мастера, игравшие еще при кайзере, извлекали из своих скрипок аккорды, выворачивающие души слушателей. Для русских они сыграли «Подмосковные вечера» и «Таганку» – видимо, их уже научили бывавшие здесь наши люди. Ужин закончился, и наступило время игры в казино в VIP-зале. Все было готово: фишки, виски и много-много камер для видеонаблюдения за игрой моего нервного друга, который любил требовать посмотреть результат предыдущих спинов. Все играли с азартом, «шпилевые» тоже были не промах. Слоганом вечера стала фраза одной из них: «Пися хочет в домик». Смысл в ней был, конечно, эротический. Это было ее фирменным обращением к любимому мужчине, который был ярким, она прожила с ним самые счастливые дни, пока прежняя жена не убила его на ее глазах. Это был их птичий язык: услышав это, он бросался на нее, и они были счастливы.

За игорным столом эта фраза имела другой, более высокий смысл: после этого заклинания шарик падал ровно в ту цифру, где стояла самая большая ставка. Хозяин казино, израильтянин, стоял в зале и умирал от того, как эти русалки выносят казино. Ставки были повышены, горы фишек росли, фразу «Пися хочет в домик» уже можно было написать золотыми буквами на могиле хозяина казино. Он попросил русскую уборщицу перевести эту фразу, чтобы понять, что это значит. Уборщица покраснела и сказала, что это она перевести не может, язык не поворачивается. Он настаивал, и тогда она, заикаясь, сказала, что это все дословно значит: «Член в квартире». Перевод был неточным, но хозяин понял, что член в его домик уже пришел и выкинуть его уже нельзя. Поняв степень своего падения, он лично принес гостям водки с клофелином, и вскоре группа победителей почувствовала себя плохо и закончила игру в туалете, где все блевали синхронно в «М» и «Ж». Улов был совсем неплох! Пакет с деньгами я нес, не приходя в сознание. Перед выходом в холл президентского номера ко мне подошел человек и тоном, не терпящим возражения, сказал: «Деньги сюда!» Я посмотрел ему в лицо и увидел маску Рейгана; голос показался мне знакомым. «Рейган» забрал пакет и вошел в люкс, я, обосравшись, не зная что делать, пошел в свою комнату, примыкающую к апартаментам, где собирался повеситься, – звонить другу я не решился. Пока я искал веревку, зазвонил телефон, и мой друг пригласил меня в свою гостиную для совместного лечения отравленной компании. Ноги мои не шли, но я пошел и увидел опять «Рейгана» и подружек. Весь стол был усеян купюрами, «Рейган» снял маску, и все заорали в один голос: «Пися хочет в домик!»

Утром на завтраке все пили ромашковый чай, девушки были свежи, как розы, – они уже сделали шопинг, поплавали, блистали макияжем и благоухали. Мастерство не пропьешь! После второго чайника ромашки заказали литр «Столичной», тарелку огурцов, вареной колбасы и майонеза – лучшее средство от отравления. Рецепт оказался верным – вечером вся компания уже была в Москве и в казино «Рояль» под пекинскую утку и свиные ушки весело провела остаток вечера и ночь, восклицая каждую минуту слоган, принесший столько радости.

Велик и могуч русский язык!

