Михаил Голденков

Тропою волка

Предисловие

Катастрофа. Иначе и не назовешь то, что происходило в течение тринадцатилетней войны 1654–1667 годов, кровавой войны Великого княжества Литовского, Русского и Жмайт-ского против Московского государства.

Месяц червень 1654 года, в самом деле, оказался червонным от крови, от всполохов пламени, от разрывов каленых ядер… Трехсоттысячное войско царя Алексея Михайловича, якобы заступаясь за Хмельницкого, пошло войной на Речь Посполитую — на Польшу, — затопив железным потоком и залив кровью всю Беларусь-Литву, так до Польши и не добравшись. Хмельницкий увидел обман, стал думать о другом союзнике, переписываясь со шведским королем, но поздно. Катастрофа литвинского народа уже началась.

Это была не просто война, в которой одно княжество завоевывает другое. Это было столкновение культур: устоявшаяся, логичная, основанная на соблюдении законных связей между государствами и дворянскими семьями политика ВКЛ, Речи Посполитой и остальных стран Европы — и Московского княжества — в те времена бурно расширяющегося за счет завоеваний — несущего совершенно другой порядок. Неограниченная власть царя, крепостное право, совершенно другие порядки, дикие и непонятные простым жителям и дворянам ВКЛ, и жестокость, с которой эти порядки устанавливались…

Цвет европейского дворянства — потомки родов, которые прославились не набегами, а возведенными городами, введенными законами, устроением мирной торговли и культуры — Самуэль Кмитич, его друг молодой Несвижский ординат Михал Радзивилл, первый светский лев всей Речи Посполитой Слуцкий князь Богуслав Радзивилл и его троюродный брат Великий гетман Великого княжества Литовского, Русского и Жмайтского Януш Радзивилл — берутся за спасение своей страны от нашествия, которого, по словам Яну-ша, еще «ни единого не было подобного».

Страсти и переживания по поводу разбитого сердца, первой несчастной любви сменяются для молодого пана Кми-тича военными переживаниями: долгой обороной Смоленска, женитьбой на нелюбимой девушке, попыткой защитить от разгрома родную Оршу… Вчерашние мальчишеские страхи Михала Радзивилла перед призраками Несвижского замка уступают место настоящим ужасам: ужасам жестокой и беспощадной войны.

Пути спасения Родины для разных шляхтичей — разные. Одни, как Ян Павел Сапега, пытаются договориться с царем, другие сражаются без всяких компромиссов, третьи уходят защищать от шведского короля Польшу, а простые люди бегут в леса и организуют партизанские отряды… Партизанский отряд организует и несвижский друг Михала Радзивилла Вилли Дрозд, ученик самого Рембрандта, поразивший Михала тем, что как живого изобразил на портрете Кмитича.

Сражается, не жалея сил, и оршанский князь Самуэль Кмитич. Он присоединяется к Янушу и Богуславу, подписывая унию со Швецией, если уж Польша помочь не может. А Михал Радзивилл, польный гетман Гонсевский и Сапега идут к польскому королевскому войску, намереваясь пока что защищать Польшу от нового союзника Литвы — Швеции. В этом хитросплетении союзников и противников, где роли постоянно меняются, оказывается и Кмитич, стараясь успеть везде, но… царские ратники тем временем уже у ворот столицы Княжества, у стен Вильны, куда спешит и Кмитич, чтобы встретить царские войска с оружием в руках. Увы, снова и вновь: нет лада среди товарищей-шляхтичей по поводу того, как лучше обороняться…

О непростых и трагичных страницах истории, основанных на реальных событиях не только Беларуси, но и всей Восточной Европы, можно прочесть в первой книге «Огненный всадник» эпохального романа Михаила Голденкова «Пан Кмитич». Книга вторая — «Тропою волка» — продолжает вести читателя по захватывающему сюжету самой неизвестной войны в истории Беларуси, Украины и России, войны, которую по понятным причинам царские, а затем и советские идеологи прятали от своих людей. Третья книга «Поединок» завершает роман.

Глава 1 Вселенский Рагнлрек

Он взял дракона,

Змия древнего, который Есть Диавол и сатана, и Сковал его на тысячу лет…

(Новый Завет; Откровение)

Жаркий июль сменился тихим и мягким августом. Стояли теплые безветренные дни, чистое голубое небо висело над древней Вильной, белые чайки проносились высоко на фоне лазури, и, кажется, абсолютно ничто не предвещало катастрофы, которая неотвратимо шаг за шагом надвигалась с востока. Однако дух грядущей опасности уже наполнял чистый воздух берегов Вилии. Несколько виленцев-лютеран ходили по протестантским храмам и испуганно рассказывали священникам, как в ночь на 2-е августа, на день Ильи-Пророка они видели в небесах страшное видение — скачущую Дикую охоту, и даже слышался грохот копыт от топота огромных, черных, как уголь, летящих по небесам скакунов.

— То воинство Ильи-Пророка и архангела Михаила заступается за наш город, — объясняли одни священники, — даст Бог, минует нас чаша сия.

— То дурной знак, — говорили старики, — это Дикая охота древнего гаута Одина предупреждает всех о лютой опасности. Нужно бежать, падать ниц, спасаться…

Люди, тем не менее, охотнее верили не в заступничество святого Ильи, а в наказание за грехи от древнего Одина. И вот уже потянулись на запад телеги и повозки'беженцев с окраин города, убегающих подальше от железного потока царского войска, уже долетал до стен Вильны запах чужих костров. Другие готовили запасы продовольствия на продолжительное время, полагая, что сражение вблизи города разрешит в скором времени мучительную неизвестность.

Великий гетман решил не обороняться на слабо приспособленных для этого стенах Вильны, а встретить врага на подступах к столице и с боями отходить к Зеленому мосту за реку Вилию, где будут ждать ратники Гонсевского, затем спалить мост и отступить к Жмайтии, ожидая подкрепления от шведов.

Гонсевский придерживался собственной стратегии: принять бой на стенах Вильны, хотя бы символический, чтобы никто не посмел упрекнуть, что они бросили город на произвол судьбы. Затем подскарбий литовский собирался отступить на запад, но не в Жмайтию, а через Троки и Гродно — в Польшу.

Однако оба гетмана не бросали попыток заключения мира или хотя бы перемирия с царем. 6 августа, когда армия Московии уже стояла под городом, они направили царю очередной лист с предложением мира. Такое же предложение выслал и виленский бискуп Юрий Тышкевич на имя атаманов Черкасского и Золотаренко. Конечно, как и думал Януш Радзивилл, все это оказалось бесполезной тратой чернил и бумаги — со стороны врага никто мириться не желал. Царя лишь раздражали эти жалобные писульки.

— Пусть больше не пишут! — хмурил он бровь и швырял листы под ноги, топча их алыми расшитыми золотом татарскими сапогами с острыми, глядящими вверх носками. — Ничего читать не буду! Или они сдаются, или я их в порошок сотру!

8-го августа Кмитич проснулся за полчаса до рассвета и наблюдал за фиолетовой окраской горизонта, что предвещало теплую погоду. Но вот из-за лиловой полосы вынырнул ярко-красный диск солнца, тут же укутавшись редкими облаками.

— Хм, — оршанский князь задумчиво потирал подбородок, — теперь вроде как к дождю…

И в самом деле: с раннего утра над Вильно нависли серые облака и прошел мелкий дождь, словно ангелы оплакивали литвинскую столицу. С первыми же лучами дневного светила во всех полках барабаны и трубы возвестили зарю. Утренний звон колоколов, казалось, предвещал печальную молитву жителей обреченного города. Этот прощальный, словно погребальный, гул висел над всей местностью, и не добавляя ратникам Великого гетмана боевого пыла. Капли ангельских слез орошали землю, а казаки Черкасского и Золотарен-ко двинулись на позиции литвин, чтобы оросить все кровью.

Кмитич с подразделением легкой конницы (казаков) и несколькими пушками стоял на самом конце левого фланга первой линии. Впереди от войсковцев простирался частый кустарник, сзади гудел набатами испуганный Вильно. Кмитич сидел в седле, потирая эфес карабелы, готовый к бою, полный решимости умереть у стен столицы, думая о неприятеле, который таился от литвин, казалось, уже в самих зарослях ближайшего кустарника. Оршанский князь нервно оглянулся на отряд венгров. Подъехал. Тут же на коне восседал хорошо знакомый Юшкевич — вечно неунывающий, с живыми большими глазами и постоянной улыбкой на лице.

— Это все, что осталось? — спросил Кмитич у Юшкевича, кивнув на тринадцать венгерских наемников под предводительством также знакомого лейтенанта Бартоша, коренастого и широкоскулого офицера, с вечно непроницаемым лицом и длинными рыжими усами.

— Так, пан полковник, — улыбнулся Юшкевич, — роты почти нет. Одних убило, другие ранены, третьи ушли из-за неуплаты.

— А этих что, все устраивает?

— Выходит, что все! — Юшкевич вновь улыбнулся.

Кмитич, до этого глубоко надвинувший широкополую шляпу на гиаза от капель дождя, сейчас сдвинул ее от бровей и, проезжая мимо бывшей венгерской роты, посалютовал рукой Бартошу. Тот едва заметно кивнул в ответ. На лице-маске лейтенанта с узкими щелочками-глазами вновь ничего нельзя было прочесть. Остальные солдаты выглядели вполне спокойно, ожидая подхода казаков, которых, похоже, совсем не боялись, в отличие от некоторых литвин. В войске Княжества царило обреченное настроение. Все знали, что Гонсевский ждет в пяти километрах от города, за Зеленым мостом. Знали и о разногласиях между Гонсевским и Радзивиллом. Все ощущали себя беззащитными в открытом поле и рвались побыстрее укрыться за стенами города, где с мушкетами и пушками сидел маленький гарнизон виленского стольника Казимира Хвалибога Жаромского.

И вот из-за кустарника выскочили первые колонны казаков, с трудом миновавших болотные топи.

— Огня! — скомандовал Кмитич пушкарям. Орудия глухо ухнули. Было видно, как одно ядро угодило в самую гущу казачьего строя.

Облачка белого дыма возвестили об ответном залпе неприятеля, тут же ветер донес и звуки выстрелов. Засвистели пули, но точности выстрелов мешали ветер и дождь. Литвины также дали залп… Завязалась беспорядочная перестрелка из пушек и мушкетов. Пикинеры, ощетинившиеся длинными пиками против налетевшей на них кавалерии казаков, расстроили свои ряды из-за странной команды офицера отходить. Некоторые литвинские части стали также пятиться к стенам города. Тринадцать венгров Бартоша, наоборот, храбро пошли вперед и врубились в самую гущу донских татарских казаков, тех самых, которых видел в Орше Кмитич. Венгры дрались так ожесточенно и храбро и так мастерски рубили своими саблями-карабелами, что летели в стороны отрубленные головы, кисти рук и целые руки с частями плеча. Татары в ужасе отбегали от венгров, потом новая волна атаки захлестывала угорских наемников, и вновь крики умирающих и раненых оглашали пространство вокруг невозмутимого лейтенанта Бартоша, вновь брызги крови проливались на августовскую жухлую траву. Бартош, окруженный своими солдатами, быстро перезаряжал мушкет и стрелял в упор. От каждого выстрела как подкошенный падал московитский татарин. Лейтенант так быстро перезаряжался, что в минуту делал по четыре выстрела. Из ста татар роты, бившейся с «чертовой дюжиной» венгров, на земле в лужах крови лежало уже шестьдесят пять человек, пятнадцать из них были обезглавлены. Из роты атакующих невредимыми оставалось всего двадцать, уже не решающихся нападать. Но и венгры понесли потери — четверо убитых. На их горстку вновь налетели татары, подоспели казаки, затрещали мушкеты, ухнула граната… Однако и эта атака была отбита. Двенадцать казаков осталось лежать в крови, корчась в предсмертных судорогах.

Новая волна атаки обезумевших казаков уже окончательно поглотила горстку мужественных венгров. Отважная «чертова дюжина» Бартоша, как бы геройски ни рубилась, была-таки задавлена массой вражеского войска, погибнув за малознакомый для них город Вильно, словно и не литвинская столица стояла за их плечами, а родной Будапешт. Никто так и не смог помочь отважным героям. Армия в беспорядке отступала. Сигналы к отходу еще не протрубили, но самые малодушные уже начали отходить, оголяя фланги, полагая, что сигнал прозвучал. Кмитич рвался помочь венграм, но гетман лично распорядился, чтобы он быстрее уводил из-под обстрела пушек своих людей в город. Увы, остатки венгерской роты, той самой, что однажды спасла гетмана на реке Ослинке, теперь погибли, так и не дождавшись поддержки.

Казаки практически на плечах у отступающих литвин ворвались в городские ворота. Ожесточенная схватка закипела на улицах города, на Кафедральной площади. Первых ворвавшихся в Вильно казаков перестреляли из окон домов и со стены города, но вторая волна захватчиков захлестнула и улицы, и площадь. Враг напирал. Литвины отступали. Жители Вильны, которые все еще рассчитывали на победу своего войска, толпами побежали на Ковенскую заставу Телеги, лошади, женщины и дети, ратные и гражданские люди — все это бежало, сталкивалось под грохотом неумолкающих пушек и мушкетов, наступающих московитов.

— Уводи людей к Зеленому мосту! — приказал гетман Кмитичу.

— Быстро уходим! — кричал своим кавалеристам Кмитич, понимая, что на узких улицах города его гусарам не развернуться. В таких условиях все козыри были в руках казаков, которые непрерывным потоком, точно горох из мешка, сыпались с диким гиканьем из всех переулков и улиц с пиками и саблями наперевес. Те жители Вильны, что вышли на улицы, чтобы помочь армии, теперь в ужасе разбегались кто куда. Те же, кто остался за стенами своих домов у запертых окон, со страхом прислушивались к шуму разворачивающейся драмы.

Гарнизон Казимира Жаромского быстро отошел к замку. Здесь забаррикадировались и поливали из штурмаков и тюфяков-картечниц почти полторы сотни храбрецов, половину из которых составляли люди виленских татарских шляхтичей Нурковича и Карачевича, в мирное время вечно ссорящихся друг с другом. Православный татарский шляхтич Фурс-Белицкий с десятью своими верными солдатами также примкнул к ним, заняв первый этаж. Со второго этажа вели огонь сам Жаромский и виленский молодой шляхтич Ян Высоцкий вместе с местным поэтом, также молодым парнем Казимиром Даниловичем и его солдатами. Гарнизон мужественно оборонялся, пушки и мушкеты не смолкали. Солдаты стреляли из окон, из пробитых в стенах бойниц, прятались за карнизами, вели огонь из лазков голубятен… Но ожесточенное сопротивление лишь добавляло ярости атакующим казакам Золотаренко. Вновь и вновь, не обращая внимания на свистящие пули, разрывы ядер и смертельный огонь картечи, теряя убитых и раненых, казаки подбегали вплотную к стенам, бросали в окна гранаты и горящие факелы. Грохотали взрывы внутри здания, огрызались тюфяки защитников, разрывались залпы их мушкетов и пушек… Снопами замертво падали казаки под смертельным ураганом свинца. Ничего не могли поделать царские войска с упорным Виленским замком, стоящим упрямой скалой в бушующем море огня и дыма, затопившем литвинскую столицу.

Вильна, славный духовный центр балтийской Европы, со всеми ее церквями, костелами, мечетью и синагогами, колокольнями и башнями, медленно превращалась в ад. В квартале кузнецов, там, где еще вчера жизнеутверждающе стучали молотки, теперь раздавались выстрелы мушкетов и пистолетов, а вместо отблесков раздуваемых мехами огней вспыхивали разрывы гранат и ядер. Посередине улицы по сточной канавке текла дождевая вода, перемешанная с кровью, унося следы бойни в реку Вилию. Крики людей, гул от стука сотен копыт по окровавленной мостовой, грохот вышибаемых дверей и ворот, звон сабель… Казаки тут же кинулись рубить и бить всех подряд: женщин, стариков, детей. Жители города толпами бросились убегать к берегам Вилии, где также шел хаотичный бой. Многие обыватели бежали спасаться в Бер-нардинский монастырь, но казаки взяли приступом и его, начав резню всех, кто там находился.

Кмитич прикрывал отход основных сил с хоругвью драгун по Епископской улице. Он видел, как к толпе убегающих по улице горожан подлетели два казака на конях и принялись рубить саблями безоружных людей.

— Суки! — Кмитич развернул коня и поскакал навстречу неприятелю. Словно кочан капусты, полетела с плеч долой голова всадника, с которым Кмитич столкнулся первым. Второй казак в страхе развернул своего коня, но с воплем вывалился из седла — между его лопаток торчал кинжал, метко и яростно пущенный Кмитичем.

— Бегите! Быстро! — кричал виленцам Кмитич, прикрывая собой разбегающихся по улице и по закоулкам между плотно стоящими домами горожан. С другого конца улицы к Кмити-чу уже скакали новые казаки. Один поджег фитиль гранаты и швырнул. Граната не долетела до Кмитича, стукнувшись о карниз дома, шипя, упала на мостовую и рванула яркой рыжей вспышкой. Кмитич успел запахнуться плащом от снопов огненных искр. Затем развернул, пришпорил коня и поскакал догонять своих. Он и не сразу понял, что его плащ горит ярким пламенем. И когда Юшкевич обернулся, чтобы увидеть, где же Кмитич, то немало удивился: из-за угла дома выскочил огненный всадник в пылающем плаще. Конь испуганно заржал, а Кмитич после нескольких лихорадочных попыток отстегнуть горящий плащ в конце концов избавился от него и поскакал дальше.

— И в огне не горит наш полковник, — улыбнулся Юшкевич…

Бои на улицах были в разгаре, а казаки уже грабили многочисленные храмы Вильны, благо храмов в Старом городе скопилось немало, причем всех конфессий. Грабеж сводился к тому, что мародеры просто скалывали и отбивали саблями и ножами золотые и серебряные украшения с рам картин, со стен, с органов, со скульптур, хватали подсвечники, кубки, иконы, какие можно было унести… Тот тут, то там вспыхивал оранжевый огонь, распространяясь от угла к углу, от дома к дому, от квартала к кварталу…

Однако самые ценные вещи виленцы успели-таки погрузить в обоз и отослать в Королевец под присмотром новогруд-ского каиггеляна Микалая Юдзинского. Увы, его также настигли жадные до наживы казаки и ограбили. Так в руках варваров оказался личный крест великого князя Витовта, а также кубок короля и великого князя Ягайлы. Уцелело лишь то, что умудрился спасти Юрий Белазор, по личному распоряжению Януша Радзивилла. В Ружаны были вывезены мощи святого Казимира, небесного заступника Великого княжества Литовского, Русского и Жмайтского.

Ничего не смогло поделать с ордами восточных захватчиков маленькое полуразгромленное войско Литвы. Кмитич ощущал себя в цепях рока, увлекающего его все ближе и ближе к окончательному поражению этого несчастного августовского дня. Однако у Зеленого моста, где и поджидал Радзивилла Гонсевский, удалось организовать более-менее удачное сопротивление. Казаки и татары атаковывали мост раз за разом, но их косил огонь орудий и мушкетов, а контратака гусар и драгун разгромила лаву казацкой атаки в пух и прах. Увы, организовать контрнаступление всему войску все равно было уже не под силу. Московитяне превосходили численностью, владели территорией. Они также подтянули орудия и стрельцов к Зеленому мосту, и началась ожесточенная перестрелка, не дававшая гусарам возможности атаковать. Перестрелка закончилась тем, что к концу дня литвины подожгли мост и ушли на запад. Впрочем, изрядно потрепанные казаки даже и не помышляли о преследовании.

Один полк, впрочем, был выслан, чтобы нагнать отступающих, но московиты быстро вернулись в город, где ожидалось триумфальное появление самого царя. Алексей Михайлович уже 9-го августа торжественно въехал в затопленную кровью Вильну. Возможно, поэтому его новая французская карета была украшена вишневыми аксамитами, словно застывшими каплями густой крови, пролитой в боях за Вильну его ни в чем не повинными жителями. Сзади кареты стояли два нарядных фурмана в высоких колпаках и вишнево-желтых жилетках.

Царь впервые сел в карету, которую в самой Москве ранее все презрительно называли недостойным мужчины средством передвижения. Ранее Алексей Михайлович либо ездил верхом, либо царя носили на богато украшенных турецких носилках, как и всех московских государей до него. Но Вильно — европейский крупный город, столица литвинская, русская и жмайтская. Здесь Алексей Михайлович решил соответствовать правилам и приличиям Европы, в культуру которой собирался влить и свое новое государство, придав ему больше европейского лоска. Карету ему подарил какой-то переметнувшийся в московский лагерь литвинский шляхтич. Карета, впрочем, была весьма скромной, из черного дерева, с четырьмя окнами, но царь украсил ее аксамитами и багровым бархатом изнутри, велел декорировать сверху кусками золота… Трясясь в квадратной кабинке, московский государь не мог поверить, что столица Княжества взята так быстро. Внутренний голос говорил ему: что-то здесь не так, врут его царедворцы, что-то скрывают. Или же литвины уготовили ловушку… Со страхом смотрел сквозь запыленное пеплом стекло окна государь Московии, пока его экипаж, запряженный четверкой лошадей, выруливал на красную дорожку, выстланную перед «светлым царем».

Словно по ручью крови въехала карета во все еще горящий город.

Когда монарх медленно, будто боясь упасть, выходил из кареты, придерживаемый, словно старец, под руки фурманами, ему салютовали пушки, чтобы заглушить пальбу у замка в Старом городе. Царь выглядел необычно бледным. На его нездоровом белом лице еще больше чернели запавшие глаза, а темная бородка и усы придавали ему внешность измученного длительным постом молодого монаха. Царь вяло улыбнулся кланяющимся ему до земли людям и слабым тихим голосом спросил куда-то в сторону:

— Где это еще стреляют?

У воевод испуганно забегали глаза. Услышал-таки государь пальбу у дворца!

— Не волнуйтесь, светлый государь, — милостливо отвечали ему, кланяясь в пояс, — весь город салютует вашей светлости! Мы захватили Вильну полностью. Это так, по мелочи где-то пушки бухают. Последних литовцев выкуривают из их чертовых укреплений.

Алексей Михайлович едва заметно улыбнулся. Не то потому, что последних литвин выкуривают, не то потому, что город уже взят.

— Хочу видеть пленных, — устало произнес царь, чуть отвернув в сторону голову, — где они? Где командир гарнизона города?

Лишь сейчас темные очи государя гневно блеснули и уставились в упор в глаза стоящего рядом воеводы. По несчастному воеводе словно ток прошел.

— Не вели казнить! Виноват! — бросился на колени воевода. Но царь словно уже и не видел этого человека — он с вопросом в глазах повернулся к другим. Лишь Черкасский стоял прямо, с легким презрением глядя на бьющегося лбом об землю воеводу. Вольный казак, он терпеть не мог всех этих азиатских замашек московского государя и его челяди. Царя он тоже ненавидел, ненавидел всю эту войну, не понимая, зачем войску Хмельницкого сражаться и умирать в Литве, убивая литвин, а не ляхов. «Будь все по чести и справедливости, мои казачки уже бы в Варшаве саблями звенели о броню лях-скую», — в сердцах думал атаман.

А пленных и в самом деле не было. Разве что трое венгерских солдат, включая их израненного и полуживого лейтенанта. Но эти пленные ни слова не знали по-русски. Обычные наемники.

— Пленные будут, — убедили царя, — приведем!

Глаза царя вновь потухли, гнев исчез, он милостиво кивнул, сделал слабый знак рукой, мол, все свободны, разговор окончен, ведите в палаты.

В тот же день царь написал сестрам и жене в Москву: «Постояв под Вильною неделю для запасов, прося у Бога милости, пойдем к Оршаве. Обо мне не покручиньтеся. Ей, Бог даст добрый путь и Победу…»

В это время все еще оборонялся Виленский замок. Две московские пушки били в дворцовые стены и ворота. Десятого августа казаки подтащили третью пушку, четвертую, потом пятую. Еще две английские гаубицы подкатили два стрелецких артиллерийских расчета. Гаубицы стреляли разрывными снарядами, прицельно и навесно… Стены содрогались от нескончаемых ударов осадных ядер, сыпалась с потолка штукатурка, падали, разбиваясь на мелкие блестящие кусочки, люстры, чугунные решетки с грохотом вываливались из разбитых окон, а на стенах, никем не снятые, висели портреты вилен-ских шляхтичей, великих князей Литвы, посеченные пулями и осколками ядер… Через окна, сквозь бреши в стенах, через двери ядра пролетали и разрывались внутри здания, неся смерть его защитникам. Пули свистели вокруг, словно мухи на конюшне.

В угол забился, испуганно бормоча «Барух Адонай Ало-нэу», еврейский торговец. Он был из числа тех наивных жителей Вильны, которые полагали, что война пойдет по-европейски: придет захватчик, ему вручат ключи от города, и все жители поменяют государственную прописку… Из всей своей многочисленной семьи несчастный торговец спасся один, унося ноги от разъяренной толпы казаков. Он случайно схоронился в замке вместе с отступающими ратниками Казимира Жаромского. Поначалу еврей помогал подносить ядра и перевязывать раненых, но вот уже молчат обе пушки литвинских татар. Все завалено трупами. Из почти сотни человек, защищавших первый этаж, осталось менее двадцати бойцов. Казаки за это время потеряли более двухсот человек.

Новые порции гранат полетели в окна, на крышу, вновь ударили пушки московитян и затрещали их мушкеты… В замке начался пожар, дым от огня и разрывов гранат и ядер, пыль от падающей штукатурки заполнили комнаты и залы. Обороняться становилось все сложнее. Пыль с пороховым дымом и известкой застилала глаза, лезла в горло и нос. Обороняющиеся стали задыхаться. Особенно на первом этаже — здесь оставаться было уже невыносимо.

— Воздуха! — кричали ратники Нурковича и Карачевича. — Мы задыхаемся! Выходим наружу!

— Нет! Наверх! Все наверх! — приказывали своим солдатам татарские шляхтичи. Взрыв очередного ядра сразил наповал Нурковича. Трое человек подхватили окровавленное тело своего командира и потащили вверх по заваленной обломками кирпича и расплющенными оловянными пулями лестнице. Упал Фурс-Белицкий. Его тоже подняли — осколки пробили ему икру ноги, бок и поранили лицо. Хромая, устремился вслед за отступающими еврейский торговец, прихватив валяющийся на полу мушкет. Правда, пуль уже ни у кого не было.

Но и на втором этаже, где оборонялся сам Жаромский, было не лучше. И здесь клубы пепла, дыма и пыли заволокли все вокруг. И здесь не хватало воздуха, и солдаты выбивали в окнах остатки крашеного стекла. Бах! Бах! — лупили снаружи пушки. Замок вздрагивал, на пол летели кирпичи и куски штукатурки, падали убитые литвинские ратники, из камина центральной залы вываливалась зеленая кафельная плитка, разбиваясь об пол в куски. Стало темно от дыма и пыли, мушкетеры и ополченцы во мраке пороховых облаков не могли больше заряжать мушкеты, кашляли от забивающегося в легкие дыма. Сумятица и растерянность начали перерастать в панику.

— Выбрасывайте белый флаг! — кричал Ян Высоцкий Жа-ромскому. — Здесь нечем дышать! Мы умираем!

Высоцкий, скинув шляпу и камзол, стоял в одной белой рубахе, расстегнутой до пояса. Его длинные, обычно пышные и ухоженные волосы грязными черными сосульками ниспадали на плечи. Жаромский схватил белый флаг и начал вывешивать его, но казаки едва ли обратили на это внимание. С ревом они ворвались на первый этаж, где оставалось человек десять татарских солдат. Началась ожесточенная схватка. Татары, прикрывая отход своих товарищей и командиров, мужественно обороняясь, погибли все, но вместе с ними погибла и половина атаковавших их казаков. Остальные отпрянули, полагая, что дальше будет еще хуже.

— Это вам за Берестецьку битву! — кричал атаман Золо-таренко, размахивая кривой саблей, наблюдая, как его люди вновь стреляют из пушек по стенам замка, как пламя вырывается из окон, как содрогается земля от сильных взрывов.

В зал к Жаромскому, у которого осталось лишь пять мушкетеров и Ян Высоцкий с Даниловичем, добрались Караче-вич и полуживой Фурс-Белицкий с остатками своих людей. Теперь их было двенадцать — дюжина последних защитников Вильны: четыре мусульманина, иудей, два православных, три лютеранина и два католика, включая поэта Даниловича.

— Я выбрасываю белый флаг! — объявил, кашляя от дыма, Жаромский. — Нечем и некому сопротивляться!

— К черту флаг! Казаки уже в замке! — кричал ему Кара-чевич. — Им пленные не нужны! Они перережут нас, как баранов! Мстят за Волынский разгром!

— К дверям все, кто может стрелять! Забаррикадируйте дверь столом! — крикнул Жаромский. Три мушкетера подскочили с оружием к дверям и стали подпирать их какой-то полуразрушенной мебелью.

— У нас почти нет пуль, но есть порох! — Данилович также стоял в одной белой рубахе, без шляпы, с растрепанными длинными волосами, с кровавым пятном на рубашке. Молодой человек не обращал внимания на простреленное плечо. Он сжимал шпагу именно раненой рукой.

— Я предлагаю… — он не договорил. Взрыв от очередного ядра заставил всех пригнуться.

— Они выбросили белый флаг! — радостно кричал Золота-ренко, но штурмующие его даже не слушали.

Казаки уже налегли на двери главной залы, разнося их в щепки топорами и саблями. Двери трещали, гудели и содрогались от ударов, а снаружи другие казаки все продолжали обстрел стены.

— Поставьте тюфяк напротив двери! — приказал Жаром-ский мушкетерам. Те подтащили картечницу и установили напротив входа.

— Как только они ворвутся — стреляйте! — крикнул им Жа-ромский. Мушкетеры распалили фитиль и стали ждать. В это время за дверью ужасный шум неожиданно смолк. Смолкли все выстрелы и взрывы.

— Эй! Выходите, коли сдаетесь! — послышался крик снаружи.

— Прекратите сопротивление! Оно бессмысленно! Город уже сутки как наш! — кричали захватчики. Только что им пришел срочный приказ — прибыл сам Хитров — взять защитников замка живыми, чтобы доставить к царю командира лит-винского гарнизона.

— Какого черта они хотят?! — резко повернулся к Жаром-скому Данилович.

— Мы забыли снять белый флаг! — покачал головой вилен-ский сотник, бросая на пол заряженный пистолет. — Они считают, что мы сдаемся!

— К дьяволу! Взрывайте порох, когда они ворвутся! — крикнул Карачевич. — Погибнем, но заберем и этих мерзавцев ко Всевышнему! От них пощады я не жду!

— Згодны, пан! Взрывай! — крикнул один из мушкетеров.

Жаромский сорвал и бросил на пол белый флаг, кинулся к другому окну, где стоял штурмак, несколько бочонков с порохом и ящик с ядрами для этой легкой пушки. Командир защитников замка схватил горящую ярким пламенем штору, намотал на саблю, сделав импровизированный факел.

— Ну, Панове, — его глаза блеснули двумя синими молниями, — молитесь каждый по-своему! Некому сегодня исповедовать вас! Каждый сам себе раввин, имам, пастор и батюшка!

Пробитые, с дырами двери с грохотом распахнулись, и в зал влетела разгоряченная толпа казаков с оскаленными лицами, с саблями и мушкетами в руках. «Прости меня, Господи, грешного», — перекрестился окровавленной рукой по-православному Фурс-Белицкий, лежа на полу.

— In nomine Patris, et Filii et Spiritus Sancti. Amen[1], - прочитал Данилович, стоя на коленях.

Жаромский также быстро перекрестился через левое плечо и сунул «факел» в порох. Еврейский торговец зажал уши. «Аллах, Акбар. Йа керим! Йа рахим! Йа феттах!»[2] — успел прошептать Карачевич…

Взрыва не последовало. Ничего… Жаромский пытался зажечь порох, не понимая в дыму и суете, что порох весь мокрый от льющейся тонкими струйками с потолка воды. Этажом выше опрокинулась бочка с водой, и вся жидкость просочилась через огромную трещину.

— Проклятье! — Жаромский швырнул в сторону бесполезный факел.

— Руки в гору! — защитников обступили казаки с мушкетами и саблями, выставленными вперед.

— Черт бы вас побрал, пан Жаромский! — Данилович в сердцах плюнул и с обнаженной саблей бросился на казаков. Два выстрела прозвучали почти одновременно, и молодой поэт рухнул на пол. Карачевич ловко и быстро рубанул палашом, и один казак с разрубленной головой упал как подкошенный. Выстрел. Упал и сраженный Карачевич. Жаромский схватил с пола брошенный им же самим заряженный пистолет, вытянул навстречу врагам.

— Трымай их, хлопцы! — казаки толпой навалились на защитников. Кто-то выбил пистолет из руки Жаромского ударом приклада. В следующую секунду виленский сотник оказался лицом на пыльном полу, а сверху на него навалилось несколько тяжелых тел. Высоцкий разбросал двух напавших на него, но еще три казака напрыгнули сзади и также повалили молодого шляхтича на пол.

— Жаромский! Взрьшайте! — сдавленно кричал Высоцкий, тщетно отбиваясь от наседавших врагов.

— Вяжи его, хлопцы! — орали казаки. — Который тут главный?

* * *

Царь ликовал, он чувствовал огромное облегчение — словно две тяжкие горы спали с его плеч. Всю ночь перед битвой за Вильну он не спал, молился, ходил из угла в угол, плакал, вновь молился. Он так боялся, что литвины устроят ему такую же жесткую сечу, как и в Смоленске! Если бы смоленский вариант повторился, то армия была бы деморализована, потрепана, измотана, и на этом войну можно было бы прекращать. А так… Все прошло достаточно быстро, не считая упорного замка, и без катастрофических для царя потерь. Вот и долгожданных пленных ему привели — первым Казимира Жаром-ского. Благодушно настроенный царь приказал отнестись к сотнику благородно, умыть, перевязать раны. Хотя на душе у Тишайшего не все было так уж безмятежно и тихо. Срывался план его советчика патриарха Никона насчет похода на Варшаву, ибо слухи о новых договорах союза Литвы и Швеции уже долетели до царских ушей. Но Никон не унимался — он уже благословлял царя на поход против Стокгольма. «Этот зарвавшийся мордвин, кажись, совсем спятил», — с раздражением думал о Никоне царь, считая, что война со Швецией — это самоубийство, а патриарх со своими советами, а порой и приказами залезает уж слишком далеко. Хотя…

— Ослабить Швецию неплохо бы, — говорили царю воеводы, — заставить, к примеру, с Данией воевать. То бишь Данию как старого соперника Швеции заставить с ней воевать. Пустить своего человечка к датскому королю Фридриху, да пусть он всякого наговорит супротив Швеции. Вот ежели и Дания начнет со Швецией воевать, мы, глядишь, и подписались бы.

Царь слушал, полагая, что так и следует в будущем сделать. Не знал он, что, пока его воеводы ломают головы, как бы ослабить Швецию, у этой страны мало-помалу появляется новый союзник, бывший союзник его, царя — Богдан Хмельницкий.

Уже в январе из Стокгольма пришла благодарность Ивану Выговскому за его содействие в налаживании дружеских связей между Швецией и Русью с Запорожским войском. Хмельницкий и Карл Густав объединялись для войны с Польшей. Уния Переяславской Рады трещала по швам с каждым днем все сильнее и сильнее. Царь думал и о том, как бы уже не воевать с Радзивиллом, а взять его на службу, так и быть, даровав ему привилегии. Ранее об этом сам просился Павел Сапега втайне ото всех, но, узнав, что царь не собирается назначать его Великим гетманом княжества, как и не собирается сохранять никакой автономии ВКЛ, постепенно свернул переговоры и стал также вести военные действия против Московии. Сейчас царь об этом своем чванливом отказе Сапеге уже жалел, решйв исправить ошибку, договорившись с самим Великим гетманом. Впрочем, ситуация менялась почти каждый день, как и мысли государя московского. Порой больше, чем война со Швецией, его беспокоили донесения об активности партизан, особенно в районе Смоленска, Мстиславля, Полоцка и Витебска. Чуть западней Смоленска, в Красном, действовал отряд из нескольких сот лесных мстителей, патрулирующий дороги и въезды в деревни. Выследить и разбить этих «воров» у московитян никак не получалось.

А литвинская шляхта разбегалась. Одни вместе с Великим гетманом и его почти пятитысячным войском ушли в Жмай-тию, в Кейданы, под охрану шведов, другие — в Королевец, или иначе Кенигсберг под защиту пруссов. В Королевце, некогда также литвинском городе, православный архимандрит Павел Корсак из Мстиславля с монахами Тарасом Прокоповичем, Илларионом Бакиевским и Митрофаном Пашинским подписали личную присягу на верность шведскому королю. Полоцкий купец Василь Гира прислал Карлу Густаву для войны огромные деньги — 2700 талеров Великого княжества Литовского. Впрочем, слали деньги и Радзивиллу. Особенно удивила Великого гетмана сознательность партизан: эти по большей части простые деревенские мужики не оставляли у себя, а отправляли гетману все захваченные у москови-тян денежные средства. Казна литвинского войска постепенно пополнялась.

Столица же горела, горела как никогда до этого. И даже когда две недели спустя в болоньской харчевне «Зеленая Луна» литвинские студенты подписывали свое соглашение о создании отряда добровольных мстителей, огонь все еще не унимался, пожирая Вильну своими рыжими жадными языками. Пожары в городе не прекращались семнадцать дней и ночей.

Глава 2 Тяжкий выбор князя Алкала

Януш Радзивилл с войском ушел в пограничный жмайт-ский город Кейданы, что расположился на западном берегу притока Немана Нявежи, где уже стояли шведы, а Кмитич с небольшим отрядом спешно выехал в Ригу, чтобы привести в Кейданы посла княжества Литовского в шведской Ливонии Габриэля Любянецкого, который выехал туда из Вильны еще в конце июля и о котором ничего не было известно. В Ригу Кмитич прибыл ночью, по Песочной дороге петляя по склонам холма Кубе, минуя уже уснувший рыбацкий поселок ливов.

Кмитич с радостным волнением смотрел на черные силуэты шпилей и башен на фоне фиолетового балтийского неба. Этот тесный, даже немного неопрятный по сравнению с Вильно город Кмитич полюбил и словно возвращался в тот веселый пятьдесят первый год, когда он учился здесь на офицера артиллерии. Где-то здесь жила веселая немецкая девушка Марта, благодаря которой он неплохо научился говорить по-немецки, где-то здесь обитал и чванливый Стрис, с которым у Кмитича сорвалась дуэль…

На улицах Риги жизнь затихает рано, даже в длинные летние вечера. Ни один почтенный горожанин не выйдет на улицу после захода солнца, если его не вынудит к этому нечто срочное. Литвины ехали в кромешной темноте, прислушиваясь к цокоту копыт по мостовой, к бульканью воды в сточной канавке, уносящей в Даугаву накопившиеся за день отбросы вперемешку с дождевой водой. Мостовая была вся в ухабах, кое-где выше, кое-где ниже — кто как вымостил. Каждый хозяин сам мостит участок улицы, прилегающий к его дому… Процессия держала путь к Вецпилсета — Старому городу, Рижскому замку, в резиденцию губернатора города Магнуса Де ла Гарды…

Любянецкий, слава Богу, оказался жив-здоров и находился в Риге. Правда, этот напыщенный господин так-таки ничего путного за все это время не сделал, похоже, проведя время в распитии вин и в светских беседах с Де ла Гарды. Слуги отказались будить его ночью — Кмитич же хотел встретиться с представителем Княжества не медля.

— Черт с ним! — ругнулся полковник и отправился спать, полагая, что утро вечера и в самом деле мудренее.

Уставший Кмитич заснул, едва приняв горизонтальное положение. Два часа глубокого сна — и вот он уже спешит на встречу с послом и губернатором. Де ла Г арды принял Кмити-ча с любезной улыбкой, которая тут же слетела с его лица, как только он узнал, что город Вильно захвачен царем. Вальяжный, в кружевах и в мягкой широкополой шляпе, Любянецкий резко побледнел, узнав, что от того города, из которого он выехал в Ригу десятью днями ранее, уже мало что осталось.

Любянецкий и губернатор Риги стали спешно подготавливать подисание договора о взаимопомощи. Это было сделано в тот же день — 10 августа. Атмосфера в Рижском замке во время подписания документа мало напоминала ту торжественность, что царила при первом заключении Унии в Вильне, хотя вызвала колоссальный ажиотаж: зал дворца не смог вместить всех желающих, несмотря на то, что официально пригласили немногих. Кмитич принес в город весть, всколыхнувшую абсолютно всех в Риге: захвачена и горит Вильна, «славянский Карфаген», как здесь называли столицу ВКЛ, один из главных, вместе со Стокгольмом, торговых партнеров Риги! Город пребывал в шоке.

— Поверьте, я и сам крайне заинтересован придать больше активности на литовским фронте. Но король, видимо, считает чуть иначе. Похоже, он сильно увлекся в Польше, — говорил уже не столь дипломатичный и замкнутый, как раньше, Магнус Де ла Гарды Габриэлю Любянецкому, который по-шведски как можно мягче стал укорять его в чересчур пассивной помощи. Встревоженный губернатор Ливонии явно давал понять, что тесного контакта с королем Швеции даже у него, самого приближенного ко двору человека, не всегда получается. За непроницаемым лицом ливонского губернатора скрывалась буря эмоций. Де ла Гарды в сердцах думал о короле Карле Густаве: «Полунемецкий идиот! Какого черта он там лазает по Польше?! Московиты скоро в Риге будут, если так пойдет даыие!»

— Неплохо бы напомнить королю, что главная опасность вовсе не в Польше. Главные дела происходят здесь, в Литве, и нам нужна его помощь как никогда, — говорил рижскому губернатору литвинский посол, намекая и о немалых деньгах, присланных королю Швеции для войны за Литву. Но Де ла Гарды не было необходимости что-то намекать. Он и сам все прекрасно понимал. Понимал и сдерживал, как мог, свои эмоции.

— Рига под угрозой. Нам грозит то же, что случилось с Вильно! — громко переговаривались между собой в переполненном зале замка немецкие рижане так, что их слышал и Кмитич.

Договор состоял из двух частей: в первой части давался положительный ответ шведской стороны виленскому бискупу Юрию Тышкевичу, Янушу и Богуславу Радзивиллам о помощи Швеции терпящей бедствие Литве. Во второй части уже конкретно оговаривалась эта самая помощь. На основе рижского договора окончательную редакцию Унии решили подписать чуть позже, через неделю, доработав контекст договора, предусмотрев права и обязанности литвинской шляхты. Местом подписания избрали Кейданы — там уже стояло ливонское войско Шведского королевства, расквартировалась армия гетмана, и туда московитяне уж точно не сунутся. Днем подписания Унии избрали 17-е число.

Во время процедуры подписания доісумента Кмитич всех изрядно позабавил. Он стоял пьяным, в белом шведском офицерском мундире и отпускал едкие шутки. Де ла Гарды, Лю-бянецкий и Тышкевич бросали недовольные взгляды в его сторону, но ничего не сказали, зная, что парень только что после тяжелой во всех отношениях битвы, что на его глазах была захвачена и сожжена столица ВКЛ, гибли гражданские люди.

Оршанский полковник и в самом деле напился, больше от горя по потерянной столице. Его плохой шведский не помешал ему найти собутыльника в лице какого-то шведского офицера, с которым они обменялись одеждой. Кмитич рассказывал ему то по-шведски, то по-немецки, как геройски погибла «чертова дюжина» венгров и никто не пришел им на помощь, как никто не пришел на помощь замку Вильны, где подписывали первый вариант Унии… Офицер, слушая Кмитича, повторял:

— Лучшая страна в мире, мой друг Самуэль, как сказал мудрец, это та, где доблесть награждается больше всего, а трусость больше всего наказывается.

— Это верно, — кивал Кмитич. Но швед и успокаивал полковника:

— В древности наши предки считали, что Апокалипсис — это битва богов, Рагнарек называемая, с великанами и драконом Фафниром. Но даже погибнув в битве со злом, боги все равно вернули солнечный свет и возродили жизнь: остались и люди — Лив и Ливтрасир. Как бы плохо вам сейчас ни было, победа придет…

Кмитич чуть не плакал от таких слов. Он многое отдал бы, чтобы приблизить тот день, когда не он будет вынужден отступать, а от него начнут убегать враги. Но сейчас такая перспектива казалась ему столь же сказочной, сколь и скандинавский Рагнарек.

На следующий день Кмитич, сопровождая Любянецко-го и Тышкевича вместе с отрядом Магнуса Де ла Гарды и им самим, спешно выехал обратно в Кейданы. Процессию сопровождал и второй отряд конных рейтеров, посланный Де ла Гарды в Биржи, чтобы уберечь этот радзивилловский город от захвата.

Кмитич всю обратную дорогу думал об Алесе Биллевич. Он даже не успел повидаться с ней, так они спешили, и сейчас думал о встрече с этой удивительной девушкой больше, чем об Унии, войне и о чем-либо еще. Нет, еще он думал о лейтенанте Бартоше и его геройских солдатах. Даже не думал — непроницаемое усатое лицо Бартоша просто ежеминутно стояло перед его глазами, с немым укором, как бы говоря: «Что же вы! Мы спасли вашего гетмана, а он бросил нас! Мы пролили кровь без остатка, а ради чего?» Кмитич махнул головой, стараясь отвлечься от постоянно преследовавших его мыслей о погибших храбрых венграх и переключиться на Алесю, на ее большие темно-карие очи, ее гибкий стан, плывущий рядом с ним во время танца-полонеза… Вспомнил он ее чувственные мягкие губы, горячий поцелуй, взмахи длинных черных ресниц, гладкую белую кожу…

«Я, оказывается, сильно по тебе соскучился», — улыбался Кмитич, представляя ее глаза, словно две маслины, смотрящие на него снизу вверх. Так он мечтал, покачиваясь в седле, и… заснул. Спать в седле на ходу Кмитич умел…

А что же король польский, все еще пока официально великий князь литовский Ян Казимир? Он был в отчаяньи, сидя в Силезии, куда бежал со своей женой Марией Гонзаго и небольшим отрядом личной охраны.

— Я, наверное, отрекусь от престола, — говорил морально раздавленный Ян Казимир королеве, — это позор! Я проиграл и не достоин трона! Моя жизнь и честь погублены!

— И даже думать об этом забудьте, Ваше величество! — злилась королева. Энергичная итальянка французского происхождения решила взять в свои руки дело спасения и Польши, и всей Речи Посполитой. Королева стала писать письма кому только возможно со всем красноречием, на которое была способна. Мария Гонзаго была весьма активной особой. В юности она прославилась своими амурными подвигами, только в годы замужества за королем Владиславом IV королева временно превратилась в бледную тень своего энергичного и деспотичного мужа. Но во втором своем королевском браке Мария из бледной тени трансформировалась в «серого кардинала». Сейчас же, когда Польша гибла, когда гибла и Литва, эта бойкая женщина, выйдя из-за кулис, демонстрировала качества истинного политика, трезво мыслящего и не сдающегося, в отличие от самого короля Яна Казимира.

Письма из-под ее руки разлетались во все концы Европы: она молила о помощи Папу римского, французского короля, турецкого султана, крымского хана и даже Богдана Хмельницкого с московским царем. Получил лист и Михал Радзи-вилл, сидя в своем Вельском замке и собираясь в Кейданы.

«Милый мой Михал. Думаю, не надо расписывать тебе, в какой опасности находится наша страна. С одной стороны царь, с другой — шведский король. Армия Карла Густава с его наемниками захватила всю Польшу. Мы собираем силы для борьбы и так рассчитываем на тебя, милый Михал! Знаю, что тебе тоже сейчас не просто. Скорблю вместе с тобой по твоему отцу, но откликнись намой призыв о помощи! Мы победим и все преодолеем, но начинать освобождение нашей Отчизны будем с освобождения ее столицы. Спасение Речи Посполитой начнется именно с Варшавы!» — читал Михал письмо, начертанное изящным почерком на специальной голландской бумаге, с водными знаками в виде головы шута и с легким запахом французского парфюма. Королева обещала также помочь Литве, давила на жалость, описывая жуткие душевные страдания крестного отца Михал а…

«Милый мой Міхал, я заклікаю цяберазам выступіцьу са-юзе са Швецыяй! Толькі так можна выратаваць краіну ад Масквы iяе цара…» — писал Януш Радзивилл. Уже в который раз Великий гетман объяснял свою позицию Михалу: «Король спасти нас не может. Ватикан безмолвствует. На воеводства и посполитое рушение надежд никаких. Всюду все опустошено и уничтожено. С той горсткой войска, которое останется на службе лишь до 9 августа, а после угрожает разойтись из-за многомесячной невыплаты, противостоять Москве не можем. Не о славе, не о Речи Посполитой, не о вольности и имуществе, а о жизни речь идет. Из двух зол вынужден выбрать меньшее…» Далее Великий гетман, зная, как чтит Ми-хал шляхетскую честь, писал: «Стыдно! И мне, и тебе должно быть стыдно, что терпим мы поражение не от лучшего в Европе войска, а от народа, который пан Немоевский еще в 1607 году называл самым низким на свете, самым грубым и не способным к бою, не обученным в рыцарском деле, у которого нет ни замков, ни городов, ни доблести, ни храбрости…»

Эти два листа Михалу принесли в один день, уже под вечер, когда за окном шел сильный дождь. Словно сам Бог испытывал молодого князя, глядя, в какую же сторону повернет Несвижский ординат. Михал чувствовал на себе глаза Провидения, ощущал дыхание Рока — вот эти два монстра склонились над ним и ждут, кому сделает князь худо, а кому поможет. Иного выхода, как оставить кого-то без помощи, у Михала не было. Он был в полном смятении. Несвижский князь, конечно, хотел было ехать к гетману, своему кузену, ибо план Яну-ша по большому счету считал единственно верным для ВКЛ, да и письмо кузена тронуло его до глубины души, но… Разве он мог бросить в беде любимого крестного, когда все, кажется, бросили его, когда о помощи просит женщина, да и не простая женщина, а королева, дама благороднейших кровей?!

«Но разве не хотят король и королева того же, что и гетман? — спрашивал себя Михал. — Разве они не хотят освобождения и Польши, и Литвы от завоевателей? Хотят! Просто у них, у короля и королевы, другой план! Они хотят начать освобождение Речи Посполитой с освобождения столицы, а затем, освободив Варшаву, пойдут на Вильну, Могилев и Смоленск. Ведь так?» Вот только в этом «одинаковом хотении» освобождения у Польши и Литвы разные союзники. И это Михал также прекрасно понимал. Януш сейчас в союзе с Карлом Густавом, а Ян Казимир — против Карла. Значит, и против Януша. Как тогда они будут воевать за общую победу?! Эта дьявольская мельница совсем закружила голову князю Несвижа. Как сделать так, чтобы все были довольны? Может, вообще ничего пока не делать?

И Михал решил не торопиться в Кейданы. Он отписал ответ и королеве, и гетману, что пока очень занят, восстанавливая разрушенный Несвиж и пострадавший от бомбардировок замок, но непременно присоединится к ним. К кому? Все же, рассуждал Михал, Ян Казимир больше нуждается в помощи. Пусть подписывают Унию со Швецией, но без него, без Михала Казимира Радзивилла, он не горит желанием обидеть короля и королеву.

Тем временем активность Марии Гонзаго возрастала. Она получила от своего деморализованного мужа Силезию в полное управление и превратила этот край в центр подготовки сопротивления Карлу Густаву. Она основала здесь монетный двор, обратив всю драгоценную посуду в золотые и серебряные монеты. Мария совершила безпрецедентное действие — наладила связь с польскими партизанскими отрядами, высылая им оружие и деньги. Стала обращаться за помощью к крупнейшим магнатам Речи Посполитой. Мар-шалок великий коронный Ежи Любомирский с несколькими польскими влиятельными шляхтичами обратился к Яну Казимиру с просьбой вернуться в Польшу и возглавить борьбу по освобождению страны от шведов. Ян Казимир слегка приободрился, отписал листы с призывом восстания против оккупантов, обещал всем, кто ранее предал его, приняв сторону шведского короля, полное прощение. Этот призыв подействовал на Стефана Потоцкого и Стефана Ланцкорон-ского. Они оставили лагерь сторонников Карла Густава и в Тышовцах образовали конфедерацию, постановив биться за веру и костел католический, за наивеличайшего Яна Казимира «короля и господина нашего ясновельможного, за вольность прав Р^чи Посполитой»…

Глава 3 Между мишкои и локисом

Совершенно обратные события кипели в жмайтских Кейданах, радзивилловском маленьком, уютном и типично лит-винском городишке, расположившемся на самой границе Жмайтии и Трокского воеводства Литвы, на берегу Невежи. Уютном… Таковым Кейданы были раньше, но не сейчас. Город наводняли пестрые толпы беженцев, разместившихся главным образом в монастырях и в больницах, а также в Бабенае — северной части города — и в западной Януша-ве. Хотя центр все еще производил впечатление новенького чистенького городка. Все же только два года назад были окончательно построены Городская ратуша и храм евангелистов-кальвинистов, начатый в 1631 году отцом Януша Христофором Радзивиллом. Храм являл собой просторное прямоугольное здание в стиле ренессанса с четырьмя башенками и колокольней. В том же стиле построили и Городскую ратушу.

Лютеранский храм и кладбище были основаны недавно, в 1629 году, как и две синагоги, одна из которых представляла собой красивый белый домик в стиле барокко.

Беженцы расположились главным образом в Янушаве, западном районе города, названном в честь хозяина Кейданов Януша Радзивилла, и в северном Бабенае, в междуречье Дот-нувеле и Невежи. Здесь, по данным бурмистра города Юрия Андерсона, стояло до пятидесяти тысяч человек. Кмитич и Януш Радзивилл в сопровождении гетманского урядника Герасимовича и полковника Юшкевича отправились туда проверить, как обстоят дела в лагере. Нужно было выяснить, кто из беженцев намерен оставаться в Кейданах, а кто едет дальше. Нужно было срочно определиться с распределением людей по больницам и монастырям. Объезжая верхом это временное прибежище убегающих от войны людей, гетман с полковниками с тоской взирали по сторонам: женщины с плачущими детьми на руках, дети постарше, либо беспечно играющие, либо выпрашивающие хлеба, люди, сидящие в телегах, на траве, бесцельно бродящие с забинтованными руками либо ногами или же головами… Где-то жалобно играла жалейка, где-то далеко два женских голоса надрывно пели:

На гары лен белы кужалъ,

Не з кім стаці лен ірваці!..

Вот шумные еврейские торговцы в своих неизменных черных шапочках. А вот в белом льняном одеянии и в белых шапках жители Могилевщины, которых трудно с кем-либо спутать. Были в лагере даже беженцы из далекого Полесья, которые также бросались в глаза своими мужскими соломенными брылями с широкими полями и цилиндрическими тульями. Впрочем, такие же шляпы носили и на Брянщине, но эта земля уже навряд ли вернется в Литву когда-либо. Пинчуки выделялись «строем» женского наряда: фартуки из отбеленного полотна и высокие головные уборы из белых платков с красным вышитым орнаментом, каковые носили дамы в Европе пару веков назад. Эта мода времен Грюнвальдской битвы замерла в лесах и болотах Полесья. «Словно королевны прошлого», — усмехнувшись, подумал Кмитич, глядя на высокие уборы полесских девушек из Турова либо Давыд-Городка…

Кажется, только сейчас, при виде этой огромной пестрой толпы, представляющей чуть ли не каждый уголок родного края, Кмитич с ужасом осознал весь масштаб трагедии нынешней войны. Оршанский князь с нарастающим беспокойством думал, что эта война в корне отличается от всех предыдущих, когда для простых людей было все равно, кому платить налоги, все равно, под чьим гербом обрабатывать землю и продавать на рынке товар, а дворянству — все равно, под чьей короной жить, лить бы не трогали их свобод и поместий.

Любой агрессор не виделся опасным, если обещал сохранить маентки шляхте, свободу крестьянам, не ущемлять права горожан. Войны различных королевств, княжеств и царств до сих пор виделись Кмитичу войнами и не народов вовсе, и не государств, а в большей степени войнами сугубо королевских и дворянских семейств, споров за наследство или приданое. Уделы переходили из рук одних родственников в руки других, и, по большому счету, мало что менялось… Сейчас все выглядело совершенно по-другому. От ползущего с востока потока бежали все, ибо захватчики никого не жалели и даже принявшую их сторону умудрялись обманывать, грабить.

— Ня толькі ў сялянскіх хатах, што змаглі адшукаць, забралі, але, сялян у лясах знаходзячы, некаторых насмерць закатавалі, - жаловалась одна из полесских «королев», утирая платком мокрые от слез глаза. Жаловалась полешучка женщине из Каменца. Каменецкие девушки своими огромными наплечными красно-синими платками и красными шапочками напомнили Кмитичу шведок из Риги, а девушки из Вилейки в голубых чепцах — голландок. По традиционному «строю» мужчин и женщин и их рушникам, как по документам, можно было легко определить, кто из какой местности или даже деревни. Кмитич и гетман медленно проехали мимо телеги, где, не обращая на них никакого внимания, сидела молодая, не старше девятнадцати лет смолянка, кормящая грудью ребенка, напевая старую литвинскую колыханку:

Не хадзі, коцік, па лаўцы,

Буду біці па лапцы,

Не ходзь, коцю, па маету,

Буду біці na xeaemy…

Молодая мама пела тихо и печально, умиледно глядя на свое дитя, не особо заботясь, что розовая круглая грудь выставлена всем на обозрение. Ее ребенок мирно сосал молоко, упершись крохотной ручонкой в материнскую грудь. То, что это смолянка, Кмитич определил по типичному для Смоленщины платью — сарафан из холстины с желтокрасной вышивкой, характерной только для смоленских женщин. Белокурый локон выбился из-под платка молодой мамы, и это вдруг напомнило Кмитичу о смоленской девушке Елене. Он вздохнул, подумав с тоской о том, как же там живет в захваченном царем Смоленске его несчастная Ма-ришка, куда подалась и чем сейчас занята самоотверженная Елена. Ну, а в том, что Елена Белова покинула вместе с Обуховичем Смоленск, Кмитич почему-то не сомневался ни на йоту. Обухович… Как дела у него? Сейчас Кмитичу казался каким-то комичным издевательством сам факт суда над смоленским воеводой, в то время как иные города не продержались и половины срока осады Смоленска.

— Вот, — кивнул в сторону юной матери гетман, поворачивая голову к Кмитичу, — жизнь продолжается, пан полковник. Вот они, наши люди! Со всей страны приехали, ищут защиту у нашего войска! Вот наша боль и забота! О них надо думать в первую очередь, а не о чести и достоинстве великого князя. Он-то не пропадет.

Однако не все беженцы уповали на защиту родной армии. Многие люди полагали, что Жмайтия — не самое хорошее убежище, и былй нацелены бежать дальше, в Пруссию, в пределы Шведского королевства: в Курляндию и Летгаллию.

Над зямлею Дняпроўскай i Сожскай

Праляталі анёлы смерці…

— громко пел с горячим придыханием молодой длинноволосый гусляр в длинном красном кафтане, сидя на пригорке. Уже по первым строкам его песни было ясно, что пришел гусляр, скорее всего, из Гомеля.

Навстречу гетману и полковнику по дороге шел другой песняр, дудар, высокий худой мужчина в литвинском длинном светло-сером сюртуке и черной плоской шляпе. Его длинные волосы и такие же длинные усы безжизненно висели, меха дуды выдавали жалобные трели, а сам дудар не менее жалобным высоким голосом пел:

Устань, устань, Радзівіла,

А ўжо Вільня ня наша,

А ўжо Вільня ня наша,

Л jfcvco белага цара…

Гетман посерел, его брови сдвинулись. Поравнявшись с гетманом и Кмитичем, дудар снял свою широкополую шляпу с плоской тульей и низко поклонился. Гетман и Кмитич бросили в шляпу по серебряному талеру. Дудар опять поклонился и пошел дальше, вновь заводя свою волынку.

— Устань, Радзивилла, — буркнул гетман, повторяя слова песни дудара. — Ну, вот я здесь, и что? Тьфу! Падлас! — выругался Януш, не то на самого себя, не то на слова песни, не то на безнадежное состояние собственной армии.

— Что такое падлас? — спросил Кмитич. — Как я погляжу, тут все так ругаются: падлас либо падла.

— Это что-то типа нашей холеры или курвы, — объяснил Януш, — я и сам точного перевода не знаю. Местный язык, скажу по чести, беден на ругательства. В Эстляндии они вообще ругаются одним лишь словом — «бревно», что как «кэре» звучит. Хочешь сильно оскорбить человека — назови его бревном…

— Падлас… — усмехнулся Кмитич. — Повезло вам, пан гетман.

— С чем мне повезло? — не понял Януш, повернув насупленное лицо к Кмитичу.

— С народом, — ответил оршанский полковник, грустно кивая головой, — поляки бы заплевали нас здесь. Мы бы столько падласов услышали! А наши только смотрят хмуро, молчат да горестные песни поют.

Кмитич уже не мог выносить этих молчаливых осуждающих взглядов. «Уж лучше бы плевали да оскорбляли, и это было бы легче», — думал он.

— Так! Верно, — тяжело вздохнул гетман, отвечая Кмитичу, — и этим, терпением людей, многие пользуются.

«Как, собственно, и ты сам», — вновь подумал Кмитич, но вслух ничего не произнес.

По приезду Кмитича гетман вручил ему письмо от Александры Биллевич. Девушка также скучала и обещала приехать ко дню подписания Унии. «Быстрее бы», — вздыхал Кмитич, поцеловав бумажный лист с ровным почерком любимой руки его Алеси.

16-го августа между Кейданами и Ясвойнами во дворце Николая Юдицкого, что стоял в десяти верстах от Кейданов, офицеры армии ВКЛ и Швеции в последний раз обсудили текст Унии. Литвинская сторона предложила ряд изменений, с которыми Де ла Гарды милостиво согласился. На следующий день в торжественной обстановке, пусть и не такой, как в Вильне, здесь были подписаны все двенадцать статей «Декларации». От имени короля Швеции свою подпись ставил Магнус Де ла Гарды. Наконец-то была поставлена точка в долгом и затянувшемся деле — королем ВКЛ окончательно объявлялся Карл Густав, а армия ВКЛ переходила в распоряжение шведского короля. На Де ла Гарды был его красивый голубой с желтой вышивкой камзол. В пышном рыжем парике и широкополой шляпе, словно король смотрелся Богуслав Радзивилл, а гетман Януш был серьезен и больше не улыбался.

— Мы, сенаторы и все станы ВКЛ, обещаем и даем присягу от нашего имени и имени наших потомков сохранить верность Его Величеству королю Швеции как великому князю литовскому и пану нашему во всех делах, — зачитал гетман громко текст Унии. Король Швеции объявлялся королем ВКЛ. Объединялись армии Литвы и Швеции и обязывались вместе действовать против Польши и Московии. Король обещал соблюдать равенство сторон в новом союзе: «Народ будет равен народу, сенат сенату и рыцари рыцарям…» Янушу Радзивиллу торжественно вручают шведский орден Иисуса от имени Карла X Густава. Подписало же унию пятьсот пятьдесят шляхтичей из всех поветов Княжества. Свои подписи поставили Винцент Гонсевский, жмайтский бискуп Петр Парчевский, виленский бискуп Юрий Тышкевич…

Однако, как стало известно, некоторые литвинские шляхтичи-католики, стоявшие обозом под Гродно, отказались признавать Унию, оставшись на стороне Яна Казимира. Не подписал документа и жмайтский староста Глебович, а также полевой писарь Станкевич.

Кмитич вертел головой, ища в тесном переполненном людьми зале дворца Алесю. «Неужели не приехала?» — волнуясь, думал он…

— Лаба диена! — кто-то поздоровался по-жмайтски за спиной Кмитича милым девичьим голоском. Полковник быстро оглянулся, узнав этот голос. Узнал бы его из сотен тысяч голосов!

— Алеся! — он подскочил и едва сдержался, чтобы не стиснуть девушку в обьятиях. Он крепко-крепко схватил ее руки, сжал в своих сильных теплых пальцах, пожирая взглядом, смотрел ей в глаза. Оба смеялись. Это был смех радости от долгожданной встречи.

— Ты изменился, — сказала пани Биллевич, счастливо улыбаясь, — твой костюм!

— Плевать! Не до костюмов с туфлями на красном каблуке! — Кмитич на этот раз был в своем привычном литвинском камзоле, меховой шапке с ястребиными перьями и уже не смотрелся, как в Вильне, светским франтом. Алеся же вновь надела платье, в котором была в Вильне — это был ее лучший наряд.

— Таким ты мне нравишься даже больше! — говорила Алеся Кмитичу, гладя его по плечам светло-коричневого камзола, и ее таза светились счастьем. — Я только что из Россиен. И прямо сюда! Вильно! О, это ужасно! Но как ты думаешь, что-то изменится?

— Конечно! Теперь мы выбьем их из города! Сейчас в казне гетмана грошей больше, чем даже перед войной. Присылают люди. Партизаны отнимают деньги у московитян и тоже шлют гетману. Представляешь, какой-то командир повстанцев, войт Евлев, кажется, прислал целую казну для найма войска числом в тысяч пять солдат, да еще пленного воеводу Ивана Пушкина в придачу! Ну, а как там у вас, в Россиенах? Что говорят люди о всей этой бадье?

— Что? — Алеся, улыбаясь, глядела в глаза Кмитичу. Она словно думала о чем-то своем и даже не слушала его. — Ах, что говорят? Ничего толком не говорят! Городишко у нас маленький, какая разница, что говорят! Говорят: «Miszka su Lokiu abu du tokiu», что значит: «Что те, что другие — один черт», или дословно: «Локис и медведь — одно и тоже».

— А что за локис? — спросил Кмитич.

— Ну, мишка у жмайтов значит бурый медведь, а локис — черный медведь. Но таких уже не водится в Жмайтии. Одно время только здесь локис и обитал. Локисы были больше бурого медведя, темнее окрасом и, говорят, более хищные, могли на человека нападать, тогда как бурый медведь человека избегает всегда. Вот его, локиса, и истребили перестаравшиеся жмайтские охотники. Теперь локиса можно увидеть лишь на гербе Жмайтии. И поговорка тоже сохранилась. Ее часто говорят в тех случаях, когда мы произносим: «Два сапога — пара», ведь локис такой же, в принципе, медведь был, что и бурый мишка.

— Понятно. Значит, для местных мы и шведы одним миром мазаны?

— Выходит, что так.

— Ну, и пусть, раз так. Прав был Януш, говоря, что жмай-там все равно. А что там за шум?

В углу зала раздавались громкие голоса, испуганно вскрикивали женщины…

На этот раз на подписании Унии присутствовали не только представители Литвы и Швеции, были и люди от Хмельницкого. Приехал Иван Володыевский, заявивший, что Русь также желает присоединиться к Унии со Швецией. Были, однако, и те русские из Укрании, кому здесь не очень были рады. Особенно не рад был Иван Володыевский своему кузену Юрию Володыевскому, католику и рьяному защитнику короля Польши и Речи Посполитой.

— Это же сущая измена королю Речи Посполитой! — возмущался Юрий Володыевский, а его православный родственник ему возражал:

— Аты, пане, чи не сам зрадыв свою батькивщину? (А ты, пан, не сам ли предал свою отчизну? — укр.) А Берестець-ка битва! — вспомнил Иван 1651 год и разгром на Волыне казацко-татарского войска, где погибли и семьи казаков. Иван Володыевский обрушился по этому поводу на друга Юрия князя Степана Чарнецкого, «русского воеводу», как тот сам называл себя, воевавшего против своих же, за Польшу, в печальной для Хмельницкого Берестецкой битве. Юрий стал заступаться за Чарнецкого. Темпераментные русины устроили драку прямо на балу. Точнее, драку завязал не в меру взрывной ротмистр Юрия Володыевского, который схватил за грудки Ивана. В свою очередь Володыевский выхватил кинжал, висевший на поясе, и полоснул наглеца по пальцам.

— Моя рука! — взвыл ротмистр. На пол упал его отрубленный палец. Какая-то дама испуганно завизжала и упала в обморок-тугие корсеты не позволяли светским женщинам сильно волноваться. «Маленький рыцарь» Юрий Володыевский — а он и в самом деле был на голову ниже своего кузена — выхватил саблю. Обнажил саблю и Иван Володыевский. Выставили клинки и два товарища подольского князя, кроме раненого ротмистра, упавшего на колени у колонны. Однако охрана тут же развела в стороны забияк, польских русин схватили и бросили в тюремную камеру.

— Пусть остынут, — спокойно отреагировал Януш на протесты Кмитича, что не пристало подольского знаменитого князя держать в сырой тюрьме.

— Ось тепер ми справді перемогли поляків! — шутил Иван Володыевский…

24-го августа из Вильны в радзивилловский обоз в Кей-данах выехал царский посол Лихаров. Решился-таки царь на переговоры с гетманом. Посол предлагал Радзивиллу службу «под рукой светлого царя» и обещал сохранить автономию ВКЛ с прежней свободой вероисповедания, как и сохранить привилегии шляхте. Но на гетмана обещания не подействовали. Он отвечал царскому послу по-своему:

— В Виленском повете ратные царские люди селян, женщин и малых детей секут всех, да хаты палят… О каких свободах вы мне тут говорите! Какие привил ей?! Вы нас, как косец рожь в жнивне, косите!..

Лихаров печально кивал головой, соглашаясь:

— Так, господин гетман. В тридцати верстах вокруг Виль-ны — никого. Предлагайте царю-батюшке свои условия. Я ведь человек маленький.

Конечно, гетман был бы полным идиотом, если бы не стал предлагать свои условия. Он хотел мира, но для этого царь должен был вывести свои войска из захваченных городов, выплатить контрибуцию за разорения. Ничего другого либо меньшего Великий гетман, истинный литвинский рыцарь, просто не мог требовать. Не мог, не хотел и никогда бы не стал. Иначе он бы сам назвал себя трусом и предателем.

А вот полевой гетман Гонсевский оказался куда сговорчивей. Он украдкой шепнул послу Московии, что не против создания антишведской лиги вместе с царем. Чем же угодил полевому гетману царь и навредили шведы? Похоже, Гонсевский уже не верил, что московское войско можно остановить силой и победить. Ну, а царь пытался договориться и со шведами. Он слал листы Магнусу Де ла Гарды, настойчиво отговаривая его и шведского короля от притязаний на Литву, обещая взамен не оккупировать Курляндию и Пруссию. Этим московский государь возмущал ливонского губернатора, ибо с таким же успехом король Испании~мог требовать у шведов каких-то уступок, взамен не претендуя захватить Лапландию и Финляндию.

Лихаров выехал обратно в Вильну, а с ним вместе отправился и Орда, литвинский парламентер от Великого гетмана. То, что полевой гетман ведет свою игру вразрез с Радзивил-лом, стало полностью ясно, когда к группе Лихарова примкнул и Мядешка — человек Гонсевского. Кмитича сей момент возмутил. Он еще до битвы за Вильну видел, что между полевым и Великим гетманами пробежала черная кошка и что Гонсевский постоянно норовит все по-своему сделать. Но тут!

— Вот кого нужно бросить в камеру вместо Володыевско-го! — говорил Кмитич Янушу. — Разве не видишь, что рядом с тобой стоит человек, держащий за пазухой нож, чтобы в твою спину вонзить при первом удобном случае?!

— Успокойся, Самуль, — хмурил брови гетман, — я знаю. Не один такой этот Гонсевский. Сапега похуже будет. Потом как-нибудь про него расскажу. Тут в избытке есть гниловатеньких панов. Всех и не пересажаешь. И Гонсевский — не худший из них.

— Удивляюсь вашему, пан гетман, терпению, — покачал Кми-тич головой. Он хорошо знал, что в последнее время отношения гетмана с Гонсевским совершенно расстроились. Великий гетман и подскарбий в конце прошлого года однажды подрались: Януш бросился на Гонсевского с саблей и даже ранил.

Все эти движения и метания литвинской шляхты не ускользнули и от внимательного ока представителей Шведского королевства, и вот в Кейданы в начале сентября приехал губернатор Эстонии Ските и шведский генерал Густав Левенгаупт. Вновь прибыл и Де ла Гарды. Его мужественное лицо с рыжеватыми усами и бородкой клинышком более не излучало радушия и удовольствия. Между этими господами и Янушем в присутствии сенаторов, шляхты и магнатов начались новые переговоры о дополнительных условиях и обязанностях сторон. Как оказалось, шведы все-таки намеревались, подписывая Унию, заполучить больше прав и власти над ВКЛ. Радзивилл настаивал на закрепленной 17-го августа автономии Княжества. Он в эти дни постоянно повторял Кмитичу:

— Я ж не дурень какой-то. Я ведь не вечно собираюсь за шведскую юбку держаться. Вот разобьем врага, вновь вернем себе независимость. Уже полную. Выйдем из Речи Посполи-той, выберем себе короля своего. Богуслава, к примеру, или, вон, Михала, дружка твоего…

Но для жмайтских представителей — бискупа Парчевско-го и других шляхтичей Жмайтии, — кажется, «локис все же отличался от бурого мишки».

— Король Швеции хочет Жмайтию себе. По-моему, мы от этого можем только выиграть, — слышал гетман, как шепчутся два местных шляхтича-литвина по-жмайтски, думая, что их никто не понимает. Но Януш неплохо знал жмайтский язык. Он лишь усмехнулся в усы. Да, жмайты, как и предполагал гетман, держали как раз больше сторону Швеции и были полностью готовы на все уступки королю Карлу Густаву. Жмайтия была и впрямь не против отделиться от Княжества и войти в состав Швеции, как соседняя Ливония или Эстония. Сие, правда, не огорчило гетмана. Он этот сценарий предвидел. А вот Кмитич заволновался.

«Это же может статься, что между мной и домом Алеси пройдет граница! И как тогда мы сможем ездить друг к другу, если вдруг случится, не дай Бог, война за Жмайтию между Литвой и Швецией? Может, срочно предложить ей руку и сердце и не расставаться более никогда? Было бы лучше!»

И вот месяц спустя, 20-го октября, снова: толпы разодетых людей, стройный ряд шведских офицеров в белом, запах расплавленного сургуча, пепел на еще не высохшие чернила договора… Четвертое торжественное подписание Унии. На этот раз свои подписи ставили тысяча сто сорок два человека литвинской шляхты и католическое духовенство. Особыми пунктами оговаривалась помощь Швеции в освобождении Литвы «до последнего камня» от московских захватчиков, подчеркивались равенство сторон, сохранение ранее достигнутых соглашений, сохранение вольностей и привилей шляхты. Гарантировались свобода голоса на сейме и свобода религии, защищались права православного и католического населения Княжества. Исключение составили лишь право выбора монарха, согласие шляхты на объявление войн и заключение мира — это, как настояла шведская сторона, должно остаться правом только короля.

Кмитичу все это переставало нравиться.

— Подписываем одно за другим соглашения, а толку никакого! Московиты как разгуливали, так и продолжают разгуливать по нашей земле, — ворчал он. Смущало Кмитича и то, что ушел Гонсевский, нет Сапеги, Де ла Гарды, и Богуслав, также не дожидаясь подписи Унии, покинул Жмайтию. Губернатор Ливонии со своим корпусом перешел Неман, соединился с двухтысячным кавалерийским подразделением Богуслава, и союзники вместе отправились в Пруссию к Карлу Густаву.

— Сейчас, кажется, уж точно все, — успокаивал Кмитича гетман, — пора действовать, а не перьями скрипеть. Уже все документы, что можно, подписали. Закон есть, теперь нужно его выполнять…

Но Кмитич не разделял оптимизма Януша. И как в воду смотрел. Чем хуже шли дела на театре военных действий, тем активнее скрипели перья по королевской бумаге с водными знаками, не принося никаких изменений. Ощущение было такое, что лишь один Магнус Габриэль Де ла Гарды проявлял отеческую заботу о Литве, а самому королю, которого пока никто в глаза не видел, до новых своих подданных не было никакого дела. Видимые изменения имели место быть лишь после акта подписания Унии в Вильне, но долгие переговоры в Кейданах и новые соглашения с новыми условиями казались Кмитичу бесполезными.

Впрочем, в остальном оршанский полковник был доволен жизнью — он проводил все свое свободное время с возлюбленной, и порой война уходила для него на второй план. Кмитич даже забыл, что по-прежнему томился в камере Юрий Воло-дыевский, о чем он не раз первые дни после конфликта говорил с гетманом. Януш, впрочем, отпускать Подольского князя не спешил. Ну, а главной заботой Кмитича стало оформление развода с Маришкой Злотей — он окончательно решился предложить Алесе руку и сердце, понимая, что времени остается все меньше и меньше. В этом плане Самуэлю Кмитичу очень помогло то, что он являлся не католиком, не православным, а именно протестантом — в протестантской церкви процедура развода куда проще и быстрей. У Кмитича по местным кальвинистским законам для развода нашлось сразу два повода, как ему объяснил местный священник. Первый: заключение одного из супругов в местах лишения свободы. Правда, и священник, и Кмитич нашли этот аргумент достаточно слабым — пани Кмитич могла уехать из Смоленска. Второй повод — злонамеренное оставление семьи — показался обоим весьма убедительным.

— Пишите отказное письмо, — сказал священник Кмитичу, — процедура много времени не отнимет.

Ситуация в стане литвинской армии ухудшалась с каждым днем. В Вербалове часть войска ВКЛ числом около двух тысяч ратников, еще в конце августа по истечении контракта покинувшая Радзивилла, заключила конфедерацию против Великого гетмана, желая оставаться под началом короля Речи Посполитой. Врагом государства провозгласил Великого гетмана Еванов-Лапусин, появившийся невесть откуда. Возглавили же вербаловскую конфедерацию против гетмана Сапе-га и… Гонсевский, которого разъяренный гетман назвал трусом и предателем. Это новое войско отправилось в Подляшье, якобы на воссоединение с Яном Казимиром. Однако на деле новоиспеченные конфедераты занялись банальным грабежом находящихся в Подляшье поместий Януша.

— Давай я проберусь к ним, в качестве еще одного союзника, скручу этого суку Гонсевского и привезу тебе в мешке, как свиней крестьяне возят на рынок! — предлагал Кмитич Янушу. Полковник готов был убить Гонсевского, и самого Сапегу с ним заодно!

— Что же они творят! Что происходит?! Сошли с ума?

— Не горячись, — говорил гетман. Сидя в своем полутемном кабинете, он решил открыть Кмитичу то, о чем раньше не решался поведать:

— Я давно слежу за Пашкой Сапегой, — рассказывал гетман, попыхивая трубкой с янтарным мундштуком. — Помнишь, мы все спрашивали, где же он был первые месяцы войны? А он вел переписку с царем. Оговаривал условия перехода под его «светлую руку».

— Не может быть! — вскакивал со стула Кмитич.

— Теперь поверишь, — усмехался в пшеничные усы Януш, выпуская облако табачного дыма, — у меня там свой человек был, наблюдал за ним да мне докладывал.

— Почему не арестовал его сразу? — Кмитич покраснел от возмущения и гнева.

— Ты прост, князь. И мне это в тебе нравится. Я же мыслил так: ничего у него с царем не выйдет, и прибежит он обратно как миленький. Ведь что такое наша шляхта, пан мой любезный? Сплошное дерьмо! И всех не пересажаешь. За что ты мне нравишься, Самуль? За то, что у тебя понятие «Родина» есть! Тебе сосенка из-под Витебска так же дорога, как твой собственный дом в Гродно. Для Пашки же Сапеги, для Гон-севского, для Паца, родина — это булава полковника, это место полевого, а лучше Великого, гетмана, это их дворцы, с их же задницами внутри! Ведь как многие мыслят? Ну, придет царь, будут они и под царем неплохо жить, как жили ранее, какая, мол, разница! Ан нет, пане, не будут! И вот наш Пашенька Сапега писал листы к царю, писал, пока не понял, что Романов не собирается его провозглашать никаким Великим гетманом Речи Посполитой. У царя такой должности не предусмотрено! Страны такой, Речи Посполитой, вообще не предусмотрено! Царь вообще не собирается никакой Речи Посполитой иметь в своем царстве, как не пожелали прежние цари ни Новгородской, ни Псковской республики, ни Астраханского с Казанским ханств. Понял наш Сапегушка, недостойный своего великого родственника Льва, что царь ему предлагает просто быть одним из рядовых московских дворян, одним из полковников в его пестром, как петушиный хвост, войске. Вот и поджал свой лисий хвост Павлик и прибежал назад. А сейчас место Великого гетмана ему с другого края засветило. Как же! Радзивилл предал короля Польши и Литвы, а я, мол, нет! Дайте мне булаву гетмана, ибо Радзивилл более ее не достоин! Вот так и рассуждает наш с тобой Ян Павел Сапега! Ищет пес, где кость пожирней ему швырнут. К нему бегут и шляхтичи, которые думают не о стратегии вовсе, а о собственной выгоде только, не соображая своими умишками, что когда родина в крови и в опасности великой, то катись и честь, и спесь к чертям собачьим! А ведь за спинами этих шляхтичей люди стоят: простые пахари, цеховики, литвины, русины, жмудины, жиды, татары, немцы литвинские, торговцы, строители, студенты, учителя и печатники, стоят и ждут, когда же их спасут. «Устань, устань, Радзівіла! A ўжо Вільня ня наша!» — процитировал гетман однажды услышанную им с Кмитичем песню местного волынщика, — вот родина! Люди наши! Взывают к нам! Ко мне, к тебе взывают! Что мы все без людей делать-то будем?! — гетман впервые повысил голос, словно обращался к огромной толпе, потрясая трубкой в воздухе. — И вот этим людям не важны твои привилеи, твои булавы и присяги. Особенно, если тот, кому ты присягал, сам же тебя бросил! Они жить и работать мирно хотят, а не ломать головы над тем, благороден ли тот или иной пан или же нет! Правильно ли он поступил по отношению к великому князю или что-то там нарушил, защищая своих граждан!

— Что же нам делать, пан гетман? — Кмитич почти с мольбой уставился на Януша. Радзивилл знал, что делать. Не знал только, как рассказать этому чистому и на удивление не испорченному шляхетскими комплексами парню, который, похоже, предан ему, гетману, как сын отцу. Кмитич, этот единственный человек, которой остался с ним в самую горькую минуту и для страны, и для самого гетмана, может впервые не послушать своего командира. У Радзивилла был план по спасению и страны, и самого Кмитича. Единственным человеком, которого гетман уже не мог спасти, не знал, как можно его спасти, был он сам — человек со славой предателя Речи Посполитой, от которого резко все отвернулись, у которого кроме булавы не осталось ровным счетом ничего. «Мне надо уходить со сцены, — грустно думал гетман, — я есть кость в горле, я мешаю всем, и Кмитичу в первую очередь. Пока Кмитич чист и незапятнан, но еще чуть-чуть — и проклянут его как моего сторожевого пса. Уходить парню надо от меня, да поскорее, да со скандалом, будто поссорились мы…»

Разговор этот происходил в сентябре, когда лагерь Великого гетмана покинул полк драгун. Януш Радзивилл располагал теперь всего лишь двумя тысячами человек. На подконтрольной Швеции территории осталось не больше трех тысяч королевских солдат. И это были все силы новой Унии!

Ну, а главный виновник кровавого торжества — царь Московии, — получив благословение от Никона именоваться теперь и «Великим князем Литовским», в третий день сентября издал указ о своем официальном новом титуле. Теперь он должен был во всех документах и речах называться не иначе как «Наше Царское величество Великий князь Литовский и Белой Росии и Волынский и Подольский». 11-го сентября царь покинул окровавленную Вильну и поехал зимовать в Москву. Вместе с царем уходили и полки центральной армии.

Однако на этом боевые рейды по Литве царских войск полностью не закончились. Последние военные операции того года на территории Литвы, тем не менее, не принесли успехов царю. Еще в августе в Вильну на зимовку пришел Шереметев с семью тысячами ратников и передал командование полками гарнизонному воеводе Семену Врусову. Тот в начале ноября вместе с Баратынским вышел из Ковны на юг, чтобы захватить Брест. По дороге под Белыми Плясками москови-тяне разбили полки Жигимонта Слушки. После этого московские воеводы разделились: меньшие силы пошли через Одельск и Крынки до Заблудово, а главные силы двинулись через Наров и Орлю, минули Высокое и 23-го ноября вышли к берегам реки Лесной, в нескольких верстах от литвинско-го Берестья (Бреста).

Здесь их встретили солдаты Сапеги, которые попытались защитить мост через Лесную, но не выдержали натиска и отступили. Переправившись на другой берег, Врусов пошел на Брест, но вновь столкнулся с яростным сопротивлением и, понеся большие потери, отступил от города обратно к переправе. Сапега обошел московское войско и перекрыл отступающему неприятелю дорогу. В конце месяца состоялась очередная битва, и как бы ни отписывался Врусов царю, что одолел Сапегу, на самом деле, понеся большие потери на левом фланге, который был полностью разбит атаками литвинской пехоты и конницы, вновь отступил.

После этого Врусов и Баратынский стали уходить по раскисшей после частых дождей дороге через Беловежскую пущу. Около Нового Двора при выходе из Пущи половину этого уставшего изнывающего после трудного перехода московского войска разгромили части лидской, волковыской и гродненской шляхты под командованием Яна Кунцевича. Побитые, уставшие и злые царские ратники вернулись обратно в Вильну в сильно поредевшем составе.

Из больших городов в Литве свободными остались лишь Брест, Слуцк да Мозырь.

Глава 4 Плаха атамана

В бордовом кунтуше и плоской, соболиного меха магерке с пером, приколотым серебряной брошью, на стене у амбразуры стоял подстароста Старого Быхова Константин Богушевич. Сентябрьский холодный ветер, дующий с Полесского моря, трепал его ржаного цвета пышные усы. Внизу, под стенами, на расстоянии мушкетного выстрела стояли три конных казака. Один бил в литавры, второй размахивал белым флагом.

— Эй, там! В крепости! — кричал третий казак, размахивая сжатым в руке бумажным свитком. — Вам тут лист от самого царя московского! Отчиняй ворота!

Богушевич окликнул шляхтича в медной каске, притаившегося возле пушки:

— Микита Рагоза! Возьми двух офицеров и поезжай, прими грамоту! А вы держите казачков на прицеле! Вдруг провокация! — кивнул он мушкетерам.

Рагоза с двумя немецкими офицерами выехал навстречу парламентерам. Ответ обещали дать на следующий день. Богушевичу принесли запечатанную гербовыми сургучными печатями свернутую в трубку грамоту. Подстароста небрежно сорвал сургучные печати с двуглавым орлом. Оц сгорал от любопытства: чем же вызвал столь «лестное» внимание царя к его скромной особе. Царь лично предлагал Старому Быхову и Богушевичу «государские милости к себе поискати и город Старый Быхов сдати». Писал также, что городу «помощи… ниоткуда не чаять, гетманы со всем войском побиты и столица Великого княжества Литовского город Видна за нами». Богушевич лишь усмехнулся в усы.

— Не дождетесь! — процедил он.

За осадой небольшого, но крепкого, как орех, морского порта Старого Быхова Алексей Михайлович наблюдал лично. Его очень огорчал факт, что казаки никак не могут взять этот упрямый днепровский городок, постоянно жалуясь, что терпят большие потери от вылазок. Захваченные быховцами «языки» рассказывали обо всех планах, а «быховские осадные люди дороги все отняли и многих государевых людей в дороге побивают и в полон емлют». Даже сам полковник Курбацкий «от Быхова отступил и стоит неведомо где».

Цель царского похода, казалось бы, была достигнута: захвачена Литва, литвинская столица… Царская армия остановилась, но Трубецкой, как и казаки Золотаренко и Черкасского, все еще не знал отдыха. Черкасский захватил Троки и плохо защищенное Ковно, а позже нападению и захвату подвергся Гродно. Казаки, направляющиеся для поддержки Трубецкого в Понемонье, пошли вниз по реке, обрушившись на Мерач, Ивье, Липнишки, Олькеники, Любчу, атаковали Мир, где все пожгли, сожгли и Кареличи, разгромили Яремичи, Рубяжевичи, Свер-жень, Столбцы… Но Старый Быхов, укреплением стен которого в свое время руководил сам Богуслав Радзивилл, отбивал пока все атаки царских войск. Золотаренко после ряда неудач ушел от города. Стены Старого Быхова обложили запорожские казаки полковника Ивана Касинского и пехотный полк армии Трубецкого под началом полковника Якуба Роната. Но с разрешения царя теперь и Золотаренко возобновил осаду.