Фон Рабинович

Человек с такой фамилией и титулом немецкого барона – это не экзотика, это судьба. Биография его причудлива, повороты судьбы от Монте-Кристо до семьи Ротшильда, каждое его движение – ядерный взрыв и каждый поступок – петля Нестерова. Жил мальчик в Перми в семье советских служащих, законопослушных и богобоязненных, они любили сына, и его судьба была им неведома. Мальчик рос шахматистом, с двойным подбородком, и жопины уши с детства заменяли ему и торс, и талию. Спорт он любил самозабвенно, но только по телевизору, он знал все составы команд в НБА и НХЛ, сборную Китая на чемпионате мира 1958 года он мог назвать подряд, как родственников. В шахматы он играл хорошо, до 13 лет подавал надежды, но Талем не стал, в шахматах ему не светило жесткого контакта с соперником, не было возможности выиграть ввиду явного преимущества, ну, например, сделать мат доской по голове или выбить глаз ферзем. Люди вокруг его интересовали не более чем декорации и статисты в его собственной большой постановке под названием «Моя жизнь». Он любил искусство, особенно антиквариат и золотые вещи, желательно старые, царских времен. Он знал доски, сам ими не торговал – боялся, но экспертизу проводил на глаз и с расстояния двух метров мог определить, какой лик, школу и даже регион, где ее украли. В 70-е годы он успешно откосил от армии, поступил в университет на географию, на исторический его не взяли по пятой графе, он не учился, не жил общественной жизнью, читал только каталоги и книги по истории искусств и постигал материальную культуру буржуазии и дворянства. К пятому курсу он покидает Пермский край и в 20 лет один как перст прибывает в Москву, где было больше антиквариата и людей, у которых его можно было отнять красиво и без уголовщины. Обладая абсолютным музыкальным слухом, он категорически в детстве отказался играть на скрипке, понимая, что лучший инструмент – это струны человеческой души, где можно играть любые мелодии по своим партитурам, а не по нотам чужих импровизаторов. Абсолютный слух ему тоже пригодился, еще в Перми он усердно посещал внучку ссыльного профессора из Питера, которая научила его английскому и немецкому, а он в благодарность выменял у нее столовые приборы Фаберже и другие осколки дореволюционного быта на лекарства и тимуровскую заботу до ее гробовой доски. Перевод в пединститут им. Ленина был несложным, он снял комнату на Преображенке у бабушки маминой подруги, которая была бездетной и была рада мальчику из хорошей семьи, вежливому, некурящему и непьющему. Бабушка была еще крепкой, с хорошей пенсией бывшего работника Министерства торговли, она обрушила на мальчика свою нерастраченную любовь, и он жил, как король, купаясь в ее заботе, как сыр и колбаса в масле. Он любил есть в основном бутерброды с сыром и колбасой вместе, сначала хлеб, потом масло, потом сыр, потом колбаса, особенно хороша для этого была «Докторская», вот такой двойной гамбургер советского фаст-фуда изобрел наш герой. Когда он в первый раз попал в «Макдоналдс», то понял, что его изобретение круче, а по вкусу вообще день против ночи на букву «м». Еще он любил ходить в рестораны творческих союзов – их было немного, проход в них был закрытым, но наш герой быстро нашел бреши в их обороне и стал потреблять шедевры советского общепита в компании богемы, фарцовщиков, а также стоматологов и парикмахеров. Сначала он ходил в ресторан сгоревшего Дома актера, где хитом был судак «орли», потом плавно переехал в «Балалайку» – ресторан Дома композиторов, где давали обалденного жареного карпа и официанты приторговывали икрой и мелким ширпотребом, соединяя в одном лице и сферу обслуживания, и передвижной торговый дом. Официанты тех времен – это была каста жрецов, они были независимы и хорошо питались, собирая с банкетов нетронутые объедки и «сливон», последнее – это остатки из бутылок, недопитых гостями. Метод сортировки объедков был доведен до совершенства, разделка и упаковка недоеденных деликатесов и их последующая утилизация поражали воображение. Когда ресторан закрывался – а с этим было строго, – официанты накрывали себе поляну, напивались «сливоном» и падали замертво в бельевых и посудных, где шла «любовь» посудомоек и буфетчиц со звездами подноса и сервировки. Так и спали они до утра, а потом ехали домой досыпать, чтобы через сутки вернуться на свою сцену, где они вытворяли такие пьесы, что их клиенты – народные и заслуженные, играющие фальшивые и бумажные роли, были просто учениками студии при ДК завода пластмасс. Мечтой любого тусовщика того времени был Центр международной торговли. Это был уже Запад, там зажигали только избранные, а их, как правило, не бывает много. Фон Рабинович (далее FR) попал туда через год после приезда в Москву, пройдя весь путь наверх легко и непринужденно. На вид он был безобидным толстым молодым человеком в очках, но модно прикинутым с помощью теток из ансамбля «Березка», тружениц валютных коллективов, цвета советской культуры, первых челноков и совратителей советских людей, которые, заслышав слова «мохер», «кримплен», «видео» и «виски», теряли не только голову, но и стыд, совесть и воспитание. В Центре международной торговли были варьете, казино и даже японский ресторан, все это стоило денег, но имя им было «доллар», «фунт», «иена». Деньги эти у людей были, держать их в руках было опасно, давали срок за скупку более 15$. Особенностью ЦМТ были даже не магазины с бытовой техникой, одеждой и обувью – главный удар вы получали в супермаркете, где можно было купить все – от туалетной бумаги до виски «Чивас ригал» и клубники, это в декабре вызывало у избранных и пробравшихся туда граждан такой потребительский шок, который был сильнее инсульта и ставил неподготовленных в ступор. Если бы все магазины, торгующие на валюту по всей стране, были в одно прекрасное утро открыты для посещения, как Мавзолей, то перестройка началась бы на следующее утро и власть рухнула бы под топот толпы, сметающей все, как стадо слонов. FR покупал в этом чудо-магазине только йогурты и воду в бутылках, и ему завидовали так, как сегодня не завидуют новому «бентли» или «майбаху». Он, конечно, боялся, но у него был соответствующий несоветский внешний вид и английский лучше, чем у сотрудников КГБ, которые учили его не так усердно. Тем более что его покупки всегда были не более 15$, закон есть закон, суров закон, но справедлив. Он покупал, потом продавал, потом опять покупал и складывал зеленые бумажки в бабушкиной комнате в изощренные места, основной капитал он хранил в авоське за окном, где граждане без холодильников держали скоропортящиеся продукты, а летом – в сейфе, который он придумал в кочане из капусты (это был искусный муляж, сделанный на заказ на фабрике наглядных пособий, где делают овощи и фрукты для обучения школьников ботанике). Он не дружил ни с кем, но знал сотни людей из разных сфер, домой никого не водил, был осторожным человеком. Пришло его время любить, он отнесся к этой проблеме обстоятельно как настоящий коммерсант. Любовный опыт был у него еще в Перми, где на факультете даже его очки и толстая жопа не помешали ему потерять девственность с аспиранткой – слегка горбатой, но умной и раскованной девушкой, которая из любви к искусству дала ему за хороший английский и чтение Фолкнера и Сэлинджера в оригинале. Он сделал ей реферат по Курту Воннегуту, а она научила его основам дао любви и камасутре в практическом изложении на подоконнике в кухне общаги иняза. Первый опыт его не вдохновил, старые вещи и купюры давали ему больше огня и страсти. В Москве он понял, что может попробовать и более вкусных красавиц, которых он видел в ЦМТ в венском кафе и лобби-баре. Валютные проститутки в то время давали только иностранцам, что раздражало многих русских плейбоев, которые бы могли заплатить не меньше, чем сраные финны. Они давали даже чехам и полякам, а нашим нет. В этом, видимо, не было ничего личного, предполагаю, что это была установка органов, а уж их установки были законом выживания – тут не забалуешь, себе дороже будет. FR разработал план под маской пакистанского студента (как будущий географ, он знал быт и права жителей Джелалабада и Кашмира, а язык у него был лучше, чем у сынов Вест-Индии). Он пришел в лобби-бар, где кучковались прелестницы, цвет отечественной нивы порока. Ему нравилась блондинка с длинными ногами и глазами синими-синими, грудь ее натуральная четвертого размера манила его, как младенца к Мадонне его любимого Рафаэля, он хотел ее, как икону Рублева, которую как-то видел, но взять ее было невозможно. Денег можно было найти, но и сесть лет на десять за это маячило. Девушка не икона, с ней сладилось на удивление легко. В баре было темновато, поэтому псевдопакистанец с хорошим английским и запахом одеколона «Дрокар» был воспринят благосклонно, а после трех порций «Амаретто» и колготок вообще стало на мази. Был один тонкий момент – он не мог снять номер в гостинице, нужен был паспорт, и тут у него мог быть провал, но он взял в баре блок «Мальборо» и «Амаретто» и повел свою мадонну в бар «Красный лев», где, попав еще на 20$, напоил мадонну до состояния распутницы. Когда она сказала ему: «Пошли в номер», – он шепнул ей, что снимает квартиру в городе. Она была не в силах соображать и оказалась на Преображенке в однокомнатной квартире на продавленном диване. Исполнив все желания FR, она заснула тяжелым сном стрелочницы, уставшей за целый день на морозе. Проснувшись утром, она сошла с ума от обстановки вокруг и трусов псевдопакистанца – сатиновых, с огурцами. Он был не виноват, люди возили для мужчин только верхнюю одежду, до трусов у них руки не доходили. Она поняла, что ее развели как лохиню, что она попала. Она готова была порвать его, но за 20$ бонуса простила, взяв слово, что правда о ее провале умрет вместе с ним, а если он не сдержит клятву, то умрет реально, у нее длинные руки.