На следующий день после получения царской грамоты все тот же Рагоза вручил казакам лист с убедительной рекомендацией Богушевича больше никогда таких грамот от царя не присылать, «бо ўзяць Стары Быхаў ён можа толькі праз меч». Взбешенный Золотаренко ответил: «Коли вас достанем праз меч — и малого дитяти живити не будем!» Наказны гетман, вдохновленный успехами своих головорезов, был полностью уверен, что стены Старого Быхова долго не выдержат.

7-го октября Золотаренко повел своих казаков на штурм. Богушевич и защитники фортеции ждали у амбразур. Бойницы четырех нижних ярусов были узкие, щелевидные, расширяющиеся внутрь, завершались полуциркульными арками. С таких бойниц стрелять было удобно, а попасть в них — почти невозможно. Правда, Богушевич знал, что подобные бойницы в Каменецкой башне не спасли город. Но лишь потому, что знаменитая Каменецкая башня была единственным каменным строением Каменца.

Ратники Богушевича, припав к мушкетам, ждали. С фитилями застыли канониры.

— Огня! — скомандовал Богушевич. Ударили десятки пушек, и стены выдохнули облака дыма. Снова и снова стреляли пушки, снова дым плыл над кватерами крепости, а раскаленные ядра обрушивались на головы врага. Смертоносный свинец отбросил казаков, но те, пользуясь временем, пока защитники перезаряжаются, с ревом бросились на стены вновь. Однако просчитались — теперь залп дала вторая смена мушкетеров и канониров, расстреливающих атакующих картечью из тюфяков. Этот трюк быховцы уже отлично отработали. Атака закончилась. Казаки, унося раненых и убитых товарищей, спешно отходили, беспорядочно отстреливаясь. Но их командир готовил уже новый приступ.

— Вперед! Вперед! — махал саблей Золотаренко, посылая новых людей на смерть. В красных шароварах, в синей свитке с красной лентой через плечо и в большой папахе, сидя на вороном коне, он сам, однако, держался вне досягаемости прицельного мушкетного выстрела. С презрительной усмешкой атаман бросил взгляд на упавшее ядро, черным закопченным яблоком медленно подкатившееся прямо к копыту его коня.

— Кишка тонка вам достать Золотаренко! — крикнул атаман, грозя саблей в сторону городской стены. — Не родился еще тот ни лях, ни литвин, чтобы сразить Золотаренко!

— Ну-ка, дай мне свой мушкет! — Богушевич подошел к стрелку с нарезным мушкетом — подарком Богуслава Радзивилла. В задачу двух «нарезных» стрелков входил отстрел сигнальщиков и офицеров, которые обычно не приближались к стенам на расстояние пушечного выстрела, но из нарезного ствола достать их можно было — такой мушкет бил почти в полтора раза дальше.

Сам хороший охотник и стрелок, Богушевич вскинул мушкет, проверил порох на полке, удобно прижал приклад к плечу, сделал скидку на сравнительно легкий ветер, прицелился в маленькую фигурку человека в огромной папахе и красных шароварах верхом на коне. Это был явно кто-то из командиров казаков: он сидел на добром скакуне цвета крыла ворона, размахивая поблескивающей с дальнего расстояния саблей. Подстароста с легкостью определил, что это не кто иной, как казачий атаман. Богушевич прицелился и плавно нажал на спуск. Хрустнуло колесцо затвора, мушкет вздрогнул, из ствола и замка вырвались две светло-оранжевые вспышки, бахнул выстрел, обзор заволокло белым дымом. «Нет, далековато», — покачал головой подстароста и, отворачивая лицо от порохового дыма, опустил мушкет, возвращая его стрелку. В прошлый раз он с такого расстояния дважды выстрелил — в знаменосца и в казака с литаврами, но пули прошли мимо… «Хотя тогда ветер с моря дул почти штормовой», — смекнул Богушевич и вновь всмотрелся. Кажется, все-таки промазал…

— Попали! Ей-богу, попали, пан подстароста! — радостно выкрикнул стрелок, поворачивая счастливое лицо к Богушевичу.

— Что? — Богушевич недоверчиво обернулся, осторожно выглянул из-за зубца стены.

— А ну, дай-ка мне подзорную трубу! — протянул он руку, дрожа от нетерпения.

Казачий атаман, кажется, продолжал сидеть в седле, но уже не размахивал саблей, он как-то согнувшись припадал к шее коня.

— Верно! Попал, черт меня дери! — усмехнулся Богушевич, весело оборачиваясь на ратников, стоящих за его спиной, и возвращая подзорную трубу. — Но не сильно. Подранил слегка, вроде.

Со стены продолжали палить пушки, тюфяки и мушкеты быховцев по вновь бегущим к стенам казакам с приставными лестницами. Атака захлебнулась. Уволакивая раненых товарищей, казаки вновь отступали.

В это время Золотаренко, а именно в него целился быховский командир гарнизона, еще несколько мгновений назад орущий своим казакам: «Вперед, хлопцы! Возьмите крепость! Всех под меч! Никого не жалейте! Помните о павших товарищах!», с перекошенным от боли лицом, выронив саблю, медленно вываливался из седла на протянутые руки двух казаков. Рука атамана, багровая от крови, сжимала окровавленное бедро — кровь из раны била фонтаном. Уже оказавшись на земле и наступив ногой на каменистую почву, Золотаренко вновь громко вскрикнул и потерял сознание, обвиснув вялой куклой на руках казаков.

— Носилки! Носилки! — кричали казаки. — Атаманаранило!

— Да вроде и не слабо я его подранил, — пробурчал Богушевич, прикладывая ладонь козырьком к глазам, видя, что подстреленного им казака на носилках уносят прочь.

— Никак самого Золотаренко, — усмехнувшись, пошутил кто-то, сам не зная, что прав.

— Вот так и стреляй! — крикнул Богушевич «нарезным» мушкетерам. — По командирам да по знаменосцам и сигнальщикам. Сегодня, слава Нептуну, ветра сильного нет.

Константин Богушевич еще не знал, что смертельно ранил самого Ивана Золотаренко, раздробив ему кость бедра. Эта рана окажется роковой для жаждущего крови атамана. Еще немного, и наказны гетман умрет от заражения крови, и повезут его овеянное славой и залитое кровью тело хоронить в Корсунь.

Армия Алексея Трубецкого все лето 1655 года действовала самостоятельно. Трубецкой успел побывать под стенами Старого Быхова, но, не добившись успехов, в конце июля увел свою двадцатитысячную армию к еще одной фортеции Богуслава Рад-зивилла — Слуцку. Под Быховом Трубецкой оставил лишь полк Якуба Ронарта. И вот на второй день сентября войско Трубецкого подошло к С луцку, окружив город своими обозами. Защищали Слуцк не только сами обученные солдатскому делу горожане, но и профессиональные солдаты во главе с венгерским полковником Волахом и немецким майором Гроссом. В ночь на третье сентября московские ратники пошли на штурм с криками: «Царев город!» Молчаливые стены Слуцка озарились вспышками и грохотом выстрелов, окутались облаками дыма. Первая атака Трубецкого была легко отбита. Причем защитники потеряли в ту ночь лишь одного человека убитым — Игната Остаповича. Трубецкой же потерял без всякой пользы почти сотню человек. Московский воевода повторил штурм на следующий день. Слуцк вновь отбился. Обстрел из гаубиц и мортир ничего не дал — пожар в Слуцке так и не случился. Город с его отлично укрепленным валом и стенами, с яростной ответной стрельбой картечниц и тяжелых орудий выглядел неприступно. Поэтому уже 6 сентября Трубецкой снял осаду и пошел на Клецк, по дороге опустошая все деревни, сжигая все сено и иные конские корма. Как писал царю сам Трубецкой: «.. и людей побивали, и в полон има-ли, и разоряли совсем без остатку, и по сторонам потому ж жечь и разорять посылали…»

Приближаясь к Клецку, Трубецкой захватил город Тим-ковичи. Пленные ему рассказали, что в Клецке много мещан и шляхты. Трубецкой велел стольнику Измайлову захватить Клецк. Но рать Измайлова, не дойдя до города, столкнулась с кинжальным огнем литвинов, которые вышли из леса навстречу врагу. Понеся сначала потери, московиты опомнились, собрались и атаковали клецкое ополчение, разгромив его наголову. Теперь город был в руках врагов. Начались резня и пожары. Люди бежали за мост в Ляховичи, но Измайлов послал погоню, та настигла беглецов, и «тех клецких литовских людей побили многих и в языцех поимали».

В начале октября московское войско Дмитрия Волконского при поддержке запорожских казаков общей численностью в несколько тысяч человек на лодках выдвинулось от Киева вверх по Днепру и обрушилось на Полесье, первым захватив древний Туров. Затем нападению подвергся Давыд-Городок, а следом войско Волконского обернуло «в ничто» город Столин. Постояв два дня в веске Терабни Пинского повета, 5 октября московиты высадились на берег Пины и штурмом завладели Пинском. Маленький гарнизон города не смог оказать достойного сопротивления, и пинчане подверглись пыткам и казням: «разными неслыханными муками мучили и на смерть позабивали». Уходя из города, захватчики подожгли Пинск. Как позже докладывал литвинский генерал Ян Ан-кудовский: «В Пинске только камины да печи стоят». Изуверы замучили и убили известного в Литве пинского иезуита и миссионера Андрея Бобола. Горожане нашли тело священника в куче мусора и похоронили в склепе иезуитов. Пин-чане, еще пару-тройку лет назад, оплакивая погибших в полесских болотах от рук польского войска казаков Хмельницкого, распевая:

А я пайду у пост вялікі

Да Турова, да Владыкі,

Каб малебен адслужыці,

Ды пакаюсъ за грэхі,

Дзень i ноч буду маліці,

Дзень i ноч буду прасіці,

Каб загінулі Ляхі,

теперь уже пели на новый лад, вставляя вместо «ляхи» слово «моски», мечтая, чтобы кто-нибудь, пусть даже столь ненавистные недавно ляхи, помог изгнать супостатов.

Боже праведный! За что ты учинил все эти муки мирному народу?! Что за грехи подвинули сей бич Божий?! Люди молились, но Бог был глух и нем к просящим, а может, ждал момента, чтобы исправить людей, научить их тому, что только Он сам и ведал на тот момент?

Устань, устань, Радзівіла,

А ўжо Вільня ня наша…

Но Радзивилл ничем не мог ответить на отчаянный призыв своего народа. Его положение было столь же беспросветным, как и положение его истекающей кровью страны. Однако Кмитич не опускал рук. Ему пришло письмо от Ми-хала — простой бумажный лист с чернильными буквами, призванный многое изменить в этой войне.

Глава 5 Осада Ясной Гуры

Чем ближе было 26 октября — двадцатилетие Михала Рад-зивилла — тем больше молодой несвижский князь понимал, что в этом году ему не устроить бурной веселой вечеринки, как на восемнадцать лет. К тому же не будет его тайной любви, нежной и юной Анны Марии Радзивилл. Она, однако, не забыла круглой даты своего «милого дружка» и отписала поздравление. «Увы, не смогу лично поцеловать твою щечку и сказать: «С днем рождения, Михал», — писала Анну ся, — мы с матерью уезжаем в Пруссию. Так решил отец для нашей безопасности. Сам он с твоим другом Кмитичем собирается в Тикотинский замок, где укроется от многочисленных врагов, кои прибавились и в собственном стане. Печально, но Сапега с Гонсевским объявили отца чуть ли не врагом и предателем номер один. Вот так, не московцы, а мой отец, оказывается, враг для Сапеги. Права мама, Сапега метит на пост Великого гетмана. И это и есть его война. Весь мир сошел с ума! Храни тебя Бог, Михал. Хоть ты не забывай моего отца!»

Михал едва не разрыдался. Ему было жаль Аннусю, жаль своего кузена, и он решил немедля пойти на выручку Великому гетману. Но уже через два дня Михалу принесли еще два письма прусской почтовой линии. Одно вновь от Яна Казимира, а второе… тут глаза Михала округлились от удивления — от аббата Ченстоховского монастыря Ясны Гуры Августина Кордецкого, которого он видел лишь раз в жизни, семь лет назад. И этот Святой отец, хозяин самого знаменитого монастыря всей Речи Посполитой, да и не только Речи Посполитой, помнил его день рождения! И не забыл поздравить! Этобыло так трогательно! Увы, после поздравлений своего «милого хлопака» аббат сообщал невеселые новости.

«29 сентября в Гродно московцами разбит Потоцкий, 3 октября разбит полковник Войнич, а вчера, 17 октября, Стефан Чарнецкий сдал шведам Краков. А Краков, мой милый мальчик, в дне пути от Ченстохово! На монастырь, как докладывают верные мне люди, положил глаз немецкий генерал Бурхард Мюллер, печально знаменитый своим солдафонством. Немцы, шведы, чехи и другие наемники заполонили Польшу! Наш монастырь под угрозой захвата и осквернения главной христианской святыни. Я уже не раз писал королю Яну Казимиру. Он помочь не может, просил обратиться к тебе, мой милый мальчик. Может, окажешь услугу Божьей Матери и получишь вознаграждение небес? У нас пока лишь шестьдесят мушкетов на семьдесят монахов. Закупаю срочно солдат, пришло добровольно почти двадцать шляхтичей. В крепости также восемнадцать легких пушек есть от двух- до шестифунтовых, а также имеется дюжина двенадцатифунтовых пушек. Но тех, кто мог бы с ними обращаться, очень мало. Ты же известен тем, что даже собственную мастерскую по отлитию пушек имеешь в Несвиже. Твоя помощь будет самой весомой и самой благодарной для меня лично…»

Михал опустил на колено лист, задумавшись. «Вот где бы Кмитич не помешал! Может, отписать ему письмо?» — подумал несвижский князь.

Михал, только что собиравшийся ехать на встречу с кузеном Янушем, тут же передумал, поняв, что главная его миссия — это уберечь Ясну Гуру, место, о котором так заботился еще его покойный отец. Михал срочно собрал хоругвь и выехал стремительным маршем в Польшу. К приезду хоругви Михала Радзивилла в Ченстохово здесь уже насчитывался гарнизон в сто солдат и восемь десятков добровольцев. Включая и отряд Михала, гарнизон увеличился до трехсот человек, вместе с монахами, которые не собирались отсиживаться за спинами военных ратников. Кордецкий с распростертыми объятиями принял Несвижского ордината. Аббат ничуть не изменился за семь лет, лишь его борода стала белоснежной. Старик от счастья лицезреть сына почившего Александра Радзивилла аж прослезился:

— Как хорошо, что ты приехал! И как ты вырос, мой мальчик! Уже и не мальчик, но прекрасный и благородный пан! И на отца похож! Но больше все же на мать! Прекрасная была кабета!

В крепость, кою и представлял собой укрепленный монастырь на горе, окруженной крепкой стеной, также прибыли Теодор Броновский, заправлявший всеми военными делами, приехал Станислав Варшицкий и Ян Павл — польские шляхтичи. Появление Михала было очень даже вовремя, чтобы успеть увидеть знаменитую икону: 7-го ноября легендарную и многострадальную икону Божьей Матери тайно вывезли в Люблинец. И вновь вовремя. Уже на следующий день под стенами Ясны Гуры появился кавалерийский отряд немецкого офицера Яна Вейхарда из наемного корпуса шведского короля. В отряде Вейхарда было три сотни угрюмых кавалеристов. Немец требовал впустить их в монастырь. Кордец-кий лично вышел к Вейхарду и, мило улыбаясь, как он всегда умел, стал объяснять, что монастырь — место святое и что здесь нельзя расквартировывать военные части иностранного происхождения. Ян Вейхард оказался благородным человеком. Он не только согласился покинуть монастырь, но и выписал Кордецкому охранную грамоту.

«Может быть, мне стоило поехать к Янушу, — думал в тот день Михал, глядя, как легко разрешился конфликт, — может, еще не поздно?» И Михал, в самом деле, стал собираться в Тикотин, замок, куда должен прибыть Великий гетман.

— Добре, — согласился с решением Несвижского князя аббат, — но задержись хотя бы на неделю. Погости, коль уж приехал. Ты мне не чужой человек. Твоего отца я любил, как сына, а стало быть, ты мне как внук.

Ноябрь брал свое, погода ухудшалась, становилось серо и уныло, часто моросил противный дождик. Михал меньше всего любил это время года, оно вызывало у него депрессию.

Вот и сейчас: в эти хмурые ноябрьские дни, глядя, как низко плывут над польской землей похожие на пороховые клубы серые рваные облака, Михал с тоской думал о брошенном всеми Януше и о том, как ему нужна помощь. В день 18 ноября Михал собирался покинуть Ясну Гуру и уже дал приказ своим ратникам готовить коней, но… Утром у стен неожиданно появился новый вооруженный отряд. На этот раз этот был двухтысячный корпус «долгожданного» генерала Бурхарда Мюллера фон дер Люхнена. С генералом под стены Ченстохово прибыло 1800 кавалеристов, 100 драгун и 300 солдат пехоты. С собой немецкие и чешские солдаты прихватили пятьдесят артиллеристов с десятью пушками различных калибров.

Вновь аббат выходил за ворота, вновь, мило улыбаясь, объяснял причину, по которой не может открыть ворота людям генерала. На этот раз перед Кордецким в седле восседал коренастый человек с черными торчащими в стороны усишками, большой круглой головой и маленькими темными глазками, взирающими сердито. Уж очень был похож этот человек на того упрямого типа, о котором рассказывали. И тут не помогла даже охранная грамота Вейхарда.

— Бумажка этого идиота Вейхарда для меня ничего не значит! — отвечал упрямый Мюллер. — Идет война, господин аббат, и все должны подчиняться ее суровым законам. Это вам не бал! Открывайте ворота!

Уговоры Кордецкого не возымели действия на генерала. Мюллер был из разряда тех, которых трудно в чем-то убедить. Кордецкий же не собирался впускать иноземных солдат ни при каких условиях. В тот же день немцы встали лагерем вокруг стен монастыря, а их восьми- и шестифунтовые орудия принялись обстреливать Ясну Гуру. Вскоре солдаты пошли в атаку, так как, по мнению Мюллера, горстка монахов, даже вооруженная пушками и мушкетами, — это не противник для опытных воинов. Но первый приступ был с легкостью отбит. Мюллер был взбешен и приказал вновь обстреливать монастырь и атаковать его. Однако частые обстрелы и короткие атаки солдат Мюллера на пробитые в стенах небольшие бреши не приводили захватчиков к успеху. Гарнизон Ченстохово профессионально отбивался, огрызаясь огнем орудий и мушкетов. Михал более не жалел, что Божьей волей задержался в монастыре. Его канониры пригодились-таки. В ночь с 27 на 28 ноября защитники отважились на первую смелую вылазку под командованием русского шляхтича Петра Чарнецко-го, брата Степана Чарнецкого. Вылазка оказалась весьма эффективной. Чарнецкий и его люди пусть и потеряли двух человек убитыми, но взорвали две вражеские пушки, забросав их гранатами.

Утром начались новые переговоры с Мюллером. Каждая сторона стояла на своем, и переговоры вновь так ничего и не дали: Кордецкий не желал сдаваться, Мюллер не желал уходить. Захватчики провели совещание. Офицеры убедили Мюллера, что монастырь представляет из себя очень хорошо оборудованную фортецию и что необходимы тяжелые осадные орудия, которые бы сделали пролом размером с ворота, куда следует затем пустить поток пехоты. Тогда победа будет обеспечена. Мюллер согласился и послал за тяжелыми пушками. В конце месяца к Мюллеру подошло подкрепление — шестьсот человек и три пушки. Огонь по стенам и высоким башням монастыря усилился. К концу первой недели декабря немцы подкатили на запряженных четверками лошадей телегах две огромных двадцатичетырехфунтовых пушки на четырехколесных лафетах из полос кованого железа. Эти орудия-монстры выглядели как гигантские чугунные бутылки, ибо казенная часть ствола имела расширенный корпус. Впечатление эти орудия производили ужасающее.

— Это же чудовища, а не пушки! — испуганно восклицали защитники крепости, разглядывая в подзорные трубы, как враг устанавливает новые орудия напротив северной стены, там, где располагался бастион Святой Троицы.

Каждый выстрел тяжелого орудия приносил большие бедствия бастиону. Огромные ядра крошили дома, пробивали чуть ли не насквозь стены крепости, сбивали со зданий целые углы, разрывались на тысячи осколков, сотрясая землю и воздух, разбрасывали людей, словно тряпичных кукол… Уже в первый день обстрела на бастионе погибли пять человек и одиннадцать были серьезно ранены — для маленького гарнизона фортеции Ясной Гуры это были просто огромные потери для одного дня осады. Спасало лишь то, что пушки не могли стрелять часто. Канониры после каждого выстрела лили холодную воду на ствол орудия, чтобы остудить его, прочищали банником канал ствола, затем шуфлой вводили внутрь картуз с порохом, закатывали огромное ядро…

Время шло. Пушки бомбардировали крепость. Еще пара коротких приступов стен Ясной Гуры были отбиты защитниками, чьи силы пусть медленно, но таяли. А вот силы осаждающих подкрепились вновь: к Мюллеру подтянулся очередной отряд в 200 человек. Немецкий генерал был доволен. Сейчас и камня на камне не останется от упрямого монастыря, а в составе его корпуса уже насчитывалось 3 200 человек. Даже из Литвы пришел союзный шведам отряд под командованием полковника… Самуэля Кмитича.

Глава 6 Остроумные планы

Всего три дня по прусской почтовой линии шло письмо Михала до Тикотина, радзивилловского городка на польской границе, к западу от Белостока, стоящего среди болотистых берегов реки Нарев. Да, теперь сюда в Подляшье, в хорошо укрепленный Тикотинский замок, утыканный пушками, перебрался Януш Радзивилл, отослав жену с дочкой в Пруссию. Попрощался со своей Алесей и Кмитич. Девушка не хотела расставаться, просила взять ее с собой или же хотя бы обвенчаться. Александра первой заговорила об этом, хотя, как бы Кмитич от нее ни скрывал, ей стало известно, что ее возлюбленный спешно оформляет развод с предыдущей женой. Как только пани Биллевич об этом узнала, ее щеки вспыхнули алым радостным цветом. Она все поняла: ее Самуль собирается сделать ей предложение. Но война вносила свои коррективы в планы молодых людей, и свадьбу пришлось отложить.

— Считай, что мы обручены, — улыбнулся Кмитич своей Алесе, — ну, а пока я должен быть рядом с гетманом, ближе к войне, а ты от нее подальше.

За день до отъезда из Кейданов Кмитич уговорил гетмана отпустить на волю Володыевского.

— Сам откроешь и выпустишь, — буркнул Януш, отдавая ключи от камер полковнику. Он абсолютно не горел желанием отпускать «маленького рыцаря», который мог еще немало бед причинить ему, Великому гетману ВКЛ. Правда, гетман знал, что неприятностей скорее нужно ждать от вчерашних друзей, чем от открытых соперников, таких, как Володыевский.

— Дзякуй тебе великий, — сказал на прощание Юрий Володыевский Кмитичу, полагая, что оршанский князь самовольно отпускает его из камеры, — уходи тоже, пока не поздно, от гетмана.

— Не могу. Да и ты не держи на него зла. Ему очень нелегко, когда все его предали.

— Он сам предал короля и Речь Посполитую.

— Но и Речь Посполитая бросила нас, литвинов, в беде. Пойми, любый мой пан Юрий, — Кмитич положил свою широкую ладонь на узкое плечо Володыевского, — сейчас не те времена, что были. Вот вы, шляхта русская, воюющая за короля польского, как рассуждаете: король польский — гарант наших прав и свобод. А иные смотрят на шведского короля, который еще больше прав и свобод обещает, да маентков добавить под чей-либо шляхетский герб. Ты полагаешь, что Януш, имеющий все, о чем можно только пожелать, вдруг предал короля Яна Казимира? Так ведь нет, любый мой пан! Януш смотрит на Княжество и видит поток литвинской крови и громыхающей стали московитской. Он не думает, сколько поместий ему отстегнет по королевской милости Карл, он думает, как спасти Отчизну, Батьковщину нашу милую! А тут Ян Казимир нам явно не помощь! Жестоко поступает гетман с великим князем? Возможно. Но и единственно возможно в тех условиях, в которых оказалась его страна. Моя страна.

Володыевский пристыжено зыркнул на Кмитича снизу вверх. Но уступать и прощать гетмана, похоже, подольский князь не собирался.

— А разве не гетман повинен в том, что армия не готовилась к нападению царя? — спросил он. — Разве не он до последнего не верил в войну с Московией?

Кмитич хмурился и молча кивал:

— Тут ты прав, княже. Проморгал Януш московитов.

Что касается письма Михала к Кмитичу, то младший Рад-зивилл взывал о помощи, звал защитить святыню, почитаемую не только католиками и православными, но и многими протестантами, убеждал Кмитича и создать конфедерацию вокруг Януша Радзивилла с помощью своих товарищей. Он писал:

«Уменя есть тан. Точнее, вначалеуменя был сон. С четверга на пятницу. Будто бы ты, в шведской форме, приехал к нам на помощь и разбил огромным молотом одну за другой все эти ужасные пушки. Мюллер после этого снялся и уехал из-под наших стен. Я проснулся и подумал, что сон этот вещий. Ведь ты, в самом деле, беспрепятственно, как человек шведского короля, можешь приехать в лагерь Мюллера и на законном основании взорвать эти убийственные пушки, которые через пару недель камня на камне не оставят от наших стен. Работа чуть рискованная, но именно для тебя, и тебя никто не заподозрит как человека со шведским образованием офицера артиллерии. Я понимаю, что Карл Густав для тебя сейчас твой король. Но я не призываю тебя воевать против него. Всего лишь против этого идиота Мюллера, немецкого наемника, потерявшего разум и все христианское. Спаси нас, спаси Деву Марию, и тебе воздастся! Как тебе мой дерзкий план?»

«План хорош, — усмехнулся заинтригованный Кмитич, читая письмо, — тем более что и форма шведского офицера лежит в сундуке еще с Риги. Только вот как же я брошу гетмана? Как я ему скажу, что и я пошел на сторону поляков? Нет, исключено!» Михал также достаточно неплохо набросал в своем послании изображение тяжелой пушки Мюллера. Кмитич узнал сию пушку, эти орудия он изучал по картинкам во время курсов в Риге. Шведский инспектор рассказывал тогда, что такие пушки, слишком громоздкие и трудно транспортируемые, были в Швеции признаны малоэффективными из-за редкого режима огня. К тому же эти двадцатичетырехфунтовые громадины при стрельбе быстро разрушают лафет и плохо банятся даже специальными введенными для них щетинными банниками, отчего могут происходить самопроизводные выстрелы. Шведы продали эти махины в Пруссию. И вот этот Мюллер, возможно, сам из Пруссии, притащил эти пушки под стены Ченстохово. Судя по листу Михала, ядра этих орудий весьма разрушительны, и шведы, вероятно, зря так уж наотрез отказались от собственного же изобретения.

Михал нарисовал подробный план крепости и ее стен, которые по форме напоминали перевернутую корону с тремя острыми зубцами. Михал отметил на рисунке все тайные ходы, где можно поддерживать связь с защитниками, указал, где находятся обе пушки, что, в принципе, было необязательно. С этим Кмитич разобрался бы сам. Кмитич чувствовал, что засиделся с Янушем, он хотел бы поехать к Михалу, но решил, что правильно будет показать лист гетману. Что скажет гетман, так он, Кмитич, и сделает.

В тот же самый момент Януш Радзивилл ломал голову над тем, как бы отправить Кмитича в Польшу, в лагерь Са-пеги и Гонсевского. У гетмана созрел не менее остроумный план. Он решил, что, пока не запятнано доброе имя Кмитича службой ему, «предателю», Самуэля нужно срочно отсылать в противоположный лагерь. Там Кмитич, по мысли гетмана, должен будет собрать конфедерацию, переманить людей от Сапеги и Гонсевского и двинуться на соединение с Богуславом Радзивиллом, который со своей стороны постарается привлечь шведов к походу на Литву. Главные силы Московии отошли от Вильны. Самое время отбить столицу у врага.

Кмитич полагал, что Януша, скорее всего, расстроит лист его кузена, но гетман, напротив, просиял, когда дочитал до конца.

— Вот оно! — помахал он листом в воздухе. — Сама Матерь Божья тебя призывает ехать в Польшу! Лучшего случая и не придумаешь! Я тебе грамоту отпишу: мол, лучший в Литве специалист артиллерии, доверенное лицо губернатора Ливонии! Комар носа не подточит! Ну, а как ты там эти пушки попортишь, сам разберешься, на месте.

— Пан гетман, — вздохнул Кмитич, — ну а вы как? Только Юшкевич у вас из полковников и остался! Но я постараюсь очень быстро вернуться. Это плевое дело — взорвать две пушки.

— А вот этого не надо, — нахмурился гетман, — тебе возвращаться в Тикотин не стоит. Ты должен остаться там, поехать к Сапеге и Гонсевскому и создать конфедерацию.

— С этими изменниками?! Никогда!

— Так, пан полковник! — чуть ли не рявкнул гетман. — Хоть с самим чертом садись завтракать, коль нужно для дела! Учти, Сапега своим длинным тонким носом очень-очень хорошо чует, откуда сила идет, куда свой зад пристроить. Не зря его герб «Лис» называется. Лис он и есть! Если этот хитрый полоцкий лис там, в Польше, значит, там и собирается большая сила. Ты не должен здесь сидеть со мной в этих болотах. Кто такой Януш Радзивилл нынче? Политический мертвяк! Вот кто! Меня лучше бы сейчас вообще всем забыть! Через неделю или две, вот увидишь, Пашка Великим гетманом будет.

— Добре, — опустил светло-русые космы Кмитич, — будь по-твоему, пан гетман. Мне тогда собираться надо в дорогу. Там, у Михала, похоже, каждый день на вес золота. Я эти пушки знаю.

— И вот еще! — остановил Радзивилл своего полковника. — Расстаться мы должны как враги.

Кмитич молча уставился на Януша. Правильно ли он его понял?

— Как враги? Это еще зачем? — Кмитич удивленно взметнул свои темные брови.

— Для легенды, что ты порвал со мной! Надо, Самуль.

— Хм, — Кмитич смущенно стоял в комнате гетмана, растерянно потирая лоб пальцами, — а как же это мы сделаем, что вроде врагами расстаемся? Я бы не хотел. Просто уехал бы, и все.

— Сапега хитер. Заподозрит. Нужно, чтобы он поверил, что в ссоре мы. К примеру, заяви громогласно, что не согласен с моей политикой, что разругались-де мы. Что возвращаешься под корону Яна Казимира. Я тебя прикажу поймать и убить, к примеру.

— Может, не надо, пан гетман, весь этот спектакль городить? Мы же не актеры, а солдаты!

— Хороший солдат, Самуль, должен уметь быть и хорошим актером. Провели нас Сапега и Гонсевский. Проведем и мы их. Понял?

— Так, пан гетман.

— Вот и прекрасно. А теперь можешь идти. Собирайся в дорогу. Выезжать будешь таййо.

Кмитич покидал расположение гетмана не без чувства облегчения: за два с половиной месяца ему компания Януша Рад-зивилла стала явно в тягость. Нет, гетмана он уважал и был предан ему, но и некоторое недовольство действиями своего командира также накопилось. Бездарное руководство армией в Вильне, когда войско стремительно оставило город, чересчур осторожная и долгая осада Могилева безо всякой пользы… К тому же за последние пару месяцев гетман стал груб и раздражителен, кричал на подчиненных, упек в тюрьму Во-лодыевского и не желал выпускать, часто прикладывался к бутылке, много курил, осунулся, совершенно не воспринимал критики в свой адрес… Правда, с Кмитичем гетман держался всегда сдержанно и спокойно. При этом чувство, что фортуна окончательно повернулась спиной к Янушу, уже давно не покидало Кмитича. Он больше не видел смысла сидения с главнокомандующим без армии за стенами его замков, в ожидании то шведов, то Богуслава, то Божьей помощи. «Не его время сейчас», — думал Кмитич. И, как бы ни ворчал на короля Януш, как бы ни обижался на поляков за бездействие и отсутствие малейшей помощи, Кмитич и тут видел некоторую вину самого Радзивилла. Не он ли так же, как и король, был виновен в полном отсутствии готовности армии к войне с опасным врагом? Да, перед войной гетман официально не являлся Великим гетманом всего войска Речи Посполитой. Но, опять-таки, стоило ли так публично оскорблять короля и польскую шляхту? Прямолинейно? По-солдатски? Так ведь сам же гетман говорит, что хороший солдат должен уметь быть актером, ну или хотя бы дипломатом.

С другой стороны, щемящая тоска не покидала Кмитича, когда он думал о гетмане, словно не увидит он уже больше Януша на этом свете. Вновь и вновь он прокручивал в памяти последнюю минуту их расставания, как они жали друг другу руки, как гетман хлопнул полковника по плечу, как грустно смотрели его голубые припухшие глаза…

— Давай, Самуль, не подведи! — сказал на прощание гетман, и Кмитич, кивнув, вышел из комнаты…

«Не подведи… Увидимся ли еще?» — думал оршанский князь, тяжело вздыхая, покачиваясь в седле, понимая, что прав Януш в одном: он, Великий гетман, нынче политический мертвец, не ему сейчас возглавлять армию и подымать народ на борьбу с захватчиками. Но кто? Сапега? Гонсевский? Или, может, Степан Чарнецкий? Сам Ян Казимир? Может, в самом деле, с Польши начнется освобождение всей Речи Посполитой?

В середине декабря отряд Кмитича, облаченного в белую форму шведского офицера, на взмыленных конях появился в лагере генерала Мюллера.

— Ich ermächtigte der Gouverneur von Livland Herr Magnus De la Gardie[3], - заявил Кмитич Мюллеру, протягивая грамоту от Великого гетмана. Генерал был польщен, что такого серьезного человека ему прислал губернатор Ливонии, известнейший в Швеции человек и первый человек в BKЛ. Гордость распирала коричневый мундир на груди Мюллера. Вот теперь он в самом деле разгромит этот дерзкий монастырь. Ну, а защитники Ясны Гуры все больше страдали от частых обстрелов и жалящих штурмов. В крепости от бомбардировок, вылазок и атак врага уже погибло более сорока человек, а раненых было еще больше. И этот скорбный список рос каждый день.

С прибытием Кмитича славяне составили четверть всего корпуса Мюллера: восемьсот чехов, литвин и союзных шведскому королю поляков, которых, к удивлению Кмитича, была чуть ли не половина от всех жителей страны. «Да тут не агрессия шведов, — думал Кмитич, — а скорее гражданская война идет!»

Был в лагере Мюллера и некий польский ротмистр пан Заг-лоба, невысокий, худощавый мужчина со злым взглядом черных глаз из-под вороных бровей. Этот Заглоба раз за разом с остервенением бросался, не боясь пуль, на стены монастыря со своими солдатами, словно католическая святыня была его личным врагом. Однако пули не брали дерзкого ротмистра. Сам же Заглоба абсолютно не общался со своими земляками — ни с поляками, ни с чехами, и лишь с немцами держался на равных. Правда, и немецкие солдаты косо посматривали в сторону Заглобы, не понимая, выслуживается ли тот перед Мюллером или же так ненавидит аббата Кордецкого.

Кмитича Заглоба, видимо, приняв за шведа, встретил вначале вполне доброжелательно, но позже ограничивался лишь короткими ответами и вопросами, не горя желанием общаться с литвинским полковником. Но Кмитичу, впрочем, было наплевать на этого странного темного субъекта. «Интересно, какой он веры?» — думал Кмитич, глядя, как Заглоба после одной из неудачных для солдат Мюллера атак на стену вернулся в лагерь с отрубленной головой кого-то из защитников. Впрочем, Мюллер поступил вполне благородно: он отчитал Загло-бу и велел больше таких языческих ритуалов не совершать.

— Мне не нужны их отрезанные головы! — кричал Мюллер на ротмистра. — Мне нужна их крепость!

— Sie macht einen großen Fehler, General[4], - говорил Кмитич Мюллеру, давая шанс прекратить осаду без провокаций со своей стороны, — это ведь священное место не только для поляков. Сейчас все поляки ополчатся против короля из-за нашей осады, — говорил Кмитич, намекая на то, что штурм монастыря лишь вредит авторитету Карла Густава. Но непрошибаемый генерал повторял то же, что он говорил и аббату:

— Dies ist Krieg, Oberst [5].

Кмитич обошел орудийные редуты и лично осмотрел двадцатичетырехфунтовые пушки. Эти громилы стояли на четырехколесных деревянных лафетах, окованных железными полосками, чтобы предотвратить проникновение сырости и быструю ломку от отдачи при стрельбе. Кмитич видел печальный для крепости результат пальбы из этих мощнейших гаубиц — вся северная стена представляла из себя щербатые дымящиеся руины, кое-как укрепленные защитниками щебнем, землей, песком и бревнами. Такими же побитыми выглядели и здания монастыря, возвышающиеся из-за северной стены. Похожая картина была и на южной стене, где «работала» вторая тяжелая пушка.

Кмитич наладил и переписку с гарнизоном фортеции. Оказывается, в лагере уже был и свой агент — чешский солдат Владислав из охраны, который относил письма оршанского полковника в крепость. Было согласовано, что Варшицкий предпримет вылазку под покровом темноты у северной стены, а Кмитич под шумок постарается взорвать пушку, досыпав в ствол лишнего пороха.

Постоянное мелькание Кмитича на редуте у пушки канонирами воспринималось нормально — пришел чуть ли не первый специалист в Швеции по тяжелым орудиям. Кмитич же вовсю готовил себе «соломки», заявляя, что канониры слишком часто стреляли из этих орудий и в критическое состояние пушки-гиганты могут прийти в любой момент.

— Не удивлюсь, если завтра же эта пушка разорвется, — качал широкополой шляпой Кмитич, — и это произойдет из-за вас, господин генерал! Вы слишком часто отдавали приказ стрелять по стенам. Не забывайте, что в Швеции от этих громил отказались именно из-за их ненадежности.

Шел снег. Белые мягкие снежинки падали из серых туч, покрывая мерзлую землю первым легким снежным покровом. «Вот опять зима, — думал с грустью Кмитич, — и сколько зим еще пройдет, когда все это закончится?»

Гдаба 7 «Подлрок» Святого Николая

Варшицкий не подвел Кмитича, Кмитич не подвел Вар-шицкого, так же как и своего друга Михала и аббата. Во время следующей вылазки и стрельбы у стен монастыря в северном орудийном редуте раздался сильный взрыв. Тут же сдетониро-вал порох, и прогремел следующий, еще более мощный взрыв, взметнув в воздух обломки деревянных заграждений редута, куски глины, языки пламени. Несмотря на то, что Кмитич предварительно отошел на приличное расстояние от огромной пушки, его отшвырнуло взрывной волной шагов на пять-шесть. Как только дым рассеялся, все увидели, что редута не существовало более: лишь дымились обломки укреплений, да торчали два колеса перевернутого лафета пушки. Сам ствол орудия был разорван. И уже через пятнадцать минут Кмитич, весь в глине и мокрый от снега, с запекшейся кровью на губах, руке и на лбу стоял в. шатре напротив сидящего Мюллера, мрачного, как грозовая туча. Сбоку от полковника возвышались два рослых немецких солдата с мушкетами. «Похоже, я арестован», — думал Кмитич, глядя, как зло буравят его темные злые глаза генерала.

— Объяснитесь, господин полковник! — голос Мюллера звучал раздраженно. — Почему, как только вы появились у орудий, у нас произошли неприятности?

— Но я же предупреждал, что пушки в критическом состоянии, — оправдывался Кмитич, нарочито пошатываясь, давая понять, что сильно контужен, хотя чувствовал себя неплохо. Лишь волновался, что его разоблачат. Однако за Кмитича вступился единственный выживший канонир злополучной пушки. Он, также изрядно контуженный, подтвердил, что «герр полковник» советовал всем отойти от орудия подальше, ибо возможно все.

— Хорошо, — кажется, Мюллер полностью поверил Кмитичу, — тогда примите меры, чтобы со второй пушкой этого не произошло! Что нам с ней делать?

— Пока не стрелять из нее. Ствол нужно по максимуму охладить и тщательно прочистить, чтобы удалить лишний порох, который накапливается и дает непредсказуемые взрывы, о чем я говорил ранее. Именно потому шведы отказались от этих пушек.

Да, Кмитичу поверили, но доступ к южному редуту для него был теперь закрыт. Об этом позаботился даже не генерал, а Заглоба, пользуясь своей неограниченной властью в лагере Мюллера. Этот странный своими антихристскими замашками ротмистр, вероятно, что-то заподозрил и велел не пускать на редут литвинского полковника. Правда, согласно рекомендации Кмитича пушка молчала два дня, ее тщательно прочищали, но 20 декабря это орудие вновь возобновило обстрел южной стены, нанеся значительный урон в этом месте. Об этом на следующий день сообщил Михал в записке, которую вновь передал чешский солдат Владислав. Чех, как обычно широко улыбаясь, уж как-то слишком панибратски обращался к оршанскому князю, говоря ему по-польски:

— Hej, Szweda! Ci list [6]….

Владислав, неизменно называя Кмитича шведом (не то в шутку, не то всерьез), протягивал в ладони сложенный бумажный квадратик. Кмитич сурово взглянул на чеха, намекая, что здесь не до шуточек, развернул записку. Прочел: «Спасибо за поздравление с Рождеством. К сожалению, три драгоценных кубка у меня разбились. Как здоровье в вашей семье?» — писал Михал. Несвижский князь не мог полностью доверять чеху, поэтому старался писать так, чтобы понимал один лишь Кмитич или же чтобы вообще никто ничего не заподозрил, найдя эту записку. Ну, а оршанский полковник понял все — «Спасибо за пушку. Но у нас уже убило трех человек. Напиши, как обстоят дела с ликвидацией второго орудия». Что мог ответить Кмитич? «Проклятый Заглоба!» — ругался он. Но 22 декабря Бог услышал молитвы Кмитича: в лагерь после очередной атаки принесли бездыханное тело ротмистра. Два польских солдата принесли его на носилках и положили недалеко от шатра Мюллера. На теле Заг-лобы насчитали три пулевых ранения: одна пуля вошла в плечо, вторая пуля угодила в левый бок, а третья — в спину, прямо между лопаток. Эта третья пуля, по всей вероятности, и стала смертельной, ибо две другие пули, похоже, лишь ранили этого мерзавца. Кмитич понял, что в опостылевшего жестокого командира стрельнул кто-то из своих. Польские солдаты лишь мрачно усмехались в усы, глядя, как негодует Мюллер. В тот же день вечером Кмитич передал через Владислава ответ Михалу: «В Со-чельник, когда сядет солнце, Святой Николай в чулке принесет подарки даже плохим детям». Сие означало, что вечером 24 декабря рванет и вторая пушка. По меньшей мере, Кмитич на это очень надеялся. А про чулок он нисколько не соврал: насыпал пороха в два длинных чулка, спрятал их в полах длинного плаща и отправился «осматривать орудие», до этого на всякий случай предупредив Мюллера:

— Знаете, господин генерал, что пан Заглоба, царство ему небесное, меня не пускал на южный редут? Я и понятия не имею, в каком там состоянии пушка. Мою рекомендацию Заглоба исполнил лишь наполовину…

Мюллер ничего не ответил. Кмитич прекрасно понимал, что если его план сработает, то нужно будет срочно уносить ноги из лагеря в один из потаенных ходов крепости. Глупо было рассчитывать на то, что его, Кмитича, не арестуют после второго взрыва. «Не такой уж дурак этот Мюллер», — думал Кмитич. Поэтому в монастырь вместе с чешским солдатом ушла и такая записка: «Ждите у южной двери».

* * *

Осадное положение монастыря как нельзя лучше ложилось на строгий предрождественский пост Сочельника, либо Вигилии — бдение. В монастыре по этому поводу готовили лишь сочиво — сваренное с медом пшено и ячменные зерна.

Вот уже пришла полнота времен,

Когда Бог Сына Своего

Послал на землю.

— пели монахи. Днем прошло очередное богослужение. И не только по наступающему Рождеству, но и по девяносто шести погибшим от обстрелов, атак и умершим от ран защитникам Ясной Гуры — страшные потери для маленького гарнизона Ченстохово. С первой вечерней звездой пост Сочельника закончился. В этот момент Михал отправился с подзорной трубой на стену, предупредив всех, чтобы ожидали Кмитича у южных тайных дверей. Всем стрелкам приказано было быть наготове.

— Ничего не видно! — ругался Михал, осматривая редут в подзорную трубу. Сплошная темень. И вдруг… Яркая вспышка озарила все вокруг, как в майскую грозу. Громкий разрыв, словно раскат грома, тут же последовал за вспышкой.

— Огня! — крикнул Михал. Пушки и мушкеты защитников заговорили. Варшицкий с группой всадников вышел из ворот крепости, чтобы прикрыть Кмитича, который в эту минуту должен был бежать из неприятельского лагеря. Все сработали на отлично. Кмитичу не пришлось стучаться в двери — польские всадники подобрали его раньше. Михал радостно бросился навстречу другу, едва люди Варшицкого ввалились шумной толпой в двери, поддерживая Кмитича, всего в снегу, мокрого, но со счастливой улыбкой.

— Постой, — Кмитич выставил вперед руку, не давая Ми-халу обнять себя, — лучше не трогай меня! Кажется, я сломал ребра и руку… — и тут же улыбнулся:

— Витам вшистких! (Всех приветствую! — польск.)

Кмитич рассказал, что его вновь швырнуло ударной волной, причем сильнее, чем в прошлый раз. Полковника спасло лишь то, что за несколько последних дней намело сугробы, и снег смягчил удар о землю.

— Если бы не снег, я сломал бы все кости, — улыбался Кмитич.

В монастыре все ликовали. Вот теперь пришло настоящее Рождество! Кордецкий велел принести из погреба бочонок красного вина, и все на славу повеселились. Кмитича осмотрели лекари — он в самом деле сломал два ребра и сильно растянул руку — Кмитич висел на одной руке на стволе пушки, пока закладывал туда носок с порохом. Полковнику-герою прописали несколько дней строгого постельного режима. Но выпить бодрящего вина ему, тем не менее, разрешили. Даже настаивали на этом.

Мюллер так ни о чем и не догадался. Генерал посчитал, что пушка взорвалась по тем самым причинам, о которых ранее упорно твердил Кмитич. Исчезновение литвинского полковника, как и исчезновение всех его людей, генерал Мюллер списал на боязнь ответственности за неисполнение своих профессиональных обязанностей.

— Чертовы славяне, — ворчал Мюллер.

Он созвал срочное совещание.

— Что делать будем? — спрашивал генерал, угрюмо осматривая своих подчиненных. — Без тяжелых пушек мы до Нового года крепость точно не возьмем. Похоже, что мы застряли здесь надолго.

— Давайте снимать осаду, герр генерал, — предлагал чешский полковник, — нам тут не везет. Вероятно, Матерь Божья не желает нам помогать, а помогает полякам.

Мюллер согласился.

25-го числа в лагере немцев шли молебны и празднование Рождества, а утром 26-го Мюллер с двумя офицерами под белым флагом вновь подъехал к стенам монастыря. К нему опять вышел Кордецкий, выказывая на лице саму любезность.

— Хорошо, господин аббат, — с насупленным видом говорил Мюллер, — мы снимем осаду, но требуем за это выкуп в размере 60 ООО талеров.

— Пан генерал! — Кордицкий всплеснул руками с видом крайнего огорчения. — Мы бы с радостью расплатились с вами, потребуй вы эту сумму в самом начале! Почему же вы этого сразу не. сделали? Но сейчас, когда у нас погибло девяносто шесть человек, в их числе пятнадцать братьев монахов, когда у нас чудовищные разрушения, то нам эти деньги как воздух нужны для восстановления монастыря. Я прошу прощения, но выделить такой суммы мы вам не можем…

27-го числа Мюллер не солоно хлебавши снял осаду Он и сам не знал, какую пользу принес Яну Казимиру и какую медвежью услугу оказал Карлу Густаву своим необдуманным поступком с осадой Ясной Гуры — возмущенные поляки брались за оружие и шли в лагерь к польскому королю, чтобы выгнать захватчиков из страны. От шведского короля уходили многие польские союзники.

Кмитича терзали дурные предчувствия по поводу Януша Радзивилла, он рвался вернуться в Тикотинский замок, куда, по слухам, отправился с целью захвата Павел Сапега. Но и Михал, и аббат повторяли, что пану полковнику нужно для этого хотя бы чуть-чуть подлечиться. И в самом деле, сидеть в седле Кмитичу было еще тяжело. К тому же он растянул ногу.

— Я и сам волнуюсь по поводу Януша, — говорил другу Михал, — наверное, поеду с тобой. Не нравится мне все это. Сапега точит зуб на него. А все из-за этой проклятой гетманской булавы! Как бы Сапега там дров не наломал…

В конечном итоге Кмитич решил встретить Новый год в монастыре вместе с Михалом, но, как только заживет бок, быстро гнать коня в Тикотин.

Заканчивался еще один тяжелый год войны, 1655-й. Как хотелось Кмитичу встретить Новый год с Алесей в Россие-нах или в Кейданах! Но пока что под бой часов, извещающих о конце старого и начале нового года, компанию ему составляли Михал и гостеприимный аббат, а также не прекращающие хвалить Кмитича Станислав Варшицкий, Петр Чарнец-кий и другие шляхтичи. Несмотря на то, что почти всю ночь Кмитич думал об Алесе, под утро, когда он уснул крепким солдатским сном, ему приснился Януш Радзивилл. Великий гетман выглядел так, как когда-то впервые запомнился Кмитичу — тридцатитрехлетним паном, веселым и бодрым. Именно в возрасте Христа Кмитич впервые лицезрел Януша — будущего Великого гетмана. Во сне гетман в белоснежном кафтане счастливо улыбался в пшеничные усы, а сам Кмитич сидел в седле в строю гусар, готовых к бою.

— У меня уже другая армия! Меня ждут! Прощай, полковник! Не подведи здесь! — почему-то светился радостью Януш, разворачивал своего белого арабского скакуна и устремлялся куда-то вдаль.

— Пан гетман! — кричал ему вслед Кмитич. — Как же мы? Как же я без вас?! Вернитесь! Вы всем нужны!

Глава 8 Тайна гетмана

Днем, за завтраком, совпадавшим по времени с обедом, Кмитич рассказал Михалу свой странный сон. Коль уж Ми-халу снятся пророческие сны — сон про Кмитича и разгромленные пушки исполнился в точности, — то пусть объяснит и этот. Видимо, и в самом деле было что-то от волхва Лиздей-ки в крови Несвижского ордината.

— Плохой сон. Не скоро ты увидишь Януша. У него какие-то свои дела, очень отличающиеся от твоих, — отвечал Михал. Он сидел с красным носом, постоянно кашлял и утирал мокрое лицо платком. Зимний мороз и холодный ветер на стенах во время отражения атак Мюллера сделали свое дело — Михал заболел и слег в постель с сильным жаром.

— Ну вот, мы оба калеки! — усмехался Кмитич, навещая Михала в отведенной любезным аббатом тому комнате — маленькой келье с распятием на стене, узкой кафедрой для молитв и кроватью из дуба. — Твоя келья ну точно как моя!

— Очень все это не вовремя, — слабо улыбался в ответ Михал. Он был исполнен благодарности Кмитичу за ответ на его призыв, за приезд в Ясну Гуру, и Несвижского князя так и подмывало рассказать своему Самулю про «Огненного всадника». «Расскажу. Пусть знает. Имеет право», — решил Михал.

— Очень невовремя, — вздыхал, повторяя слова Михала, оршанский полковник, глядя на покрасневшие глаза друга. Ему так не терпелось рассказать Михалу про планы новой женитьбы, про свою безграничную любовь к Алесе! Но… боялся сглазить. В конце концов, Кмитич решил рассказать. Уж кто-кто, а Михал должен знать об этом. Может, на этот раз он, Михал, сможет сесть за стол рядом с женихом?

— Я как раз хотел, чтобы именно ты поехал в Тикотин на помощь к Янушу, — произнес Кмитич, — тебе туда можно, никто не упрекнет и не заподозрит как брата Януша, ведь Тикотин — это все же ваша собственность. Я же пока не могу в седле сидеть, но даже когда поправлюсь, то… — и Кмитич, не выдержав, рассказал Михалу об их с Янушем секретном плане. Рассказал и о коварстве Сапеги.

— Сапега? Неужели?! Не может быть! — Михал даже приподнялся на локте с кровати.

— Михал! — почти прикрикнул на него Кмитич. — Ты светлый и чистый хлопец! Но нельзя же быть таким глупцом, ожидая, что такие же честные все вокруг тебя! Сапега — трусливый хитрец! Для него Батьковщина, Радзима, Спадчина — это там, где булава и накрыт стол с жареными оленями, нафаршированными фазанами! Может, и есть в нем что-то хорошее, но пока что лезет наружу одно дерьмо! Он хочет стать Великим гетманом, и ему наплевать, кто вручит ему булаву: польский ли король, шведский или же московский царь. Кто отказывает ему в булаве — тот и враг! Говорят, он пошел осаждать Тикотин, чтобы взять в плен Януша. Во как! Не московиты его волнуют, захватившие нашу страну, а то, что булава Великого гетмана до сих пор у Януша Радзивилла, а не у него! Я потерял все свои маентки, что в Менске, что в Городне, что в Орше! И то не прогибаюсь ни под кого! А ему какая-то булава, вещь, по сути, бесполезная, важнее Батьковщины!

— Ты прав, — вздохнул Михал, падая на подушку, — надо срочно ехать в Тикотин. Как бы Сапега вообще не забил Януша. Ведь дурка полная — воюем между собой, когда враг затопил всю радзиму нашу. Хотя… я вот тоже, наверное, не тем увлекся, не тем голову себе забил. Все мысли об одной картине, которую купил в Болонье и которая сейчас находится в Варшаве.

— Что за картина?

— Твой портрет.

— Что? — Кмитич усмехнулся, полагая, что его друг шутит.

Михал рассказал ему про свой последний визит в Италию, про Вилли и про его удивительные работы, пленившие душу Несвижского ордината.

Кмитич слушал молча, слегка поглаживая указательным и большим пальцами отросшие рыжеватые усы. Он знал о давнем увлечении Михала живописью, но и в самом деле полагал, что его друг в трудный для отчизны час забил себе голову явно не тем.

— Такой портрет, как ты мне тут расписал — это, конечно же, очень хорошо, — сказал Кмитич, когда Михал остановился, — но все это такая безделица, мой добрый сябр! Это ничто по сравнению с тем, что у меня на сердце. А на сердце у меня самая красивая девушка на свете — пани Александра Биллевич из Россиен.

— А как же твоя Маришка? — черные брови Михала удивленно взметнулись вверх. — Ты же уже женат, пусть она и осталась в Смоленске!

— Уже развелся. Маришка не может быть моей женой, если не хочет ехать из Смоленска ко мне. Это не по-супружески. Да и не любил я ее. Вот твою сестру я любил, и до сих пор обида на твоего отца осталась, царство ему небесное. Женился я, наверное, из-за злости, из-за мести, что ли. Никогда этого не делай, Михал! Это только хуже, и тебе, и той, на которой женился.

— Я и не собираюсь так делать, — буркнул в ответ Михал, — я просто постараюсь забыть свою Аннусю. Похоже, она по уши влюблена в Богуслава. Богуслав страшно ее ревнует. Я даже не хочу подавать повода для его жгучей ревности. Раньше думал, что он трясется над ней как опекун. Так нет же! Ан-нуся мне в последних письмах все время пишет, что скучает без дяди Богуслава, ждет, когда он вернется. Думаю, это первый шаг к большой любви. Да в такого и трудно не влюбиться! Он первый светский красавец во всей Речи Посполитой. Хотя, так хочется любить! Мне уже двадцать, а дамы сердца у меня нет! Тебе хорошо, у тебя в моем возрасте их уже столько было! А я так не умею. Мне надо сильно полюбить.

— Не поверишь! — засмеялся Кмитич и тут же, скривившись, схватился за бок. — Я всех своих девушек кахал, и мог жениться на каждой из них в любой момент. Но что-то внутри меня останавливало, говорило: постой, брат Самуль, не торопись, проверь ее временем, может, ты для нее просто очередной флирт. Вот так, сябр!

Михал ничего не ответил. Для него все равно было непонятно, как можно так быстро и просто жениться и тут же развестись.

Пока Мюллер осаждал Ясну Гуру, Ян Павел Сапега, приняв обещание Яна Казимира о булаве Великого гетмана, по Варшавско-Виленскому тракту добрался с войском до Тикоти-на и 17 декабря подошел к стенам Тикотинского замка — крепкой, хорошо укрепленной фортеции. Януш с возмущением отказался открывать ворота Сапеге, отказался подчиняться Яну Казимиру, отказал на все его требования и пригрозил Сапеге смертной казнью за ослушание — ведь месяц назад Сапега сам слал лист шведскому королю с признанием Унии.

— Тебе что царь московский, что польский король — все едино! — кричал Януш на оробевшего перед харизмой Великого гетмана Сапегу. — Тебе лишь бы булаву Великого гетмана атры-мать! Вот тебе булава! — Януш выставлял под длинный острый нос Сапеги смачный кукиш. — Тебе и твоему королю! Пока же только я командую армией Речи Посполитой!

Кандидат на должность Великого гетмана окружил замок и велел обстреливать крепость из пушек. Сапега не знал, что в последний день уходящего года в замке более не было Януша Радзивилла. Не знали этого ни полковник Юшкевич, ни личный урядник гетмана Герасимович, которые в последний раз виделись с Радзивиллом утром 31 декабря. Воспользовавшись затишьем — видать, в лагере Сапеги готовились к Новому году — оба офицера отправились к гетману, чтобы узнать, какие планы будут на ночь. На их стук в дверь никто не ответил. Но сама дверь была не заперта. Зайдя внутрь, оба замерли. Гетман спал. Он, полностью одетый, только без шапки, мирно лежал на спине в кровати со спокойным, даже умиротворенным видом.

— Выпил и спит, — шепнул Герасимович Юшкевичу.

— Буди его! — толкнул Герасимовича под локоть Юшкевич.

— Уж лучше вы, пан полковник, — смутился Герасимович, зная, как нелюбезен гетман, когда его нетрезвого будят.

— Пан гетман, — позвал полковник, — проснитесь! Уже скоро двенадцать! Может, проводим старый год за чаркой доброго вина? — и он подмигнул Герасимовичу, мол, вот как надо будить Радзивилла.

— Он уже, видать, проводил, — усмехнулся Герасимович, глядя на заставленный пустыми бутылками и кубками стол. Они подошли к кровати. Януш Радзивилл лежал не шевелясь, большой и какой-то желтый, словно вылепленный из воска.

«От курева», — подумал Герасимович, вспомнив, как много в последнее время пил и курил Великий гетман.

— Пан гетман! — вновь громко позвал полковник. — Просыпайтесь! Так и Новый год проспите!

Герасимович вопросительно взглянул на Юшкевича, приблизился и потряс Радзивилла за плечо. Офицеры испуганно переглянулись, когда рука Януша соскользнула с груди и безжизненно обвисла над дубовым полом.

— Матерь Божья, — дотронулся до руки гетмана Герасимович, — да она холодная! Пульса нет…

Оба сняли шляпы, крестясь, ошарашенно глядя сверху вниз на своего почившего командира.

— Как же так? — бросил Юшкевич на Герасимовича недоуменный взгляд. — Он же нормальный утром был! Или отравил его кто? Может, сердце?

— Все может быть, — Герасимович снова перекрестился, — царство ему небесное. Отмучился, — он закрыл глаза ладонью, словно думая или как будто ослепленный ярким светом, и постоял так несколько секунд. В голове Герасимовича крутился какой-то вихрь непонятных мыслей и чувств.

Юшкевич взглянул на стол, там, среди бутылей и кубков, лежало запечатанное письмо и записка — «Передать Кмити-чу. Секретно».

— Странно, — рассеянно провел рукой по лбу Герасимович, — пару дней назад он мне давал задание вообще отравить Кмитича за то, что тот покинул его, потом, правда, сам отменил приказ. Но я и не собирался его выполнять. Может, сам отравился? Он часто жаловался, что его дело проиграно полностью и жизнь закончилась.

— Надо прочитать письмо Кмитичу, — кивнул Юшкевич, — тогда, может, разберемся. Это явно предсмертная записка.

— Нельзя, пан полковник, — пригладил усы Герасимович, косо взглянув на Юшкевича, — тут написано «секретно».

— Но если Кмитич его предал? Какие могут быть секреты?! И где тот Кмитич?! Как мы ему передадим письмо?

— В самом деле, — покивал головой Герасимович, — и где мы того Кмитича найдем в нашем-то положении!

Они сорвали печать, развернули письмо.

— Падла! — выругался Юшкевич, лишь взглянув. — Оно не по-нашему написано! Что за язык? Не польский, и не латинский вроде, хотя… похоже. Но я-то латинский знаю! Эго не латинский, точно.

— Это жмайтский, — вздохнул Герасимович, швырнув письмо обратно на стол, — и у нас, к сожалению, во всей крепости, как назло, ни одного жмайта нет!

— Зачем он писал тоща, если и Кмитич по-жмайтски не читает?

— Непонятно. Но это и неважно сейчас. Бедный гетман. Это трагедия для всех нас, пан Юшкевич. Принимайте командование, пан полковник. Сдаваться мы, надеюсь, все равно не намерены этому седому ублюдку Сапеге.

— Не намерены, пан Герасимович!

Оба бросили печальные взгляды на лежащего в кровати гетмана.

— Будто уснул, — вновь тяжело вздохнул Герасимович.

— Такое ощущение, что он чувствовал надвигающуюся смерть и написал какое-то проклятие или предупреждение, или же предложение Кмитичу, а чтобы не прочитал никто, написал по-жмайтски. Ладно, наш долг передать Кмитичу этот лист при первой же встрече. Может быть, не все так и плохо между ними было. Кмитич честный человек. Я в него верю. Думаю, он бежал лишь потому, что не привык сидеть сложа руки. Кстати, ведь писал же гетман по-жмайтски в войне с Хмельницким, когда посылал особо секретные письма, чтобы казаки не прочитали!

— Писал, — кивнул Герасимович, — вот и сейчас написал. Но то уже не наше дело. Надо за священником послать, гроб готовить, пан полковник, да еловые лапки. Вот такой уж у нас Новый год! — и он зябко поежился.

За окном выл холодный декабрьский ветер. Шел мелкий снег. Шли последние минуты 1655 года.

Глава 9 Вокруг Тикотина

С первых дней нового, 1656 года правительство Речи Посполитой в лице Яна Казимира и его приближенных генералов стало спешно вырабатывать программу по освобождению страны от войск северного альянса с одной стороны и московского войска — с другой. В первую очередь Ян Казимир стремился выдворить Карла Густава из Польши, перетащить на свою сторону прусского Фредерика Вильхельма, окончательно расссорить с Москвой русских казаков Хмельницкого, заключить союз с Крымским ханом и как-то избавиться от не в меру наглого венгерско-румынского короля Трансильвании Георга (по-венгерски Дердя) Ракоши, который положил глаз на юг Польши. Опять-таки не было никакой определенности в планах Яна Казимира по поводу оккупированной и изнывающей от ран Литвы. С Алексеем Михайловичем польский король вознамерился подписать мирный договор, в чем обещали помочь как посредники австрийские послы.

Впрочем, царь и сам искал мира с Речью Посполитой, ибо война за ВКЛ оказалась куда как более тяжелым и дорогостоящим предприятием, чем он рассчитывал изначально. Царя раздражали постоянные напоминания патриарха Никона о необходимости похода на Варшаву и Стокгольм. Польша его не интересовала в качестве дальнейшего продолжения Московского государства. Куда как привлекательней для царя, как и для Никона, были прибалтийские земли шведов. Так, может, вместе с поляками вдарить по прибалтам? Почему бы нет! Боялся царь и того, что польский король может неожиданно стать союзником шведского.

Из Москвы к Яну Казимиру отправился Федор Зыков с царской грамотой, в которой было предложение о совместной войне против Швеции. Ян Казимир принял предложение. Наивный поляк не догадывался, что в буйной голове московского царя уже созрел не так чтобы оригинальный, но вполне определенный план, ибо еще Иван IV пытался сие осуществить — стать царем Речи Посполитой и Московии, объединив две этих страны. Конечно, с аналогичным успехом можно было объединить Монголию и Голландию, но идея царю нравилась, пусть о подобную идею и разбил себе лоб его предшественник Иван Ужасный. Увы, Алексей Михайлович как раз анализировал не то, как провалилась эта идея, а то, как она начиналась. Царь изучал старые пожелтевшие письма и указы Ивана Ужасного, чтобы понять, как скандально известный царь готовил войну с Ливонским орденом.

В феврале в Москву из Австрии отправился варшавский маршалок Петр Галинский как посол польского короля. В листах к царю предлагалось заключить мир. Бояре московские подталкивали царя соглашаться, и в Москве стали готовиться к переговорам.

Пока Михал и Кмитич лечились в стенах монастыря, где заботой и лаской их окружил благодарный аббат Кордецкий, Богу с лав Радзивилл уже шел к Тикотину на выручку Янушу. Это была единственная помощь зимой 1656 года, оказанная Великому гетману. Правда, помощь достаточно запоздалая для самого Януша. Богуслав пришел бы намного раньше, выдели Карл Густав ему солдат, как о том и просил Слуцкий князь. Но шведский король не прислал помощи. Он в эти дни, переправившись по льду Вислы, разбил войско Чарнецкого числом в 10 ООО солдат и штурмом завладел укрепленным лагерем Сапеги. Не дождавшись подкрепления от шведов, Богуслав силами своих собственных драгун и пехоты переправился под Городком через Буг и быстрым маршем дошел до древней ятвяжской столицы Драгичин, где стояло девять верных Яну Казимиру конных хоругвий княжества Литовского под командованием Короткевича. Зная, кто такой Богуслав, лит-винская кавалерия не стала вступать в бой и быстро скрылась за заснеженными стенами Драгичина, а Слуцкий князь сразу же отправился в Тикотин.

Однако вскоре недалеко от Тикотина дорогу ему преградила легкая конница Александра Гиллария Полубинского, тридцатилетнего Великого маршалка литовского, Слонимского князя, писаря польного литовского. Этот отважный католик не спасовал перед грозным протестантом. Конница Слонимского князя налетела на хоругвь Богуслава, но ее расстреляли мушкетеры, а драгуны довершили разгром. Сам Полубинс-кий, получив пулю в руку и саблей в бок и по лицу, еле ушел. Раны ему нанес не кто иной, как сам Слуцкий князь. Богуслав, увидев Полубинского, пришпорив коня, лично понесся на него с вытянутой в руке карабелой. Путь ему пытался преградить верный адъютант Полубинского, но Богуслав срубил того одним ударом и вот уже сошелся с самим Полубинским. Раненный в руку писарь польный с трудом отбил два удара, получив скользящий удар по щеке, но третий удар рассек бок Полубинскому. Слонимский князь громко вскрикнул от боли и припал к шее коня, стараясь усидеть в седле, чувствуя, что проиграл. Богуслав злорадно усмехнулся и занес саблю, чтобы зарубить неприятеля.

Неожиданно его рука с клинком, готовым добить поверженного врага, замерла. Радзивилл глядел на кровь, что заливала бедро польного писаря, на обмякшее тело Полубинского… Что-то сломалось внутри Слуцкого князя. Мелькнула в памяти сцена дуэли во время похорон брата Богуслава Константина Острожского. Двадцатидвухлетний Богуслав бился тогда с князем Тальмонтом, сыном князя Латримуля, и ранил своего обидчика. Тальмонт упал, окровавленной рукой зажимая рану, а Богуслав, желая добить наглеца, не смог сделать этого. Его рука, его сердце задрожали в тот момент, и этого хватило, чтобы к Богуславу подскочил его секундант француз Рэмон: «Пощади его!» Затем Рэмон повернулся к поверженному Тальмонту: «Мсье! Просите пощады!» — «Пощады», — процедил сквозь зубы Тальмонт. Все вышло очень даже хорошо для Богуслава в тот момент, его слабости никто не заметил, Рэмон спас ситуацию. И вот сейчас… Губы Богуслава дрогнули, брови сомкнулись… Ему захотелось помочь раненому сойти с коня и побыстрее наложить повязки на рану. Богус-лав испугался навалившегося на него щемящего чувства жалости к Полубинскому. Он круто развернул коня и поскакал обратно, не став добивать польного писаря…

За несколько часов до приближения Богуслава к Тикотин-скому замку об этом стало известно Сапеге. Новый гетман страшно всполошился и приказал в спешном порядке снимать осаду замка и быстро уходить. Он знал, как умеет воевать Бо-гуслав, и готов был многое отдать, лишь бы не встречаться с этим бывшим узником Бастилии на узкой дорожке. Войско Слуцкого князя подошло к замку, не встретив ни единого неприятеля. К ним навстречу на белом коне, ранее принадлежавшем Великому гетману, выехал Юшкевич, сообщив далеко не радостную весть: умер Януш Радзивилл, в крепости осталось тысяча человек, около трех с половиной сотен солдат ушло к Сапеге. Желваки на красивом смуглом лице Богуслава заиграли. Он потребовал, чтобы ему показали тело. Его просьбу выполнили. Найдя на лице покойного пятна, Богуслав взорвался:

— Это действие яда! Кто-то отравил его!

— Нет, пан Богуслав, — тяжело вздохнул Юшкевич, — это трупные пятна. Я вообще ужасно удивлен, что тело хорошо сохранилось так долго. Видимо, на морозе. А умер старик, скорее всего, от того, что последнее время много пил.

— Старик?! — орехового цвета глаза Богуслава зло впились в Юшкевича. — Как вы можете говорить такое, пан полковник! Ему всего сорок четыре года было!

— В самом деле, немного, — смутился Юшкевич, — а я думал, больше. Тем не менее, в таком возрасте нужно поменьше налегать на выпивку и табак. А тут еще и нервы. Сердце не выдержало…

Но Богуслав был непреклонен. Он повторял, что его кузена отравили, и обещал найти «подлую крысу» и повесить за ноги головой вниз на площади в Варшаве. Богуслав повторял, что смерть Януша — дело подлых ручонок Сапеги. Он горел, нет, пылал желанием тут же отомстить этому предателю за все. Богуслав помог Юшкевичу и Герасимовичу укрепить замок и быстро покинул крепость в погоне за «седовласым ублюдком», как он не переставая именовал Сапегу. Во время своего стремительного марша в погоне за Сапегой Богуслав дважды настигал его хоругви, оба раза громя их в пух и прах.

Разгромил он и хоругвь князя Короткевича, сам пан Ко-роткевич едва ушел, а часть его ратников перешла на сторону Богуслава. Под горячую руку разгневанного Богуслава попала и некая польская хоругвь, от которой также ничего не осталось. Небольшое войско Слуцкого князя наделало немало переполоха по всему Подляшью. Поляки и литвины, стоящие здесь в гарнизонах, либо были счастливы ретироваться, либо наблюдали издалека за стремительно передвигающимся войском Богуслава Радзивилла. Местные поляки говорили, что Богуслав продал душу черту и что его не берет ни пуля, ни сабля, а сам же он может попасть в кого угодно даже с закрытыми глазами. А тем временем заканчивалась зима, еще одна трудная зима тяжелой войны. И вот уже запели в весках:

Благаславіце, старыя дзеды,

Ой, вясну красну пагукаці,

Пагукаці,

Цеплага лета даждаці,

Даждаці.

Цеплае лета на вуліцы,

На вуліцы,

Холодная зімаў каморачцы,

У каморачцы.

A зірну-гляну на вуліцу,

На вулійу:

Ці ўсе вулачкі падмецены,

Падмецены,

Ціўсе дзевачкі павенчаны,

Павенчаны?

Адна й вулачка не мецена,

Не мецена,

Адна дзевачка не венчана,

Не венчана.

Пели и плакали, ведь стояли в городах и селах далеко не единственные неметеные улочки, ибо часто некому было подмести, и ходили неповенчанными не одна, а многие девушки, ибо женихи ушли кто в солдаты, кто в лес к партизанам, а кого убили или угнали в плен безжалостные захватчики. А в некоторых городах не осталось даже улиц — лишь продуваемые ветрами пустоши между руинами.

Побитый Сапега отвел свои основные силы на Брестчину и молил Господа, только бы не повстречаться с Богуславом. Ян Казимир прислал ему лист с требованием идти на Сандомир, где среди тающих снегов на берегах Вислы, в месте, где в эту главную польскую реку впадает речка Сан, стал лагерем Карл Густав. Король Польши просил Сапегу воевать против шведов вместе со Степаном Чарнецким. Сапега боялся шведов не меньше, чем Богуслава, считая всех их солдатами, с которыми лучше не встречаться в бою лицом к лицу, и решил не идти самому, а послать Чарнецкому две тысячи своих людей под началом… Кого же послать? Может, Полубинского? «За одного битого двух небитых дают», — задумчиво крутил длинный белый ус Сапега, решая, что стоит послать своего племянника Полубинского, уже раз разгромленного Богуславом.

Как только Михал поправился, он начал собираться в Ти-котин, для чего поехал следом за Кмитичем, чтобы примкнуть к тышовицкой конфедерации и собрать свой полк. Но еще в январе до Михала, находящегося все еще в Ясна Гуре, дошла весть, что его Несвижем овладели шведы. Наместник замка по приказу Богуслава открыл ворота для солдат Карла Густава. В принципе, эта новость не особо расстроила Михала.

С замком ничего не случится — он был уверен. Вторая весть расстроила его по-настоящему — смерть Януша. Бедный кузен! Несчастные Аннуся и ее мать! Михал был огорчен, расстроен, разбит. Он понял, что теперь смысла ехать в Тикотин нет никакого. Хотя… Почему нет?! Защитники замка все еще сопротивлялись, более чем месячная осада Сапеги окончилась провалом. А вдруг разъяренная солдатня Яна Казимира или Сапеги ворвется-таки в замок и, мстя, осквернит тело Януша? Кузена необходимо во что бы то ни стало похоронить с честью на Брестчине, в Сельце, в фамильном склепе! Этим и решил немедля заняться Михал, тем более, что, как только подтаял на реках лед, в Тикотин по приказу короля стал собираться Еванов-Лапусин. Лапусинских «голодранцев» Ян Казимир посчитал куда как более надежными воинами, чем солдат робкого Сапеги. А Михал как раз их боялся более всего.

— Я поеду с Лапусиным! Я не надеюсь, что его люди будут вести себя в замке как благородные паны, — заявил Михал королю и тот, конечно же, согласился.

Лапусин не изменился. Все тот же чертяка, каковым его Михал помнил с Варшавы 1648 года. А вот его команда даже слегка напугала Михала: типичные пираты, угрюмые личности с бандитскими лицами, бросающие на Несвижского князя косые взгляды. «Ну и пусть! — думал Михал, всходя на корабль адмирала Лапусина. — Такими, наверное, и должны быть настоящие морские волки».

И вот по реке Нарев в сторону Тикотина плывут малотоннажные речные суда знаменитого литвинского адмирала. Михал находился с Евановым-Лапусиным в головном корабле, стоя у борта на баке, держась рукой за канат, глядя вперед — его укачивало. И Михал даже не мог понять, морская ли то болезнь, вонючая ли трубка Лапусина или же безостановочная болтовня капитана действовала на него так муторно. Михал снял свою шляпу, подставив лицо под освежающий мартовский ветер, а Лапусин без умолку рассказывал молодому Радзивиллу, как он в качестве пажа и оруженосца входил в Москву с лже-царевичами Дмитриями, как ему удалось умолить Сигизмунда III Вазу о снисхождении, и Лапу-сина не только помиловали, ему даже разрешили доучиться в морском коллегиуме… Неожиданно капитан сменил тему разговора и стал рассказывать, как впервые попал в настоящий морской шторм.

— Реки не для меня! — пыхтел трубкой Лапусин. — Река — это что тропинка по сравнению с полем. Море — вот истинная стихия моряка, мой мальчик! Впервые я по-настоящему штормовал в восемнадцать лет, когда я долговязым под-ростком-переростком оказался вновь в Слонимском морском коллегиуме, вернувшись на школьную скамью практически из тюрьмы. И вот с двумя друзьями, также курсантами Слонимского коллегиума, я совершал длительное плавание в Балтийском море, держа курс на Амстердам на небольшом двухмачтовом бриге «Анна». Тот год отличался особенно плохой погодой — мы попали в несколько штормов, и в результате у нас сломался гик, порвались ванты, был вырван ватерштаг, треснула мачта, и бриг получил много других мелких повреждений. Но настоящую бурю я пережил уже в Северном море, на последнем этапе плавания в Дувр. Мы вышли на рассвете 17-го сентября 1613 года под стакселем, гротом и бизанью, бриг шел крутым бейдевиндом против легкого южного бриза, удерживая курс чуть ниже чистого веста. Наше судно шло в сторону открытого моря по серым волнам, а песчаный берег Голландии медленно таял, превращаясь в тонкую линию, пока совсем не скрылся из виду. На заходе солнца мы прошли маяк Хук-ван-Холланда, оставив его в нескольких милях к востоку. Мы приготовили еду, поужинали, и пока мы мыли и убирали посуду, наступила ночь…

— Уважаемый капитан, нельзя ли как-то покороче описать ваш первый шторм, — не выдержал Михал, хватаясь руками за фальшборт.

— Я никогда не понимал любви поэтов к рассвету на море, якорь мне в спину! — выкрикнул Лапусин, словно не услышав жалобный стон Несвижского князя. — Морской рассвет, мой мальчик, холера его побери, это унылое мерзкое зрелище: небо серое, море серое, холодно, сыро и хочется есть и выпить чего-то поершистей. Вскоре и ветер стал почти штормовым. Пока мы шли, ветер все время продолжал усиливаться и стал почти зюйдом, затем немного отошел к осту. Отмели у побережья Бельгии находились на ветру в двадцати милях, поэтому волны были невысокими. На нас налетел первый шквал. Волны исчезли с глаз за стеной проливного дождя. Бриг сильно накренился, ветер свистел в парусах и такелаже, а шкоты, к моему ужасу, натянулись, как струны. Три тысячи морских чертей! Короткие, но крутые волны бились в борта нашего суденышка, якорь мне в глотку, и мне казалось, что оно вот-вот треснет. Одна волна с такой силой ударила в борт, что миллионами струй и брызг обрушилась над крышей каюты и прокатилась к подветренному борту.

— Вам бы книги о море писать, пан Винцент, — устало улыбнулся Михал. Хотя рассказ Лапусина начинал ему нравиться. По меньшей мере, ничего более лиричного Михал от Лапусина пока не слышал, а истории капитана о кровавых стычках в Америке с индейцами и английскими колонистами, о расправах над казаками Хмельницкого и об авантюрном походе с Лже-дмитрием вызывали у юного князя лишь тошноту. Сейчас же Михал даже восхитился художественными образами капитана.

— Шквал сопровождался громом и молнией, — продолжал вещать, как скальд, Лапусин, — наша «Аннушка» очень хорошо лежала в дрейфе. Казалось, что кораблю ничто не угрожает, и я не убрал грот, хотя без него, пожалуй, было бы спокойней…

Михал с интересом слушал, отрешенно глядя за борт вдаль. Ему и вправду мерещились огромные волны и снопы брызг, низвергающихся на палубу. И еще он думал про Януша. «Бедный Януш, неблагодарные твои подданные», — тяжело вздохнул Михал. Он вновь включил слух в направлении Лапусина. Тот уже закончил рассказывать про шторм:

— В 1614 году я наконец получил аттестат, якорь мне в глотку, а вместе с ним и первое чертово задание, холера его подери: во главе флотилии из трех судов, шхуны и двух галер, я должен был расправиться с полесскими пиратами. На побережье Полесского моря от Бреста до Сандомира действовали сотни морских разбойников, мешавших торговле и в случае войны предоставлявших разведывательные данные любому, кто платил деньги… — вещал адмирал.

Но вот впереди, в дымке показался холм с замком.

— Приехали, пан Михал! — Лапусин смотрел в подзорную трубу. — Крепость хорошо стоит, надо заметить. Трудно к ней подобраться, холера ясна.

Как только корабли подошли ближе к замковой горе, со стороны крепости раздались отдаленные звуки пушечных выстрелов. Жужжа, пролетели ядра и стали точно ложиться вокруг головного судна, на котором находились Лапусин и Михал. Вж-ж-ж-ж-ж-бах! Одно ядро разорвалось прямо на полубаке, врезавшись в мачту. Михал и Лапусин бросились на палубу, на которую упал кусок сбитых ядром снастей. Второе ядро также угодило прямо в корабль. Пш-ш-ш! Ядро вздыбило столб белой воды в двух ярдах от борта.

— Якорь мне в глотку! — почему-то радостно кричал Лапусин, приподнимаясь с палубы на руках. — Как точно бьют эти сухопутные шельмы! Вот бы мне таких канониров! Я бы…

— Нарезные пушки! Дальность стрельбы почти вдвое больше, и точность лучше! — Михал встал на колено, боясь высовывать голову из-за фальшборта.

— Вот это канониры! — продолжал восхищаться Лапусин. — Понимаю, почему Сапега удрал, поджав плавники! Но для Лапусина все это пыль земная! Мы их враз одолеем!

— Повторяю, пан адмирал! — громко крикнул ему Михал, ибо разрывы ядер участились. Два ядра также угодили во второй корабль. — Командую здесь все же я! Замок внутри не должен пострадать! Никаких разгромов! Это наш фамильный замок, и в нем лежит тело моего кузена!

— Ваш кузен предатель, ясновельможный пан!

— Вы бы помолчали, пан адмирал! Не хочу припоминать ваши авантюры! Не заставляйте меня делать это! — Михал и сам удивился, в каком тоне стал разговаривать с легендарным капитаном. Но тот проглотил слова князя, лишь кивнув в ответ.

— Ну, добре, пан Михал. Я помолюсь за него!

— Лучше помолитесь за тех людей, у которых вы приказывали в Америке индейцам снимать скальпы!

— О, так, пан! — вновь растянул щербатый рот в улыбке Лапусин. — Но эти сволочи англичане портили мне все дело в Вест-Индии. Мой поселок Лапусинвилль стали заселять и эти британские акулы, причем стали называть Лапусинвилль своим поганым прозвищем Кливленд. Я им и показал, кто в их Кливленде хозяин и почему он все-таки Лапусинвилль!

В-ж-ж-ж-ж-буффф! — прилетело и подняло фонтан брызг еще одно ядро, обдав водой притаившихся за бортом Михала и Винцента Лапусина.

Михал вновь надел широкополую шляпу, надвинул ее на брови, вытер рукавом мокрую щеку. Перекрестился. «Похоже, придется драться», — с горечью подумал он.

— Не волнуйтесь, пан Радзивилл! Мои хлопцы не тронут вашего откинувшегося кузена, обещаю!.. — хлопал по плечу Михала Лапусин. — А вот этих стрелков проучить стоит. Ну, как метко бьют, шельмы, якорь мне в дупу!

Бах! Крак! — это рвануло ядро на соседнем двухмачтовом речном бриге, и одна из мачт с треском упала, накрыв белым куполом паруса всю корму с полубаком. Михал по взрывам и отдаленным выстрелам со стен крепости определил, что стреляют как минимум шесть-семь пушек — целая батарея! Корабли ничем не могли ответить на стрельбу тикотинцев, ибо находились намного ниже замка.

Под непрекращающимся огнем пушек, которые изрядно изрешетили три судна, включая и корабль самого адмирала, и потопили две лодки, речная флотилия пристала к берегу, и матросы с пехотинцами стали спешно выгружаться. Вокруг замка уже стояли королевские войска — частью поляки, частью литвины Сапеги. Но этот гарнизон был достаточно мал для решительного штурма. Со стен били и били пушки. Атакующие установили несколько легких орудий и также открыли огонь по башням и амбразурам, из которых их поливали раскаленным свинцом люди покойного Великого гетмана. Канонада гремела весь день. А под вечер Михал с белым флагом подошел к воротам замка. К нему вышел Юшкевич. За три месяца осады он несколько осунулся и уже не выглядел таким оптимистом, каковым казался всем раньше. У него отросла светло-рыжая борода, длиннее стали волосы, ниспадая ниже плеч, под глазами обозначились темные круги.

— Давайте договоримся, — предложил Михал Юшкевичу миролюбивым тоном, — мы вас всех отпускаем либо даже оставляем в замке на службе короля, а вы даете мне право похоронить как подобает моего кузена Януша в фамильном мавзолее в Кейданах, там, где покоится его отец Христофор Радзивилл, где похоронены Миколай, Юрий, Степан, Елизавета… Пусть мы и разных конфессий, но давайте оставаться христианами, пан полковник!

— Добре, — кивнул Юшкевич, — мне это и вправду все надоело. Смысла нет держать тело Великого гетмана в замке. Мы даем вам полную свободу, чтобы забрать гроб и все личные вещи вашего кузена. Ну, а замок вам не взять. Только через меч. Мы не желаем иметь дело с изменниками нашей Спад-чины. Если поляки и их король нам не союзники, то и мы будем и дальше плевать на ваши головы из окон нашей крепости, как и завещал наш гетман. И вот еще, — Юшкевич полез за пазуху своего кожаного коричневого камзола и достал сложенный бумажный лист, — передайте пану Самуэлю Кмитичу при встрече. Это письмо гетмана ему. И от меня лично передайте ему, что я разочарован его поведением. Не Корону, а Радиму нужно спасать. Так и скажите ему.

Михал взял письмо и спрятал под клапаном кармана своего черного мундира.

— Слово шляхтича, все передам, — кивнул он полковнику, — слово Радзивилла. И я уважаю вашу позицию, пан полковник. Вы — истинный рыцарь. Храни вас Бог.

И они пожали друг другу руки. Словно старые друзья.

Глава 10 Варшава

В феврале Сапеге официально вручили булаву Великого гетмана. То, чего он так долго добивался, то, ради чего чуть было не продал свою Батьковщину, наконец-то свершилось. Новоиспеченный гетман получил во владение Виленское воеводство, которое, правда, нужно было еще отвоевать у Московии. Ну, а когда лютый февраль стал медленно перетекать весенними ручейками в солнечный март, Сапега со своим войском пошел в Польшу на воссоединение с королевскими силами, чтобы далеко от родных земель вместе с поляками вести литвин против войск северного альянса. Объявить войну Швеции грозил и царь, все больше поддающийся уговорам патриарха Никона. И пусть послы Московии все еще расшаркивались перед шведами, выказывая любезность, убеждая в самых теплых дружеских намерениях, царь в феврале уже распорядился, чтобы в Смоленском уезде, в верховьях Двины под руководством воеводы Семена Змеева началась постройка флотилии о шести сотнях стругов для перевозки войск в Инф-лянты. Царь планировал захватить-таки упрямый Двинск и главное — прибрать к рукам Ригу, да и всю Эстляндию заодно.

Шведский же король с первых дней нового, 1656 года активно искал союзников среди поляков и литвин, все еще клятвенно обещая Княжеству отобрать у царя Смоленск до последнего камня. Царь тоже готовился. Главным воеводой северной армии, чьей целью был захват Инфлянтов и Карелии, он назначил Трубецкого, отличившегося в Литве. Центральную армию возглавлял атаман Черкасский, который согласно плану должен был идти на Двинск через Витебск и Полоцк, а из Двинска — на Ригу. Старые русские торговые центры некогда знаменитого торгового союза Ганза, Новгород и Псков, стали теперь опорными базами для новой агрессии московского государя. В эти города стягивали обозы с боеприпасами. Сюда приходили челны аж из Сибири. Решил Алексей Михайлович подключить к своему антишведскому походу и Данию, старую соседку-соперницу, постепенно теряющую свое былое могущество в Скандинавии из-за усиления Швеции. В Данию к королю Фридриху III отправился говорливый и хитрый стольник Данила Мишецкий, задачей которого было перетащить датского короля в свой лагерь. Но как ни старался Мишецкий, Фридрих тоже оказался не глуп, понимая, с кем имеет дело. Данила свою миссию, увы, так и не выполнил.