FR накапливал свое состояние и все думал, как бы сделать удар и свалить на Запад, открыть галерею и жить без ментов и ленинских зачетов. Повод дали евреи, потянувшиеся на юг после 73‑го года, стаи пошли косяками. Лететь налегке многие не желали, они желали переместиться в новую страну обитания со своим честно и нечестно нажитым непосильным трудом – николаевскими десятками червонного золота, иконами, картинами, камнями и прочими бранзулетками. Вывезти официально все это добро не давали, считая, что все их добро – это национальное достояние, – а как же. Не все были с этим согласны, а многие просто готовы были сжечь все, лишь бы не досталось врагу. Ходили темные слухи, что кто-то знает ход через африканских дипломатов и южноамериканских работников консульств, возят за 20 процентов все, говорили, что они могут провезти слона, но за половину. Слухи, источником которых был FR, сделали свое дело. FR с группой товарищей разработал схему, при которой к человеку, готовящемуся на выезд, приходили люди и предлагали диппочтой отправить в Вену или в Италию ценности, были наняты африканские студенты, которые изображали дипломатов с большими чемоданами размером с трехстворчатый шкаф, где картины, серебро и доски доедут до капитализма без шума и пыли. Все паковалось, опечатывалось красными печатями, изготовленными в часовой мастерской на Маяковке группой умельцев из Армении, и передавалось африканцам, которые везли все на свою квартиру в Ногинск, где дербанилось, и все были довольны, кроме хозяев этого добра, – они в это время были уже в Вене или еще где-нибудь, и выяснить судьбу своих камней и картин им было невозможно. Написать заявление в милицию они не могли по известным причинам, так и работало это трансагентство, имея неплохие деньги. Были случаи, что людей кидали по два или три раза, придумывая истории про Интерпол и форс-мажор. Финал пришел, как затмение. Один уважаемый человек, которого кинули на все, сумел передать своему брату, оставшемуся в Москве, что он ничего не получил, и брат провел частное расследование. Сначала нашли африканских «дипломатов» из Патриса Лумумбы, потом грузчиков, потом по цепочке дошли до человека, доверенного FR, который всем рулил. Его взяли из дома ночью серьезные молодые люди, отвезли в лес, подвесили в позе Христа и прибили двумя гвоздями, третий гвоздь не понадобился – он умер от инфаркта, не успев назвать FR. FR не стал ждать следующей группы и засобирался на Запад для собственной перестройки. Ехать в Израиль он не думал, он не хотел быть эмигрантом, хотел другого статуса и получил его путем брака с немкой, которая за немалую долю вышла замуж за FR и дала ему титул «фон», что очень веселило дедушку-фронтовика из Перми, который завалил в войну немало этих гансов и фрицев. Фон Рабинович – это было круто, титул барона известного прусского рода и фамилия Рабинович не изменили ментальности FR, он не стал другим, но если это бонус, то пусть будет, герб он не заводил и историю своего рода не перелистывал, но на визитке до сих пор герб того фона присутствует и очень хорошо работает в регионах, где бароны бывают не часто. Приехав на Запад, FR понял, что здесь его никто не ждет и ничего давать не собирается. Его сбережения, накопленные в России для жизни, которую он замыслил, были недостаточны, никакого пособия ему как неэмигранту, не полагалось, а баронесса не собиралась его кормить за красивые глаза, слегка испорченные проблемами эндокринологии. Он снял мансарду в портовой части Гамбурга и лег на диван думать, как жить дальше. Пиво, шнапс и грязные притоны Гамбурга его не влекли, секс-шопы не манили, он был человеком чистоплотным и хотел только денег и галерею, но с этим было туго. FR стал торговать видео и аппаратурой для советских моряков, заходящих в порт, но местные, его пару раз предупредив, наварили по башке и разбили его товар, и его торговая сеть прекратила существование. Основной капитал он трогать не мог, пришлось пойти работать в турецкое кафе, где за день он нахаживал не один десяток километров, разнося тонны кофе и горы грязной посуды, и все думал, думал, как выкрутить какое-нибудь более серьезное дело. Дело нашлось, однажды в кафе зашли, не зная немецкого языка, трое русских начальников какого-то ведомства, уставших от беготни по лавкам за подарками своим детям и бабам. Он помог им заказать еду, посоветовал им, где купить видео и тряпки всей родне, выпил с ними водку, которую они достали из портфеля, и услышал, что в России теперь ожидаются перемены и скоро придется повернуть свое лицо к Западу и строить социализм с человеческим лицом. FR посчитал, что это его случай, его лицо вполне бы подошло, он был готов стать мостом между Западом и Востоком, но при условии, чтобы на мосту была маленькая дверь, где бы он имел один из ключей, который бы открывал двери за маленькую долю. Вскоре все наладилось. Ответственные товарищи из России стали приезжать чаще, FR их встречал, развлекал, сводил с нужными людьми, был их представителем в совместном предприятии Восток – Запад, ручеек материальных ценностей потянулся на Запад, а на счета передовиков перестройки пролился золотой дождь, и счета их стали пухнуть, как тщательно скрываемая беременность у малолетки. Им нравилась новая жизнь, в ней было столько соблазнов и приятностей, что лишать себя этого они не хотели, даже если бы их историческая родина в один момент истощила свои ресурсы, до которых они были допущены в результате перестройки. FR тоже не был обижен, но завидовал своим партнерам в России, они выступали по TV, их знали страна и мир. Ему в свое время делали предложение уехать в Россию, занять пост, быть публичным человеком, но FR как человек осторожный не пожелал – он помнил систему государственных институтов и не без основания полагал, что все это кончится не добром, а наверняка говном или еще чем-то худшим. Он с жадностью следил за процессом, смотрел «Новости» и газеты, видел, как рушатся репутации, мелькают фамилии его бывших друзей-знакомых – ломщиков и фарцовщиков. Тогда он гордился своей проницательностью, а вид бывшего товарища по кидалову, входящего в Георгиевский зал Кремля, вызывал изжогу и ненависть до потери зрения. Как это могло быть? Это сон дурной или явь? В жизни появился достаток, старые мечты были давно воплощены, он мог все – купаться в теплых морях, забыть о зиме, покупать все желаемое, но радости голодного от бублика он испытать не мог. Да, и комфорт – это здорово, фарфоровые зубы не пустой бублик, жалко зубов, но ушли ощущения охоты за желаемым, когда хочется картину или женщину, и сил надо на это положить немало, и тогда радость обладания, полный восторг. Людей за эти годы FR не полюбил, жил один, ненавидел, когда в его старинный дом, полный антиквариата, кто-то входил, боялся, что жадным глазом оскорбят его коллекцию, просто шаркнут своими копытами по наборному паркету из Эрмитажа, – эти мысли приносили FR невыносимое страдание. Даже девушек, которых он изредка вызывал к себе, он в дом не пускал, встречался с ними рядом в гостинице с минимальными удобствами. Была в его коллекции старинного серебра незаполненная ниша из 15 петровских кубков, находящихся, по его сведениям, в горном шале в местечке Гармим-Патен-Кирхен. Подхода к вещам не было, но его люди шустрили серьезно. Эти кубки были нелегально вывезены из России и осели в частной коллекции, пройдя несколько рук, и глухо упали на дно колодца в доме немецкого барона, пережившего войну без потрясений. Разведка донесла, что барон умер, сын его был женат, но коллекционером не был, автогонки были его страстью. FR после переговоров с агентами поехал на встречу со своей мечтой. В доме, родовом гнезде барона-коллекционера, его ждали сын-автогонщик и белокурая баронесса, говорящая с легким акцентом. Все было прилично, обед, осмотр, потом кофе, где FR случайно обратил внимание на манеру баронессы пить кофе. Выглядела она здорово: безупречно одета, подтяжки и SРА не прошли даром, но кофе она пила с ложечкой в чашке – он знал, что это привычка бывших русских, которые дома перестают следить за манерами, расслабляются – все-таки дома. Потом он вгляделся в лицо баронессы, облагороженное пластической медициной, и узнал в ней девушку из ЦМТ, которая подарила ему ночь любви за блок «Мальборо» и колготки в далеком 80-м году, – это событие он помнил лучше Олимпиады, хотя заработал тогда неплохо. «Барон» и «баронесса» вспомнили одновременно ночь в однокомнатной на Преображенке, не признавая друг друга, глаза их увлажнились. Два носителя дворянского титула древнейшего немецкого рода с гербами на верхнем и нижнем белье перенеслись на 25 лет в свою кошмарную советскую жизнь, где ничего хорошего не было, но были молодость, восторг и радость от каждой минуты и глотка воздуха.

Вельветовые штаны

Что остается в памяти человека после смерти родителей? Ворох несвязанных вспышек в голове и детали – целостной картины с годами уже нет. Это не забвение – просто время топит в повседневности лица дорогих людей, которых уже давно нет, и только цифры с тире посередине и фотографии из далекой былой жизни напоминают о земном существовании мамы и папы. Если в моей памяти я хочу представить своего папу, я всегда вспоминаю вельветовые штаны, которые он носил несколько лет, а потом уже лицо, взгляд, походку, слова и жесты. Я совсем не помню его молодым. Он родил меня и брата-близнеца в возрасте 28 лет, старшему брату было уже семь лет, и рождение близнецов стало событием. Мама хотела одну девочку, а получила двух мальчиков, вышедших из нее с интервалом в 20 минут.

По семейному преданию, я шел последним, и сегодня, через 56 лет после этого, я ощущаю себя особенным, на что всегда обижался мой брат, которому всегда доставалось меньше.

Папа мой родился в Польше, семья была большая, много братьев и сестер; все работали в порту грузчиками и возчиками, были здоровыми, пили крепко, много ели, в семье никто не имел образования, женщины сидели дома. Кроме школы при синагоге, никто не учился, носить мешки и водить кобылу можно было и без образования. Религиозного экстаза в семье отца не было, традицию соблюдали, в субботу не работали, свинину не ели, за стол в субботу садились всей семьей, читали молитву и выпивали.

Довоенная Польша не была благословенным раем, но жизнь работающего человека была нормальной. Отец работал у дяди, перевозившего мебель и прославившегося тем, что мог один занести рояль на спине на третий этаж. Мой отец работал в его деле на подхвате и был доволен своей участью. За год до его смерти в какое-то очередное воскресенье на традиционном обеде всей семьи я попытался выяснить подробности его детства и его семьи. Пытал я его два часа, он скупо отвечал что-то, но картина не складывалась никак. Во время войны вся его семья сгорела в печах рейха, и он, чтобы не сойти с ума, залил своей кровью костер воспоминаний. Уже в нынешнее время мой старший брат выезжал в Польшу искать следы погибшей семьи отца – никаких следов не нашлось. Прятать концы в воду и жечь людей наши немецкие партнеры умели хорошо. Папа спасся только благодаря моей маме, приехавшей в Польшу после ее раздела друзьями – Сталиным и Гитлером. Белосток попал в советскую зону, мама приехала строить социализм братьям. Мой папа всегда говорил: «Они протянули руку помощи, а потом ею оторвали голову». Он всегда говорил о СССР «они», никогда до самой смерти не признавая себя советским. Антикоммунистическая психология у него была в природе. Он видел больше тех, кто родился и вырос при Советской власти, все понимал, но болтать на эти темы не любил, только дома мог редко прокомментировать текущий вопрос. «Мудаки» – это был его единственный комментарий. Мама была заядлой комсомолкой, выпускницей техникума, спортсменкой. Она уехала в Белосток, где они встретились в 1939 году. Мама была чуть старше отца; я всегда считал ее менее красивой, чем папа. Он был высокий, с очень выразительным лицом, одевался с польским шиком, и его любили женщины до самой смерти. Семья отца не одобряла его связи с коммунисткой, но отец не был послушным сыном и делал все как хотел. В августе 1939 года Гитлер напал на Польшу, и мама с папой бежали в Союз, подальше от немцев, в город Витебск, где и стали жить без росписи, что очень не нравилось моей бабушке. Она боялась за маму: иностранец, не говорящий по-русски, без профессии. Отец приехал с деньгами, которые дала ему мама при последнем прощании. Семья отца осталась в Белостоке – ехать им было некуда: в Америку не пускали, денег на переезд не было. Так и закончили свои дни, улетев в небо через трубы газовых печей. Отец трудно привыкал к советской жизни, не понимал языка, образования нет; пока были деньги, жили они неплохо. Немцы в 1941 году быстро подошли к Витебску, отец, не подверженный идеологической обработке, сказал семье мамы, что надо бежать, через пять дней немцы будут здесь. Мама и бабушка ругали его за пораженческое настроение: враг будет остановлен, победа будет за нами. Он убеждал их, показывал на двор НКВД, где жгли бумаги, говорил, что семьи партийных лидеров с чемоданами уже уехали. Убеждал он их горячо: он знал, что такое немцы, по рассказам родителей, переживших Первую мировую войну. Немцы пришли в Витебск четвертого июля, а третьего, в ночь, отец, дав взятку коменданту вокзала, вывез семью мамы последним поездом. Поезд бомбили под Смоленском. Так мой папа спас семью моей мамы, дал мне возможность появиться на свет, спас моего старшего брата – мать уже была им беременна. Потом они попали в Самару, из Самары переехали в Фергану, где были в эвакуации до конца войны. В армию отца, как иностранца, не брали: власть не верила им, боялась «пятой колонны». Отец знал все тогда о Катыни, где НКВД убило десятки тысяч польских офицеров, а потом отправило в Сибирь польских коммунистов, которые встретили Красную Армию с воодушевлением. Они хотели строить социализм, а поехали в Сибирь умирать в штольнях Магадана и лесах Дальлага. Папа мой где-то работал – то в охране, то в пожарной части. В 1942 году его все-таки призвали в армию, и он поехал на фронт, оставив беременную маму и ее семью в Фергане. При подъезде к фронту эшелон разбомбили, папа был ранен и с тяжелой контузией попал в госпиталь, выжил и приехал в Фергану, где уже родился мой старший брат. Потом его направили в сержантскую школу, где не кормили вообще. Он с товарищем залез в хлебный склад, и за две булки хлеба их посадили на полтора года в тюрьму. Через полгода отправили их в штрафбат и повезли на фронт под конвоем НКВД. Опять бомбили эшелон под Моздоком, опять ранение, госпиталь, и только в 1944 году он попал под Кенигсберг, где в аду боев был ранен в голову и очнулся в госпитале немой, с трясущейся головой и медалью «За отвагу». Про войну он не рассказывал, мемуаров военачальников не читал, ордена и медали не носил и на День Победы иногда ходил ко мне в гости, где мы выпивали за тех, кого нет. Я пытал его, как это было: окоп, атаки, взрывы, – он не отвечал и, если я очень приставал, говорил коротко: «Не еби мозги».