А тем временем Михал Радзивилл и, вопреки собственному желанию, Самуэль Кмитич оказались ввергнутыми в водоворот новых бурных событий в Польше. Ян Казимир по весне собрал во Львове большое войско, чтобы освободить Варшаву и окончательно вытеснить оккупантов из Польши. Михал примкнул к королю добровольно, Кмитич же, шокированный смертью гетмана и собиравшийся идти на соединение с Богуславом, вынужден был также последовать за своим другом, ибо его уговорил… Филипп Обухович. Как только Кмитич услышал, что осаду Варшавы возглавит Обухович, он не поверил собственным ушам. Оршанский полковник был просто счастлив увидеть старого доброго сябра Обуховича. В голубом королевском мундире бывший смоленский воевода стоял в шатре над столом с планом Варшавы, его шляпа с длинным пером лежала рядом, и Кмитич не сразу узнал своего бывшего начальника из-за изрядно поседевших волос и увеличившихся залысин.

— Кмитич! Ну, ты просто орел! Возмужал! — Обухович и оршанский князь обнялись, расцеловались.

— Ты, стало быть, главнокомандующий?! — удивлялся счастливый Кмитич, глядя в усталые запавшие глаза Обуховича. — А как же суд? Тебя что, полностью оправдали?

— Давай выйдем на воздух, — понизив голос, обронил Обухович, бросив взгляд на смотрящих на них с умилением польских офицеров. Выводя под локоть из шатра Кмитича, Обухович усмехнулся:

— Мы надеемся на поляков: вот, мол, помогут нам выгнать московитов, а они тоже смотрят на нас как на освободителей, мол, пришли Михал Радзивилл, Сапега, Пац, Кмитич, Обухович и нас всех спасут. Ну, а мы, литвины, теперь между двух огней: наши союзники Польша и Швеция воюют между собой. Во ситуация, пан канонир!

— Да, каша-малаша еще та, — сокрушенно покачал головой Кмитич, — но я все же надеюсь, что Яну Казимиру ничего не останется более, как после Варшавы бросить нам на помощь хотя бы часть войска.

Они сели в легкие раскладные стулья, стоящие около шатра перед маленьким столиком.

— Эй, по стакану вина мне и пану Кмитичу! — бросил Обухович в сторону тут же метнувшегося исполнять приказ адъютанта.

— Тоже на это надеюсь, — вернулся к Кмитичу Обухович, утирая платком взмокший лоб.

— Что-то сдал ты, пан воевода, за эти годы, — не стал льстить Обуховичу Кмитич, принимая из рук адъютанта глиняный стакан красного вина.

— Так, Самуль, так, — кивнул Обухович, — года уже не молодые, а тут такие испытания.

— Почему Смоленск все-таки сдали? — спросил Кмитич. — Мы же так хорошо укрепили город!

— Город мы укрепили, а людей — нет. Не захотел народ терпеть осаду. К тому же смоляне — люди уж очень доверчивые к разного рода государственным грамотам да указам. Они посчитали, что закон в Московии имеет такую же силу, как и в Речи Посполитой. Дудки! Царь что хочешь тебе напишет, что хочешь на бумаге пообещает, а потом просто сделает, как ему надо. Ему суд не страшен, кроме божьего, которого, похоже, царь не боится. Может, он и в Бога-то не верит? Да и порох в городе заканчивался. Людей на кватеры не хватало. Хотя, по моим подсчетам, вместе с секретными запасами пороха нам бы еще хватило сил на день интенсивного боя. Немного.

Но царь бы на большее уже не решился. И я был полностью уверен, что после провального генерального штурма царь уже не станет проводить второй приступ. Но тут не выдержали нервы у нашего городского судьи. Голимонт. Помнишь его? Я же не деспот! Не мог я заставить людей против воли сражаться.

— Пойми, Филиппе, тут не о выборах речь шла, а о защите города. Нужно было вводить прямое подчинение твоему приказу под страхом смерти. Зря ты голосование устроил. Война — это тебе не выборы депутатов в сейм или короля, и тут не до либеральностей и расшаркиваний. Приказал, и все дело!

— Выхода не было, Самуль. Мы сидели, как на пороховой бочке. Голимонт народ на бунт подбивал, они силой пытались у меня знамя забрать. Хотя, — Обухович в сердцах махнул рукой, — может, ты и прав, слиберальничал я не вовремя. Сейчас бы так уже не поступил. Смоленск все-таки мог обороняться, как ныне Слуцк все еще держится или Старый Бы-хов. Вот видишь, суд меня оправдал, а перед своим собственным судом я себя все еще обвиняю.

— Ладно! Все это былое! — Кмитич снял шапку, бросил на столик и отпил вина. — По большому счету, если бы не твоя работа, то Смоленск и дня не продержался бы. Сложно было выиграть судебное дело? Долго тебя морочили?

— Так, — улыбнулся в белесые усы Обухович, — сложновато и долго. Обидно было. Особенно всякие эпиграммки читать про себя, какого-то умельца-щелкопера Комуняки, явно псевдоним кого-то из моих недругов. Эпиграммка и хороша бы была, если бы другие города хотя бы полсрока от осады Смоленска продержались. Так ведь нет! Ни Полоцк, ни Могилев, ни Менск, ни Витебск долго не выдержали. Так что, как видишь, оправдали меня полностью. Вот пасквиль этого Комуняки я переписал. Для истории, — усмехнулся Обухович и достал из кармана замусоленный лист бумаги, развернул и зачитал:

— Милостивы пане Обухович, а мой ласкавы пане!.. И так знаю, што нудно Вашей Милости на животе. Не гневайсе, Твоя Милость, на мене, што титулу воеводского не доложив: написавши я воеводою Смоленским, то б я солгал… Я так ро-зумею: коли Смоленск продали, то и титул продали. Много людей об том звешчали, што люди и гроши побрали. Лепей было, пане Филипе, сядеть у Липе…

Обухович посмотрел на Кмитича:

— Ишь, как пишет, шельма, мол, продали Смоленск. Как бы он сам всю жизнь так продавал, как я!

— И ты после всего этого согласился воевать за Яна Казимира, а не за Карла Густава?

— Так, — вновь улыбался Обухович, — то же самое у меня на ступеньках здания суда спросил мой сын. Так и сказал: «Ты должен ненавидеть эту страну после всего, что ты для нее сделал, и после всего, что она сделала для тебя!» Я же ему ответил, что московского воеводу Шейна за то, что не смог захватить Смоленск, казнили, а меня судили, выслушали и оправдали. Разве это не прекрасно?! За такую страну я и буду воевать!

Кмитич, глядя на лист в руках Обуховича, тоже достал из кармана потертый, аккуратно сложенный лист и развернул его.

— Что это? — спросил Обухович, глядя на непонятные слова из латинских букв.

— Это посмертное письмо гетмана. Он написал его по-жмайтски. Значит, шифровал. У тебя под боком нет верного человека, знающего жмайтский?

— Верного? Нет, — покачал своей шляпой Обухович. — Ты ведь, вроде бы, немного латышский знаешь?

— Латышский очень мало похож на письменный жмайтский. У меня невеста знает жмайтский. Придется ее ждать. Но когда я ее увижу, я и сам не знаю.

— Ты собираешься вновь жениться? — улыбнулся Обухович. — Значит, твой брак с пани Злотей распался?

Кмитич вздохнул, пожав плечами, развел руки, но Обухович остановил его протянутой ладонью:

— Не объясняй! Я первым, возможно, понял, что твоя женитьба на этой милой и слишком юной девушке — ошибка молодости. Хотя она ни в чем не виновата. Просто ее родитель держит девушку в ежовых рукавицах.

Поляки были очень рады появлению Михала Радзивилла в своих рядах. О их с Кмитичем подвиге в Ченстохово все уже были наслышаны. Король присвоил Михалу звание полковника его королевской милости — теперь Несвижский князь уравнялся в должности с Кмитичем, а оршанскому князю король даровал поместье под Варшавой.

— Ну, дзякуй вяли кий, ваше величество! — в самом деле обрадовался Кмитич. — До сей поры я был нищим, без маентков и даже без хаты. А еще жениться собрался…

Новоиспеченный двадцатилетний полковник Михал горел желанием оправдать доверие и награду короля и со своим полком пошел на соединение с Сапегой, чтобы идти потом на Сандомир, где все еще стоял лагерем Карл Густав. Ряд мелких стычек с подразделениями сил альянса не привели польско-литвинские силы к успеху, но и шведский король почувствовал себя уже не так фривольно. Польша бурлила, и свободного подхода к Львову, где он стремился разбить Яна Казимира, уже не было. Стычки с княжескими отрядами и партизанами еще больше убедили Карла Густава отступить от русинского города. Междуречье Вислы и Сана, где отступало десятитысячное войско Карла, принадлежало маршалку великому литовскому Юрию Любомирскому и его родне. Маршалок объявил, что все крестьяне, которые выступят против оккупантов, получат полную свободу. Отступление войска Карла проходило под постоянными атаками мелких партизанских отрядов русинских селян. Не имея возможности нанести поражение шведскому войску, находчивые крестьяне изображали прибывших на подмогу крымских татар, громко хором завывая: «Аллах акбар!»

Армия шведского короля стала терпеть большую нужду в провианте. Стали падать кони, их тут же съедали. Солдаты шли, еле волоча ноги по разбухшей от влаги весенней земле. Некоторые просто падали и оставались на дороге. Чешские наемники начали дезертировать. Когда к ним подходили местные крестьяне, они, обессилевшие, сдавались либо даже просто просили смерти. Изможденное и поредевшее войско Карла Густава вернулось в Сандомир. Только здесь король Швеции вздохнул с облегчением — его лагерь, прикрытый с двух сторон реками, выглядел неприступным. Здесь можно было отдохнуть и перевести дух после неудачного похода на Львов.

Шведы стали строить мост. Из самого города, где также находился гарнизон альянса, в лагерь на лодках доставили продовольствие. В это время Степан Чарнецкий с войском напал на Сандомир и после ожесточенного штурма захватил город. В последнее мгновение солдаты шведского короля взорвали замок, и он, увы, так и не достался Чарнецкому. Но все это лишь усугубляло незавидное положение в Польше Карла Густава. Он оказался в ловушке: захвачен Сандомир, перед ним на противоположном берегу расположился Чарнецкий, а к Сану подтянулся Сапега с восьмитысячным войском, в составе которого находился и новоиспеченный полковник Михал Радзивилл. Теперь шведский король не ощущал себя в безопасности. Наоборот, ему казалось, что он попал в засаду, из которой будет крайне сложно выбраться. Однако на помощь Карлу уже шел брандербургский курфюст Фредерик Вильхельм с почти пятью тысячами солдат.

17-го мая царь Московии Алексей Михайлович Романов наконец-то решился официально объявить войну Швеции, о чем даже слышать не хотел еще полгода назад. Теперь же удивленным послам Швеции было заявлено, что мир между Московией и Стокгольмом нарушен шведами. Сей скандинавской стране приходилось теперь воевать на два фронта: и против поляков, и против московитов. Главной же причиной «нарушения» мира царь назвал… неправильный свой титул в постоянных обращениях шведских послов к нему, светлейшему из светлейших. В Швеции не сразу поняли, шутит ли царь или нет. Однако царю было не до шуток. Алексей Михайлович громогласно заявил, что он выступает «на недруга своего, на шведского короля мстить неправды его». Текст этого стандартного заявления, кажется, был полностью списан с ультиматума в момент объявления войны польскому королю «за неправды его». Часть речного флота, строящегося на верфях Смоленщины для переброски войск к шведским территориям, была уже готова. Московские рати начали погрузку и отправку войск на северо-запад. Огромная армия под командованием Петра Потемкина выступила к Финскому заливу при поддержке донских казаков, о найме которых позаботился патриарх Никон, благословив их на войну.

* * *

В связи с появлением на театре военных действий нового врага в лице Фредерика Вильхельма Чарнецкий, Сапега и Любомирский срочно созвали совет. На него явился и Михал.

— Я и пан Любомирский пойдем на брандербуржцев, — заявил Чарнецкий, стоя над столом с развернутой картой, — а пан Сапега продолжит осаду лагеря Карла. Згодны, панове?

Все согласно кивнули головами. Лишь один Михал выступил вперед:

— Хм, — он смущенно тер подбородок, — коль уж я полковник его королевского величества, то разрешите и я выскажу свое мнение. У Карла почти десять тысяч солдат. У нас с Са-пегой — восемь. Мы все рискуем, оставляя меньшее число воинов при Карле Густаве. Как раз было бы целесообразней выставить против Карла пана Любомирского и вас, пан Чарнецкий. Ну, а я с Сапегой пошел бы на немцев. У тех, кажется, не более пяти тысяч. Наш восьмитысячный корпус с ними справится.

Все вопросительно переглянулись, считая, что логика в словах молодого полковника есть, но Чарнецкий несколько нервно поглаживал пальцами свою огромную бороду. Он был явно против, чтобы его исправлял двадцатилетний юноша, пусть он и Радзивилл, пусть и полковник его королевского величества.

— Нет, — замахал коротко стриженной головой Чарнецкий, — как я сказал, так и сделаем. Это будет лучше. Мы не знаем точного количества войск у немцев.

Михал пожал плечами. Он не мог при всех и при Сапеге сказать честно, что осторожный Сапега не соперник решительному Карлу даже при равенстве сил, ну а при меньшинстве — поражение обеспечено. Шведский король смог бы разбить Великого гетмана и с тремя тысячами своих солдат. Но… приказ есть приказ.

Сомнения Михала очень скоро оправдались. Карл, дав отвлекающий бой, где литвины понесли поражение, стремительным маршем переправился через Сан и ушел в сторону Варшавы. Михал оказался прав, Чарнецкий — нет, а Сапега посрамлен вновь. В оправдание русскому воеводе пошло лишь то, что он встретил-таки войско Фредерика Вильхельма и нанес ему поражение. Затем Чарнецкий пошел в Пруссию, Лю-бомирский отправился к Торуни, а Сапега с Михалом под развернутыми знаменами, под бой барабанов и литавр двинулись к польской столице по варшавскому тракту, окруженному густыми лесами. По дороге к ним примыкали все новые и новые хоругви и ополчения. Войско выросло до 12 ООО человек одних лишь солдат, не считая гражданских добровольцев.

Подходил к концу первый месяц лета. Литвинско-польские войска сгрудились вокруг Варшавы. Михал впервые увидел столицу после 1648 года. Сейчас, однако, эта был вовсе не тот праздничный нарядный город. Варшавалредставляла из себя грозную твердь, ощетинившуюся черными зевами пушек всех калибров. Защищал Варшаву гарнизон в пять тысяч опытных немецких, чешских и союзных альянсу польских солдат с частью шведских. Командовал гарнизоном немецкий фельдмаршал Виттенберг.

Кмитич был уже здесь. Его уговорили — главным образом Обухович — возглавить артиллерийскую батарею, и Кмитич свое дело выполнял четко. Обухович командовал всей осадой. Он также знал свое дело. Осада началась ночью в предпоследний день июня с артиллерийской дуэли. Потянулись дни активных обстрелов стен, дерзких вылазок защитников оккупированного города, разведывательных штурмов пробитых стен поляками и литвинами. Подтянулись Чарнецкий и Любомирский, появился с посполитым рушением и сам Ян Казимир. С собой король привел в общей сложности более двадцати пяти тысяч человек. Ни Кмитичу, ни Обуховичу, ни Михалу, ни, скорее всего, самому Яну Казимиру не нравилась пестрая армия, что стала обозами вокруг Варшавы. В самом деле, на призыв короля откликнулись не только шляхта и благородные люди. Было много и таких, которым война, похоже, была лишним поводом пограбить и пошалить. Этих похожих на разбойников личностей, часто разгуливающих в изрядном подпитии, офицеры с презрением называли быдлом, но Ян Казимир призывал уважать всех без исключения. Помимо дисциплинированных солдат и шляхтичей здесь была масса людей, к армии ранее не имевших никакого отношения: крестьяне, горожане, хуторяне. Они разношерстной толпой таскали с собой мутные бутыли самогонки, пили, дрались между собой и с солдатами, лезли без команд на стены, гибли десятками, сидели в специально организованной для них полковой тюрьме, грабили местные хутора и деревни, висели повешанными за беспорядки и грабеж на ближайших дубах…

Тем не менее, Кмитич не мог не оценить той самоотверженности, с какой поляки, среди которых было немало все того же «быдла», облепливали стены, яростно штурмуя город. На них сыпались сверху камни и бревна, их расстреливали ядрами, картечью и пулями, лили на головы расплавленную смолу и кипяток, но они все шли и шли, будто в запасе каждого из них была как минимум еще одна жизнь. Впрочем, Обуховича сей факт жутко злил.

— С такими темпами штурмов у нас людей не останется через неделю! — возмущался воевода, и Кмитич с улыбкой отмечал все того же старого ворчуна Обуховича, так хорошо знакомого ему по Смоленскому сидению.

Как-то незаметно для Кмитича пролетела его любимая Ку-паловская ночь, когда литвины поют свое:

Ой, рана на Йвана,

Проці Йвана ночка мала,

Ой, рана на Йвана…

Все поглотила война. Кмитич забывал о праздниках, о традициях и приметах, которые раньше так соблюдал, так с удовольствием отмечал все праздничные дни и ночи… Нынче в голове оставалась лишь та информация, которая помогала выжить на этой войне, где не было места ни единому празднику.

Осада продолжалась. Хаотично, бестолково, не так, как хотел Обухович, но продолжалась. Крестьянам строго приказывали слушаться командиров, не лезть вперед, когда не надо, они слушали, старались подчиняться, но на следующий день вновь без приказа шли под пули и ложились мертвыми у стен. Очень скоро исчезли все малейшие признаки дисциплины. Казалось, каждый сражался сам по себе, как хотел, как мог. Уже пять тысяч человек из двадцати тысяч штурмующих Варшаву погибло, и гибли каждый день все новые и новые десятки и сотни людей. Но волны штурмующих захлестнули-таки город. Сражение перешло на саму стену, на улицы Варшавы. Люди стреляли друг в друга, дрались на саблях, ножах, на пиках, на кулаках. Бои шли за каждый угол, за каждый дом. Гарнизон Виттенберга оборонялся куда как более профессионально — еще пять тысяч поляков полегло на улицах и стенах родного города. Но час за часом сопротивление затухало. Поляки и литвины стали медленно, но верно одолевать своих врагов.

Виттенберг отступил в бернардинский монастырь, который теперь яростно отстреливался. Поляки подтащили пушки и принялись расстреливать здание. В ход пошли не только ядра, но и зажигательные гранаты. Еще чуть-чуть — и из-за дыма и пыли остатки гарнизона уже не могли обороняться и выбросили белый флаг, стали выходить с поднятыми руками, но на это мало кто обращал внимание. «Голытьба» с переделанными на пики косами набрасывалась на сдающихся, резня продолжилась уже в самом монастыре. Целый час гарнизон Виттенберга командующего Эрскина оборонялся от разбушевавшейся толпы. Даже польские офицеры не могли остановить людей, тщетно крича, что враг сдается, что выброшен белый флаг. В итоге, с трудом, но принять капитуляцию Виттенберга все же получилось. Варшава вновь была в руках Яна Казимира. Он торжествовал. Но остановить одуревших от крови и боя людей никак не удавалось еще долго.

Михал с двумя пистолетами в карманах и саблей быстро шагал по главному бульвару Варшавы, Королевскому шляху. Вокруг дым, валяющиеся каски, ядра, мушкеты, убитые. Но Несвижский князь не обращал на все это внимания — он спешил. Михал почти каждый день думал о том, как вновь возьмет в руки раму картины «Огненный всадник», что должна храниться здесь, в Варшаве, откуда ее так и не успел отправить по адресу в Несвиж пан Тарковский. Вот только не было уверенности у Михала, что его любимая игрушка — идеальный портрет Кмитича работы его друга Вилли — все еще здесь. Ведь захватчики запросто могли изъять ее и увезти в Пруссию, или в Брандербург, или в Швецию, либо в Чехию — и тогда пиши пропало. С этой мыслью Михал смириться не хотел. Не хотел даже думать об этом. Он спешил к дому пана Тарковского, где должна была, по идее, храниться его картина, настороженно прислушиваясь к выстрелам и крикам где-то неподалеку. Город сдался, но бои на его улицах продолжались.

— Эй, пан! Забил немца! Ха! — раздался хриплый пьяный крик прямо над ухом Михала. Князь вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял усатый мужик в распахнутом кожухе. В одной руке он сжимал топорик на длинной рукоятке, а в другой… за темные перепачканные кровью волосы держал чью-то отрезанную голову с длинными черными усами.

Михал побелел, не зная, что сказать. Тут же появился польский офицер с тремя пехотинцами в голубой форме польского королевского войска.

— Офицер, наведите порядок! — крикнул ему по-польски Михал. — Уберите этих пьяных! — и он указал на мужика, чувствуя, как что-то подступает к горлу при виде отрезанной головы. Офицер резко повернулся к пьяному, выхватил пистолет и разрядил прямо в грудь мужика. Тот выронил свой трофей, хрипло заорал и рухнул с выпученными не то от боли, не то от удивления глазами. Михал остолбенел.

— Холера ясна! Как надоело это быдло! Карать мародеров без суда на месте! — прокричал офицер, видимо, повторяя слова приказа. По остервенелому выражению лица офицера было видно, что подобные добровольцы-охотники уже давно вывели его из себя… Михал с побелевшим лицом смотрел, как человек с топориком лежит ничком в луже крови, а рядом валяется отрезанная голова, видимо, немецкого солдата. Князя тошнило. Он качнулся, отвернулся и быстро направился за ближайший угол, прижимая платок к губам. В дом к Тарковскому Михал в тот день так и не попал.

Глава 11 У Тарковского

Михал постучал в деревянную дверь тростью и прислушался. Внутри кто-то засуетился, послышались шаги, шорох, но открывать дверь никто не торопился.

— Пан Ежи Тарковский! Это Михал Радзивилл! Я пришел за своей картиной! Может, все же откроете? Я вас слышу, пан Ежи!

Дверь скрипнула, приоткрылась. В лоб Михала уперся ствол охотничьего мушкета.

— День добрый, пане! — Михал расплылся в улыбке, что, наверное, выглядело комично, с направленным в лоб дулом.

Перед Несвижским ординатом стоял невысокий сухонький человек лет шестидесяти-шестидесяти пяти с гладким тщательно выбритым розовым лицом и длинными седыми волосами. Во всем черном.

— Я могу видеть пана Тарковского? — спросил Михал старичка с мушкетом, аккуратно отстраняя тростью мушкетный ствол в сторону, чтобы случайно произведенный выстрел не выбил ему мозги. Из-за спины седовласого старичка испуганно выглядывали две женщины — пожилая и совсем молоденькая, с буйной золотистой шевелюрой.

— Вы пан Михал Казимир Радзивилл? — спросил старичок, не опуская мушкета.

— Так, пане, он самый, сын Александра Людовика, которого пан Тарковский должен хорошо знать.

Ствол мушкета резко скользнул вниз. Голубые глазки старичка блеснули приветливыми искорками.

— Вы уж простите, пан Михал! Варшава из милого старого мазовецкого города превратилась в ад. Бояться нужно не столько немцев или шведов, сколько своих! Проходите! Я и есть Ежи Тарковский.

Сухонький пан в черном сделал шаг назад, пропуская в дом Михала. Несвижский князь шагнул за порог, снял шляпу — ее тут же подхватила молодая женщина, видимо, служанка Тарковского. Она же помогла снять с Михала его модный короткий черный плащ.

Михал огляделся. Типичные небогатые апартаменты Старого города, где ютятся лавочники да ремесленники, с грубо оштукатуренными серыми стенами. Небогатая скудная мебель… Михал сглотнул — неужели Тарковского ограбили?! Где же его знаменитые коллекции картин, ювелирных изделий и прочих безделушек со всего света?

— Ну и время нынче, пан Радзивилл, ну и время! — причитал пан Тарковский, уводя Михала куда-то по темному узкому коридору. — Идите за мной, пан.

Вдруг Тарковский ткнул суховатой рукой стену, и она повернулась, как дверь. Михал последовал за хозяином в потайной ход, освещенный лампами, стоящими на полках. Весь коридор, по которому, как по лабиринту, пробирались Тарковский и Радзивилл, был заставлен полками, ломившимися от статуэток, больших и малых картин, сосудов и ваз, каких-то закупоренных бутылок темно-зеленого стекла, банок, свертков бумаг, кукол, богато инкрустированных пистолетов, странных мечей с длинными рукоятями, шкатулок, толстых книг и прочего, чего даже невозможно было запомнить.

«Ничего себе!» — думал Михал, сворачивая следом за Тарковским уже за третий поворот. Он словно попал в иной мир, мир детских сказок и снов. Пахло какими-то чудными ароматами, иногда нос Михала улавливал знакомый по мастерской Вилли запах краски, холстов… Порой он чуял что-то похожее на французские изысканные духи… Вот череп, вырезанный из хрусталя, а вот чудная модель испанской каравеллы, на которой плавал Христофор Колумб.

— У вас тут как в раю! — не выдержал восхищенный Михал. — Я бы жил здесь!

— О, пан Радзивилл! Не вы одни жили бы здесь! Здесь собраны чудеса со всего света!

Тарковский остановился напротив одной из полок, снял огромную книгу, раскрыл. В книге были записи от руки, видимо, самого пана Тарковского. Он открыл последнюю страницу и стал водить по ней пальцем, что-то отыскивая.

— Рембрандт, «Польский всадник», — произнес наконец Тарковский.

— Ну, не Рембрандт, а Вильям Дрозд. И не «польский», а… «огненный» или «литвинский», — поправил Михал Тарковского.

— В самом деле? — Тарковский вопросительно покосился на Михала. — Я не знаю никакого Вильяма Дрозда. А вот картина Рембрандта у меня имеется. Поверьте мне, молодой человек, я отлично знаю, как накладывает мазки этот гений кисти.

— Дрозд пока неизвестен, — ответил Михал, — он ученик Рембрандта, и нет ничего удивительного в том, что мазки у них с Рембрандтом схожи. Так картина у вас, пан Тарковский?

— Так, пан Радзивилл, у меня. Если мы говорим об одной картине. Уж очень разнятся наши с вами мнения по ней.

Михал занервничал. А вдруг, в самом деле, что-то напутали? Вдруг не та картина?

— Покажите мне ее побыстрей, пан Тарковский!

Они вновь свернули в какой-то закоулок и подошли к полке, где стояли обернутые материей картины. Тарковский развернул одну из них, и от сердца Михала отлегло — она! Несвижский князь чуть ли не бросился навстречу полотну, схватил обеими руками за деревянную незамысловатую рамку, которую сам купил в Болонье перед отправкой картины домой. И вот на него вновь смотрел Кмитич, своими слегка улыбающимися глазами, молодой и безусый. Сейчас Михал чувствовал себя по-настоящему счастливым. Здравствуй, Варшава! С освобождением тебя! Здравствуй, Кмитич, огненный всадник!

— Вы хотите ее забрать, пан Радзивилл? — Михала вернул в реальность голос Тарковского, которому не хотелось расставаться с картиной. Да, он понимал, что картина не его, Тарковский даже обратил внимание, что и конь прописан не очень пропорционально, но всадник… Всадник, обернувшийся в седле, манил и притягивал, он был написан идеально. Тарковский жалел, что эта вещь не его, но воспрепятствовать передаче картины хозяину он, конечно же, не мог.

— Так, пан, хочу забрать! — Михал осекся, он сообразил, что говорит сущую чепуху. Куда забрать? В обоз? Солдатам на развлечение?

— Может, хотите отправить ее в Несвиж?

— В Несвиж? — Михал вытер платком взмокший от волнения лоб. — В Несвиж… Нет, пан, в Несвиж сейчас нельзя. В Белую? Тоже опасно. Я даже не знаю, кто там сейчас. Вся Литва под оккупантами.

— Так, может, лучше мне оставить ее пока у себя? У меня безопасней. У меня ничего не пропадет.

Михал растерянно уставился на Тарковского. Что делать? Он же так долго мечтал найти и забрать картину, и вот… Забирать и вправду некуда.

— Вы правы, пан Твардовский. Думаю, будет лучше, если картина побудет у вас, так безопасней, — решил в конце концов Михал. В самом деле, Варшава вновь в руках польского короля — здесь самое безопасное место. Так казалось самому Михалу Но…

Хотя победа и была одержана, Степан Чарнецкий не чувствовал полной безопасности. Столица захвачена, но армия Карла Густава отнюдь не повержена и находится где-то рядом. В Пруссии сосредоточились союзные войска шведского короля, в непосредственной близости от Варшавы, и они могут появиться у стен города в любую минуту. Чарнецкий принялся уговаривать Яна Казимира развить успех и выступить маршем на Пруссию, чтобы нанести альянсу окончательный удар. Но польский король колебался. Видя огромные потери при взятии Варшавы, он не мог сказать точно, сколько же у него осталось боеспособных воинов регулярной армии. Чтобы разобраться в этом, король велел быстро распустить всех гражданских добровольцев, которые все еще оставались головной болью. Это решение повлекло и другое, стихийное — стала разъезжаться и шляхта, думая, что на этом все закончилось. Охранять столицу осталось лишь 30 ООО человек, почти половину из которых составляли крымские татары, литвины Сапеги да несколько хоругвий из Червоной Руси — Галиции.

В это время на севере от границ Литвы разворачивалась новая Ливонская война. Московские войска перешли границу со Шведским королевством, внедрившись в Инфлянты. Сам Алексей Михайлович 15 июля вышел с главными силами из Полоцка. Также к июлю воевода Змеев окончательно завершил строительство флотилии для переброски войск в Прибалтику. Готовые речные струги имели длину от восьми до семнадцати саженей и могли свободно вмещать до полусотни ратных людей с полным боевым запасом. Прочие суда предназначались для доставки продовольствия, эвакуации раненых и больных нижних чинов и перевозки полковой и осадной артиллерии.

По поводу прибалтийских земель царь приказал своим воеводам следующее: «Которые уезды в Ливонии добровольно в подданство не учинятся, те места ратным людям без остатку разорять». Воеводы заверили своего государя, что «ратные люди, слыша такой указ, не оставят живущему нигде места».

Войска Потемкина быстро вторглись в район городов Кек-сгольма и Нотебурга и обложили их. Но защитники городов заперлись за крепкими стенами и не желали сдаваться. Все приступы на эти два города были успешно отбиты. Однако в первые дни августа пала столица литвинско-польского Задвинского княжества Двинск, или Дюнабург. Изрядно потрепанный недавно отбитыми осадами царских воевод Салтыкова и Ордина-Нащокина, Двинск не выдержал нового испытания. Правда, отчаянно сопротивлялись защитники Верхнего замка Двинска. Московиты никак не могли захватить его, потеряли много людей, расстреляли тьму-тьмущую ядер и гранат и, в конце концов, ворвались в замок и безжалостно перебили всех оборонцев. Царь велел переименовать Двинск в Борисо-Глебск. Осаде подверглись эстляндские Дерпт и Ней-гаузен. Московиты взяли город эстов Кокнесе, переименовав и его в Царевич-Дмитрий. Сам же царь с полками пошел на главную цель своего ливонского похода — Ригу.

Глава 12 Разгром

Михал решил все же забрать картину у Тарковского и спрятать ее в обозе Яна Казимира. «Хорошая идея! Почему она сразу не пришла мне в голову? — спрашивал сам себя Михал. — Этот старик Тарковский меня сбил с толку, не дал даже подумать самому!» Но осуществить идею молодой князь Несвижа так и не успел. Неожиданно под Варшавой появился Карл Густав с войском. Все по тревоге стали собираться и выезжать навстречу вражеской армии, приближающейся к столице с севера. 18 июля, в пятницу, у Бялолукского леса, армия шведов заняла прочную позицию шириной десять верст, выстроившись между лесом, дюнами с одного боку и восточным берегом Вислы с другого.

На солнце блестели стройные ряды касок шведских мушкетеров и кирасир, слегка колыхались на робком ветру знамена, били барабаны, играли флейты, слышались громкие гортанные команды офицеров… Правда, шведской эту армию можно было назвать весьма условно. Скорее она была немецкой: из 19 ООО лишь 3500 были шведами из личной гвардии Карла Густава — кирасиры и конные гренадеры. Брандербурж-ские же немцы курфюрста Фредерика Вильхельма насчитывали до 9000 конницы и пехоты. Шведская часть пехоты состояла из 3000 человек, набранных в Швеции, Финляндии, Карелии и Эстонии. Две тысячи литвинских гусар и драгун привел на помощь шведскому королю и брандербургскому курфюрсту Богуслав Радзивилл. Так уж получилось, что все три военачальника — шведский, немецкий и литвинский — являлись родственниками по германским династическим бракам, а из-за хитросплетений этих самых дворянских немецких браков Фредерик Вильхельм, будучи ровесником Богуслава, приходился ему… троюродным внуком! Из-за чего Богу слав не упускал случая, чтобы не подшутить над «внучонком».

У Яна Казимира собралась армия на тысячу солдат больше. Польский король считал, что победа у него уже в кармане, но Кмитич, пользуясь своим авторитетом у короля Речи Посполитой, пытался развенчать это убеждение.

— Шведы и немцы очень хорошие солдаты, Ваше величество, и прекрасно умеют воевать и обороняться. У них артиллерия лучше. Поэтому нам не следует атаковывать их первыми, — советовал оршанский полковник.

— Мой друг, — снисходительно улыбался Ян Казимир, умиленно взирая на полковника своими большими влажными глазами, — разве ты не видел, с каким патриотизмом мои солдаты шли на Варшаву? Они даже не жалели своих жизней! Моральный дух увеличивает наши силы втрое. Посмотрите, князь! — король протягивал Кмитичу подзорную трубу. — На берегу Вислы у этих германцев совершенно тонкая линия обороны: пикинеры, мушкетеры и строй драгун. Как мне доложили, все они финны, эсты да балты Ливонии, вояки слабые. Мы их сомнем одной лишь атакой.

На восточном берегу реки линия обороны Карла Густава и в самом деле представляла из себя достаточно узкую линию мушкетеров с пикинерами и латышскими драгунами. Это не ускользнуло от внимания не только Яна Казимира.

— Мы их враз разобьем! — заверяли короля почти все офицеры, зная, что шведская пехота набрана из финнов да карелов — «плохих вояк», как характеризовали их сами поляки. Теперь и Кмитичу стало казаться, что победа вполне по зубам польской коннице и будет достаточно легко достигнута.

— Тогда я атаковал бы как можно быстрее, пока они не укрепились, — высказал свое мнение Кмитич.

Приказ атаковать последовал незамедлительно. Польские гусары, кирасиры и драгуны под развевающимися знаменами храбро ринулись на этот узкий участок обороны альянса. Поляки обошли кустистые участки, стали подниматься на пологий берег. Гусары и драгуны наскочили на узкие позиции пикинеров, преодолевая ожесточенный огонь мушкетеров и… отскочили назад. Вновь, разогнав коней, налетели под огнем своих драгун и снова отпрянули. С какой бы стороны ни налетали тяжелые всадники, их встречали мушкетные залпы и острые длинные пики. Узкая полоска вражеских копейщиков стояла на удивление твердо: второй ряд пикинеров выставил свои пики между двумя первыми рядами, а третий ряд прилег так плотно, что пики второго и третьего рядов выходили наравне, и польская конница не могла прорвать этот частокол. Острые пики впивались в морды коней, те вставали на дыбы, сбрасывая седоков… Огонь польских драгун частично расстроил ряды эстляндских, финских и карельских пикинеров и пехотинцев, но, тем не менее, «плохие вояки» под четкие команды своих офицеров быстро перестраивались, оттаскивая убитых и раненых, и держали оборону крепко. Пришлось под ключить пехоту и кавалерию Са-пегй. И лишь после этого к вечеру солдаты Карла Густава оставили позиции и отступили. На этом день и закончился, хотя и с некоторым конфузом, но с позиционной победой Яна Казимира, пусть в стане польского короля все были несколько обескуражены таким неудачным началом первого дня боя.

— Не все так уж гладко проходит, как нам казалось, — говорил своим офицерам Ян Казимир, — срочно пошлите гонцов за Чарнецким. Пусть прибудет на помощь.

— Нам нужно отступать, мой король! — тревожно говорил Фредерик Вильхельм Карлу. — Обоз с провиантом мы оставили в Модине. Пищи у солдат всего на три дня.

— Ни шагу назад! — сдвигал гневно брови Карл. — Строить редуты напротив польских! Мы продолжим битву до полной победы с едой или без еды!

Следующий, субботний день начался с того, что брандер-буржский командующий Фредерик Вильхельм занял холм для своих пушек, которые принялись тут же активно обстреливать с высоты польские позиции около Бялолукского леса. Чарнец-кий все еще не появлялся. Попытки атаковать пушки польскими хоругвиями вновь не принесли успеха. Более того, пока поляки тщетно атаковывали батарею немцев, шведско-немецкие кавалерия и пехота незамеченными прошли по правому флангу и заняли новую позицию под носом у Яна Казимира, что сделало невозможной оборону польского короля на этом не готовом для защиты участке. Этот дерзкий маневр шведского короля стал самым неприятным сюрпризом для Яна Казимира. Благодушное настроение главнокомандующего Речи Посполитой окончательно улетучилось. Польский король даже и предположить не мог, что количество сил и диспозицию его войска Карлу выдал французский представитель де Лумбре, отряд которого шведы и немцы встретили под Варшавой. Узнав от де Лумбре, что у Яна Казимира до тысячи литвинских элитных гусар, Фредерик Вильхельм стушевался:

— Предлагаю все-таки отступить, — советовал он шведскому королю, — поляков и литвин больше, и я, Ваше величество, не горю желанием сталкиваться с литвинскими гусарами Радзивилла и Сапеги.

— Нет, мы примем битву! — настаивал Карл Густав. — Разве не прекрасно, мой друг, что поляки уже не воюют с нами как разбойники, а собрались на честный бой!..

Увидев перед собой вражеские шеренги, Ян Казимир тут же приказал Яну Павлу Сапеге без промедления атаковать новые позиции врага, боясь, что шведы атакуют первыми.

— Пусть атакуют, — попытался спорить Сапега, — нам обороняться здесь, среди дюн выгодней, чем штурмовать их в лоб.

Но Ян Казимир настаивал на атаке. Гусарская хоругвь Сапеги развернулась к штурму неприятельских укреплений. Здесь в первых рядах рядом с гетманом находились и русский галицкий князь Собесский, и племянник Сапеги Александр Полубинский, и Михал Радзивилл с боевым товарищем, бравым гусаром Яном Ковалевским — всего девятьсот пятьдесят «крылатых гусар», элита литвинской тяжелой кавалерии, молодые шляхтичи, в основном католики, полные решимости порубать чужие латы за славу короля и отечества. Сапега их всех намеревался бросить в бой, но Полубинский, не в пример своему дяде, трезво оценив не очень подходящий для атаки ландшафт, убедил атаковывать силами не более шести сотен, а в случае неудачи тремстам остальных поддержать их. В случае же прорыва три сотни также должны были помочь довершить разгром врага, по мнению Полубинского. Однако триста пятьдесят гусар, оставшихся в резерве, Ян Казимир тут же распорядился перебросить на другой фланг, боясь прорыва.

— Но ведь там их тысячи две, не меньше! — высказывал опасение Михал, указывая пальцем на неприятельские позиции у Бялолукского леса. — Нас мало против них. Нужна поддержка, Ваше величество!

— Ерунда! Это пехота и пикинеры! Прорвем по фронту и погоним прочь, — успокаивал крестника Ян Казимир, — в случае чего я лично со своей хоругвью поддержу вас.

И вот шестьсот гусар спешно выстраивались для атаки. Мимо Михала Радзивилла проскакивали незнакомые и знакомые шляхтичи-католики: вот усатый и улыбчивый Кржижановский, вот молодой Ежи Выговский, дважды бывавший вместе с отцом в гостях у Радзивиллов в Несвиже, вот хороший знакомый менский шляхтич Ян Хлебович, у которого гостил не раз сам Михал… Над головами в блестящих шлемах шумели на ветру белоснежные Георгиевские знамена и двуострые белые с красными крестами прапора на концах пик. Нетерпеливо фыркали кони, позвякивали уздечки.

Михал оглядывался, то и дело приветствуя кивком головы знакомых. Он нервничал и, чтобы укрепить свой дух, бросил взгляд на своего старшего товарища, двадцатипятилетнего русинского князя Яна Собесского, человека уверенного, с сильным характером. Правда, лица Галицкого князя Михал так и не увидел из-за лицевого щитка богато инкрустированного шлема. Михал перевел взгляд на Яна Ковалевского, молодого и вечно веселого пана, с каким-то буйным цыганским темпераментом и такими же цыганскими темными локонами, выбивающимися из-под островерхого шлема. На веселых балах Ковалевский всегда был заводилой и автором различных шуток и смешных розыгрышей, парнем он был лихим и неунывающим, и его белозубая улыбка и весело блеснувшие навстречу взгляду Михала карие глаза в самом деле чуть успокоили Несвижского ордината. Но далеко не совсем. Ковалевский был все-таки ровесником Михала и, возможно, просто скрывал за своей веселостью такие же волнение и страх, что сейчас так не вовремя предательски скребли Михала по спине острой кошачьей лапой.

Младший сын Римко Шулковича, семнадцатилетний Якуб, парень с длинными белокурыми волосами, похоже, тоже волновался, нервно сжимая сигнальный горн. Михал кивнул Якубу, затем оглянулся и отсалютовал левой рукой в железной рукавице Александру Полубинскому, который улыбнулся в ответ, подъехал. На левое плечо Полубинского была наброшена леопардовая шкура, подбитая темно-красным бархатом. Смотрелся польный писарь как сошедший с небес Архангел: нарукавники, набедренники, кираса, шлем — все новенькое, все ярко блестит на солнце… Опытный Полубинский видел, что Михал волнуется, знал, что парень еще не очень опытен в кавалерийских рубках, и поэтому тщательно проверил оснащение седла Несвижского князя: подергал, проверяя на прочность, нагрудный и подхвостный ремни его коня. Ремни сидели прочно, они должны были обеспечить всаднику твердую опору при ударе копьем на полном ходу. Проверил Полубинский, есть ли пистолет у левой седельной луки, приторочен ли кончар — четырехгранный панциропробойник… Миха-лу при этом стало даже как-то неудобно.

— Вы, право, пан Алесь, меня смущаете. Как нянька, меня проверяете. Не первый год уже… — тихо произнес Несвижский князь, бросая смущенные взгляды на Ковалевского, с ироничной улыбочкой наблюдавшего за ними.

— Ладно-ладно, — буркнул в ответ Полубинский, — я командир сотни, я знаю, что делать. У всех уже проверил, кроме тебя. Крепче при ударе копье держи. Ремни у тебя крепкие, конь хорошего хода. Все будет добра. А нервы… у хорошего воина перед хорошей битвой нервы должны пошаливать. Иначе ты и не воин, а дурень полный. Уразумел, пан Михал?

— Так, — кивнул Радзивилл в ответ, пряча вспыхнувшее красной краской лицо.

И Полубинский тоже кивнул в ответ своей блестящей новенькой каской, рифленой под еловую шишку, отчего шлем польного писаря блестел, как церковный купол. Левую щеку Полубинского «украшал» шрам, нанесенный зимой Богуславом под Тикотином.

— С Богом! — крикнул Сапега, выкинув вперед руку с блеснувшей на солнце острой карабелой. Якуб Шулкович, приложив мундштук к губам, уже давал сигнал атаки, как вдруг с удивленным лицом опустил горн. Лошадь гетмана, слишком сильно потянутая за повод, заржала, дернулась, встала на дыбы, а Сапега, как-то нелепо взмахнув руками, вывалился из бархатного седла и рухнул в траву, громко закричав:

— Ох! Нога! Нога!

Несколько гусар бросились к упавшему гетману.

— П-р-р! Сто-ой! — осадил коня Полубинский, натянув повод. — Черт! Шулкович! Отбой! Что там такое? — воскликнул он раздраженно, все еще успокаивая своего горячего скакуна, рванувшего было с места. Конь храпели недовольно косился на своего седока.

— Кажется, сломал ногу! — крикнул Сапега. Ему быстро поднесли носилки, положили. Михал стоял дальше других на левом фланге, он, привстав в стременах, склонился к шее коня, пытаясь увидеть, что же там происходит в центре.

— Что случилось? — крикнул он хорунжему Хворостовскому, что со знаменем в руке стоял ближе к позиции гетмана.

— Кажется, наш гетман сломал ногу! Плохая примета, пан Михал! — ответил хорунжий.

Два гусара бегом пронесли Сапегу прямо мимо Михала. Гетман, без шапки, полулежал на носилках, опираясь на локоть. Его белоснежные долгие усы и такие же седые и длинные на затылке волосы колыхались в такт быстрым шагам гусар. На лице гетмана Михал прочел… облегчение!

— Ave caesar imperator! Morituri te salutant![7] — к чему-то негромко произнес Хворостовский.

Михал нахмурился. Иронию Хворостовского понял, но не одобрил.

— Пан Полубинский! Командуй, племянник! Не подведи! — кричал гетман с носилок.

«Не специально ли он упал? — мелькнула мысль в голове Михала, и враз в памяти всплыли все недобрые слова, что говорил о Сапеге Кмитич. — Нет, не может быть! Случайность… Досадная случайность…»

Полубинский поднял высоко саблю, привстал в стременах, его шлем блеснул солнечными зайчиками.

— Хоругвь! Вперед! — громко прокричал Полубинский. Сигнальщик тут же протрубил атаку.

Строй вздрогнул. Шух-шух-шух! Крылья за спинами гусар, прикрепленные к седлам, издавали характерный шум, когда кони неспешной рысью сорвались с места. Передние ряды ощетинились длинными копьями. Второй ряд высоко воздел вверх сабли, отражающие солнечные лучи теплого летнего дня. Шесть сотен «крылатых всадников» на рослых жеребцах приближались к шведско-немецкому строю, поднимая клубы пыли. Из-за пыли уже не было видно задних рядов гусарской конницы.

— Руби! — прокричал Полубинский. Гусары перешли на галоп, воздух наполнился хором громких криков подбадривающих себя всадников. Нарастал бег коней, дрожала земля под копытами сотен конников. Крылья за спинами кирас издавали уже не ритмичный шум, но свистящий гул, слившийся с протяжным криком людей в мистический вой. Михал дал шпоры коню и несся как ветер по полю на железную стену немецких рейтар. Волнение полностью исчезло, появился лишь азарт предстоящего боя.

Т-т-тах! Брандербужцы с колена дали залп из мушкетов, чтобы не мешать второму ряду стрелять стоя. Засвистели злые пули. Вываливались из седел раненые и убитые гусары, падали, спотыкаясь, сраженные кони, всадники летели через их головы. Но пули уже не могли остановить железную лаву. Впереди размахивал саблей Полубинский. Он что-то кричал, но Михал ничего не мог разобрать: в этот миг раздались новые залпы мушкетов. Рядом с Михалом, между ним и Ковалевским, вылетел из седла гусар — пуля попала ему в голову. Загрохотали пушки где-то со шведской стороны. Михал летел вперед, не понимая, в кого же бьют эти орудия. Ж-ж-ж-ж-ж! — артиллерийская граната пролетела прямо над головой. Где-то сзади послышались разрывы. «По нам бьют», — успел подумать Михал. Но ему было уже не до этого. Несвижский князь несся, выставив вперед копье, перекладывая длинную шпагу из-за бедра на правую кисть, чтобы иметь руку свободной для копья. «Руби-и-и!» — взревел могучий хор шестисот голосов.

Гусары с громким боевым кличем обрушились на правый фланг брандербужцев и смяли один за другим первых шесть-семь рядов. Многие гусары из первого ряда при этом сами остались на вражеских копьях пикинеров, но их кони, уже без седоков, мощным тараном прошли вперед. Задние ряды чуть притормозили, чтобы не создать толчею. Началась жестокая рубка. Немцы, среди которых были и жители Инфлян-тов, стали быстро отступать под чудовищным напором сотен железных всадников. Весь фронт шведско-брандербужского войска стал пятиться, обещая вот-вот показать спину.

— Ага! Что я говорил! Полубинский их бьет! Наступают наши! Ничего не вышло у нашего друга Карла! — радостно кричал Ян Казимир, отрывая глаз от подзорной трубы, оборачиваясь к своей хоругви. Он вытащил из ножен саблю, готовясь отдать полякам команду поддержать победный триумф их братьев-литвин.

Ситуация для Карла Густава и Фредерика Вильхельма становилась критической. Кажется, все шло к победе железных литвинских всадников. Правда, численный перевес на этом участке все-таки был за шведской стороной. Но гусары Литвы оборачивали это преимущество в ничто. Шаг за шагом теснили литвины врага. Карл Густав выхватил саблю, сигналами собрал вокруг себя офицеров и громко прокричал:

— Widerstehen! [8]- король говорил по-немецки, чтобы понимали и брандербуржцы, и саксонцы, и пруссы, и рижские немцы, и сами шведы. — Wir haben keinen anderen Auswahl! Sterben wit oder kämpfen und siegen! [9]

Карл Густав со своими кирасирами пошел навстречу литвинам, сам возглавляя атаку. Сшиблись два закованных в сталь конных ряда. Развернулись и сошлись с гусарами немецкие конные гренадеры, а также драгуны Богуслава Радзивилла. Сам Богуслав старался держаться рядом с королем — Карл Густав отвел ему роль личного охранника. Здесь литвины Полу-бинского уступали числом в три раза.

Вокруг Михала стоял грохот и лязг металла, слышались крики и брань на немецком, русском, шведском, польском, финском, латышском… словно рухнула Вавилонская башня, смешав все народы в одну огромную разноязычную толпу. Раздавались выстрелы седельных пистолетов немецких гренадер, кто-то из гусар вываливался из седла. Вскрики людей, хрип и ржанье коней слились в единый гул жестокого боя. Чуть ли не каждую секунду падал литвинский гусар — враг напирал со всех сторон. Михал тревожно оглядывался, выставив вперед руку с карабелой. Тревожиться было от чего: куда ни кинь взгляд — напирают ряды вражеской конницы. Справа, слева, по центру… Кто-то стукнул Михала по голове палашом, и шлем слетел с Несвижского князя. На пару секунд Михал был оглушен ударом. Копье вывалилось из рук.

Атака тяжелой конницы уперлась в жесткое сопротивление. Теперь вперед продвигаться не было никакой возможности. Гусары сами отбивались от «девятого вала» атаки врага. Вновь захлопали пистолетные выстрелы — на этот раз со стороны шведских кирасир. Под хорунжием Хворостовским вздыбился сраженный пулей конь, рухнул мертвым наземь. Хворостовский и его красно-белая хоругвь с «Погоней» исчезли из поля зрения.

— Глядзі! Наш сябар Карла! — крикнул Ковалевский, указывая пальцем Михалу.

Михал вытянул шею и впервые увидел шведского короля. До него было не более десяти-двенадцати шагов. Карл Густав оказался вовсе не таким, каковым его представлял себе молодой хозяин Несвижского замка. Это был вовсе не высокий атлетически сложенный блондин-скандинав, но достаточно тучный человек с длинными темными волосами и черными усиками. В черных блестящих латах, которые мог носить только король, и в шляпе вместо шлема, Карл Густав являл собой очень бравого командира, резко двигался в седле, кричал, распоряжался, махая палашом. Его охраняла группа высоченных кирасир, стараясь заблокировать подступы к королю со стороны гусар По-лубинского, но храбрый король сам лез на переднюю линию.

— Йяху-у-у! — воскликнул Ян Ковалевский, вскинул свою пику и направил коня прямо на шведского короля. Словно молот, врубился литвинский гусар в гущу вражеских всадников и ткнул пикой в бок Карла Густава. Король вздрогнул и подался назад. Пика увязла в латах короля, между левой рукой и боком, едва ли задев его тело либо ранив незначительно.

— Ян! Назад! — крикнул Ковалевскому Михал, ибо его товарищ опасно увяз во вражеском строе и, кажется, не собирался уступать.

— Ян! Назад!

Ковалевский отдернул пику и замахнулся для нового удара, уже более точного и наверняка смертельного, но… Бах! Рядом прозвучал пистолетный выстрел, Ковалевский вскрикнул, выронил копье и, схватившись за окровавленное лицо рукой, упал вниз под копыта коней. Михал тут же оглянулся на выстрел.

— Богуслав! — он узнал кузена, с его каштановой буйной шевелюрой с красными бантами и в щегольской шляпе с загнутым вверх бортом.

Богуслав все еще держал дымящийся пистолет в руке, пристально вглядываясь — кого же он только что подстрелил? Кажется, он узнал Ковалевского, с которым не раз встречался на балах в Вильне и Варшаве. Два года назад Ковалевский даже выполнял роль секунданта Богуслава на одной из дуэлей… Стрелял же Слуцкий князь в Ковалевского примерно с шагов десяти-двенадцати, и для него, прекрасного стрелка, промахнуться с такого расстояния было бы сложно. Как и не узнать Ковалевского. Карл Густав не ошибся, когда поручил свою охрану именно Богуславу. Слуцкий князь сквозь грохот боя, тем не менее, услышал крик Михала и посмотрел в его сторону.

Однако Михал уже не смотрел на кузена, он направлял своего коня к Ковалевскому, чтобы поднять того с земли, но… На том месте стучали подковы вражеской конницы. Ковалевского, даже если он был только ранен, уже наверняка затоптали кони. Литвинских гусар уверенно теснили шведские кирасиры с одного боку, брандербуржские конные гренадеры с другого, и собственные земляки под командованием Богуслава — с третьего. С тыла вдарили летгальские драгуны, чьи пистолеты дали рваный залп. Один за другим падали штандарты литвин… Вот уж их нет и вовсе. Полубинский лихорадочно озирался.

— Шулкович! Труби отступление! — крикнул он, оглядываясь на только что маячившего сзади молодого сигнальщика. Но там, сзади, уже никого не было.

— О, дьявол! — взревел Полубинский. Даже подать сигнал к отступлению было больше некому.

— Где поляки, черт бы их побрал! — кричал Полубинский, непонятно кого спрашивая. Поляков Яна Казимира и в самом деле видно не было. Как и не было куца отступать. Либо сдаться, либо умереть. Похоже, оставшиеся в живых гусары выбрали второе.

Кмитич в это время стоял во главе крымских татар, пытаясь определить издалека, как разворачивается битва. Он видел, как врубились в строй шведов и немцев гусары, как смяли ряды врагов, но, похоже, сейчас дела там обстояли не лучшим образом.

— Скачи к королю, спроси, можно ли поддержать наших атакой, — приказал полковник своему заместителю, и тот мгновенно, пришпорив коня, умчался…

Ян Казимир в свою подзорную трубу отлично видел, что атака Полубинского захлебывается, гусар берут в кольцо, еще чуть-чуть — и литвины будут полностью окружены. Великий князь Речи Посполитой быстро сложил подзорную трубу, поднял саблю, повернулся к польской хоругви.

— Pomóc naszym braciom! (Помочь нашим братьям! — полъск.) — крикнул он, призывая всех к атаке. Ответом королю была странная тишина. Сигнальщик вновь протрубил атаку, но никго не двинулся с места. Молодые всадники растерянно оглядывались, непонимающе взирая на своих товарищей, которые лишь угрюмо бросали молчаливые взгляды из-под плоских козырьков шлемов. Резко подул ветер, колыхнулось обвисшее было красное полотнище с белым орлом, но сами всадники так и не пошевелились, не решаясь присоединиться к боевым товарищам, которых считали, видимо, уже обреченными на смерть… Возмущению Яна Казимира не было предела. Он развернул коня и поскакал галопом вдоль молчаливого строя, размахивая саблей, призывая помочь Полубинскому и Радзивиллу с Собесским:

— Polak, jeśli ma w ręku nawet tylko szable, broni do ostatka swego honoru! (Поляк, если у него в руках хотя бы сабля, до конца защищает свою честь! — полъск.) — кричал король, взывая к совести своих кавалеристов при помощи крылатого выражения, что так часто повторяли польские шляхтичи… Тщетно. Лишь ветер отвечал Яну Казимиру, трепля его бурую буйную шевелюру парика. Огромная шляпа с пером съехала на затылок… Никто не тронулся с места. Тут же прискакал человек от Кмитича с просьбой поддержать гусар.

— Разрешаю! — крикнул король. — Требую!

— Вперед, басурмане! — скомандовал своим всадникам Кмитич.

— Алла! — татары без колебаний ринулись лавой вперед, чтобы спасти гибнущих товарищей.

Увы, первая атака нарвалась на кинжальный огонь латышских драгун и пехоты. Прицельно били брандербуржские пушки с холмов. Гранаты разрывались в самой гуще конной лавы, разметая коней и людей. Татарские лучники выпустили тучу стрел по стрелявшим по ним драгунам. Это древнее оружие оказалось не таким уж безнадежным, как изначально полагал Кмитич — стрелы со свистом впивались в морды и крупы коней, ранили всадников и причинили-таки некоторый урон драгунам.

Но все равно, то была капля в море. «Позапрошлый век против нынешнего», — в сердцах подумал про себя Кмитич, глядя на вооружение крымчан и их тактику, которая предусматривала лишь большое численное превосходство. Но его, увы, не было. Драгуны альянса, дав два залпа, с клинками наголо ринулись в контратаку на расстроенную пулями и ядрами лаву татар, отчаянно уклонявшуюся от смертоносного свинца. Пехота продолжала поддерживать атаку драгун стрельбой из мушкетов. Татары храбро набросились на неприятеля, зазвенела сталь, захрапели злые кони, заряженные от своих седоков бешеным азартом боя… Но Кмитич, чтобы не загубить всю конницу, приказал отходить. Затем он повторил атаку, и вновь его встретил пистолетный огонь драгун и мушкетный пехоты. И третья атака была отбита неприятелем.

Понеся значительные потери, Кмитич вернул крымскую конницу назад на позиции, понимая, что все тщетно. Хотя кое-какую пользу эти атаки принесли — хотя бы как-то отвлекли драгун от избиения гусар Полубинского. Если бы не крымские татары под командованием Кмитича, то с тяжелой конницей литвин уже давно расправились бы.

В это время гусар Полубинского взяли в плотное кольцо. Подоспели ливонские драгуны, расстреливая литвинов с близкого расстояния из длинных кавалерийских пистолетов. Ожес-точенный бой перешел в стадию избиения панцирной конницы Полубинского. Михал без шлема с растрепавшимися длинными волосами, запекшейся кровью на губе и порезом от сабли на левой щеке остервенело отбивался, прижимаясь к Полубинскому, который дрался с отчаянностью льва. Болтался в седле, похоже, серьезно раненый Собесский с залитыми кровью руками и лицом. Михал испугался за жизнь Собесско-го. Их семьи дружили, но рано умер отец Яна, затем двадцатилетний Ян Собесский был тяжело ранен в Берестейской битве, а еще через год в жестокой сече у Багота погиб его младший брат Марек.

— Ян! Держись, сябар! — крикнул Собесскому Михал и направил своего коня к галицкому князю.

Рослые шведские кирасиры на огромных конях, не менее рослые немецкие гренадеры, летгальские всадники, прусские и саксонские наемники, литвины Богуслава плотнее и плотнее сжимали кольцо вокруг лихорадочно отбивающихся гусар, которых уже оставалось двадцать с небольшим человек от шести сотен! Исход битвы не предвещал им ничего хорошего.

— Где наши?! — как заведенный повторял Полубинский. — Какого черта! Где поляки?!

Полубинского уже однажды разбил Богуслав Радзивилл. «Этот дьявол непобедим!» — с отчаяньем думал Полубинский, мысленно прощаясь с жизнью. Сдаваться он был не намерен. Смирился со смертью и Михал. «Кажется, это все!» — с ужасом думал он, видя плотный круг вражеских кавалеристов вокруг себя, прикрывая корпусом своего коня подступы к раненому другу. Ян Собесский уже не сопротивлялся, он склонил голову к шее коня, обхватив ее руками, и просто пытался удержаться в седле. Михал выхватил пистолет из кобуры у седла и выстрелил в набросившегося на беззащитного друга усатого гренадера с красным лицом. Дым заслонил все перед глазами юноши.

— Михал! — неожиданно услышал Несвижский ординат зычный окрик. Это кричал Богуслав, Михал сразу узнал его голос. Юный князь повернулся — Богуслав высоко привстал в стременах и куда-то указывал пальцем, крича:

— Уходите быстрее! Быстро, кому говорю!

Михал оглянулся назад, куда тыкал пальцем его двоюродный брат. Там, куда указывал перст кузена, литвинские драгуны — союзники шведского короля — расступились, давая гусарам Полубинского возможность вырваться из кольца. Дважды повторять Михалу не пришлось. Он из последних сил пришпорил своего коня и потянул за собой поводья коня Собесского.

— Пан Полубинский! За мной! Уходим! — крикнул Несвижский князь, обернувшись на польного писаря. Полубинский уже не рубил, а просто, выставив саблю, защищался от ударов. Он, однако, тут же откликнулся на призыв Михала и поскакал за ним следом. И еще пятеро литвин успели проскользнуть в спасительную «дверь», устроенную их земляками. Остальных это уже не спасло…

— Дзякуй! — крикнул Михал, пролетая мимо драгуна Богу с лава…

Ян Казимир не узнал Михала: все лицо в крови, волосы растрепались и слиплись от кровавых брызг, вся кираса порублена саблей.

— Кто вы? — удивленно спросил король.

— Ваше величество! У нас нет больше тяжелой конницы, — почти в истерике кричал Михал, и слезы, перемешанные с кровью, капали с его щек, — лучших сынов Литвы… Все шесть сотен! Почему нас никто не поддержал?

Только сейчас, по голосу, король признал в окровавленном всаднике своего крестника.

— О, Матка Боска! Простите! — лишь простонал великий князь, обхватывая Михала руками и прижимая к груди…

Всего лишь восемь гусар спаслись из этой адской мясорубки, да и то благодаря не Яну Казимиру, и даже не Кмитичу, а Богуславу. Хотя оршанский полковник, как бы там ни было, подстраховал своего друга, вновь и вновь атакуя с фланга позиции кавалерии неприятеля, что хотя и не дало значимых результатов, но все-таки отвлекло всадников Карла и Фредерика от преследования. Из офицеров после этой жуткой рубки остались лишь Михал, Собесский и Александр Гилларий Полубинский. На шлеме польного писаря литовского зияла вмятина, а вся левая щека и сторона шеи были залиты кровью. Шлем спас Полубинского от удара, по-видимому, скользнувшей пули, но очередную контузию князь-таки получил.

Уже сгущались сумерки, а Кмитич еще дважды остервенело налетал с татарской конницей на шведско-немецкие позиции, но успеха это так и не принесло. От двух тысяч крымской конницы осталась едва ли половина. Но перед глазами Кмитича стояла только что погибшая пацирная кавалерия литвин. Пятьсот девяносто два молодых шляхтича сгинули под жерновами мощной шведско-немецкой военной машины. «А ведь не один полк царский эти шесть сотен могли бы опрокинуть там, в Литве!» — горестно думал Кмитич.

День прошел в полной конфузии войска Речи Посполитой. Армия потеряла только за один день две с половиной тысячи человек убитыми. Двадцатитысячная польско-литвинская армия, на тысячу превосходившая шведско-немецко-литвинскую Карла Густава и, кажется, имевшая все преимущества еще сутки назад, сейчас уже почти на две тысячи уступала армии врагов, а от морального духа не осталось и следа. Поэтому Ян Казимир приказал срочно уводить свой обоз из Варшавы и всю пехоту срочно переправлять через Вислу под покровом короткой июльской ночи, пока Кмитич отвлекал неприятелей своими атаками. Это вызвало недовольство в стане польского короля. Многим казалось целесообразней укрыться за стенами Варшавы и оборонять город. Увы, Ян Казимир уже был полностью разочарован в своей армии и не верил в ее стойкость. Едва часть обоза с имуществом короля покинула столицу, Варшаву стали в панике покидать и остальные войска. На мосту через Вислу образовалась давка, в которой уже погибло несколько десятков солдат и несколько лошадей. Офицеры сорвали голоса, наводя порядок на переправе. Солдаты, ратники и ополченцы разбегались из Варшавы. Панику усугубляла вражеская артиллерия, которая с рассветом, около четырех часов утра, начала интенсивный обстрел города. Ян Казимир построил за городом отряды прикрытия и лично готов был повести их навстречу врагу, но полевой маршалок брандербуржцев фон Спарр более часа бомбил из пушек позиции польского войска, а затем атаковал конницей, вклинившись в строй поляков, вновь внеся панику и разгром. Бегство по мосту из Варшавы продолжалось. Утром город оставили остатки посполитого рушения. Степан Чарнецкий, едва появившись, чтобы поддержать своих товарищей, теперь увел все свои двенадцать полков кавалерии. Последними Варшаву покидали, как ни странно, части Павла Сапеги и полк Ми-хала Радзивилла.

Организованного отступления никак не получалось. Поддерживать порядок и как-то контролировать ситуацию на мосту пытался лишь пан Ревера, как поляки прозвали князя Станислава Потоцкого.

— Nerwem! [10]- кричал Станислав Потоцкий своим офицерам и солдатам, торопя их, но, кажется, лишь все окончательно испортил.

Солдаты, те, что еще держали строй и порядок, посчитали, что их торопят, потому как в Варшаву вступили шведы с немцами. Началась жуткая паника, все с криками бросили выставленные Потоцким заслоны, люди вываливались через перила в воду, с громким плеском упала в реку пушка, испуганно ржали кони. Один вороной жеребец, обезумев от криков и давки, сам прыгнул в Вислу…

— Не стважать тулму![11]- слышались команды польских и литвинских офицеров, но, увы, поздно. Давка увеличивалась, мост грозил вот-вот рухнуть.

— Остановитесь! Что вы делаете! — в ужасе кричали офицеры, пытаясь сдержать обезумевших людей, которые переваливались через перила, падали под ноги своих же товарищей, толкали друг друга в спину… Вниз, в Вислу падали лошади, пушки, трещали опоры моста…

— Nie dalej do mostu! Może zapaść![12]- закричал Потоцкий, но его уже никто не слушал.

Армии не было, была перепуганная толпа людей. Потоцкий пришпорил коня и также бросился на мост, боясь, что тот рухнет раньше, чем он перейдет сам. Но… пан Ревера просчитался. Мост, по которому в этот момент перевозили пятнадцать пушек, со страшным треском и грохотом рухнул. Груды человеческих тел, орудия, повозки, кони — все с ужасным плеском ухнуло в черную воду главной польской реки. Потоцкий также оказался в воде. Он начал тонуть под грузом намокшего плаща, тяжелой сабли, сапог и камзола.

— Помочь! — кричал несчастный пан, барахтаясь в мутной воде, кишащей головами солдат и офицеров. Крики и шум заглушали все на свете. Пан Потоцкий умудрился отстегнуть саблю, но избавиться от намокшего плаща не получалось, и тот тянул князя ко дну, словно ужасное морское чудовище… Потоцкого спас его конь, за уздечку которого судорожно уцепился пан Ревера, уже хлебая ртом воду. Добрый конь, сделав полукруг, вернулся к берегу.

За всем этим с ужасом наблюдали Михал Радзивилл и Со-бесский с западного берега. Их как раненых перевезли в первую очередь на повозках.

— Матка Боска! — с возмущением и горечью восклицал Михал. — С таким трудом взяли город, и вот!..

Вдруг он вспомнил, что так и не смог повторно посетить Тарковского. «Огненный всадник» вновь ускакал в дымку неизвестности.

— Столько трупов, и все зря! — слабым голосом отозвался с соседней телеги перевязанный Ян Собесский. — Как крысы, бежим! Михал, ради чего мы положили почти щесть сотен наших парней?!

— Шесть сотен… Десять тысяч, — глухо отозвался Михал, — десять тысяч, дорогой мой Ян. Столько полегло, штурмуя Варшаву.

Польские драгуны не без труда, неся потери, сдерживали шведско-брандербуржские атаки. Но это дало возможность отремонтировать мост. Наконец на противоположный берег переправили-таки оставшуюся артиллерию и пехоту. Перешел и Кмитич, бледный, как полотно, проклинающий все на свете, более всего жалеющий, что вообще поддался уговорам Михала и встал в строй этой неорганизованной толпы — так называемой армии Яна Казимира.

Ну, а сам Ян Казимир настолько обезумел, что приказал быстро поджечь мост, не то позабыв, не то не обращая внимания, что на восточном берегу все еще оставалось до десяти тысяч польских драгун, сдерживающих неприятеля. Драгуны, лишенные возможности переправиться, бросились отступать в южном направлении по узкой дороге, представляя для шведов и немцев очень удобную мишень для атаки. Офицеры Карла Густава немало удивились такому странному маневру поляков и не преминули этим воспользоваться. По драгунам, уходящим тонкой колонной, вдарила кавалерия альянса, тогда как сами драгуны не могли выстроиться на узкой дороге в привычный строй для мало-мальской обороны. Все закончилось разгромом и бегством польской кавалерии и большим количеством пленных. Пятьдесят орудий было разбито, захвачено либо утонуло в Висле. Варшава вновь сдалась шведам.

Карл Густав, Богу слав Радзивилл и Фредерик Вильхельм провели на улицах вновь захваченного ими города торжественный парад победителей. Все три предводителя войск альянса при полном параде, в широкополых шляпах с пышными перьями гордо возвышались на быстро сооруженном помосте, украшенном знаменами Радзивиллов, Швеции и Брандербурга, окруженные охраной в белой офицерской форме. Перевязанный бок Карла Густава немного болел, когда он поворачивался в сторону Фредерика Вильхельма, высокого широкоплечего мужчины с длинными светло-рыжими волосами, ниспадавшими ниже плеч, и крупным лицом. В отличие от Карла и Фредерика, чьи лица светились гордостью победителей, Богуслав взирал на парад победы с печалью. Богуслав смотрел на бравых немецких и шведских кавалеристов, мушкетеров, а видел окровавленных литвин-ских гусар Полубинского, устлавших своими телами красную от крови траву. Вновь в памяти всплыл эпизод с умершим на морозной дороге мальчиком. Богуслав тряхнул головой и зажмурился, чтобы отогнать видения и разогнать грустные мысли. Он обернулся на Фредерика. Тот, глядя, как мимо них под звуки флейт и барабанов проходят шведские и саксонские кирасиры, будучи заметно выше шведского короля, чуть наклонился к Карлу Густаву и негромко сказал:

— Нужно все-таки было преследовать и добить поляков, Ваше величество. Они были в наших руках.

— У нас не так уж много людей, герр курфюрст, — улыбаясь, отвечал Карл Густав, гордо взирая на кирасир.

— Мы потеряли всего 1 300 человек. Это очень мало.

— Это много, герр курфюрст. В Польше становится невыносимо воевать. Я собираюсь заключить с поляками мир.

Богуслав, услышав эти слова, улыбнувшись, не то поклонился, не то просто кивнул шведскому королю. Именно он, Слуцкий князь, несколькими днями ранее уговорил короля заключить мир с поляками в случае победы. Карл Густав сдержал слово.

И в самом деле, шведский король предложил Яну Казимиру заключить мир, но предложение было отвергнуто. Нет, не самим Яном Казимиром, а его решительной женой, а также Степаном Чарнецким. Их не устраивали условия Карла Густава, поляки не намерены были уступать своих земель.

Война продолжалась.

Глава 13 Переговоры

Еще в первый день, как только Ян Казимир вошел в Варшаву, в которой, увы, оставался совсем недолго, он написал инструкцию своим комиссарам для переговоров с царем. Царь, в свою очередь, разослал по Литве грамоты с требованием, чтобы подданные ему шляхтичи собрали сеймики и выбрали на них по два «добрых и умных» человека от повета. «Добрые и умные», по задумке Алексея Михайловича, должны были прославлять его, светлого царя, перед послами Яна Казимира, расписывая райскую жизнь в Литве под «высокой рукой московского государя». Наивный царь полагал, что, как и в Московии, народ рабски бросится исполнять его требования. Но среди «добрых и умных» союзных шляхтичей добрых к царю оставалось все меньше и меньше. Чтобы найти «доброго», нужно было сильно постараться. Все больше и больше подданная шляхта разочаровывалась и в московской армии, и в восточных методах управления царских чиновников.

Статут Великого княжества Литовского, Русского и Жмайтского, похоже, никто выполнять не собирался. Своего же свода законов, аналогичного Статуту, у московитян не было и в помине — все решала воля царя или его местного управленца. Литвин угнетали все больше и больше.

Куда легче, чем «доброго», можно было найти полоцкого, витебского, смоленского, рославльского или Могилевского шляхтича, который украдкой посылал в лес телеги с хлебом, солониной и вином для партизан, снабжал повстанцев деньгами на оружие, подбрасывал нужную информацию о численности и передвижениях московского войска, а то и сам лично руководил действиями партизанских отрядов.

12-го августа в местечке Немежи под Вильной состоялась первая встреча двух делегаций. Московию представляли Иван Одоевский, Иван Лобанов-Ростовский, дьяки Георгий Дохту-ров и Яков Юрьев. Честь Речи Посполитой отстаивали полоцкий воевода Ян Красинский, маршалок надворный и менс-кий воевода Крыштоп Завиша, виленский бискуп Ян Довга-ля, ксендз Циприян Бжастовский и Станислав Сарбевский.

Московские послы Одоевский и Лобанов-Ростовский в длинных одеждах, длиннобородые, в высоченных меховых шапках явились, окруженные даже не охраной, как литвины и поляки, а целым войском в двенадцать тысяч ратников! Целый лагерь с обозом был разбит московитянами под Немежа-ми, тогда как военизированный отряд Речи Посполитой, которым командовал полковник Самуэль Кмитич, насчитывал чуть больше пяти сотен солдат. Кмитич, уже совсем было собравшийся оставить войско Речи Посполитой, сам вызвался в отряд, зная, что в этих самых переговорах будет решаться судьба его отечества и его самого.

Обозы двух делегаций разделяла нейтральная зона, где были выставлены часовые и установлен помост со столом и лавками, устланными мягкими коврами. Открылись переговоры тем, что московские послы неторопливо начали с «ликбеза» по поводу царских титулов. Они зачитывали правильный официальный титул московского царя с указанием на все многочисленные ошибки, которые допускают иноземные дипломаты и, в частности, послы Речи Посполитой. Прошло полчаса, а московитяне все говорили и говорили. Кмитич, с богато украшенной саблей-карабелой на боку, стоящий в почетном карауле, не выдержал, нагнулся и шепнул Красинскому:

— Слушай, Ян, похоже, это надолго. Нужно этих мешков остановить, а то ничего не выйдет сегодня.

— Не хвалуйся, пан Самуль, — шепнул в ответ полоцкий воевода, — у меня есть что им ответить на этот бред.

И как только московиты сделали паузу, полоцкий воевода встал, извинился, развернул лист и громко начал:

— Я тут маленькую ремарку вставлю по поводу якобы наших ошибок в ваших титулах царя. Сейчас я зачитаю копию письма Вам же, царю Московии, от Крымского хана, которого вы почитаете как главного наследника Орды и которому дань исправно платите. Итак: «…царское величество в титуле своем пишет «Великой и Малой Руси». У крымского хана Малая Русь была под рукою лет семь, но хан Малою Русью не писался, а ныне Бог ведает за кем та Малая Русь будет… В вашей грамоте написано по-прежнему: «восточной страны отчичь и дедичь и западной и северной страны отчичь и дедичь, наследник и обладатель». Таких непристойных титулов предки ваши не писали. Где Москва? Где восток? Где запад? Между востоком и западом мало ли великих государей и государств, можно было бы это знать и не писаться всех вселенных отчичем, дедичем и обладателем; так лживо и непристойно писать непригоже!»

Вот, господа послы, мнение о ваших титулах умного человека, Крымского хана, которому вы дань все еще платите! Нам, русским людям, литвинам, тоже непонятно, почему главную Русь с «матерью городов русских» Киевом вы именуете Малой Русью, тогда как всем известно, что Малая Русь — это Галиция и Волынь. Великая Русь — сам Киев, Украния то есть, и Подолье. Почему, тогда как Малая Русь вам не подчиняется, а все еще лежит под польской короной, вы называете себя ее государем? Не совсем ясен ваш термин по поводу Великой Руси. Это, вроде, Киев? Хотя тут ладно. Вы с ним некую унию заключали.

Теперь дальше пойдем: почему себя именуете Белой Русью и те наши земли, что уже захватили? Тоже не ясно. Донские казаки называют себя белорусцами, что тоже значит Белая Русь, но только по вере, отклонившейся от русского Киева. Новгородско-псковскую территорию по религиозному соображению аналогично именовали Белой Русью, ибо тоже не считали там они Киев главным русским духовным центром, но считали таковым Новгород. Мы так иногда называем Полоцкое воеводство и Смоленское, ибо для них Полоцк есть духовный центр, не Киев. При чем же тут Московия, господа послы?

Белой Русью могут называться полочане, ибо наш Полоцк с Софией православной также считает себя столицей епархии. Но какое отношение имеет Москва к Полоцку? Новгород захвачен вами, и он уже не столица, как и Псков, как и мой родной Полоцк, захваченный вами. Посему в титулах ваших путайтесь сами, а нас запутывать не надо. Мы же будем обращаться к вашему царю предельно просто — Ваше величество царь Московский, ибо, как только что зачитал, у нас с вами разное толкование терминов. Нужно придерживаться устоявшихся толкований, а то один и тот же договор мы с вами по-разному прочтем, ибо Белая Русь для вас — это Москва, для донца-казака — это Дон, для новгородца — Новгород, для литвина — Смоленск с Полоцком…

Этот весьма нелестный для царских посланников, но совершенно праведный спич поставил в тупик московитян. Они уткнулись носами в бороды, не зная, что и ответить, ибо ответить в самом деле было нечего. Ситуацию спас Ян Довгаль. Виленский бискуп, словно смутившийся за драку на пиру хлебосольный хозяин, встал, гостеприимно развел руки и изрек:

— Паны ясновельможные! Давайте обсудим титул вашего царя в следующий раз. Сегодня наша миссия заключается в другом — в мире, в окончании войны. Ну а для краткости временно мы будем именовать вашего государя просто — Его величество, как и нашего великого князя и короля Польши. Честно? Честно! Давайте на сей временной мере и согласимся.

И все согласились, кто вольно, кто не вольно.

Иван Одоевский, самый молодой из московских послов, был здесь, похоже, за спикера. Он встал и развернул длинный рулон царского послания, начал зачитывать. Послание заключалось в том, чтобы король отдал царю все Великое княжество Литовское да выплатил дополнительно 800 ООО рублей за 1654 год и 500 ООО рублей — за 1655 год… У Кмитича чуть не упала с головы его соболиная шапка. От удивления комиссары Речи Посполитой открыли рты. Шутит ли Одоевский или что-то путает? Ведь это же самое собирались требовать сами литвины! Ведь не они, литвины, напали и забрали московские земли, но на них самих напали! И еще требуют деньги за разгром?! Почему они должны за это платить?! Неужели царь сошел с ума так скоро?!

— У-у-у, — негромко протянул удивленный Кмитич, едва услышав требования, и, оборачиваясь к стоящему рядом ротмистру, произнес громко:

— Это, похоже, край.

— Прошу прощения! — Красинский и Довгаль, перебивая друг друга, принялись возражать Одоевскому, объясняя ему сложившееся положение, словно тот приехал из некой третьей страны и не в курсе, кто на кого напал.

Одоевский с багровым, непонятно, от стыда ли или же от гнева, лицом зло сверкнул светло-голубыми глазами:

— Москва есть наследник всей Руси! И Киева, и Полоцка, и Новгорода! — выкрикнул князь. — Она есть третий Рим!

— Самопровозглашенный! — громко перебил Красинский. — Неизвестно, кто такое право давал Москве, ну а самопровоз-глашение ни одна из приличных стран не примет как документ.

— Прошу прощения!

В спор вмешался Ян Довгаль. Он напялил на нос круглые очки и потряс в воздухе неким списком.

— Я не буду ставить сейчас под сомнение права на трон ваших Рюриковичей, основатель династии которых Юрий Долгорукий не имел даже собственности в Киеве. Я даже не буду ставить под сомнение, что Романовы являются правопреемниками этих Долгоруковых Рюриковичей. И даже не буду оспаривать ваше право на Киев и Новгород в связи с этим. Я просто расскажу вам о наших правах, правах Полоцка. Вот выписка из Повести Временных Лет, что всегда хранилась в Вильне у Радзивиллов. Вот что я выписал специально для наших переговоров, — виленский бискуп уткнул длинный нос с очками в список, но лишь на секунду, и вновь поднял взгляд на послов. — В 1097 году в Любече русские князья устроили сбор по вопросу дележа наследства Ярослава Мудрого. В этом съезде не участвовал лишь полоцкий князь Всеслав по прозвищу Чародей. Почему? Потому что Всеслав не имел никаких династических или политических претензий на киевский престол.

На этом съезде также речь не зашла ни о Полоцке, ни о прилежащих к нему городах, что доказывает, что Ярославичи также не имели претензий на Полоцкие земли. А Полоцкое княжество — это предтеча нашей Республики! Вот! — бискуп еще раз потряс документом. — Не было у Киева к нам никаких претензий! Мы были самостоятельным независимым княжеством уже тогда, в одиннадцатом веке! Так какие могут быть претензии на нашу страну сейчас у вас, у города, который в те годы только строился в киевской колонии Залесье?!

— Грош цена вашей писульке! — вдруг взорвался Одоевский и с грохотом, чуть не опрокидывая скамью, бросился вперед, чтобы вырвать лист из рук Довгаля. Но тут… московский князь с бледным лицом замер. Замерли все. У самого горла Одоевского, касаясь его окладистой светло-рыжей бороды, слегка подрагивало аспидно-серое острие сабли. Прямо в глаза Одоевскому смотрела пара светло-серых глаз пана Кмитича.

— Даже не думай двигаться, пане, — процедил Кмитич. Но Одоевский и не смог бы двинуться вперед ни на йоту при всем желании — лезвие тут же вошло бы ему в горло. Словно очковая кобра в своей боевой стойке, острая дзюба карабелы замерла напротив лица перепуганного Одоевского. Позади два московских сотника также обнажили клинки, не решаясь, однако, сделать даже шага вперед — иначе их предводителя проткнули бы, как жука. Комиссары Речи Посполитой, словно онемев, смотрели на всю эту сцену.

— Скажи своим образинам вложить сабли в ножны, — тихо, но решительно произнес Кмитич, буравя Одоевского глазами.

— Сабли в ножны! — сдавленно прохрипел московский князь, слабо махнув кистью правой руки в сторону сотников. Те медленно убрали сабли, но Кмитич своей не убрал.

— Пан полковник, вернитесь на… — подал было голос обретший дар речи Красинский, но Кмитич прервал его поднятой ладонью, как бы говоря, что командует здесь не полоцкий воевода.

— А теперь, пан Одоевский, — продолжал гипнотизировать Кмитич московского князя, — отойдите назад и сядьте на прежнее ваше место. И тогда мы продолжим наши переговоры.

Одоевский даже слова не проронил, повиновался, вернулся и сел, понурив голову, словно нашкодивший мальчишка.

Остальные московиты с открытыми ртами и перепуганными округлившимися глазами проводили взглядами Кмитича. Оршанский полковник не спеша, поскрипывая своими новыми сапогами, вернулся за спины своих послов, откуда он минуту назад вылетел с проворством ястреба…

— Похоже, нам сегодня надо взять перерыв, успокоиться и все досконально обсудить, — пролепетал бледный Довгаль. Все согласно закивали головами…

В тот же день Кмитич сел за письмо к своей возлюбленной, где в сердцах писал:

«Всем сердцем я надеялся, что переговоры сдвинут все с мертвой точки, что приблизят конец войны и начало нашей свадьбы, но, глядя на этих послов царя, понимаю: не видно конца этому кошмару. Царь ведет себя как вор, захвативший чужой дом и требующий при этом, чтобы ему отдали все. Он или душевнобольной, или разбойник с большой дороги. И когда же я смогу сесть в свадебный поезд? Когда же одену заветное колечко на палец моей каханой? Нужно это делать сейчас, при первой возможности, ибо эта война никогда не закончится либо закончится очень не скоро. Я же не хочу, чтобы ты, любая моя Алесенька, оставалась в девушках на выданье еще пять, а то и десять лет…»

На следующем заседании от 14-го августа уже комиссары Речи Посполитой заявили, что царь обязан вернуть захваченные земли ВКЛ и компенсировать потери из-за опустошения городов и весок. Одоевский же на это упрямо твердил:

— Что Бог дал великому государю, того он никогда не уступит.

— Нам Бог дал эти земли как-то чуть-чуть раньше. Почему мы должны их уступить? — недоумевал Крыпггоп Завиша. — И Богу не нравятся войны, не нравится убиение христиан, и вы должны были читать об этом в Библии…

16-го августа, уже в присутствии австрийских посредников, московским послам было четко и ясно сказано императорским представителем Олегреци, что при таісйх требованиях царя никакой мир никогда не будет заключен. Вероятно, эти слова посредника чуть-чуть отрезвили головы представителям Московии, ибо еще через два дня они оповестили, что царь отказывается от тех городов, которые… не успел захватить (Кмитич при этом уже жалел, что не убил Одоевского), и перевели обсуждение на «более важную тему»:

— По той причине, что король Ян Казимир бездетный и уже в летах, — важно глаголил Одоевский, бросая косые взгляды на Кмитича, — Корона Польская могла бы прислать послов нашему светлому государю Алексею Михайловичу с просьбой взойти на трон Польши и Литвы.

Кмитичу стало казаться, что он попал на представление веселой шутовской батлейки: требования послов напоминали об увеселительных кукольных театрах на ярмарках в былой Вильне или Полоцке, когда собравшиеся люди смеялись над глупостями, которыми кукловод озвучивал своих тряпичных героев — жадного шляхтича или врача-шарлатана. Но московские послы все говорили серьезно, с угрюмыми каменными лицами, исполненными важности.

Что же касалось судьбы Великого княжества Литовского, то, по мнению Одоевского, «оно и так под царскою рукою утвердилось». Комиссары уехали, ничего не ответив, сказав, что все это надо обсудить. «Обсудить… С лучшими лекарями страны», — хотел добавить Кмитич, но не стал. Лично ему все было понятно: с этими людьми договариваться о чем-либо невозможно, ибо они пришли из мира, где все поставлено с ног на голову.

— Разговаривать с глухим невозможно. Их нужно только выбросить отсюда пиками да саблями, — сказал Кмитич Кра-синскому. Тот лишь тяжело вздохнул.

Ничего не ответили литвинские послы и на пятой встрече, состоявшейся 20-го числа. Зато между самими комиссарами Речи Посполитой, между литвинами и поляками, начались жаркие споры. Первые говорили, что московитяне несут полную околесицу и слушать их вообще не надо. Вторые говорили, что с сумасшедшими обычно лекари советуют во всем соглашаться. И нужно кое-что принять из их требований.

— Добре, панове, — не выдержал Красинский на предложение поляков отдать часть Литвы Московии, — а почему бы тогда, руководствуясь вашей логикой, не пообещать царю трон польский?

— Ну, это уж вообще! — стали возмущаться поляки, но Красинский их остановил:

— Я ни пяди родной земли им не уступлю! Но раз уж они такие странные люди, то будем их за нос водить. Ведь все равно Ян Казимир на такое сумасшествие никогда не пойдет. Он лучше из деревенской хаты хлопчика принесет да на трон посадит, чем призовет тирана из Азии на престол Народной Республики. Давайте соглашаться, а там видно будет.

И вот, на очередной встрече, комиссары, краснея от стыда, начали что-то лепетать по поводу возможности воцарения Алексея Михайловича на польском троне, но на определенных условиях. И вот эти условия нужно было теперь тщательно обсудить и согласовать. Красинский же одним из таких условий называл полный вывод московитских войск из Литвы за границу, установленную Поляновским мирным договором от 1634 года.

Комиссары от Литвы укоряли и австрийских посредников, и польских товарищей за то, что те, похоже, поставили крест на ВКЛ, намереваясь полностью сдать страну захватчикам. Поляков заботила лишь Польша. Ну, а московские послы продолжали даже во время переговоров демонстрировать литвинам свою силу: в эти дни по приказу царя московские ратники нападали на шляхетские дворы в пограничном Гродненском воеводстве, забирая имущество, а шляхту заставляли присягать царю. В Троках атаке подвергся двор пани Патихи. Московиты взяли несчастную женщину в плен и все ее добро разворовали.