Вернулся он после войны совсем больной, контуженый, заикался. Мама его жалела, устроила директором колхозного рынка, где он начал пить ежедневно. Ему подносили и наливали, взятки он не брал: до смерти боялся милиции и прокуратуры, а подносили стаканчики все подряд. К вечеру он напивался до упаду, часто его даже приносили собутыльники. Мама через полгода приняла меры, забрала его с рынка и устроила в пожарную часть, где было потише, там отец скучал. Вскоре стали открываться артели для инвалидов и кустарей, которые что-то клепали, шили обувь, чинили примусы. Отец стал работать в отделе снабжения артели с милым названием «Возрождение». Много позже это название мешало мне воспринимать искусство Ренессанса. Вместо образов Сикстинской капеллы и дворцов Ватикана всплывали образы инвалидов артели «Возрождение» и засранных кабинетов в халупе, где сидел мой отец. В сейфе у него всегда стояла бутылка водки, лежали луковица и черный хлеб. Это был его обед и ужин. Он пил всегда, отвернувшись от вождей, чтобы не портить аппетит. Он пропадал в поездках, доставая кожу, клей, гвозди, мыло. Ездил с водителем по стране, добывая все это, сидел за столом с другими тружениками по добыче дефицитных материалов.

Работа его была абсолютным творчеством, он был, когда надо, артистичен и обаятелен, но, придя домой, снимал маску и рычал, как зверь, на детей и жену. Его покой был абсолютной величиной, никто не имел права шуметь, мешать спать, ему первому подавали еду. Он никогда не спрашивал, какие оценки у детей, как их здоровье и так далее. Папа прославился тем, что пошел однажды в школу на родительское собрание к нам с братом. Вернулся он довольный и сказал маме, что о нас ничего не говорили плохого. Выяснилось, что он был в другом классе – хорошо, что не в другой школе! Нас он не воспитывал совсем, крутился сутками на работе и по командировкам, в парк с детьми не ходил, иногда порол старшего брата, нас никогда не трогал, но взгляд его приводил нас с братом в трепет. Из газет он читал одно издание – «Физкультурник Белоруссии», где узнавал все, что его интересовало. Читал только детективы, телевизор не смотрел, в театр не ходил, в кино тоже, обожал футбол и ходил на стадион, не пропуская ни одного матча местной команды. Сидел всегда в центральном секторе, в перерыве выпивал. Мнение его очень уважали болельщики, и даже футболисты везде первыми здоровались с ним. Позже на футбол он стал брать нас с братом. Поездка на футбол была для нас крупным событием и приключением. Ехали через весь город, с папой все здоровались, спрашивали прогноз на матч, предполагаемый состав и так далее. На стадионе он садился на свое место, его никогда не занимали. Он болел очень сдержанно, бурно не реагировал, игру понимал, переглядывался со знатоками, в перерыве брал себе водочки и бутерброд, а нам лимонад и пирожные. Однажды он надел новые вельветовые брюки, купленные мамой в Вильнюсе в командировке. Мама всегда одевала его с иголочки, себе ничего не покупала, все – ему: костюмы, рубашки, шляпы. Он очень любил шляпы, они ему шли, он в них был похож на Грегори Пека, звезду Голливуда, и немного на Аль Капоне. В юности он занимался боксом, мог за себя постоять, потом, позже, растерял свой пыл, а перед уходом уже боялся хулиганов и нервничал, когда кто-нибудь в трамвае ругал жидов. Он склонял голову и терпел то, что не мог выносить в молодости. Вельветовые штаны ему нравились, они напоминали ему юность в Польше, где умели и любили фасонить; он был из их числа. Поднимаясь с нами на трибуну, он не заметил кучу говна под ногами, поскользнулся, упал вместе с нами и вляпался в кучу новыми брюками. Домой ехать переодеваться было нереально. Он как мог отмылся в туалете, но пахло от него, как от бочки ассенизатора. Когда мы ехали в переполненном трамвае домой после футбола, возле нас был вакуум. Это была самая комфортная поездка на моей памяти. Приехали домой, мама отмыла нас всех, накормила, положила спать, всю ночь стирала нам вещи. К утру все висело в шкафу, завтрак из трех блюд стоял на столе. Первым был всегда папа, потом дети и в последнюю очередь сама. Когда она спала, я не помню. Не было случая, чтобы, проснувшись, мы застали ее в постели. Даже болея, она никогда не лежала. Папа был красивый мужик