Тем временем проект унии двух держав кое-как составили, набросали на бумаге и отправили на рассмотрение в сенат. Позже этот же вопрос должен был рассмотреть очередной сейм Речи Посполитой. Делегации, таким образом, ушли на каникулы до октября. Кмитич же, пользуясь случаем, отпросился на это время в Кейданы, где его уже ждала Алеся.

— Женюсь! — радостно оповещал всех Кмитич.

Глава 14 Ливонский крах царя

Губернатор Ливонии Магнус Де ла Гарды, кажется, был застигнут врасплох, хотя подобного поворота событий он просто обязан был ожидать, и ожидал, проклиная в глубине души своего короля, кочующего по польским полям. Гарнизон рижской фортеции насчитывал не более шести тысяч человек. 24-го августа при приближении царских войск к Риге Де ла Гарды приказал оставить стены форштадта — городского посада — и срочно отступить за городские укрепления. В спешке рижане оставили нетронутыми пригородные сады, что облегчило московской пехоте земляные работы на своих укреплениях под прикрытием деревьев. В короткие сроки царские солдаты и стрельцы возвели дюжину земляных «городков» для укрытия от обстрела со стен города.

Шесть батарей царского войска принялись беспощадно бомбить Ригу. Помимо чугунных ядер и гранат на город обрушились зажигательные снаряды — каленые ядра, а среди мортир применялись новейшие камнеметы — пушки с тонкостенными стволами, способные метать каменные ядра. Производя сопоставимые с гранатами разрушения, снаряды этих мортир не были дорогостоящими и сложными для заряжания, в отличие от «гранат больших» — мортирных бомб. За первые сутки по городу было произведено 1700 выстрелов изо всех видов орудий. Жители города были жутко перепуганы этим огненным градом, обрушившимся на их мирный торговый порт. К губернатору потянулись люди, умоляющие сдаться на волю победителя и уберечь Ригу от полного разгрома и пожара.

— Мы скорее умрем, чем сдадимся этим гуннам! Вы разве не слышали ничего о Ливонской войне с Иваном Васильевичем Ужасным? — хмурил в ответ рыжеватые брови несгибаемый швед. — Я не рассчитываю на милость этих варваров, а вот на помощь с моря — рассчитываю.

И вправду — хотя московиты обложили город, морские пути Риги были полностью свободны. Солдаты заверили губернатора, что будут сражаться до последней капли крови. И помощь, в самом деле, прибыла: прямиком из Швеции 12 сентября в рижский порт вошли суда, доставившие гарнизону крепости подкрепление в количестве 1400 солдат.

Трижды Де ла Гарды и рижский граф Торн делали весьма удачные вылазки, громя пушки и укрепления под стенами Риги, уничтожив более сотни пехотинцев и артиллеристов врага. Однако при последней такой вылазке пуля стрельца настигла графа Торна, и тот, сраженный, вывалился из седла. Произошло это в тот самый момент, когда отряд защитников города уже ретировался по мосту обратно в городские ворота. Торна никто поднять не успел, и раненый офицер попал в руки стрельцов. Те тут же добили несчастного графа, отрубили ему голову, насадили ее на вилы и стали носить перед стенами города, издевательски хохоча.

— Огонь по мерзавцам! — приказывал Де ла Гарды, и рижские пушки открывали яростный огонь.

Московиты тут же ретировались, потеряв нескольких человек. Но на следующий день они вновь показались у стены, уже на большем расстоянии, вновь с вилами и головой несчастного Торна. Де ла Гарды в подзорную трубу хорошо рассмотрел сотника, держащего окровавленные вилы. Этот же самый был и в прошлый раз, его трудно было не узнать — с длинной яркорыжей, словно крашеной, бородой, в ярко-зеленом кафтане.

— Он же пьян! — воскликнул молодой ротмистр, также в подзорную трубу расматривающий издевающихся над рижанами московитов. — Посмотрите, герр губернатор! Как же это?! Ведь им пить вера запрещает!

— Ну, в Московии запретов мало кто придерживается, — Де ла Гарды с хмурым видом сложил свою подзорную трубу, — велите пальнуть по ним из пушек, ротмистр! Удручающее зрелище! Бедный Торн, воздай Господь его душе по заслугам!

Пушки вновь отогнали краснобородого стрельца с его отрядом. Но и на третий день этот сотник не угомонился. Его ярко-рыжая борода вновь мелькала под стенами Риги, на достаточно близком расстоянии, но проливной сентябрьский дождь не позволил мушкетерам и канонирам выстрелить — порох на полках мушкетов и фитили пушкарей быстро намокали.

— Черт бы его побрал! — не сдержался всегда спокойный и сдержанный Де ла Гарды. — Это не должно сойти им с рук! Готовьте ночью вылазку, ротмистр! Вдарим по ним! Да, и запомните, с какой стороны каждый раз этот ублюдок приезжает и куда уезжает! Мы ему обязательно нанесем ответный визит!

Кажется, царское войско чувствовало себя в полной безопасности под стенами Риги. И зря. Прохладной и влажной после дневного ливня сентябрьской ночью ворота с грохотом опустились, и из города выскочил строй драгун и кирасир, ведомых самим Де ла Гарды. В руках у драгун в лунном свете мутно поблескивали бронзовые стволы мушкетонов — морских коротких мушкетов с расширенным на конце стволом, стреляющих картечью с большим разбросом. Шведы, морская нация, похоже, первыми сообразили, что эти абордажные ружья можно также неплохо применять и в наземном бою. Драгуны развернулись полумесяцем и выдали в упор залп по выскочившим из укреплений пехотинцам и пушкарям. Крики сраженных ратников заглушили ночное эхо дружного залпа. Драгуны расступились, и, словно железная лава, в лагерь москови-тян влился поток из сотни кирасир. Их круглые каски и обнаженные палаши матово поблескивали в темноте осенней балтийской ночи. Им вослед устремилась рижская пехота, озаряя ночь вспышками выстрелов. Московитяне разбегались. Грохотали гранаты — это пехотинцы стали забрасывать артиллерийские редуты огненными бомбами. Кое-где взрывы просто разрывали ночь пополам ярко-оранжевыми фонтанами и громовым грохотом — на воздух взлетали ядра и порох царских пушкарей вместе с ними самими.

Магнус Де ла Гарды в черном медном кирасирском шлеме и в черной кирасе на вороном коне в сопровождении ста тяжелых всадников стремительно скакал вглубь лагеря, туда, откуда появлялся краснобородый стрелецкий сотник. Из-под сотен копыт рослых скакунов брызгами летели грязь и вода.

— За мной! Ищите краснобородого! Только он мне нужен! — кричал скачущим за ним кирасирам губернатор Риги. А вот и тот, кого он искал! В белой рубахе, с саблей в руке, краснобородый сотник метался возле шатра, что-то крича в беспорядке бегающим стрельцам. Кирасиры с ходу налетели на растерявшихся московитов, рубя их налево и направо. Рыжебородый сотник выстрелил из пистолета в кирасира, отшвырнул бесполезное оружие, схватил второй, стал целиться… В какой-то момент он в ужасе замер. Прямо на него несся черный всадник — лишь длинные светлые волосы выбивались из-под шлема, но и они в темноте ночи казались почти вороными. Что-то роковое и страшное было в этом приближающемся всаднике со сверкающим клинком в руке, выставленным вперед прямо на сотника. Черные брызги воды и мокрой земли вылетали из-под копыт его вороного коня. Рыжебородый с открытым ртом в страхе смотрел на наплывающего на него, словно само возмездие, всадника, и ему казалось, что это если не Архангел Михаил, то уж точно демон пришел за его грешной душой, ну а грехов у него хватало, и сотник сам это знал… Всадник летел на него как-то медленно, словно во сне, но стрелецкий командир ничего не мог поделать против судьбы. Лишь с ужасом взирал на приближающуюся смерть… Со страшным свистом сверкнувший в ночи палаш словно разрубил черное полотно тьмы. Голова рыжебородого отлетела и, как пустая тыква, покатилась по земле. Обезглавленное тело с пистолетом в руке еще секунды две постояло, а затем с шумом рухнуло прямо в грязную лужу. Де ла Гарды остановил коня, спрыгнул, поднял брошенную кем-то пику, с силой насадил на нее голову с выпученными от ужаса глазами и еще более красной от крови бородой и воткнул в землю.

— Теперь будешь пугать собственного царя своей дохлой рожей, — произнес губернатор, удовлетворенно хмыкнул и вновь впрыгнул в седло.

А вокруг громыхали взрывы, белые пороховые облака клубились по всему лагерю московитов, трещали мушкеты, звенела сталь клинков, раздавались крики, фыркали кони. Пехотинцы рижского гарнизона исправно били залпами, их поддерживали драгуны, быстро перезаряжая свои морские мушкетоны. Кирасиры добивали последних, пытающихся обороняться стрельцов. От царских канониров уже не осталось ни единого. Захватчики были застигнуты врасплох, никто со стороны царского войска не мог наладить оборону. Но Де ла Гарды не желал искушать судьбу. Он приказал быстрее отступать обратно за стены Риги, пока не подтянулись свежие силы с других концов лагеря. Более всего ливонский губернатор опасался английских солдат старого опытного наемника Авраама Лесли. Эти бравые британцы знали свое ратное дело на отлично. Защитники спешно ретировались. От укреплений московитов остались лишь дымящиеся руины, перевернутые разбитые пушки, груды убитых, воронки от взрывов пороховых бочек, застывшая в грязных лужах кровь…

Утром в армии Московии прошло спешное совещание. Царь был не на шутку напуган ночным разгромом. Войско Московии на пару дней словно вымерло — ни выстрела, ни конного разъезда у стен Риги. В стане царя суетливо совещались, решая, что же делать дальше. Решили сворачивать осаду — продолжать было опасно: ночная вылазка Де ла Гарды лишила московскую артиллерию почти всего пороха, почти всех пушек, как и самих канониров. Англичанин Авраам Лесли также настаивал на снятии осады, подчеркивая тот факт, что со стороны Швеции к Риге могут приплыть еще корабли, и тогда московской армии конец. Царь первым второпях погрузился на суда и спешно ушел по Двине обратно в Полоцк. Де ла Гарды решил ковать железо, пока горячо, и предпринял еще две дерзкие вылазки. И лишь благодаря солдатам Лесли лагерь московской армии под стенами Риги окончательно не превратился в обугленные головни.

На второй день октября последний московский отряд, состоящий из прикрывавших отход армии солдат Лесли, снялся и ушел восвояси после очередной жалящей атаки рижан. В Риге все ликовали! Магнус Де ла Гарды с облегчением утер пот со лба. Закончился неуклюжий ливонский поход царя, стремившегося наказать шведов за неправильное написание его царского титула. Из шести осажденных городов Инфлян-тов царю удалось захватить лишь три: Дерпт, Двинск и Кок-несе (Кокенгаузен). Но даже этот небольшой «шерсти клок» не принес выгоды царю: местные финские и балтские крестьяне, после того как их деревни пожгли, а самих их «посекли московские ратники», брали в руки оружие и убивали каждого московита, будь он ратником, солдатом или даже священником. Не было покоя оккупантам и в самих городах, и за их пределами.

Провал Ливонской войны Ивана IV, похоже, ничему не научил Алексея Михайловича. Читая историю начала войны с Ливонским орденом Ивана Ужасного, Алексей Михайлович, наверное, так и не дошел до эпилога этой истории.

Глава 15 Свадьба

Кмитич был единственным на этой войне, кто на время забыл про пушки, мушкеты, сабли, знамена, штурмы, кровь и солдатский пот. Все его мысли и чувства были об Алесе. Он с ней, как и договаривались, встретился в Евье, маленьком городке на западном берегу Нярыса, чуть западней от Вильны. Здесь располагались фамильные поместья Биллевичей, но по приезде свадебного поезда жениха всех ждал неприятный сюрприз, «подарок» от царя: во время переговоров московские налетчики нанесли визит и в это небольшое местечко. Единственный протестантский храм, построенный из дерева, был сожжен, кирпичный костел взорван, и только маленькая уютная православная церквушка уцелела не то из-за того, что спряталась за желтой кленовой рощицей, не то из-за того, что захватчики просто решили ее не трогать. Алеся предложила венчаться в здании мэрии, то есть заключить гражданский брак, но сие мероприятие разбудило в Кмитиче неприятные ассоциации: венчание с Маришкой, также прошедшее вне церкви.

— Нет, раз есть хотя бы один христианский храм, будем венчаться в нем, — сказал Кмитич тоном, не терпящим никаких возражений, — будем венчаться в церкви. Православное венчание мне даже больше нравится. Красиво и торжественно.

Что касалось Кмитича, то он вообще бы объединил все три христианские конфессии, оставив от католиков Ватикан и папу, от протестантов — простоту и демократизм правил, а от православия — торжественность и пышность ритуалов.

Счастья прибавило и то, что Михал Радзивилл сумел-таки вырвать себя из лап войны и приехать, чтобы быть главным поджа-ничим. Он также не имел ничего против униатской церквушки, тем более что его вера позволяла молиться в любом христианском храме за неимением католических. Дружками жениха согласились быть русский галицкий князь Ян Собесский и польский Ян За-мойский — боевые товарищи Кмитича по двум битвам за Варшаву.

— Как же тебя Сапега отпустил? — спрашивал, улыбаясь, Кмитич у Михала.

— Я же все-таки полковник, — отвечал его друг не без гордости, — к тому же кто такой Сапега, чтобы мне запретить? Просто поставил его в известность, где буду и куда еду.

— То есть он знает, что ты в Евье, у меня на свадьбе? — почему-то насторожился Кмитич.

— Так.

— Нужно было не говорить, куда едешь, — Кмитич как-то весь напрягся, даже сам не зная, что его могло так взволновать в простой информации об отъезде Михала.

— Боишься, что Сапега в гости приедет? — усмехнулся Несвижский князь.

— Нет, уж этого как раз не боюсь, ибо не приедет он. Каких-то провокаций с его стороны боюсь. Даже сам не знаю, каких. Просто не хочу, чтобы он обо мне что-то знал. Волнует меня и то, что у них с Алесей хорошие отношения. Вьется вокруг нее, как лиса вокруг курятника. Это мне очень не нравится.

— Ну, твоя нелюбовь к Сапеге мне известна, — хлопнул друга по плечу Михал, — но здесь ты все преувеличиваешь, братко. Больше и делать нечего нашему гетману, как еще тебе козни строить. Хотя верно, он не то боится тебя, не то не доверяет.

— Чует лиса, — покачал головой Кмитич.

— Поверь мне, Сапега трусоват, чтобы куда-то ехать, что-то плохое тебе делать! Ну что он может тебе сейчас сделать? Ничего! Абсолютно! Разве что дорогу поезду перегородить да выкуп потребовать; Ха-ха-ха! — Михал весело рассмеялся. Но Кмитич даже не улыбнулся.

— Правду говоришь, но я бы все равно держался от этого лиса подальше. Мне кажется, что он меня все равно за человека Януша считает. Может, боится, что я буду претендовать на булаву гетмана?

— Брось, ты слишком подозрителен! Нет этого ничего! — успокаивал Михал друга, — Сапега просто держится за свое место, за свою булаву, за свою жизнь и боится сделать лишнее движение, чтобы что-то из этого не потерять. Главное сейчас — твоя свадьба! Эх, давненько я не гулял на вяселли! Если честно, устал за два года от этой бойки! Так хочется забыть все и просто отдохнуть! Я бы и сам женился, да вот не на ком!

— Ты еще, брат Михась, успеешь! Молод слишком для женитьбы.

— А ты вроде как уже созрел? Что, намного меня старше, что ли?

— У меня другие обстоятельства. Я не могу не жениться — девушка меня любит, я ее тоже, а войне конца-края нет. Не будет же она в девках сидеть все это время!

— Верно, Самуль. Женись и роди мне крестного сына!

И вот день свадьбы настал. Святой отец Владимир был счастлив обвенчать такую знатную красивую пару как знаменитый оршанский князь и россиенская княжна-красавица. Перед выездом из дома, ще собралась дружина жениха, Михал немало позабавил и удивил Кмитича. Памятуя, что оршанец любит народные приметы, за что часто корил «испорченного итальянской модой» Несвижского князя, Михал поставил жениха под потолочную балку, ударил по ней три раза крест-накрест кнутом и сказал громко:

— Боже, кладу Твой крест животворящий на прогнание всех врагов и супостатов нечестивых, неправедных, колдунов и волшебников! От колдуний и ведуний, от всех злых и лихих людей!

И только после этого Михал разрешил всем выходить и при этом вновь колдовал:

— Идет вперед Михаил Архангел, грозный воевода. Отступите, все нечистые духи, колдуньи-ведуньи и ведьмары! Очисти нам путь от всех злых и нечистых!..

На свадьбу сбежался весь городок. Особенно много в Евье оказалось жителей Псковщины, которые эмигрировали из Московии и осели здесь, образовав целую общину. Псковские девушки и ребятня перегородили звенящему бубенцами поезду жениха дорогу с песней:

He бывать бы ветрам, да повеяли,

Не бывать бы боярам, да понаехали,

Травушку-муравушку притолочили,

Гусей-лебедей поразогнали,

Красных девушек поразослали,

Красну Анну-душу в полон взяли,

Красную Михайловну в полон взяли.

Стала тужить, плакати Анна-душа,

Стала тужить, плакати Михайловна!

Михал откупался коржами да наливкой, ставя бутылки на каждый край стола, поставленного на дорогу.

Первым к дому невесты подходил поджаничий. Михал все еще размахивал своим кнутом, как бы разгоняя нечисть. Но на этом необходимость в его знании северных литвинских обычаев закончилась. Невесту не пришлось выкупать — Алеся была против этого. Она желала по-лютерански, чтобы ее в церковь привел ее дядюшка, но и эту протестантскую традицию пришлось свернуть, ибо церковь все же была православной. Поэтому Кмитич просто забрал из дома невесту, усадил к себе в повозку, и все отправились венчаться. А Михал скакал рядом на своем вороном жеребце, размахивая кнутом, очищая дорогу поезжанам от нечистой силы, да кричал: «Я дружка, верная служка!..» Молодой Радзивилл веселился, словно мальчишка.

— Тверды ли ваши намерения вступить в брак? — священник старался быть строгим, но даже он не смог не улыбнуться в свою русую пышную бороду, глядя на эту удивительную пару: длинноволосый красавец шляхтич с рыжеватыми усами и выразительным взглядом из-под темных бровей и кареглазая чаровница-невеста с волосами кофейного цвета, вся в белом, словно ангел.

— Так, — кивали Кмитич и Алеся в ответ на вопрос священника.

— Есть ли обещания вступления в брак с кем-то другим?

— Нет, — ответил Кмитич.

— Нет, — ответила Алеся.

Началось венчание. Священник читал краткую ектенью и три молитвы, в которых упоминал ветхозаветных праведников, верно и счастливо живших в супружестве, а также просил Господа даровать венчающихся детьми и внуками, благословить их благополучием.

— И дай им друг к другу любовь в союзе мира, — закончил поп и, повернувшись, взял с аналоя венец, крестообразно осенил им жениха, дал поцеловать расположенный на венце образ Христа со словами: «Венчается раб Божий Саму-эль рабе Божией Александре во имя Отца, Сына и Святаго Духа». Подобным образом священник благословил и невесту. «Божа, как она красива!» — думал при этом Кмитич, наблюдая за Алесей, как она в белой шелковой фате, так красиво сочетающейся с ее темными волосами и светло-розовым лицом, целует образ Богородицы на своем венце, как дрожат ее длинные черные ресницы, как отражается свет свечей в ее больших карих глазах.

Священник трижды произнес: «Господи, Боже наш, славою и честью венчай их». И трижды благословил новобрачных. И с этого момента оршанский князь Самуэль Кмитич и россиенская княжна Александра Биллевич превратились для Церкви из жениха с невестой в мужа и жену. Но венчание все еще продолжалось. Венцы передали свидетелям — Михалу и Полине, кузине Алеси, чтобы те держали их над головами венчающихся. Священник читал строки из послания Святого апостола Павла, в которых брак называется Великой тайной. Михал не то вздыхал, не то всхлипывал, глотая слезы умиления за своего друга, а Кмитич совсем опьянел от ароматного запаха мирра, расплавленного воска горящих свечей, голубых струек ладана и завораживающей молитвенной мелодии «Отче наш». Он даже не сразу приклонил голову под венцом в знак покорности. После молитвы священник подал молодым общую чашу с красным вином, осененную крестным знаменем. Сначала Кмитич, а затем Алеся сделали по три маленьких глотка из чаши, которая являла для них символ общей судьбы в радости и в горе.

Красное вино чуть-чуть отрезвило Алесю, которая не то от счастья, не то от торжества момента чувствовала, как все плывет перед глазами, как двоится бородатый священник в золоченой рясе. Она опомнилась, лишь когда ее правая рука оказалась на руке Самуэля. Отец Владимир накрыл их руки епитрахилью, а сверху положил свою ладонь. Не отрывая своей руки, священник трижды обвел молодых вокруг аналоя, на котором лежали Крест и Евангелие, что означало вечное совместное шествие по жизни. Михал и Полина тихо следовали за новобрачными, терпеливо держа над их головами венцы. Уже без венцов священник подвел новобрачных к царским вратам, где они поочередно целовали иконы Спасителя и Божьей Матери, затем — крест, и священник вручил им две освященные иконы — Спасителя для жениха и Богородицы для невесты.

— Объявляю вас мужем и женой!

Кмитич с Алесей взглянули друг другу в глаза и улыбнулись. Как долго они ждали этого момента!

— Ну, виншую, Самуль! Будьте счастливы! — первым поздравил Кмитича и Алесю Михал. Подошел, сияя улыбкой, высоченный рыжеусый Собесский, подошел Замойский, подходили, поздравляя, россиенские родственники Алеси…

— Дзякуй, дзякуй… — повторяли, улыбаясь всем, молодые. Но процедура была еще не закончена. Священник начал служить благодарственный молебен. Затем совершил отпуст: перечислил имена святых, которые становятся покровителями молодоженов, и возгласил многолетие новобрачным.

Тут же зазвучали колокола. Под их звон процессия вышла из ворот церквушки под яркое сентябрьское солнце, осыпаемая детьми и девушками зернами ячменя. Обратно Кмитич ехал с Алесей также в одной повозке, украшенной еловыми лапками да бубенчиками.

— Виншую! — то и дело к ним подскакивал на горячем коне Михал и поздравлял молодоженов. Алеся счастливо жалась к плечу своего мужа, улыбаясь, смотрела ему в глаза. Кмитичу казалось, что он спит, не верилось. «Словно сон, — думал он, — словно сплю. Как-то уж слишком все хорошо да гладко! Вчера война и кровь — сегодня любовь и свет!», — и он нежно целовал в губы свою Алесю.

Конечно, свадебный стол был не тот, что на первой довоенной свадьбе Кмитича в Смоленске. Ни ноздрей лося, ни медвежьих лап в вишневом соусе. Военное лихолетие все же сказывалось на шляхетском достатке. Однако после скудной и скромной солдатской пищи Кмитич и его дружина были весьма довольны угощением и питьем. Хмельных напоев было и в самом деле предостаточно. Из мяса преобладала птица — жареные куропатки, перепела да фазаны, и рыба.

— И я в следующем году женюсь, — говорил, счастливо улыбаясь, захмелевший Ян Замойский, молодецки отбрасывая со лба длинные медового цвета волосы. Собесский при этом настороженно на него смотрел.

— А твое сердце все еще свободно? — спрашивал Кмитич сидящего рядом Михала.

— Так, — кивал Несвижский князь, — что-то мне не везет в любви!

— Не хвалюйся, пан! — хлопал его по плечу Собесский. — Хочешь, я тебя со своей сестрой познакомлю? Катажиной! Красивая, но такая же несчастливая в плане шлюба. Не везет ей, бедной девушке! Вышла было замуж, да вот убило в апреле на войне ее мужа князя Владислава Доминика Заславского-Острожского, и сейчас она вдовушка. А ведь молода, почти как ты, Михал. Не понравится тебе Катажина — воля твоя! Не обижусь. Понравится — женись! Родственниками станем! Хотя тебе еще рано! В смысле, жениться рано, а родней хоть завтра станем!

— Ну познакомь, — соглашался чисто из вежливости Михал. Про сестру Яна Собесского он уже однажды слышал от всезнающего Януша Радзивилла, и портрет Катажины не вырисовывался для Михала привлекательным.

Кмитич усмехнулся. Он, самый трезвый, решил не говорить в присутствии Собесского, что Катажина еще в четырнадцать лет преуспевала в амурных делах, в отличие от наук, а в пятнадцать родила мальчика от Дмитрия Вишневецкого. Ребенка припрятали у родителей до поры до времени, и когда Катажину выдали-таки замуж за князя Заславского-Острожского, то ничего не ведающий про ребенка князь пришел в ярость, узнав, что ему кое-чего не договорили до свадьбы. Катажину он, правда, не бросил, но громогласно называл Собесских мошенниками. Однако более хмельной Замойский не стал скромничать:

— Ты же забыл сказать, что являешься попечителем трех дочерей Катажины, что остались от погибшего муженька. А есть еще семилетний мальчик-байструк. Скажи это Михалу!

Полное розовое лицо Собесского враз стало алым. От стыда и от злости на Замойского. Галицкий князь готов был броситься на товарища, но не мог — тот говорил сущую правду.

— Так! — выдавил Собесский, пряча глаза. — И если бы не твой длинный язык, Ян, то я бы сам все об этом рассказал Михалу. Все дело в том, что Катажина есть дивчина красивая и благородная, хороших кровей. На нее многие засматривались аж с четырнадцати ее лет. Вот и Вишневецкий глаз положил в свое время.

— Ха-ха-ха! — засмеялся Замойский. — Не только глаз он положил! Там же приплод получился! Стало быть, его сынок! — не унимался Замойский. — Но не подошел Вишневецкий вам. Кошелек не толстый оказался? А вот Острожской толстый был, царство ему небесное.

— Заткнулся бы ты, пан! Совсем окосел! — не на шутку разозлился Собесский. Эти двое, похоже, уже готовы были схватиться за сабли, но Михал вовремя остановил их.

— Да прекратите вы! Мне, если честно, плевать, есть ли у пани дети от прошлых связей и браков или нет! Истинное каханне не в том, насколько чиста была до тебя девушка, а в том, насколько она тебя кахает! Лично тебя! Это дело двух сердец, а все остальное — суета сует!

— Ого! — восхитились и Собесский, и Замойский, готовые было уже задраться из-за чести сестры галицкого князя. — Да ты прямо философ и поэт!

— Верно говоришь! — радовался Собесский, на что-то надеясь. Но Михал сказал все это из чистой вежливости. Заводить амурные дела с сестрой своего боевого товарища он не собирался.

Пока хмельные дружки выясняли отношения, а музыки играли веселые рыцарские песни, Алеся наклонилась к Кмитичу:

— Я тебе забыла сказать, Сапега тоже поздравление прислал. Через Михала передал. Вот, — и она указала на дорогое ожерелье из жемчуга.

— Знатный подарок, — кивнул Кмитич, — дзякуй Сапеге, что хоть что-то добро сделал.

— И еще письмо прислал, тоже поздравительное.

— Пронюхал-таки, лис, — усмехнулся Кмитич, — это Михал сболтнул. Ну, и что пишет?

— Поздравляет. Пишет, что рад и надеется, что я сделала правильный выбор, руководствуясь не эмоциями, не страстью, быстро проходящей, но умом.

— Это на что же он намекает? — Кмитич сдвинул брови. — Это он вроде как предостерегает тебя от ошибки?

— Мне тоже так показалось. Но, знаешь, он же такой осторожный! Вот даже поздравляет так осторожно, — и Алеся хихикнула, видя, что Кмитич рассердился. — Да ладно тебе! Что у тебя за реакция на Сапег?!

— Почему на Сапег? Сапеги славный полоцкий род! Перед Львом Сапегой я вообще преклоняю колено. Но Ян Павел среди них — больная овца в стаде. И у меня на него вполне нормальная реакция, как и должна быть реакция на жадину и труса, — ответил Кмитич, — реакция на бесхребетного человека, который может даже с чертом сделку заключить, ради выгоды сиюминутной. А за подарок ему я благодарен.

После очередного тоста Кмитич кивнул Алесе на выцветший штандарт Биллевичей на стене с геральдическим фамильным гербом «Могила»: белое квадратное надгробие на красном щите, а из надгробной плиты торчат три креста — один вверх, и два по бокам, параллельно основанию.

— Что за странный герб у вашего рода? Ваш предок, должно быть, был большой шутник, раз взял такой символ, — сказал тихо Кмитич на ушко Алесе, — не от этого ли ваши неприятности и обнищание Биллевичей?

Алеся вздохнула, укоризненно взглянув на Кмитича.

— Никто сейчас не скажет, почему наш герб именно такой, — сказала она, — но я одно скажу: когда Биллевичи уехали из Полабья вместе с Рускевичами, покинувшими Рюген, то бежали они прежде всего от крестоносцев. А чего хотели крестоносцы от полабских руссов? Правильно: крещения! Наши предки были убежденными язычниками и уехали в земли языческих ятвягов и дайновы, то есть сюда. Наш герб — очень старый. А разве языческие могилы выглядели так, как на нашем гербе?

— Нет, то были курганы без всяких крестов, — ответил Кмитич.

— Верно. Просто сплетение рунических знаков, похожее на христианскую могилу — вот чем был наш герб. При Витовте, когда рыцарству отказали в паганской вере, Биллевичи просто чуть подрисовали герб под надгробную плиту. То же самое и с гербом Рюрика «Двузубец». Его герб — это вовсе не двузубец с надломленным зубцом, но руна, кою уже никто не прочитает. Герб «Колюмны» тоже из рун происходит.

— Тем не менее, в новом виде ваша символика мрачновата, не находишь?

— Нахожу. Но что я могу поделать?

— Ты просто мой товарищ по несчастью! — взял Кмитич Алесю за руку и крепко пожал. — Знаешь, что наш герб «Щренява» означает? Красное поле щита и серебряная толстая извилистая лента, напоминающая перевернутую латинскую S. Что это?

Алеся засмеялась:

— А я знаю, между прочим! Герб, говорят, пошел от Петра Кмита Собенского, одного из влиятельнейших рыцарей Польши. Но говорят, что герб был и за двести лет до него уже известен в Полоцке. Аналогичный герб был и у печатника Ивана Федорова, что в Московии пытался книги издавать. Он ваш родственник?

— Ты и это знаешь? — удивился Кмитич. — Порой мне кажется, что тебе не двадцать, а все сто лет! Так, любая моя, родственник, но дальний. Герб имеет полоцкие корни, верно. Те Кмиты, кто в православие подался, затем поменяли и фамилии, а вот общий с католиками герб остался. А знаешь, изначально герб был красным щитом с извивающейся змеей. Мы, Кмиты — из кривичей, а те змее поклонялись, то есть криви. И, думаю, когда Петр Собенский стал воеводой Кракова, то он должен был как-то замаскировать свою змею на гербе. Вот и изобразил вместо нее ленту и вставил также серебряный крест.

— Боже! — всплеснула руками Алеся. — То же самое и у вас произошло!

— Так! — засмеялся Кмитич.

Но разговор о гербах уже утомил Алесю.

— Ты бы хотел, чтобы кто родился первым? Мальчик или девочка? — спросила она, поглаживая Кмитича по руке.

— Всем буду рад, — улыбнулся он в ответ, — но если родится хлопец, то назови его Янушем, в честь Великого гетмана нашего.

— А если девочка?

— Тогда сама придумай.

Их милый разговор прервал очередной громкий тост поджаничего Михала:

— Вып’ем, спадары, за жаніха з нявестай! Хай жаніцьба дапаможа яму i далей таксама біць ворагаў! Аднойчы продак Самуля Кміціча Петр Кміт Сабенскій не жадаў шлюбу Барбары Радзівіл з каралем Жыгімонтам. Магчыма, што Петр быў правоў! Хай правоў апынецца горды нашчадак Кміта i цяпер, калі ўзяў у жонкі такую цудоўную дзяўчыну як Аляк-сандра Білевіч![13]

Гости, уже изрядно разгоряченные напитками, с заздравными криками подняли кубки. Кто-то даже выстрелил из пистолета в воздух, кто-то вскочил на стул…

Когда молодые остались наедине в комнате, то, раздеваясь, Кмитич обратил внимание на выпавший из кармана сложенный и изрядно затертый бумажный лист. Он поднял его. Алеся, полунагая, оглянулась:

— Что там, Самуль? Ты смотришь на эту бумажку, как на призрак!

— Черт! — Кмитич в самом деле с ужасом смотрел на сложенный листок. — Я же совсем забыл! Совсем вылетело из головы! Но как я мог такое забыть! Это же письмо, посмертное письмо Януша Радзивилла мне на жмайтском. Он написал его специально по-жмайтски, чтобы никто не прочитал. Я никак не мог прочитать его, так как никого вокруг не было из надежных людей, знающих жмайтский. И вот я ждал, что это сделаешь ты. Но если бы письмо не выпало из кармана, то я, наверное, не скоро вспомнил бы. Из-за тебя, милая Алеся, я все забыл.

— Не переживай, — Алеся подошла и обняла Кмитича за шею. — Давай, я прочитаю, что там.

Кмитич сел рядом с ней и протянул развернутый лист. Девушка взяла его и прочла:

«Когда ты будешь читать это письмо, дорогой Саму-эль, меня уже не будет на этой грешной земле. Вынужден сделать это ради Отечества. Ведь пока живя, существует проблема двоевластия в литвинской армии, а значит, дата освобождения Отечества нашего отодвигается на неопределенное будущее. Сожги это письмо после прочтения. Только ты должен знать эту тайну. Бейся за Спадчину! Верю в тебя. Не Сапега, но ты должен стать Великим гетманом. Собери войско, выдвори этих супостатов из нашего Княжества. Не подведи. Прощай. Да поможет тебе Бог.

Великий гетман Януш Радзивилл. Прости за все».

Алеся замолчала. Молчал, ошарашенный, и Кмитич.

— Значит, гетман покончил с собой! — произнес он после почти минутного молчания. — Пошел на это ради спасения страны.

Алеся ничего не ответила, опуская голову.

— Что ты намерен теперь делать? — спросила она после паузы.

— Я? — Кмитич не мог прийти в себя от замешательства. — Я соберу конфедерацию. Или нет, поеду в Витебское воеводство, соберу партизан. От армии толку нет никакого. Армия воюет в Польше, словно там наш родный край.

— Но ведь гетман хотел, чтобы ты собрал конфедерацию и, насколько я поняла, стал собирать войско вокруг себя. Чтобы стать гетманом.

— Это нереально, любимая моя, — покачал головой Кмитич, горько улыбаясь, — армия уже собралась вокруг Сапеги. Если я начну раскол, то пойдет гражданская война между мной и ним. Это ли всем сейчас нужно?

— Но организовывать отряды повстанцев на захваченной царем территории — это еще опасней и трудней! — карие глаза Алеси с мольбой уставились на Кмитича.

— Такие отряды уже существуют, — вновь покачал головой полковник, — я же лишь скоординирую их деятельность, объединю. И мы выбьем сами врагов из Орши, потом из Полоцка и Витебска тоже. Не надо ждать, пока Сапега придет. Переговоры идут в таком направлении, что эти земли Ян Казимир вообще может отдать царю ради спасения Польши. А что касается Карла Густава, то он вообще забыл про Унию. А царские войска тем временем осаждают Ригу. Там обороняется Магнус Де ла Гарды — единственный человек, который заинтересован в Унии, сейчас повязан по рукам и ногам. Ему самому нужна помощь. Так что ждать помощи мне — бесполезно. Людям самим нужно спасать себя, иначе… Плен и рабство. И разорение. Такое же, как наступило почти сто лет назад в Новгородской республике, а затем и в Псковской.

Александра тяжело вздохнула, прижалась к Кмитичу, положив голову ему на плечо:

— Это значит, что ты будешь где-то в лесу, и я даже письма тебе не напишу?

— Я сам буду посылать тебе письма и говорить, куда писать мне. Научи, я буду писать тебе на жмайтском, чтобы не перехватили царские псы.

— Добре, любы мой, научу… Ну, а сейчас давай спать. Устали мы оба.

И Кмитич, улыбнувшись, поцеловал жену.

Глава 16 Плен и освобождение Богуслава

«Русский воевода» Степан Чарнецкий понял одно — меньше надо спрашивать разрешения у нерешительного короля и больше действовать самому. Только тогда дело пойдет. Он тут же договорился с Павлом Сапегой. Литвинский гетман с двадцатью тысячами войска должен теперь был идти в Пруссию громить войска альянса, чтобы не дать им возможности собрать новые силы. Вернувшийся со свадьбы Кмитича Михал вновь окунулся в суету военных походов.

После беспечных дней в Евье первый день в армии вверг юного князя в уныние, но Михал быстро адаптировался. Несвижский князь вместе с Винцентом Гонсевским возглавил авангард армии Сапеги. Уже 8 октября этот авангард столкнулся под прусским местечком Простак с войсками брандербург-ского курфюрста, где находился и Богуслав Радзивилл. Войско альянса расположилось на берегу реки Пис, готовясь к переправе по мосту, чтобы следовать к крепости Элк на воссоединение со шведским войском Валенрода. Но появление литвинов остановило переправу — альянс готовился отразить атаку. Гонсевский решил применить хитрую тактику: вначале он отправил шесть сотен крымских татар с заданием найти брод и, переправившись на другой берег Писы, с тыла незамеченными подойти к мосту. Те так и сделали. Сам же Гонсевский, вступив в короткий бой, любимым русским приемом — ложным бегством кавалерии — стал заманивать немецких рейтаров в засаду. Этот маневр тут же распознал чуткий, как лис, Богуслав.

— Это засада! Я хорошо знаю тактику литвин! — кричал Богуслав брандербуржцам. Слуцкий князь, конечно же, не имел времени, чтобы рассказать, что именно так заманили братья Андрей и Дмитрий Ольгердовичи под удар засадного полка наемную армию Мамая, когда воевали против него на Дону в 1380 году на стороне Тохтамыша. Не успевал он напомнить немцам и о «бегстве» литвин при Грюнвальде, заманивших крестоносцев под удар смоленских хоругвий. История ничему не научила брандербуржцев, и те, не слушая Богуслава, посчитав, что враг повержен и паникует, увлеклись преследованием. И попали-таки в засаду. Их атаковали гусары и драгуны. Рейтары не выдержали боя и побежали сами, уже по-настоящему. Остальные, видя убегающих товарищей, бросились на мост. И вот тут-то неожиданно с диким улюлюканьем появились крымские всадники в своих высоких шапках. Закипела жаркая схватка. Организованное сопротивление смогли оказать лишь солдаты Богуслава, кто, в принципе, был готов к такому повороту событий, контролируя переправу. Однако бегство и паника остальной части армии все смешали. Литвины напирали с одной стороны, татары — с другой, по ним били из пистолетов и мушкетов драгуны, но на месте упавших татар возникали новые. Ожесточенная рубка быстро клонилась к победе Гонсевского.

Михал Радзивилл вместе с полковником Короткевичем и бывшим могилевским воеводой Поклонским вновь дрался в первых рядах, даже не подозревая, что где-то впереди опять находится его кузен. Сам же Слуцкий князь яростно отбивался от татар, ловко фехтуя в седле саблей. Он проткнул одного, срубил второго, застрелил третьего татарина, но четвертый сзади ловко полоснул саблей по голове Радзивилла. Богуслав успел заметить врага, уклонился, но скользящий удар все равно пришелся князю по голове, и если бы не шляпа и пышная шевелюра — он был бы смертельным. Кровь хлынула на лицо, и Богуслав едва усидел на коне, завалившись на бок, еле-еле удерживаясь на боку коня одной рукой, чтобы не упасть. Но раненый князь все же не удержался в седле и рухнул на землю.

Какой-то татар™ тут же подскочил к нему и хотел заколоть его своей острой хоругвью, но Богуслав, собрав силы, уклонился от удара и ухватился за копье рукой. Клик! Тонкое древко обломалось, наконечник остался в руке Слуцкого князя. Молодой адъютант Богуслава Суловский все это видел, он выхватил пистолет, тот не выстрелил, Суловский схватил второй и выстрелил-таки в ордынца почти в упор. Татарин вздрогнул, оскалился и рухнул. На Суловского тут же напрыгнули сразу двое и повалили его на землю. Татарский хорунжий набросил Богуславу на руки веревку и повел за собой его и Суловского. В плен попало до семи тысяч человек. Около трех тысяч бран-дербужцев и литвин погибло…

— Кто таков? — к Богуславу, сидящему на траве со связанными толстой веревкой руками, подошли два татарина и литвинский офицер в лисьей шапке с пером. Богуслав узнал литвина — это был новогрудский полковник Троян-Станислав Войнилович. Татары сразу поняли, что к ним в руки попал некто знатный, а тут и некий литвинский солдат опознал Слуцкого князя и доложил полковнику Войниловичу. Войнилович с сорока всадниками прискакал в расположение крымчан, чтобы забрать Радзивилла. Рядом с Богуславом также со связанными руками сидел понурый Суловский.

— Ваше имя, пан? — повторил вопрос Войнилович.

Богуслав искоса посмотрел на полковника, в надежде, что тот не признал его «разукрашенную» кровью физиономию.

— Я Францыск Иванкович. Ротмистр, — соврал Богуслав. — Можно мне умыть лицо и перевязать голову? Я ранен. Мне дурно, пан.

«Боже, какой позор! Я в плену! — думал в отчаяньи Слуцкий князь, невзирая на головокружение от контузии. — После Бастилии я дал себе слово попасть в руки к врагам только мертвым! И вот…»

— Да какой же вы ротмистр, пан Радзивилл! — усмехнулся Войнилович, глядя на залитое кровью лицо Богуслава. — Я вас прекрасно узнаю, даже в таком виде. Ну и птичка же попала в нашу клетку! А ну-ка к Гонсевскому его!

Татарин схватил веревку и дернул Богуслава к себе, давая понять, что пленник его. Но Войнилович сделал знак своим людям, те подошли и бесцеремонно оттолкнули татарина, затем потянули за веревку Богуслава, призывая его подняться на ноги. Радзивилл с трудом встал и чуть вновь не упал на землю — солдат опять с силой потянул веревку. Шатающегося из стороны в сторону Слуцкого князя привели к смоленскому князю Винценту Гонсевскому.

— Ну, день добрый, пан Богуслав, — усмехнулся Гонсев-ский, стоя около своего коня в доспехах панцирного товарища, рядом с только что установленным шатром, — для вас, конечно, сегодняшний солнечный день не очень добрый, а вот для меня очень даже неплох. Вам нужен врач? Сейчас я пришлю лекаря. Эй! Лекаря сюда! — крикнул Гонсевский в сторону.

— Что вы намерены со мной делать, изменник Литвы? — гордо взглянул на полевого гетмана Богуслав, с трудом поднимая запекшиеся от крови веки. Взгляд при этом получился еще более надменный, чем даже хотелось самому Слуцкому князю. Высокий чистый лоб Гонсевского покраснел, на нем выступили жилы.

— Это вы предатель, пан Богуслав! Вы воюете с врагами его королевского величества!

— Почему же! — усмехнулся Богуслав, шатаясь и едва стоя перед Гонсевским. — Я воюю с врагами моего королевского величества, — он особенно выделил слово «моего».

— Вас следует казнить! — багровел Гонсевский, сжимая кулаки. — Повесить как изменника родины.

— Ну, так казните. Мне трудно стоять, пан гетман. Трудно даже говорить. Лежать в земле или висеть будет намного легче.

Тут к ним приблизился Михал. Без шляпы, в белой рубахе, с развевающимися на летнем ветру светло-каштановыми волосами, в новых скрипучих ботфортах, в прекрасном расположении духа. Михал увидел, что Гонсевский разговаривает с каким-то пленным, и… обомлел. Пленным был его кузен!

— Богуслав?! — Михал подбежал к двоюродному брату. — Ты ранен? Пан Винцент! Велите его перевязать! Опять ты здесь, братко!

— Остыньте, полковник! — остановил Гонсевский Несвижского князя. — Это не просто ваш кузен, а прежде всего изменник и военнопленный!

— Вот и ведите себя, пан Гонсевский, соответственно шляхетскому кодексу чести касательно военнопленных неприятельских командиров! — взорвался Михал. — В противном случае я буду на вас жаловаться королю!

У Гонсевского нервно задергалось веко. Он боялся прогневить Яна Казимира. Вступать в конфликт с Михалом смоленский князь также считал опасным для своей карьеры. Он хорошо знал, как близки Ян Казимир и Михал Казимир Радзивилл.

— Добре, — буркнул полевой гетман, — берите своего родственничка и делайте с ним, что хотите. Только учтите: он пленник крымчан, Супана Казы-аги, с ним и договаривайтесь. Ну, а по поводу лекаря я уже распорядился. Сейчас ему промоют рану.

— Дзякуй, Михал, — улыбнулся краешком рта Богуслав.

— Пошли, тебя умоют и перевяжут, — взял под руку Богус-лава Михал, — выглядишь ты ужасно.

— Хорошо, что не видит Анна Мария.

— Что у тебя с Аннусей?

— Я люблю ее.

— А она тебя?

— Души не чает. Боюсь я за нее, Михал. Вначале отец. Сейчас вот я. Ну прямо mało ominę [14]. А девушке нет еще и шестнадцати!

— Заткнись, никакой ворожбы нет. Просто ты не с теми связался. Никто тебя здесь не тронет, — сердце Михала сжалось. Он впервые видел Богуслава таким раздавленным и сломленным, но думающим при этом об Аннусе.

— А ведь я так и думал! — вздохнул Михал.

— Что думал?

— То, что у вас каханне!

Богуслав не ответил. Он единственный из всего окружения своей воспитанницы Анны Марии Радзивилл сомневался в искренних ответных чувствах своей подопечной. Любил ее и не верил, что и любовь юной девушки к нему так же сильна. Хотя все знали, что дочь Великого гетмана влюблена в Богуслава по уши. Девушка пыталась скрыть свою греховную страсть к двоюродному брату отца, но это у нее не получалось. Они постоянно переписывались, посылая друг другу нежные послания. На трогательные письма Аннуси Богуслав порой отвечал с нескрываемой ревностью, умолял быть осторожной со всякого рода извращенцами типа Михала Паца. Также Богуслав неизменно просил Аннусю уничтожать его письма сразу после прочтения.

Ну а в последнее время тетушка Анны Марии Катажина Глебович как-то уж чересчур настойчиво принялась подыскивать для «сиротки Аннуси» женихов. Это просто выводило из себя Богуслава.

— Говорят, ты вывез тело Януша из Тикотина? — слабым голосом спросил Богуслав, опираясь на плечо кузена.

— Так, вывез. Мог бы это сделать и ты! Ты ведь был там раньше меня.

— Но я не успел и не мог. У меня под носом был Сапега. Но все равно, дзякуй тебе великий.

— Дзякуй, — недовольно передразнил кузена Михал, — вечно все на меня сваливаете. Почему-то я один должен думать о вещах, на которые всем Радзивиллам наплевать! Забрать Януша из крепости была в первую очередь твоя обязанность. Ну да ладно. Где сейчас Аннуся?

— В Курляндии. В Митаве. Бедная девочка! Мир ополчился против нее!

— Почему? Что еще? — заволновался Михал.

— Муж сестры Януша Юрий Кароль Глебович ultimis diebus (последними днями-лат.) с пеной у рта отстаивает свое право на наследство Януша. Эта сука считает, что у его жены Ка-тажины на наследство покойного кузена нашего больше прав, чем у Аннуси, его единственной дочери!

— Вот же сволочь этот Глебович!

— Тут, думаю, даже не он сволочь, а больше тетушка Катажина, которая его подстрекает. И не зря она так активно подыскивает пассию для моей Аннуси.

— Ладно, в суде разберемся! Я этого дела так не оставлю.

— Поздравляю с назначением. Ты уже полковник! — перевел разговор на другую тему Богуслав.

— И не только, — буркнул Михал, — я нынче подчаший литовский. Не слышал? Умер дядя Михал Кароль.

— Кузен твоего покойного отца?

— Так.

— Жаль! — Богуслав перекрестился. — И этот умер. Уже третий Радзивилл откинул копыта.

— Его должность и перешла ко мне. Кстати, ты знаешь, что там, под Варшавой, ты застрелил Яна Ковалевского?

— Я не разглядывал, в кого стреляю, а лишь обеспечивал надежную охрану короля, — недовольно буркнул в ответ Богус-лав, — козырек от шлема скрывал лицо. Сожалею, — он остановился. Ковалевского Богуслав, конечно же, узнал тогда, но уже не мог, чтобы не выстрелить — иначе погиб бы Карл Густав. Богуслав, в самом деле, сожалел об этом случае, успокаиваясь лишь тем, что спас остальных: Михала, Собесского, Полубинского… Там, у Бялолукского леса, Богу славу так же, как и Михалу, было тяжко видеть зазря погибший цвет литвинской тяжелой конницы. Лица падающих из седел под немецкими и шведскими палашами и пулями гусар еще долго стояли перед тазами Богу слава. Но в этом он винил лишь Яна Казимира и его глупейший приказ атаковать превосходящие силы Карла Густава всего шестью сотнями гусар Сапеги. Вот только не осталось у Слуцкого князя больше сил, чтобы объяснять это Михалу. Несвижский ординат и сам должен все понимать, считал Богуслав, не маленький хлопец уже младший из Радзивиллов.

— Подчаший, говоришь… — Богуслав усмехнулся, прикладывая ладонь ко лбу. — Ну, раз ты подчаший, то принеси мне чашу красного вина. Я потерял много крови, — Богуслав тихо застонал, и Михал подхватил его под руку — иначе его кузен упал бы.

— Носилки! — крикнул Мйхал. Как раз в этот момент подбежал лекарь со своей походной сумкой, а два мушкетера уже несли носилки, на которые осторожно положили обмякшее тело Богуслава Радзивилла. В ушах Слуцкого князя все шумело, и язык отказывался говорить.

Богуслава отдали на поруки Михалу. Правда, Несвижскому ординату пришлось пообещать, что провинившийся перед королем Речи Посполитой Богуслав больше уже никогда не вернется к Карлу Густаву и его союзникам. С татарами Казы-аги Михал также договорился. Зная, что им в руки попал знатный пленник, хитрый Казы-аги требовал и достаточно знатный выкуп — 12 ООО талеров.

— Дьявол! — ругнулся Михал. При нем таких денег не оказалось. Он заплатил 3 ООО талеров, но татары согласились отдать ему Богуслава под честное благородное слово, что оставшуюся сумму он выплатит позже, и потребовали заложника. Заложником вполне добровольно согласился стать гусарский хорунжий из полка Михала Петр Гноинский, полностью уверенный в том, что деньги вскоре выплатят.

— Отлично! — Михал полагал, что конфликт разрешился весьма успешно. Он даже не стал намекать Богуславу, чтобы тот сам позже уплатил 9 ООО талеров за собственный выкуп. Михал полагал, что Богуслав и так все понимает. Увы, похоже, что раненый, с плохо соображающей головой, Богуслав всего этого как раз толком и не осознавал. Слуцкого князя умыли и перевязали, дали выпить красного вина. Чувствовал он себя очень скверно — голова кружилась, постоянно тошнило, и несчастный Богуслав, едва осушив кубок, отключился в повозке для раненых.

Но как все скоротечно на войне! Только что светило солнце, а вот уже проливной дождь! Только что татары разбили брандербуржцев, а теперь уже сами разбиты ими и бегут, побросав обозы, знамена, пленных и раненых, бегут от обрушившегося града пуль и сабель. Менее чем через сутки под Филиповом брандербуржцы и шведы генерала Спинбока, словно черти из табакерки, выскочив из дождевых струй, атаковали Гонсевского, разгромив его авангард. Погиб Коротке-вич, попал в плен Поклонский… Только что Гонсевский, под-боченясь, свысока взирал на пленного Богуслава с залитым кровью лицом, и вот уже сам, бледный, со связанными руками, брошен в мокрую грязь вражескими солдатами. Под струями дождя мушкеты литвинских пехотинцев стреляли плохо — порох на полках тут же промокал, а вот шведские драгуны, используя морские мушкетоны, имеющие защиту от воды, палили часто и точно из своих стволов. Под Михалом упал сраженным его любимый вороной конь Пегас. Сам Несвижский князь перелетел через голову коня и упал в мокрую жижу. Его бы точно добили или схватили неприятельские драгуны, если бы не ловкий татарский всадник, затащивший парня к себе на седло с криком: «Чабук! Чабук!» — и тут же пришпоривший коня, убегая вон от настигающего врага.

Богуслав не слышал начала боя. Он спал в телеге, накрытый овчинным тулупом, метался в бреду, видя в беспокойном сне каких-то чудовищ, вампиров с окровавленными зубами, прятался от них в темном пруду… Проснулся Радзи-вилл от крупных капель воды, часто падающих ему на лицо с навеса, продырявленного, как решето, не то пулями, не то осколками гранаты. Раненый князь с трудом подполз к выходу. В нос ударили сырость и запах хвои. Его телега стояла на узкой проселочной дороге, среди елей, брошенная всеми. Дождь уже прошел, но с намокших еловых лап падали крупные капли. По ночному темно-аспйдному небу плыли серые осенние облака, то скрывая, то открывая серебристый фонарь Луны. В этом переменчивом лунном свете Богуслав разглядел мертвые тела нескольких татар, темнеющие в лужах и в мокрой траве. Богуслав быстро сообразил, что прошел бой, в котором крымчан разбили наголову.

«А где же Михал? Нет никого… Нужно бежать! — лихорадочно соображал Богуслав. — Бежать? Но куда? Да и есть ли силы, чтобы бежать?» Голова по-прежнему кружилась, в руках и ногах чувствовалась неимоверная слабость, веки горели. «Наверное, у меня жар», — подумал Богуслав. Где-то на расстоянии послышался топот копыт, громкие гортанные команды на немецком…

— Hilfe! Ich bin hier! [15] — громко крикнул Радзивилл, чувствуя, что на крик ушли последние силы. Стук копыт по мокрой глинистой почве раздался совсем рядом, и к телеге подскакали два всадника в заломленных шляпах. В их руках тускло поблескивали обнаженные сабли. Во мраке ночи, слабо освещаемой луной, Богуслав не мог дать гарантии, что эти темно-серые силуэты драгун и есть брандербуржцы — всадники могли оказаться и литвин-скими или польскими драгунами.

— Wer ist da?[16]- громко спросил один из них, и Богуслав понял — перед ним союзники.

— Я Богуслав, Богуслав Радзивилл, — ответил Слуцкий князь, и тут же в его глазах все потемнело, серые силуэты немецких драгун расплылись. Богуслав потерял сознание, рухнув лицом в овчину.

Глава 17 Возвращение локиса

Все приятное длится недолго. Кмитич с небольшим отрядом возвращался в Немежи, чтобы узнать, чем же закончились переговоры и как действовать дальше. Его медовый месяц уместился в две недели, сгоревшие для оршанского князя с быстротой сухого пороха. За эти две короткие недели он помимо занятий любовью с Алесей как мог занимался и изучением жмайтского, чтобы потом писать письма. Жмайтский показался языком простым в отличие от латышского, но Кмитич усвоил лишь самое малое.

В то время как разбитый и поредевший авангард Михала, чудом избежавшего плена, пробирался из негостеприимной Пруссии в Жмайтию, аккурат к 10 октября Кмитич подъезжал к лагерю двух делегаций. По дороге Гайдар — ехавший впереди наемный татарский солдат-разведчик — два раза видел двух загадочных всадников, которые исчезали, как только к ним устремлялись люди Кмитича. Однажды загадочного всадника видели не впереди, а сзади. Он быстро ретировался, как только к нему выехали двое из отряда.

— Нас, кажется, пасут, — недовольно объявил Кмитич ротмистру Полишуку. — Уж не люди ли это Сапеги?

В это время, 9 октября, к комиссарам Речи Посполитой пришла королевская грамота, уведомлявшая, что король согласен передать в наследство корону царю или царевичу при условии, что мир между двумя государствами будет заключен на основе Поляновского договора 1634 года, что означало возвращение всех захваченных за 1654–1655 годы земель от Вильны до Рославля. Тогда, в 1634 году, Речь Посполитая уступила Москве только маленький городишко Серпейск, проведя государственную границу под Брянском, Вязьмой и Ржевом — также некогда литвинскими городами, кроме Вязьмы, но уже без надежды их когда-либо вернуть.

Пойдет ли на такое соглашение царь? Умная женщина Гонзаго знала почти точно — нет, пусть она и боялась всегда непредсказуемого царя. Ян Казимир был уверен, что нет. Тем самым они, говоря царю «да», говорили и тут же «нет», причем устами самого же царя, который явно не согласится возвращать завоеванное. Хитрый, но не так чтобы очень уж тонкий ход королевской четы.

Делегация царя продолжала настаивать на передаче Московии всей Литвы, а также «Малой Руси» — Укрании, Волыни, Подолья, Галиции. Царь заставлял своих послов для сего дела «промышлять с большим радением, а иное и купить, сулить тысячи многие, пятьдесят и шестьдесят и больше обоим послам…» Комиссары не соглашались. Они не могли представить, как можно торговать родной землей, даже за во много раз большие деньги, чем им предлагали. Тогда царь решил пойти на компромисс: по его новой идее, граница между Литвой и Московией должна теперь была пройти по реке Березине. При этом Москве отходили важнейшие северо-восточные литвинские города: Полоцк, Витебск, Смоленск — и все инф-лянтские твердыни. За польскую корону царь обещал «вернуть» Княжеству Инфлянты, с условием, чтобы в славянских землях ВКЛ отменили униатскую церковь, а Польшу принудили терпеливо относиться к московским схизматикам. После вновь долгих переговоров, договор все же подписали аккурат на Деды — день поминания усопших, 2 ноября.

Комиссары отстояли униатскую церковь, права и свободы католиков и протестантов, а на коронацию Алексея Михайловича или его преемника согласились, но лишь после смерти Яна Казимира. Этим выигрывалось так необходимое время, которое сейчас играло на Княжество. Однако сие известие царя все равно обрадовало. Он все понял по-своему, желая услышать лишь то, что хотел, а услышал он то, что его согласились короновать, и ничего более. Царь на радостях отписал грамоту московскому воеводе Куракину, в которой заявлял, что его уже «обрали на Королевство Польское и Великое княжество Литовское»…

В Виленском замке по приказу царя торжественно залпами палили пушки, сотрясая воздух холостым салютом. В Остро-брамском костеле прошла специальная служба, а основная часть московского войска покидала Вильну, оставляя лишь караулы. Отпустили на радостях Жаромского, который из хитрости соглашался идти под царскую руку, лишь бы избежать плена и вновь возглавить борьбу с оккупантами. Ну, а в городе два дня шли торжественные банкеты.

Кмитич не принимал никакого участия во всех этих торжествах. Он был далек от радости и не понимал истинного смысла хитрых задумок и игр с царем Яна Казимира и его авантюрной жены. Полковник лишь в ужасе хватался за голову. Для него творилось какое-то сумасшествие, все рассыпалось в прах на его глазах. Абсолютно все сошли с ума! Как можно мириться с таким кровавым супостатом, как царь, отдавая ему половину Княжества?! Как можно заключать с ним союз для войны со Швецией и Брандербургией, что выгодно только одной Польше, ибо шведов нет в Княжестве, как нет и брандербуржцев?!

Однако союзники у Кмитича все же вырисовывались, о чем он пока, впрочем, и не знал. Все больше и больше отдалялся от царя Богдан Хмельницкий. После захвата Вильны киевский гетман понял окончательно — ему с Московией не по пути. Хмельницкий активней начал добиваться союза со Швецией. Уже в августе под городком Закрочин киевский аббат Даниил, в очередной раз встретившись с королем Швеции, уже напрямую, без всяких оговорок предложил дружбу и скорый союз в войне против Польши. Для Хмельницкого аббат просил у Карла «всю Русь до Вислы» и предлагал прислать послов для переговоров. В сентябре шведские послы приехали к Хмельницкому, чтобы подписать договор с казаками. Переяславская рада прекращала свою недолгую жизнь. Но на ходе войны в истерзанной Литве эти события пока что мало сказывались. Лишь под Старым Быховом заменивший убитого Ивана Золотаренко полковник Иван Нечай сразу дал понять, что в захваченный казаками город Чаусы въезд московитам строго воспрещен. Когда кто-то из московских воевод стал требовать, чтобы его отряд впустили в Чаусы, то Нечай ответил, что откроет огонь, «если москаль не понимает по-русски».

Богдан Хмельницкий прислал Нечаю грамоту, где приказывалось города, захваченные казаками, не отдавать царским войскам и всех московитов выгонять из них в три шеи. Оборонцам Старого Быхова Хмельницкий предложил не сдаваться московитам, но сдать город «белорусскому полковнику» Нечаю и ему, киевскому гетману, восстанавливающему Русь в пределах границ Киевской Руси. Иван Нечай укрепил свой полк литвинскими добровольцами. Девятнадцать сотен казаков белорусского (белорусцами называли себя преимущественно донские русские казаки, не признававшие Киев главным русским православным центром) полковника имели уже не гарнизоны, а целые зоны. Так, Кричевский повет отошел к Нежинскому полку Нехая.

Казаки, однако, не ограничивались добровольцами, а загоняли людей в свои полки силой. Крестьяне строчили жалобы на Нечая, что их отрывают от пашни и заставляют служить в армии. Что касается Старого Быхова, то его уже никто не штурмовал. Царских войск не осталось в округе. Почувствовав враждебность казаков, царь еще весной попытался избавиться от присутствия казачьего войска в Литве, но не смог. Тогда в мае в Чаусы приехал киевский полковник Антон Жданович и стрелецкий сотник Никита Сивцов, чтобы разобраться в ситуации. Сивцов имел наказ царя постараться вывести из Литвы хотя бы часть русского войска Хмельницкого. Сюда же приехали казачьи сотники из Кричева, Горок, Росны, Нового Быхова и других городов. Члены комиссии пришли в ужас от фактов мародерства и преступлений захватчиков на земле Княжества. Уже после оккупации городов и сел московские ратники продолжали забирать людей в казаки (легкую кавалерию), но куда на самом деле делись эти люди, никто толком не знал: их больше никто не видел. Некоторых позже находили повешенными, иных утопленными, другие же так и числились пропавшими без вести. Особенно лютовали захватчики в не защищенных никем весках. Так, в Сядлуках «осмнатцать человек ножами порезали, четырех жонок жгли и замучили насмерть, дву девок в недо-рослых летах изнасиловали». В Березовцах — «дву человек срубили, дву мучили», в Алешне — «шесть человек срубили на смерть», в Поляниковичах — «четыре человека мужиков срубили, а трох замучили»… В списках жертв указывалось, что в этих местах вообще «никакова мужеска полу не узришь от жестоты Московской».

Попытка Ждановича увести русские части из Литвы провалилась, разбившись об «неприступную крепость» Нечая. «Белорусский полковник» на все требования Ждановича отвечал одно: мол, в Менске, Борисове и других городах казаков уже совсем нет, а до разбойничьих банд он-де не имеет никакого отношения. Хотя чуть позже, летом, Нечай уже докладывал царю, что действует под Бобруйском против литвин-ского полковника Оскирко и обороняет переправу через Березину вместе с Иваном Хованским… Сложно было разобраться, друг Нечай или же враг. Полковник хитрил в стиле гетмана Хмельницкого, стараясь делать вид, что одной ногой все еще на стороне царя. Хотя эта тактика уже плохо действовала.

Но Кмитичу пока было не до всего этого. О делах Хмельницкого и его казаков он пока что также ничего не знал. Усугубляла состояние отчаяния Кмитича и весть о смерти Обу-ховича. Филипп Обухович, талантливый воевода, инженер, тактик, скоропостижно скончался в каком-то польском городишке. От этой печальной вести слеза побежала по небритой щеке Кмитича. Он вспоминал сосредоточенное лицо Обу-ховича, вспоминал грохочущий и горящий Смоленск, вечно недовольного, но несгибаемого воеводу в его широкополой шляпе, то, как они виделись в последний раз… Кмитич корил себя за то, что даже не попрощался с Обуховичем — тот куда-то срочно уехал, а вскоре Варшава, захватом которой он так ловко руководил, опять была отдана шведам. Без боя. «Боже, я даже не знаю, сколько лет ему было! Сорок? Сорок пять? Пятьдесят?» Кмитич думал о том, что Обухович выглядел все же не совсем здоровым при осаде Варшавы. Козни Смоленской шляхты, укрепление и оборона Смоленска, суд, штурм Варшавы… Все это, видимо, отразилось на нервах, на сердце Обуховича… Болел… Но разве бы признался когда в этом?! «Лучшие люди уходят! — утирал Кмитич слезу. — Воевать скоро будет некому!»

— Я объявляю свою войну! — заявил в гневе Кмитич комиссарам и направил свою хоругвь в пятьдесят казаков — легких всадников-шляхтичей — к Голубым озерам на воссоединение с отрядом партизан, что, по слухам, действовал в районе Лынтупов, наводя дикий страх на московитов.

Лынтупы — маленький окруженный глухими лесами и озерами городишко с населением в семьсот-восемьсот человек, встретил Кмитича какой-то зачарованной тишиной. Подъезжая к городу, отряд проехал дорогой, вдоль которой возвышались гигантские древние тополя, посаженные здесь, вероятно, еще во времена Миндовга… Кмитич лишь присвистнул, с удивлением глядя на чудо-деревья, которые дали бы фору древнему дубу Диву в своих исполинских размахах.

Реформация литвинской церкви, кажется, вообще не затронула заповедный край Лынтупов — по крайней мере, в городе Кмитич не заметил протестантских церквей — только католический костел в готическом стиле. Сюда и зашли помолиться. Люди Кмитича словно окунулись в стародавние времена Витов-та — все в городе дышало атмосферой минувших эпох. Причиной же необычной местной тишины была вовсе не война, которая коснулась и Лынтупов. Тут было что-то иное: в природе, в воздухе, в самом месте. Здесь словно время замедляло свой бег.

Горожане рассказали, что псковский полк, захвативший город, затем спешно снялся и очень быстро ушел, побросав даже бочки с порохом.

— Партизаны? — спросил Кмитич.

— Нет, — отвечал местный бурмистр, седой как лунь пан лет шестидесяти в меховом старомодном плаще и такой же старомодной соболиной шапке с пером, — черный бер, брат бурого мишки.

— Локис?! — брови полковника взметнулись.

— Тише! — испуганный взгляд старика уперся в глаза Кми-тича. — Не называй его имени. Придет! Говори «черный медведь» или «паденга», как его раньше кликали.

— Черные медведи уже давно вымерли, — усмехнулся Кмитич. Он тут же вспомнил рассказ Алеси. «Люди здесь все еще живут прошлыми веками. Даже местная шляхта выглядит как в годы Острожского!» — думал Кмитич, глядя на бурмистра.

— Оказывается, не вымерли черные медведи, — качал белоснежной головой староста, задумчиво поглаживая усы, явно озадаченный и напутанный, — думали, что вымерли. А вот нашли под городом нескольких московских ратников. Их порвал кто-то словно когтями большими острыми. Не волк точно и не бурый медведь.

— А может, зубр?

— Зубр в наши места почти не заходит, да и рогами бьет не так. Старики посмотрели на раны убиенных и сказали, что когти медведя, но слишком большие, как у черного бера были. Но он здесь вообще не водился. Его видели намного западнее и севернее, и уже лет пятьдесят как никто не встречал. Охотники, говорят, последнего убили в лесу под Россиенами. Но вот, вернулся-таки черный бер. Рвет почему-то только москалей. Видимо, ратники московские не умеют бродить по местным лесам. А может… чует зверь пришлых.

— И вот целый полк испугался медведя? — не поверил Кмитич. — Это же дурка какая-то!

— Людей бы никогда не испугался полк. А вот духа нечистого — испугался. Нечисто здесь что-то, — размышлял староста, — ибо псковитяне напуганы здорово были. О каких-то оборотнях говорили, о волколаках, что на них нападают ночью. Но я так думаю, они черного бера повстречали. Вернулся-таки зверь. В глубокой чаще отсиделся…

Лынтупы в самом деле располагали к подобного рода сказкам и легендам. Кмитича зачаровала мистическая безмятежность лесного городка. Конюшни из красного кирпича, маленькие аккуратные домишки в шотландском стиле, словно обители лесных гномов… Кажется, что за последние сто-сто пятьдесят лет здесь ничего не поменялось в постройках. Местный пруд с его лилиями на неподвижной воде еще больше усугублял ощущение остановки времени и его более медленного неспешного тока. Живописный низкий каменный мост через пруд вел к высокой башне ледовни, угрюмо замершей меж сосен и лиственных деревьев. Кмитич, не спеша прогуливаясь вдоль пруда, думал, что если и есть на свете призраки, то они живут именно здесь и именно отсюда приходят во дворец Михала, в Голыиан-ский замок и в другие древние замки и дворцы. По спине пробегал знакомый холодок. Нечто очень похожее Кмитич ощущал когда-то в замке деда Филона. Осень с ее печальной красотой и чуть даже приятными запахами жухлой листвы и сырой земли лишь добавляла мистики в местный пейзаж.

«Локис… Дурка. Полная дурка. Хотя… почему бы и нет? — думал Кмитич. — Места тут дремучие, какие-то заповедные. Может, и схоронился где тот зверь». Все равно казалось очень странным, что гарнизон захватчиков, вооруженный мушкетами да пушками, испугался каких-то зверей. И что за волколаки? Правда, Кмитича на самом деле куда больше беспокоил загадочный всадник, вновь пару раз показавшийся вдалеке и вновь быстро ретировавшийся, как только к нему кто-то пытался приблизиться. «Просто кто-то проезжал мимо», — думал Кмитич и убеждал себя в том, что, скорее всего, стал слишком мнительным в последнее время.

— Нет здесь партизан. Только черные медведи, пожирающие московитян, — сказал Кмитич своему ротмистру Полищуку, — поэтому двинемся на восток, к Орше, под Друцк. Вот там есть группы партизан. И много.

— Это так далеко ехать! — удивился Полишук.

— Мы не торопимся, — был спокойный ответ полковника, — а силы против царских орд нужно собирать по крупицам.

По дороге на восток отряд, сокращяя себе дорогу, поехал лесом, напрямик. Земля здесь показалась Кмитичу не то чтобы какой-то зачарованной, но как будто специально неудобной для путника: холмистая, песчаная, усеянная множеством огромных валунов и еще большим числом мелких камней, по утверждению местных, вырастающих из земли каждый год. Леса же здесь были просто удивительные. Но вот как же не чудо: Кмитич, знающий лес и всегда хорошо ориентирующийся в нем, на этот раз даже с местным проводником… заплутал. Словно леший водил отряд оршанского полковника по ярко раскрашенным всеми цветами спектра от зеленого до красного дремучим лесным зарослям. Кмитич ощущал, как будто водит его кто-то кругами да зигзагами, а мистическая красота притихшего осеннего бора убаюкивала, гипнотизировала, словно сладкое пение коварных сирен. От этой тишины становилось все тревожней…

Отряд в конце концов вышел к огромному холму, взметнувшемуся ввысь между двумя озерами — Глублей и Глубель-кой, как называли их местные. Кмитич взобрался на холм, чтобы осмотреться. Скопившиеся у подножия холма березы и сосны, будто обернувшиеся деревьями люди, собрались вокруг озера, имевшего форму сердца. Посередине этого озера-сердца, словно рана, торчал маленький островок, на котором росли три сосны — «стрелы», пронзившие сердце озера. «Хороший символ для моей краины», — грустно подумал Кмитич. То было озеро Глубелька. Осмотрел Кмитич с вершины холма и второе озеро — Глублю — странного зеленого цвета, словно луг, и лишь в самом центре оно было голубым. Кмитич даже не сразу понял, что все еще не пожелтевшие деревья прохладного зеленого леса отражаются в воде Глубли. Местный лесник, проводник Кмитича, смотрел на все это словно в первый раз.

— Сколько живу, столько дивлюсь красоте этих мест и боюсь их ворожбы, — сказал он Кмитичу, — но теперь мы не заплутаем. Знаю, куда идти.

Проводник поведал Кмитичу, что Глубелька называется так потому, что на берегу озера погибла пробитая в сердце паненка Галя. Из-за нее стрелялись здесь два ее кавалера-Данила и Винцент. Услышав звуки двух выстрелов, Галя прибежала и увидела Винцента, стоящего у дерева с окровавленной грудью. Она бросилась к нему, чтобы оказать помощь, но Винцент выхватил кинжал и со словами: «Ни мне, ни ему» — пронзил сердце семнадцатилетней красавицы. На руках возлюбленного Данилы Галя и скончалась, и с тех пор, мол, озеро и прозвали Глубелькой, ибо Данила в глубоком отчаянии кричал: «Галя, Голубочка! Голубелька моя!» А эхо дважды вторило Даниле: «Голубелька! Голубелька!»

— Хей! — громко крикнул Кмитич и был нескрываемо удивлен — эхо и в самом деле дважды откликнулось…

Отряд двинулся дальше и вышел к очередному озеру. С одной стороны этого круглого, словно блюдце, озерца берег был холмистый, утыканный соснами, янтарными сосульками, устремившимися в небо. А вот в пониженных местах мшистые берега были топкими, плоскими, резко обрывающимися у самой воды в бездну: уже у самого берега рукой нельзя было достать дна. Лес же был смешанным: зеленые ели, березы, дрожащие осины… И полное отсутствие дубов. Но что поражало больше всего — тишина: ни птица не крикнет, ни комар не запищит. Тонкие березки росли у самого берега, а порой и из воды. Стоило лишь бросить взгляд на эти белые деревца, чтобы понять, почему у литвинского народа береза всегда символизировала загубленную душу молоденькой девушки. «И впрямь девушки!» — почти с ужасом смотрел Кмитич на стройные березки: вот ноги, вот бедра, тонкая талия, вот молодая остренькая грудь, высоко, словно в мольбе, поднятые длинные тонкие руки… Кажется, еще чуть-чуть — и послышится грустная девичья песня, что часто поют девушки на русальную неделю или Тройцу-Семуху:

Не сячы, татулька, пры дарожцы бярозкі,

Не Kaci, брацятка, у лужочку травіцы,

Не бяры, матулъка, у крыніцы вадзіцы,

Не шчыпі, сястрыца, у садочку цвяточкі,

У садочку цвяточкі — мае ясные вочкі,

У крыніцы вадзіца — мае горкія слезкі,

У лужочку травіца — мая руса касіца,

Ля дарожкі бярозка — я сама маладзенъка.

Глядя на склоненные над водой березки, Кмитич и сам чуть было не пропел вслух заклинание: «Праважу русалку ад двору да бору. Ой рана-рана — от двору да бору. Гу!» Место было явно русальное — так, впрочем, показалось не одному Кмитичу.

— Странно здесь. Дурное место, хоть и красивое, — тихо произнес Кмитичу ротмистр Полишук, украдкой перекрестившись, — вот в таких озерах да лесах и живут водяные. У нас на Полесье именно в таких местах русалок встречали хлопцы. Опасные бестии, заморочат, защекочут. Врут, что они красивые. Страшные, что смертный грех, но заворожить могут — тогда и покажутся тебе красавицами. И время с ними проходит быстро. Человеку кажется, что полчаса прошло, а на самом деле три дня, а то и неделя.

Проводник лишь добавил страху:

— Лет двести назад здесь утопилась местная паненка Иль-гиния. Ее жених Збор застал ее в обнимку с хлопцем и зарубил наглеца. А тот хлопец оказался ее братом и другом детства Збора Имшарником, уезжавшим на битву с крестоносцами. Погоревали, конечно, но что поделаешь! Збор от страха утек, бес в него вселился после того. Он возглавил банду разбойников и стал грабить всех в округе. Тогда Ильгиния послала к нему сватов, чтобы осуществить раньше задуманное — ожаниться. Збор обрадовался, приехал со своими разбойниками. И вот при встрече со Збором Ильгиния схватила нож да ударила своего жениха, мстя за брата и разоренную округу. Сама же побегла к озеру, разбойники за ней, а она добежала до вот того крутого берега да и прыгнула в воду. Вот теперь, говорят, ее дух в виде белого здания бродит иногда вокруг. Лучше его не встречать, ничего доброго не сулит тая встреча. Озеро в честь нее так и прозвали Ильгиния. Есть и озеро Имшар в честь ее брата. А вот озера Збор — няма! — и проводник усмехнулся.

Кмитич не ответил. Лишь подумал, что это и вправду мистика, что у каждого озера своя легенда есть. Сам князь впервые ощущал себя в лесу не охотником, а дичью, беспомощной куропаткой, в которую уже впился пронзительный желтый глаз ястреба… «Тут, в самом деле, все что угодно может быть, — думал Кмитич, оглядываясь, — и древний локис, и волколак…»

Выбравшись из пугающего леса, отряд Кмитича вскоре с облегчением вздохнул, проехав высокий католический крест с венком у начала вески Войшелкуны, что растянулась вдоль крутой песчаной улицы. Хатки, как и хлевы, лазни и склепы — все были срублены из толстых бревен. Все будынки были сделаны старинным способом, без гвоздей, стены зашпаклеваны мхом. Кое-где на окнах виднелся старинный солнечный орнамент, чего в других весках уже не увидишь.

— А мае ж вы палячачки, а адкуль жа вы такия узялися? — привечала Кмитича суховатая старушка с характерной балт-ской внешностью, приняв хоругвь за поляков.

— Мы литвины, бабушка, — отвечал Кмитич, спрыгивая с коня. Он был рад наконец повстречать в этой завораживающей девственной лесной глуши живого человека. Кмитич разговорился с женщиной. Звали ее баба Мария, а ее чудный говор включал жмайтские и даже шведские слова. Чистую же литовско-русинскую речь баба Мария приняла за польскую. Отряд решил заночевать в деревне, тем более что солнце уже садилось.

Баба Мария, у которой и остановился Кмитич, сообщила, что и в их веске также были московиты, да бежали без оглядки.

— Как же они сюда, в такую глушь, пробрались? — немало удивлялся Кмитич.

— Так из Лынтупов. Провиант збирать прыйшли, — объясняла баба Мария, — у нас тут в Балдуке и Балдучице рыба всякая и очень крупная есть. Вот они и прослышали про гэта.

«Вот почему сети рыболовные во дворе бабки сушатся», — смекнул Кмитич, но и удивился: «Вроде же одна она в хате живет! Неужто сама на лодке плавает по озеру и ловит рыбу?» Но о том полковник решил не спрашивать. Не его это было ума дело. Его больше волновал вопрос о московитах и партизанах.

— А что случилось? — спросил у нее Кмитич. — Почему бежали? Партизаны появились?

— Так никто толком не разумеет, — отвечала старая, но не по годам шустрая сухонькая женщина, — послали они отряд в Поставы, чтобы казнить повстанцев тамошних, да тот отряд так и не дошел. Вернулся один насмерть перепуганный ратник, умом, говорили, тронулся. Рассказывал, что в лесу поднялся страшный волчий вой, да какие-то пачвары, не то люди, не то волки катов всех погрызли да когтями порвали. А после того как стоящие тут московиты увидали и огненного змея, они вообще перепугались да утекли.

— Огненного змея? — сдвинул брови Кмитич. — Не многовато ли чудес для ваших мест, пани Мария?

Кмитич знал, что за соснами, что возвышаются сразу за окном маленькой хатки бабы Марии, идет крутой спуск к озеру, у которого, по местным рассказам, нет дна, а утонувшие не всплывают вовсе.

— Не много ли чудес, пытаешь? — усмехнулась щербатым ртом баба Мария. — Так в самый обычный раз! Бывает, прилетит такой змей, весь как огонь, но круглый, да хвост за ним тянется. Говорят, к вдовушкам, у кого молодой муж погиб и кто часто его оплакивает, такие прилетают. Прилетит да в хате обернется ее погибшим мужем. Но то все дурное дело. Ибо может такой змей, обернувшийся мужем, просто уйти поутру, а может так статься, что вдовушку найдут разорванной на части. Вот, значит, увидели летящего по небу такого змея москали и утекли. А что касается пачвар в лесе, то говорят, черный медведь-локис мог быть. Говорили, нет уже его, человек перебил всех этих медведей, а вот, может, и развелся снова.

«Опять локис», — почесал Кмитич задумчиво щеку, заросшую светло-рыжей уже длинной щетиной. Значит, не сочинял бурмистр Лынтупов. И здесь та же история!

— Но я думаю, что могли то быть и волколаки, — понизив голос, баба Мария подняла вверх свой суховатый палец.

— Волколаки?

— Так, пан. Они самые. Знаете, как наша веска Войшел-куны переводится?

— Как?

— Волковичи.

— Войшелкуны? Волковичи? Но ведь по-жмайтски «волк» — это «вилкас»!

— Так ведь при чем тут жмайты! Их тут николи не было! До Жмайтии от нас все же далековато. Тут ятвяги жили. Вся веска ятвяжская была. Когда я еще девчинкой была, то бабка моя и мати моя как свару затеют, так по-ятвяжски начинают друг с дружкой лаяться. Да почти по всей Литве в былые времена люди по-ятвяжски говорили, пока на рутенский язык не перешли. И вот моя мати с бабкой и корову гамыткой назовут, и молоко глемом, и хлопца буяком, и дивчину буячкой. («Точно, — подумал при этом Кмитич, — не жмайтские слова».) А язык ятвягов все же отличался от жмайтского. Ближе к ру-тенскому, то бишь русинско-литовскому был. Потому и пропал нынче. Но я вот кое-что еще помню. Да и есть в наших Войшелкунах пару дедов, что также еще помнят ятвяжский. Так вот, веску в былое время не зря волчьей называли. Говорят, тут волколаки и жили, люди-волки.

Лоб Кмитича похолодел. Он вновь вспомнил замок деда, но главное, что то же самое рассказывала про деда его же собственная жена, бабушка Кмитича. И про загадочную встречу еще юной бабушки с Филоном на поляне вспомнил Кмитич. Вспомнил он и то, как Филон при большой опасности мог время остановить. Ну точно как замерло время в тихих Лынтупах и на круглом озере Ильгинии. Стало полковнику как-то жутко от всего этого. Баба Мария при слабом свете огня в очаге казалась сама ведьмой в этой заброшенной в лесной глуши деревеньке…

Расспросил Кмитич бабу Марию и про тихое круглое озеро.

— Добре, что хутенько оттуда уехали, — сказала старушка, — правду кажут, там привид утопшей паненки белесый бродит…

Кмитич молча поднес к губам глиняную кружку, глотнул бабушкиной горелки, которую она сама называла жандовкой, поморщился, поставил кружку обратно. Подумал: «Ну и в места меня леший занес! Нет ничего удивительного, что москов-цы отсюда бежали без оглядки».

— А кто здесь ваш пан? — спросил Кмитич, больше для того, чтобы убедиться в том, что находится не в загробном мире, не в сказочном бору, а все еще в республике народной Литвы.

— Пан Андрушевич-Биллевич. Я вот что думаю. Все это потому, что Андрушевич из Биллевичей, а их герб — «Могила»! — баба Мария вновь подняла палец, сделав страшные глаза.

«Могила»? Кмитич аж вздрогнул. Он узнал семейный герб Алеси.

— Думаете, бабушка, дело в гербе? — спросил Кмитич старушку, хотя ответ на этот вопрос должен был знать он сам. Или Алеся.

— Верно, пан, герб очень странный. И никто у Биллевичей даже не знает, откуда он пошел.

— Ну а вам, бабуся, откуда это известно?

— Андрушевича не раз спрашивали, но и он не ведает. Еще его отец пытался как-то поменять герб, считая, что в нем проклятие рода. Но сколько ни пытался, все равно герб оставался такой, какой был.

«Вот и Александра осталась одна, может, из-за проклятия рода? — думал Кмитич. — Ведь и суженый ее первый погиб. Может, и мне не стоит соваться к Биллевичам, раз уж там такая ворожба идет? — рассуждал сам с собой Кмитич. — Нет! Чушь все это! Как я только мог такое вообще подумать! Мы с ней женаты, и ничто нас более не разлучит! Что за мысли лезут мне в голову в здешних местах?!»

— А партизаны у вас есть? — спросил Кмитич, чтобы сменить тему разговора. Но баба Мария ничего про партизан не слышала.

Утром отряд покинул дремучую веску с ее волколака-ми, призраками и огненными змеями, держа путь на восток, к партизанам, подальше от мистики и загадочных локисов.

Глава 18 Охота на Кмитича

Отряд Кмитича на пути к Друцку миновал много весок, три из которых можно было назвать бывшими — ни единой живой души, лишь печки возвышались над пепелищем, да груды камней и кирпичей на месте взорванных храмов. В остальных весках захватчиков не оказалось — либо не дошли, либо бежали под ударами повстанцев. Не оказалось московитов в Мяделе, Будславе, Бобре и Крупках. И лишь одну деревню пришлось обойти — там стоял гарнизон с пушками и стрельцами, а вот сразу из двух других весок московских ратников выбили и прогнали партизаны некоего Багрова. Однажды люди Кмитича видели и «визитную карточку» самого Багрова — трех повешенных стрелецких сотников и двух казаков. На одном из них висела деревянная табличка с аккуратно выведенными черной краской буквами: «Приговорены полковником Багровым к смертной казни за убийство и раз-бой на территории чужого государства».

— Большой отряд у Багрова? — спрашивал Кмитич у местных.

— Да поболе вашего будет. Не одна сотня, — отвечали селяне, — вроде, человек триста, а может, четыреста.

— И куда он пошел?

— Говорили, что пойдут на Борисов.

— Сам Багров говорил?

— Не! Его самого мы не бачили!

— На Борисов?! — Кмитич присвистнул от удивления. — Так это надо целую армию иметь, чтобы отбить Борисов! Может, у него не четыреста, а много тысяч человек?

— Нет, — отвечали знающие люди, — не тысяч, но несколько сотен будет.

— Смелый парень этот Багров! — усмехался Кмитич, сдвигая на затылок шапку. — Слышь, Полешук! Мне этот партизан определенно нравится! Нужно его найти.

— Мы уже до Друцка почти добрались. В наших планах было собрать партизан да вдарить по Друцку. Борисов — это пока не по зубам. Там армию о пяти тысяч надо иметь, не меньше, — возражал хорунжий.

— Верно, — соглашался Кмитич, — но если объединимся с Багровым, то и будет нас большая сила. Авторитет у этого полковника, похоже, здесь большой.

И вновь в путь, сквозь холодный осенний ветер, сквозь мелкий дождь, по мокрой траве и скользкой глине. Очередной короткий осенний день начался тихо. День обещал быть теплым, а на солнце лучи даже чуть-чуть припекали, словно вернулось лето. На чистом голубом небе ни облачка. Разукрашенный осенней палитрой лес стоял в печальном безмолвии. В этой мирной тишине только и слышно было, как фыркают кони, позвякивают уздечки да глухо шуршат копыта по влажным желтым листьям. Кмитич покачивался в седле, поглядывая по сторонам, и размышлял, все меньше и меньше понимая смысл этой войны со стороны царя. Зачем все рушить и всех убивать? Какая польза захватчикам в том? Так могли воевать лишь древние дикие кочевники, которые на корню уничтожали своих врагов. А царь ведь желал быть государем в Литве! Неужели ему нравится быть царем среди груды камней, обугленных головешек и обглоданных собаками костей? Ведь, судя по рассказам пленных, особо некому будет заселить разоренную и выжженную землю из самой Московии. «Это варварская, дикая война, война без логики и смысла, война ради войны», — думал Кмитич, почти засыпая в седле, как вдруг…

— Гляди, полковник! Это не может быть совпадением! — указал на трех всадников при выезде из леса Полишук. Те стояли и, кажется, тоже смотрели в сторону отряда Кмитича.

— Тихо, вперед! — приказал Полишуку Кмитич, подняв руку — Остальные — на месте! Постараемся подъехать к ним. Вероятно, это партизаны. Может, они за нами и следили все это время.

Кмитич и хорунжий не спеша, рысью, поехали навстречу трем силуэтам наездников. При этом один из загадочных всадников тут же ретировался, а два других остались на месте. За полторы сотни шагов Кмитич разглядел, что одеты два оставшихся всадника в литвинскую одежду: шапки с пером, плащи, характерно заколотые на груди.

— Кажись, наши, — произнес Полишук. Они подъехали к всадникам. Те стояли и напряженно наблюдали. По виду вроде как шляхтичи. «Может, кто из местной шляхты прячется в лесах?» — подумал Кмитич.

— День добрый, панове! — поздоровался первым Полишук. Кмитич незаметно перенес правую руку на пояс, положив ее на рукоятку пистолета. Поводья держал так, чтобы левой рукой, чуть что, быстро выхватить саблю. Левой он фехтовал не хуже правой. Всадники, два хмурых усатых человека, кивнули в ответ. Один, что постарше, спросил, обращаясь к Полишуку:

— Вы случаем не пан Кмитич?

— Я же говорил, наши! — улыбнулся Полишук, взглянув на Кмитича, а потом вновь повернулся к всаднику:

— Точно, это мы!

Всадники переглянулись. Один, что был постарше, лет эдак сорока, чуть заметно кивнул второму. На все это ушло полсекунды. Второй молниеносно выхватил пистолет и разрядил его прямо в лицо Полишуку. Старший стрелял в Кмитича секундой позже. Все произошло так быстро, что Кмитич не успел выхватить свой пистолет или хотя бы отвернуться от пули, выпущенной ему прямо в лицо…

Но он все еще был жив! Ничего не понимая, Кмитич огляделся. Все стояли, словно замерев. Клубы дыма из пистолетных стволов медленно-медленно клубились, а прямо в лоб оршанскому полковнику летел блестящий шарик со скоростью сонной мухи. «Пуля!» — тут же сообразил Кмитич. Он боковым зрением увидел, что все еще сидит прямо в седле Полишук, а из его головы красными струями тянутся… брызги крови, застывшие в воздухе, как сосульки. «Дедушка Филон!» — только и успел вспомнить Кмитич и наклонился вбок, убирая голову от летящей пули. Однако она была уже так близко, что медленно вошла в край плеча Самуэля. Острая боль обожгла плечо, и тут же все вернулось в прежнее русло: вывалился из седла сраженный наповал Полишук, а Кмитич уже выстрелил в упор в противника. Тот охнул и с дырой во лбу и очумелым выражением лица медленно упал на левую сторону. Второй всадник с побелевшим лицом, видимо, не понимая, как Кмитич остался жив да еще убил его напарника, выхватил саблю. Послышались крики и выстрелы за спиной. Кто-то напал на отряд Кмитича. Но оборачиваться полковник не мог. Он рубанул карабелой убийцу Полищука. Тот отбил удар, выставив свою саблю, тоже карабелу. Теперь уже Кмитич отбивал атаку. Он вовремя вспомнил о втором пистолете, заряженном, выглядывающем своим набалдашником из седельной кобуры. Бах! И враг, сраженный в грудь, вывалился из седла. Сзади послышался топот копыт. Кто-то скакал к ним.

— Хутчей! — слышались крики.

Кмитич стиснул коленями коня, придавая тому ускорение, и бросился вперед, скрываясь от преследования.

— Не тот! — кричали сзади. — Вон тот Кмитич! Держите его! Стреляйте!

Полковник оттянул вниз пятки, перенес вес тела на ноги, словно упирая их коленями в землю. Его конь несся, как ветер. Бах! Бах! Бах! В Кмитича стреляли. Раз пять, не меньше. Одна пуля просвистела возле уха. Еще одна обожгла его чуть выше правой лопатки. Кмитич дернулся, но постарался удержать спину прямо, двигая телом в такт бегу коня, помогая тому скакать на пределе.

«Меня! Меня хотят только! — колотилась мысль в голове. — Кто они? Вроде же свои? Точно не московиты!»

Топот коней преследователей слышался уже не так близко. «Оторвался», — Кмитич оглянулся через плечо. За ним скакали трое. Дорога стала сужаться, превратившись вскоре в тропку среди густого леса, где листва еще не вся облетела. Трое всадников по-прежнему «висели на хвосте». Кмитич, не обращая внимания на боль и прилипшую к спине окровавленную рубаху, придержал коня, вскочил на седло с ногами и с проворством рыси запрыгнул на сук дерева, зацепившись за него обеими руками. Потом подтянулся, залез на толстый сук и скрылся в желто-бурой поредевшей кроне.

Вскоре под ним проскочил один всадник, за ним второй. Все были в черной форме конных стрельцов. Но, судя по их выкрикам, это были литвины. А вот и третий. Его Кмитич и ждал. Он, словно кошка, прыгнул на спину всадника, и оба они, рыча, покатились по влажной земле, разбрасывая опавшие листья и ломая лежащие на земле ветки. Схватка была короткой. Кмитич, тяжело дыша, уже сидел верхом на незнакомце, приставив нож к его горлу. Человек был также одет в черное платье конного московского стрельца. Но это явно был не московит.

— Кто? Кто вас послал? — Кмитич вдавил нож в горло негодяя так, что пошла кровь.

— Не убивай! — прохрипел тот. — я все скажу!

Кмитич слегка ослабил хватку, он тяжело дышал, глаза горели, казалось, еще чуть-чуть — и от его врага полетят клочья.

— Говори! А то сейчас отрежу самое твое сокровенное! А потом!..

— Почекай! Я скажу! Полковник… Ян Лисовский!

Ян Кароль Лисовский… В голове Кмитича блеснула слабой вспышкой информация, что прошлой осенью он уже слышал это имя. Так, Лисовский пошел на соединение с Сапегой под Брест, по дороге грабя все, что можно. Значит, Сапега!

— Это… Это Сапега? Он приказал убить меня? — побагровел Кмитич, вдарив кулаком в скулу «лисовчука».

«И почему я не удивлен?» — пронеслось в голове Кмитича.

— Не ведаю, пане, про Сапегу! Я же говорю, Лисовский! Лисовский пришел и раздал всем денег. Сказал, что Кмитича надо убить. Без свидетелей.

— Зачем?

— Не знаю! Ничего не знаю! Просто он заплатил и сказал! Он следить за вами заставлял, а потом приказал убить.

— Почему? — лицо Кмитича налилось кровью.

— Я… я не знаю! Может, и Сапега заказал, но то мне не ведомо!

— А тебе, значит, на меня накласть? Лишь бы заплатили?

— Нет… я… я… выполнял задание! — тяжело дышал человек. Лет ему было, поди, под тридцать. Смуглое лицо с черными усиками, абсолютно незнакомое.

— Значит, тебе и на войну, и на родину, на все плевать! Тебе бы заплати, так и мать родную продашь?

— Нет… я… не убивай меня! Война же! Не убивай! Ты же обещал! Я же тебе все рассказал, что знал! Я в самом деле не знаю, что именно имеет против тебя Лисовский! Скорее всего, ничего личного. Тут… Может, это московский царь тебя заказал Лисовскому? С царем же сейчас мир! Мне никто не объяснял! Никго!

— Здорово же ты живешь! Ты что, не литвин? Твой дом не захвачен и не разграблен?

— Литвин! Захвачен! Мне же жену, детишек кормить надо!

— Отлично! — взревел Кмитич. — Семьей, значит, предательство прикрываешь! А у тех, кто сражается против захватчиков, кто погибает, значит, семей нет! Им не надо кормить детишек! Мне не надо! Так? Нет, ты есть грязь! Тебе плевать на семью! У тебя и нет ее! Тебе главное за деньги убивать! Получай! — Кмитич с силой ударил его ножом в ногу.

«Лисовчук» взвыл:

— Не на-а-до! Пощади!

— Это чтобы ты долго помнил! Чтобы, когда ходил по ограбленной и проданной тобой земле нашей, рана тебе напоминала твои грехи смертные перед ней! Помни хорунжия По-лишука, убитого вами предательски! — и Кмитич ударил его по второй ноге. Кровь брызнула во все стороны и попала на лицо Кмитича.

Наемник орал и выл. Просил пощады.

— Я с тобой еще мягко обхожусь, — показал ему Кмитич окровавленный нож и обтер лезвие прямо об лицо «лисовчу-ка», — но это тебе памятка обо мне. Никогда больше не вставай на моем пути! Ни ты, ни Лисовский, ни Сапега! Никто!

Кмитич поднялся с воющего наемника, пнул его два раза сапогом, взял его пистолет, оглянулся и скрылся за деревьями. Скоро должны были вернуться два других преследователя. Они и вернулись, спешились, подбежали к своему товарищу, корчащемуся на земле.

— Где он?

— Ушел! В лес! — прокричал раненый. — Он проткнул мне обе ноги!

— Точно! Сущий дьявол! Ну его к черту! Десятерых потеряли на этом гнилом деле! Пусть сам Лисовский за ним гоняется, если такой умный!

Кмитич тенью растворился между деревьев. Он долго шел, пока не вышел к болоту. Рана в спине болела, болело плечо… Полковник прошел еще вперед и остановился, смотря в ту сторону, где из-за желтизны крон деревьев виднелись островерхие крыши чьей-то хаты и двух сараев. К этой веске, или же, скорее, хутору, по болоту петляла небольшая речушка, берега которой заросли молодой ольхой и густым лозовыми кустарником. «Нужно выйти к речке, — подумал Кмитич, — там, наверное, тропинка есть. Должна быть». Кмитич было двинулся по болотной тропинке, как вдруг… был атакован… маленькой белой бабочкой. Мотыль кидался прямо на грудь полковника, словно не разрешая ему двигаться дальше.

— Откуда ты, в середине осени?! — удивился Кмитич. — Никак, отогрелся на солнце?

Он отмахнулся от назойливой бабочки, но та продолжала атаковать человека, словно злясь, что он вошел в ее лесные владения. Кмитич отмахнулся снова. Однако бабочка-белянка продолжала храбро бросаться на Кмитича. «Что за сумасшедший мотыль?» — Кмитич в недоумении остановился. Мотылек еще дважды бросился ему на грудь, а затем отлетел вперед по движению Кмитича и сел около второго мотылька, который лежал на самой тропке, слегка подрагивая крылышками, видимо, умирая, или же сбитый птицей, или же бедняжке не хватало сил, чтобы взлететь на осеннем ветру.

— Никак твоя подружка! — вслух произнес Кмитич, пораженный таким поведением маленькой бабочки. «А ведь этот мотыль предупреждает меня, чтобы я случайно не наступил на его больную подружку!» — смекнул Кмитич и даже на время забыл о собственных ноющих ранах, настолько его поразило такое человеческое поведение бабочки-белянки. «Ведь безмозглая глупая тварь, насекомое, но ведь что-то там разумеет своим примитивным умишком, чтобы проявлять такие человеческие чувства, как забота, самопожертвование и храбрость!» — ошарашенно думал оршанский князь, продолжая смотреть на атаковавшего его мотылька, уже сидящего рядом со вторым. Этот маленький боевой смельчак теперь выглядел заботливой нянькой: бабочка складывала и раскладывала свои белые крылышки, не то сигнализируя Кмитичу, не то развлекая своего погибающего друга или же подругу. «А ведь этот мотылек настоял-таки на своем! — продолжал стоять и сам с собой разговаривать Кмитич. — Остановил-таки меня. А я вот на своем не настоял, как этот отважный мотыль, и потерял Иоанну. Правда, нашел Алесю. Уж и правда, что нет худа без добра. Боже, как резко все изменилось и перевернулось в моей жизни! Еще вчера был мир, а я был холост, и вот уже дважды женат и война кругом!..»

Кмитич обошел двух бабочек по топкой чавкающей траве, обернулся на них еще дважды: отважный мотыль все еще сидел около умирающего товарища. «Нужно сражаться до конца, — думал оршанский полковник, — вон, мотыль не испугался меня, пусть я для него, что гора для человека». Продолжая дивиться отваге и находчивости неразумной божьей твари, Кмитич добрался до речушки, отыскал к своему облегчению тропинку и пошел по ней. Силы постепенно оставляли Кмитича, но полковник приободрился — он скоро достигнет увиденных им хат, там и отдохнет. «В таких местах бекасы водятся. Это наверняка!» — подумал оршанский князь, оглядываясь, как вдруг… с шумом полетел вверх… Его нога оказалась в петле, а сам он головой вниз висел в воздухе, не в силах дотянуться руками до земли.

— Черт! Черт! Черт! — ругался Кмитич, беспомощно размахивая руками, убеждаясь, что до земли не дотянуться. — Попался-таки!

Ну, да ничего. У него в сапоге нож, нужно только достать его и отрезать веревку — раз плюнуть. Кмитич согнулся, потянулся рукой к сапогу… Резкая боль в раненой лопатке пронзила все тело. Кмитич вскрикнул и потерял сознание. Его тело безжизненно повисло вниз головой…

Глава 19 Вампиры

Подписание Виленского соглашения между Москвой и Речью Посполитой против Швеции разозлило не только Кмитича. Окончательно разорвал отношения с Московией возмущенный Богдан Хмельницкий.

— И раньше сомневался, а теперь точно! Вот вам! — гневно кричал русский гетман, с треском разрывая на глазах полковников лист с текстом Переяславской рады. — Дурак был, не слушал собственного же духовенства, — разбрасывал Хмельницкий куски бумаги, — связался с чертом в лице московского царя! «Воевать вместе против ляхов будем!» — передразнил гетман слова царского посла. — И вот что вышло! Целуются уже москали с польским королем! А раз так, то ляхи нынче вновь нами управлять будут! Предали нас вновь! Воры! Упыри!..

Правда, хитрый гетман, умерив свой гнев, отослал царю письмо с совершенно противоположным содержанием, одобряя решение стать королем Польши. Но это лишь в письме. На практике Хмельницкий решительно выступил против любого мира с Яном Казимиром, заключал союз со Швецией и таким образом оказывался в стане лютых врагов и царя, и польского короля. Переписываясь летом и осенью 1656 года с Богуславом Радзивиллом, Хмельницкий по просьбе Слуцкого князя взял под свою опеку одинокий, словно остров в бушующем море, выдержавший не одну осаду оккупантов Слуцк, о чем и оповестил слуцкого команданта Гросса. Также под протекцию гетмана подпали и другие поместья Богуслава: Селец, Венгров, Старое Село. Не раз появлявшийся на горизонте венгерский король Трансильвании (Залесья), или, по-немецки, Семиградья, Дердь Ракоши на этот раз стал куда как более активно готовить союзный договор с Русью Хмельницкого и Карлом Густавом. Шведский же король в новых условиях войны не только с Польшей, но и с Московией был рад новым союзникам. Речь Посполитую, по планам Карла Густава, Богуслава, Хмельницкого и Ракоши, нужно было поделить, сделав вольной всю Русь, а Великую Польшу, Поморье и Гданьск предполагалось отдать Швеции. На Галицию и Мазовию претендовал Ракоши. Для этого в трансильванском городке Раднот решили подписать договор, на основании которого и действовать совместно против Яна Казимира.

После вызволения из плена Богуслава привезли в Крулевец, а оттуда в Лабеву. Там Богуслав узнал, что прусский курфюрст уже выслал человека с тремя тысячами червонных злотых для выплаты выкупа татарам за Гноинского. Богуслав отправился в Фраенбург, где его встретил лично шведский король, выбежав без шляпы на улицу, обняв Богуслава со слезами на глазах. От Карла Густава Богуслав получал патент на фельдмаршала и гонорар на восемьдесят тысяч талеров. Деньги он принял, а от фельдмаршальства Слуцкий князь вежливо отказался — Богуслав пытался держать слово, данное Михалу, и больше не воевать за шведов. Но в одном с ними строю находиться пришлось еще долго: в составе корпуса армии Карла Густава Богуслав отправился в путешествие к самому сердцу Трансильвании, в страну легендарного венгерского господаря Влада Цепиша, прозванного за жестокость Дракулой (Драконом), для подписания соглашения с королем Ракоши и Хмельницким по разделу территории Великого княжества Литовского, Русского и Жмайтского. Путь лежал прямиком через всю Галицию, с севера на юг. Богуславу было крайне любопытно пересечь эту русскую страну, откуда, по некоторым слухам, шли корни его далекого предка друида Лиздейки. Именно черноволосые кельты галлы, древние жители Галиции, в честь которых и назвали так страну, а также кельты-карпы, от которых пошли называть Карпатскими горы, считались отменными колдунами и волхвами. Таковым и был Лиздейка, или Род, давший корни древу Радзивиллов.

Отряд шведского короля с Богуславом шел горными дорогами, уютными галицкими деревеньками с жителями, мало отличающимися по одежде от литвин Брестчины. Ровные древние Карпаты, без скалистых выступов и острых пик, привечали Богуслава поросшими брусничными зарослями плато, стадами белых овечек, пасущихся ниже на склонах… Проплешины сменялись хвойными и буковыми рощицами и лесами, а высокие хребты в виде широких округленных валов, порой болотистых, разделенных широкими долинами с пологими скатами, к югу становились заметно круче. В западных Карпатах все крупные галиц-кие села почти везде теснились к венгерской границе, остальное пространство занимал дремучий нетронутый человеком лес. Девственные буковые леса покрывали территорию от Раховских гор и Черногорья до гор Буковске Врхи и Вигорлат в Словакии.

Где-то впереди Богуслава британские наемные кавалеристы грянули дружную песню, и по ее словам можно было легко догадаться, что это в основном ирландцы, а их песня предназначена в первую очередь англичанам:

Go on home, English soldiers,

Go on home,

Have you got no fucking home Of your own?

For four hundreds years we fought You without fear.

And we will fight for Four hundreds more…[17]

Пели ирландцы на грубом английском, с шипящим акцентом, что, тем не менее, не мешало разобрать слова. Богуслав же, неплохо знающий родной язык Шекспира, лишь усмехнулся, бросив взгляд на ехавшего рядом молодого белокурого голландца Августина Маннергейма[18]. Тот тоже улыбнулся в ответ, покачав головой, как бы говоря: «Ну что с них, грубых и неотесанных ирландцев, взять?» Ехавший рядом Карл Густав хранил непроницаемое молчание. Не то не понимал английского, не то не прислушивался к песне.

Однако Богуслав думал не так, как Маннергейм. Он недолюбливал англичан, а ирландцев в чем-то считал товарищами литвин по несчастью, имея в виду ослабление литвинского Княжества с одной стороны Польшей, а с другой — постоянными нападениями Московии. «Четыре сотни лет мы бились с вами без страха…» Богуслав думал о том, что и литвины за 420 лет существования Княжества постоянно бесстрашно отбивались вначале от татар, потом от крестоносцев, затем от московитов и вновь от татар, вновь от московитов… Но Слуцкий князь, не зная, как отреагируют на песню шведский король и голландский офицер, промолчал, ибо не просто уважал голландцев и шведов — а даже восхищался ими. Эти северяне, по своей численности явно уступая литвинам, крепко стояли на земле в своих деревянных выдолбленных башмаках, являя миру пример прагматизма, логики и процветания. Голландцы создали лучшие в мире флот, живопись, сыр, первое буржуазное государство. Шведы — лучшую армию и новейшее оружие. «Что нам мешает быть такими же успешными? — спрашивал себя Богуслав и сам же отвечал: — Польский король и его ревнивая шляхта!»

— В таких местах тролли живут, не иначе, — уже без тени улыбки Августин Маннергейм подъехал к Богуславу, покачивающемуся в седле рядом с Карлом Густавом, и указал рукой на конусы гор и зеленые полосы хвойных лесов. Лиственные деревья уже стояли полностью голыми. Впереди журчал и прыгал по гладким черным камням быстрый горный ручей, искрясь брызгами на редком в это время года солнце. Копыта коней ирландцев уже глухо барабанили по легкому деревянному мостику, заглушая последний куплет песни.

— Тролли? — переспросил Богуслав, с любопытством повернув голову к Августину. Он вряд ли стал бы переспрашивать, если бы не знал, кто такой этот юный офицер (он был на целый год младше Михала). Отец Августина голландский купец Хенрик Маннергейм лет двенадцать назад перебрался из Голландии в Швецию, занявшись горным промыслом, и вскоре стал командиром роты бюргерской гвардии. Ну а его младший сын Августин ныне состоял на службе у самого графа Аксешерна при его эстонском поместье. Аксешерна уважал даже сам король — граф был богатейшим магнатом Швеции.

— Да, мой друг, те тролли, которых норвежцы называют тур-сами или тоссерами, — ответил, кивнув, Августин. — Говорят, эта нечисть все еще живет в Скандинавских горах на севере и даже не прочь жениться на христианках, ибо их собственные дети чаще рождаются слабыми. Под землей у них свои храмы, и после полуночи они выгоняют наружу пастись свой скот голубой масти.

— Тролли? Женятся на девушках? — Богуслав что-то не совсем понимал Августина. Он бросил косой взгляд на Карла Густава, но король лишь утвердительно кивнул, мол, так оно и есть.

— Да, все это звучит как сказка, мой друг, — произнес Карл Густав, — но в Швеции есть вполне уважаемые семьи, до сей поры хранящие подарки эльфов-турсов и рассказывающие истории их приобретения.

Если бы все это говорил кто-то другой, то Богуслав, отпускавший едкие шуточки даже в адрес кузена Михала, когда тот рассказывал о призраке Барбары Радзивилл, не стал бы даже напрягать слух, ибо не верил ни в привидений, ни в вампиров, ни в эльфов с русалками. Слухи о привидении Несвижского замка ироничный Богуслав считал глупой страшилкой для маленьких детей. Но сейчас об этой нечисти говорили два виднейших в Швеции человека! Богуслав, склонив набок свою широкополую шляпу с загнутой полой, с нескрываемым любопытством слушал.

— К жене королевского советника Харальда Стейка однажды летним вечером пришла эльфийка и попросила свадебное платье, чтобы надеть его на свою свадьбу, — рассказывал шведский король, — женщина уступила ей. Через несколько дней платье вернулось, при этом каждый шов его был расшит золотом и жемчугами, a на вороте висел золотой перстень. Этот перстень Стейки хранят до сих пор, и я его видел.

— Простите, Ваше величество, — растерянно улыбнулся Богуслав, — но ведь эльфы, как говорят, маленькие!

— Не все. Турсы как раз высокие, — ответил за короля Августин Маннергейм, видимо, интересующийся этим загадочным народом гор, — их кожа белая или даже голубоватая, ибо живут они под землей в горах без солнечного света. Когда турсы, надев специальный хам — тюленью кожу, — выходят через подводные гроты наружу, то мы их видим в виде морских нимф. Такого раз поймали советники датского короля Розенспар Старый и Христиан Холка в 1619 году, плывя в Норвегию на тинг. Туре выглядел как молодой мужчина высокого роста. Говорил по-датски. Чем-то он их напугал, пригрозив, что если его не отпустят, то до Норвегии не доплывут. Его посадили в лодку и отпустили. Но лодка тому не пригодилась. Он выпрыгнул из нее, нырнул и был таков. В Норвегии и Швеции проще найти человека, который видел турса, русалку или другого эльфа, чем того, кто не верил бы в них абсолютно. Вот так, мой друг!

— А вы, мой король, верите во все это? — спросил Богуслав, поворачивая голову к Карлу Густаву.

— Я не Фома Неверующий, мой верный князь. Мне не нужно трогать пальцами дыры от гвоздей на теле Спасителя, чтобы поверить в нашего Христа. Если Стейки так говорят, если датский король Христиан Четвертый такое рассказывал, значит, так оно и было.

— Так, мой король, — согласился Богуслав, а про себя подумал: «Шведы — все еще сущие язычники! Как, впрочем, и добрая половина литвин». Богуслав пока что даже и не подозревал, что на следующий день и сам станет чуть-чуть язычником. Но шведский король, словно услышав мысли слуцкого князя о язычниках, как-то по-приятельски улыбнулся, неожиданно сменив тему разговора:

— У вас прекрасная страна, мой друг.

— Пардон? — чуть наклонил голову Богуслав, ибо не знал, что Карл Густав имеет в виду.

— Я говорю, завидую вашей стране. Нет, не всей Речи Посполитой. Поляки — чванливый народ, их судьба предрешена даже не мной, Богом. А вот вы, русские, ушли куда дальше и поляков, и нас, шведов. Другой такой страны в Европе, как Литва, нет. Нет государства, где нет короля, а всем управляет парламент. Вы вернули времена славной Римской республики, мой друг.

— Обо всем этом нужно говорить в прошлом времени, мой король, — горько усмехнулся Богуслав, — как и о Римской республике.

— Так, мой друг! — Карл усмехнулся, бросив взгляд из-под прикрытых век. — Увы, мой милый князь, но безграничная демократия есть большая опасность в нашем жестоком мире. Вы очень верно сделали, что пошли под нашу корону. Новгородская республика не выжила со своей демократией и парламентом перед лицом деспота царя. Однако, не будь царя, Новгород все равно захватили бы другие деспоты, раньше или позже. И с вами бы приключилось то же самое.

— И вновь вынужден вас поправить, мой добрый король, ибо это уже приключилось, — грустно улыбнулся краешком рта Богуслав, думая про себя: «А в курсе ли Карл Густав о том, что вообще случилось в Княжестве? Или об этом сведущ лишь один Магнус Де ла Гарды?»

— Это и есть горькие плоды вашей свободы, — продолжал вещать король, и его темно-серые глаза, как и румяное слегка одутловатое лицо светились, словно Карл произносил важную тронную речь. — Вот вы думаете, а зачем мне, королю Швеции, Польша, так? Зачем мне Литва? Вы думаете, а не слишком ли уж великодушен Карл Густав, что защищает Литву и берет ее под свою опеку? Так, мой друг? Вы ведь так думаете?

Богуслав скривил подобие милой улыбки. Он так не думал.

— Так, Ваше величество, — сказал он, тем не менее, вслух.

— А почему, мой милый Богуслав, вы сами не нападаете на Московию, не захватываете ее города, но уже более чем столетие как наблюдаете за пожиранием своей территории царями Московии? — Карл, усмехаясь, посмотрел на Богуслава.

— В 1612 году мы попытались объединить Литву и Польшу с Московией…

Король не дал договорить Богуславу:

— И что из этого вышло? Ничего! А почему? Потому, что вы пытались объединить этих дикарей по законам рыцарства, права, чести. А этих вещей там никто не понимал и никогда не поймет! Их нужно банально завоевывать, мой друг! Вот почему я завоевываю Польшу! Я несу им процветание и защищаю свою собственную страну! Вы это делаете?

— Увы, мой король, — Богуслав смутился. Карл, похоже, говорил правду.

— Почему, увы?

— Потому что мы слишком слабы. У нас нет армии.

— А кто в этом виноват? Почему вы довели своей свободой ситуацию до такого момента, когда вас можно безнаказанно завоевывать?

Король приподнял свой полный подбородок и почти с издевкой взглянул на Богуслава. Слуцкому князю стало как-то не по себе. Карл Густав резал правду-матку.

— Князь! — продолжал шведский король. — Вы с 1500 года десятилетие за десятилетием теряете свои земли под напором царей Московии! Почему вы сами не нападаете? Почему сами не завоевываете это азиатское царство? Ведь ваше войско лучше обучено! Ваши гусары — самая сильная кавалерия в мире! Вам не стыдно, мой милый князь?!

Богуслав поправил пальцами полу шляпы. Он пребывал в полной растерянности от доводов своего дальнего родственника.

— Вы, Ваше величество, правы, — глухо произнес Слуцкий князь, — но что вы сейчас посоветуете?

— Вы, наверное, слышали ту дерзкую песню ирландцев? — вновь повернул Карл Густав к Богу славу свое лицо с ироничной улыбкой на губах, отвечая вопросом на вопрос.

— Да, Ваше величество, слышал, — Богуслав стал ждать гневной тирады в адрес ирландцев, но ошибся.

— Проблема несчастной Ирландии в том, что она геройски бьется с англичанами, не объединяясь с сильным союзником. Через четыреста лет, как бы там ни пели ирландцы, думаю, англичане перебьют их всех.

— А я-то думал, вы, мой король, благоволите англичанам, — Богуслав почти испуганно посмотрел на Карла.

— Так, мой друг, англичане мне симпатичны. В конце концов, они тоже мои земляки, точнее, были ими тысячу лет назад, пока не уплыли на кельтский Британский остров. И они полностью не правы по отношению к ирландцам. А все потому, что Британскую империю начали создавать воины, а Швецию создавали в первую очередь торговцы. Нам, шведам, было выгодно мирно сосуществовать с народами, живущими по пути из Швеции в Грецию. Мы строили Ладогу, Выборг, Туров, Смоленск и другие города по Днепру не только для себя, но и для местных финнов, балтов и славян. Мы всегда знали, что нам хорошо никогда не будет, если не будет хорошо от нас местным туземцам. Англичане просто поколотили всех, кто оказался вблизи на их острове, и думают, что обеспечили себе мирную жизнь? Кромвель молодец, что узурпировал власть и всех прижал своей могучей рукой. Но… Надолго ли это все? Вдруг и у ирландцев появится свой Кромвель? И обратись к нам ирландцы за помощью, мы бы ее им оказали. И поверьте мне, мой милый друг, Швеция в отличие от Англии нашла бы общий язык с кельтами. Хмельницкий, пусть и думал больше года, но также принял правильное решение.

— Натравил на нас московитов этот правильный Хмельницкий, — проворчал Богуслав, — в тюрьме его место.

— Зачем же так! — усмехнулся Карл. — Поимейте выгоду с Хмельницкого. Раз он натравил на вас московитов, значит, он ваш должник. Учтите это на переговорах.

— Постараюсь, — Богуслав помялся, но все же спросил:

— Скажите, мой король, вот вы все правильно рассудили. Но в таком случае я все равно не понимаю вашей авантюры с Польшей! Зачем было проливать столько крови поляков и солдат Его величества?

— Польша — это наша защита в виде нападения, — спрятался на миг Карл за полой своей черной шляпы, — нужно было наказать дерзновенного Яна Казимира, набравшегося наглости претендовать на корону Швеции. Я не хочу вашего варианта с наглыми царями. Я хочу видеть свою страну защищенной. Никто не должен претендовать на наш трон кроме тех, кому он принадлежит по праву. Моя кампания в Польше — это всего лишь урок, урок жестокий, но призванный отбить в будущем у поляков всякое желание тянуть свои ручонки к шведскому трону. Вы московитам такого урока не преподнесли. Зря. Московиты целовали крест перед покойным Владиславом, царствие ему небесное, которого сами же призвали, а позже сами же и оттолкнули. Вы это легко проглотили. Вы легко позволяете московским царям называться государями всех русских людей. Опрометчиво, мой милый друг! Я же подобного не прощаю.

Слуцкий князь глубоко вздохнул.

— Вы чертовски правы, мой король. Но что мне сейчас делать? Как выходить из всей этой ситуации моей истерзанной стране?

— Берите власть в свои руки, Богуслав, — продолжал король, оборачиваясь на колонну своих солдат, — вы здраво мыслящий человек, не в пример вашему юному кузену Михалу. Думаете, мне не жаль тех литвинских гусар, что понапрасну сложили головы под Варшавой? Лучшая христианская конница! Жаль, особенно если учесть, что их подвиг был совершенно не нужен Польше и Яну Казимиру. Берите власть в Литве в свои руки. Не допускайте ошибок ваших шляхтичей!

И Карл Густав, ткнув шпорами коня, помчался в голову колонны, давая понять, что разговор окончен.

«Берите власть в свои руки, — мысленно повторил слова короля Богуслав с горькой усмешкой на устах. — Надо еще посмотреть, что мне достанется от Литвы после всех этих переговоров с Ракоши и Хмельницким!..» Богуслав нахмурился и, чтобы отогнать дурные мысли, бросил взгляд на темно-зеленый еловый лес, покрывавший склон большой горы…

На ночь войско короля остановилось в трех маленьких деревушках, растянутых вдоль горной лесной дороги, украшенных живописными православными церквушками, вырезанными из бука. Остановились Богуслав и генерал Спинбок в доме местного старосты, мужчины с виду настороженного и не сказать чтобы сильно приветливого. Утром в дом постучался и вошел высокий огромный человек, в белой свитке и в черном отороченном мехом жилете, стриженный под горшок, с черными пышными усами. Лет ему было около пятидесяти. Мужчина поздоровался и по-польски обратился к Богуславу, но Слуцкий князь тут же оборвал человека:

— Пан есть поляк?

— Нет, руський, — застенчиво мял черную каракулевую шапку в руках мужчина.

— Ну так и размовляй со мной по-русски! — гневно блеснули орехового цвета глаза Богуслава. — Я вам не Собесский, не Чарнецкий! И не Юрий Володыевский! Я свои корни, свои язык и веру не продаю в угоду польскому королю! Какого черта Галиция превращается в Польшу?! Почему?

— Звыняйте, пан, — продолжал мяться огромный мужчина на пороге, словно школяр перед учителем, — мы-то, простые люди, помним свои корни и язык, и веру. Мы же не паны, не шляхта. Это у наших шляхтичей родина там, где спать ляжешь. А мы как жили тут, так и живем, как говорили, так и говорим.

Богуслав несколько остыл, понимая, что его претензии к этому человеку явно излишни.

— Вы кто? — запоздало спросил Слуцкий князь.

— Я есть голова из соседней деревни Паре. Пришел вот по какому делу. Тут у нас, вы уж только дослушайте, пан, опыри завелись. Житья от них нет.

«Боже! И здесь нечисть! И здесь какие-то вампиры!» — почти с ужасом подумал Богуслав, понимая, что даже одно название деревни — Паре — звучит более чем странно: так в Литве называли злых духов. Уж не спит ли он? Уж не сошли ли все с ума, включая Карла Густава с его троллями?

— Опыри? Ты говоришь о вампирах, что пьют у человека кровь? — уточнил Богуслав, указывая старосте на стул. Тот перекрестился на икону Божьей Матери в углу хаты, поклонился Богуславу, сел, вздохнул широкой огромной грудью:

— Эхе-хе, пан. Нет. Опыри не кровь пьют. Это все сказки. Они соки жизненные из человека сосут, как мужик горилку пьет из бутылки. Тут вот с чего все началось. Похоронили мы пана Брынзу в прошлом году. Но вскоре он стал являться как видение своей жинке Гануле. Она жаловалась, что часто видит его. Раз и сын его видел. Ни на кого он не набрасывался, никаких острых зубов не показывал. Просто приходил, весь какой-то серый, как через туман, порой ног его не было видно, иногда что-то говорил и потом пропадал. Ганна стала себя хуже чувствовать, зачахла, да и померла вскоре. Но Брынза продолжал приходить, но уже к сестре своей. И вновь его видели несколько человек. И сестра стала жаловаться, что чахнуть начала. Тогда мы пошли, вскрыли могилу, а в ней Брынза как живой лежит, румяный, словно не полгода назад, а три дня назад похоронили. Ну, мы ему кол из осины загнали в грудь, голову отрезали да кирпич в рот вставили. Опырь и пропал с тех пор. Но нас наказали власти. Дело в том, что священник отказался участвовать в этом, как он выразился, паганском деле. Сами вскрывали все, под мою ответственность. Наказали нас, одним словом, за богохульство, за ведьмарство да ворожбу антихристианскую. За глумление над покойником. Семья Брынзы большой штраф заплатила, я штраф как голова заплатил и выговор получил, грозили снять меня. И вот теперь Ганна стала являться по ночам. Дети видят часто ее. То в доме видят, то около. Если и ее не похоронить как опыря, то все повторится. Это ведь как болезнь, ясновельможный пан. Оно вроде как заразно. Как холера, вроде. Но вновь вскрывать могилу мы боимся. А вот при вашем одобрении письменном да при вашем присутствии нас никакие урядники больше не накажут, не оштрафуют. Я им бумагу покажу, мол, при ясновельможном пане Богуславе Радзивилле все это имело место быть да при представителе самого свейского короля. Згодны, пан?

Богуслав недовольно нахмурился и перевел всю суть дела генералу Спинбоку. Тот рассмеялся и посоветовал отправить пана голову домой выспаться. Но Богуслав не заметил, чтобы пан голова был пьян. Богуслав много слышал сказок про трансильванских вампиров, но о том, что они уже переместились в соседнюю Галицию, слышал впервые. Впервые он слышал и о том, как именно эти гости из другого мира влияют на людей. Все, правда, звучало как-то странно и неубедительно. Богуслав не верил словам пана головы про призраки умерших, полагая, что сей простой деревенский увалень что-то явно путает. Однако полностью не доверять этому явно серьезному мужу у Слуцкого князя не было причин. Ведь и в Несвиже Михал рассказывал о призраке Барбары Радзи-вилл. И вроде бы тоже — это могло привести к смерти кого-либо из домочадцев… «Что-то здесь есть, но что?» Князю стало любопытно посмотреть на то, как все это происходит — вскрывают гроб, вгоняют в грудь кол… Тем более, если его просят как представителя власти. Хотя чья сейчас власть была в Галиции, один Бог ведал. Скоро будет венгерская власть, и всеми этими опыря-ми пусть занимается тогда король Ракоши.

После обеда, пан голова вновь зашел за Богуславом. Они с двумя солдатами и полковым лекарем Штеллером отправились в сторону кладбища, что располагалось почти в лесу, окруженное осиновой рощей. Там, на кладбище, уже переминались с ноги на ногу четыре человека с лопатами и две женщины, прикрывавшие рты пестрыми платками. Все стояли молча, с хмурыми лицами. Небо соответствовало моменту — по нему низко над землей плыли серые угрюмые облака с рваными краями.

— Вот могилка Ганули, — вздохнул пан голова, подходя к православному шестиконечному кресту на холмике. Люди с лопатами принялись за работу. Копать мерзлую землю было непросто, поэтому могильщики часто менялись. Вскоре лопаты стукнулись о крышку гроба. Еще немного, и гроб вытащили и поставили на кучу земли. Богуслав достал надушенный платок и поднес к носу. Он не любил подобных зрелищ. Князь был более чем уверен, что сейчас увидит полуразло-жившийся труп и лично убедится в том, что все это сплошное суеверие недалеких деревенских жителей. Но… когда крышка гроба была снята, то пахнуло отнюдь не смрадом, а неким приятным, словно цветочным, ароматом. Женщины вскрикнули, зажав плотнее рты платками. Богуслав с удивлением опустил руку с батистовым платочком, снял шляпу. В гробу лежала пожилая, но еще не старая женщина. Ее лицо и руки выглядели вполне розовыми и живыми. Она словно спала.

— Сколько дней назад ее похоронили? — спросил удивленный Богуслав, почти уверенный в том, что женщину похоронили спящей или в глубоком обмороке.

— Так уже четвертый месяц пошел! — ответил пан голова. У него на лбу выступили капельки холодного пота. «Боится», подумал про себя Богуслав, глядя на бледное лицо пана головы.

Но и Слуцкий князь не мог не поразиться виду усопшей, вспоминая тело Януша спустя менее месяца после смерти. Януш выглядел тогда намного хуже, чем эта женщина.

Странный аромат все еще доносился из гроба, Богуслав даже подался вперед, чтобы посмотреть, что же это так приятно пахнет. Две женщины, видимо, родственницы усопшей, беспрестанно крестились, шепотом читая молитву «Отче наш». Пан голова также перекрестился. На дне гроба Богуслав увидел какую-то беловатую молочно-медового цвета густую жидкость. Этой жидкостью было залито все днище гроба. Пан голова также посмотрел.

— У Брынзы такой белой жижи было еще больше. И она была вперемешку с кровью. Еще чуть-чуть, и тело Брынзы плавало бы в ней. Вот и здесь. И запах тот же. Точно опырь. Дзякуй вам, пан Богуслав, что не отказали.

— А что это за жидкость? — Богуслав посмотрел на Штел-лера, который с любопытством уставился в дно гроба. Лекарь не ответил. Он обмакнул платочек в странную жидкость и поднес к глазам.

— Das ist sehr seltsam (Странно, весьма странно — нем.), — бормотал, качая головой, Штеллер, рассматривая беловатую густую жидкость, похожую на цветочный мед.

— Это есть как зветочный мьед, — предположил немец, глядя на пана голову.

— Так, пан фельдшер, — покивал тот головой на своих квадратных плечах, — опырьская кровь. Но она в самом деле наподобие меда засыхает. В Трансильвании некоторые намазывают ее на себя, думая, что оберегаются от опыря. Может, и мы?

— Не сметь, пан голова! Вообще ни к чему не прикасайтесь здесь, — строго сказал Богуслав, обведя людей сердитым взглядом, — давайте кол, вбивайте и все дела! Кто знает, что это за чертовщина! Хотя пахнет, как духи.

— Як квитки в поле, — произнес один из мужчин. Ему, видимо, сие тоже было уже знакомо. «Так вот почему деревня называется Паре! — догадался Богуслав. — У них тут, наверное, во все времена такое было, а не только сейчас». После рассказа про турсов Слуцкий князь уже верил и в существование опырей, каковыми их расписал пан голова.

Но лекарь стал протестовать.

— Не можно кол вбифать! Она быть есть жифая! Нацюрлих!

— Без воды и пищи четыре месяца? — удивился пан голова.

— Них чиетырье месяза! — не верил Штеллер. — Цвай, трай день!

— Засвидетельствуйте, господин Штеллер, жива она или же мертва! — приказал лекарю Богуслав и отошел в сторону.

Доктор достал маленькое круглое зеркальце, поднес его к лицу покойницы. Однако зеркальце так и не запотело, как и не было никакого пульса у погребенной женщины.

После того как лекарь засвидетельствовал факт смерти, Богуслав дал команду людям побыстрей выполнять их «варварские ритуалы».

Женщины достали чеснок, нанизанный на нитку, и побросали его в гроб, а могильщики бросили лопаты и на время превратились в истребителей вампиров. Один приставил кол, другой лопатой забил кол в грудь мертвеца. При этом какая-то жидкость пошла из раны, вроде, кровь, но опять-таки вместе со странным белым субстратом.

Что делали дальше, Богуслав не видел. Он отошел в сторону, достал часы из кармана и посмотрел, который час. Нужно было идти к королю на совещание.

* * *

— Не знаю, что это было, — рассказывал Богуслав позже Спинбоку и хозяину дома, — но тело покойной в самом деле было как живое. И странный пряный запах какой-то белой густой жидкости…

Хозяин хаты, будучи до сего момента молчаливым и мрачным мужчиной лет пятидесяти, теперь предстал перед Богус-лавом и Спинбоком радушным и болтливым. Он выставил на стол все, чем была богата хата, наливал горилки и выдавал массу любопытной информации про вампиров.

— Дякую вам, пан Радивилла, — говорил хозяин, — вы спасли и нас также. Мы эту Паре за километр обходили, ни мы к ним, ни они к нам не заходят. А все пачалося, когда еще в прошлом веке там сербы поселились. Бежали от турок. Вот от них, от сербов, и пошла та зараза. Сами они все вымерли как-то быстро. А кто с ними роднился, те начали призраков своих умерших родственников видеть да плохо чувствовать себя при этом. Оно ведь, верно, как пан голова казал, как холера, передается от одного родственника к другому. А сербы, первыми из словен столкнувшись с турками, у этих басурман сию болезнь и подхватили, как иной мужик хворобу на свой инструмент у блудливой девки подхватывает. Вот и их помещик Владимир Цепич, жестокий по отношению и к своим крестьянам, и к туркам, коих бил, стал главным распространителем о пырей в Трансильвании.

— Цепич? Это не граф ли Влад Цепиш? — переспрашивал Богуслав. — Он же мадьяр из Трансильвании? Известный как Дракула.

— Он был сербом, пан Радивилла, — уверял хозяин, словно лично знал Дракулу, — и не Цепиш, как мадьяры его называют сейчас, а Цепич — сербское прозвище. Дракула — это по-сербски значит дракон и акула вместе взятые. Слово смешанное. И не граф он был вовсе, а простой помещик. Графом его позже нарекли, для солидности. Врет пан голова, что это только зараз пачалося в Паре. Там такое уже лет сто отбывается. Потому мы и не ходим к ним и окружили их кладбище осиновой рощей. Только осина — это ничто для опыря. Суеверие одно! Тьфу! Ему, опырю, все равно, какой кол вгонять. Главное, отрезать голову и пробить сердце. Там, в Трансильвании, вы к сербам не подходите. Один черт знает, как эта зараза передается. Дальше держитесь — целее будете. Нехай сербские опыри сами себя жрут! Да и в Паре больше не ходите. Мы не ходим, потому и живем более-менее без нечисти разной…

Тем не менее Богуслав, немного одуревший от рассказов про турсов, русалок и вампиров, подписал опись вскрытия могилы, выписал также пану голове охранную грамоту, чтобы его больше не штрафовали.

И далее без приключений отряд Карла Густава добрался к декабрю до границы с Трансильванией, венгерско-румынской страной, окончательно отколовшейся от Венгрии в 1526 году. Проезжая по северу и востоку Залесья, как переводится название этой страны с латинского, Богуслав и Карл Густав обнаружили достаточно пестрый состав местного населения: тут и немцы-саксонцы, и венгры, и, в самом деле, сербы, и румыны, и евреи… И даже русинские деревеньки все еще попадались на пути. Богуслав нашел трансильванский Раднот маленьким и милым, типично лютеранским городишком. В принципе, Богуславу, как и Карлу Густаву, очень импонировало то, что Трансильвания с ее королем Ракоши превратилась после периода султанского правления в оплот протестантизма в Восточной Европе. «С таким королем будет легко договориться», — думал Богуслав, но… просчитался.

В первые дни декабря за крутым столом именно между Богу славом и Дердем Вторым Ракоши пылали самые жаркие дебаты касательно раздела Речи Посполитой. Хмельницкий, приславший на переговоры Ивана Ковалевского и Ивана Грушу, претендовал на весь Берестейский повет, всю южную область Менского воеводства, а также на Мстиславльский повет до самого Смоленска, для чего гетман согласился отрядить войска для освобождения Мстиславля и Смоленска от Московии. Ракоши же больше не ограничивался одной Малой Польшей с Краковом и Галицией. Этот очередной Влад Цепич, или Цепиш, как мысленно прозвал Ракоши Богуслав, наточил свои дракуловские клыки на всю оставшуюся после Хмельницкого территорию Литвы, «милостиво» оставляя Богуславу лишь Новогородской повет. Основную часть ВКЛ разделяли, таким образом, между Русью и Трансиль-ванией, а непосредственно ВКЛ отходил клочок земли, тот, с которого в 1240 году начинал собирать русско-литвинские земли легендарный князь Миндовг. Богуслав протестовал.

— Я согласен с вами, паны, — обращался он к Ковалевскому и Груше, — что мы, братья, должны вообще жить в едином государстве. Но ведь так же мы думали и с поляками. Лучше уж каждый в своем собственном доме пусть живет. К тому же я не ручаюсь, что повидавшие всякого от ваших казачков литвины с хлебом и солью войдут в вашу Русь.

На самом же деле Богуслав думал не так дипломатично, как высказывался. «Под суд бы отправить вашего Хмельницкого, а не отдавать ему землю нашу! — думал Радзивилл, глядя на лица киевских послов. — То, что вы устроили в Литве со своими головорезами, не искупить никакими молитвами! Киевскую Русь он собрался строить! С кем?! С этими нерусскими дикарями казаками, что еще вчера были половцами и нападали на тот же Киев? Ну, научились они говорить по-русски, креститься научились, а как были степными кипчатскими варварами, так и остались! Тоже мне Русь! Боже! Ну и в компанию я попал! Один — одуревший от вида крови мадьяр, второй — запутавшийся в союзниках русин, а третьему уже на все наплевать, он свое уже получил!»

Богуслав взглянул на Карла. Тот^ слегка улыбаясь, постукивал пальцами по столу, глядя на литвинского князя, как бы спрашивая: а чем вы, собственно, недовольны, мой друг? К королю Швеции отходили земли Великой Польши — с этим никто не спорил.

— Вы учтите, что вы не король, — заметил Ракоши Богус-лаву, — вы всего лишь князь. Вы и получите свой княжеский кусок пирога.

«Ах ты Дракула ненасытный!» — возмущенно думал Богуслав, чуть не скрежеща зубами от злости, с трудом избавляясь от желания дать по длиннобородой физиономии наглого мадьяра.

— Не король? — гневно блеснули глаза Богуслава. — Так буду королем!

Эти слова прозвучали несколько дерзко по отношению к Карлу, в чьем королевстве, согласно Унии, состоял сам Богуслав, но шведский король деликатно промолчал. Он уважал Богуслава, зная, что род Радзивиллов в самом деле будет познатней и познаменитей многих королевских домов в Европе, того же Ракоши. Земли Радзивиллов занимали площадь размером с Бельгию, не меньше.

— Мой добрый король Дердь! — несколько вызывающе усмехнулся Богуслав. — Зачем вашей мадьярской Трансиль-вании такие далекие и чуждые вам славянские земли?

Богуслав прямо буравил смуглое лицо венгерского короля своими глазами. Ракоши сердито прятался в своей длинной темной бороде с седыми прожилками и не отвечал, бросая вопросительные взгляды в сторону Карла Густава.

— Чем вы, мой дорогой Дердь, тогда лучше московского царя? Тот тоже возомнил себя государем всей Литвы! — не унимался Богуслав. Ракоши, впрочем, недолго молчал в свою буйную бороду.

— Я до сей поры полагал, что вы, господин Радзивилл, есть одно государство с королем Карлом Густавом, — произнес Ракоши, стреляя темными очами то на шведского короля, то на Слуцкого князя.

— Литва всего лишь заключила Унию со Швецией, а не вошла полностью в ее состав! — Богуслав чувствовал, что начинает выходить из себя. В глазах потемнело от злости.

— Оно ведь верно пан Богуслав говорит, Ваше величество пан Дердь, — кивал пан Груша длинными рыжеватыми усами, — держать под своей рукой такие далекие земли вам не с руки! — и Груша усмехался собственному каламбуру.

Так при поддержке послов Хмельницкого Богуславу удалось-таки отстоять Виленский и Полоцкий поветы вместе с центральной частью Менского. Тем не менее, Княжество разрывали на три части.

На шестой день декабря договор решили-таки подписать и действовать. Дольше всех сопротивлялся Богуслав, но в конце концов решил поставить и свою подпись. «Плевать на эту бумажку, — думал Слуцкий князь, обмакивая перо в чернильницу, — Унию со шведами три раза подписывали, но и это ничего существенного не дало. А Хмельницкий и Ракоши пусть пока помогут царя выдворить. Получается, я все равно их надурил».

Богуслав бросил взгляд на острие заточенного гусиного пера, глядя, как собирается и вот-вот упадет чернильная капелька. В глазах вновь потемнело… Не то старая контузия давала о себе знать, не то… Князь с удивлением смотрел на кончик пера — оно превратилось в острый осиновый кол, темно-синие чернила оказались багровой густой стекающей кровью вампира. Богуслав закрыл глаза и снова открыл. Видение исчезло. «Вбиваю кол в собственную страну, — вздохнул Радзивилл и поставил подпись на белом листе. — К черту! — думал он, бросая хмурые взгляды на сдержанные улыбки Ракоши и обоих послов Богдана Хмельницкого. — Тысячу раз еще все поменяется! Пускай попотеют хлопцы за мою страну».

Глава 2 °Cватовство Сапеги

Для захваченной царскими оккупантами страны Вилен-ское соглашение ничего не изменило. Казаки и стрельцы с наемниками по-прежнему разбойничали в городах и селах. Только разве что все реже решались далеко отходить от своих гарнизонов. А если и решались, то лишь отрядом не менее пяти сотен человек. Шведские войска, занявшие Жмайтию и северо-западные города Литвы, также вели себя не как в гостях, обирая местное население. Начали пошаливать и собственные солдаты, отбившиеся от основных сил либо просто ударившиеся в банальный разбой, полагая, что только так и можно выжить. Канцлер ВКЛ Альбрехт Радзивилл, отправляя письма Яну Казимиру, сетовал: «Горестно от того, что не знаешь, что ждать не только от неприятеля, но и от собственного жавнера». Литвинский полковник Ян Кароль Лисовский здесь превзошел всех. Его тысячный корпус принялся мародерствовать еще осенью прошлого года, двигаясь по дороге в Брестщину на соединение с армией Сапеги. Сейчас же, согласно договору, приняв сторону царя, полк Лисовского «шалил» в Менском и Полоцком поветах. Солдаты полковника грабили всех, кого только ни встречали на дорогах, будь то беженцы, оседлые жители или же московитские обозы.

Даже на Полесье люди жаловались, что «лисовчуки» их грабят пуще москалей. Когда позже, уже вновь на стороне Речи Посполитой, Лисовского судили, то на вопрос, зачем он так поступал, этот полковник с наивностью младенца отвечал: «Так ведь война же была!»

Но все равно, что бы ни говорили полешуки, такого, что творили захватчики, не снилось даже лисовчукам. Пуст и выжжен стоял Менский повет, а в городе Койданово, что под Менс-ком, неразрушенными остались всего двести домов, которые, тем не менее, были полностью разграблены. Весной Менский повет выдержал очередное нашествие — полевые мыши. Эти маленькие серо-желтые бестии заполонили неубранные поля, полагая, что наступил мышиный рай.

Шкловский повет захватчики так разорили и пожгли, что сами не смогли там прокормиться и отступили к Смоленску. Ошмянская шляхта жаловалась царю, что московские залоги «гумна молотят, местечка и села наезжаючи, людей мучат… животину, что сыщут, всю емлют, ды яшчэ пагражаюць, што «имеют приказ рубити и в полон их имати». И так по всей стране.

Однако Бог уберег Жмайтию от того разгрома, что царил в остальном Княжестве, хотя стоявшие в Кейданах ливонские солдаты шведского короля прилично обобрали город. Тихо и спокойно было в Россиенах, где Александра Биллевич каждый день ждала письма от возлюбленного мужа. Последняя весточка пришла от Кмитича более месяца назад. Скупое письмо на жмайт-ском включало несколько коротких выражений: Sveikata géra, gyventa, ketina Drutsk — у меня все хорошо, живой, еду в Друцк. Но больше никаких писем не доходило до Алеси. Уже клонилась к закату осень, пооблетали все листья, в воздухе кружились первые холодные снежинки, правда, быстро тающие, и настроение у пани Биллевич-Кмитич становилось тревожным. «Где там мой Самуль? Жив ли? Почему не даст о себе знать так долго?»

И вот тоскливую будничность Россиен оживило прибытие отряда литвинских гусар. В город приехали витебский судья Дворецков, чья семья еще под влиянием Миколы Радзивилла Черного перешла в лютеранство, и полковник Великого гетмана пан Ворона, полоцкий шляхтич, бежавший в свое время из города от московских захватчиков. Карета этих послов пана Са-пеги остановилась напротив дома Биллевичей. Из дверей кареты вышел Дворецков, в великолепном темно-голубом камзоле и в модном парике «три бриды» с коком надо лбом. Лицо судьи было безупречно выбрито, в руке трость. В сопровождении полковника, в самом деле, похожего на ворону в своей черной шапке, с птичьим длинным носом и черными глазами, Дворец-ков попросил сразу же провести его к пани Биллевич-Кмитич по очень важному делу. Алеся вышла встретить гостей.

— Давайте присядем, — как можно мягче сказал ей Дворец-ков, и они сели в гостиной за столом, устланным белоснежной скатертью.

Дворецков несколько колебался. Ему выпала непростая миссия: объявить жене Самуэля Кмитича о гибели ее мужа и затем дать слово полковнику Вороне. Дворецков, человек образованный, умный и деликатный, чувствовал неловкость, явно отягощенный своей нелегкой задачей, исполняемой впервые. Он даже был несколько обижен на Сапегу, что тот взвалил на его сугубо гражданские плечи такую неприятную ношу, оставаясь при этом сам в стороне.

— Пани Кмитич, — говорил, слегка волнуясь и потирая руки, Дворецков, — сейчас война. Столько людей гибнет! И военных, и гражданских… Куда больше горя, когда погибают ни в чем не повинные женщины, дети, старики, которых убивают непонятно за что. И в таких условиях гибель солдат уже не кажется чем-то особенным. Но каждый солдат — это тоже чей-то сын, чей-то брат, чей-то муж…

— Вы хотите мне что-то сообщить про мужа? — Алеся вся напряглась и побледнела.

— Так, пани, — кивнул своим светло-рыжим коком парика судья, — мужайтесь, дорогая моя пани Александра. Князь Са-пега имеет донесение от полковника Лисовского, что его отряд повстречал остатки разбитого под Друцком отряда пана Кмитича. Те сказали, что… ваш муж погиб. Видели, как он после выстрела упал из седла на проселочной дороге во время короткого боя.

— Что? — тихо переспросила Алеся таким тоном, словно слова судьи ее оскорбили до глубины души. Она медленно встала, ее глаза закатились, и пани Биллевич стала заваливаться на бок. Но опытный боевой полковник Ворона проявил проворство и подхватил потерявшую сознание женщину, не дав ей рухнуть на пол…

Алеся не помнила, сколько пролежала в обмороке. Кажется, совсем недолго, ибо когда она вновь открыла глаза, то лежала на кровати с мокрым рушником на голове, а ее служанка, сорокалетняя жмайтка Труде, женщина заботливая и добрая, но крайне простого нрава, громко отчитывала судью:

— Зачем такое вообще сообщать тяжарной женщине, пан судья! Пани на четвертом месяце, скоро уже и пятый месяц пойдет, а вы ей такие вещи говорите!

— Поймите, уважаемая, — оправдывался судья, — не сказав пани Александре первое, мы не можем приступить ко второму делу…

Алеся со стоном села, убирая мокрый рушник. Труде, судья и полковник тут же обернулись к ней и быстро подошли к кровати, но Алеся остановила всех протянутой вперед ладонью.

— Как вы, пани Александра? — спросил судья. — Как вы себя чувствуете?

— Уже лучше, — холодным и каким-то бесцветным голосом ответила Алеся.

— Вы бы поплакали, пани! — сама плачущим тоном попросила Труде, со слезами на своих больших голубых глазах. — Не держите в себе!

— Вы подумайте о вашем будущем ребенке, — продолжал успокаивать Алесю судья, — старайтесь не нервничать. Князь Сапега очень соболезнует вам и обещает не оставлять вас в беде.

— Так, — вперед вышел Ворона, — лично я исполняю обязанности вроде как свата. Гетман просит вашей руки и передает этот скромный дар, — и Ворона, церемониально опустившись на колено, протянул пани красную бархатную коробку, где лежала диадема с алмазами. Но Алеся не обратила на нее никакого внимания. Она машинально протянула руку, взяла коробку и положила рядом с собой на кровать, словно то была кружка с водой. Впрочем, и кружку с водой уже протягивала заботливая Труде, опустившись перед хозяйкой на корточки.

В голове Алеси кружился какой-то смерч из мелких камушков — красных, черных, зеленых, синих, желтых, белых… «Что за чушь? Самуль не погиб. Я знаю, он жив. Это какая-то ошибка».

— Вы видели тело? — медленно подняла Алеся глаза на судью.

— Нет, — покачал тот своим кустистым париком.

— А вы? — она медленно повернула голову к полковнику Вороне.

— Нет, пани, не видел.

— А кто видел? Где он похоронен?

Судья и полковник растерянно переглянулись. Вопросы были просты и правомерны. В самом деле, никто не видел тела мертвого Кмитича.

— Тут вот какое дело, — стал объяснять Дворецков, пытаясь и сам понять это, как ему уже самому начало казаться, запутанное дело, — гетман Сапега видел. Но не Кмитича, а его коня, которого удалось поймать и привести.

— Коня Кмитича я тоже видел, — кивнул Ворона, — на седле пятно крови. А это о многом говорит.

— Чьей? — бесстрастно спросила Алеся. — Чьей крови пятно?

Полковник вновь растерянно посмотрел на судью:

— Полковника Кмитича, надо полагать.

— Это конь так сказал?

Тут уже оба мужчины не на шутку смутились. Но дерзкий вопрос списали на шоковое состояние пани Биллевич.

— А ведь и в самом деле! — неожиданно поддержал Але-сю судья. — Кто даст гарантию, что это пятно крови именно полковника Кмитича?

Ворона молчал, тупо глядя перед собой. Он ничего не мог ответить.

— Вы любите лошадей? — продолжала задавать странные вопросы Алеся, глядя на полковника.

— Так, — неуверенно кивнул тот.

— Скажите, если бы вы упали с коня, ваш конь бы убежал или остался стоять рядом со своим хозяином?

— Мой бы остался, — ответил Ворона.

— Конь Кмитича остался бы и подавно, — не то рассуждала, не то утверждала Алеся. Выглядела она по-прежнему бледной, несколько вялой, но ее глаза уже ожили. В голове самой пани Биллевич круговорот из цветных камушков стал постепенно укладываться в мозаику более-менее четкой картины. Правда, сама картина пока что еще состояла из отдельных кусков, мало связанных друг с другом, но многое уже прорисовывалось в весьма разборчивые формы.

— Скажите, в каком случае конь остался бы без хозяина, а хозяин без коня?

Полковник и судья молчали, рассеянно моргая.

— Пан Кмитич пробирался лесом к Друцку, так? А значит, во время атаки он бежал именно вглубь леса, там коню не пройти, и наездник всегда оставит своего скакуна. Капля крови? Может, пан Кмитич порезал палец? Может, ранил врага в бою или же сам был ранен? Как можно на этом основании утверждать, что мой муж погиб, и предлагать мне руку другого?!

Судья молчал, но думал он точно так же. «У этой женщины отлично работает ее миловидная головка, — рассуждал про себя Дворецков, — даже я не подумал об этих тонкостях! Болван!»

— Понимаете, — вновь, как бы рассуждая, говорила Алеся, — кто-то сказал кому-то, что видел, как пан Кмитич упал. Это что-то передали Сапеге, и князь Ян Павел Сапега на этих туманных основаниях решил, что мой муж мертв… Не слишком ли поспешное решение, пан судья? Ведь аналогично ранее рассказывали, что пан Кмитич продал душу дьяволу и его не берет пуля. Я в это тоже должна была поверить?

— Я… я согласен, что доказательной базы не хватает, — Дворецков проклинал себя за то, что ввязался в это дело.

— А почему Сапега мне предлагает руку? Он ведь женат!

— Увы, уже вдовец. Совсем недавно почила его супруга Екатерина Ославская, — вздохнул, разведя руки в стороны, судья.

В голове Алеси продолжала складываться странная мозаика, и тут же зазвучал насмешливый голос Кмитича: «Мрут как мухи»… Именно так он сказал про жен Сапега в тот памятный вечер их знакомства в Вильне на балу. «И что-то он еще говорил про женщин Сапеги, что мне совсем не понравилось в тот момент», — думала Алеся, нахмурив бровь. «Что же?! Голыпанский замок! Он говорил, что Сапега, по слухам, замуровал свою любовницу в стене принадлежащего ему Голь-шанского замка! За попытку силой женить на себе! И вот уже третья жена умирает, а Кмитич говорил, что было еще три неофициальных. Старшая дочь ушла в монашки… Нет, это не то. При чем здесь дочь? И тот бал в 54 году в Витебске! Перед знакомством с Тележниковым Сапега проявлял большое усердие, ухаживая за мной. А поздравление на свадьбу? Осторожное поздравление, что так рассердило Самуля… Нет, это тоже не то… И вот теперь — руку и сердце…»

— Пани! Пани? Вам не плохо? — заботливо склонился над Алесей Дворецков. Труде все еще сидела на корточках с кружкой в руках, заглядывая Алесе в глаза:

— Пани… Что? Голова болит? Выпейте воды, пани, — и женщина в который раз попробовала напоить хозяйку водой.

— О, нет! — Алеся встала. Улыбнулась через силу. Все смотрели на нее почти со страхом.

— Спадары, теперь вы видите, что принять дар от гетмана я не могу, как и не могу принять его просьбу руки и сердца. Я — замужняя женщина! — громко произнесла Алеся.

— Но ведь тела вашего предыдущего жениха пана Тележ-никова тоже не нашли, — стал оправдываться Ворона, — но это не означало, что он жив…

— Тележникова, по меньшей мере, многие видели. Были прямые свидетели, чего нет сейчас! Видело много людей, и видели, как он убил врага и как убили его. И то был не лес, а поле перед Полоцком. Не вижу связи с этими случаями никакой. Как и не вижу прямых свидетелей гибели моего мужа. Обратите внимание, ни вы, ни пан Сапега, ни люди пана Сапеги, и даже не люди полковника… как его?

— Лисовского, — подсказал Ворона.

— Дзякуй, пан Ворона, Лисовского, — кивнула Алеся, — а какие-то аж четвертые лица что-то передали третьим лицам, те передали Сапеге, Сапега — вам, а вы — мне!

— Я полностью на вашей стороне, пани, — поклонился судья, — я прошу прощения, что мы вторглись к вам с таким дурным известием, которое, как вы тут справедливо нам указали и как я и сам уже вижу, явно преждевременное. Я все передам пану гетману и думаю, он все правильно поймет. Поймите только и вы, пан Сапега исходил из самого горячего желания помочь вам. Возможно, он слишком поторопился, боясь, что не успеет оказать вам помощь…

— Не оправдывайтесь, пан судья, — слабо улыбнулась Алеся, — я все понимаю. Передайте лишь, что чем меньше пан Сапега будет стараться оказать мне подобную помощь, тем лучше будет мне. Пусть не утруждает себя. У него и так много забот касательно освобождения нашего Отечества.

Алеся, пожалуй, впервые говорила такие дерзкие слова в адрес гетмана, с которым до сей поры были достаточно теплые отношения. И таковыми они уже никогда более не будут.

Судья и полковник поклонились и вышли. Дворецков чувствовал себя оплеванным. «Старый идиот, — ругал он Са-пегу, — жениться захотел! Живого человека чуть не закопал! И в каком глупом положении оказался я!»

Сваты уехали, а Алеся села за стол, обхватив голову, и продолжала анализировать. Мозаика все выстраивалась и выстраивалась в ее мыслях сама собой. Сапега… Женитьба… Резкие слова Кмитича о Сапеге… Замурованная любовница… Третья умершая жена… Дочь-монашка…

Она вспомнила и ту давнюю историю, которую считала просто страшной сказкой, про некую панну, замурованную в стене Голыпанского замка. Было это в те годы, когда самой Алесе было не то восемь, не то девять лет от роду. В Россие-нах, где хорошо знали Сапегу, много судачили про то, как незадолго до очередной женитьбы Сапеги неожиданно исчезла из Гольшан его очередная пассия. Когда Биллевич было семнадцать лет, она услышала эту печальную историю из уст самого Яна Павла Сапеги. Он очень переживал по сему поводу, говорил, что не везет ему с женами. Также Полоцкий князь рассказывал, что его невеста пани Анна неожиданно исчезла, и все его попытки отыскать девушку привели лишь к тому, что на берегу пруда нашли ее накидку.

— Или утонула по несчастному случаю, или же утопилась из-за дурных мыслей. Девушка она была меланхоличная и немного неуравновешенная, — чуть не плакал Сапега, рассказывая сию грустную историю Александре. Биллевич жалела князя и с негодованием реагировала на всякие злые сплетни, что, мол, родить хотела Анна, за что и убил ее Сапега, не желавший вообще жениться на ней. А может, в самом деле ребенок был причиной? Как в той песне:

Касіў Васіль сена — шыракі пакосы,

Да яго дзяўчына дзяціну прыносіць,

Васілю, Васілю, забірай дзяціну,

А як ты не возьмет — на пакосе кіну.

Дам табе, дам табе я, Галю,

Да грашэй, да грашэй багата.

Не кажы, не кажы нікому,

Не кажы нікому, што я яе мама.

Алеся невесело усмехнулась, вспомнив народную «черноватого» юмора песню. Очень все похоже на случай с Са-пегой и его исчезнувшей Аннусей. А ведь говорили, что замуровал свою полюбовницу в стене, чтобы избавиться и от ее тела, и от шантажа, а позже сочинил историю с накидкой на берегу пруда, историю, достойную пера самого Шекспира. Менский шляхтич Милошевич рассказывал и вовсе леденящий кровь случай, как, остановившись в Голыианском замке, он неожиданно увидел в своей комнате призрак женщины с ребенком на руках. Видение стояло перед ним, слегка колыхаясь в воздухе, женщина-призрак как бы смотрела на Милошевича, хотя из-за накидки ее глаз не было видно. Потом здания резко повернулась и куда-то пошла быстрым шагом. При этом даже слышались гулкие шаги. Милошевич был не робкого десятка парень. Он обнажил шпагу и пошел за привидением. Но оно растворилось, войдя в стену.

Нечто подобное рассказывал двумя годами позже другой пан, не упоминая, правда, был ли ребенок на руках у призрака или нет. Он говорил просто про призрак женщины. Но досужие языки вновь раздули слух: «Призрак указывает место в стене, чтобы достали и похоронили по-христиански останки несчастной жертвы». Алеся не обращала внимания на все эти сплетни, хотя они здорово злили ее. «У человека горе, а некоторые сказки из этого плетут! Подавай им собственного Жиль де Рэ {Жиль де Рэ — франг^узский граф, убивавший своих жен и ставший прототипом «Синей бороды» Шарля Пер-ро)\», — возмущенно говорила Биллевич, едва услышав подобные разговоры. Но сейчас она думала про все это совершенно по-другому. Вспоминая поведение Сапеги с ней за последние три-четыре года, заканчивая сегодняшним сватовством, находила все сплетни не такими уж и досужими.

Вспомнила Алеся и бал, где познакомилась с паном Те-лежниковым, и как он, уводя ее на кадриль, полушутя сказал: «Я вас похитил и спас от этого хитреца», говоря именно о Сапеге…

«Получается, Сапега одержим женщинами? И всем это было известно, включая Тележникова? Сапега жен вроде как коллекционирует, выбрасывает старых и надоевших, меняя их на новых, и уже давно меня приметил? — рассуждала Биллевич. — Получается, Самуль просто соперник для него! Соперник, от которого Павел Сапега был бы рад избавиться всеми способами! Сапеге теперь невыгодно, если Кмитич окажется живым, а мой Самуль жив, это наверняка! Как же ему сообщить, чтобы больше московитов остерегался Сапеги? Ибо удар в спину всегда опасней и неожиданней. Самуль! Где ты? Отзовись, любимый!»

Глава 21 Янка Полевничий

Очнулся Кмитич на каком-то теплом влажном деревянном столе, по пояс голый, с крепко связанными руками и ногами, в полутемной, слабо освещенной комнате с бревенчатыми стенами. Его звал голос Алеси. «Самуль! Самуль! Отзовись!» Но вокруг стояла вязкая тишина, и не было ни души. Пахло как в лазне, березовыми вениками, паром, мокрым деревом и чем-то еще, тяжелым. Не сразу, но сообразил — кровь. Капли крови темнели на столе прямо около лица. «Лисовский, — мелькнула догадка, — пытали. Сейчас продолжат. Но я и стона назло им не издам. Пусть побесятся от злобы, суки!» Он попробовал поднять голову. Рана на спине жгла еще сильней, чем раньше. Тупая боль ощущалась и в левой ноге.

— Оклемался? — услышал Кмитич густой басок, но говорящего не видел.

— Что вам надо? — процедил князь.

— Ну и добре, что оклемался, — продолжал басить голос, не обращая внимания на вопрос Кмитича.

Из тьмы выплыл человек с густой длинной шевелюрой и буйной бородой цвета дубовой коры. Он начал развязывать Кмитичу руки, бормоча себе под нос:

— Пробачь, пан, вось тут пришлось малек тебя связать, чтобы не брыкался во сне.

Руки были освобождены, и Кмитич сел, потирая запястья, тут же скривился от боли, но сразу определил: рана на спине плотно забинтована. Забинтованы были и икра левой ноги, плечо.

— Вось, можешь забрать, — бородатый положил перед Кми-тичем на заляпанный кровью стол две оловянные пули.

— Пули?

— Из тебя вытащил, а связал, чтобы не брыкался. Я тебе доброго отвара сонного влил.

Кмитич сидел на деревянном столе, мало что понимая, и оглядывался, пытаясь вспомнить события, произошедшие накануне. В комнате горел очаг, слабо освещая помещение словно небольшого сарая, а не жилой комнаты — на стене висели разнообразные столярные инструменты, стояли бочки, заваленные каким-то хламом, доски, пилы, длинные, как в лазне, полки, маленький очаг и черный чан на огне.

— Вы кто? — спросил Кмитич, глядя на бородатого.

— Янка Полевничий. Называйте меня так, пан. Я лесником был у местного пана. Но вот уже два года, а то и более, как ни пана, ни службы… война одна кругом. И я один тут. Сам по себе. Охочусь, слежу за лесом, чтобы зубров не убивали. Мало их осталось, а народ расшалился. Что свои, что чужие — всех надо бояться, пан. Голодуха кругом. Последнего зверя в лесу могут сожрать.

— Так это я в твой капкан угодил? — вспомнил наконец Кмитич.

— Вот и ставлю капканы на людей шаловливых разных, а раньше на свиней диких ставил, — Янка Полевничий словно и не слышал вопроса, но продолжал свой собственный рассказ, — лосей в наших лесах много было, молодые посадки сосны все объедали, а свиньи дикие по осени вечно табунами ходили, съедая все подряд. Сейчас же зверь притих. Ушел, что ли. От войны, может, ушел или от людей, что стали стрелять зверя втрое чаще?..

Вначале Кмитичу показалось, что перед ним дед — лоб Янки имел глубокие морщины, словно его вырезали из той же коры дуба. Однако, приглядевшись, полковник понял, что Янка Полевничий не намного его старше. Просто весь какой-то дремучий. И, похоже, привык сам с собой разговаривать за неимением собеседников. На вопросы он отвечал через раз, чаще пропуская их мимо ушей, а говорил, словно с кашей во рту.

— Значит, ты достал пулю, что в меня всадили?

— Пулю? Так, пан, достал. Одну из спины, одну из ноги.

— И из ноги тоже? — немало удивился Кмитич, понимая, что даже не заметил, как был ранен в ногу.

— Забирай, пан, себе пули на память.

— И где же ты всему этому научился?

— Там еще у вас одна рана на плече, но не опасная, скользящая. Я ее только промыл травами, и все дела. Лесник такое должен уметь в первую очередь. А вы вроде как от москалей утекали, так?

— Так, — не стал объяснять всех тонкостей Янке Полевни-чему Кмитич.

— И куда же пан путь держал в одиночестве?

— Я в Друцк ехал, в отряд Багрова. Слышали такого? Я его ищу.

— В Друцк ехал, — усмехнулся Янка, — там этого Друцка уже и нет, поди. Пожгли, постреляли, людей посекли. Эх, что за время! Ведь грех в человека стрелять! Ну, в солдата я еще могу понять! Но в баб да малых?! Там, может, и живет кто, в Друцке, но пару дворов от силы. Друцк… Был Друцк, да вышел весь. Во какие времена, пан, настали…

— А про Багрова слышали? — только сейчас Кмитич спрыгнул со стола, сам отвязав свои ноги.

— Багров? Был тут. Он из Друцка москалей выбил, но и сам ушел. Пошел на юг, на Казимир-город соединяться с другим отрядом — Тышкевича. Здесь каратели были полковника Чернова. У них сильный бой был с Багровым. Есть будешь?

— Так. Проголодался малость. Не откажусь. А откуда вы такие подробности знаете, что Багров пошел на Казимир? У него что, людей много?

— Ну, раз есть будешь, пошили у хату.

— А где мы сейчас?

— В лазне, она же больница, — и Янка Полевничий весело рассмеялся, будто сказал смешную шутку.

— Понял, — усмехнулся Кмитич, — а то я уж было подумал, что ты, Янка, вот так и живешь здесь. Ну, а про планы Багрова откуда знаешь?

— Багров? — стоя у двери, Полевничий оглянулся. — Так они меня с собой звали. Их там человек сотни четыре, не меньше.

Но я не могу. У меня вон какое хозяйство! Целый лес на мне одном держится! Отара овец, опять-таки корова… Короче, хозяйство большое. Куда уж тут. Выходи в предбанник! Дам тебе рубаху, — и Янка бросил одобрительный взгляд на мускулистые руки и широкую хорошо разработанную грудь Кмитича.

— Здоровый муж, по всему видать, — подумал вслух лесник.

Янка с незатейливой кличкой Полевничий (Охотник) жил с двумя собаками, коровой, лошаденкой и с «отарой» из пяти овец. Был также черный кот, который постоянно сидел, полностью сливаясь с черной стенкой дома, и напоминал о своем существовании только парой больших зеленых глаз. С этой живностью лесник и разговаривал круглыми сутками. Человеческие имена животных — кот Василь, собаки Ясь и Кастусь, лошадь Янина, корова Людовика — тому способствовали. Появление Кмитича в его лесной обители обрадовало Янку Полев-ничего. Он полагал, что наконец-то появился собеседник, который тоже умеет говорить. Но за годы отшельничества Янка, похоже, разучился правильно общаться с людьми, предпочитая высказываться самому и редко слушать их вопросы. Поэтому половину своих вопросов Кмитичу приходилось повторять по два, а то и три раза. Да и ответы хозяина приходилось зачастую переспрашивать, ибо Янка Полевничий говорил невнятно, так, словно на его языке лежала горячая каша. Собственно, внятно говорить коту, собакам, корове, лошаденке и пяти овцам никогда не было особой надобности.

«Родный мой кут, — вздыхал Кмитич, наблюдая за плачевным состоянием города из зарослей берегов Друти, — во что тебя обратили!» Друцк в самом деле выглядел побитым, словно бездомный пес, городом. Однако понять, что же там творится, кто живет, издалека было невозможно. «Может, Багров все еще там?» И тут в голову Кмитичу пришла шальная мысль: переодеться в хромого старца и разведать, как обстоят дела в Друцке. Тем более что хромоту имитировать не приходилось.

Так он и сделал: надел лохмотья, которые нашел в доме у лесника, взял палку, спрятал нож и пистолет и отправился вечером в город, изображая старого и больного человека. Правда, изображать сильно не пришлось. Раны ныли. Кмитич чувствовал, что и вправду еле стоит на ногах. Город Друцк, как и говорил Янка Полевничий, Кмитич с огорчением обнаружил полуопустевшим, наполовину сгоревшим и разрушенным. Жило там, правда, не десять человек, как полагал Полевничий, но все равно мало — вероятно, около двухсот жителей, не больше. Причем почти одни женщины с детьми да старцы. Стрельцов или казаков нигде не было видно. Видимо, гарнизону нечем стало питаться, и он ушел, оставив лишь небольшую охрану либо не оставив никого. Походив по опустевшим холодным улицам разгромленного города, Кмитич совсем обессилел. На краю Друцка стояла маленькая лютеранская церковь, выжившая лишь потому, что ее переделали в церковь московской православной веры, прибив шестиконечный крест с полумесяцем. «Неплохо бы зайти, помолиться, — решил Кмитич, — забыл, когда уже в церкве был!» Он, опираясь на палку, зашел внутрь храма, сразу погрузившись в теплый сумрак после холодной промозглой улицы. Храм был переполнен женщинами, детьми, стариками. Бледные измученные лица людей были обращены к алтарю, где стоял батюшка с густой светло-рыжей бородой, в златотканой одежде. Рядом тщедушный дьякон махал кадилом. Синеватый дымок ладана струйками плыл над женскими платками и седыми головами стариков.

— Даруй победу московскому во-о-ойску! — блеял голос дьякона.

«Тьфу ты! — плюнул в сердцах Кмитич. — И тут московское войско! Чтоб ему лихо было!»

Люди крестились через левое плечо, как католики и протестанты.

И неудивительно: здесь были не столько православные, сколько лютеране, кальвинисты и немного католиков, ибо церковь была одна на весь опустевший город, а церкви других конфессий царь открывать строго запретил. Католики и протестанты, в отличие от православных московской веры, могли молиться в любом христианском храме за неимением своего.

Эхо молитвы отзывалось под темным куполом, пламя свечей отражалось тусклыми бликами в иконостасах. Самуэль в полуобмороке от усталости, запаха ладана, воска и несвежих одежд, шатаясь, пошел вперед, с трудом обходя прихожан. Он протиснулся вперед, предвкушая, как батюшка поднесет к его пересохшим губам ложку теплого красного вина. Кмитич встал на колено под руку батюшки. Поп внимательно посмотрел на Кмитича, спросил:

— А как же звать-то тебя, человек хороший?

Говорил поп с окающим акцентом, уже хорошо знакомым Кмитичу по пленным московитам нерусского происхождения — вепсам, москам, мордвинам…

Не видя ничего плохого в своем имени, Кмитич представился:

— Самуэль.

Брови батюшки резко сдвинулись.

— Да ты, милый человек, некрещенный! Не православное-то имя!

В глазах Кмитича потемнело. Нет, не от слабости. Напротив. Непонятная черная сила фонтаном пошла в его руки, грудь, голову.

— Ах ты сволочь! Пришел на мою землю и учишь меня!

Кмитич поднялся, выхватил кинжал и занес над священником. Молодые женщины в ужасе завизжали. Кто-то громко крикнул: «Партизаны! Багров вернулся!» Люди бросились к выходу. Какая-то женщина крикнула:

— Не греши, родненький! Не в храме только!

Другая, пожилая женщина бросилась в ноги Кмитичу и обхватила руками его колени, умоляя не убивать священника, но полковник не обращал на нее никакого внимания.

Батюшка с испуганным видом попятился, упал, выставив вперед руку, загораживаясь от удара, который последовал бы, если бы не женщина, не дававшая Кмитичу сделать шаг к отпрянувшему священнику.

— Не надо, не греши! — жалобно выдавил поп. Дьякон куда-то исчез. В церкве уже вообще никого не было — только Кмитич с занесенным кинжалом, женщина, обхватившая ноги Кмитича, да батюшка, отползающий от блестящего в полумраке лезвия кинжала грозного литвина.

— Пощади мя! Не бери грех на душу!

Гнев и ярость клокотали в груди, Кмитич жаждал крови этого пришельца с земли языческих москов, мери или вепсов. Как он может называть его, оршанского, менского и гродненского князя, некрещенным?! Что за дерзость?!

— Молись! Молись в последний раз! — взревел Кмитич, прицеливаясь, как бы быстрее заколоть священника, чтобы убить наверняка, одним ударом. Златотканая хламида и выставленная рука мешали Кмитичу.

— Прости мя, грешного. Тоже грешен! Прости! Ведь я и не московец сам! Я из мари!

— Сынок, не бери грех на душу! Храм ведь! — причитала женщина, оттягивая за ноги Кмитича от попа.

Однако Кмитич уже обуздал свою злость, чувствовал, что черная сила, захлестнувшая его, постепенно отступает, но еще не отступила до конца. «Нет, не так, нельзя так», — стучало у него в голове. «Чем тогда я буду лучше них? Ничем! Нельзя! Но разве можно оставить этого захватчика в рясе священника безнаказанным? Убей же его, Кмитич!» Словно два человека спорили в одном. Один темный, другой светлый. Кмитич чувствовал, как где-то глубоко внутри его разрывает между этими двумя Кми-тичами. Он, кажется, даже слышал треск разрываемой ткани.

— Не бери грех на душу, сын мой, — поп уже видел, что перед ним стоит не старец, но человек достаточно молодой, — я же сам подневольный. Я из народа луговой мари, или черемисы по-русски. Наш народ был жестоко завоеван московским царем. Иван IV особенно лютовал в наших краях. Три раза наш народ поднимался на войну. Не поверишь, но аккурат прямо сейчас черемиса тайно и печально отмечает сто лет разгрома первого восстания Мамич Бердея. Хотел он свободы для луговой и горной черемисы. Но горная черемиса его выдала царю. Через тридцать лет после Мамич Бердея была жестоко подавлена последняя, третья попытка освободиться от гнета царского.

— Ты мне это рассказываешь?! — Кмитич все еще сверлил попа яростным взглядом. — Значит, твой народ трижды восставал против царя, а ты… служишь ему! Так еще меня учишь!

Топчешь мою землю, ешь мой хлеб, отбираешь мои дома и говоришь, как мне молиться, где креститься?!

Поп все еще сидел на полу:

— С волками жить, по-волчьи выть, сын мой. Прости! Не от хорошей жизни я стал таким. Был сиротой, ну точно как наш патриарх Никон, что из мордвы родом.

— Так почему ты забыл, кто ты? Почему ведешь себя так же, как вели себя захватчики московские в вашей черемисской земле? Ты же предаешь своих предков! Они боролись, а ты помогаешь деспоту другие народы покорять!

Священник поднялся на ноги. Вид у него был несчастный. Гнев Кмитича как-то неожиданно быстро угас, и теперь ему даже стало жаль старика. Женщина, что держала Кмитича за ноги, куда-то ретировалась. Или стояла в темном углу, наблюдая. Но Кмитич не обращал на то внимания.

— Верно, грешен я. Но что я могу поделать? Один ничего не сделаю, — говорил несчастным тоном батюшка, — может, через служение мое, через церковь спасение ко всем придет?

— Вас там тысячи, и все так, как ты, рассуждают! Тьфу! — Кмитич спрятал кинжал, понимая, что уже не сможет убить священника.

— Говоришь, через церковь спасение? — усмехнулся полковник. — Нет! Через церковь, которая благословляет преступников и воров на грабеж и убийства, спасение не придет! Через Бога спасение придет! Он все видит! А твоя вера — неправильная! От лукавого! Ибо кровожадная, хуже любой языческой! Как там Никон живет в Кремле своем, осознавая, что обрек сотни тысяч людей на смерть, голод и изгнание? Молчишь? Нечего сказать? Так молись! Не молись за московское войско, которое гореть скоро будет в геенне огненной, а молись за народ Литвы многострадальный! Только так искупишь грех свой перед нами, перед Богом, да и перед народом своим собственным, который ты забыл да предал! Как, говоришь, вашего героя звали?

— Мамич Бердей, — ответил поп, опустив голову.

— За него тоже помолись, если ровно сто лет назад его казнили. Вот он, Мамич Бердей, был настоящим сыном своего народа! А ты жалок и труслив! Говоришь, кто-то Мамича вашего предал? Так вот, такие, как ты, и предали!

Кмитич подобрал палку и пошел на выход. Остановился, обернулся и спросил у все еще стоящего священника:

— Скажи, святой отец, за что? За что нас всех хотят убить? Кто же тогда жить будет в этих городах да селах? Кто кормить будет царя в этих землях?

Батюшка медленно поднял голову, по щеке его текла слеза.

— Не всех хотят убить, — тихо ответил он, — царь хочет отрубить вам руки, чтобы не сопротивлялись, затем отрубить голову, чтобы не думали, а тело, без головы и рук, само пойдет туда, куда он скажет. Он хочет сделать так, как уже сделал с муромой, мерей, с булгарами. Ну а слабых и забитых, словно овец без пастуха, потом сделает такими же московитами, которых он породил из покоренной муромы, булгар волжских, московы, эрзян мордовских, как и доброй половины черемисы. Ведь всех черемисских князей и мурз Иван IV казнил тысячу шестьсот человек! Еще удивительно, как черемиса сумела дважды после этого восставать. И каждый раз гибли новые тысячи лучших из лучших! Сейчас уже нет никого, кто бы мог взять в руки меч и сказать: «Народ мари, вернем свободу!» Так, как царь делает, еще хан Батый делал. Ничего, в принципе, не изменилось с тех лет. А я… я просто старался выжить.

Кмитич кивнул, постоял чуть-чуть, глядя на батюшку, затем повернулся, перекрестился и вышел из церкви. «До чего же меня довели! — сокрушенно думал он по дороге. — Чуть не убил безоружного, да еще попа, да еще прямо в храме! Может, я, как дед Филон, в волка превращаюсь? Ведь остановилось же время для меня там, в лесу, во время стычки с Лисовским!»

К дому лесника он добрался уже глубокой ночью, едва передвигая ноги. Возможно, что он и не дошел бы. Его лежащим на несколько рано выпавшем снегу нашли собаки Янки Полевничего — Ясь и Кастусь. А вскоре на лошаденке подъехал и сам Янка, помог Кмитичу сесть в седло и повез домой, мягко журя:

— Тебе еще лежать надо, крови в тебе мало, да молоко пить трэба. Хворый ты…

— Дзякуй, Янка. Снова ты меня спасаешь. Кстати, я только сейчас вспомнил, почему ты так и не спросил, как меня зовут? — улыбнулся Кмитич, сидя сзади Янки в седле.

— Зовут? — лесник смущенно усмехнулся. — Да какая разница, пан, как тебя зовут! Ты человек добрый, а это главное! Сразу понял: хороший ты пан.

— Как же ты понял?

— По запаху. Когда я тебя нашел в лесу, то пахнул ты хорошо, ветром и водой, добром пахнул. У дурных людей другой запах тела.