и, как я понимаю сегодня, слегка блядовал, но без фанатизма. Мама не следила за ним, не лазила по карманам, не слушала подруг, которые говорили ей про Машку из парикмахерской и Лизку из овощного. Когда он из командировки в Могилев приехал весь в помаде и пьяный, был устроен показательный процесс. Уложив детей спать и накормив отца, она сказала ему, что пусть он уходит, хватит. Он вышел из дома в 11 часов, походил по улице, выпил еще с соседом, вернулся через два часа. Мама его пустила и простила. Он никогда не извинялся и прощения не просил. С нами, с детьми, он разговаривал редко, только в воскресенье на традиционном обеде в четыре часа. Все собирались за тяжелым круглым столом, ели большой обед из шести блюд на белой скатерти, наедались до отвала. Он сидел ровно столько, сколько считал нужным, редко шутил, потом внезапно вставал из-за стола, не прощаясь, уходил спать в другую комнату, и все. Гостей не принимал, в гости к другим ходил редко, друзей приводить в дом у нас было не принято, только дети, а потом внуки, и так до самого ухода. Воскресенье, обед, ущипнуть внуков, поболтать со взрослыми о текущем моменте, выйти из комнаты и к себе в комнату почитать книгу для сна и снова на работу.

В доме никто ни с кем не целовался, не прощался, никаких нежностей. Маму он, видимо, любил за преданность и доброту, но чувства свои не показывал. Я никогда не видел, чтобы он ее погладил, обнял. Только в старости, когда она очень болела, мог погладить ей руку – вот и вся любовь. Он был очень закрытым человеком, друзей не имел, собутыльник из соседнего подъезда дядя Сема потерялся, когда папа перестал пить. Только семья, и больше ничто его не интересовало. Он плохо писал по-русски, образование – четыре класса и пятый коридор, так говорили тогда. Но это был такой коридор жизни, что пять университетов не вмещались в него. Он был мудрым, здравомыслящим человеком с яркой природой. Оценить это я смог только много лет спустя. Его раздражали мои книги по философии и истории, альбомы по современному искусству вызывали смех. Однажды он был у меня в гостях и начал листать альбом по поп-арту, мою гордость. Пролистав его, он сказал, что это херня и выброшенные деньги. Когда я заинтересовался историей религии, он сказал, что все попы, раввины и муллы – «разводящие», по нынешним понятиям, и что бога нет, если он допустил Освенцим и прочее.

С молодых лет он всегда болел, болеть не умел, боль терпел, лечиться не хотел. Маме стоило титанических усилий заставить его заниматься этим. Он долго лежал в больницах, ездил в санатории, всегда отдыхал один, без семьи, каждый год ездил на курорты. Мама собирала его, отправляла и хотела, чтобы он там выглядел хорошо. С отдыха он не писал, не звонил, фотографий не привозил, ничего не рассказывал. Он был самым главным ребенком моей мамы, и она всегда хотела одного: дожить до внуков и не умереть раньше его, боялась оставить его одного без своей опеки.

Здоровье оставляло его, он уже плохо ходил. На работе его ценили, он достиг небывалых вершин в карьере. Неграмотный, говорящий по-русски с акцентом, не член партии, был замом директора обувной фабрики. Мама гордилась им, советовала ему, и он слушал ее. Машина ему была не положена, но он пользовался машиной лаборатории. Он не мог залезть в трамвай, дойти до остановки для него было пыткой. Каждое утро он стоял у окна в восемь утра и ждал, придет машина или не придет. В этом не было никакого пафоса, просто он не мог ходить. Все в доме замирали в эти минуты и молились за него. Машина приходила, он уходил спокойный и уверенный, и всем было хорошо. Своей машины у него не было и быть не могло. Получал он неплохо, но все уходило на семью. Воровать он мог бы, но боялся власти, наученный еще в войну. Шутить с властью он не пробовал и нам не советовал. Мать крепко заболела раньше его. У нее обнаружили страшный диабет, началась гангрена, срочно сделали операцию, отняли ногу выше колена, в доме появился инвалид. Папа потерял голову, он привык быть центром нашей вселенной и, неприспособленный, сам не мог разогреть себе еду, найти носки и рубашки. Дети все жили отдельно в своих семьях, навещать ежедневно было трудно. Хотели взять в дом домработницу, но он был решительно против чужого человека в доме.