«Ну уж…» Кмитич решил не комментировать показавшиеся ему несколько странными слова лесника.

— Зовут меня Саму эль Кмитич. Так, на всякий случай говорю. Кто будет спрашивать, скажи, мол, жив еще и всем врагам еще покажет, где раки зимуют…

Кмитич надолго задержался у Янки Полевничего — до конца года и начала следующего. В основном из-за разболевшейся и долго не заживавшей ноги. Поход Кмитича в Друцк привел к тому, что рана стала кровоточить, пошло заражение, и оршанский князь долго лежал в полубреду с сильным жаром. И лишь благодаря заботам и чудным лекарствам на травах Янки Полевничего его здоровье пошло на поправку. Все это время Янка Полевничий заботливо ухаживал за Кмити-чем, промывая рану и накладывая новые повязки. Спина уже почти не болела, а плечо зажило окончательно.

Кмитичу нравилась лесная жизнь в охотничьей сторожке Полевничего. Понравился и Новый год с украшенными всякой всячиной елками во дворе хатки лесника и со снеговиками, что налепил Кмитич. Сам хозяин, к удивлению Кмитича, оказался человеком, получившим хорошее образование в Париже. В двадцать лет он начал работать экономом у местного пана, а когда умер панский лесник, то Янка сам попросился временно занять вакансию. «Временное» растянулось на десять лет. Впрочем, Янка и не собирался бросать эту работу, с которой сжился и которая превратилась для Янки в его новую жизнь.

He таким уж и отшельником оказался этот дремучий лесник Янка Полевничий. Связь с миром у него все же была, и достаточно эффективная. Он, к примеру, брал письма Кмитича, что тот писал Алесе, и увозил куда-то, обещая, что они точно дойдут. Бывало, непонятно откуда привозил сахар, соль, хлеб, новые сапоги или порох и патроны для своего мушкета. Однажды Янка вернулся с лошадью ахалтекинской породы, кою Кмитич сразу же узнал по типичному мускулистому крупу, горбоносому профилю и большим выразительным глазам.

— Это тебе, пан, — сказал Янка, поглаживая высокую холку лошади, но так и не объяснил, откуда ее взял, да еще такую породистую.

У самого же Янки лошадь была низкорослая, неказистая.

— Это жмайтской породы лошаденка, — объяснял Янка, — сейчас очень редкая. Незаменимая лошадь, чтобы ездить по лесу, по оврагам и чащобам.

Янка рассказал, что во Франции научился крайне редкому парижскому виду рукопашной схватки сават, что значит «башмак». Кмитич крайне заинтересовался этим странным, но очень эффективным боем, когда удары наносятся носком или ребром башмака, а рука бьет не кулаком, но тоже ребром. Удары наносились выше колена, применялись подсечки.

— Рукой надо бить в горло, в нос или по глазам, — учил Янка, — и бить не силой, а скоростью и точностью.

* * *

Новый, 1657 год не принес новых свершений и побед Литве, а лишь добавил новых разочарований. По-прежнему стояли опустевшими вески и города, в стране хозяйничали враги да одичавшие собаки. В одних местах почти всех жителей перебили, а из других люди сами бежали, не дожидаясь, пока их посекут саблями да бердышами. Иные, кто ждал, что под «высокой царской рукой» заживет не хуже, проклинали все на свете. Изначально особенно много союзников оказалось у царя в Полоцке. Но полоцкая шляхта уже в который раз отписывала царю жалобы, где особенно подчеркивала, что Полоцкое воеводство «от войска царя… под Ригу и с под Риги идучи, ни во что спустошено», а шляхта Витебского воеводства просила обороны от московских солдат и стрельцов, которые «насил-ством ночью на маетности шляхетские и на крестьянские дворы… находят и наезжают и огнем жгут и до смерти побивают»…

Даже ярый сторонник московского православия и московского монарха полоцкий и витебский епископ Калист отправил лист Ивану Хованскому, где писал буквально следующее:

«Зачем столько несете горя, разбоя, убийств в городах и весках, в лесах и полях?! За что в каждом месте слышится плач и льются слезы?» Люди бежали из-под «высокой руки» куда глаза глядят. Воеводе Вильны Шахновскому пришло распоряжение от царя, чтобы возвратил шляхту, мещан и селян, что разбегались по окраинам, обещая им вернуть бывшие их земли. Если же откажутся возвращаться, то посылать на таковых стрельцов, хватать и бросать в острог.

А тут и новая беда: прошедший в Московии мор частично перекинулся и на ЛитЕу. Расплодившиеся среди неубранных колосьев мыши разносили болезни, а сорвавшиеся из-за войны сборы урожая усугубили начавшийся голод. Люди убивали и ели ворон, кошек и собак. В ход пошли и человеческие трупы. Про это с тревогой докладывали царю даже московит-ские гарнизоны: «Не токмо что мертвечину и всякую нечистоту, но и плоти человеческие едят»… Умершие лежали вдоль дорог, и некому было хоронить их. Много людей, в основном московитские ратники, умерло в Менске, в том числе и воевода Федор Арсеньев, многие поумирали в Брестском воеводстве. Шереметев велел приехавшему из Менска в Борисов Степану Мядекши «к Менску не приближаться никому из ратных». Приказано было никого не выпускать из Вильны, где также началась эпидемия. Правда, виленский царский воевода, понимая абсурдность приказа, обрекающего всех жителей на смерть, разрешил-таки выходить из города и селиться в полях, лесах и весках, но под подписку об обязательном возвращении после окончания мора.

С обещанием веротерпимости Алексей Михайлович, естественно, всех обманул. Люди Литвы, исповедующие лютеранство, кальвинизм, католицизм и даже униатское православие, оказались в таком положении, что им приходилось переходить только в московскую схизму. Иначе выжить было невозможно. Первыми с этим столкнулись смоляне. Сам униатский митрополит спасался лишь тем, что тайно переезжал с места на место, увозя мощи полоцкого униатского святого Иософата Кунцевича, скрываясь от московских властей.

Все это было более чем странным, учитывая, что царь всерьез метил на польский трон. Как же он собирался снискать расположение католиков поляков? Тут без компромисса, казалось, не обойтись. В принципе, царь разрешал западней реки Березины наравне с православными церквями существовать и костелам. Католическая шляхта Ошмянского, Волковыско-го, Гродненского и Лидского поветов вздохнула было с облегчением. Однако это милостивое разрешение странным образом не касалось крупных городов: Вильны, Гродно, Троков. Епископ Калист, в частности, вообще закрыл костел в ошмян-ской веске Альбарочицы, а его ксендзов отослал неизвестно куда. Еще хуже пришлось униатам.

«Уния должна быть уничтожена, ибо она Богу всемогущему грубна». Так заявляли московиты по всей Литве, видимо, разорение чужой страны не считая чем-то грубым. Царь приказал своему воеводе в Вильне Михайлу Шаховскому «из города Вилны и из иных городов и мест, которые к Вилне близко, униятов всех, кто где живет… высылать вон тотчас, и заказ учинить крепкой, чтоб впредь униятов нигде не приймо-вали и высылали вон, чтобы от них в вере каких расколов не было». Шахновский поставил униатов Вильны перед выбором: либо вон из города, либо переходите в московское православие. И многие соглашались принять схизму московскую. Августин Маерберг, посол австрийского императора, посетивший Москву, сравнивал московского царя с турецким султаном, отмечая при этом, что если султан, признавая другие веры ниже мусульманской, тем не менее, не запрещал проводить католические и православные богослужения, то «москвитяне, как только входят в какой-нибудь город, сразу же уничтожают все католическое».

Ну а все православие Литвы подминали под Никона. Непосредственно ему теперь подчинялось Могилевское епископство. Из Московии в Литву прибывали попы. В Витебск приехали священники из Тарапца, а в Шклов — из самой Москвы.

Кмитич постепенно выздоравливал, учился савату, проверял вместе с Янкой его силки… Раны заживали и уже практически не беспокоили Кмитича.

— Мне пора, — сказал как-то Кмитич, глядя, как за окном падает крупными пушистыми хлопьями снег, — нужно искать Багрова. Нужно что-то делать. Не могу больше сидеть сложа руки, когда краина в крови, пусть ее и припорошил снег.

Янка ничего не ответил. Лишь поднялся, открыл свой старый сундук, достал тряпичный сверток, развернул и положил перед Кмитичем два пистолета.

— Вось, гэта табе!

Кмитич улыбнулся, благодарно взглянув на Янку. Казалось, попроси, и Полевничий, как волшебник, привезет к вечеру белые туфли на красном высоком каблуке, что были недавно модны в Вильне…

Кмитич ехал заснеженными тропами меж покрытых снегом елей и кустов, но никого не встречал. Земля словно вымерла — ни московских войск, которые, возможно, ретировались, ни родных литвин, которые бежали из этих мест. Кмитич грустно представлял, что так, наверное, выглядела Земля в дни, когда Бог задумал сотворить Адама. «Но из этой затеи ничего путного не вышло, — рассуждал сам с собой Кмитич, покачиваясь в седле, — все равно появился Каин, убивший брата, и вот теперь этих каинов целая орда идет на запад, убивая братьев, радуясь победам. Наверное, так же радуются хорьки, убивая кур в курятнике, даже тех, которых им не съесть и не унести. Хорьки, возможно, также считают, что несут курицам свободу от подлых и несправедливых хозяев курятника. Лучше смерть, чем рабство!» Кмитич усмехнулся собственным мыслям и сравнениям.

Вскоре, когда ему уже начинало казаться, что он сбился с пути и идет явно не по следу Багрова, неожиданно появилась очередная «отметка» партизан — вновь на деревьях висели повешенные, опять трое, вновь с табличкой, что их приговорил полковник Багров за убийства мирных граждан. Но то были не московиты. Явно из своих, литвинов. «Может, людишек Лисовского отловил этот Багров? — подумал Кмитич. — Да, брат на брата, пся крев!..»

Глава 22 Время Ваньки Пугоря

Пани Кмитич-Биллевич писала во все инстанции, куда только можно — но никто ничего не мог ей ответить вразумительного касательно ее мужа, полковника Самуэля Кмитича. Информацию Сапеги о его гибели никто не подтверждал и не опровергал. Пропал без вести. Но вот пришло письмо от некоего неизвестного Александра Тодоровского, пинского войта. Уже в первой строчке письма было сказано: «Милая пани Кмитич. Не печальтесь! Муж ваш жив!..» Алеся уронила лист на колени и разрыдалась. Заботливая Труде хлопотала возле нее, спрашивала, поднимала лист и, прочитав, радовалась:

— Пани! Когда надо было плакать, вы молчали! Сейчас плачете! Жив же пан Кмитич! Радоваться надо!

Далее Тодоровский, этот войт из Пинска, сообщал, что был с Кмитичем в одном отряде, что под Друцком на них напали, они потеряли одиннадцать человек убитыми, в том числе и ротмистра Полишука, друга Тодоровского по Пинску, но среди убитых не было Кмитича. Сам же Тодоровский с дюжиной товарищей ушел лесами и воссоединился с армией Сапеги. Там и узнал, что Сапега, по рассказам Лисовского, считает Кмитича погибшим. «Полковник Кмитич на добром горячем коне ускакал, и его, лесного хищника, в лесу уж точно никто не поймает, — писал Тодоровский, — мы за глаза всегда называли его ястребом-перепелятником…» Тодоровский, впрочем, не написал, почему же такую кличку дали в отряде Кмитичу — он, верно, был, как ястреб, быстр и маневренен. Но перепелочками неизменно называл красивых девушек. Тодоровский извинялся за свое сообщение, полагая, что пан Кмитич и сам уже успел дать о себе знать, но, тем не менее, счел своим долгом написать пани Кмитич, «кою так любит пан полковник, вспоминая при каждом удобном случае», предупреждая всяческие слухи о гибели князя.

Но Алеся не особо успокоилась. Весть от Тодоровского лишь заставила ее саму искать мужа.

— Друцк! — она ходила взад-вперед по комнате, слегка поглаживая округлившийся животик. — Надо ехать туда! Узнать! Может, Самуэлю нужна помощь! Ведь он один! Может, ранен! Никому до него нет дела! Дзякуй Богу, что есть такой пан как этот пинчанин Тодоровский!

— Пани! — всплеснула руками Труде. — Ехать в Друцк искать пана Кмитича — это все равно, что искать иголку в стогу сена! Пожалейте себя и особенно вашего будущего ребенка! Вам нужен покой!

— Покой на том свете мне будет нужен! — огрызнулась Алеся. — Собираемся и едем в Друцк!..

Не проходило дня, чтобы и Маришка не вспоминала о своем «любимом Самуле». Она думала о нем, представляла его притягательные серые глаза, его теплые ладони и жаркие поцелуи… Скучала. Подружки жалели Маришку.

— Бедненькая, — говорили ей они, — три месяца замужней побыла всего лишь! А слышала? Говорят, твой Самуль разбил московитов в Несвиже и под Двинском. Говорят, москали бегут от его меча, как черт от ладана! И скоро в Смоленск придет с хоругвией своею.

— Эх, побыстрее бы, — жалобно вздыхала Маришка.

А за спиной Маришки подружки шептались:

— Дура-дурой наша Маришка! Такого мужа упустила! Ведь сам Обухович звал ее поехать к нему!

— Там ее тятенька все решает! Суровый человек!

— Ну так пусть и живет со своим тятенькой, дуреха!..

Маришка же надеялась, ждала и боялась. Вернется ли к ней ее Самуль? Не променял ли ее на другую? Ибо ходили слухи, что блистательному пану Кмитичу покоряются многие великосветские дамы, готовые отдать ему и сердце, и руку.

Порой Маришка набиралась храбрости и, пожалуй, впервые в жизни начала перечить своему всегда строгому отцу:

— Вот, тятенька, не дали мне уехать с Обуховичем, и что? Сижу при живом муже как вдовушка!

— А куда бы ты поехала, дура? — хмурил брови пан Подберезский-Злотей да стучал кулаком по столу. — Ну, приехала бы ты в Варшаву? А там тоже война, со шведами! Сиди здесь! Здесь безопасней! Цела хоть будешь!

Но Смоленск не очень походил на безопасное место. Стрельцы, царские казаки, как русские, так и нет, пехотинцы с наемными солдатами — все вели себя в городе, как хозяева. Конечно, смоленской шляхте, тем смолянам, у кого водились деньги, бояться было особенно нечего — хотя торговлей и запретом табака они были жутко недовольны, — а вот для простого люда наступили времена беззакония, страха и непредсказуемости. Судья Галимонт все чаще вспоминал свои горячие споры с Обуховичем и Боноллиусом, вспоминал, что они отвечали на его требования сдать город, и находил, что логика в поведении Обуховича все же была. «Ладно, — успокаивал сам себя Галимонт, — прав я оказался хотя бы в одном: город не разрушили, и мы все живы». Тем не менее, ему как человеку закона было горько наблюдать, что новые власти устроены по системе отсутствия какого-либо четкого закона, конституции, коей в Княжестве всегда являлся Статут ВКЛ. Все решали судебники, указы и решения царя либо местного управленца- смоленского воеводы, — который в данном месте был сам себе царем. Галимонт был немало удивлен, узнав, что в Московии напрочь отстутствует свод законов, подобный Статуту, а крестьяне считаются людьми второго сорта.

Теперь в Смоленске действовали акты московской православной церкви, постановления Соборов, канонические «ответы» и «правила» московских иерархов, канонические послания архиереев, «несудимые грамоты» и поучения епископов… Объем и характер юрисдикции церковных судов определялся двояко: по виду рассматриваемых дел и по кругу лиц.

Уголовную юрисдикцию церковного суда можно было условно подразделить на две группы: преступления против веры и преступления против нравственности — убийство, блуд, прелюбодеяние, кровосмешение, противоестественные пороки, недозволенные браки, неповиновение родителям, оскорбление словом и действием, различные виды драки, «татьба» (кража), а также личные обиды. При этом почти все преступления рассматривались одновременно и церковным, и светским судом, где правили бал все же священники. Лица духовного звания и так называемые «церковные люди» были подсудны только церкви по всем гражданским и уголовным делам.

Но на практике дело решалось обычно тем, кто сколько заплатит суду, точнее, священнику. У крючкотвора и поборника неукоснительного соблюдения статей суда Галимон-та от этого голова шла кругом. Как так можно?! Судиться с обидевшим смолянина стрельцом или любым другим царским ратником было бессмысленно. Суд, если даже таковой и мог по какой-то причине состояться, просто оправдывал бы царского служаку в любом случае. Так, побитого на рынке глухонемого смоленского торговца судьи обвинили в том, будто он сам провоцировал стрельцов тем, что выкрикивал обидные слова в адрес московской веры и царя. И это подтвердили аж восемь человек (все, правда, стрельцы). Суд постановил, чтобы обратившийся в суд сам выплатил штраф. И лишь столкнувшись с очевидным фактом невозможности глухонемого кого-либо словесно оскорблять, отпустили истца восвояси.

Тем временем московитский гарнизон Смоленска пополнился новым подкреплением из-под Брянска, в то время как коренное население города убывало: в марте 1655 года Смоленск покинула группа в тридцать пять шляхтичей со свитой и провожатыми — общим числом до ста человек. Под различными предлогами эти люди умудрились заполучить от московского гарнизона охранные грамоты, на последние деньги приобрести коней и унылым обозом отправились ка запад.

В числе этих тридцати пяти шляхтичей был и вечно неунывающий Оникеевич, чьи постоянно озорные васильковые глаза сейчас смотрели грустно. Как ни надеялся вечно веселый пан, что литвины вернутся с наступлением весны, но от новостей о приближении московитов к Вильне растаяли и его надежды. Ясновельможный пан судья земский Смоленский, пан подсудок, писарь земский Смоленский, ротмистры Орлик, Дзятковский, Глушинский, Крас-ковский, Реут, Залесский, Лыко, Бакановский, Бржезецкий, Бака, Отрошкевич, Каминский, Мачульский, Корсак, Тол-пыга, Бенько, Корженевский, Вырвич, братья Цихановичи, Александр Лось и Василий Веложинич… все покидали родной город, все, кто в сентябре 54-го не видел причин уходить с Обуховичем. Злотей-Подберезский, впрочем, опять решил остаться.

Из боязни за свою семью или из-за еще чего, но неудав-шийся тесть пана Кмитича и во второй раз не решился последовать за своими товарищами, пусть покидал Смоленск и датчанин Вернер Энгиллярт из Колкович, друг Злотея, что сражался на стене плечом к плечу с Оникеевичем. Уезжали и литвинские родственники Энгиллярта: лютеране Мартин Станиславович и Миколай Обушек… «Вернусь ли?» — спрашивал сам себя Оникеевич, с тоской глядя с подводы на медленно удаляющиеся в весенней дымке стены древнего города. Где-то впереди колонны печально завыла колесная лира, а хриплый голос песняра запричитал про сдачу Обуховичем Смоленска:

Грянет куля огнем, сила

Тая Смоленск растратила.

Обухович воевода

С Корфом мыслит, як бы згода.

Собрав шляхту у вся рады,

Трубит труба на пораду,

Бубник бьет в темной ночи,

Заплывают слезами очи.

Запел Троил в чистом поле,

Здают Смоленск поневоле,

Перед царем из муру идут

И знамена под ноги кладут,

Падут в ноги со слезами,

Горько плачут знаменами…

— Холера ясна! — сплюнул Оникеевич, слушая песню и вспоминая Обуховича. — Нужно было вместе с воеводой уходить, — крикнул он в сторону ехавшего рядом верхом судьи Галимонта, — уходить да к Великому гетману примыкать! Как овцы безмозглые поступили, пан судья!

Галимонт хмуро зыркнул на Оникеевича из-под своей высокой черной шляпы и ничего не ответил, лишь крикнул куда-то вперед:

— Эй! Скажите этому пану песняру, чтобы заткнулся! И так на душе кошки скребут! — а затем, повернувшись в сторону Оникеевича, добавил:

— Эх, пан ротмистр! Если бы знать, где упасть, то соломку подстелили бы…

Зато раздольно чувствовал себя в Смоленске… Ванька Пу-горь, которого также по-русски называли Ванька Бугор, ибо Пугорь — маленькая уральская деревенька горной черемисы, родом из которой был Ванька, — на русский так и переводилось как «гора», «бугор» или «холм». Ванька рос забитым юношей из бедной семьи. И если два старших брата Ваньки Пугоря хоть как-то нашли свое место, хоть чем-то стали заниматься, то сам Ванька считал труд делом унизительным. Впрочем, унижали и его все, кто мог: отец, лупя почем зря, братья, соседи, товарищи… Ванька мечтал о жизни, где ему будет позволено все… Он сбежал в Рязань, потом подался в Москву. В солдаты пошел с радостью, ибо война виделась для него делом выгодным: тебе дают оружие, еду, одежду, даже платят и посылают грабить и убивать. Вот где дармовщинка да пожива! Но, придя в рядах московских пехотинцев под стены Смоленска, Ванька угодил в плен. Однако не растерялся и выдал себя за добровольно сдавшегося, стал помогать на стенах литвинским пушкарям. Тогда ему казалось, что он вновь ловко угадал — Смоленск виделся городом крепким, надежным, а штурмующая его армия — «хороший» шанс получить пулю в бок, картечь в грудь или ядро в голову. Но после генерального штурма Смоленска Ванька смекнул, что второго такого штурма город не выдержит. И хитрый Пугорь улизнул обратно в московский лагерь, где рассказывал страхи о «польском полоне», о том, как били, заставляли предать царя-батюшку…

И вот Ванька вновь в Смоленске. Но уже как победитель, почувствовав себя наконец-то важной птицей, имеющей власть над нижестоящими людьми. Ну а ниже Ваньки теперь находился целый большой город — Смоленск, о существовании которого Пугорь раньше, в своей деревне, и не догадывался. Под своими лыковыми лаптями Ванька Пугорь теперь ощущал тысячи людей, которых можно было совершенно безнаказанно топтать, грабить, оскорблять и даже убить, если на то будет охота. Теперь забитый и оплеванный у себя на родине молодой ратник сам мстил всем за тумаки и унижения своего голоштанного детства и юности, и сам мог приложить кого угодно кулаком. «Крылья» выросли за спиной у Ваньки Пугоря. Он неожиданно для самого себя проявил недюжие лидерские качества и сколотил целую шайку из таких же молодых и плутоватых ратников-пехотинцев, которым выдали мушкеты-рушницы да берендейки и которые под прикрытием знамен царя могли теперь всласть «пошалить» и наживиться на этой войне. Когда смоляне на рынке видели бритую башку Ваньки Пугоря, они предпочитали прятать под прилавок все более-менее ценное. Ванька никогда не платил, хватал с прилавков все, на что устремлялись его бегающие вороватые глазки, а идущие рядом с ним друзья грозили смолянам березовыми прикладами своих пищалей, мол, не рыпайтесь, Бога благодарите, что живы и торгуете. Что же касается Бога, то и вера в том месте, где родился и вырос Ванька, была столь же намешанной, как и мысли в его голове: не то ислам, что остался от Казанского ханства, не то московская схизма, подтравленная местными божками да идолами.

Правда, кто-то все же пожаловался воеводе Смоленска на Ваньку Пугоря и на его шайку, приплатив, видимо, при этом, ибо в пехотной роте, где служил Ванька, сотник назначил по двадцать ударов по спине любому, кого поймают ворующим на рынке товар у купцов. Ванька озлобился еще больше. «Чертовы литвины!»

Прошло уже больше двух лет после свадьбы Маришки. Но девушка все еще вспоминала те три месяца своей замужней жизни как самое светлое время в своей судьбе. Ничего с тех пор не менялось к лучшему. Она молилась, прибиралась по дому, вязала по вечерам с сенными девушками под тихую песню, ходила на рынок со служанкой Василиной. Рынок, впрочем, заметно обеднел за эти два года. Теперь, чтобы что-то приобрести, приходилось не просто пойти и купить, как до войны, а договариваться, платить сверху… Подберезские, увы, также не стали богаче, бюджет семьи трещал, как дрова в очаге, а Смоленск с исчезновением бернардинцев, лютеран и униатов лишился былой чистоты и аккуратности, запустением несло от заброшенных домов. Там же, где квартировались солдаты оккупационных войск, царили и вовсе беспорядок и грязь. Смрадные запахи гонял ветер по закоулкам и переулкам города, и даже колокола церквей зазвучали как-то печально, словно огромные капли божьих слез, падающие с небес на грешную землю горемычного Смоленска. Правда, «успокаивали» новости из соседних Мстиславля, Дубровны, Орши — там, говорили, все еще хуже. В Мстиславле, по слухам, вообще едва ли половина города уцелела да всего треть жителей.

В солнечный январский субботний полдень, хрустя по свежевыпавшему снегу, Маришка и Василина весело возвращались с рынка. Маришка предвкушала вечер, что проведет с подружками, гадая на будущее, которое, несмотря на тяжкое бремя войны, ей представлялось все же полным надежд.

— Ведь все это не должно длиться вечно! — говорила Маришка Василине. — Ведь скоро все закончится, и Самуль вернется домой!..

Неожиданно, проходя мимо стены дома, Маришка почувствовала, как кто-то с силой дернул ее за руку. Она лишь ойкнула — словно куклу, девушку затащили между домов неизвестные люди. Где-то глухо кричала и отбивалась Василина, но Маришка ее уже не видела… То были московитские пехотинцы. Маришка сразу догадалась. Одного — и она его узнала — звали Ванька Пугорь, и его часто видели на рынке, боялись и советовали избегать. Маришка, впрочем, была не уверена, что это именно он.

— Отпустите меня! Что вы хотите? — в ужасе пролепетала она, глядя широкими от страха глазами на ухмыляющуюся физиономию с хитрым прищуром плутоватых глаз и жидкими усишками над тонкой верхней губой.

— А ну, держите ее за руки, мужики! — сказал Ванька Пугорь. — Вначале я, потом все остальные! Форхан! Постой на часах!

Трое человек крепко держали Маришку, один приставил к горлу нож:

— Закричишь, сука, сразу зарежем.

Судя по звукам, кто-то зажимал рот Василине. Вероятно, ее тоже насиловали, а может, просто держали у стены. Того Маришка не видела.

Ванька грубо расстегнул и распахнул короткую шубку Маришки, оголил ей грудь и погладил ладонью по розовым соскам.

— Красива, шельма! А я тебя давно заприметил!

— Сиськи что надо! — услышала Маришка басоватый голос откуда-то сверху. — Давай, Ваня! Быстрее. Застукать могут. День-то деньской!

— Отпустите, дяденьки, я вам денег дам, — захныкала Маришка, но Ванька Пугорь ее и не слушал, лишь злорадно усмехнулся:

— Деньги? Это хорошо! Но ты нам и так отдашь все, — произнес он своим сипловатым голоском, как-то странно, не по-русски растягивая слова. Затем он задрал ей платье…

Маришка зажмурилась. Ее насиловали, она старалась не кричать, чтобы не получить в горло холодную сталь ножа, лезвие которого уперлось ей в шею… Ванька закончил быстро. Новый насильник внедрился в ее плоть, словно зарезал, но… кто-то напугал пехотинцев. Бросив Маришку, они резко ретировались, успев сказать напоследок:

— Пикнешь — не жить тебе…

Маришка, всхлипывая, размазывая слезы по щекам, запахнулась, с трудом поднялась с земли на корточки, еле удерживаясь на ватных ногах, опираясь о кирпичную стену спиной, огляделась. На снегу валялась ее перевернутая корзина, пехотинцы раздавили ногами два упавших на снег коржа… Чуть далее без движения распласталась Василина, не подавая признаков жизни — слишком сильно сдавили ее хрупкую шею желдаки-пехотинцы…

Глава 23 Багров против Чернова

Алеся добралась до заснеженного Друцка. Город, где она раньше не раз бывала, ее поразил — от него осталась в лучшем случае лишь половина строений да треть жителей. Вместе с Труде и личным урядником Биллевичей Кастусем Алеся обошла все уцелевшие дворы, но никто ничего не знал про Кмитича.

— Говорила я, дома надо сидеть да ждать! — ругала Труде свою хозяйку. — А вдруг приедет ваш муж домой?

— Так, права ты, Труде, — вздыхала Алеся, проводя ладонью по бледному лицу, — пошли, помолимся в той вон церк-ве да поедем отсюда.

Они зашли в церковь, явно в прошлом лютеранскую, переделанную под православную. Заканчивалась служба. Ее вел дьякон. Люди уже расходились, пока Алеся, завернув голову голубым платком, ставила свечку Божьей Матери. «Странно, — подумала она, — службу ведет дьякон. А где же батюшка?» Она подошла к дьякону.

— Скажите, кали ласка, а где ваш батюшка?

Дьякон, худенький, с козлиной бородкой дядечка, печально взглянул на Биллевич, тут же признав в ней не местную знатную женщину. Желание с кем-то поговорить, высказать накипевшее тут же овладело дьяконом, и он не стал сдерживать себя:

— Вот, матушка, уехал наш батюшка неведомо куда. Что за страна здесь?! Случилось же вот что! Диавол проник в нашу церковь.

— Что? — брови Алеси взметнулись.

— Сущий диавол в обличил старца. А когда ему во время службы наш батюшка, отец Онуфрий, сказал, что не православное у него имя, что он не крещен, то обернулся черт этот, — дьякон перекрестил рот, — молодцем, только совсем уж не добрым, да занес меч над нашим батюшкой. Только лишь божественное вмешательство помешало совершиться страшному убийству. Батюшка, правда, отвел молитвами его десницу, да и расстались на том, ушел этот нехристь. Я потом спрашивал отца Онуфрия, кто, мол, это был. Отвечал лишь, что местный литвин. Но на следующий день состриг отец Онуфрий бороду и ушел неизвестно куца. И сейчас мы ожидаем нового батюшку. Заколдовал все-таки отца Онуфрия этот черт, — и дьякон опять перекрестил рот.

— Вы говорите, что имя у него, у этого литвина, было не православное. А как его звали?

— То я не скажу. То отец Онуфрий мог знать, да ничего не сказал.

— Дзякуй вам, — Биллевич положила в руку дьякона горсть серебряных монет, — не знаю, сколько стоят нынче эти деньги, но возьмите их.

— Ой, благодарствуйте, госпожа! Как вас?

— Александра.

— Благодарствуйте, госпожа Александра! Помолюсь за вас обязательно.

— Помолитесь лучше за пана Самуэля Кмитича.

— Как изволите…

— Это был он! — говорила Труде Алеся, и ее глаза светились, когда они выходили из церкви.

— Откуда вам, пани, такое может быть известно? — удивлялась женщина.

— Имя Самуэль и в самом деле не московское православное имя! Это он был, говорю тебе, Труде! Он сюда заходил! — и Алеся огляделась, словно Кмитич мог за ней наблюдать. — Если где появляется дьявол — это точно мой муж! Его иначе никто и не называет у московитов.

— Может, вы и правы, — вздохнула Труде, — но поехали домой, милая пани. Теперь, когда ваш муж покинул этот город, искать тут его нет смысла.

— А вот это верно, — кивнула Алеся. Труде облегченно вздохнула. И не только потому, что ее хозяйка решила-таки вернуться домой, но и потому, что лицо пани за долгие недели впервые ожило и засветилось, а губы вновь наполнились розовым соком, и их озаряла улыбка…

* * *

Купаловской ночью Кмитич пробирался по густому темному лесу, глядя под ноги. Вот что-то мутно засветилось в кустах. Он раздвинул ветви. Там лежала сабля и светилась, словно гигантский светлячок. Кмитич схватил красивую рукоятку сабли, но клинок обернулся змеей. Гад изогнулся, норовя укусить Кмитича в руку. Он в страхе отшвырнул змею, а голос брата Миколы посоветовал: «Лучше заряди пистолеты»…

Кмитич проснулся, вскочил на ноги, стал озираться, хватаясь за место, где должна была висеть сабля. Сабли не было. Ужасный холод сковывал все тело, зуб на зуб не попадал, он был без шубы, без шапки, босой. Вокруг… Какой-то пустой заброшенный хлев. И никого.

— Так, что-то случилось! Надо вспомнить — что! — негромко сказал сам себе Кмитич, вытаскивая из-за пазухи два пистолета. Не заряжены. Надо быстрее зарядить! Голова… Волосы слиплись от запекшейся крови. Кмитич потрогал голову, скривился от боли. Ранен… Но кровь уже засохла, рана, кажется, не опасная, словно кто-то ударил чем-то небольшим, тупым. Или же пуля задела Кмитич бросил взгляд на двери хлева. Закрыты, подперты оглоблей.

Память медленно возвращалась к Кмитичу. Но… не вся. Он прекрасно помнил, как ехал по лесной тропе, мимо вековых елей, и вдруг… удар — бах! — и потеря сознания. Скорее всего, пуля шла в голову, но меховая шапка защитила — пуля прошла вскользь. «Наверное, я упал на шею коня, и тот меня вывез», — смекнул Кмитич, лихорадочно заталкивая пулю и пыж в дуло пистолета с трудом гнущимися синими от холода пальцами. Потом… Что же было потом? Потом Кмитич уже более-менее все вспомнил. Он убегал, стремглав, как заяц. Но от кого? Кажется, то были московиты или казаки. Они стреляли и нагоняли Кмитича, пока он не скинул полушубок, не сбросил сапоги и босиком, словно комар-водомер по поверхности пруда, молнией не полетел по снегу в два раза быстрее, чем вязнувшие в сугробе кони, первым достигнув темнеющих в синем вечере хат. То был брошенный хутор. Абсолютно никого — ни людей, ни домашних животных. Кмитич забился в хлев. Так! Он вспомнил, как через дверную щель два раза выстрелил в подошедших к хлеву преследователей, одного, по меньшей мере, ранил… Но где они сейчас? Ах, вот и они! Кмитич услышал голоса. Вскоре кто-то крикнул:

— Эй! Выходи! А не то подожжем хлев и подпалим тебя! Не сдашься, так съедим копченым! — и издевательский хохот. Кажется, смеялось человек десять как минимум. Кмитич попытался определить, где находятся эти люди, но… кромешная тьма не давала этого сделать. Кажется, была ночь или же раннее утро. Голова предательски ныла. Вновь по щеке струйкой потекла кровь. «Черт! Дернул рану!» — выругал себя Кмитич… Удар в дверь. Сон? Перед этим Кмитич уже проваливался в дремотный туман. Новый удар в дверь! Кмитич окончательно проснулся. Он даже не заметил, как его преследователи подошли к самому хлеву. Полковник выставил перед собой оба пистолета, готовясь, что враги вот-вот ворвутся. Сабли не было. «Видимо, мешала бежать. Бросил», — догадался он. Третий удар распахнул двери, подпирающая оглобля отлетела в сторону. На пороге черными силуэтами возникли люди. Кмитич нажал спусковые крючки. Ба-бах! Почти одновременно выстрелили его пистолеты. Один из нападавших вскрикнул и ничком упал прямо к ногам Кмитича. Второй упал назад и с криком стал отползать. Остальные, кажется, их было двое, испуганно ретировались. Оршанский князь ударом босой ноги захлопнул дверь, вновь подпер ее оглоблей. Склонился над убитым — пуля попала тому прямо в грудь. По одежде Кмитич даже не мог определить, кто это. Московиты, люди Лисовского или же просто мародеры? Но сабля у убитого была литвинской карабелой. Скорее всего, замаскированные царские казачки — решил Кмитич. Он схватил саблю. Сел, перезаряжая пистолеты. Голова болела так, что Кмитич качнулся в сторону, упершись рукой в землю, чтобы не упасть. Туман застилал таза. Снаружи кто-то кричал:

— Поджигай!

«Мне конец», — решил Кмитич и вдруг обрадовался, что в огненном пламени он наконец-то отогреется от сковывающего все тело холода.

И вдруг… Волк! Вдалеке раздался протяжный волчий вой. Почти тут же с другого конца — надо полагать, соседнего леса — ему ответил другой вой. Нет, как бы Кмитичу ни было плохо от лютого холода и головной боли, он распознал, что вой странный, не совсем волчий. Через минуту третий протяжный вой — еще ближе. Кровь холодела в жилах от этого страшного воя, громкого, какого-то потустороннего, не звериного и не человеческого. «Волки так явно не воют», — испуганно подумал Кмитич, крестясь. Снаружи все стихло. Шаги и крики врагов смолкли. Видимо, и их напугал странный вой, от которого волосы вставали дыбом. В следующий раз вой раздался еще ближе, и ему ответило сразу три голоса — громких, протяжных, надрывных. Не человек и не зверь… Кто же так ужасно воет? Кмитич почувствовал, что кроме холода, сковавшего его ноги и пальцы, которыми он уже не мог зарядить пистолеты, его тело обволакивал липкий суеверный страх.

И тут… Душераздирающий крик. Потом выстрел мушкета. Вновь крик, сдавленный, словно в горло человека вцепилось зубами дикое животное, и вновь выстрел. Еще три выстрела и вновь крики людей, словно до смерти напуганных чем-то ужасно страшным. Кто-то явно нападал на осаждавших хлев, где схоронился Кмитич, и рвал их зубами — именно такая картина нарисовалась в мозгу теряющего сознание оршанского князя. Но эти кто-то могли скоро добраться и до самого Кмитича! Полковник подумал как раз об этом и, выставив перед собой саблю, отступил назад, на кучу смерзшейся в углу соломы. Голова кружилась, все смешалось, и он… не то уснул от холода, не то вновь потерял сознание.

Очнулся Кмитич вновь от холода и от ощущения, что над ним кто-то присел. И это была явно женщина — Кмитич понял это по шороху одежды, по запаху и еще по каким-то даже ему самому неизвестным признакам. Он открыл глаза… Какой-то бред. На него смотрели два голубых глаза, таких же, как были у Елены Беловой, там, в Смоленске. Но эти глаза принадлежали явно не ей, а волку, точнее, волчице. Волчьи уши, волчьи бакенбарды… «А, наверное, я умер и уже в аду», — подумал Кмитич и тут же услышал голос:

— Ну, здравствуй, сероглазик. Ты и вправду меня нашел. Как и обещал.

Кмитич часто заморгал, но глаза Елены с волчьими ушами никуда не исчезали. Он пристально всмотрелся. Точно — Елена, правда, черты лица стали резче, но глаза, белокурые волосы и голос — ее, и шапка-маска из волчьей шкуры. Все равно бред… Откуда она здесь?

— Лежи, — Елена-волчица остановила рукой попытку Кмитича приподнять голову, — ты ранен, тебе нужно согреться и лежать.

Кмитич только сейчас обратил внимание, что лежит он в каком-то помещении с низким дощатым потолком.

— Елена, это ты? — произнес он. — Девушка из Смоленска?

— Не совсем, — улыбнулось странное видение, — но когда-то меня в самом деле так звали. Теперь я Багров.

— Что?

Кмитичу показалось, что он и в самом деле бредит.

— Ты — Багров? — он подумал, что в его воспаленном мозгу все перемешалось, порождая чудовищ.

— Так, — кивнула Елена, — но Багров погиб, я взяла его имя и возглавила отряд. В принципе, не обязательно людям знать, что Багрова убили. Скажем так: он перешел в меня.

— Ты, молодая девушка — командир отряда?

— Так, пан хорунжий.

— Уже полковник.

— Поздравляю. Да ты весь дрожишь от холода, — Елена сняла с себя волчью шапку-маску и подложила под голову Кмитича. Вот теперь она еще больше стала похожа на ту прежнюю Елену, что помнил Кмитич по Смоленску. Тем не менее, она изменилась. Лицо не то осунулось, не то стало строже.

Ужасно холодно, — процедил Кмитич, только сейчас понимая, что лежит под шкурами и тулупами на какой-то лавке или деревянном лежаке. Но гора теплых вещей не грела его замерзшее тело.

— Что вообще происходит? — спросил он.

— Все в порядке, — она улыбнулась ему, — главное, что ты жив. Правда, похоже, перемерз на холоде. На тебя напали люди Чернова. Каратели. С ними у нас была уже стычка. В ней и погиб Багров. Они нас ищут. Их специально прислали, чтобы разделаться с нами и с отрядом Тышкевича. Они посчитали тебя нашим человеком и хотели схватить, пытать и все узнать о месте расположения отряда. Твое счастье, что наши разведчики на них быстро вышли. Тебя спалить в хлеву собирались.

— А где они сейчас?

— Все перебиты. Но их там немного было — двенадцать человек. Похоже, разведывательный разъезд только. Кстати, ты одного из них убил и двух хорошо подранил. Молодец.

— Где они?

— В аду. Этих оставлять нельзя. Опасные люди. Мы вообще пленных не берем. Если только они сами к нам не приходят и не просятся в отряд добровольцами. Вот недавно поп-расстрига из Друцка пришел грехи замаливать. Мы его приняли. Раненых лечит.

Тут в землянку вошли еще два человека. Это были парни чуть старше двадцати лет, длинноволосые, с заплетенными в волосы ястребиными перьями и легкими молодыми окладистыми бородками. На их головах были точно такие же, как и у Елены, волчьи маски. У одного на плече висела колесная лира, отчего он походил на ряженого на Каляду хлопца, готового запеть: «Ого-го козанька, ого-го сера». Его голубые глаза показались знакомыми Кмитичу либо о ком-то напоминали.

— Ну, как он? — спросил тот, что был с лирой на плече.

— Лучше, Василь, дзякуй табе, — ответила Елена, — вы, хлопцы, идите. Не стойте тут.

Парни что-то бросили с металлическим лязгом в угол и вышли.

— Эти двое, бывшие студенты, первыми обнаружили карателей и спасли тебя, — сказала Елена. — Пить хочешь?

— Волчий вой…. Это они?

— Да, это наш условный знак. Ну, и страху нагоняем, понятно.

— Лынтупы… Ваша работа?

— Почти. Точнее, их, студентов.

— Это же так далеко отсюда?!

— Далеко, точно. Они потом к нам навстречу двинулись. Мне их трюки с когтями и воем понравились.

— Когтями? Когтями локиса?

Брови Елены удивленно приподнялись:

— Откуда ты знаешь, как мы их называем?

— Да уж догадался. Не трудно. Должен сказать, этот трюк действует. Народ не на шутку напуган. Но… Мне ужасно холодно. Я никогда не согреюсь, — почти простонал Кмитич.

Елена грустно взглянула на него, провела ладонью по лбу и щеке.

— Ты ужасно замерз. Даже горелка не помогла. Но я знаю способ, как тебя согреть.

Не успел Кмитич ничего сообразить, как Елена скинула с себя шубу, платье и уже стояла полностью обнаженной. Полковник с удивлением смотрел на ее стройное, словно подростковое тело с узкими бедрами и небольшой грудью. Девушка тут же ловким движением юркнула под покрывала, наваленные на Кмитича, и оршанский князь ощутил ее теплое тело на себе. Руки Елены заскользили по его животу, бедрам.

— Сейчас ты вернешься к жизни, — смущенно улыбнулась она, и Кмитич в самом деле чувствовал, как его ноги, руки, грудь, возбуждаясь, наливаются теплом… Все поплыло в каком-то сладострастном тумане. Еще немного, и они слились в одно целое, Елена жарко дышала в его лицо, а сам Кмитич словно возвращался с того света…

— Боже, я вновь женщина! — шептала Елена, ласково гладя Кмитича по волосам. — Как же давно это все было!..

* * *

Полковник Чернов тоже любил войну, но не по той же причине, что и Ванька Пугорь. Чернов не имел потребности возвыситься за счет слабых и не испытывал жажды безнаказанно грабить. Грабеж и воров он терпеть не мог и сам казнил воров из московских ратных людей. Чернов имел другую страсть: обожал пытки и казни, как иной человек любит охоту. Любил устраивать засады и ловить врага. Никто толком не знал, из какой страны, из какого народа пришел в Москву на ратную службу этот симпатичный на первый взгляд человек с тонкими восточными чертами смуглого лица. Одни говорили, что он из южных русских степей, другие говорили, что он из турок, попавших в плен к казакам, а третьи уверяли, что Чернов родом из Трансильвании — не то венгр, не то серб, не то немец… Полковника и вправду можно было бы назвать красавцем, если бы не колючий неприятный взгляд его больших миндалевидных глаз. Кто бы ни разговаривал с Черновым, от простого ратника до воеводы, у всех по спине пробегал неприятный холодок, ибо Чернов словно оценивал собеседника на предмет наиболее подходящей для него пытки. Он словно бы думал при этом: «Вот этого я бы затравил собаками…»

— Этот Чернов меня путает. Он нездоров, пусть и делает свое дело умело, — говорил полушепотом, чтобы не слышал стоявший рядом, гордо подбоченясь, командир гарнизона Горчаков, Ивану Хованскому его сын Петр на площади Могилева, наблюдая, как бьет хлыстом по спине Могилевского шляхтича, помогавшего партизанам, сам полковник Чернов. Полковник так мастерски работал плетью, что после каждого удара от окровавленной спины отлетал кусок кожи или мяса.

— Да, он болен, — кивал Иван Хованский, — в нем явно возродился дух Малюты Скуратова, но для войны такие люди нам пока нужны. Он и его головорезы за час сделают то, что мы не сможем за целый месяц. А вот после войны… Очень бы я хотел, чтобы в последнем бою Чернова убили. Но пока только этот человек способен принести мне на серебряном блюде голову Кмитича.

Хитрый и осторожный, как лис, злобный, как хорек, Чернов пьянел от вида крови, изучал самые извращенные казни времен Ивана IV, и под его пытками люди выдавали любые секреты. Чернов клятвенно обещал извести отряды Тышкевича и Багрова, выбившие московитские гарнизоны из Друцка, Казимира и атаковавшие Борисов… Но и партизаны оказались не простаками. Стычка с Багровым не привела к полной победе Чернова — партизаны ушли, а сами каратели потеряли до пятидесяти человек убитыми. Еще двенадцать человек из разведывательной группы было истреблено партизанами совсем недавно, при попытке поймать «языка». Под пытками один пленный повстанец проговорился, что Багров — это молодая женщина, а сам отряд Багрова собирается в Казимир на воссоединение с Тышкевичем, чтобы вновь попытаться отбить Борисов и помочь Могилеву. «Багров — женщина?!» Чернов был удивлен, затем взбешен и жутко заинтригован. Он, словно сухой порох, загорелся мыслью во что бы то ни стало перехитрить отряд Багрова и Тышкевича и разбить их поодиночке до того, как они сольются в одно подразделение — иначе справиться с партизанами, в самом деле, будет намного труднее. Самолюбивый и азартный московитский полковник не мог себе позволить, чтобы его обошла какая-то баба!

Отряд Багрова тоже торопился. Елена спешила в Казимир, зная, что времени мало. Стычка с карателями Чернова и спасение Кмитича задержали продвижение партизан, но Елена считала, что все это стоит свеч — теперь с ними Кмитич, опытный вояка, боевой полковник, и дела пойдут лучше. Как бы ни уважали Елену в отряде, самой ей явно не хватало сильной мужской руки и плеча, которые пропали с гибелью командира Багрова. Теперь же она очень надеялась на Кмитича. К тому же, в отличие от Багрова, этот человек был ей далеко не безразличен. Она полюбила Кмитича с первого взгляда еще там, в Смоленске, впервые увидев его на коне — такого красивого, мужественного и простого, запросто разговаривающего с ней, уличной девкой, без всякого желания унизить ее, оскорбить, как порой делали богатые шляхтичи. Но то была другая жизнь, и она была другой… Сейчас же Елена, видя, что Кмитич смущен их близостью, размышляет, как же относиться к ней дальше, сама подошла к нему и, взяв за руку, сказала:

— Все мы сделали правильно. Не думай ни о чем. Но мы не можем быть вместе. Ты князь. Я непонятно кто. Волчица. И ты женат.

— Женат… — Кмитич рассеянно улыбался. — Кажется, это все осталось в другом мире, нереальном и заоблачном. Сейчас я такой же волк, как и ты.

— Этот заоблачный мир станет скоро реальным, и, когда закончится война, ты вернешься к своей семье. Помнишь солнечное затмение? Нам обоим в какой-то миг стало страшно, показалось, что тьма победила солнце и теперь постоянно будет ночь. Тьма на мгновение объединила нас, а свет вновь разъединил. И свет победил, победил и наше греховное влечение друг к другу. Победит свет и сейчас.

— И ты думаешь, это скоро будет? — Кмитичу не верилось в скорую победу. Уж слишком много разрухи и крови видел он с одной стороны и неразберихи с другой, чтобы говорить о быстрой победе так уверенно, как Елена.

— Так, Самуль, скоро. Московское войско подавлено и готово бежать. Лишь Хованский представляет из себя какую-никакую силу. Тут однажды пришел к нам отряд Матвеева, чтобы расправиться с нами. Его встретили в лесу. Посидели в веске Лоши-ца, поговорили, предложили уходить без боя. Он так и сделал. Ушел, доложив, что нас разбил. А сказал он следующее: «Мы уже сыты по горло этой войной. Сам не знаю, что мы здесь делаем, лишь умираем сотнями. Все равно скоро уйдем, земля здесь не наша, и воюем не понять для кого и чего». И если так говорят московитские командиры, то царь здесь долго не продержится. Московитяне уже сами не хотят воевать, понимая, что зашли слишком далеко. Их силы иссякают, их уверенность пропадает. Но… иной человек Чернов. Он есть бешеный волк. Пока его не убьешь, он не успокоится. Ему плевать на смысл войны и конечный результат. Он просто любит ловить и казнить людей…

Рана на голове Кмитича заживала. Два раза к нему в землянку приходил поп-перебежчик из Друцка, осматривал рану, перевязывал, успокаивал, говоря, что раненый идет на поправку. Кмитич смотрел на попа, находил его отдаленно похожим на того, которого он повстречал во время собственного «рейда» в Друцк, но все же другого, без бороды, решительного, храброго, да и явно моложе. Был в лагере и еще один московит — бывший царский пехотинец Кузьма. Этот меря также говорил по-русски с сильным окающим акцентом и на расспросы Кмитича, почему же он оставил своих, отвечал:

— Свои остались в Пайке. Царь мне не свой. Не свои мне и священники и командиры его войска. У нас боги запрещают людей убивать, а у них убивать можно.

— Ну, ты, это, поосторожней насчет христианского бога, — нахмурился Кмитич, — многого ты еще тут не знаешь. Что касается православия, то ты его пока и не видел настоящего.

— Может, и так, — кивал Кузьма своей молодой белокурой бородкой, — но все равно не понимаю я этой войны. Вот разобьем царя побыстрее, я и вернусь домой, где все понятно и знакомо…

Отряд располагался в лесу между двумя весками. В лагере царил веселый задорный дух. Скорее всего, оттого, что было много молодых людей. Уже знакомый Кмитичу Василь крутил свою колесную лиру, напевая то песню о славном Витовте, то другие старинные рыцарские песни литвинов. «Кого-то он мне все равно напоминает», — думал Кмитич, глядя на Василя… Из почти тысячи партизан более двухсот составляли женщины и дети. Партизаны запросто ходили в две соседние вески в гости, ще пополняли свой запас провианта. К удивлению Кмитича, они часто отправлялись туда по двое или трое совершенно безбоязненно, женщины ходили вместе с детьми без мужчин. Это тревожило Кмитича, он спрашивал Елену, но та успокаивала полковника:

— Тут мы дома. Тут нет московитов нигде за сотни верст.

Елену Кмитич и вправду с трудом узнавал — спокойная, серьезная, решительная. Она мало напоминала ту смоленскую жрицу любви, хотя, в принципе, почти не изменилась внешне.

Как только оршанский полковник окончательно выздоровел, отряд из семи сотен человек спешно собрался и двинулся по заснеженным тропам к городу Казимиру. Около пятидесяти мужчин остались в лагере. Зима уже заканчивалась, но февраль литвины не зря прозвали лютым: переход осложнялся тем, что все время шел снег, сыпавший то мелкой крупой, то густыми хлопьями, из-за пелены которого едва была видна спина впереди ехавшего всадника. И, видимо, из-за этого снежного хаоса отряд сбился с дороги. Кажется, крыши и башни Казимира должны были вот-вот появиться из-за деревьев, но вместо этого отряд проехал через какие-то заваленные снегом сопки не то выжженного леса, не то высохшего болота. Партизаны въехали в ельник.

— Где город? — спрашивал Елену Кмитич. Та взволнованно задавала тот же вопрос проводнику. Уже темнело, а отряд все еще блуждал.

— Ничего не пойму! Ворожба нейкая! — выглядел также растерянным проводник. Его лицо побелело, как полотно, он несколько раз по-православному перекрестился. — Сейчас впереди веска Королевская слобода будет. Должна быть. Я уже ни в чем не уверен. Там деда Алеся знаю, он все ведает. Там и спросим, как короче к городу подъехать. Или же заночуем там. Словно в воду канул этот Казимир!

— Лешак нас водит. Знакомое дело, — подъехал на коне один партизан средних лет, — у нас под Витебском деревня есть, Кривая называется. Так там иногда вот что случается: человек по ягоды пойдет, его три дня нет, ищут, находят, а человеку кажется, что всего пару часов его не было. Леший водил, не иначе. Или русалка морочила.

— У нас под Могилевом еще пуще было, — ответил проводник, — бабка моя из вески по грибы и ягоды пошла. Лес как свои пять пальцев знала. Минула знакомые заросли, видит — город. Удивилась. Что за город? Откуда? Оказалось, к Могилеву вышла, до которого… сорок верст! Все удивляются — как она прошла такое расстояние! А она и не проходила — сразу вышла. Ее только поздно вечером привезли какие-то добрые люди. Может, оно и сейчас то же самое происходит?

Кмитичу от этих разговоров стало не по себе. Елена испуганно взглянула на него, как бы говоря: «А вдруг и в самом деле?..»

— Хорош, ребята! — поднял Кмитич руку. — Что вы как дети, ей-богу! Давайте в Королевскую слободу вначале въедем. Там и выясним, леший нас водит или же просто заблудились.

Они двинулись дальше, углубившись в молодой ельник. Снег шел не переставая, становясь все более влажным. Отяжелевшие мокрые хлопья уже не кружились в воздухе над лесом, а почти отвесно падали каплями на землю. Одежда намокла, стала тяжелой. Ремни всадников резали плечи. Чем дальше продвигались вперед, тем тяжелее становились мушкеты, бердыши да сабли. Уже с трудом тащили на санях казавшиеся ранее легкими картечницы. Через милю ельник сменился тоже молодым, но более густым кустарником, и колонна партизан, круто завернув влево, остановилась у края небольшой лесной вески. Уставшие кони вышли на небольшую поляну, в центре которой возвышалась крытая гонтом хата и несколько приземистых, словно присевших к земле, сараев. Все эти будынки, с куском пахотной земли, на которой росло лишь несколько яблонь и пару вишен, были огорожены высоким частоколом, и только ворота с калиткой были из досок. При приближении к ограде во дворе залаяла собака.

— Во! Это и есть хата деда Алеся! — радостно кричал проводник. — Собака лает — это хороший знак! Значит, все чисто. Правильно я вас вел, хлопцы!

— Дед Алесь! Отчиняй сенцы! — проводник громко постучал в калитку. Собака залаяла еще сильнее.

Вскоре калитка открылась, и появился человек в шубе, огромной меховой шапке и с мушкетом наперевес.

— Хорошо же ты встречаешь гостей, дед Алесь! — усмехнулся проводник.

— А нынче народ по гостям не ходит! — сердито смотрел бородатый хозяин хаты, держа на мушке почему-то именно Кмитича.

— Свои мы, — сказала Елена и спрыгнула с коня, — згуби-лись трошки из-за снегопада. Едем в Казимир.

— Проехали вы его! Хотя что на пороге говорить! Заходь-те в хату!

Кмитич вошел, снял мокрую шапку, стряхнул капли и окинул взглядом комнату. Она была обставлена довольно просто: в углу, слева от двери стоял крепкий продолговатый дубовый стол, покрытый белой, расшитой синим орнаментом скатертью, а вдоль стен вытянулись широкие, с резными спинками скамейки. У стены справа, за печным выступом красовалась большая кровать.

На одной из выбеленных мелом стен висел деревянный крест с вырезанной фигуркой распятого Христа. Домочадцы, если они и были, не подавали признаков жизни. «Тоже правильно, — отметил про себя Кмитич, — осторожность превыше всего в наше время».

— Вы переночуйте в веске да уезжайте поутру, — говорил дед Алесь, сам ставя на стол глиняные кварты и огромную мутную бутыль с брагой, — выпейте, согреетесь.

Кмитич стоя выпил, утер рукавом губы.

— Эх, добрый у вас, дед, напой!

— У нас говна нигде нет, — ответил дед Алесь, и Кмитич засмеялся такой местной святой простоте.

Но Елена не улыбалась.

— Вы говорите, мы проехали Казимир?

— Точно. По центральной улице.

— Не были мы там, дед Алесь.

— Неужто нам нечисть и впрямь глаза ослепила? — усмехнулся Кмитич. — Не видели мы никакого города. Через пустырь какой-то ехали. Скорее всего — высохшее болото.

— Аккурат по этой дороге приехали, что идет от центральной улицы. Что? Никого там не увидели? — дед Алесь как-то недобро усмехнулся. — Так там уже Чернов побывал. В пятьдесят шестом город казаки Ивана Золотаренко захватили. Тоже лютовали, но город хотя бы не вымер. Потом казаки частью вернулись на Русь по приказу Хмельницкого, а частью перешли на нашу сторону. Тышкевич город занял. И вот Чернов пришел. Два дня громыхало все. Тышкевичу досталось добра! Ушел он на запад, потеряв многих. Чернову тоже досталось, видимо, поэтому он всех жителей, что оставались, согнал в церковь да взорвал. Взорвал и все остальные оставшиеся каменные будынки, чтобы в них Тышкевич более не сидел и не стрелял из окон.

Елена и Кмитич недоуменно переглянулись.

— Стало быть, те самые заснеженные сопки — это все, что осталось от домов и самого города? — удивился Кмитич. — А где же люди, где хоть развалины домов?!

— Говорю же вам, все пожгли. Там даже кирпичи плавились и рассыпались от огня. Дома деревянные сгорели, печи рухнули, каменные дома — взорвали, пушками разрушили. Ну нет больше города! — дед Алесь выкрикнул последнюю фразу, словно разозлившись на Кмитича и Елену. Он тут же как-то обмяк, перекрестился и тихо произнес:

— Шестнадцать годков прожил город всего-то. И вот же как Бог дал! Ведь именно в шестнадцать годков скончался и польский королевич Зигмунд Казимир, в честь которого королева и приказала заложить город.

— Зачем же Бог так несправедлив с нами? — нахмурившись, спросил Кмитич.

— Бог на небе, — горестно усмехнулся дед Алесь, — а дьявол на земле! Это его, рогатого, злые шутки.

Желваки заиграли на лице Кмитича.

— Для московитов здесь один только дьявол. Это я. И я им отомщу. Страшно отомщу, дед Алесь. Все будут гореть в огне, как Казимир-город.

Лицо Елены побелело. Она, до этого сидя у стола, встала и спросила каким-то бесцветным голосом:

— Давно это было?

— Что?

— Расправа над Казимиром?

— Нет, три дня тому назад. Эти головорезы постояли там до ночи и поутру ушли.

— Куда?

— Может, на Рогачев. По той дороге пошли, по крайней мере. Теперь и там гамон устроят полный.

— Много их? — спросил Кмитич. На его лице заиграли желваки. Было видно, что он готов хоть сейчас пуститься в погоню.

— Думаю, человек под тыщу будет. Хотя у них тут много людей погибло, когда Тышкевича из города выбивали. По тому, как хоронили, насчитали мы могилок восемьдесят, не меньше.

— А сам Тышкевич жив? — спросила Елена.

— Так, может, и его убили. Кто знает? Небольшой отряд к западу отступил. Вот все, что знаю, — дед Алесь развел в стороны руки и тоже залпом выпил, — вот, паны ясновельможные! Был город, и нету боле! Отомстите за него, Христом Богом вас прошу. Чернов — нехристь, он есть дьявол во плоти человека.

«Посмотрим, чей дьявол окажется сильней», — подумал Кмитич, сжимая кулаки.

— Дед Алесь, — спросил Кмитич так, словно вспомнил что-то, — у тебя есть бумага и чернила?

— Имеется, — ответил хозяин хаты.

— Мне нужно срочно написать три письма. Можешь пообещать, что отправишь их?

— Отправить могу, — усмехнулся дед Алесь, — а вот пообещать, что дойдут, — нет. Сейчас всякое на дорогах бывает.

— Ну, хотя бы одно их трех писем точно дойдет.

— А кому письма?

— Одно королю Речи Посполитой Яну Казимиру. Два других — Михалу и Богуславу Радзивиллам.

— Ого! — дед удивленно округлил глаза. — Серьезные листы писать вздумал, пан полковник.

— Да, батя, серьезные! Очень!..

* * *

Переночевав в веске, отряд на рассвете тронулся дальше. На востоке небосвод окрасился лилово-розовым светом.

— Как красиво! Нарисовать бы! — выдохнул один из всадников где-то за спиной Кмитича. Полковник оглянулся. То был Василь. Лира все еще висела за его спиной. С этим инструментом этот боец-лют, похоже, не расставался никогда.

— Умеешь рисовать? — спросил его Кмитич.

— Когда-то умел. Сейчас… не до того.

— Верно, сейчас не до того, — кивнул Кмитич и отвернулся. «И все-таки где-то я его раньше встречал, — думал Кмитич, — не только глаза знакомые, но и голос». Кмитичу тоже понравились насыщенные краски восхода, но такое юношеское восхищение красотой восходящего солнца идущего в бой партизана глубоко тронуло оршанского князя.

В это время в свои права вступал первый весенний месяц сакавик. Солнечные лучи грели все сильнее с каждым днем. Снег темнел, коченел и таял, дороги и тропы превращались в жижу и топь. Но партизаны радовались этому.

— Это нам на руку! — говорила Елена. — Чернов тащит четыре пушки. С таким грузом мы его догоним, обгоним и устроим засаду.

Легко вооруженные мушкетами и саблями, с небольшими заплечными мешками, партизаны, в основном люди молодые, думая о предстоящей схватке с карателями, которым жаждали отомстить за кровавую расправу над Казимиром, шли бодро, изредка перебрасываясь друг с другом короткими фразами. Однажды по дороге попалась увязшая в грязи пушка с поломанным колесом. Вокруг нее в мокрой земле можно было разобрать отпечатки многих следов конских копыт и сапог.

— Смотрите! Они бросили пушку! Не стали чинить колесо! — партизаны обступили орудие.

— Нам оно тоже ни к чему, — отвечал Кмитич, — нам хватит тюфяка.

Картечницу-тюфяк тащили уже не на санях, которые оставили в лесу, а на трех лошадях. Для удобства транспортировки этой легкой пушки Кмитич придумал разборный лафет.

— Судя по следам, они были здесь совсем недавно, — изучал Кмитич поляну, — мы их почти догнали! Теперь нам нужно двигаться вдоль дороги, выставить круговое наблюдение. Выслать вперед пару мелких групп.

Решено было сделать завал на лесной дороге на пути карате-лей и резко атаковать их с двух сторон — вначале обстрелять из тюфяка и мушкетов, затем силой конницы окончательно разбить.

— Будет бой — не лезь вперед, — говорил Елене Кмитич. Та улыбалась в ответ.

— Боишься за меня?

— Не только. Командир не должен подставлять лоб под пули. Без него отряду будет конец. Ну, а у Чернова головорезы опытные. Сеча может быть жестокой.

— Хорошо, мой защитник, — вновь улыбнулась обычно серьезная Елена Кмитич взглянул на нее и подумал, что с улыбкой Елена выглядит вновь той самой семнадцатилетней озорной девушкой из Смоленска. Он взял и чуть сжал ее руку. Кмитич и в самом деле ужасно боялся за Елену. Он видел накануне сон — распластанное на земле тело в волчьей шкуре и он сам, оплакивающий убитого. «Какой-то близкий мне человек может погибнуть в бою с Черновым», — думал Кмитич. Из близких в отряде была одна Елена. О ней и волновался больше всего оршанский князь.

— Я ведь люблю тебя, — как-то спокойно сказал Кмитич, глядя ей в глаза, — и не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

— Вот как? — игриво усмехнулась Елена. — Но я тебе уже говорила, не надо в меня влюбляться. Хватит того, что я однажды влюбилась в тебя. Ведь ты женат, слава Богу, уже не на этой глупышке Маришке.

— Женат, — кивнул Кмитич и усмехнулся, не веря собственным словам, — все это осталось в другой жизни. Никто не даст мне гарантии, что я увижу свою жену вновь. Сейчас я здесь, и вокруг война.

— Твой мир, твоя былая жизнь скоро вернутся, — Елена мягко взглянула на Кмитича, — я уже говорила тебе об этом. Скажу снова: ты князь, а я непонятно кто. Когда закончится война, наши дороги разойдутся. Сейчас эта тропа одна. Тропа люта. И только на ней мы сможем выжить и добиться победы. Но воевать вместе вечно мы не можем.

— Почему ты про себя говоришь так, — нахмурился Кмитич, — почему ты непонятно кто?

— Ты, наверное, хочешь меня спросить, да из деликатности не спрашиваешь, почему я в уличных девках оказалась? — Елена пристально взглянула ему в глаза.

— Хотел, — смутился Кмитич, — а потом и расхотел. Мне-то какое дело! Значит, жизнь так к тебе повернулась.

— То есть ты не хотел выслушивать слезные байки или думал, что мне будет трудно рассказывать историю моей нелегкой жизни?

— Что-то вроде того.

— Брось! — Елена засмеялась. — Не верь, когда люди, начиная оправдывать себя, свои грехи объясняют несправедливостью судьбы. Если вор стал вором, значит, он так и хотел, ибо честный человек, даже умирая от голода, не будет воровать. Я же… Значит, и мне быть солдатом любви когда-то понравилось. Вот это и есть правда. Я так сама захотела, ибо чувствовала в себе что-то, но понять и объяснить по молодости не могла. Меня просто распирали эмоции и желание хоть что-то делать. Однажды, когда мне было двенадцать лет, я сказала своим, что ненадолго пришла в этот мир и что буду в этом мире королевой. Мой воспитатель усмехнулся, сказав, что королевой я, может быть, и в самом деле стану, если в меня влюбится принц и увезет в свой каменный дворец. Не помню, откуда я все это взяла, но я сказала, что королевой я буду одна, без принца, а мой дворец будет не из камня, а из деревьев. Тогда все списали это на мои детские выдумки. Но мои слова сбываются. Вот я и стала королевой, королевой отряда партизан, а лес — это и есть мой дворец. Моя смоленская жизнь — в самом деле другой мир, который ко мне больше не вернется, как и Смоленск.

— Ты хочешь сказать, что в Смоленск ты больше не вернешься?

— Смоленск сам больше не вернется к нам. Мы победим, это так, но город останется за царем.

— Почему? — брови Кмитича сдвинулись. Он любил Смоленск и даже слушать не желал о том, чтобы уступать город врагу. Уж слишком много крови было пролито в этом городе.

— Чувствую, — грустно посмотрела на Кмитича Елена, — я же волчица, воин-лют. Чувствую, что врага прогоним, но Смоленск останется за ним. Это и хорошо. Не будет соблазна возвращаться к прежней жизни.

— Нет, это плохо, — покачал головой оршанский князь, — я буду биться с московитянами до последнего камня нашей отчизны. Биться за Обуховича, за Януша Радзивилла, за моего ротмистра Казацкого! — и он, пришпорив коня, поскакал в голову колонны.

* * *

Партизаны ускорили продвижение. И вскоре они настигли тех, кого искали. Отряд Чернова растянулся по лесной тропе, волоча за собой три орудия. Кмитич был удивлен — разведчики доложили, что у Чернова не более пятисот человек, на триста меньше, чем предполагали сами партизаны.

— Видимо, изначально их было вовсе не тысяча. Может бьггь, они оставили где-то пару сотен человек, — сказал Кмитич, — но это, браты, не важно. И нельзя обольщаться, что их меньше. Эти люди все равно опасны. Они знают, что мы таких, как они, не берем в плен, и драться будут, мерзавцы, до последнего.

Все вышло, как спланировали Кмитич и Елена. Уже под самым Рогачевом, на лесной дороге партизаны устроили завал и подпилили еще два дерева — чтобы закрыть путь к отступлению и разбить колонну врага на две части. У стволов деревьев, за буреломом голых ветвей кустов притаились люди с мушкетами и картечницей-тюфяком. Всадники с саблями наголо приготовились к атаке чуть глубже в лесу, ожидая сигнала. Кмитич в последний раз навел прицел тюфяка на тропу. Потом выпрямился и подошел к Елене.

— Еще раз, — сказал он, положив руку ей на запястье, — не суйся вперед. Контролируй бой из-за деревьев. Если кто ринется к тебе — стреляй из пистолетов. На! — он протянул ей свой пистолет.

— У меня их два, — ответила Елена, улыбаясь, словно ей говорят какие-то детские глупости.

— Бери, — и Кмитич настойчиво сунул ей пистолет в руку, — стреляй с близкого расстояния. Подпускай поближе, тогда не промахнешься.

— Дзякуй, — она едва заметно погладила Кмитича по руке, — я тебе обещаю не лезть на рожон.

— Вот и добра, — Кмитич вернулся к своему месту.

Отряд Чернова появился скоро. Наткнувшись на упавшую прямо посередине дороги ель, колонна карателей остановилась.

— Зарядить мушкеты! Выставить посты и убрать дерево! — распорядился Чернов, оглядываясь по сторонам. Он чуял, что может быть засада. И тут… Позади с шумом рухнула высокая сосна, перегородив дорогу и сзади. Мышеловка захлопнулась.

— Это Багров! — крикнул Чернов, выхватывая саблю, но его негромкий голос тут же утонул в шуме третьего падающего дерева. Огромная ель рухнула прямо посередине колонны, разбив карательный отряд на две части. Сухо пальнула картечница. Из-за стволов затрещали мушкеты. Пули и картечь валили людей Чернова одного за другим. Каратели метались, кричали, падали убитыми и ранеными, пытаясь принять боевой порядок. Сам Чернов упал на землю, повалив коня и спрятавшись за ним. Над его немецким рейтарским шлемом с ярким пером свистели пули и картечь. Тут же из-за янтарных стволов сосен и темно-зеленых лап елей вылетела партизанская конница и с диким воем устремилась на врага. Как и предполагал Кмитич, каратели дрались с отчаянностью обреченных, понимая, что поднять руки и сдаться в плен здесь невозможно. Партизаны рубили и кололи врагов, стреляли в упор из пистолетов и мушкетонов. Но и те огрызались, отстреливались, остервенело бросались на партизан с саблями. Елена, увлеченная боем, выскочила на дорогу, выстрелила почти в упор в конного карателя. Тот вывалился из седла.

— Назад! — крикнул ей Кмитич, махая рукой. Елена кивнула, мол, все понятно. Кмитич устремился на Чернова — он сразу узнал его: Чернов был облачен в черные немецкие рейтарские латы офицера, на гребенчатом шлеме торчали яркие красно-желтые перья. Смуглое лицо Чернова выглядело, впрочем, спокойным. Он, распоряжаясь, что-то коротко выкрикивал и размахивал саблей, строя своих людей для обороны… Кмитича опередил Василь. Он с обнаженной саблей первым бросился на московитского полковника. Тот пару секунд молча сидел на коне, словно оценивая Василя. Затем Чернов усмехнулся, не спеша вытянул руку с пистолетом, словно издеваясь, и выстрелил. До Василя было слишком близко, чтобы промахнуться из длинноствольного кавалерийского пистолета. Парень взмахнул руками и выпал из седла.

— Подымите Василя! — крикнул Кмитич. «Получи и ты пулю, гад!» — процедил он, хватаясь за седельную кобуру — до Чернова было также близко, Кмитич не мог промахнуться. Но… в кобуре пистолета не оказалось! «Как же я забыл! Пистолет у Елены!» — чертыхнулся Кмитич на самого себя. Он с саблей устремился в погоню за Черновым, чей конь уже перемахнул через упавшую ель. Похоже, царский полковник не желал сабельного боя, куда как лучше, чем саблей, владея кнутом и удавкой. Конь Кмитича был не столь резвым, как у его врага, и оршанский князь проскакал между деревьями в обход заваленной тропы… Сосны и ели мелькали перед глазами Кмитича, но он, словно ястреб, вцепился взглядом лишь в одну цель — убегающего полковника Чернова.

— Чернов! — кричал Кмитич. — Остановись! Сразимся!

Но главарь карателей не желал сражаться в честном бою. В принципе, само понятие «честный бой» для Чернова разительно отличалось от аналогичного понятия для Кмитича. Для царского карателя честным поединком считался «китайский поединок», где главное — обмануть врага, обойти сзади, ударить в спину, поразить его спящим… Все это не считалось постыдным, а воспринималось как хитрый ход — ты его перехитрил, значит, ты сильнее… Сейчас же Чернов полностью полагался на своего скакуна, а конь Чернова был и в самом деле добрый, лучше, чем у Кмитича.

— Вот же дьявол! Уйдет же! — в сердцах крикнул самому себе Кмитич, видя, что его конь начинает заметно отставать. Шум боя уже не долетал до ушей Кмитича — в погоне он углубился в чащобу. Лес, правда, резко оборвался. Теперь сосны из стройных и длинных стволов превратились в корявые одинокие деревца. Зеленые ели вообще исчезли, а перед глазами замелькали ольха, береза, осока и прошлогодний жухлый вереск, только что показавшийся из-под стаявшего снега. Копыта коня зачавкали по влажному мху. Кмитич осадил своего скакуна: впереди виднелись бурые кочки болота. Оршанский князь окинул взглядом болотистую местность. «Тут можно и утонуть», — подумал Кмитич и стал медленно и осторожно продвигаться вперед. Чернов уже был едва виден, его конь мчал прямо через болото, разбрызгивая воду и грязь.

— Ну, что! Взяли? — кричал радостно главарь карателей, торжествуя.

И вдруг… московитский полковник, уже праздновавший успех, словно шухнул в пропасть вместе с конем. Падение было таким резким, что Чернова выбросило из седла, и он пролетел вперед, ввалившись в серо-бурую жижу болота. Сразу понял: под ногами нет никакой опоры — сплошная трясина. «Назад!» — лихорадочно соображал Чернов. Он попробовал повернуться, разгребая руками болотную топь, но лишь больше погружался в нее. Рядом, в двух-трех шагах, судорожно дергал головой и шеей конь, также пытаясь выбраться. Но, как и хозяин, несчастное животное не находило опоры. Чернов быстро отстегнул пояс, саблю с кинжалом, резким рывком повернулся на живот, но это мало что дало, лишь еще глубже осел он в трясину в своих тяжелых латах. Вокруг московитского полковника была лишь сплошная бурая жижа и ни кустика, ни куска земли, ни деревца… Но вдруг… Рядом по твердой земле стукнули лошадиные копыта… Чернов повернул голову. Невдалеке верхом сидел Кмитич, со спокойным, ничего не выражающим лицом взирая на Чернова сверху вниз.

— Помоги! — процедил Чернов. — Не хочу тонуть в этой грязи! Лучше расстреляй меня! Повесь лучше!

Кмитич спрыгнул на землю, встал на колени, протянул руку и зацепил коня Чернова за уздцы, с силой потянул к себе. Животное, чуя помощь, подалось в сторону Кмитича, отчаянно дергая шеей. Оршанский полковник с рычанием от натуги, упираясь коленями в мокрую прошлогоднюю траву, потянул к себе коня. Тот нащупал, наконец, передними ногами твердую землю и стал с помощью человека выбираться на берег. Видя, что конь спасен, Кмитич поднялся на ноги, вытер пот со лба. Первое интуитивное желание было помочь выбраться и этому мерзавцу, чтобы привести его в отряд. «А зачем его вытаскивать? — мелькнула мысль. — Ведь мы его все равно казним. Так пусть остается здесь. Пристрелить бы его, да нечем. Нехай кикиморы болотные его судят. Если утонет в трясине, то это будет самое подходящее для этого убийцы наказание». Кмитич забрался обратно в седло.

— Дай руку! Помоги же! — сдавленно выкрикнул Чернов. Кмитич не ответил. Он, собираясь уезжать, лишь оглянулся. Чернова же этот молчаливый литвин вдруг вверг в холодный ужас. Лучше бы литвин издевательски смеялся, оскорблял, но только не молчал с таким вот безучастным лицом! Это была настоящая пытка, пытка, до которой сам Чернов никогда бы не додумался.

— Сволочь! — заорал он. — Ну, хотя бы убей меня! Пристрели! Если нет пистолета — заруби саблей! Слышишь! Ты что, оглох?! Убей меня как солдат солдата!

Кмитич вновь молча посмотрел на Чернова сверху вниз. Московит сорвал все еще сидевший на голове круглый немецкий шлем, ухватив его за перья, и попытался швырнуть в Кмитича. Шлем, мелькнув ярким пером, глухо, словно пустая кастрюля, брякнулся у ног коня. Оршанский полковник вновь спрыгнул на землю, пнул шлем, и тот улетел обратно в болотную топь.

— Ответь мне! Скажи хоть что-нибудь! — орал Чернов. — Ударь меня по голове саблей. Слышишь, ты, сволочь литовская!

Над поверхностью болота оставалась одна лишь бритая голова предводителя царских карателей. Кмитич вновь безучастно вглянул на лысину царского полковника, вновь впрыгнул в седло и бросил взгляд на Чернова, ковылявшего в сторону леса.

— Сволочь! — кричал Чернов с перекошенным от бессильной злобы и страха лицом. — Сволочи вы все! Всех бы перерезал! Ненавижу! Вернись! Слышишь! Вернись! Будь ты проклят! И все вы! — и затем что-то еще прокричал полковник на непонятном языке.

И словно возмутившись последними словами Чернова, глухо зашипело болото, выпустив множество малых и больших пузырей. Чернов выдавил слабый крик. Кмитич в это время не спеша ехал вслед коню царского полковника. Он лишь однажды обернулся. Чернова уже не было видно.

— По деяниям твоим и смерть, — тихо сказал оршанский князь и поспешил обратно к месту боя. Его теперь волновал Василь — жив ли? По дороге Кмитич подхватил под уздцы коня Чернова, и тот послушно последовал за своим спасителем.

Когда Кмитич вернулся, бой был уже закончен полным разгромом карателей — их тела устилали всю лесную дорогу, с которой партизаны уже стащили упавшие деревья. По количеству пороха, что везли бойцы Чернова, было ясно, что от Рогачева они намерены были оставить кучку пепла, как и от Казимира. Но, как и боялся оршанский полковник, бой не вышел легким, даже с учетом внезапности нападения. Если вторую группу в хвосте колонны удалось разгромить достаточно быстро, то в головной группе кипел нешуточный бой — карателям удалось оказать сильное сопротивление, а человек десять даже прорвали кольцо и ушли лесом неизвестно куда. Погибли девятнадцать партизан, еще шестеро были серьезно ранены. Им спешно оказывали помощь, положив раненых на расстеленные на влажной земле тулупы. Тут же лежал и Василь с простреленным животом. Он выглядел, кажется, бодрее других, и даже улыбался успешному исходу боя, но — и Кмитич это знал — рана в живот только кажется легкой.

Кмитич склонился над Василем. Тут же находились еще три молодых партизана — друзья Василя: Александр Сичко из Ковно, Винцент Плевако из Вильны и мстиславец Альберт Заяц. Они были с такими же длинными волосами с заплетенными в концы перьями ястреба. Одного из них, Зайца, и видел вместе с Василем в первый день в землянке Кмитич.

— Кажется, отвоевался я, пан полковник, — грустно улыбнулся Василь, который только что о чем-то тихо переговаривался с Зайцем.

— Не хвалюйся, вылечим, — слегка похлопал Кмитич парня по плечу.

— Я прошу у вас прощения, пан Кмитич, — вновь усмехнулся Василь, — я вам так и не открылся. Вы меня не признали, а я все искал подходящее время… Меня по-настоящему зовут и не Василь вовсе. Вы должны меня помнить как… Вилли Дрозда из Несвижа.

Кмитич в ужасе уставился на бледное лицо Василя с растрепанными волосами. Глаза… Голос… Точно! Это Вилли Дрозд! Но как же он изменился за эти шесть или даже семь лет! Тогда это был скромный застенчивый хлопец с робким взглядом, а сейчас — стройный, высокий, уверенный в себе воин!

— Это правда ты? — наконец-то произнес Кмитич, проводя ладонью по своему взмокшему лбу.

— Что здесь такое? — подошла и присела на корточки Елена.

— Василя ранило, — чуть не плача ответил ей Заяц, — в живот.

— Крепись, парень, — Елена приложила ладонь ко лбу Вилли, — ты должен бороться.

— Ты знала, что его зовут Вилли Дрозд? — повернулся к Елене Кмитич. — Он художник, ученик Рембрандта. Ты знала?

Елена взглянула в глаза Кмитича. Ее взгляд был спокойным, как бы говорящим: «Я все знаю».

— Мы все были кем-то раньше, — ответила она, — если он захотел стать Василем, то кто мог бы запретить ему это?

— Я виноват перед вами, — слабым голосом произнес Вилли Дрозд, он же Василь, — я написал ваш портрет, Михал купил его. Теперь портрет пропал. Его ищут и Рембрандт, и Михал, и я искал. Где-то в Польше затерялся. Мне бы надо было его вам подарить. Я не должен был брать за него деньги. Не должен.

— Все это сущая ерунда, — улыбнулся Кмитич, успокаивающе похлопывая Василя по плечу, — мне плевать, что ты сделал со своей картиной. Кого бы ты ни изобразил — картина все равно твоя. Если она в Польше, Михал найдет картину, не волнуйся. Он же такой любитель живописи, что рано или поздно все нужные ему картины сами приходят к нему в руки!

— Хорошо бы, — отозвался Вилли, — не хочу, чтобы она осталась в Польше или попала обратно к Рембрандту. Это на самом деле моя картина, не его…

Вилли умер, не дождавшись заката. Партизаны-студенты оплакивали его — он был их первым командиром до соединения с Багровым. В руки Вилли вставили и зажгли свечку, Заяц положил рядом с другом его любимую лиру. Но Кмитич забрал лиру себе:

— Это будет моя память о Дрозде. К тому же эта лира не должна умолкать. Будет играть, как и при живом хозяине…

Убитых похоронили здесь же, на месте боя. На кресте Вилли Дрозда Кмитич написал под его именем — «мастак». А город Рогачев был спасен, даже не подозревая, какая над ним висела опасность.

Глава 24 Михал и Катажина

Михал, чудом избежав плена под Поповом, вернулся в расположение основных сил Павла Сапеги. Гонсевский, к счастью, недолго оставался в руках немцев — его через два дня уже обменяли на трех пленных офицеров Брандербургии. Куда хуже пришлось благородному Петру Гноинскому — он так и остался у татар заложником за Богуслава и теперь понятия не имел, кто же, и когда за него внесет деньги.

Ну а Тикотинский замок все еще стоял неприступной твердыней, и войска Сапеги ничего не могли поделать с последним бастионом Януша Радзивилла. Словно дух упрямого гетмана оборонял крепость. Руководили обороной по-прежнему полковник Юшкевич и Герасимович. Яна Казимира все это изрядно утомило. В последнее время он перестал быть похожим на деликатного и дипломатичного короля — любящего отца всех подданных. В его приказах, листах и устных обращениях все чаще стали проскакивать непечатные словечки и раздражительные нотки, явно недостойные прилежного католика. Все чаще сравнивал он своих подчиненных со свиньями, козлами, трусливыми курицами, безмозглыми овцами… Так, в письме к Михалу Пацу, который по весне сменил Сапегу под стенами Тикотина, польский король писал буквально следующее:

«Ясновельможный пан, хватит уже протирать Ваши штаны и просирать мои деньги, которые я одалживаю под такие проценты, что отдавать их придется уже в аду. Пусть замок возьмет с реки этот головорез Лапусин. Я сам его побаиваюсь, но в чем сомневаться не приходится, так это в том, что он со своими головорезами за один день сделает то, что Вы, любезный моему сердцу поклонник гусиной печенки и несовершеннолетних плебеек, не можете сделать уже восемь месяцев. Повелеваю Вам на время штурма во всем ему содействовать и во всем подчиняться».

Ян Казимир, видимо, считал достижением Лапусина то, что зимой удалось заключить перемирие с защитниками замка, в течение которого из крепости вывезли тело Януша Рад-зивилла и на сторону польского короля перешли некоторые солдаты гарнизона. Однако все это устроил именно Михал.

Михал вновь вызвался идти вместе с Лапусиным к стенам Тикотина. Более всего он боялся, что разъяренная морская ватага адмирала и солдатня Паца ворвется в крепость, растерзает мужественного Юшкевича и оставит от фамильного замка Радзивиллов, который должен перейти по наследству к семье или же лично к Аннусе, одни обугленные камни.

Как бы там ни было, когда Михал прибыл к замку, там творился сущий ад: море огня со стороны осаждающих и ответное смертоносное море со стен замка. Лапусин пока не прибыл.

— Проклятье! — ругался Пац. — И когда у них закончатся порох или ядра?! Они, похоже, все это производят там, за стенами крепости! В таком случае нам гамон!

Подошел адмирал. На этот раз он поступил хитрее: корабли пристали к берегу на почтительном расстоянии от замка, а к самой крепости флибустьеры Лапусина подплывали на длинных гребных галерах, которые заметить издалека было не так уж и просто, в отличие от парусных судов. Тем не менее защитники, пусть и поздно, но все же заприметили капитана и открыли прицельный огонь. Лапусин пошел на абордаж прямо со стороны реки. Его людям по канатам и кошкам удалось-таки ворваться в замок, но удержаться лапусинские пираты, тем не менее, там не сумели. Короткий бой на саблях выиграли солдаты Юшкевича. Не так уж прост оказался Тикотин, не так уж силен и отважен Лапусин. Тем не менее через месяц, в феврале 1657 года, замок был в конце концов взят именно благодаря адмиралу. Михал же предостерег и солдат Пацау и матросов Лапусина от грабежа и разбоя, и лишь лично Михалу Радзивиллу сдал шпагу Юшкевич, который попал в плен, получив ранение.

Чуть позже, в марте во время сейма в Бресте Сапега с Юрием Глебовичем в присутствии Михала активно обсуждали судьбу Тикотинского замка.

— Замок — это имущество Радзивиллов! — возмущался Михал. — Он должен отойти к нашей семье! Дочь Януша Анна имеет прямые законные права на Тикотин, так что, спадары, не ломайте копья!

Сапега краснел, как вареный рак, и кричал:

— Януш Радзивилл предал короля! Его имущество отходит к нам, победителям!

— Ну, так, может, отдать половину замка Лапусину? — хмурил черную бровь Михал. Он готов был ударить Сапегу по лицу. «Боже, как прав был Кмитич! — думал Михал. — Старый хитрый и жадный лис — вот кто наш новый гетман, будь он неладен!»

Возмущенный Михал уехал в свою Белую, чтобы, главным образом, успокоить нервы и обдумать дальнейший план своих действий. Белая была его вторым любимым, после Нес-вижа, местом. Красивое уютное поместье, проектирование которого отец Михала Александр Людвик поручил люблинскому архитектору Павлу Негро. Тот выбрал живописное место вблизи розлива реки Кшны. Дворцовый комплекс, окруженный с трех сторон широким рвом и земляными валами, спроектированными по староголландской системе, представлялся Михалу хорошим укреплением в случае нападения московитов. Но сюда, полагал Несвижский князь, они уж точно не доберутся… С каким нескрываемым удовольствием въезжал Михал в замок через мост и прекрасную позднеренессансную браму, видом и формой напоминавшую римскую триумфальную арку. Это был его самый любимый еще с детства элемент всего замкового комплекса. Тут он однажды стоял с Анной Марией Радзивилл и хвастался свершениями своего отца, а та, как обычно делают все дети, хвасталась своим. Потом они со смехом целовали друг друга в губы…

Дворец был совсем новым, его строительство начали в 1622 году по приказу отца, а закончили совсем недавно. Он был оригинальным, отличался большими соединительными объемами и не имел внутреннего двора. Четыре угловых бастиона и система аркад в продолжение главного фасада придавали строению типичный характер раннего барокко, что так любили короли из шведско-польской династии Ваза, к которым принадлежал и Ян Казимир. Особой гордостью Радзи-виллов был католический костел Святой Анны, построенный еще в начале XV века, и реформаторский арианский храм.

Все это встретило Михала привычной тишиной, цветущими белым молоком садами и покоем. Но как же ошибся Несвижский ординат! Не было спасения от нескончаемой лавы войны и здесь, в этом тихом и, казалось бы, райском местечке. Грохочущий поток войны дополз и до безмятежной Белой, приютившейся вблизи польской границы. 27 апреля на резиденцию неожиданно, словно с неба свалившись, напали московские войска с наемными казаками. Спешно и суетливо Михал стал организовывать защиту. Тщетно. Его никто не слушал. Комендант крепости приказал выбросить белый флаг.

— Ну уж нет! Я им не сдамся! — крикнул Михал, впрыгнул в седло и пришпорил коня. Лишь он один из всех защитников покинул окруженный дворец, пролетев на своем горячем коне прямо через позиции казаков.

— Трымай го! — кричали где-то за спиной у Михала казаки. За князем устремились четыре всадника, причем первый на стремительном скакуне стал нагонять Михала, норовя сбить беглеца длинной пикой. Но Михал выхватил из седельной кобуры пистолет и не глядя, отведя назад руку, выстрелил почти в упор в круп казацкого коня. И конь, и его всадник кубарем полетели по пыльной дороге, остальные же отстали, а Михал ускакал обратно в Подляшье…

Но над Литвой нависла новая беда: с юга шли венгры Дер-дя Ракоши и шведы Карла Густава. В мае 1657 года двадцать тысяч венгров, румын и прочих жителей Трансильвании при поддержке двенадцати тысяч казаков Хмельницкого под началом Ждановича через Карпаты подошли ко Львову, признавшему Ракоши своим королем, но не впустившему в ворота его армию, затем переправились через Буг и пошли на Брест. В тот момент в Бресте стояли полки Сапеги и Станислава Потоцкого, ожидавших подхода Винцента Гонсевского. Узнав о приближении врагов, Сапега спешно покинул город, оставив в Бресте лишь двухтысячный наемный гарнизон. Сам же гетман подался к Каменцу, а Потоцкий — к Сандомиру. Но и немецкий комендант Бреста не решился воевать и капитулировал. Все вооружение фортеции забрали шведы, к которым примкнула и часть брестского гарнизона — 1 700 немцев.

Неизвестно, чем бы все это закончилось, но выяснилось, что против Швеции на стороне Польши собирается выступить Священная Римская Империя и уже выступила Дания. Как только вести об этом долетели до ушей Карла Густава, он спешно увел свою часть армии из Литвы в Данию через Германию. Так шведский король окончательно оставил многострадальную землю Речи Посполитой и со своим небольшим, но сильным войском застал датского короля Фридриха III совершенно неподготовленным, ожидающим помощи из Польши. Шведы, вторгшись с юга, легко заняли всю Ютландию, чем предупредили высадку датчан на берег юга Швеции. Дания была в руках шведского короля.

Так Карл Густав с честью вышел из сложной для себя ситуации в Польше. Правда, оставались еще новые подданные литвины, но отношения с ними портились — король не выполнил своих обещаний, не освободил страну «до последнего камня от московских захватчиков»… Так заслужил ли он за это Жмайтию и Курляндию, куда его добровольно впустили литвины? Вчерашний верный союзник Карла Фредерик Вильхельм, также радуясь, что шведы ушли в Скандинавию, теперь готовил документы для подписания мира с Речью Посполитой. Прусский курфюрст даже соглашался пойти под вассальное подданство «Народной республики», как уже однажды и было. Единственное жесткое требование, которое предъявлял Вильхельм Яну Казимиру, — амнистия его «троюродному дедушке» Богуславу Радзивиллу. Этого человека он безмерно уважал за его мужество, прозорливость и несгибаемость. Все, кто хоть раз воевал плечом к плечу с Богусла-вом, восхищались храбростью этого литвинского рыцаря и его стратегической смекалкой. Но только не Ян Казимир. Обиженный на Слуцкого князя польский король готов был вычеркнуть этот пункт из договора, но его крестник, Михал, настоял, уговорил, и Ян Казимир сдался — Богуслав был прощен.

Жизнь продолжалась во всех смыслах. 3 июля 1657 года в россиеновском доме Биллевичей поднялся ужасный переполох. На две недели раньше установленного лекарем Якубом Стравинским срока у пани Биллевич-Кмитич начались схватки. Ужас-най перебранка началась между Труде и Стравинским. Жмайт-ская женщина гневно протестовала против того, чтобы уложить Алесю в кровать для принятия родов, как настаивал врач.

— Поймите, пани Труде! — говорил Стравинский. — Я долго учился врачеванию и принятию родов во Франции при дворе самого короля Людовика! Во Франции никго уже не рожает сидя, как вы хотите, но только лежа! Это удобней и безопасней!

— Падлас! — гневно сверкали голубые глаза женщины. — Кому удобней, пан лекарь? Роженице?! Не смешите меня, милый мой пан Якубе! Это удобно вам, докторам, так принимать роды! А мы испокон веков рожали на кукишках и будем так рожать, как наши матери и бабки! Я что, плохо выгляжу? Меня тоже рожали сидя, как и я, сидя на кукишках, рожала всех своих четырех детей!

Алесю Биллевич, сидевшую на корточках перед тазом с водой, уже держали за руки две побледневшие молодые служанки.

— Якубе, черт бы вас побрал! — крикнула Алеся Стравинскому. — Выполняйте то, что говорит Труде! У нас пока не Франция!

Пани Биллевич тяжело дышала, ее лицо покраснело, покрывшись маленькими капельками пота. Стравинский лишь развел руками… И вот спустя всего пять минут комнату огласил жизнеутверждающий крик младенца.

— Хлопец! — радостно кричала Труде, поднимая мальчика. — Поглядите, пани, какой славный!

Подымался с колен, утирая пот, и счастливый Стравинский. Пусть он и проиграл «научный» спор с необразованной жмайткой — та оказалась права: роды прошли быстро и почти безболезненно. Биллевич лишь раз издала легкий полустон-полувздох облегчения, давая ребенку появиться на свет.

— Это Януш! — устало улыбалась Алеся. — Самуль сказал, что если родится мальчик, то назовем его в честь Великого гетмана.

— Ну, день добрый, Януш, — сказал орущему новорожденному Стравинский, — крепкий хлопец!

Все счастливо улыбались, поздравляя пани с первенцем…

Одни приходили в этот мир, другие его покидали. 15 августа 1657 года умер Хмельницкий. Достаточно неожиданно. Тут же поползли слухи, что его отравил некий поляк, сватавшийся к его дочери, но затем бесследно исчезнувший. Булаву гетмана собирался подхватить сын Богдана Хмельницкого Юрий. Царь потирал руки, полагая, что молодой Юрий должен быть посговорчивей. Московия продолжала вторжение. Юрия Хмельницкого поставили перед фактом пересмотра статей Переяславской Рады с выгодой для Москвы. По сути — это была оккупация Киева царем.

Михал Радзивилл же, довольный собой — он выполнил-таки слезную просьбу Аннуси помирить короля и «дядю Богуслава» (пусть и не без помощи прусского курфюрста), — решил отдохнуть от ратных и прочих дел и погулять на свадьбе. На этот раз у Яна Замойского, который намекал на скорую женитьбу еще на свадьбе Кмитича. Замойский обручился с миловидной фрейлиной польской королевы Марией д’Аркьен. Михалу и так нужно было в Варшаву — забрать картину «Огненный всадник», а теперь еще можно было и расслабиться на вяселли. Правда, визит к Тарковскому принес Михалу одни огорчения. Старик Тарковский… умер. Его экономка поведала грустную историю.

— Когда шведы и немцы вернулись в город, — говорила женщина, утирая слезы, — к нам пришел целый отряд — несколько поляков и один немецкий офицер. Они принялись бить и пытать пана Тарковского, чтобы тот отдал коллекцию. Пан Тарковский говорил им, чтобы сами обыскали дом, мол, все разворовали. Те не верили, но в конце концов ничего не нашли и пообещали еще вернуться. Пан Тарковский тогда перепрятал ваши, пан Радзивилл, картины.

— У меня там одна картина была, — уточнил Михал.

— Ну, это мне неведомо, ясновельможный пан. Он отдал несколько самых ценных картин пану Дворжецкому, а сам через день умер. Его хватил удар. Уже не молод, а тут такие тревоги!.. — и женщина разрыдалась. Михал сунул ей несколько талеров, пожелал крепиться и молиться за душу пана Тарковского и отправился к пану Дворжецкому по указанному адресу. Жил тот неподалеку, на Королевском шляхе. Увы, и здесь Михала ждало разочарование. Боясь за ценные картины, Дворжецкий также счел лучшим не держать их в неспокойном городе, где перед отступлением как немцы, как шведы, так и поляки рыскали по всей Варшаве, увозя все ценное.

— Я погрузил картины в карету пана Немоевского. У него под Варшавой поместье, около Старой Вески.

— Старая Веска! — обрадовался Михал. — Там у моего кузена Богуслава Радзивилла маентак!

— Так, пан, — кивнул своей бородкой Дворжецкий, — туда не дошли шведы, и он собирался там спрятать ценный груз. Увы, пан Радзивилл! — Дворжецкий опустил свои печальные коровьи глаза. — Сожалею, но обстоятельства вновь вмешались! Немоев-ский не доехал до своего маентка, который был сожжен и разграблен не то чехами, не то венграми этого мерзавца Ракоши.

Михал посерел.

— Значит, вы не имеете никакого понятия, где сейчас находится моя картина?

— Так, пане, — кивнул своей бороденкой Дворжецкий, сердечно переживая о случившемся, — будь моя вина хоть какая-то, я возместил бы вам потерю с радостью. Но ведь война! Картину не смог у себя держать пан Тарковский, царствие ему небесное, а уж я и подавно испугался, когда начались грабежи! Возможно, было бы лучше, если бы пан Тарковский никуда картины не отдавал. Но он испугался, что тот немец вернется, и решил перестраховаться.

— Конечно, я вас не виню, — Михал миролюбиво вздохнул, хотя внутри его громыхал гром и сверкали молнии, — оно верно, война идет.

— Однако давайте надеяться на лучшее. Я уверен, что картина объявится. Немоевский не такой человек, чтобы вот так просто все потерять. Он прячется где-то и прячет картины. Даже если он погиб, вещи наверняка в целости и сохранности.

— Дай Бог, пан Дворжецкий. Дай Бог, — грустно покивал головой Михал.

В тон к его разочарованию по поводу «ускакавшего» невесть куда «Огненного всадника» грустной выдалась и свадьба Замойского. Нет, все было более чем пышно и по-королевски: красивую французскую головку невесты украшала великолепная диадема из алмазов — подарок жениха, а блестящий кортеж сопровождал невесту до церкви, где присутствовала сотня гайдуков, сотня слуг, восемнадцать пажей и шесть трубачей, коих выставил Замойский. Триста бочек венгерского вина было доставлено в Варшаву. Король и королева лично провожали новобрачных до самого замка Замостья, где несколько дней и должно было продолжаться веселье. Несмотря на присутствие самых богатых и знатных людей Польши и Литвы, красивые большие глаза невесты блестели от слез. Мария словно грустила о чем-то. И вскоре Михал понял, о чем. К Несвижскому князю подсел Ян Собесский, также приглашенный. Глаза Яна были красными, словно от недосыпания, он много пил и, обнимая Михал а за плечи, сказал:

— Сучий потрох этот Замойский! Увел мою невесту!

— Как?! — удивился Михал. — Ты любил Марию?

— Любил! — горько усмехнулся Ян. — Я и сейчас все еще ее кахаю! Умер бы за ее руку! — И Собесский утер слезу своим огромным кулачищем. — Боже, Михал, как это все невыносимо!

— И она тебя тоже кахает?

— Так, — кивнул медового цвета прической боевой товарищ Михала, — это все эта сука итальянская, — и он зло зыркнул на королеву, — мне свинью подложила. Это все потому, что я русский, а Замойский — поляк! Наверняка! Они и Барбару вашу отравили! Не любят нашего брата! А чем я хуже Яна? Чем? Да ничем не хуже! Почему все так, Михал?

Несвижский князь вспомнил аналогичную ситуацию со своей сестрой и Кмитичем и покраснел. «Черт бы побрал всю нашу шляхту, с ее династическими браками и интригами!» — в сердцах думал Михал. Он лишь успокаивающе обнял друга за плечо, налил ему и себе по бокалу токая.

Михал давно дружил с Яном, дружили еще их отцы Александр Радзивилл и Якуб Собесский. Однажды, когда король Владислав IV объявил о своем решении воевать с турками, только Александр и Якуб отважились честно сказать в глаза королю, что Речь Посполитая не готова к такой войне. Король был в гневе и обозвал Собесского выскочкой, наговорил и других неприятных слов. Престарелый Собесский не вынес нанесенной ему обиды. У него случился удар. В это время Ян с братом Мареком учились в Париже. Михал помнил, как по поводу кончины пана Собесского переживал отец. С тех пор их семьи еще больше сблизились, и Михал всегда сопереживал Яну.

— Выпей, сябр, полегчает, — Михал сам осушил бокал, не дожидаясь Собесского, — ну прямо как у Кмитича история! Но ты не переживай, братко! Выпей, выпей же! Тут уж ничего не поделаешь! Любовь и слезы идут рядом. Ну не можем мы, князья, жениться по любви, хоть убей! Только зачем ты сидишь здесь и смотришь на все это? Представляю, чего тебе это все стоит!

— Ты прав, — Ян вновь утер огромным кулаком влажный глаз, — поехали лучше ко мне, тут недалеко. Посидим, выпьем, вспомним дела наши ратные!

— Поехали! — Михал встал и начал за локоть поднимать огромное тело Собесского. Галицкий князь был ему куда ближе, чем Замойский.

Они сели на коней, выехали из Варшавы и уже в сумерках подъехали к холму, склоны которого поднимались над равнинными заболоченными лугами реки. На холме угрюмым черным квадратом без единого светлого пятнышка темнел на фоне темно-серого неба замок. «Как-то тут мрачновато», — поежился Михал.

— Вот, — указал рукой на холм Ян, — это и есть мой замок, почти точная копия Олеского замка, где я и родился недалеко от Львова.

Копыта коней застучали по каменной мостовой. Князья приблизились к холму, Михал с любопытством осмотрел угрюмое здание замка своего друга. Замок состоял из двух корпусов, построенных из камня и кирпича. Два друга подъехали к белокаменному порталу входа. В темноте Михал разглядел резные плиты с фамильными гербами. Аккуратист и чистюля Михал даже слегка затуманенными спиртным тазами усмотрел некое всеобщее запустение. Они проехали заброшенным садом с одичавшими розами и шиповником, с корявыми узловатыми яблонями и плющом. Темно-зеленый плющ, кажущийся в сумерках черными щупальцами страшного чудовища, обвивал почти всю южную и восточную стены замка, аж до окна башни. Где-то закричала сова. Михал вздрогнул.

— Ты здесь живешь один? — настороженно спросил он.

— Почти, — кивнул Собесский, неуверенными движениями привязывая коня, — с экономом и сестрой. Недавно ее перевез. Сам понимаешь, жить в замке стало некому: одни на войне, другие умерли, третьи погибли, а четвертые черт знает где.

Михал перекрестился:

— Не поминай черта, братко.

— А! — махнул рукой Ян. — Ерунда! Пошли внутрь!

«Эти галицкие русины, пожалуй, все богохульники и такие же вот беспечные, как Ян», — подумал Михал и, оглядываясь, поднялся по давно не мытым ступенькам к дверям. Обратил внимание и тут: дверное кольцо, которое от прикосновения многочисленных рук обычно блестит, здесь было ржавым. Но Ян и не стал стучать дверным кольцом.

— Эй! Открывайте, холера ясная! — кричал он, молотя в дверь своим огромным кулачищем. Окна замка были темными. Михал вновь поежился. Он вспомнил призрак Барбары Радзивилл. Ощущение было такое, что если кто и откроет дверь, то это и будет она либо другой призрак.

— Уснули, что ли! — колотил в дверь Собесский. — Хозяин пришел!

Дверь открылась, и Михал со вздохом облегчения увидел наконец-то желтую полосу света. Сухонький старичок стал, извиняясь, пропускать Яна и Михала внутрь. На первом этаже в гостиной царило такое же запустение: отсырел потолок, зияли темными пятнами давно не беленые стены, в ушах висели лохмотья паутины. Однако, поднявшись на второй этаж, Михал окунулся в теплоту домашнего очага — в зале, пусть и с давно устаревшими мебелью и занавесками, явно ощущалось присутствие женщины, царили чистота и уют. Вскоре появилась и она — высокая молодая темноволосая женщина с изящной походкой. Слегка покачивая круглыми бедрами, она подошла к Яну.

— Ты уехал со свадьбы?

— А! — протянул руки к женщине Собесский и поцеловал ее в щеки. — Вот, Михал, познакомься! Это моя сестренка Ка-тажина! Я тебе про нее уже рассказывал! Ты тоже заочно хорошо знаешь Михала! — обратился он к сестре.

— Так, — мило улыбнулась молодая женщина, с любопытством рассматривая Михала, находя его человеком необычайно красивым и интересным, — это вы спасли жизнь моему брату под Варшавой? Сейчас я лично могу поблагодарить вас за это, милый Михал!

Михал стоял и тоже с любопытством смотрел на сестру своего друга. О ней он много был наслышан. Правда, ничего лестного про Катажину не говорили — необразованна, родила байструка, скрыла это от Острожского…

Однако всю эту историю Михал сейчас слушал из уст самой Катажины, сидя в гостиной Собесских. Слушал, и его глаза наполнялись слезами. Совсем иной рассказ, совсем иные чувства.

— Мне было четырнадцать, а Дмитрию Вишневецкому — всего лишь семнадцать, — рассказывала Катажина, бросая томные жалобные взгляды выразительных синих глаз из-под черных дуг бровей, — по сути, мы были детьми, любили друг друга, даже не зная, что такое любовь. Были мы юны и неосторожны. Поэтому очень скоро оказалось, что я жду ребенка от своего возлюбленного. Дмитрий не испугался этого ни на секунду. Он просил моей руки, но мама решительно была против. Мы с Дмитрием были раздавлены. Даже Ян не смог убедить упрямую мать.

Они пили вино, Михал и Ян хмелели все больше, а Ката-жина все рассказывала и рассказывала: о неожиданно умершем отце, о тяжелом ранении Яна в битве с Хмельницким, о последовавшей героической смерти в бою Марека, о том, как в апреле прошлого года так же погиб в бою с московитскими казаками ее муж Заславский-Острожской…

Сестра Собесского со своим удлиненным носом и несколько тяжеловатым подбородком была далеко не красавицей, далеко не идеалом Михала, но ее живые большие глаза, мягкая улыбка, зовущий взгляд очаровали изрядно выпившего Михала, которому, впрочем, в таком состоянии нравились почти все женщины. Видно было, что Катажина старше Михала. Она, пожалуй, смотрелась даже несколько старше своих двадцати четырех лет. Михал, которому нравились молоденькие девушки с инфантильными личиками и большими наивными глазенками, чувствовал, что влюбляется в эту уже зрелую молодую даму. Хотя… может, это не любовь, а просто вино? Может, сказалось долгое время без женских ласк и внимания? Как бы там ни было, но Михал влюбился. Да, он знал, что у Катажины незаконнорожденный сын от Вишневецкого и еще есть дети, три дочери от погибшего Острожского… Ну и что? И пусть много говорили о том, как необразованна и глупа Катажина, за столом Михал нашел ее великолепной и умной собеседницей. Она много расспрашивала Михала, участливо вздыхала, бросая кокетливые взгляды своими синими очами, коими была очень похожа на брата, восхищалась подвигами Несвижского князя и благородством по отношению к Богуславу…

Они говорили, пили красный токай… Михал пьянел, смотрел на вздымающуюся при частых вздохах грудь Катажины и с горечью думал, что вскоре придет пора опять садиться в седло и брать в руки саблю… Уже был приказ Сапеги отвоевать у Ракоши Брест. «Брест, Ракоши… — думал почти в отчаяньи Михал. — Какого черта! Другой мир, куда нет желания возвращаться! Но… война. Нужно освобождать Айчыну от упырей!»

— Ян! — Михал вдруг резко встал, слегка пошатываясь.

Собесский и Катажина вздрогнули, так громко и неожиданно выкрикнул Михал.

— Ты что, собрался уезжать? — покрасневшие глаза Собес-ского удивленно уставились на Михала. — Братко, нет! Оставайся! Ведь ночь на дворе!

— Ян! — громко повторил Михал, слегка пошатываясь и церемониально положив руку на резную спинку высокого стула, чувствуя, как все плывет в голове, а ноги немеют от волнения, вина и страха получить отказ. — Что ты скажешь, если я… Если я попрошу… попрошу руки твоей сестры! Катажина! — Михал бросил взгляд на удивленное лицо женщины, которое в его глазах двоилось, и бедный Михал не был уверен, на правильную ли половинку лица он смотрит. — Катажина… Любая моя Катажина! Вы… выходите за меня! Вы просто очаровательны! Я… пленен!

Ошарашенную паузу прервал Ян:

— Ось! Это надо же! Михал! Я и не мечтал об этом! — и он почему-то расплакался. Высокий и огромный, как медведь, русский князь Галиции плакал, словно ребенок. Не то от счастья, не то от накопившихся переживания, не то просто от алкоголя…

— А я согласна! — часто заморгала Катажина, вставая и приближаясь к Михалу, чтобы взять его за руку.

— Согласны? — все поплыло перед глазами Несвижского князя. Он почему-то думал, что ему обязательно должны отказать.

— Так, пан Михал! Согласна!

Михал без чувств рухнул на пол, опрокинув и стул, схватившись в последний момент за белую скатерть, увлекая ее за собой вместе с серебряными блюдами, глиняной квартой и кубком недопитого вина…

Утром Михал проснулся лежащим в кровати, на белых простынях… голым. Голова болела. Он со стоном приподнялся на локтях, убрал с лица спутанные волосы, осмотрелся…

— Дьявол… Где же я? Это не мои апартаменты, явно.

Большая просторная комната с камином, часами в углу и… разбросанная его собственная одежда: сорочка — на полу, батфорты тоже, причем в разных концах…

— Может, это дом Замойского?

Дверь скрипнула, и в комнату проскользнула молодая женщина высокого роста, с распущенными темными волосами. Ее синеглазое слегка смуглое лицо Михалу показалось знакомым. Он смущенно натянул на живот и бедра простыни, прикрывая наготу, натянул простынь до шеи, вспомнив, что и она голая. В руках у женщины была большая глиняная кварта, а она сама облачена в легкий халат. Явно только что из постели или собралась спать…

— Вот, — женщина протянула Михалу кварту, — это эль. Наш домашний. Он здорово помогает с похмелья.

Михал понял, что спрашивать, кто эта женщина — сверх меры неприлично. Он взял кружку и осушил ее, ибо в самом деле жутко хотел пить… Вернул кружку.

— Дзякуй, пани.

«А может, это служанка? Не похожа. Служанки в таких халатиках не разгуливают».

Михал почувствовал, как ему стало значительно лучше. Добрый эль! Он еще раз взглянул на женщину. Та, улыбаясь, не стесняясь, словно его сестра, стояла около кровати, умиленно взирая на Несвижского князя своими глазищами. Правда, красавицей женщину трудно было назвать. Лет ей было двадцать пять — двадцать шесть, не меньше. Она поставила пустую кварту на столик у кровати, скинула свой газовый халат… На Михала смотрели два карих соска ее больших грудей. Голые покатые бедра, черный треугольник ее лона — прямо напротив глаз молодого князя. Дыхание Михала замерло. Парень ничего не успел сказать, как женщина оказалась рядом с ним, в кровати, поглаживая его грудь своей теплой ладонью. Михал понял, что начинает заводиться и… вспоминать… Да, кажется, вчера вечером он познакомился с этой паненкой, но… как же ее зовут? Неужели они успели переспать, если эта ужасно соблазнительная особа ведет себя столь фривольно с ним?!

— Может, не надо, — пролепетал Михал, чувствуя, что ужасно хочет эту незнакомку, но по всем правилам должен хотя бы узнать, как ее зовут.

— Пани… а вдруг, пани, кто зайдет?

— А кто может зайти? — она улыбнулась, целуя ему грудь. — Разве что Ян. Но он ничего не будет иметь против. Он тоже счастлив за нас.

«Ян… — размышлял Михал. — Какой, к чертям, Ян? Замойский или Собесский? Ага! От Замойского мы вчера уехали! Так, значит… значит, это сестра Яна Собесского Катажина? Боже! Только не она!»

— А… а почему он будет не против? — спросил Михал, лишь бы что-нибудь спросить.

— Ну, — улыбнулась таинственная незнакомка, — мы же жених и невеста, так?

«Невеста?! Неужели я сделал ей предложение? Или она просто шутит? Матка Боска! Какой бред! Я, верно, сплю…»

Ласковые и ловкие руки ласкали Михала, женщина возбудилась не на шутку.

— Я так долго этого ждала! — простонала она, и Михал ничего более не мог сделать. Все… Катажина быстро перебралась на него, и вот уже ее синие глазищи, подернутые легким туманом, мелькают вверх-вниз перед его глазами. Михал даже не сразу понял, что занимается любовью с ней! «Что же я ей сказал? — лихорадочно соображал молодой князь, пока из уст Катажины с нарастанием вырывались стоны. — Неужели сделал предложение? Но как такое можно забыть? А! Плевать! Боже, хорошо-то как!» Страсть и стоны Катажины полностью заглушили его мысли…

Глава 25 Расплата Никона

Поляки продолжали водить за нос царя, обещая ему невозможное — трон в Польше. 25-го июля 1658 года хитрые ляхи подтвердили элекцию Алексея Михайловича на польский престол, но уже на следующий день против выступило католическое духовенство Польши, чего и следовало ожидать. Тринадцать епископов и папский легат вновь вроде бы дали согласие на коронацию Алексея Михайловича, но так, что тот уж никак бы не согласился на польские условия: «Только после принятия римской веры!» Комедийный мир закончился, фарс по воцарению московского государя на польском троне тоже. Царь вернулся к войне с Речью Посполитой.

Разношерстное воинство короля Ракоши хозяйничало в Бресте. Казаки уже не помышляли о битвах, но собирали богатую добычу. В Русь из Бреста отправился обоз с награбленным. Венгры, немцы, казаки и румыны в армии Ракоши постоянно ссорились и дрались. Дисциплина падала, а Сапега с восемью тысячами солдат бездействовал. Он ждал помощи от «союзного» московского царя, «будущего польского короля» без короны и надежд.

— Только бы царь прислал ратных людей, и тогда я отобью Брест! — говорил всем своим офицерам Сапега. Но царь и не думал помогать какому-то гетману, с которым не договорился в 1654 году. А вскоре и перестал быть союзником. От короля же Сапега получил приказ ударить по основным силам Ракоши с тыла. Тем временем в Бресте оставался гарнизон всего лишь из шести сотен солдат трансильванского войска. Сапега велел Михалу собрать добровольцев из местного населения и отбить город.

— Только не торопись и не рискуй, — отечески советовал Сапега Михалу, который из приятных обьятий неожиданной, но уже любимой невесты вновь очутился в холодных обья-тиях войны, — пусть твои люди пешими подберутся как можно тише, чтобы и пера никто не уронил, к стенам и внезапно атакуют.

Михал лишь скрипнул зубами. Опять ему досталось подчищать огрехи Сапеги. Но делать нечего. Настроение князя все равно было хорошим. Он ждал свадьбы с Катажиной: на 7 августа запланировали венчание в Старой Веске, а через неделю после — свадьбу во Львове. Шок от неожиданного знакомства с сестрой Собесского быстро прошел и уступил место влюбленности. Теперь Михал только и мечтал, как бы вновь вернуться к Катажине, ощутить ее поцелуи, упасть в ее жаркйе объятия…

Михал быстро набрал рать из жителей Брестского воеводства и так же быстро захватил город, который, похоже, никто из захватчиков не горел желанием оборонять. Гарнизон сдался по первому же требованию. Брест был свободен! От Сапеги пришло поздравление, как от себя лично, так и от Речи Посполитой. Но уже второе письмо Сапеги резко отличалось от первого. Ян Павел Сапега выражал уже не радость, а… недовольство слишком поспешным приемом от врага Брестской фортеции и позволением уйти из города гарнизону вместе с комендантом.

— Ну, не с ума ли сошел старый пень! — кричал Михал, разрывая в клочки лист. — Похоже, у него совсем мозги перестали работать! И какого черта он не в Литве воюет за свободу своей страны, а черт знает куда поперся! В Трансильванию он идет!

Возмущенный до предела Михал так и ответил гетману: «Я отказываюсь понимать вас, пан гетман! Почему вы сами не штурмовали Брест? Мне надоели ваши идиотские приказы, пан гетман! Идите к чертям собачьим и больше мне ничего не приказывайте. Я вам не подчиняюсь! Я ухожу в коронное войско в подчинение напрямую королю Яну Казимиру, а скоро буду настаивать, чтобы у нас был новый гетман!

Такого, как вы, гетмана Княжеству не надо!» Михал был уверен, что иной человек вызвал бы его за такие грубости на дуэль, но только не Сапега. Ян Павел Сапега, прочитав письмо, испугался не на шутку. Он понял, что переборщил.

— Я пропал! — обхватывал свою седую голову Сапега. — Что я наделал! Поругаться с Радзивилл ом мог только идиот!

Ракоши, терпя один удар за другим от Чарнецкого и Потоцкого, уже 23-го июля, сидя под волынским Межибожем, окруженный польско-литвинскими войсками, писал лист с покаянием. Он сдавался и отказывался от всех своих былых претензий на земли Литвы, обещался выплатить контрибуцию в размере миллиона злотых. Еще двадцать тысяч король Трансильвании выплатил за свою личную свободу. Зубы вампира нарвались-таки на острый осиновый кол!

Бои возобновились лишь осенью. Посланный в Менск князь Юрий Долгорукий, получив новый царский приказ, двинулся на Вильну, вблизи которой находились литвинские отряды Павла Сапеги и Винцента Гонсевского. Московское войско находилось в весьма затруднительном положении, будучи на неприятельской территории без продовольствия, окруженное вражескими войсками и обескураженное неудачами прежних неспособных воевод. Помимо всего Долгорукий боялся, что Сапега и Гонсевский объединятся, и тогда дела московитов будут совсем плохи. Гонсевский уже однажды разбил Долгорукого и захватил его казну. Но московский князь решил действовать. Он быстро двинулся к Вильне, твердо решив не дать гетманам соединиться, и 11 октября у села Верки напал на Гонсевского. У польного гетмана на тот момент было лишь полторы тысячи конницы. В начале битвы, правда, из-за удачных атак кавалерии ситуация сложилась в пользу Гонсевского, однако два московитских пехотных полка, оставленных Долгоруким в резерве и введенных в бой в критическую минуту, решили исход сражения. Сапега не стал помогать Гонсевскому, злорадно наблюдая, как его «товарища» громят московиты. Солдаты смоленского князя бежали, оставив своего польного гетмана и весь обоз в руках Долгорукого. Победа могла быть полной, но князь московский побоялся развивать успех.

Вместо того чтобы двинуться вглубь Литвы, 7 ноября московский воевода оставил позицию и отступил к Шклову.

В это же время казацкие сотни Нечая вместе с мстиславль-ской шляхтой разгромили московский гарнизон в Мстислав-ле. Мстиславль наконец-то избавился от захватчиков после четырех лет тяжелой оккупации. Увы, пока эта свобода была временной. Еще не раз горемычный город будет переходить из рук в руки.

Шведы овладели Курляндией и Жмайтией. В тот же день, когда в руки московитам попал Гонсевский, к шведам в плен попал князь Курляндии Якуб Кетлер вместе со всей семьей. Курляндия отошла под шведскую корону. Михал, оторвавшись от жены, направился именно туда, чтобы дать понять, что эти земли — вассал Речи Посполитой. Там он будет оборонять Инф-лянты до конца года, чтобы затем совершить долгожданную поездку в родной Несвиж. Не успел Михал укрепить Несвижский замок, подбросить его защитникам пороха и людей, как в городе вновь объявились московиты. И вновь все повторилось: Несвиж и окрестности были разгромлены, но о стены фортеции замка московские ратники вновь обломали зубы.

Алексей Михайлович не собирался мириться с потерей Мстиславля и направил на повторное завоевание непокорного города войско под командованием воеводы Лобанова-Ростовского. 26 января 1659 года московское войско блокировало Мстиславль. Воевода со штурмом не спешил: он знал, что у трех тысяч его защитников отсутствовали в нужном количестве боеприпасы и продовольствие. Однако от предложения царского командования сдаться защитники города отказались, рассчитывая на помощь. И она вскоре подоспела. Московские войска, получив известие о приближении войск ВКЛ, отступили от замка и стали лагерем около реки Вихры.

Сражение произошло 11 марта 1659 года. Лобанов-Ростовский бросил в бой все свои отряды и победил. Город снова оказался под властью московского царя. Но вновь ненадолго. В итоге ожесточенных штурмов Мстиславль стоял почти полностью разрушенным, а оставшихся его жителей литвины, жалеючи, называли недосеками.

Тем временем пришли обнадеживающие новости: 28 июня 1659 года под русским Конотопом потерпела сокрушительное поражение армия «забойцы литвинов» князя Трубецкого. Убиты московские князья Семен Пожарский и Семен Львов, стольник Бутурлин, погибло около восьмидесяти московских дворян и две тысячи донских казаков, воевавших за царя, и более семи тысяч простых ратников… Русские казаки Ивана Вы-говского совместно с крымскими татарами налетели на московскую двадцатишеститысячную армию, осаждавшую Ко-нотоп, нанесли ей большой урон, затем изобразили бегство, заманив в засаду, и наголову разгромили. В плен к казакам попало около пяти тысяч московских ратников. Отборные силы Трубецкого были полностью уничтожены. Почти весь пал рейтарский полк Анца Георга фон Штробеля — более тысячи солдат. Уцелевшая половина царского войска разрозненными группами, отбиваясь от непрекращающихся атак казаков и татар, спешно отступила от Конотопа в Путивль. Вы-говский тоже понес значительные потери — около четырех тысяч казаков и почти шесть тысяч татар, — но пиррова победа была все же победой. Весть о победном сражении воодушевила весь русский народ: русин и литвин — и шокировала московитов. В Московском государстве началась паника. В Москву потянулись жители окраин Московии, боясь нападения казаков Руси. Прошел слух, что сам царь бежал за Волгу. Некоторые москвичи садились на телеги и также бежали в сторону великой булгарской реки, крича, что казаки уже у стен Москвы. Царь же никуда не бежал, но страху натерпелся не меньше. В Кремле Алексей Михайлович с кулаками набросился на Никона, отношения с которым и так изрядно испортились за последние пару лет.

— Это из-за тебя, мордовская морда, я пошел войной на Швецию вместе с ляхами! Вот и получил врага в виде казаков и крымчан! Что, не нравится?! — он хватал за бороду Никона и с силой бил патриарха кулаком в лицо. — На! Получи, живодер! Патриарх, мать твою! Мало тебя, видать, мачеха порола! Еще надо бы! Крови ему захотелось! Вот тебе кровь! — кричал, выпучив глаза, царь, глядя, как кровь течет из разбитого носа Никона. — Скоро по твоей милости кровь по всей Москве будет! А ты первый будешь у меня в крови висеть на дыбе! Все! Нет у меня патриарха больше! Лишаю тебя архиерейства и священства лишаю! — и царь хватал патриаршую шапку Никона, бросал на пол и пинал ее ногами со слезами на глазах, а драгоценные каменья разлетались по полу в стороны. Челядь испуганно жалась по разукрашенным литвинскими мастерами углам дворца. Истерики и раньше случались с царем, но чтобы такие! Чтобы бить патриарха?!

Слуги стали успокаивать царя, поднося ему квасу в золотом ковшике. Тот отшвырнул ковш в сторону и бросился к себе в хоромы…

— Ничего, — утирал разбитый нос Никон большим платком, заботливо протянутым испуганными девками, — еще прощения попросит. Не раз такое уже случалось…

Такое, чтобы царь прощения просил и раскаивался, в самом деле случалось, но только не в этот раз. Отношения царя и патриарха разбились вдребезги окончательно. Алексей Михайлович более чем твердо решил: не быть в Москве Никону больше никогда. Теперь царь твердо себя убедил, что источник всех его бед и провалов — патриарх, толкнувший его, светлого царя, на войну и со Швецией, и с Речью Посполитой, и с Русью, и с Крымом. Так он для себя и решил.

Через час после сеанса кровопускания Алексей Михайлович чуть успокоился, приказал выводить людей на постройку земляных валов вокруг Москвы, а священнослужителям готовить Собор по делу о патриархе. Работы по устройству валов закипели, сам же царь, по просьбе воевод, чтобы опровергнуть слухи о своем бегстве за Волгу и поддержать дух подданных, лично наблюдал за ходом работ, окруженный плотной охраной. На царе был черный, почти монашеский, наряд.

Осенью московские послы по приказу царя уже в прямом смысле «метали бисер» перед шведами, одаривая их мехами, жемчугом, беличьими и соболиными шубами, доспехами, медом, воском да шелками булгарскими, булатными саблями с декорированными жемчугом и бриллиантами ножнами, скакунов даруя редких арабских, серебряные и золотые блюда с кубками… Подарили даже островерхий шелом Ивана IV Ужасного с надписями по-арабски и по-русски. Уговаривали заключить мир. Шведы дары принимали, но жестко требовали вернуть захваченные эстляндские города, выплатить контрибуцию за разорение инфлянтских поселений и восстановить довоенные границы, а при других условиях ни на какой мир не шли. Царь, как обычно, торговался, но понимал, что придется принять условия Швеции.

Что же касается Никона, то вскоре на Соборе было принято решение лишить его архиерейства и даже священства. Как ни странно, заступились за патриарха русинский иеромонах из Киево-Печерского монастыря Епатий Славинецкий и литвинский архимандрит из Полоцка Игнатий Иовлевич. Они посоветовали передать дело Никона на суд восточных патриархов. Но это только отсрочило расправу над бывшим патриархом Московским. Как простой монах он будет сослан в северный вепсовский Белозерск.

Глава 26 Сопротивление

8-го февраля 1659 года под Мяделем были разбиты войска Владислава Воловича и «мальтийского кавалера» Николая Юдицкого. Хованский ликовал! С целью закрепления завоеваний в Литве ему удалось овладеть стратегической инициативой и вновь установить контроль над большой частью Великого княжества Литовского, Русского и Жмайтского. В августе того же года Хованский начинает Литовский поход. «Под Хованским 90 корнетов райтарии, — писал Богуслав Радзивилл Михалу, — снабженной пистолетами и бандолетами, каждый силой в 60 или 70 коней, 5 хорунг думных бояр, под каждой 100 коней… Под Щербой… 30 корнетов райтарии такой же силы, 3 кампании цесарской лейб-гвардии по 100 коней…»

Общая численность полка Хованского достигала девяти тысяч человек. Алексей Михайлович, заключив пусть и унизительный для себя мир с Карлом Густавом, видя, как временно улучшилось для него положение в Литве, начал готовиться к наступлению на дерзкую Варшаву. Для усиления армии Хованского к нему был выслан полк Степана Змеева в составе «шквандроны» (шесть рот) смоленских рейтар, переметнувшейся на сторону царя витебской, могилевской и кричевской шляхты, полочинских «фунтовых» и донских казаков, наемных солдат Треля и «шквандроны» из «генеральского полка» англичанина Авраама Лесли во главе с его сыном Робертом, общей численностью 2400 человек.

В мае 1660 года на подходе к Слуцку многолюдный полк Змеева обратил в бегство войска полковников Оскирки и Му-рашко, а также новогрудского хорунжего Франсковича и преследовал их до самого Слуцка. 27 мая этот полк присоединился к армии Хованского. Еще один воеводский полк стал создаваться 23 мая под руководством брата Ивана Хованского — Семена. На усиление его отряда по указу от 8 июня направлялось два солдатских полка числом в 2000 человек по реке Днепр из Киева. Во вновь захваченном царем Борисове находились приказ московских стрельцов и «добрые и полные» дворяне московских чинов (250 человек й даточные), которые должны были пристать к полку Семена Хованского. Тогда же к Хованскому были направлены Нежинский и Черниговский полки наказного гетмана Войска Запорожского Василия Золотаренко. В целом, по планам наступления на Варшаву, войско князя должно было увеличиться до 40 000 человек.

В связи с разрывом Переяславской рады царь постановил: «В городех, и местах, и местечках на Белой Росии ныне и впредь залогам черкасским не быть». «Белорусскому полковнику» Нечаю велели оставить Старый Быхов. Но Нечай не повиновался. Да и горожане не желали впускать московит-ские войска. Особенно этого боялись евреи Старого Быхова. В июле 1659 года Старый Быхов был в который уж раз осажден войсками Московии. Однако фортеция и на этот раз выдержала все штурмы и обстрелы. В декабре на выручку Нечаю из Бобруйска пошел Денис Мурашко, но… не дошел. В ночь на 14 декабря царское войско приступом овладело-таки доселе неприступным городом. И вновь не обошлось без предателей — некий Ильиничев открыл ворота. Ворвавшиеся в город московитяне встретили, тем не менее, жесткое сопротивление. На улицах и возле стен Старого Быхова кипели ожесточенные схватки. Начался пожар — его учинили захватчики, чтобы сломить сопротивление. В результате героический город пал, а Нечая скрутили, связали и отправили в Москву, где ему было уготовано судьбой отправиться еще дальше — в Сибирь. Евреи Старого Быхова не зря боялись царских ратников: более трехсот еврейских жителей города были убиты.

Ну, а что же армия ВКЛ? Увы, похоже, что родную Бать-ковщину пока что освобождали одни лишь партизаны.

По приказу Яна Казимира литвинская армия находилась в Курляндии, действуя против войск Швеции. Выступить против Хованского просто-напросто было некому!

Ну, а в Курляндии литвинам пока что улыбалось военное счастье. В ряде стычек против местного войска Александр Полубинский и дивизия Самуэля Комаровского овладели городами Виндавы, Шкрунды и Гольдингом. Однако скоропостижно скончался Комаровский, и командовать жмайтской дивизией 29 октября 1659 года назначили Михала Паца.

Приближалась зима 1659 года, а хоругви ВКЛ все еще не получили денег за осень, голодали, у солдат не хватало пороха, пуль… И продолжалось это практически в течение всего года. По сему факту еще весной в жмайтской дивизии было провозглашено «рыцарскае кола» — конфедерация, направившая королю манифестацию с требованием выплаты всех долгов. Тем не менее война Польши со Швецией близилась к концу. В окончании конфронтации были заинтересованы практически все шляхтичи Речи Посполитой — нужно было высвобождать войска и идти выбивать из страны полчища Московии. По всей Литве хозяйничал Хованский, а литвинская армия торчала без значительных боев в Курляндии, кою многие шляхтичи ВКЛ с большим бы удовольствием вообще уступили Карлу Густаву. Шведскими оставались пока что столица куршей Митава, где жила возлюбленная Богуслава Анна Мария Радзивилл с матерью, и еще маленький городок Бовск.

Под давлением возмущенных полковников, готовых идти на сепаратный мир со Швецией, игнорируя Польшу, гетман Сапега вынужден был направить свои войска в Литву, отправив лист и Михалу Пацу с требованием того же.

«Шаноуный спадар! — писал Сапега Пацу. — Я умоляю, уходи из Жмайтии! Присоединяйся к армии! Нужно освобождать Княжество!» Великий гетман теперь планировал вывести все литвинские войска из Инфлянтов в ВКЛ, но… Опять вмешался Ян Казимир со своими великодержавными стратегиями и видением войны. Польский король приказал Пацу и Полубинскому оставаться в Жмайтии, обложить Митаву. Дивизия Паца подошла к Куршской столице и окружила ее. 9 января Митава сдалась Пацу. И только после этого король разрешил Пацу и Полубинскому идти на поддержку Сапеге. Со шведами же начали спешно договариваться о мире. Канцлер Речи Посполитой Крьпитоп Пац отправился в Гданьск на переговоры. Кузен Михала Паца Крыпггоп очень надеялся заключить мир и вместе со шведским корпусом английского наемного генерала Роберта Дугласа пойти на Хованского вместе с кузеном Михалом. Но жмайтский командир Михал Пац не спешил к Сапеге. Неожиданно он отвел свою дивизию на север Троцкого воеводства, к Земгалии.

— Какого черта? — возмущался Сапега.

«Я опасаюсь, что войска Хованского смогут ворваться в Жмайтию», — отписывался Михал Пац, а на самом деле просто не хотел воевать вместе с Сапегой, хитрым и ненадежным. Хотя… приходилось ли выбирать?! Как бы там ни было, а кампания по сопротивлению Литовского похода Хованскому грозила полным провалом из-за несговорчивости Паца и Сапеги, как и ненужных Литве приказов Яна Казимира.

Так, всю весну 1660 года Кмитич, не дождавшись поддержки со стороны армии, действовал сам в составе отряда «Багрова», вновь нападая на обозы, разъезды и даже маленькие города. Из двух местечек удары его партизанских хоруг-вий заставили московские войска бежать.

В начале мая, третьего числа, Крыштоп Пац подписал-таки «вечный мир» со Шведским королевством. Этому в первую очередь способствовал смелый рейд адмирала Лапусина. Он с эскадрой малотоннажных судов спустился по Западной Двине и неожиданно появился в бухте Стокгольма, на самом виду у королевского дворца. Штурма города он, конечно же, не предпринимал, его команда занималась ремонтом снастей, сам же адмирал демонстративно попивал на корме кофе, курил, прохаживаясь вдоль бортика. Шведы также не проявляли никаких агрессивных действий, наблюдали.

— Что это за клоун? — спрашивали они друг друга, рассматривая в подзорную трубу, как какой-то явно высший чин лит-винской флотилии, размахивая руками, не то поет, не то читает стихи, отбивая такт туфлей по палубе.

— Да это же тот самый! Еванов-Лапусин! Ничуть не изменился!

— Только не этот!..

Тем временем провиант у команды Лапусина заканчивался, и литвинские моряки, которым строго настрого было запрещено грабить население, потихоньку наладили со шведами взаимовыгодную торговлю. Лапусин явно демонстрировал, что обосновался в Стокгольме надолго. Окончанием этой «психологической войны» стало подписание между Речью Посполитой и Швецией Оливского мира, который и заключил Крыиггоп Пац. Неизвестно, могло ли это «нежное» разрешение конфликта произойти, будь все еще жив король Карл Густав — энергичный и боевой король умер после неожиданной болезни в феврале, за два месяца до смелой акции Лапусина. Король же Польши и Литвы облегченно вздохнул — война со Швецией окончилась. Облегченно вздохнула и Дания — ей не грозила повторная атака шведов, которую ранее готовил Карл Густав. Ну, а Яну Казимиру можно было полностью сосредоточиться на освободительном походе на восток. Границу со Швецией установили по Двине. Все местные, кто воевал на стороне шведского короля, амнистировались, пленные отпускались как Швецией, так и Речью Посполитой. Армия Речи Посполитой худо-бедно собиралась. После заключения мира со Швецией правительство Речи Посполитой, располагавшее армией, насчитывавшей более 50 ООО только «компутовых» (состоящих на жаловании) солдат, получило возможность перебросить в Литву для отражения наступления Хованского новые инфлянтские части.

Правда, внутренние неурядицы в Польше вновь мешали королю организовать контрнаступление: коронные и литвинские сенаторы спорили о направлении главного удара — Русь или Литва? Поляки, словно ослепнув и оглох-нув, вновь перечили литвинам, находя большую опасность не в истекающей кровью Литве, а в относительно спокойной Галицкой, Волынской и Подольской Руси. Солдат же волновал другой вопрос — жалованье!

— Какого лешего нам не платят обещанного? — то и дело подходили к Кмитичу наемные солдаты.

— Если мне не отдадут деньги для солдат, то я уйду на службу к царю! — пригрозил королю Кмитич, конечно же, даже и в страшном сне не собираясь переходить на сторону Московии. Но короля он напугал, тем не менее. В древнем городе ятвягов Дрогичине Кмитич создал свою собственную конфедерацию. Сюда же из тихой Курляндии наконец-то направился и Михал Пац, пусть он и не хотел покидать уютную страну куршей, где не было особых боев и каждый день на столе присутствовала гусиная печенка. В «молодых плебейках» недостатка также не было.

Кажется, ничто не предвещало добра: в армии Речи Посполитой росло дезертирство, а в Польше распространялись панические слухи о походе Хованского на Варшаву и Пруссию, и даже говорили о пленении князя Степана Чарнецкого. Во второй половине мая в Варшаве состоялся военный совет, где было принято решение о походе на выручку оборонявшим Ляховичи войскам Сапеги и Чарнецкого. Литвинские командиры спешили сразиться с московским князем, пока к Хованскому не подошли новые подкрепления.

Еще 20 марта Хованский осадил принадлежавшие Сапеге Ляховичи, славные своим чуть ли не самым крепким во всей Европе замком. Дважды московский князь уговаривал горожан сдаться, понимая, что штурм крутых стен выльется в большие потери. Но комендант Ляховичей Станислав Юдиц-кий отказал наотрез. В его распоряжении было четыре тысячи человек, сорок семь пушек и значительные запасы пороха, хлеба и вина. Однако кадровые военные составляли лишь четыреста пятьдесят человек из всех защитников. Остальными оборонцами являлись селяне и евреи, что укрылись за стенами замка от жестоких захватчиков.

В ночь на 26 марта был предпринят первый генеральный штурм фортеции. Пехота и казаки незаметно подошли к стенам и взобрались на них, даже водрузив знамя. Возможно, что захватчикам удалось бы овладеть фортецией, если бы не собственная беспечность. Какой-то казак, водружая знамя, крикнул: «Царев город!», чем заставил защитников Ляхови-чей броситься на стены. Около двух с половиной тысяч людей открыли огонь по московитам, иные стали бросать в них камни и бревна. Захватчики были сброшены. Их потери оказались достаточно тяжелыми для одного ночного штурма: было убито десять старших офицеров и две сотни ратников. Царь при известии о провале штурма запретил атаковать замок и сделал Хованскому выговор. Царская грамота повелевала воздержаться от дальнейших штурмов крепкой фортеции, а лучше «над полскими и литовскими городами промысел чынить всякими вымыслы, оприч приступов, чтоб нашим ратным людем в том потери впредь не было»… Потянулись долгие дни осады… Ляховичи, Несвиж и Слуцк оставались последними не сдавшимися царю городами.

Глава 27 Сейм… Каждый второй… Богуслав и Аннуся

В мае месяце 1660 года Михал вновь приехал в Варшаву. Справиться у Дворжецкого насчет картины «Огненный всадник», но главное — поучаствовать в очередном сейме, где выносился на обсуждение вопрос о судьбе трона Речи Посполи-той, план по освобождению Литвы, финансирование армии… У Гонзаго и Яна Казимира так и не появилось наследника, и королева решила поискать преемника еще при жизни короля.

У Дворжецкого по-прежнему не появилось никаких новостей касательно исчезнувшего портрета Кмитича.

— Найдите это полотно, — говорил Михал Дворжецкому, — я заплачу тысячу злотых. Нет, две тысячи литовских талеров!

— О, пан Михал! Я сделаю все, чтобы найти вашу картину! — уверял Дворжецкий…

В конце мая сейм стартовал. Перед первым вопросом — рассмотрением кандидатуры наследного короля и великого князя Речи Посполитой — на сейме было торжественно объявлено о заключении со Швецией мира, что было встречено бурной овацией всех присутствующих.

— Огромное спасибо мы должны сказать не только Крыш-топу Пацу, но, прежде всего, нашему знаменитому адмиралу Лапусину! — объявил счастливый Ян Казимир.

Но вначале — наследник. Мария Гонзаго предлагала на обсуждение жениха своей племянницы Анны Генриетты Юлии Баварской французского принца Анри Жюльена Бурбона. Михалу все это жуть как не понравилось. Он вообще осторожно относился к Франции и французам, уважая, тем не менее, эту великую страну. Еще его отец Александр всегда считал, что литвины и поляки — северяне, а французы — южане, и они несовместимы, как лед и пламя. Он также не одобрял брак своего друга Яна Казимира с француженкой, да еще итальянских кровей. Но еще резче высказывался друг Радзивилла — отец Яна Собесского… Михал вместе со многими другими шляхтичами, как польскими, так и литвинскими, высказался за то, чтобы не спешить с очередным французом — первая попытка призвания на трон французского кандидата обернулась бегством последнего из Польши.

В начале июня на сейм приехал не кто-нибудь, а сам Богуслав Радзивилл, представитель Менского воеводства ВКЛ. Михал был ужасно рад видеть кузена в добром здравии, пусть и слегка похудевшего, вновь в своем огромном кудрявом парике с заплетенными красными бантами, в ярко-красном камзоле. Богуслав был тоже рад видеть Михала.

— Дзякуй, братко, за все. Я твой должник, — говорил Богуслав, имея в виду свою амнистию перед королем.

— Няма за што, — отвечал, улыбаясь, Михал и предупреждал: — Только без драк, как на моей свадьбе, ладно?

— О чем ты, братко! — разводил руки в кружевных манжетах Богуслав. — На твоей свадьбе я и не дрался вовсе, просто заехал в рыло этому Комаровскому, да и то только после того, как он сам бросился на меня с кулаками! Эти ляхи не умеют пить! А напьются — лезут в драку! А ведь Комаровского я очень даже benignissime excepit (вежливо принял — лат.).

— А ваша едва не начавшаяся дуэль с Собесским? Если бы не я…

— Пустое, — вальяжно прервал Михала Богуслав, кладя руку кузену на плечо, — Собесский тоже, когда напился, то стал поп sine periculo (не совсем безопасный, лат.). Русский вроде, а пить не умеет, как и его любимые ляхи! Ополячился, браток!

Однако Богуслав был верен себе. Когда он поднялся со своего места и принялся высказываться по поводу кандидата на престол Речи Посполитой, то польские шляхтичи, и без того коршунами смотревшие на Богуслава, схватились за сабли — Слуцкий князь предлагал кандидатуру сына курфюрста Брандербургии, Карла. За него он и предложил выдать Бенедикту — вторую племянницу Марии Гонзаго.

— Мало нам германцы крови пустили! — со своего места встал Юрий Володыевский, имевший зуб на Радзивиллов. — Ты хочешь их еще на трон впустить! Ганьба!

— Не слушайте этого изменника! — орали другие шляхтичи, поддерживая Володыевского. — Не нужны нам немцы!

— Вы сами не лучший вариант предлагаете с французом этим! — отвечали сторонники Богуслава. — Нам пруссы и шведы ближе по уму и характеру, чем эти взбалмошные лягушатники!

— По поводу изменника спросите у Володыевского, того, что зовется Ежи! — крикнул Богуслав, указывая на Володыевского и называя его по имени на польский манер.

— Это я-то изменник? — возмутился «маленький рыцарь».

— Конечно! — засмеялся ему в лицо Богуслав. — Я в 51-м рубал несчастных русских казаков, а Юрочка Володыевский, наверное, рубал их с другого боку. Плакал, небось, при этом.

— Я солдат короля, мать твою! — не сдержался Володыевский, задетый за живое. Он схватил саблю и ринулся на Богуслава.

Богуслав, недолго думая, схватил высокий голландский стул, обитый черной кожей, и обрушил его на голову Володыевского. Подольский князь растянулся на полу, в сторону по скользкому начищенному полу полетела его сабля, звеня об мрамор лезвием. Поляки ринулись заступаться за Володыевского. Литвины — за Богуслава. Началась драка, слава Богу, на кулаках.

— Порядок! — кричал король, но его уже не слушали. Ян Казимир призвал на помощь аркебузиров. Как из-под земли выскочили и драгуны Богуслава Радзивилла. Солдаты стали волтузить друг друга прикладами мушкетов… Михал сидел, прикрыв глаза рукой. «Боже, где Богуслав, там и драка», — думал он, сгорая от стыда и негодуя. Но дерущихся быстро растащили, Богуслава и двух его противников выдворили из зала. Одного, Володыевского, пришлось выносить. «А как же доклад по Менскому воеводству и ВКЛ?» всполошился Михал. Он выскочил на середину зала и, раскинув руки, громко крикнул:

— Панове! Давайте вернем Богуслава Радзивилла! Пусть извинится и вернется в зал! Не так уж и плоха его позиция относительно кандидатуры наследника! Вспомните, ясновельможные паны, чем закончилась попытка усадить на наш трон еще одного Анри, но по фамилии Валуа! Его в качестве короля выдвигали еще при моем дедушке Радзивилле Сиротке! И отец, и дедушка много возмущались по тому поводу — француз сбежал из Речи Посполитой уже через год! Вспомните, Панове! Дед мой, князь Миколай Криштоф Радзивилл Сиротка, лично ездил с коронными послами, приглашавшими в свое время Валуа на трон, чтобы вернуть беглеца. В Париже французу поставили ультиматум: или он король и великий князь Польши и Литвы, или же нет. Анри Валуа лично отказался от короны, посчитав Речь Посполитую слишком грубой для себя страной. И это он сказал о Великой Польше, паны ясновельможные! Ибо в Литве Анри и не было вовсе! Ясновельможные паны! Я не хочу проводить сравнений между тем Анри и нынешним, но нам надо взять это на заметку: французы у нас не уживаются. Поэтому давайте выслушаем Богуслава до конца, он привез очень важный доклад по состоянию дел в Литве!

— Хорошо! — согласился Ян Казимир. — Пусть вернется, но извинится перед сеймом.

Богуслав вновь появился в зале под смех одних и под недовольный гул других. Князь согласился извиниться, но извинения у него получились в свойственном ему чисто издевательском стиле:

— Я прошу прощения, спадарство, что проявил грубость и бестактность в ответ на еще большую грубость и бестактность моих не совсем воспитанных коллег…

Богуслав вернулся и вновь заспорил, на этот раз с самим королем. Радзивилл, к неудовольствию Яна Казимира, стал активно заступаться за права ариан — протестантских антитри-нитариев, которых особенно много было как раз не в Польше, a в Литве, благодаря литвинскому просветителю Сымону Будному. Ян Казимир демонстрировал нетерпимость к этому протестантскому течению и выдвигал закон, запрещающий «богохульную секту». Король предлагал изгнать из страны последователей Будного либо заставить их перейти в католицизм. Между старыми друзьями — Богуславом и королем — началась перепалка.

— Я не всех протестантов имею в виду, как вам, должно быть, показалось, пан Богу слав! — гремел, гневно сверкая очами, Ян Казимир. — Я хочу очистить реформацию удалением богохульников! Ведь они не почитают Христа как Бога, но только как пророка Бога!

— Так давайте выгоним магометян тоже! — парировал Бо-гуслав. — Они тоже чтут Иисуса Христа, как и Магомета, не как Бога, но как его пророка! Что в том дурного? Бог все равно един для нас всех! Вы же уподобляетесь московскому царю! — громко говорил Богуслав, и его веко нервно дергалось. — Ари-анами были в свое время готы, захватившие Рим. Значит, Бог помогает им! Нужно быть хотя бы веротерпимыми!

В зале вновь поднялся недовольный шумок. Шляхтичи, кажется, поддерживали короля. Ну, а король искренне переживал, что Литва как вотчина Ватикана окончательно утрачена. После того как Радзивилл Черный в 1557 году провел в Вильне первый учредительный синод литвинских протестантов, количество ушедших в реформаторские течения выросло более, чем того хотелось и Риму, и Варшаве. В Новогрудском воеводстве из шестисот дворянских семей католиков и православных лишь шестнадцать остались в православии, а остальные пятьсот восемьдесят четыре ушли в протестантизм. Похожая картина была по всему Великому княжеству Литовскому, Русскому и Жмайтскому. Об этой проблеме Ян Казимир разговаривал еще с отцом Михала в 1648 году на собственных выборах, и Радзивилл также переживал, что количество католиков составляло пятнадцать процентов от всех верующих в Княжестве, хотя в начале столетия их было почти сорок процентов. И эта цифра продолжала уменьшаться в геометрической прогрессии за счет кальвинистов, ариан и лютеран…

Ян Казимир вопросительно взглянул на Михала, ища поддержки у крестного сына. Михал встал.

— Ваше величество! Шановные паны! — оглядел он зал. — Давайте будем реалистами и решим сначала свои проблемы, а потом уж проблемы Ватикана. Хотя, конечно, вопрос политический. Однако нам придется приобретать поддержку Папы ценой притеснения своих же подданных! И это — во время войны! Я советую не преследовать антитринитариев или ариан, словно сатанистов, а взглянуть на проблему по-другому. Значит, литвины не хотят быть католиками! А это значит, что мы, ревностные католики, что-то упустили! Может, в самом деле разрешить людям петь псалмы на их родном языке? Это же удобно! Рыба плывет, где глубже, а человек живет там, где лучше, паны мои любые! Давайте не нарушать принципов нашей знаменитой демократии и оставим в покое ариан! А что скажут магометане, живущие у нас со времен Витовта, также ставшие шляхтичами и уважаемыми в обществе людьми? Не убегут ли они после всего в Турцию? Нужно самим меняться, а не искать причину неудач в одних лишь протестантах. Протестанты — такие же патриоты и честные граждане нашей страны! И это именно они, а не Ватикан, защищают Вашу корону! Вспомните пана Кмитича, панове!

Однако по недоуменным взглядам Михал понял, что его друга тут не знают. Впрочем, ему было плевать. Главное — Кмитича и его подвиги по защите Ясной Гуры и Варшавы знал король.

При упоминании имени Кмитича Ян Казимир опустил голову. Перед его глазами всплыли неприятнейшие сцены гибели хоругви Полубинского, когда чудом спасся его крестный сын, а поляки так и не пришли на помощь. Королю было горько за шесть сотен погибших литвинских шляхтичей, элиту кавалерии всей Речи Посполитой, стыдно, что его кавалерия струсила, он чувствовал себя более чем обязанным Михалу и сейчас не мог возражать ему.

— А что вы предлагаете? — посмотрел на Михала Ян Казимир, скрестив на груди руки и пряча всю бурю негативных эмоций, связанных с напоминанием подвигов оршанского князя.

— А предложение мое такое: усилить миссионерскую деятельность иезуитов. Пусть они лаской зазывают людей в костелы, а не запрещают протестантские течения. Но… люди все равно не пойдут, если не углядят там выгоды. Что-то нужно им пообещать и обязательно это обещание выполнить. Может, обедами бесплатно кормить, может, на праздники вино раздавать, а может, позволить молиться каждому на своем языке… Тут нужно подумать. У меня все!

Богуслав громко захлопал в ладоши, встав со своего места. Зааплодировали и другие немногочисленные протестанты. Католики, а их на варшавском сейме все же было большинство, молчали, иные тоже хлопали, полагая, что Михал Радзивилл говорит дело.

Король, покраснев лицом, кивнул головой. Видимо, это было не то, что он ожидал услышать от Михала, но возразить тоже было нечего. Михал же ждал гневного отпора своему вдохновенному спичу, но Ян Казимир и не думал перечить крестнику. Пусть с трудом, но удалось-таки принять компромиссное решение.

Куда острее встал вопрос о финансировании армии. Наступательная кампания на оккупационные московские войска только начиналась, а из-за невыплат жалованья польские и прочие наемные солдаты, сражавшиеся в Укрании против московитов, отказались продолжать боевые действия. Командующий этим войском князь Потоцкий вынужден был увести свою армию обратно в Польшу. Солдаты даже создали собственную конфедерацию, выбрав своим полководцем опытного офицера пана Свидерского. Кое-кто из поляков по сему поводу предлагал вновь заключить мир с царем, отдав ему Литву. И приличная часть польской шляхты это предложение поддержала.

— Что?! — и Михал, и Богуслав аж встали, услышав такое. Заволновались и другие литвинские представители сейма.

— Как можно иметь дела с вами, поляками, если вы плевать хотите на нас, литвин? — не сдержался и перешел с дипломатического тона на уличный даже Михал.

— Правильно про вас Януш говорил! — крикнул со своего места Богуслав. — Из окон выбрасывать да к дверям Виленского замка на пушечный выстрел не подпускать!

В зале вновь поднялся ужасный гвалт. Шляхтичи кричали друг на друга так, что ничего и разобрать нельзя было.

— Тише, панове! — стучал деревянным молотком председатель, сидевший рядом с королем. Михал посмотрел на Яна Сапе-гу, до сих пор тихо сидевшего на своем стуле. Их взгляды встретились. Сапега кивнул, медленно встал, поднял руку и сказал:

— Я как Великий гетман Речи Посполитой одно могу сказать: если вы подпишете мир с царем и отдадите ему все захваченные Московией города наши, то мы, Княжество Литовское, начнем войну и с Короной Польской. Мы тогда разорвем унию по Речи Посполитой. Нам такой союз не нужен.

И сел на свое место. В зале повисла звенящая тишина. «Браво, гетман! Можете же, когда захотите!» — подумал Михал, кивнув благодарно Сапеге.

Польские шляхтичи возмущенно загудели.

— Тише! — стучал по столу молотком уже сам Ян Казимир. — Предложение в самом деле слишком дерзкое и неприемлемое! Оно отклоняется, панове! Не забывайте, те, кто так пренебрежительно относится к Литве, что если граница Московии пройдет по Бугу, то точно так же встанет вопрос и о праве на существование самой Польши! Царь, пока все славянские земли не завоюет, не успокоится! Поверьте мне, панове!

Польские шляхтичи пристыженно замолчали. Вопрос закрыли полностью. Со своего места вновь поднялся Богуслав. Михал напрягся: «Хотя бы сейчас без ругани и драки!» Но Богуслав был настроен по-деловому. Он зачитал поисти-не ужасающую сводку по Великому княжеству Литовскому: от трех миллионов населения края оставалось не более полутора. Особенно Богуслав подчеркивал плачевное состояние Менского воеводства.

— Столбцы и окрестности выжжены, indigenae (жители — лат.) либо перебиты, либо должны были migrare (мигрировать — лат.), либо пленены. Дважды сожжен соседний Несвиж, лишь замок пана Михала Казимира отбился оба раза, а наше фамильное имение в Мире враг оба раза захватывал вместе с Мирским замком. И его состояние плачевное. Выжжен и пуст сам Менск. Если по стране в целом отсутствует один из трех жителей, то в Менском воеводстве из трех не хватает двух. Это катастрофа, спадары! В целом по Княжеству полностью сожжено, по неполным данным, до ста больших и малых деревень, и почти полностью разрушен город Казимир, где сейчас нет вообще никого — ни московских войск, ни беженцев, ни даже погорельцев. Мало что осталось от Мстиславля.

Богуслав развернул длинный список и зачитал не менее печальную статистику.

— В Менском воеводстве из 31 240 дворов уцелело лишь 12 380. Это всего лишь треть от довоенного количества дворов! В Витебском воеводстве из 65 990 крестьянских дворов целыми остались лишь 22 920. В три раза уменьшилось число дворов там! В Бресте из 1 500 дворов уцелело только 869 — половина. В Кобрине из 478 уцелело 102 — менее четверти! Вот такая правда, паны ясновельможные! Везде жутчайшая разруха! Как, Ваше величество, вы планируете восстанавливать эти опустошенные земли? — вопрошал Богуслав.

Ян Казимир мрачнел, слушая сухие цифры потерь населения Княжества.

— Согласен, потери страшные, — соглашался король, — и для Столбцов, как и для Городзеи, и Несвижа с Миром, мы дадим привилей для свободной торговли и ярмарок. Катастрофа налицо, но… По нашим данным, в Польше сейчас около двухсот тысяч беженцев из ВКЛ. Примерно столько же в Пруссии, Курляндии и Жмайтии. Думаю, привилей даст этим несчастным людям возможность не только вернуться в свои дома, но и основать новые вески под Столбцами и Несвижем, стимулировав там торговлю и развитие края. Туда нужно отправить прежде всего беженцев из Смоленского повета, ибо эту территорию мы не скоро отвоюем. Пусть люди возвращаются на те литовские земли, которые мы уже отвоевали, но где никого нет. В Минск-Литовск также надо вернуть всех бежавших в Польшу беженцев и шляхту. Около ста тысяч литвинских крестьян сейчас ждут своего часа в Жмайтии и Курляндии. Мертвых же мы, паны ясновельможные, уже никак не вернем. Возможно, придется приглашать людей из-за границы, создавая привлекательные условия для жителей Италии, Франции, Саксонии, Пруссии, Силезии, Моравии, Дании, Брандербурга. Пятьдесят процентов недостачи населения — это катастрофа, без сомнения. Плохо и то, что в казне нет денег. Воюем в долг под грабительские проценты, которые я не знаю, как буду отдавать…

— И еще, — Ян Казимир встал, развернул бумажный лист и показал его всем, — до меня чудом дошел сей лист от пана Самуэля Кмитича.

Михал и Богуслав удивленно переглянулись. В зале зашушукались.

— Откуда? Откуда пишет пан Кмитич? Где он? — послышались вопросы с мест.

— Это обращение к сейму, — продолжал король, — обращение краткое, видимо, написанное из лесной вески какой-нибудь, ибо пан Кмитич сейчас возглавляет отряды повстанцев, часто меняя дислокацию своего отряда. Так вот, путешествуя по Литве, наш благородный князь Оршанский, Минский и Гродненский обратил внимание на то, что особенно пострадали от московитов и их наймитов как раз те населенные пункты, которые расположены по главным дорогам. Пан Кмитич советует для будущей безопасности восстанавливать и строить новые вески и местечки вдали от дорог, в глубине территории Княжества, чтобы в будущем неприятель не смог легко на них выйти.

— Я полностью поддерживаю эту инициативу пана Кмитича и Вашего величества по восстановлению края Литвы! — поднялся со своего места Богуслав. — Это здравая идея! Новые вески, хутора, а возможно, и небольшие города нужно строить именно в глубине территории, вдали от основных дорог на случай новой агрессии царя. Мы все были свидетелями, что армия Московии сжигала села и хутора, двигаясь по главным магистралям. Если же поселения будут в глубине, скрытые лесами, то в этом я вижу nihil nisi bene [19].

— А как же коммуникация между сельскими жителями? — спросил кто-то. — Это же затруднит их связь и торговлю друг с другом. Дороги — это пути сообщения, как реки для судов!

— Затруднит сообщение, говорите? Зато спасет им жизнь! — ответил за Богуслава Ян Казимир. — Мне и самому понравилась эта идея пана Кмитича, который, видимо, уже давно обратил внимание, что населенные пункты, отдаленные от больших дорог, преимущественно уцелели. Нам нужно существенно менять структуру наших дорог и поселений на востоке Речи Посполитой. Думаю, это очень важный вопрос, ибо натиск на наши границы со стороны царя со временем лишь нарастает. А если мы последуем совету пана Кмитича, то затрудним будущее продвижение вражеского войска, лишим его фуража, и не будет больше такого чудовищного урона в сельских жителях, которые есть наши кормильцы и поильцы.

— Згодны, — кивали все головами.

— Кстати, Кмитич такие же листы посылал и вам, паны Богуслав и Михал Радзивиллы. Вы их получали? — спросил король.

— Нет, Ваше величество! — Радзивиллы лишь развели руками. Письма, посланные дедом Алесем по просьбе Кмитича, все же не дошли до них. А вот королевская почта оказалась более надежной.

«Молодец Кмитич! Дельную мысль предложил», — подумал Михал, улыбнувшись, вспоминая лицо Кмитича. Богусла-ву же показалось, что Михал улыбнулся ему, и Слуцкий князь посалютовал кузену рукой. Конечно, расположение деревень вдали от главных дорог осложняло коммуникацию этих поселений, но — что главное — сохраняло им жизнь. С этим, в принципе, никто в зале и не спорил. Зато повис в воздухе вопрос о финансировании армии. Решено было лишь выплатить премии нескольким отличившимся военачальникам. Также, ввиду дефицита бюджета, решено было поднять налоги, а в войска направить доверенных комиссаров для разъяснительной работы.

— Прошу прощения! — Михал вновь встал. — Я не думаю, что решение с комиссарами правильное! Поверьте, я сам воевал и знаю солдат. Комиссар, объясняющий солдату, что тот должен и дальше сидеть в окопе или в шанце и воевать пока без денег, в долг, за идею, может получить рано или поздно в темноте нож в спину. Или пулю в лоб. Солдат рискует жизнью и понимает все так, что король просто ждет, когда же его убьют, чтобы вообще ничего не платить. Вот как думают солдаты!

Ян Казимир, услышав все это, неожиданно улыбнулся и ответил:

— Вот почему за ваш опыт и дипломатический такт мы предлагаем назначить именно вас, Михал Казимир, комиссаром на предстоящие переговоры с Московией. Это важно. Будем совершать обмен пленными. Нам в первую очередь нужно обменять Гонсевского, — и король метнул сердитый взгляд в сторону Сапеги, — я очень волнуюсь за пана польного гетмана. Мы ему уже наметили новую должность: быть главой денежно-войсковой комиссии…

— Я вновь прошу прощения, панове! — опять поднялся со своего высокого стула, обитого черной кожей, Богуслав, прерывая речь короля. — Но не слишком ли уж рискованное для Республики место вы уготовили пану Гонсевскому? Я за то, чтобы в самом деле вызволить польного гетмана из плена, но к деньгам этого прохвоста я бы не допускал.

Зал вновь возмущенно зашумел.

— Вспомните, что Гонсевский тайно вступал в сговор с царем, получая от него деньги и меха! — перекрикивая шум в зале, продолжал Богуслав. Ян Казимир метнул гневный взгляд уже в сторону Слуцкого князя. И даже Михал не вступился за кузена на этот раз. Этот вопрос решено было закрыть. Пройдет меньше года, и все, возможно, вспомнят предупреждения Богуслава после того, как Гонсевский из-за махинаций с финансами, невыплаты денег конфедератам и из-за попытки столкнуть лбами жмайтскую дивизию с канцлером великим литовским Криштопом Пацем будет жестоко убит разъяренными солдатами. Вспомнят ли участники сейма о том, что лишь один Богуслав пытался предупредить о грядущей трагедии?

Вспомнит, пожалуй, лишь один Михал, попытавшийся предложить освободившуюся булаву польного гетмана именно Богуславу. И даже Мария Гонзаго будет не против, но ее условие — женитьба Богуслава на ее племяннице Бенедикте — Слуцкий князь не примет. Для него существовала лишь одна-единственная девушка в мире — Анна Мария Радзивилл. Ну, а пока предупреждение Богуслава утонуло в общем шуме и громких ударах деревянного молотка председателя. Как только тишина вновь воцарилась, Ян Казимир снова повернулся в сторону Михала:

— Очень благодарен вам, полковник, за все, что вы сделали родной стране, за то, что всегда остаетесь верным солдатом своего короля. Мы за ваши геройства и подвиги награждаем вас очередным повышением с присвоением вам должности Виленского каштеляна.

Все зааплодировали. Раздались крики: «Виват!» Те, кто только что волком смотрел на Михала, улыбались ему. Молодой князь по-мальчишески смутился, поклонился королю, шляхте…

— Как ловко, однако, король ушел от твоего замечания по комиссарам, — ухмылялся Богуслав после окончания сейма, поздравляя Михала с очередным повышением, — но браво, Михась, браво! Ты сегодня был звездой всего сейма, не то что я со своей дурацкой грубой манерой общения non sine etiam vitae meae periculo (даже не без угрозы для моей жизни — лат.)\ Дзякуй, что поддержал меня с защитой прав протестантов, и ариан в частности. После смерти Януша я, похоже, единственный, кто этим хоть как-то занимается в сейме.

— Не единственный. Я всегда буду поддерживать и защищать права и протестантов, и православных, и иудеев, и мусульман перед польским королем. Здесь ты прав, они порой забывают, что в Речи Посполитой далеко не все католики.

— Поздравляю тебя и с первенцем. Уже как-то назвали мальчика?

— Богуславом.

— Да ну! — брови Богуслава взметнулись вверх.

— Пусть ты и плохой дипломат, — улыбнулся кузену Михал, — но я хочу, чтобы мой сын вырос таким же смелым и успешным воином, как ты. Ну, а дипломатии я его научу…

Они медленно шли по коридору, минуя зеркала, картины и латы рыцарей времен Ягайло, этого первого литвина в польской короне, который так и не научился говорить по-польски. Каблуки гулко стучали в пустом коридоре, слегка скользя по начищенному до блеска мраморному полу.

— Иногда мне кажется, Михась, что и не ты меня младше на пятнадцать лет, а я тебя!

— Мне так тоже порой кажется, — улыбнулся Михал.

— Я в твои годы все же был менее терпеливым! Всегда готов был правду сплеча рубить. Но… это плохая черта в политике.

— Это уж точно. Я, кстати, думал, как же тебе исправить твою пошатнувшуюся репутацию у поляков и придумал.

— Да что ты говоришь?!

— Точно.

— И что же мне нужно сделать?

— Ты, Богуслав, прекрасный рассказчик, пишешь вдохновенные гимны. Как внимательно, открыв рты, тебя слушают не только молодые паненки, но и умудренные опытом паны, прямо затаив дыхание, когда ты рассказываешь про бои с испанцами, про дуэли, Бастилию, про то, как чуть не погиб в шторме на море, про разгром Хмельницкого и татар! Напиши про все это роман, только обязательно на польском языке, или если не можешь роман, то хотя бы автобиографию. И мы эту книгу издадим в Польше.

— Шутишь? — Богуслав аж остановился, с удивлением глядя на кузена. — Бастилия, говоришь? А что насчет того, как я громил Полубинского и Короткевича? Как гонял, словно зайца на охоте, Сапегу и отстрелил под Варшавой башку Ковалевскому? А как насчет Трансильвании, где я делил земли Речи Посполитой вместе с Ракоши и Хмельницким, словно речь шла о серебряных ложках умершей бабушки Альжбеты?

— А вот про это ты вообще ничего не должен писать. Свой союз с Карлом Густавом распиши как временную вынужденную меру, мол, Родина была в опасности и никто не помогал, ну, а потом-де вернулся в лагерь любимого Яна Казимира. Ну, не мне же тебя учить, что стоит писать, а чего нет! — всплеснул руками Михал и, неожиданно покраснев, добавив:

— Вот послушай. Может, это тебя натолкнет.

Михал неожиданно отвернулся от Богуслава, подошел к окну и, глядя сквозь мутное стекло на дворцовый двор внизу. принялся читать:

Руды певень драпежна б ’е хціваю дзюбай,

Нахілілася долу зламаная сліва…

Крумкачы ў прадчуваньні крывавай пагубы

Завял i карагод над харугвай маўклівай…

Паўтараючы сэрдцамі покліч Айчыны,

Удыхаючы прагна паветра абшарау,

Конным шыхтам загаду чакаюць ліцьвіны,

Ваяры маладыя, гиэсьць соценъ гусараў…

Нібы грымнула зь неба: «Абранцы Радзімы!

Абаронім жа гонар братоў паспалітых!»

Шаблі вырваўшы з похваў, ашчэрыўшы дзіды,

Рушаць вершнікі ў бой — на варожых наймітаў!

Для паэтаў вайны не бывае сумневаў,

Подых еернае згубы спыніць іх ня здольны…

Залп гарматаў… у чорнага дыму cnaeeea…

Гінуць шчырьія бойцы, і гінуць няўмольна.

Звон ляза… Грукат латаў… Хрып коняў… I стогны…

Посьвіст куляў сьмяротных… крывавая поўня

3 плачам коціцца зь неба на сьнег бел-чырвоны…

Усе меней на полі штандартаў з «Пагоняй».

Злоснай хеўрай сьціскаецца ворагаў кола…

Ды жыве ліцьвіноў непарушная вера!

Решткі слаўнай харугвы ня хіляцца долу:

«Хто жывыя? Да зброі! Гусары, наперад!»

Дапамогі ня будзе. Ня будзе ратунку,

Будзе вечны спакой. Будуць гонар і слава…

У Бялолукскім полі апошні прытунак

Напаткалі ліцьвіны. Шэсъцъ Соценъ Гусараў.[20]

Михал замолчал, упершись горячим лбом в оконное стекло, глядя, как внизу расходятся группами шляхтичи, живо жестикулируя и обсуждая насущные вопросы… Богуслав тоже молчал, подперев подбородок пальцами. В его глазах заблестели слезы. Михал обернулся на кузена и остолбенел — он явно не ожидал такой сентиментальности от своего вечно ироничного родственника. Богуслав тряхнул головой, кивнул:

— Впечатляет, Михал. Сильно, пан брат, очень сильно. Это мне следовало написать такой верш. Ты ведь никогда ранее не писал, в отличие от меня?

— Так. Не писал. И этот верш написал вовсе не я. Это Самуль, наш пан Кмитич, прислал из своего лесного отряда. Вот же чудак! О себе лишь две строчки начертал, а потом на целую страницу вот эту поэму, посвященную Ковалевскому, Хворостовскому и другим героям. Вечная им слава. Если бы не ты, Богусь, я бы тоже остался там, под Бялолукским лесом. Странно, не правда ли? Меня твое присутствие спасло, Со-бесского и Полубинского тоже, а вот Ковалевского погубило.

Богуслав хотел что-то сказать, но Михал положил ему на плечо руку, продолжая сам говорить:

— Я ведь в той трагедии нашей тяжелой кавалерии раньше винил в первую очередь Карла Густава, Фредерика Брандер-буржского и даже тебя. Но вот время прошло, и теперь мне кажется, что больше виноваты я сам и мой крестный. Сапега остался чистеньким, умело изобразив травму ноги. Кмитич… Он вообще не хотел во всем этом участвовать и ушел от Яна Казимира после того, явно в обиде и на меня.

— Ковалевского и остальных погубил не ты, и даже не я, а Ян Казимир, — глухо ответил Богуслав, опустив голову, — поляки смотрели, как гибнут литвинские гусары за Варшаву, а потом бросились бежать, оставляя свой город. Позор им и всему королевскому войску.

— Каюсь, — словно и не слышал кузена Михал, — я и на тебя зуб имел, думал, вот Богуслав, какого черта он делает в той армии шведов. Только сейчас я понимаю: ошибался и я не меньше. Ведь я считал, что чем быстрее выбросим из Польши Карла, тем быстрее поляки кинутся помогать нам выбрасывать из Литвы московитов.

— Точно так же рассуждал и я, — грустно улыбнулся Богуслав, — думал, чем быстрее шведы и немцы помогут разбить Яна Казимира, тем быстрее помогут выбросить из страны царских гуннов. Какой смысл был в том, что под Варшавой погибла большая часть всей элитной конницы Литвы? Какой смысл в том, что гибли и мои драгуны и гусары? Но я и сейчас так же думаю, как и тогда: неужели нашим католикам дороже престиж короля, чем собственная Спадчина? Ведь эти шестьсот молодых гусар могли запросто опрокинуть не один стрелецкий приказ под Слуцком, Менском или Оршей!

— Верно, Богусь. Все так закручено на этой войне! — вздохнул Михал. — Если бы все знать наперед, любый мой брат! Если бы! Тем не менее я твой должник и теперь тоже хочу спасти тебя. Напиши оправдательную перед великим князем биографию, Богусь!

— Что ж, идея хороша, — усмехнулся Богуслав, — хитрюга ты все же, братко! Ой, хитрюга! Пожалуй, в этом в самом деле есть necessitatem[21]. Только думаю, что на бумаге мой слог не столь красив, сколь на устах.

— Не важно. Ты, главное, напиши. Нужно твое возвращение. Видишь, в Польше все более-менее утряслось: шведы и немцы ушли, Ракоши разбит и выплатил солидную контрибуцию. Скоро и царя додавим. В этом, уверен, есть и заслуга тех павших шести сотен наших гусар.

— Ну, котелок у тебя, Михал, определенно варит вкусные каши! И на фоне твоей мудрой дипломатии вот такой возникает вопрос, который я не успел тебе задать во Львове, на твоей свадьбе: как так получилось? Почему? Как ты так вляпался к этим Собесским с твоим-то умом?

Михал вздохнул и усмехнулся:

— Оно верно, все началось очень даже смешно и глупо.

Они, заложив руки за спину, шли по дворцовому коридору, а Михал вкратце рассказывал историю знакомства с Ката-жиной. Богуслав смеялся, аж слезы выступили из глаз.

— Это хорошая тема для французской комедии! — хлопал в ладоши и хохотал Богуслав. — Ты тоже можешь описать все это! Хоть бы и под чужим именем! Ну, братко, и ты не жалеешь, что вот так женился?

— Представь себе, уже нет. Даже счастлив! Тогда, когда я лежал с Катажиной в постели после всего, мне было так хорошо, как еще никогда не было! Я лежал и думал, что никуда бы не ушел — лежал бы с Катажиной так всю жизнь.

— Значит, влюбился, — усмехнулся Богуслав своей ироничной улыбочкой, — ну и слава Богу. А то я подумал было, что ты женился из своей знаменитой жалости и чувства сострадания. Или, — Богуслав скривил презрительно губы, — чтобы породниться с Собесским.

— А что такого уж плохого в Собесском?

— То, что он норовит окончательно стать поляком! Как и ты, между прочим. Еще чуть-чуть и…

— У соседних народов это, Богуслав, часто происходит. Вот Петр Кмит был краковским воеводой, поляком. А теперь Кмитичи — русские литвины! Твой любимый Карл Густав тоже с немцами переплелся ветвями.

— Плохой пример! — махнул перчаткой Богуслав. — Карл, Кми-ты… Кмиты, как раскидистый дуб, упираются своими ветвями во все стороны света. Ты лучше наш род возьми. В нашей семье были и немцы, и шведы, и голландцы, и поляки, однако мы всегда помнили свои корни, свой дом. Собесский — русский, живет в русском Львове, но считает себя, русского галицкого князя — поляком. Одни русские люди не видят ничего дурного в похожей польской мове и католицизме, тоже, вроде бы, похожей религии, другие не видят ничего особенно дурного в православии вроде бы тоже почти русского царя Московии… Так мы, братко, через сто лет вообще исчезнем. Поделят нас московиты и поляки! Pro pudor! (Каков позор! — лат.) Что же это за бесхребетность такая! Мне было противно наблюдать на вашей свадьбе всех этих пшекающих католиков. Уши режет, когда твоя Катажина постоянно вставляет в свою речь польские словечки!

— Мне, к примеру, не нравится, как ты вставляешь латинские словечки! Но я тебе об этом не говорю!

— Уже сказал. Хотя не обо мне речь. Твоя кабета хотя бы один язык в совершенстве знает?

Тень набежала на симпатичное лицо Михала. Богуслав говорил сущую правду — образование Катажины оставляло желать лучшего.

— Ты прав, Богуслав, грамматике она, может, обучена и плохо, но женской мудрости в ней сполна! — Михал нервно провел рукой по лбу. — А польский язык, так уж сложилось, им ближе. Но ты на это как-то слишком уж болезненно реагируешь! Я понимаю твою нелюбовь к полякам. Но давай будем честными: кто нам сейчас помогает в войне с царем? Шведы? Нет! Поляки все-таки!

— Да уж, — усмехнулся Богуслав, — помогают! Сегодня чуть во второй раз Литву москалям не сдали со всеми потрохами. А шведы, между прочим, пусть и не так, как хотели все мы, но единственные нас поддержали в начале войны. Хоть какие-то города, но защитили. А что делали поляки в те дни? Да они по собственной глупости с этими же шведами развязали войну! Вот закончится все, надо вернуться к временам Витовта- своего великого князя провозгласить! Тебя королем сделать! Чего улыбаешься? Наши радзивилловские земли по территории не уступают площади Бельгии! Ну, хорошо, не тебя, так меня! Что ты к этим полякам так прилип? Смотри, у норвежцев тоже есть свой король, признающий первенство то датского, то шведского! И мы, если надо, признаем главенство польского короля как главного монарха, но в случае войны у нас все же должен действовать свой король и свой главнокомандующий! И не надо будет сидеть и ждать решений из Варшавы. Из-за этой Варшавы, любый мой Михась, и польского короля всей Речи Посполитой нас не только варварская Московия поляками считает, но и просвещенная Франция! Раз король поляк — значит, все поляки. Княжество Литовское? Ну, наверное, это Восточная Польша — вот как думают французы и испанцы! И так и будет. Если мы страна, держава, народ, в конце концов, то нужен и свой король. Ведь не отказались мы от собственного сейма, от монеты собственной и армии!