Мама быстро освоилась в коляске и опять стала готовить ему еду, смотреть за ним. Ей самой было невыносимо трудно без ноги в коляске. На костылях она не смогла, плохо видела от глаукомы, сама подавала себе судно, он не мог этого делать из-за природной брезгливости, но лекарства ей подавал, включал ей телевизор, то есть делал что мог. Мы, сыновья, по очереди навещали их, распределили обязанности. Я никогда не думал, что смогу ухаживать за мамой, убирать за ней, мыть ее в ванне. Ей, наверное, было ужасно стыдно это, она очень переживала, но жизнь учит всему.

Моя тогдашняя жена отказалась жить с моими родителями вместе. Можно было съехаться в одну квартиру, они хотели жить со мной – это была их воля, и я не прощу ей этого никогда и жалею, что не ушел сразу к ним, пожалел дочь, а родителей не пожалел, хотя они этого так хотели. Отец стал сдавать, ушел с работы, скучал, находиться дома он не мог. Заболел он в последний раз резко, слег в больницу; ничего особенного у него не было. Мы ходили к нему в палату-люкс, я переехал к маме и жил с ней душа в душу. Она жила его заботами, звонила ему в больницу десять раз в день, руководила врачами. Она, в своем ужасном положении, была на высоте – собранная, целеустремленная, положившая свою жизнь на алтарь семьи, бросившая университет, где подавала большие надежды в журналистике, десятки раз отказывалась от карьеры, тащила воз работы и дома. У нее было удивительное качество – решать все вопросы жизни по телефону: дар убеждения у нее был страшный. Она устроила на работу моего брата после ГПТУ в автобусный парк. Его не брали в связи с низкой квалификацией. Завкафедрой иностранных языков поставил мне зачет по языку, который я знал на уровне алфавита, после трехминутного разговора с ней. Она его не просила, а объяснила, что меня выгонят, а я единственная надежда в семье. Когда у папы были проблемы с прокуратурой, она дозвонилась до прокурора области, и дело закрыли на следующий день. По телефону она добывала лекарства, помидоры, места в детском саду и так далее. Видимо, она, сама не зная, владела методом зомбирования своих абонентов. Вечером мы все, братья, навещали папу, а потом разъезжались по домам. Он умер во сне в пять утра. Мы приехали в больницу, меня одного отвели в морг. Мои братья не смогли пересилить себя, я зашел и увидел его с раскрытой брюшиной: проходило вскрытие. Картина эта у меня перед глазами до сих пор, и с тех пор я не могу смотреть на туши мяса в холодильниках. Потом были похороны, мама не плакала, никого не узнавала, спрашивала, кто пришел. Всю ночь до похорон мы сидели возле него, она держала его за руку и говорила одно и то же: «Зачем ты оставил меня, зачем?»

После похорон она потеряла стимул существования, лежала безмолвно, плакала, когда я не видел. Старший брат забрал маму к себе, ей там было хорошо: жена брата была женщиной доброй и с чувством долга. Я приходил к ней, сидел рядом, видел ее страдание и от бессилия что-то сделать не находил себе места. Потом, через год, ей стало совсем плохо, нужно было отнимать вторую ногу. Мама отказалась категорически, держаться на этом свете ей было не за что. Свет в ее окошке погас вместе с уходом папы. Она тихо умерла ночью. Я помыл ее сам, без эмоций, мы одели ее и отправили на свидание со своим солнцем.

Жизнь их закончилась, они лежат вместе под одним камнем, мои братья ходят на могилу, я не хожу – не могу разговаривать с камнем, не смотрю фотографии. Прошло уже почти 20 лет, как их нет, вокруг другая жизнь, и я думаю, что нынешняя жизнь их бы не радовала. Сегодня, когда я пишу об этом, я плачу о том, как мало радостей им дала жизнь, как жестоко с ними обошлась судьба. Скоро мне будет столько же лет, как моему папе, он умер молодым, в 61 год, успев ровно столько, сколько отмерено.

Умереть – не поздно и не рано. Смерть всегда вовремя. Я написал это для своего сына, он не знал их, и, может быть, эти записи что-нибудь скажут ему.

Content

Валерий Зеленогорский
В лесу было накурено...
Эпизод III

Предисловие. Дым сигарет с ментолом

Дама из «Евроконцерта»

Расширение памяти методом Налбандяна

Занзибар в посттравматическом синдроме

Таня и семь ее сыновей

Восьмое чудо света

Контрольный с клофелином

Химия и жизнь

Счастливый человек

ОКsана

Юноши, дышащие в затылок

Шемаханская царевна, или Много ли человеку надо

Переходящее знамя

Счастья не бывает много!

Девять сталинских ударов, или Процесс пошел

Дедушка и девушка

О вреде обучения

Женщина-ветер, или Ненаглядное пособие

Настоящий полковник

«Отель “Калифорния”»

Пися хочет в домик

Фон Рабинович

Вельветовые штаны