— Ты прав, но, — Михал остановился и на каблуках по скользкому полу резко повернулся к Богуславу, — это нужно было делать до войны. Ты сам зачитывал про наши потери. Они просто ужасны. Отделяться от Речи Посполитой в такое сложное для Литвы время считаю преждевременным. Мы сейчас без Польши пропадем. Хотя свой король, конечно же — дело заманчивое.

— Только вначале нам нужен переходный король, — поднял вверх указательный палец Богуслав. — Что я имею в виду? Нужен такой польский король, который сам скажет о том, о чем мы только что говорили, и сам предложит двукоролевие. Иначе может вспыхнуть гражданская война. Я же хочу, чтобы переход к двукоролевию был amicabiliter compromistum[22]. Еще одной войны мы не выдержим. И вот теперь давай вернемся к нашим Собесским.

— К тому, что породниться с Собесским ты считаешь плохим делом?

— Наоборот! Твое родство с Собесским — это просто прекрасно!

Михал вновь остановился и удивленно уставился на Богуслава. Только что Богуслав поливал Собесского из всех орудий, а сейчас уже хвалил.

— Что-то я тебя не пойму, — Михал вопросительно упер круглый набалдашник своей трости в грудь кузена. Тот лишь лукаво улыбнулся:

— Сейчас поясню. Ты заметил, что наша семья после смерти твоего отца утратила всякое влияние на Яна Казимира?

— Как уж тут не заметить! — развел руки в стороны Михал. — Похоже, теперь лишь лапки Марии Гонзаго прочно руководят нашим великим князем.

— Так, Михась! И эти, как ты правильно выразился, цепкие лапки повернули нашего увальня лицом к Франции, словно с французами Польша подписала Люблинскую унию, а не с нами.

— Ты предлагаешь переизбрать короля?

— Ну, этого сейчас никто не позволит. На переправе коней не меняют — плохая примета. А вот после войны на трон Речи Посполитой понадобится новый король. Наследника у Яна Казимира так и не родилось. Француз не должен пройти никак, и, думаю, не пройдет. Кто же?

— Я бы избрал Кмитича. Это был бы второй Витовт!

— Ну, — Богуслав сморщил нос, — Кмитич не подойдет. Он — мужик.

Михал метнул сердитый взгляд на Богуслава:

— Не оскорбляй моего сябра! Он благородный и честный человек, и мужицкого в нем нет ничего!

— Я тоже восхищаюсь Кмитичем, — успокаивающе выставил вперед ладони Богуслав, — тут notandum (нужно заметить — лат.), что сам Кмитич не захочет сидеть на троне со скипетром и державой, важно раздувая щеки. Скорее лесником пойдет работать, чем согласится на роль короля!

— Это точно, не захочет. Здесь ты прав.

— Вот и я том. Кмитич слишком умен и независим, чтобы обременять себя самой неблагодарной на свете профессией. И я тоже никогда бы не стал королем. И ты! Если бы даже уговаривали. Радзивиллы должны стоять у трона, но не сидеть на нем. Сидеть же на троне должен человек не умудреный, но жаждущий повелевать и властвовать. При этом он должен не уметь руководить, ибо это будем с успехом за него делать мы — Радзивиллы.

— И ты считаешь, что Ян Собесский такой вот любящий власть идиот? — вновь оскорбился Михал, теперь уж точно понимая, почему упомянул Собесского Богуслав.

— Не идиот он! — замахал множестом завитушек на светло-буром парике Богуслав. — У него есть большой плюс: он свой и для поляков, и для русин, и для литвинов, и его все за своего считают. Сам же Ян — простодушный и храбрый человек, но не без некоторого тщеславия, и он, что важно и что очень хорошо, не семи пядей во лбу, как и его сестренка! То, что надо, мой братко Михал! А разве твоя жена откажется быть сестрой короля? И у тебя, насколько я заметил, с ним очень доверительные отношения!

— Это так. Он делится со мной самым сокровенным, — задумчиво поглаживал подбородок Михал. Ему идея Богуслава уже начинала нравиться. Михал не совсем разделял мнение, что у Княжества должен быть свой король. Этим, как ему казалось, окончательно разрушалась бы Речь Посполи-тая. Михал не хотел развода с Польшей. Кризис 1654 года, когда Литва осталась наедине со своей проблемой, он объяснял политическим кризисом не только Литвы, но и Польши, тоже ставшей легкой жертвой. Польша в те дни не могла помочь ни себе, ни Литве. Сейчас же все возвращалось с головы на ноги. И уж если королем Речи Посполитой будет, к примеру, Собесский, то Михал в том видел лишь благо для всей Республики, как и отпадающую необходимость отделяться от Польши. Вероятно, если будет королем Собесский, то не понадобится и выбирать своего короля Литве, ибо Собесский будет «свой», dobry król (добрый король — польск.) и для поляков, и для всех русских граждан ВКЛ.

— Если мы сможем заставить всю литвинскую шляхту проголосовать за Яна Собесского, — сказал Михал вслух, — что, уверен, будет очень легко сделать, то у нас на троне будет стопроцентно свой человек. И возможно, даже двукоролевие не понадобится, ибо мы, Радзивиллы, через меня и Катажину сможем ad negotia Reipublicae admissus (быть допущенными до дел Речи Посполитой — лат.), — на манер Богуслава вставил латынь Михал, лукаво взглянув на кузена.

— Это только если Ян нас будет хорошо слушаться, — задумчиво кивнул Богуслав, — но… власть людей иных меняет до неузнаваемости, милый мой Михал. Я все же за то, чтобы использовать твоего родственника именно как ступень к отделению от Польши.

— Уф! — Михал с досадой вздохнул. Богуслав-таки не разделял его мнения по сохранению Речи Посполитой.

— Добре, согласен, — неожиданно произнес Несвижский князь, — но мы сейчас говорим так, будто выборы уже на следующей неделе. Все это слишком преждевременные разговоры, Богуслав, — Михал продолжал задумчиво поглаживать подбородок, — победим царя, тогда и поговорим, братко. Расскажи лучше про ваши дела с Аннусей. Глебовичи отстали со своими грязными претензиями на ее наследство?

— Претендуют, мрази, на Биржи! А для меня он как для тебя Несвиж! Мой официальный титул, если ты еще не забыл, даже не «Слуцкий князь», как меня все именуют, а «князь на Биржах и Дубинках».

— Глебовичи не имеют никакого права на Биржи. Борись. Я же, со своей стороны, сделал все, чтобы ты здесь вот так запросто ходил и выступал на сейме.

— Дзякуй тебе, Михал… Кстати, а где именно находится сейчас наш упомянутый всуе друг Кмитич?

— Партизанит. Но точно не знаю где. Ушел в леса, собрал партизан, да и наводит страху на московитов по всему Полоцкому и Витебскому воеводствам. Говорят, даже пару городов отбил.

— Ну и молодец. Сам себе армия. Всегда завидовал его самодостаточно сти!

— Он свободен, — тихо произнес Михал.

— Что? — не понял Богуслав, нахмурив темную дугу брови. — Что значит «он свободен»?

— Это значит, что мы с тобой не свободны так, как Самуль. На нас цепями висят обязательства, гонор… Кмитичу плевать на все это. Я тоже завидую, что у него так все легко получается. Но мы — Радзивиллы. У нас так никогда не получится.

— Проклятый род? — Богуслав вопросительно уставился на Михала.

— Не проклятый, — возразил Михал, — а Богом избранный. А эта честь всевда тяжела, Богуслав. На нас ответственность лежит.

— Вот именно, — вновь поднял вверх указательный палец Богуслав, — и я эту ответственность уже чувствую, как она давит мне на плечи. Если мы не определимся с кандидатурой будущего короля Речи Посполитой сейчас, то очень скоро это окажется вообще поздно делать. Мы обязаны опередить конкурентов. Ты со своего бока и с бока жены своей намекни Яну, что вся Литва пошла бы за Собесским, выдвинь он свою кандидатуру на пост короля.

— Хорошо, — кивнул Михал, — ну, а пока я хочу все-таки вытащить Самуля из его любимых лесов, а то совсем в медведя превратится! Уже второго гонца посылаю к нему. Хочу, чтобы помог воевать против Хованского.

— Да уж, Хованский от одной его фамилии бежать будет до Смоленска, — усмехнулся Богуслав, даже не подозревая, насколько его слова окажутся пророческими.

— И последнее, — Михал остановился, повернулся к Богусла-ву, но опустил голову, не решаясь смотреть ему в глаза, — меня очень волнует судьба Аннуси, Анны Марии Радзивилл.

— В каком смысле? — нахмурившись, насторожился Богуслав.

— Ты, Богуслав, откровенно не прав в отношении своей воспитанницы. Ты ее любишь. Это я знаю. Любишь, но боишься своей любви и скрываешь ее и от Аннуси, и от себя самого. Что в результате? Ты отшиваешь женихов одного за другим. Да, Михал Пац не пара ей. Тут ты прав. Но ведь тебя никогда никто не устроит. В тебе кипит жгучая ревность, — Михал только сейчас поднял глаза на кузена, ожидая бурю гневных эмоций с его стороны. Но Богуслав стоял абсолютно молча и мирно слушал, слегка склонив голову, словно раздумывая.

— Девушке пора замуж, — продолжал Михал, — с твоей ревнивой опекой она может не получить вообще никого. Подумай. Решись хоть на что-нибудь.

— Хорошо, — Богуслав неожиданно улыбнулся и потрепал Михала по плечу, как бы говоря: «Все будет добра!»

— Что значит «хорошо»? Ты что, просто успокаиваешь меня или…

— Или! Не хвалуйся, братко. На следующей неделе, а может, даже раньше, я пошлю к Аннусе своего надежного человека с маленьким, но очень важным подарком.

— С каким?

— Угадай.

— Мне хотелось бы, — Михал явно волновался, аж пот выступил на его чистом высоком лбу, — чтобы это была красная бархатная шкатулочка с обручальным золотым колечком.

— Ты ужасно догадлив! — засмеялся Богуслав.

— Нет, ты серьезно? Ты это сделаешь?

— Так, мой милый Михаська! Дзякуй, что натолкнул меня на мысль! — лицо Богуслава сияло. — Сегодня у тебя все получается. Сегодня твой день, пан Виленский каштелян!

— Ну, виншую, Богусь! Наконец-то! — Михал крепко обнял кузена, а из его глаз брызнули слезы, слезы радости за двоюродного брата, слезы, которыми он оплакивал свою первую, безнадежную любовь. Как много стоило Михалу сказать Бо-гуславу то, что он сказал только что! Как много он над этим думал! Но Богуслав полагал, что его кузен плачет от чистого счастья. Слуцкий князь, смеясь, хлопал Михала по спине ладонью:

— Ну-ну! Тише! И не жми меня так! Задавишь!.. Ты мне лучше ответь, мудрец, найдется ли в Речи Посполитой священник, которым я буду humanissime exceptas (очень хорошо принят — лат.), который благословит нас?

— В самом деле, — Михал оторвался от кузена, вытер платком влажные глаза и пристально посмотрел на Богуслава, — это не праздный вопрос. Ведь ты кальвинист, протестант! Но… протестанты не решат твоей проблемы, а над католиками есть Папа Римский.

— А этот старый хрыч жаден и продажен, — радостно хлопнул по плечам Михала Богуслав, — и мы его просто-напросто купим! Я напишу заискивающее письмо Папе и пошлю ему увесистый сундучок. Как?

— Пойдет, — улыбнулся Михал, — тебе Папа сделает снисхождение, это уж точно. Особенно за сундучок.

И оба кузена весело рассмеялись.

Едва расставшись с Михал ом, Богуслав бросился к кафедре и отписал два письма: одно — Папе Римскому, второе — Анну-се. В письме он напрямую предложил руку и сердце. Впрочем, Богуслав знал, что его возлюбленная ждет этого предложения лично, но объясниться на письме казалось ему проще. Он писал, что ждет благословления и разрешения от Папы Римского. Боясь, что Аннуся усомнится в его чувствах в случае отказа Папы, Богуслав добавил:

«…Ежели от Папы Римского разрешения не будет, то в таком случае Ваша Княжеская Милость хотела бы выйти за меня, слугу своего? Во-вторых, если мы поженимся без папского благословения и это вызовет шум, упреки, умножающиеся проблемы, не станет ли Ваша Княжеская Милость ставить мне в вину, а сносить все терпеливо и не показываться в тех местах, где подстерегать Вашу Княжескую Милость могут неприятные впечатления, с этим связанные? И ежели бы мне пришлось в ущерб нам обоим некое решение принять, wo, будучи даже в неких чужих краях, Ваша Княжеская Милость хотела бы участь мою разделить и за фортуной моей вслед идти? Потому как сила силенная у нас недоброжелателей, и ко всему готовыми мы быть должны, ибо зла в мире больше, чем добра, ожидать приходится. Будь снисходительна, Ваша Княжеская Милость, что так открыто пишу, исполненный искреннего, доброго и любовью возвышенного чувства. Уже я буду изыскивать все возможные способы для нашего соединения. Прошу же, моя любимая мшостивая Княжна, будь ко мне любезна, не забывай того Богуся, который есть и будет до гробовой доски твоим…»

Глава 28 Крест Кмитича

Адресуя теплые слова в адрес Кмитича, участники сейма, как и Михал, конечно же, даже не догадывались, какая угроза висела над обожаемым всеми оршанским князем буквально месяц назад. И исходила эта угроза главным образом из… сердца самого Кмитича. Оно разрывалось. Князь любил Елену, сам признавался ей в этом, знал, что и она неравнодушна к нему, но… Их отношения не развивались никак. Елена всем своим видом давала понять, что от своего убеждения, о чем уже не раз говорила, не откажется. «У нас разные жизненные пути». Легкие темные круги под глазами Елены, однако, говорили Кмитичу, что молодой женщине совсем не просто говорить «нет», невероятно тяжело давить в себе чувства, отвечать дежурной улыбкой, когда хочется броситься в объятья, по-мужски жать руку, когда сердце жжет желание поцеловать его обветренные губы…

— Мы не должны обманывать хотя бы сами себя, — как-то сказал Елене Кмитич наедине, но та лишь нахмурилась, ничего не ответив полковнику.

Кмитич страдал, мучался, заставлял себя думать об Алесе, но ничего путного из этого не получалось. Или для того, чтобы больше обратить на себя внимание Елены либо разбудить в ней жалость, или же просто чтобы положить всему этому конец, Кмитич собрался с небольшим отрядом совершить налет на Борисов. Дело в том, что уже более года как отряд Багрова практически превратился в отряд пана Кмитича, как партизан Беловой все чаще и чаще называли местные жители Витебского и Полоцкого воеводств. Елена официально все еще считалась главным командиром, но на практике Кмитич был куда более авторитетным предводителем. Под рукой Кмитича находилось до полутора сотен человек, которые подчинялись непосредственно ему, оршанскому полковнику.

Слава о дерзких партизанах по Полоцкому, Витебскому и Менскому воеводствам была столь громка, что потери от боев отряд Багрова с лихвой восполнял постоянно прибывавшими в отряд крестьянами из разоренных московитами сел и хуторов или горожанами из захваченных местечек. Порой приезжали на повозках, груженных оружием и провиантом, люди, которых отряжали Кмитичу витебские и полоцкие шляхтичи. А однажды часовые привели в отряд двух французов в разукрашенных лиловыми перьями шляпах с высокими тульями. И Кмитич, и Елена были немало удивлены, услышав, что французы являются королевскими офицерами, приехавшими в отряд повстанцев по приказу Людовика в ответ на запрос Богуслава Радзивилла, чтобы обучать партизан Кмитича самим мастерить гранаты, делать разрывные ядра и обращаться с огнестрельным оружием.

В середине января Кмитич узнал, что его родное местечко Бабиничи, к югу от Орши, где он родился в фамильном поместье Кмитичей, занято московитским гарнизоном в триста стрельцов, пехотинцев и наемных казаков. Бабиничи, до сих пор божьими молитвами избегавшие сапога чужого солдата, были разорены, а староста Градович замучен до смерти. Кмитич со своей сотней лихо налетел на местечко ранним утром. Оккупанты, захваченные врасплох, были порублены саблями, поколоты пиками и посечены пулями. Лишь пару десятков спаслось бегством. Почти пятьдесят пленных были безжалостно казнены — повешены с табличками на груди, перечислявшими их преступления перед мирным населением Княжества. Впрочем, шестнадцать пленных казаков горячо высказывались за присоединение к отряду партизан, но Кмитич провел дознание, и местные жители подтвердили, что сии «добровольцы» особенно лютовали в Бабиничах по части грабежа и убийств. Разъяренный оршанский князь никого не пощадил.

Освобождение родного поместья, впрочем, не особо обрадовало князя: треть обитателей Бабиничей — более ста человек — либо были убиты, либо бежали, замучен старый добрый Градович, исчезли из отцовской конюшни все кони, а любимая мельница Кмитича сгорела. Теперь же Кмитич рвался напасть на Борисов, что многим казалось безумием. Безумием это и было.

— Город на ладан дышит. Один сильный удар — и мы ворвемся в Борисов, — запальчиво говорил Кмитич своим ратникам, — главное, договориться с горожанами, чтобы открыли ворота. И тогда смерть захватчикам!

— Это глупо. Гарнизон в Борисове силен и многочислен, а наших сил очень мало для штурма. Я не даю добро, — возражала Елена.

— Тогда я сам со своими хлопцами осуществлю задуманное, — пристально смотрел в глаза Елены Кмитич.

— Я запрещаю, — холодно отвечала Елена.

— А я и не спрашиваю. Просто ставлю тебя в известность, — холодно отвечал ей оршанский князь…

Из командиров лишь Сичко вызвался идти с Кмитичем, а его друг вилинец Плевако, к которому Кмитич уже начинал ревновать Елену, остался в лагере.

Два дня хоругвь в полтораста партизан кружила вокруг города, засылая в Борисов лазутчиков. Переодевшись в нищего, в город пробрался и сам Кмитич. Он встретился с бурмистром Тарасевичем и узнал, что борисовчане уже, в принципе, готовы к бунту, уже не раз пытались его поднять, но гарнизон московитов был недавно укреплен, а стены города слишком крепки для взятия Борисова такой небольшой хоругвью, как была у Кмитича. «Тут без пушек, без подкопов и без шанцев делать нечего», — думал и сам Кмитич, но все равно решил рискнуть и взять нахрапом упрямый город.

— Нам бы, главное, ворваться в ворота, — убеждал он бурмистра, — а ваша задача, пан Тарасевич, открыть нам эти самые ворота. Если мы беспрепятственно войдем, то штурма не потребуется, а мои хлопцы каждый трех московитов стоят.

Но умудренный житейским опытом, Тарасевич все равно колебался.

— Слишком уж малая у вас сила. Тут их почти пять тысяч, — говорил он, бросая на Кмитича недоверчивые взгляды. Однако темпераментный оршанец продолжал убеждать, говорил, что как только его хоругвь ворвется в город, то подоспеет и еще две сотни, а там и остальной отряд подойдет.

— Фактор неожиданности — великая вещь, — убеждал Кмитич бурмистра, и тот скрепя сердце согласился, предупредив, однако:

— Ворота я ночью распоряжусь тайно открыть, но сам буду делать вид, что ни при чем, что ничего не знаю. Если попытка сорвется, то ваши, кто случаем в плен угодит, не должны меня вспоминать вообще. Лады?

— Договорились, — кивал Кмитич, отчасти понимая, что рискует, подставляет под меч и пулю себя и своих людей, но уже ничего не мог с собой поделать: эта любовь скрутила его в бараний рог, мучила и терзала, словно палач, бьющий кнутом жертву, заставляла идти на безумные поступки. «Ничего, прорвемся, — говорил себе Кмитич, — я ей покажу, что значит Кмитич. Елена еще узнает меня, а если нет, то нехай меня убивают москали! И пусть она горько плачет!»

В середине марта снег все еще лежал на промерзлой за последний зимний месяц земле, а погода стояла, словно осенью, хмурая, небо заволокло серо-белесыми облаками, как будто все еще царил зимний февраль. Глядя из седла на изгиб узкой Березины, чернеющие на фоне все еще белых от снега крутых берегов голые деревья, словно аккуратным брадобреем подстриженные ровно сверху, с уже сидящими на мириадах голых веток грачами, Кмитич с тоской подумал, что его родная страна почему-то и представляется ему таким вот грустным зимним пейзажем, скупым, но до слез родным. Словно прощаясь, смотрел Кмитич на эти голые деревья, на темную воду реки, думая о том, что задумал безумие. «Ерунда! — гнал он тревожные мысли. — Безумие только и помогает выжить на этой войне. Мне же помогает если не Бог, то сам дьявол». Тем не менее чувство, что он прощается с родной стороной, не покидало полковника. «Может, повернуть назад? — задавал он себе вопрос, но тут же отвечал: — Обратной дороги нет! Или овею себя славой освободителя Борисова, или геройски сгину под стенами города!»

Ночью ворота Борисова открыли, и хоругвь в сотню всадников влетела в город. Первая неудача — внезапности не получилось. Практически тут же в ночной тишине, нарушаемой только топотом копыт, громко бабахнули выстрелы мушкетов, пальнула пушка. Партизаны сшиблись с конными стрельцами, зазвенела сталь. В какой-то момент на темных улицах Борисова все смешалось, и нельзя было понять, где свои, а где чужие, кони храпели и ржали одинаково, одинаково громко кричали люди. Оставшиеся за стенами города пятьдесят человек под командованием Сичко бросились на выручку товарищам, но в хаосе ночного боя долго не могли сориентироваться, открыв стрельбу по своим же…

Кмитич бился в первых рядах. Он уже свалил ударом ка-рабелы с коня здоровенного бритоголового стрельца. Кмитич вообще обратил внимание, что в гарнизоне Борисова, похоже, сидит некий отборный полк головорезов — все московиты огромного роста, в черных, почти поповских рясах, вооруженные до зубов, многие с уже зажившими шрамами на лицах. Эти громилы дрались отменно. Партизаны начали медленно отходить. Но ворота захлопнули, и хоругвь Кмитича взяли в кольцо. Вскоре со стороны зазвучали новые выстрелы, и Кмитич понял, что люди бурмистра стараются как-то помочь ему.

— Пробивайтесь к воротам и откройте их. Взорвите гранатами! Я вас прикрою! — крикнул Кмитич Сичко. Тот кивнул и бросился выполнять приказ. Кмитич продолжал сдерживать напор врагов. Партизаны дрались самоотверженно, но московитов скопилось вокруг них втрое, а может, и вчетверо больше… Ухнула граната. Потом еще две. По крикам и шуму Кмитич, уже раненный в плечо и бедро, слышал, что Сичко удалось открыть ворота и отогнать от них московитов. Но надолго ли?

— Уходим! Все! Быстро! — кричал Кмитич своим ратникам.

Партизаны, с трудом отбиваясь и отстреливаясь, бросились обратно, вон из города, оказавшегося для них коварной мышеловкой. Кмитич яростно рубил своей верной саблей наседавших врагов, сжимая в левой руке мушкетерский дагой, которым орудовал также весьма умело — уже ранил им четверых.

— Уходим, полковник! — крикнули ему.

— Уходите! — ответил Кмитич. В этот самый момент он хотел лишь одного: остаться и умереть, умереть за все свои просчеты, за погибших товарищей, за любовь. Чувствуя свою роковую ошибку, Кмитич жаждал теперь искупить свою вину кровью. Погибли его люди, вероятно, треть от всей хоругви, и он, Кмитич, должен за это ответить.

К нему подскочил очередной вражеский всадник, вскинул пистолет. Выстрел. Но Кмитич успел пригнуться — пуля просвистела у самого уха. Однако, выпрямляясь, Кмитич угодил под удар ручкой пистолета по голове. Все закружилось и поплыло перед глазами. После яркой вспышки от удара Кмитич вообще утратил на какой-то момент способность видеть. Новый удар вышиб его из седла. Полковник потерял сознание.

Очнулся Кмитич на холодном каменном полу лютеранской кирхи, его окатили водой из лоханки. Перед ним стояли люди в черных и серых одеждах, перетянутые ремнями. Ближе всех, с лоханкой, склонилось лицо какого-то чудовища: красное, словно маска, без бровей и ресниц, со скошенным на бок носом. «Неужто черти? Неужто пекло?» — первое, что успел подумать полковник. Руки человека над ним были такими же, как и лицо: обожженно-багровыми, словно он недавно побывал в огненном пламени.

— Очнулся, литовская мразь! — щербатый рот краснолицего растянулся в кровожадной улыбке.

Рядом на полу, видимо, сильно избитый, лежал еще один человек… Кмитича спрашивали, били, спрашивали опять, что-то о численности отряда. «Какая разница, все равно убьют», — отрешенно думал оршанский князь и молчал.

— Да зачем нам знать, сколько их! — крикнул кто-то с легким донским акцентом. Видимо, казак.

— Мы и так бачили, что их две сотни, не боле! Отымите зараз сорок два и получите около полутора сотен. С такой силишкой они сюда не сунутся!

«Значит, наших погибло сорок два, — соображал Кмитич, — сорок два человека на моей совести».

— Верно! Давай на крест его, и пусть вороны глазенки ему повыклевывают! — вновь оскалился беззубым ртом краснолицый. — Мы так у Чернова часто делали. Умирать будет, сволочь, медленно и мучительно.

«Значит, вот где они, недобитки Чернова, окопались! — вновь как-то безразлично подумал Кмитич. — А этот краснорожий, видимо, в Казимире свою отметину получил». Кми-тичу стало жаль, жаль лишь того, что не сможет забрать с собой на тот свет хотя бы одного из этих головорезов.

Кмитич молчал. Молчал, когда прижигали его огнем, когда, вытащив за ноги во двор, нещадно хлестали спину кнутом, да так, что кровь брызгами летела во все стороны… Молчал и второй истязаемый. Кто это был — Кмитич не мог видеть, лишь слышал глухие всхлипы этого человека и свист кнута, разрубающего воздух, вонзающегося в плоть. Пошел дождь. Первый весенний дождь. «Ангелы плачут по погибшим, может, и по мне», — вновь как-то без эмоций думал Кмитич, чувствуя, как дождевая вода капает на иссохшие губы.

Длинные волосы оршанского полковника превратились в мокрые спутанные струи — продолжение дождя. Дождь, похоже, торопил и палачей побыстрей заканчивать казнь. Все происходило во дворике лютеранской кирхи, уцелевшей лишь только потому, что она была построена из камня. Остальные расположенные рядом пять строений были сожжены до основания. Напротив кирхи стоял большой деревянный крест, также полностью уцелевший. На него и уложили истерзанное тело оршанского князя. Гвоздей не нашлось, и Кмитича крепко привязали к кресту веревками за руки и ноги. Вновь установили крест. Кмитич не чувствовал ни боли, ни страха, ни каких-либо других значимых ощущений. Он с трудом повернул голову и сквозь упавшие на глаза мокрые спутанные локоны волос посмотрел, как рядом возвышается второй крест. На нем висел человек с чубом на бритой макушке и безвольно обвисшими длинными усами. Кмитич узнал бурмистра Тарасевича.

«Сорок два… На моей совести. Но и за этого несчастного бурмистра я достоин казни», — подумал полковник. Палачи толпились внизу, громко хохоча. Их было около десяти — двенадцати человек. Кажется, они были все бывшими черновскими головорезами. Один из них с огорчением выкрикнул:

— Зря все это! Говорил я вам, зажарить бы их да сожрать! Мяса в городе и так нет, а эти вон каковы боровы! А челове-чинка, она того, сладкая!

— Дурак! — ругнул его краснолицый каратель. — Жрать этих латинян?! Чтобы заразиться их чертовой богохульной противной Богу ересью?! Ну уж нет!

Кмитич все это слышал, и ему вдруг стало смешно. Словно он подслушивал разговор двух монашек. Это надо же! Люди с обличием нехристей и убийц вдруг боятся какого-то богохульства! Кмитич усмехнулся. Ослабший, он уже не мог сдержать смеха, что лился из его груди, словно кровь из раны. Московиты с испугом уставились на Кмитича. Их всех обуяло суеверное жутковатое чувство при виде распятого, словно Христос, длинноволосого человека, который смеялся непонятно над чем. Глядя в страхе снизу вверх, они даже интуитивно сделали шаг назад, все десять человек, словно и в самом деле увидали Христа. Эти огрубевшие на войне люди привыкли не бояться ни пуль, ни стали, привыкли не обижаться на оскорбительные и бранные слова. Они привыкли лишь к крикам и мольбам о помощи, к тщетным просьбам о пощаде, но когда их жертва рассмеялась — в их грешные души закрался предательский страх.

А Кмитич, уже не в силах остановиться, ощущая при этом странную свободу от всего, что могло касаться человека, продолжал смеяться, его грудь сотрясалась, слезы текли по окровавленным щекам, падая вниз вместе с дождевыми каплями.

Первым пришел в себя краснолицый.

— Замолчи, сука латинская! — он выхватил саблю, чтобы рубануть наглеца по ногам, но…

Потусторонний страх охватил московитов, когда раздался жуткий протяжный вой. Каратели переглянулись.

— Волки?

— Вроде!

Вой повторился ближе. Длинный волчий вой, от которого холодела кровь в жилах. Вот он уже где-то совсем близко, словно из-за развалин самой дальней сожженной хаты. Казалось, огромная стая страшных волков без всякой боязни окружала людей, прячась за струями дождя, за кустами, за развалинами домов… Московитяне испуганно оглядывались, их руки машинально опустились на эфесы сабель.

Кмитич, истратив последние силы, уронил голову на грудь. Он продолжал улыбаться, словно уже был в другом мире, недосягаем ни для палачей, ни для дождя, ни для чего на свете. Оршанский князь уже не видел, как с жутким хрипом упал на колени краснолицый, сжимая своими багровыми ручищами стрелу, пробившую ему горло насквозь, как черная кровь хлестала из его беззубого рта… Вжик! С предсмертным криком упал и второй каратель — стрела торчала из его груди. Третий упал, четвертый, пятый… Стрелы летели со всех сторон, словно рождаясь из дождевых струй. Еще два московита рухнули лицами в мокрую грязь, пронзенные стрелами: один в спину, другой сбоку в шею. Оставшиеся пятеро, словно завороженные, стояли на месте, остолбенев, скованные непонятным суеверным ужасом, повисшим тяжелыми гирями на их ногах. И только когда прозвучал выстрел и рухнул с пробитой пулей головой очередной московит, кто-то закричал:

— Спасайтесь! Партизаны!

Четверо оставшихся карателей бросились к стенам города. Засвистели новые стрелы. В один миг от отряда палачей остался лишь один человек. Он последним из убегающих остановился и обернулся. К нему сквозь аспидные струи дождя приближались страшные тени — люди с волчьими головами. Московит перекрестился и замертво рухнул ничком в лужу…

Михал и Сапега с пятитысячной хоругвью отправились в место сбора войск, к Слониму, что в 130 верстах от Гродно.

Туда же 14 июня 1660 года прибыла четырехтысячная армия Степана Чарнецкого, ожидалась дивизия Паца и пехота полковника Войниловича. И почти сразу же появились две сотни загадочных всадников, вооруженных до зубов мушкетонами, копьями, палашами, карабелами и пистолетами. Михал сидел в седле и с любопытством рассматривал это пестрое воинство, напоминающее гусар и панцирных товарищей одновременно.

— Михал!

Несвижский ординат обернулся. К нему подъехал статный широкоплечий всадник в песочного цвета камзоле. Его серо-голубые глаза светились на фоне бронзового от загара лица. Светло-рыжая живописная борода, длинные усы и волосы, ниспадающие ниже плеч из-под собольей шапки с ястребиными перьями… Ястребиные перья были также заплетены и в концы волос этого странного вида молодца, а на широком плече висела колесная лира, словно бравый всадник собирался на свадьбу или Коляды. Этот экзотический всадник смотрел прямо на Михала и улыбался лучезарной белозубой улыбкой. «Мы знакомы?» — всмотрелся Михал в веселого бородача и…

— Матка Боска! — Михал спрыгнул с коня, протянул руки. Всадник также спрыгнул с коня, и оба крепко обнялись, поцеловались.

— Самуль!

— Михась!

— Самуль, ты стал медведем! Похудел, чертяка! — смеялся Михал, хлопая друга по крепким плечам. — Ну, вылитый лесной житель! Хотя тебе идет борода! Ужасно идет! Вылитый князь Витовт перед Грюнвальдом!

— А ты не изменился ничуть! — смеялся Кмитич. — Слышал я, ожанился ты?

— Верно, — улыбался Михал, — теперь я с тобой уравнялся во всем — тоже полковник и тоже женат.

— Я уже и отец.

— Так и я отец. Катажина недавно родила мне мальчика! Богуслава Кристофа!

— В честь твоего кузена, надо полагать? — рассмеялся Кмитич. — Ну, поздравляю, братко! Слушай, у тебя тоже мальчик! Вот что значит война! Женщины одних хлопцев рожают! Но это и верно, ведь так много мужей гибнет! Вилли Дрозд… В моем отряде был. Погиб.

Михал смотрел на Кмитича широко открытыми глазами. Он не мог поверить.

— Вилли Дрозд был в твоем отряде?!

— Так, Михал, был. Царствие ему небесное.

— Он все-таки сделал то, о чем мечтал! Умер за радзиму, — резко загрустил Михал. — Умер великий художник. Как несправедливо и глупо! Я не хотел… Я не хотел, чтобы он воевал.

— Он сам хотел. А это поважнее будет того, чего хотим мы от своих близких, — вздохнул Кмитич, — пусть Вилли не стал великим художником, зато стал великим героем. А насчет несправедливости… Очень много я повидал, сябр, несправедливого и глупого на этой войне. Видел, как от города Казимира одни кочки остались. Глупо? Несправедливо? Конечно! Видел, как женщины за оружие берутся. Тоже несправедливо.

— Яна Замойского помнишь?

— А то как же! Дружком у меня на свадьбе был!

— Тоже погиб.

— Эх, жаль! — Кмитич перекрестился. — Ну, царствие ему небесное тоже. Славный пан был! Добрый воин. Сожалею!

— Жаль, — кивнул своей широкополой черной шляпой Михал, — женился-то он буквально на три месяца раньше меня. На красотке фрейлине королевы Марии д’Аркьен. Но нет худа без добра. Зато мой родственник Собесский теперь на вдовушке собирается жениться! Они еще до свадьбы Замойского любили друг друга!

— Вот оно как! — невесело усмехнулся Кмитич. — Повезло Собесскому хоть в этом!

— Твоя Иоанна тоже овдовела. Погиб Лещинский тоже, — как-то тихо и осторожно сказал Михал, пристально глядя на Кмитича. Искорки вспыхнули в светло-серых глазах оршанского князя. Он резко посмотрел на Михала:

— Не говори так, друже, не моя она. Былое все. Я Алесю кахаю. У нас сын. Назвал в честь Януша, кузена твоего. Но Иоанну жаль. А где Лещинский погиб?

— Где-то в Руси, на Укрании, в армии Потоцкого, при встречном бою с казаками и московитами. Там жарко. Как и здесь. Так что… твоя первая любовь теперь вдовушка!

— Вдовье счастье несладкое, — Кмитич, держа за узду коня, грустно опустил голову, — значит, Иоанна еще раз замуж не вышла?

— Нет, — улыбнулся Михал, видя, что воспоминания нахлынули на Кмитича, — но я позабочусь о ней, не хвалюйся. Я хотел, чтобы Собесский женился на Иоанне. Но его первая любовь Марыся д’Аркьен еще при жизни Замойского взяла с него клятву, чтобы он ни на ком не женился, а сама дала слово: как только овдовеет, выйдет только за Яна Собесско-го. Вот и овдовела.

— Это намек, что ли?

— Нет, — Михал покраснел и опустил голову, — просто рассказываю.

— Нельзя такие клятвы давать, — невесело усмехнулся Кмитич, — она что же, смерти пожелала Замойскому? Нехорошо это. Накликала, получается, смерть на мужа, баба дурная!

— Согласен, не есть это хорошо, — вздохнул Михал, — но война! Сколько нашего брата полегло! Я вот только что с сейма приехал из Варшавы. Там такая ужасная новость прозвучала от нашей делегации — от трех миллионов жителей Княжества на данный момент в стране не более полутора миллионов осталось. Половины нет! О чем тут говорить! И я, и ты — мы все женились на вдовушках! Не забывай.

— Прав ты, Михал, — покачал головой Кмитич, — прав. Ну, да ничего. Мы им зададим зараз. За все ответят…

Поговорив, они разъехались по своим подразделениям. Кмитич, впрочем, не стал рассказывать о причинах, что подтолкнули его примкнуть к Сапеге и Чарнецкому. Да, в первую очередь Кмитич желал присоединиться к силе, что собиралась выбросить захватчиков вон из родной земли, но к тому же… после безрассудного штурма Борисова, едва вылечившись, Кмитич решил покинуть на время отряд, чтобы и впредь не натворить глупостей из-за Елены и своей неразделенной любви. Елена, конечно же, жалела Кмитича, ругала его за авантюру, едва не стоившую жизни ему и бурмистру Борисова, но в их отношениях все равно ничего не сдвинулось с той мертвой точки, на которую Елена эти отношения поставила сама. «Забыть мне ее надо. Ведь у меня жена есть!» — думал Кмитич и по первому же зову собрал охотников для воссоединения с Сапегой, Пацем и Чарнецким.

Теперь Речь Посполитая располагала более чем 12 ООО солдат, тогда как в передовых полках Хованского насчитывалось немногим более 9000.17 июня, оставив для продолжения осады несгибаемых Ляховичей до полутора тысяч новгородских драгун и солдат, Хованский с 4500 кавалерии и 4000 пехоты выступил навстречу польско-литвинским войскам. Сапега, Чарнецкий с Михалом Пацем были уже наготове. Они проводили смотр обновленных войск.

Глава 29 Первые победы

Литвинский июнь 1660 года обещал поквитаться с июнем 1654 года за кровь и поражения. Ярко светило солнце, надрывно, скрипуче завывала колесная лира, ручку которой крутил Кмитич, сидя в седле. Гулко бил барабан, отстукивая такт, а сам оршанский князь, возглавляя колонну своих кавалеристов, проезжающих мимо Великого гетмана, Степана Чарнецкого и Михала Паца, гордо восседающих на конях, громко пел старинную рыцарскую песню «Вітаўт, слаўны княжа наш». Остальные всадники дружными голосами подхватывали припев, после каждых двух строк куплета стройно подпевая:

— В im аут, слауны княжа наш!

Едзе Вітаўт па вуліцы,

Нясуцъ за ім дзве шабліцы…

Злата гиабля для спадара,

Друга гиабля на татара…

Стануу В im аут прад каъиовым,

Бліснууў сонцы гиабляй новай…

Стукнуў, грукнуу у падковы.

Гэй, шыхтуйся пан каъиовы!..

Гэй, шытуйся збройна, жвава,

Йдзе бітвы слаўна справа…

Гукнуў кош ды з самапалаў

3 сямі пятых ад запалаў…

Крыкнуў: «Слава, слаўны княжа».

Ворагў полі косцю ляжа…

От громкого хора мужественных голосов бежали мурашки по спинам всех, кто наблюдал за торжественным шествием всадников Кмитича, сверкающих латами на ярком летнем солнце.

«Хороший настрой к хорошей битве», — улыбаясь, думал Кмитич, наблюдая, как светятся лица его людей. Глаза всадников горели, на губах играли улыбки. «Те ли лица были в пятьдесят четвертом году!» — думал оршанский полковник, вспоминая такой трагичный первый год войны, когда литвины безнадежно отступали под непреодолимым потоком вражеского войска, затопившего всю страну — от Рославля до Гродно, от Гомеля до Вильны. Кмитич, конечно же, не мог не откликнуться на призыв Михала вступить в армию Сапеги и совместно громить Хованского. Бросать отряд, уводя из него двести человек, тоже было жалко, но Кмитич понимал, что так будет лучше для общего дела. Для него и для Елены.

Отношения с Еленой разрывали душу Кмитича — он любил ее, каждый день видел, каждый раз горел желанием обнять, поцеловать ее… И самое горькое для Кмитича: Елена также любила его, это он знал, но ей как-то удавалось прятать свои чувства так же глубоко, как люди зарывают драгоценные клады в землю. Как часто Кмитич говорил себе: «У тебя есть любимая жена». И он в самом деле скучал по Алесе, но… Елена была реальная, тут, рядом с ним, и одновременно такая недосягаемая… Поэтому оршанский князь вздохнул с некоторым облегчением, когда покинул лагерь и понял, что некоторое время (а может, и никогда?) не увидит Елены, ее удивительных голубых глаз, грустной, слегка насмешливой улыбки…

Сапега, Чарнецкий и Пац сидели на конях, принимая парад. «Молодец все же Кмитич, — думал, улыбаясь, Чарнецкий, глядя на поющий строй, — на все руки мастер наш полковник!» Русский воевода с улыбкой взирал на отросшую за время партизанства бороду Кмитича, считая появление этого «лесного волка» в своих рядах добрым знаком. «С таким удальцом-молодцом победим!» — говорил сам себе Чарнецкий.

Рядом с Чарнецким угрюмо восседали худой, седой как лунь гетман с длинными усами, в пурпурном кунтуше и плоской магерке из соболиного меха с пером, приколотым золотой брошью, и упитанный, темноволосый Пац с маленькими черными усишками, слегка напоминающий издалека шведского короля Карла Густава в своей широкополой шляпе.

Этих двух полководцев обуревали противоречивые чувства при виде бравой хоругви Кмитича и самого полковника. С одной стороны, нельзя было не восхититься Кмитичем, его удалью и влиянием на солдат; а с другой — черная зависть съедала Паца, так же, как он любил съедать гусиную печенку. Его, Кмитича, ничем не лучшего, чем Пац, князя, почему-то любили и боготворили все молодые девушки Княжества. Нет, конечно же, Пац знал, почему Кмитича любили больше, но… так или иначе, не мог с этим согласиться — ведь этот оршанский Кмит не знаменитей и не лучше Пацов! Почему же оршанцу падают с неба звезды прямо в руки?! Почему ему, а не Пацу?

Если Пац ревновал Кмитича ко всем молодым паненкам, то Сапегу заботила лишь одна-единственная — Александра Биллевич. Гетман понимал, что без этого молодого полковника его армия потеряет и моральный дух, и опытного боевого командира, и, возможно, даже успех всей кампании. С другой стороны, Великий гетман отмечал для себя, что не стал бы убиваться, если бы этого на редкость живучего Кмитича вдруг убили бы. Полоцкий князь быстро бы отправил сватов во второй раз, уже к настоящей вдове пана Кмитича, и уж наверняка бы выпросил ее руку и сердце, усыновив ребенка…

Тучи сгущались над Слонимом. С целью разведки дислокации противника в сторону Слонима был выслан московит-ский отряд под командой Нащекина, но Чарнецкий стремительно атаковал его, нанес поражение и вынудил отступить к основным силам князя Хованского. Выслушав доклад На-щекина, Хованский скрипнул зубами.

— Дьявол! — рубанул он кулаком воздух. — Ну да ничего! Мы используем фактор неожиданности! Ночью перейдем через Полонку и врасплох атакуем чертовых поляков!..

Однако неожиданности у Хованского не вышло. На рассвете 28 июня авангард московской армии, переправлявшийся кто по мосту, кто увязнув в топких берегах литвине кой речушки, вновь был атакован войсками Чарнецкого. Предрассветный туман и дым от подожженных литвинами домов скрывали истинную их численность, составлявшую до 8000 конницы и до 4000 пехоты. Ну, а разведке Хованского показалось, что силы Чарнецкого почти вдвое меньше. И это была еще одна хитрость русского воеводы, успешно реализованная. Ничего не знал московский князь и о присутствии своего недруга Кмитича с его «лютичами»…

— Атаковать Чарнецкого! — приказал Хованский, видя завязавшийся на переправе бой. Московиты пошли на польский авангард большими силами. Затрещали мушкеты, ухнули пушки. Поляки под огнем и новой атакой массы неприятелей стали спешно отступать.

— Они отступают! — усмехнулся, сидя в седле, Хованский. — Вперед! Нужно не дать им опомниться!

Щербаков и Змеев, сидя рядом на своих белоснежных скакунах, не разделяли оптимизма князя.

— Не стоит рисковать! — говорил Змеев. — Мы не знаем, сколько там поляков у Чарнецкого! Сколько у них там литвин, тоже не знаем!

— Не рисковать? — презрительно усмехнулся Хованский. — Без риска нет побед! Я приказываю атаковать!

Ну, а Чарнецкий завлекал врагов в «расставленные сети». Старый русский прием ложного отступления все еще действовал. Полк Змеева силами верной царю литвинской шляхты ринулся преследовать русского воеводу и при переправе через топкую реку угодил-таки в засаду: драгуны Чарнецкого с двумя пушками открыли яростный огонь сбоку по мосту, а затем солдат и шляхту Змеева атаковали коронные гусары с палашами и длинными копьями. На мосту и в реке все смешалось. Люди падали, прыгали в воду, вмиг окрасившуюся кровью… Московитяне бросились обратно к берегу, но и на берегу разрывались ядра и свистели пули.

— Построиться! — кричал в бешенстве Семен Змеев, матеря про себя Хованского. Рядом разорвалась граната. Когда ее белесый дым рассеялся, то конь Змеева лежал мертвым на земле, а сам воевода с трудом выкарабкивался из-под тела животного. Левой рукой он держался за окровавленный бок.

— Бежим, воевода! Спасайся! — кричали Змееву ратники.

— Назад! — попытался встать Змеев, но… упал замертво. Кругом свистели пули, картечь, звенели клинки и шумели крылья гусар польских и литвинских. Словно воинство Архангела Михаила спустилось на землю, чтобы покарать грешников.

— Руби-и-и! — зычным криком сопровождали себя всадники литвинов.

— Проклятье! — воскликнул Хованский. Теперь он понял свою ошибку. Князь выхватил саблю и лично повел в атаку весь правый фланг — около шести тысяч человек. Его ратники сшиблись с идущими вперед литвинами и поляками. Ожесточенный бой завязался и в воде Полонки, и в ее трясине, и на суше. Конные литвины Полубинского налетели вихрем, рубили врага, теснили его, втаптывали копытами коней в топкие берега, сбрасывали в воду. Хованский знаками и криками собирал вокруг себя своих всадников и вновь бросал их в атаку. Но даже его энтузиазма и храбрости не хватало, чтобы остановить напор литвин. Подскочивший к московскому князю литвинский гусар ткнул Хованского копьем в голову, тот пригнулся, но получил скользящий удар. Искры посыпались из глаз Хованского, кровь хлынула налицо. Телохранитель Хованского выстрелил в гусара из пистолета, схватил под уздцы коня московит-ского воеводы и стал увлекать его вон от переправы.

Но литвины уже сидели на плечах и рубили неприятеля в хвост и в гриву. Московитян спасли немецкие рейтары. Они рассыпались по берегу и открыли огонь из мушкетов. Для Полубинского дело осложнялось болотистыми берегами Полонки, где вязли его кони. Но вот копыта наконец-то застучали по твердой земле — гусары преодолели топь. Однако теперь на них уже летели отборные боярские полки и немецкие рейтары. Неприятели с громким кличем сблизились, сшиблись, и все вновь смешалось в водовороте отчаянного сражения.

— Вперед! Всем вперед! — командовал, сидя на траве, Хованский, пока ему перевязывали голову. Весь оставшийся резерв его войска бросился в атаку на армию Речи Посполитой. Сейчас, казалось, московитяне своей массой задавливали литвин и поляков, окружали и поглощали их своей лавой. Но… Со стороны войска Речи Посполитой вновь грянули пушки, вдарили кар-течницы, мушкеты, засвистели пули… Едва усевшись в седло, Хованский тут же из него вывалился — на этот раз пуля скользнула по лбу князя, и Хованский на несколько секунд потерял сознание. А с фланга уже громыхали залпы — то солдаты лит-винского полковника Войниловича обстреливали левое крыло московского войска. К Войниловичу присоединился и Пац со своей жмайтской дивизией. Смяв фланг ратников Хованского, солдаты Войниловича ударили в тыл неприятеля, налетели на позиции пушкарей, спрятавшихся в зданиях местного поместья. По литвинам из-за стен буцынков открыли смертоносный огонь из орудийных и мушкетных стволов. Ядра и пули стали косить лит-винскую и жмайтскую пехоту, люди падали снопами на землю.

— Огня! — кричал Пац, сидя на коне, за спинами жмайт-ских и аукпггайтских солдат.

— Огня!!! — надрывался Войнилович, очертя голову бросаясь вперед.

Где там! Никто не мог перезарядить мушкета, даже вытащить шомпол или достать пороховницу не было времени.

— Наперад! Смерць нярускай схізме! Не адыходзім! Дапа-можа нам Бог! — кричал, размахивая саблей, Войнилович, бегущий вперед, увлекая за собой солдат своих и Паца. В этот момент все понимали, что отступать нельзя: показывать врагу спины — значит понести еще более страшные потери. И солдаты, пригибаясь от свистевших повсюду оловянных пуль, бежали в атаку навстречу задымленным от пальбы зданиям. Бежали, не в состоянии ответить хотя бы одним выстрелом.

Фьють-фьють! — свистели жадные до расправы пули над головами, у виска, мимо лица, попадая в грудь, в живот, в руки, в ноги… Литвины, жмайты и аукштайты бежали, бежали что есть мочи вперед, теряя раз за разом своих людей, чьих-то сыновей, мужей, братьев, отцов…

— Смерць схізме! Наперад! — кричал Войнилович, видя, как некоторые солдаты, пригнувшись, останавливаются. — Не спы-няемся! Рухаемся наперад! Толькі наперад! Божа з намі, браты!

Солдаты, подбадриваемые криками своего храброго полковника, вновь бросались вперед. Кто-то падал, кто-то продолжал бежать, держа перед лицом мушкет, заслоняя себя от пуль.

— Наперад! Нельга адыходзіць! Нельга! Нельга! — кричал до хрипа Войнилович, понимая, что от его крика зависит все: мужество его солдат, успех всей его атаки, успех всего боя, а может, и успех всей войны.

Наперад…

Вперед и вперед бежали солдаты в серых зипунах под бело-красно-белым стягом, под хоругвью Погони, под жмайт-скими стягами с изображением Колюмнов и Локиса. Вот упал один стяг, упал второй, кто-то тут же подхватывал их, вновь падал, вновь кто-то подымал с земли упавшие хоругви, и солдаты вновь бежали к изрыгавшим дым и пламя будынкам… Московиты лихорадочно перезаряжались, в полной панике, видя, что никакие ядра и пули не могут остановить бегущих на них разъяренных людей.

— Простите!!! — хрипел сорвавшимся голосом где-то сзади Войнилович, стоя на коленях, с окровавленной рукой — полковнику ядром оторвало левую кисть руки… Уже четверть роты полегло перед стреляющим зданием, но солдаты не о станавливались.

— Руби-и-и-и-и-и!!!! — грянул нестройный мощный хор. С криками литвины и жмайты ворвались во вражеские укрепления, зазвенела сталь, зазвучали новые выстрелы, глухо били по телу приклады, слышались ругань и крики на русском, жмайт-ском, мордовском, татарском… Войнилович с простреленной ногой упал, пополз вперед, лихорадочно отталкиваясь от земли здоровой рукой и коленями, приподнялся, бешено вглядываясь в туман порохового дыма, окутавшего полуразрушенные здания поместья. Слыша, как его солдаты с криками врываются в разбитые двери и окна зданий, не имея возможности примкнуть к своим людям, полковник плакал.

— Наперад! На… Нале… — кричал Войнилович, но его сорванное горло уже передавливали рыдания, не то от боли, не то от бессилия, что не может собственноручно вести в бой своих храбрецов…

— Братки! Браточки… Браты мои любые! — почти шептал, плача, Войнилович. — Наперад! Простите! Простите меня!

Полковник рыдал, опираясь на воткнутую в землю саблю правой рукой.

— Простите! Простите!..

Из трехсот тридцати атакующих позиции Хованского солдат Войниловича и Паца сотня уже лежала на мокрой от крови траве. Но остальные двести солдат под огнем пушек и рушниц врага ворвались-таки в укрепления московской батареи. Все смешалось в серых от дыма и пыли помещениях поместья. Но как бы отчаянно ни оборонялись московиты, понимая, что и им отступать некуда, фортуна была на стороне их врагов. Литвины и жмай-ты били, рубили, кололи неприятеля, выбрасывали его из окон и дверей. Уцелевшие пушкари и стрельцы бежали в поле, где на них налетели и пехотинцы Паца, и гусары Полубинского, рубя саблями и пронзая пиками. Чарнецкий же атаковал центр войска Хованского. Польские драгуны захватили мост и, при поддержке кавалерии, также ворвались на позиции московской артиллерии, и сейчас гнали и рубили канониров и стрельцов Хованского.

Кмитич восседал на коне, внимательно прислушиваясь к грохоту пушек, наблюдая за движением облачков белого дыма и перемещением пестрых масс войск на берегу Полонки. Он задумчиво покусывал травинку, ожидая приказов от посыльных, но, похоже, все забыли о резерве.

— Ну, когда же мы пойдем? — волновались гусары, рвавшиеся в бой.

— Рано, хлопцы, рано, — то и дело не оборачиваясь говорил полковник, периодически прикладываясь к подзорной трубе.

В задачу оршанского князя входила защита тыла на случай прорыва Хованского. Но Хованский не прорвался. Кмитич отчетливо видел, что московитов гонят по всему фронту. Неожиданно полковник понял, что в своей засаде он может вообще пропустить все сражение, и врага разобьют без его участия. Оршанский князь выхватил саблю, повернулся к гусарам, крикнул:

— Паны мои шаноуные! Похоже, мы собираемся пропустить знатную гулянку! А ну, ваяры, поучаствуем же в пиршестве! Гей! С Богом! Трубить атаку!

Застоявшиеся кони сорвались с места и почти сразу перешли в галоп. Частокол взметнувшихся вверх сверкающих клинков пустил солнечных зайчиков. Кмитич в новых начищенных доспехах со стороны московитского войска в лучах яркого солнца выглядел как плазменный сгусток, словно пылающий в огне всадник.

— Руби!

Гусары Кмитича захлестнули скомканные ряды московской тяжелой конницы бояр и почти сразу же опрокинули ее.

— Руби!!!

Боярская конница, теряя людей, коней, бросилась прочь от всепоглощающей железной лавы. Князь Щербатор что-то кричал, пытаясь остановить бегущих, но и сам не заметил, как оказался среди медного блеска литвинских касок. Пути к отступлению для него больше не было.

Московитские солдаты и стрельцы бежали. Они укрылись в березовой роще, где приняли оборону, соорудив засеку, атаковывать которую Кмитич не решился.

— Я не буду вести бой среди деревьев, — сказал Чарнецко-му Кмитич, — это не конницы работа! Тащи, пан, пушки. Будем их выкуривать!

В былые времена русский воевода покраснел бы лицом, затряс бы бородой да начал бы орать, чтобы Кмитич выполнял приказ, но уже не тот был Чарнецкий.

— Добре, — кивнул он и отозвал кавалерию, приказав подкатить орудия. По березам открыли огонь, ядра крошили деревья и засеку. Неся потери и не видя возможности дальнейшего сопротивления, московские командиры приняли единственно правильное решение — сдаться. Но когда московиты вышли из засеки для сдачи, Чарнецкий подумал, что его атакуют.

— В атаку! — скомандовал он своим гусарам… От страшной резни спаслись и смогли бежать только восемьсот стрельцов и четыре сотни солдат, вновь укрывшиеся в роще. Позже семьсот из них сдались, выбросив белый флаг.

Сам не понимая как, Иван Хованский был разбит и в панике бежал к Ляховичам с маленькой горсткой ратников. Самого князя несли на носилках, быстро сооруженных из копий. Но Ляховичи, к ужасу московского князя, оказались до сих пор не взятыми. В жутком беспорядке отряд Хованского бросился дальше, к Менску. И как только пыль от ускакавших из-под Ляховичей беглецов осела на землю, к воротам городка подъехали четыре конных ратника из новгородского корпуса. Происходило что-то явно странное: ратники, словно парламентеры, но без какого-либо белого флага спокойно въехали в гостеприимно распахнутые навстречу ворота. Въехав в город, они спешились. К ним навстречу с приветливой улыбкой шел худой и длинноногий пан с длинным острым носом. Ну вылитый бусел!

— День добрый, пан Бусел! — новгородский офицер пожал руку литвину. — Как поживаете, пан бурмистр?

— День добрый, пан Семен, — улыбался в долгие усы пан с такой подходящей к своей внешности фамилией, — что сегодня покупать будете?

— Мы проститься приехали.

— А что так?

— Снимаем осаду. Хованский утек сегодня в Менск. Ну, и мы вслед ему поедем. Хватит. Отвоевались.

— Ну, — пожал плечами бурмистр Ляховичей, — хозяин, как говорят у вас, барин.

— Правда, у нас одно дельце к вам деликатное осталось, — Семен усмехнулся в светло-рыжую бороду и, понизив голос, продолжал:

— Тут год назад к нам стрелка из московского полка приставили. Ивана. Вы его помните, — указал большим пальцем через плечо Семен на застенчиво стоящего около лошади светловолосого парня, с круглым курносым лицом и большими светло-голубыми глазами. Парень явно нервничал, смущенно комкая руками шапку.

— Кавалер нашей Ганульки? Как же! Знаком! — усмехнулся Бусел.

— Пуще коржей и хлеба, что нам носила ваша Ганулька, наш Иван полюбил ее саму. Уезжать не хочет, говорит, лучше пристрелите.

— Эй! — махнул рукой пан Бусел своему ратнику. — А ну сгоняй, браток, за Ганной, дочкой пекаря! Хутенько!

Ратник тотчас метнулся в город.

— Так нехай остается, — вновь повернулся к новгородцу бурмистр, — парень хороший. А у Ганны старшого брата на войне два года назад забили. Им в хозяйстве мужик нужен.

— Ну, а сами-то они не против?

— Так ведь Ганулька чахнет по этому хлопцу тоже. Все время спрашивает, когда приедут новгородцы вновь, чтобы только с ним повидаться.

В это время прибежала раскрасневшаяся семнадцатилетняя девушка в белом льняном платье и платке. Едва Иван и Ганна увидели друг друга, как всем тут же стало понятно: влюбленные они. Девушка и парень, ничего не замечая вокруг, отошли в сторону, о чем-то живо переговариваясь, взявшись за руки.

— О! — засмеялся новгородский офицер. — Как чешет по-русски! А ведь год назад, когда его к нам определили, он по-нашему и двух слов связать не мог. Из финской эрзи он. Из-под Рязани. Бывший охотник. Парень ладный. Стрелять в людей не любит, грехом страшным считает.

— Правильно, — кивнул Бусел своим длинным острым носом, — настоящий христианин.

— Так ведь почти язычник! — вновь рассмеялся новгородец. — Короче, берите, пока даем. А мы его как убитого во время осады спишем.

— Лады! — пожал руку новгородскому офицеру пан Бусел. — Вот тебе и война, пан Семен!

— Да уж, — кивнул новгородец, — жизнь, она свою тропку везде найдет.

Новгородцы и драгуны в тот же день сняли осаду и спешно двинулись на север, к Полоцку. Ну, а в Менске Хованский так и не успел перевести дух. К городу уже шли хоругвии литвин под началом Кмитича, который считал делом чести первым войти в город. Местный гарнизон волновался, а многие из него бежали без оглядки кто куда, рассказывая жуткие истории о мести литвин всем захватчикам, о заговоренном от пуль и сабель полковнике Кмитиче…

— Тело этого воина из железа, пули от него отскакивают, а сабли ломаются, — рассказывал об оршанском князе один мордовский стрелец остальным, — он, робяты, черту душу продал, и лоб его, говорят, тоже железный. И еще он оборотень.

И Хованскому вновь пришлось бежать, бежать далее, уже до самого Полоцка. И как только московский князь покинул Менск, в него, 3-го июля, вступили литвины. И так уж получилось, что в первых рядах вступающих в Менск литвинских ратников был Кмитич, тот самый храбрый полковник, последний из его защитников, что до последней минуты оборонял сей город ровно пять лет назад. Въехавшим в Менск гусарам оршанского полковника предстала унылая картина: совершенно необитаемый город с брошенными телегами и пушками на улицах, с обилием полуразрушенных домов, с непохороненными телами неизвестно кого, с беспорядком и хаосом… И ни одной живой души не вышло встречать освободителей. Даже бродячих собак не было видно нигде.

Хованский же был в ужасе: он потерял три с половиной тысячи человек только убитыми и восемь сотен пленными — всего 4 300 человек, более половины своих сил, тогда как потери Чарнецкого и Сапеги составили 300 человек убитыми. То был перелом в войне. Это поняли Чарнецкий, Пац, Сапега, особенно ощущал это Кмитич, понимал Михал, но Иван Хованский еще надеялся на реванш.

Освободительный поход по литвинским землям продолжался. Осенью Сапега стал настаивать на объединении литвинских дивизий, чтобы идти на левый берег Днепра. Но упрямый Пац не хотел. Вновь амбиции и капризы шляхты грозили срывом всей кампании. Пац же решил, что с его жмайтской дивизией лучше уж объединиться с Чарнецким, а не со скользким и ненадежным Сапегой. Великий гетман в свою очередь не хотел объединяться с польскими силами. Разозлившись на Паца, Сапега грозил применить силу. В конце концов Сапега предложил объединить дивизии лишь на время кампании, а не навсегда, объяснив выгоду от слияния сил с чисто финансовой точки зрения.

— Это нам поможет подтолкнуть сейм на финансирование армии, и мы получим от великого князя и короля свои деньги! — краснел, тряся кулаками перед Пацем, убеждал Сапега. Пац согласился. Так в сентябре 1660 года армия ВКЛ наконец-то обрела единого командующего. «Уже намного лучше!» — думал Кмитич. Несколько дней войско стояло между Могилевом, созревшим для бунта против царя, и избавившимся от московитов Шкловом. Затем армия перешла на левый берег Днепра. Здесь третьего дня октября состоялся новый смотр войска, благо начавшееся бабье лето способствовало параду: тихая солнечная погода сменила две недели беспрерывных дождей, а в воздухе между гусарскими пиками легкий ветер гонял длинные серебристые нити паука-бокохода, «снегиря» бабьего лета. «Словно нет никакой войны», — думал Кмитич, разглядывая блестевшие на солнце тонкие нити паутинок.

А между тем к Могилеву двигались силы царского воеводы князя Долгорукого, к которому из Полоцка на помощь маршировали потрепанные полки Хованского. Ожидались также и казаки Василия Золотаренко. С войском в сорок тысяч человек Долгорукий встал лагерем около вески Гаспода, в сорока верстах от Могилева. Здесь ему стало известно от местного населения, что Михал Пац всего с четырьмя тысячами солдат находится недалеко от Горок в деревеньке Углы. Долгорукий ужаснулся:

— Между нами не более десяти верст! Нужно быстро атаковать их и разбить, пока не поздно!

Однако от Сапеги к Пацу уже шел на помощь Полубин-ский с Кмитичем. К ним подключился и Степан Чарнецкий. Время Долгоруковым было упущено, но битва назревала. Неприятелей разделяла лишь узенькая заболоченная речушка Бася, приток Прони, впадающая в величавый Сож.

В этот самый момент израненный и едва не погибший на Полонке князь Хованский получил от царя новый указ: выступить с новгородским полком против Речи Посполитой «куды лутчи и пристойнее тотчас без всякого мотчанья».

Долгорукий двинул войска навстречу Сапеге… Армии стояли друг против друга сутки у села Углы на огромном поле. Затем начались артиллерийские обстрелы позиций друг друга. Вспыхнули короткие разведывательные бои. Извечно крайне осторожный Сапега сейчас решил действовать более решительно. Пять конных хоругвий, ведомых Кмитичем, переправились через Басю и завязали бой с московским войском прямо на его позициях. Кмитич по старой литвинской традиции предложил заманить московитов в засаду ложным бегством. Так и сделали. И враг, в который уже раз, заглотнул эту хитрую наживку: в поле, во время преследования, московиты наткнулись на засаду и, понеся потери, спешно отошли. Через день — вновь стычка, вновь не принесшая победы Долгорукому. И вот 8 октября, на восьмой день после переправы через Днепр, во мраке ночи Великий гетман вывел все свои войска на берег Баси, подготавливая шанцы и артиллерию, чем активно занимался также и Кмитич. Утром был отправлен трубач к Долгорукому, вызывая войско царя на бой.

После очередной артиллерийской дуэли полки Долгорукого, укрываясь за деревянными передвижными укрытиями пехоты гуляй-городом — пошли в атаку на правый фланг, где оборонялся Чарнецкий. Закипел отчаянный бой. «Русский воевода» запросил помощи. Сапега послал на подкрепление Чарнецкому полторы тысячи солдат и сотню гусар Кмитича. Они атаковали и заставили неприятеля отступить. Теперь царские войска вновь скрылись за укреплениями и, казалось, не собирались оттуда выходить.

— Что, битва закончилась? — подъехал Кмитич на коне к Чарнецкому. Тот выглядел жутко рассерженным.

— Трусы! — взревел русский воевода и, пришпорив коня, с двумя офицерами поскакал прямо к позициям московитов.

— Мы пришли сюда сражаться, а не лынды бить! Вечер уже близко! Выходите, трусы несчастные, на честный бой! — кричал, словно былинный богатырь, Степан Чарнецкий, размахивая саблей прямо перед царскими мушкетами. Возможно, это уже второе приглашение к битве подействовало на Долгорукого, и он вновь дал сигнал к атаке.

И вновь деревянные укрепления гуляй-города пошли вперед на позиции литвин, озаряясь вспышками выстрелов и окутываясь облачками порохового дыма. Кинулись вперед конные стрельцы и наемные немецкие драгуны. Вновь жарко пришлось Чарнецкому. Но помощи почти не было. В резерве сидел один лишь Денис Мурашко со своими казаками. Он и поспешил на подмогу Чарнецкому и Кмитичу, чтобы сдержать мощный приступ неприятеля. К Мурашко присоединились добровольцы из местного населения. Прибежали люди из обозов. Кмитич смотрел на этих людей, боясь повтора Варшавы. Но здесь иные были добровольцы, с иными лицами, с иным поведением. От кого-то порой несло легким запахом самогона — хлебнули для храбрости, — но такого раздрая, как под Варшавой, слава Богу, уже не было. Добровольцы были собранны, серьезны и настроены решительно. И атака была отбита. Царские ратники отошли, уволакивая раненых и убитых товарищей.

— Нужна контратака! Нельзя дать им перегруппироваться! — вновь подскакал Кмитич к Чарнецкому. — При малейшей паузе веди своих гусар, а я своих. Одному мне — слишком малые силы!

— Добро! — согласился воевода. — Труби атаку!

Закованные в железо крылатые гусары с пиками наперевес пошли вперед и смяли передние ряды московской пехоты, смешали ее с осенней грязью. В ход пошли палапш. Московитяне, главным образом наемники, бросились бежать. Тяжелая польская конница, громыхая доспехами, гнала и рубила противника. Аналогичная ситуация сложилась и на фланге Кмитича. Он вместе с Оскирко вел в атаку своих гусар. Литвины на рослых сильных скакунах опрокинули укрепления, копыта загрохотали по деревянной поверхности перевернутых щитов гуляй-города. Кмитич с пронзительным свистом припадал на правый бок коня, мастерски рубя своей карабелой — только брызги крови летели во все стороны. Гусары смяли пикинеров, смешали ряды наемных солдат и погнали их, рубя саблями. Сотня драгун московского воеводы Христофора также была смята железной лавой гусар. Враг в панике бежал к обозам. Окровавленное поле боя, сколько хватало глаз, устилали тела убитых и раненых пехотинцев Долгорукого. Это же происходило и на левом фланге, где Полубинский и Пац обратили в бегство немецких солдат. Но, громя врага на флангах, ни Кмитич, ни Чарнецкий, ни Пац, ни Полубинский не видели, что творится в центре, где руководил сам Сапега и находился Михал Радзивилл. Атака конницы, в которой участвовал и Михал, захлебнулась под плотным мушкетным огнем. Не удалось преодолеть и ощетинившийся частокол копий немецких пикинеров. Несвижский князь в этой жуткой сече чуть не погиб: под ним убило коня, он упал и даже потерял сознание от удара копытом по голове — каска смягчила удар. Два солдата оттащили Михала назад и, перекинув через седло, повезли в лагерь. В это время, пригибаясь к земле от пролетающих ядер, отходила и литвинская пехота, понеся значительные потери. Врагу оставили несколько пушек и знамен, брошенных при хаотичном отходе. Сапега, который и сам чуть не погиб, также потеряв коня, вернулся в свой лагерь под защиту наступившей октябрьской ночи.

Битва не принесла ожидаемой победы Долгорукому, скорее поражение на флангах. Не принесла она и полной победы Речи Посполитой — слишком уж туго пришлось центру войска, в плен попало и жмайтское знамя полка Паца. Но глядя на шесть трофейных знамен гусарских, казачьих и рейтарских рот противника, Долгорукий не ощущал удовлетворения. Он отписал царю, что его «сотни многия и сотенные люди из розных сотен с бою побежали к своим обозам, и рейтарские два полки Рычерта Полмера да Томаса Шала все побежали к обозам же, и драгуны Христофорова полку… и солдаты Филипнусова полку Фон Буковена и Вилимова полку…»

Под вечер все московское войско вернулось в свой лагерь. Армия литвинов отошла за Басю. За время боя они захватили семь пушек и пятнадцать боевых знамен противника. В плен попал наемный московитский полковник фон Буковен — его за волосы с коня стащил сам Кмитич, узнав по внешности старшего офицера-наемника. Долгорукий потерял убитыми и ранеными почти тысячу двести человек. Шляхтич Ян Пачабут-Одленицкий в своих записях сетовал на тяжелые потери литвинского войска: «Гэты дзень, заліты крывею, паклаў на месцы шмат годных маладых людзей і сыноў мілай айчы-ны…» В центре битвы потери Сапеги составили около 600 человек — вдвое больше, чем на обоих флангах. Но Сапега был рад: Долгорукому, у которого войск было почти втрое больше, «дали прикурить», сорвали его планы, в плен попал ненавистный Адам Кашанский, изменник, шляхтич, что однажды уже переходил на сторону врага, вернулся, его простили, и вот он вновь в армии Москвы, второй раз предал родину. Литвины решили больше не прощать негодяя. Его приговорили к смертной казни, но Великий гетман заменил бочку с порохом, на которую решили посадить Кашанского, на более благородную экзекуцию — расстрел, видимо, увидев в обли-чьи Кашанского и самого себя.

Как бы не печалились литвины из-за погибших товарищей, моральная победа все же была на их стороне — враг понес намного большие потери. Викторию над московским войском отметили вином, распеванием гимна «Цябе, Божа, хвалім!». Сапега, поднимая кубок перед войском, громко сказал слова, что очень понравились Кмитичу: «Если бы всегда литвины хотели так отважно сражаться, то весь свет бы под нашим могуществом был!» И ему вторили раскатистые салюты из пушек, которые сильно напугали московитов, подумавших, что к Сапеге прибыло подкрепление и литвины собираются вновь атаковать отступивших неприятелей. Царские солдаты похватали мушкеты и сидели, ожидая нового штурма, до самого утра. Однако через несколько дней уже в московском лагере также началось что-то невероятное: стрельба пушек, радостные крики людей, песни — аж земля содрогалась от грохота орудий и мушкетов!

Кмитич послал захватить пленного и расспросить, что же там происходит. «Языка», немецкого солдата, хорошо говорящего по-русски (уж лучше, чем некоторые московитяне!), вскоре привели, и тот немало всех удивил, сказав:

— Мы празднуем победу.

Кмитич, Полубинский и Михал при этих словах даже засмеялись, думая, что солдат не лишен чувства юмора. Но немец стоял перед ними с невозмутимым видом. Он и не думал шутить:

— Пришло поздравление от царя, — говорил наемник, — он наградил воеводу, и мы все отмечаем это событие. Царь так и написал, что «сами не ведаете, каковое будете иметь пожалование от величества царского». Вот мы и празднуем…

— Ну и черт с ними, пусть так считают! — усмехнулся Кмитич. — Мы же пойдем громить других.

Сапега ревниво наблюдал, как полковники игнорируют его, Великого гетмана, обсуждая планы на будущее.

— Пусть Пац и Полубинский стерегут тут Долгорукого, — приказывал Сапега, — а мы с тобой, Михал, двинем по этому наглецу Хованскому. Кмитич и Оскирко, вы с тысячью гусар идите вперед, к Черее, и не допустите объединения Долгорукого с Хованским…

— Послал пан гетман тех, кого не жалко, — говорил Кмитичу Оскирко, хмуря бровь. Он-то хорошо знал, как относится к ним обоим Сапега — как к людям Януша Радзивилла.

— Ты знаешь, — успокаивал Кмитич, хлопая по плечу, Оскирко, — а я вот согласен в кои-то веки с Сапегой! Сейчас надо идти по всем направлениям и давить их, пока не опомнились. Говоришь, тысяча мало? Так! Мало. Но мы и этими силами их разобьем. Сейчас Бог на нашей стороне. Испытывал нас пять лет Боженька, а теперь награждает.

— Лишь бы ты был прав, Самуль, — отвечал полковник.

— У меня с Хованским давние счеты, — продолжал Кмитич, — это он меня первый дьяволом нарек. Ну, что ж! Будет ему очередной ад! Как же прав был Януш в свое время! Это он мне говорил, чтобы я наступил на собственную гордость и забыл обиду, объединившись с Сапегой. Мы сейчас должны быть все вместе. Только вот боюсь, что из-за невыплат денег Пац уйдет. Да и многие разбегутся. На шляхту у меня надежд мало. Вот на таких, как ты, обычных полковников да людей простых куда как больше надежды.

Полковников неожиданно поддержал и успокоил Степан Чарнецкий.

— Вы идите вперед, а моя дивизия будет следовать за вами. Если нарветесь на Хованского, завлекайте этого голубца прямо ко мне! — улыбался в длинную бороду русский воевода польского войска.

И в этот же день к бежавшему из плена Жаромскому, старающемуся теперь вернуть родную Вильну, поскакал гонец с приказом оставить для осады столицы посполитое рушение, а остальное войско вести к Сапеге.

Ну, а Кмитич в самом приподнятом настроении ринулся к Черее, чтобы не дать своему старому сопернику Хованскому прийти на помощь Долгорукому. И там, недалеко от Череи, хоругвь Кмитича и Оскирко налетела на московский авангард Хованского. После короткой стычки гусары изобразили смятение и стали быстро уходить к Талачину. Там вновь состоялась стычка, вновь гусары развернули коней, и стрельцы продолжили преследование, предвкушая окончательный разгром ненавистного Кмитича. И вот, совершенно неожиданно для московитов, по стрельцам и царским ратникам ударила польская дивизия Чарнецкого. Под мушкетным и пушечным огнем поляков, под атакой драгун, стрельцы и ратники стали отходить, неся большие потери. Тут-то по ним всей силой вновь вдарили круто развернувшиеся гусары Кмитича и Оскирко. Несмотря на то, что у Хованского было втрое больше людей, литвины разгромили неприятелей наголову. От трех тысяч авангардного корпуса уцелело лишь восемь человек, прискакавших в Череи с ужасной для Хованского вестью — убиты все! Но Кмитич не остановился на этом и набросился на основные силы Хованского в самих Чере-ях. Московиты уже начали строить там укрепления, но побросали все и, отбиваясь от постоянных атак гусар, спешно ушли, торопясь укрыться за крепкими стенами Полоцка.

А к Черее уже подходили колонны Сапеги, разбившие лагерь в пяти верстах от городка. Сапега ждал атак из Череи, даже пока не догадываясь, что враг в панике покинул город под ударами палашей гусар Кмитича. Немало удивился гетман, узнав, что Кмитич, который вместо того, чтобы погибнуть в неравной схватке, сам разгромил врага в пух и прах. В городе частично остался брошенный московитами обоз и две пушки. Остальные пушки, по приказу Хованского, потащили другой дорогой к Лепелю, коротким путем к Полоцку. Сам же воевода, через болота и леса, теряя в трясине орудия, коней, повозки и даже людей, шел в Чашники. И как бы ни спешил Хованский, его воинство двигалось медленно, то и дело переходя с одной стороны накопившей влаги дороги на другую. Сапоги желдаков и копыта коней скользили по жидкой грязи, а ноги лошадей, тащивших пушки, разъезжались в стороны. И лишь ночью, с трудом, обессилевшие солдаты, грязные и измотанные трудным переходом по лесным тропам и через бурелом чащоб, вышли к большой дороге. Не досчитался Хованский и нескольких дворян, и части рейтар, которые, похоже, разбежались в пути.

В погоню за Хованским устремился Кмитич в компании с Крыштопом Сапегой, молодым племянником гетмана, а также Липницким и Дольским. Литвины нагнали-таки основные силы Хованского, и вновь завязался ожесточенный бой. С трудом отбивая атаки, вновь неся ощутимые потери, московиты ускорили отход, избавляясь от всего, что могло задерживать их продвижение: от телег, пушек, ослабших лошадей и бросая на дороге раненых и больных.

Перед рекой Суя, за двадцать верст до Полоцка Крыштоп Сапега и Кмитич вновь атаковали арьергард Хованского. Гусары, рейтары и мушкетеры литвин взломали загородитель-ные укрепления московитян и налетели на их пехоту. Началась жестокая рубка. Гусары били врага саблями, кололи пиками, мушкетеры косили неприятеля залпами. Конец войска Хованского близился, но князь Московии бросил в бой свои основные силы, и лишь это спасло его от полного разгрома. Атака литвин была отбита, но слишком большой ценой.

В плен попали рейтарский полковник Уваров и полоцкий воевода Косовский. Вся артиллерия арьергарда также была захвачена Крыштопом Сапегой и храбрыми гусарами Кмитича.

Хованскому казалось, что он попал в сущий ад. Ни дня отдыха, ни ночи сна! Литвины атаковывали в любое время суток, их мушкеты могли дать залп из-за деревьев каждой рощи, каждого леса… К атакам армии Речи Посполитой примешивались партизаны, которые могли появиться прямо из-под земли в любой момент. Лишь стены Полоцка спасли гибнущую на литвинской земле армию захватчиков. Уже сидя в городе, Хованский писал царю, что его ратники «не видев неприятельских сабель, бегут неведомо от кого». Люди его армии и в самом деле выглядели уже не бряцающим оружием грозным войском, а толпой перепуганных насмерть людей.

Оправдываясь перед царем за то, что разбит столь малой силой врага, Хованский сразу же по прибытии в Полоцк отписал трясущейся рукой письмо в Москву: «…Неизвестно, от Бога ли это на наши прегрешения или они, литвины, своей злобной хитростью, чародейством и волхованием ужас напустили на нас…» Вспомнились Хованскому и слова Авраама Лесли, сказанные под стенами Смоленска о Жанне д’Арк. «Кмитич — их Жанна д’Арк, — думал, холодея от страха, Хованский, — пока он жив, у меня ничего не получится. Мы обречены в этой стране волхвов и чародеев!» Хованский просил, молил царя о помощи.

Московский монарх в бессильной злобе мял в кулаке листы Хованского и швырял их в угол светлицы. Чем еще он мог помочь?! Откуда брать войско? У него же не рог изобилия! В октябре против Московии выступил этот проклятый отпрыск Хмельницкого Юрий, новый киевский гетман! И тоже при поддержке польско-литвинских сил разбил войско царя под Чудовом. И туда нужно послать подкрепление! Тем не менее Алексей Михайлович наскреб подмогу Хованскому: 893 ратника под началом Максима Ртищева вышло из Моги-левщины. Из Смоленска отправился на запад корпус воеводы Петра Долгорукого о четырех с половиной тысячах ратников. В ноябре этот корпус уже добрался до Шклова — город был пуст, литвины покинули его в погоне за Юрием Долгоруким и Хованским. Кричев, Мстиславль — московиты жаждали также вернуть эти города под царскую руку.

Воевода Юрий Долгорукий выслал из Могилева войска на Кричев и Мстиславль, а полки Максима Ртищева и своего брата Петра — на Шклов. В Шклове была лишь одна рота драгун, и Петр Долгорукий надеялся на легкий захват города. Но… Когда из Смоленска по Днепру московские ратники под командованием полковника Пятикрута перевозили на стругах хлеб и порох в Могилев и Старый Быхов, около Шклова на них напали. Шклов-цы вначале обстреляли струги из пушек, а затем, выскочив на лодках, учинили настоящий морской бой. Московитяне потеряли двадцать одного ратника, в том числе и самого полковника, много оказалось и раненых… Литвины захватили несколько стругов, а остальным пришлось уйти обратно в Смоленск.

Ртищев и Петр Долгорукий обложили Шклов, обстреливали город из пушек, забрасывали его грамотами с предложением о сдаче — все тщетно. В свою очередь защитники города сделали вылазку и после четырехчасового боя разгромили мос-ковитян. Поняв, что легкой прогулки в Шклов не получилось, московские воеводы принялись рыть шанцы и готовить долгую осаду. Но сам Петр Долгорукий при этом не питал никаких надежд. В письме брату Юрию он писал что «шкловцы, жилецкие люди, осаду крепят и хотят сидеть в осаде накрепко; и с твоими ратными людьми ныне к Шклову итти не для чего». Так Петр Долгорукий вернулся в Могилев ни с чем. Но израненный, наполовину разрушенный и сожженный Мстиславль вновь перешел в руки московитян. Как и Кричев. Однако кричевцы согласились сдаться только русским казакам, и 23 ноября в город вошел Стародубский полковник Петр Рославченко. Московские же войска под ударами Лип-ницкого и Бобровницкого, партизан, повстанцев и городских мещан сконцентрировались теперь в Могилеве, еще даже не подозревая, какая же участь их там ожидает.

Глава 30 Конец Ваньки Пугоря

От вида заснеженных стен Могилева, и в самом деле имевших форму могилы, по спине Кмитича прошел легкий озноб. Сразу вспомнились холодная и долгая зима 1655 года и утомительная бесполезная осада города. И вот вновь — снег, легкая вьюга и опять стены упрямого Могилева. Но время уже было не то, что пять лет назад. Город собирался поднять восстание, под стенами города стоял отряд Багрова, а сам Кмитич лично встретился в Могилеве с бурмистром Язэпом Леоновичем. В Кмитиче, изображающем хромого, в рваной одежде и с отросшей буйной рыжеватой бородой, никто, конечно же, не признал оршанского князя, грозу московского войска.

— Как настрой? — спросил Кмитич первым делом у Леоновича. Тот лишь тяжело вздохнул. Уже менее чем через пару месяцев после вхождения в Могилев царских войск, встреченных хлебом-солью, могилевчане разочаровались в царской власти. Как, собственно, разочаровались и московитяне в могилевчанах. Если жители Могилева полагали, что царь, именующий себя русским и православным, таковым и является, то они жестоко ошиблись. Однако и московитяне, полагая, что православные литвины Могилева должны быть во всем подобны московитянам, также просчитались.

Православие людей Московии не было похоже на православие ни Литвы, ни Руси, как и не было ничего общего между самими московитянами и могилевчанами, да и всеми литвинами. Ни традиций, ни обрядов, ни общих постов, ни святых, ни трактований законов. Московитяне не знали, что такое Деды, Радуница и Купалье. День поминания усопших, когда могилевчане шли на могилы своих предков на Радуницу, ставили на могильный холмик столешницу, накрывая белой скатертью и приговаривая: «Мои родзицели, выбачайте, не дзивицесь, чем богата хата, тем и рада», и начинали обливать могилы медом, вином, выкатывать пасхальные яйца, московиты воспринимали как дикость и еретическое уродливое «латинство».

— Ведь запрещено посещать могилы предков! — говорили московитские «православные». И теперь уже могилевча-не смотрели на них как на дикарей.

На улицах, площадях и даже в церквях между жителями города и московскими «освободителями» то и дело вспыхивали ссоры, порой перераставшие в драки. Похоже, захватчики полностью игнорировали известную пословицу про собственный устав в чужом монастыре, вероятно, считая Могилев своим монастырем. Все отличия от московских правил и традиций захватчики с презрением называли латинством и неправдами польского короля. Спорить с ними было порой бессмысленно — эти люди не умели слушать каких-то там «поляков и литовцев».

Два последних года Леонович обивал пороги начальников московского гарнизона Горчакова, Полиектова и Чекина, разнося многочисленные жалобы. Поначалу московские воеводы, в частности Полиектов и Чекин, как-то пытались помочь разобраться, наказать или приструнить распоясавшихся единоплеменников. В Могилев эти московитяне приехали через Смоленск, поразивший их своей чистотой и величием и обилием храмов различных конфессий. Однако Могилев оказался еще более крупным городом, тоже чистым и убранным. Чего уже нельзя было сказать ныне.

До приезда в Могилев Полиектову и Чекину докладывали, что жители города все благочестивой веры, «римской веры людей немного, и костелов римских только два, и те гораздо небогаты, один каменный, зело древний, другой деревянный, в котором служат Езувиты, а каменный костел называют Фарою, и служат в нем Плебаны…» Также воеводам докладывали, что «улицы этого города Витебского воеводства чисты и без грязи, мещанских домов в Могилеве и на посаде с 20 ООО, а еврейских с 10 ООО. В том городе улицы вымощены диким камнем. В том городе хлеб покупают высокой ценой. Еды всякой много, и рыбы живой немало…

Тот город Могилев по королевским привилегиям вольный город, а к мещанам могилевским эконом не имеет отношения, а судит их во всех делах войт».

Вот почему Чекин и Полиектов, изначально полагая, что вступают в типично московский православный город, но окунувшись в иной мир Европы, вели себя согласно пословице «Не суйся со своим уставом в чужой монастырь». Однако Горчаков сей пословицы, похоже, не знал. Вскоре и Полиектов с Чекиным перестали помогать Леоновичу с его жалобами и просьбами, отсылая напрямую к Горчакову. Ну а тот на все обращения бурмистра отвечал грубыми словами, мол, иди-ка ты, брат, куда подальше со своими причитаниями.

— Усмири лучше своих людей! Пусть слушаются нас во всем! Мы здесь хозяева! — гневно заявил однажды вечно надменный Горчаков Леоновичу, и бурмистр прекратил ходить к нему. Окончательно взбесил Горчаков бурмистра тем, что приказал могилевским мещанам, если уж те и именуют себя православными, носить православные одежды, как московитяне.

— У вас татарские одежды! — возмущался Леонович. — Вы ведь даже сапоги с загнутыми носами, как у магометан, носите, ибо магометанам запрещено попирать носками землю, где покоится прах их предков. У христиан такой традиции нет! Мы не магометане!

— Пиши челобитную царю, чтобы разрешил вам при вашем платье римском оставаться, — отвечал впрезрительно Горчаков, — по мне, раз уж вы православные, то и носите наше православное платье!

Пришлось писать челобитную. В ту минуту Леонович готов был задушить ненавистного Горчакова собственными руками. Тогда же он и задумал поднять бунт и вздернуть моско-витского воеводу на первом же дубе. И именно тогда, в середине января из полыньи на льду Днепра московские ратники выловили бездыханное тело Могилевского священника отца Сергия. Это известие еще больше всполошило горожан, ибо все знали, что утопил Сергия, скорее всего, отец Георгий, московский поп, много и громогласно споривший с Сергием по поводу обрядов и святых. Аргументы Могилевского священника принимали даже некоторые московитяне, что лишь выводило из себя отца Георгия. И вот отец Сергий пропал, а через сутки его нашли утонувшим в Днепре.

— Это сам он утопился! От грехов своих и стыда! — кричал через головы стрельцов возмущенным могилевчанам отец Георгий. Но народ все равно был уверен, что убил их священника именно московитский ставленник. И вот еще через сутки находят уже отца Георгия, за ноги подвешенного к дереву, со следами сильных побоев и с запиской, приколотой к груди: «Самоубился из-за грехов своих». Естественно, что записка была явным подлогом, ибо так покончить с жизнью, как отец Георгий, было невозможно, к тому же жестоко избив самого себя. И все поняли: это месть за отца Сергия. Теперь уже Горчаков метал гром и молнии да призывал Леоновича найти бандитов, хотя ранее про убийство Могилевского священника и слушать ничего не хотел, мол «утоп, так утоп, чего тут искать». Ныне же Горчаков топал ногами и кричал, что на все расследование у Леоновича имеется максимум месяц.

— Иначе сами будем хватать кого ни попадя да казнить за убийство попа! — грозил пальцем Горчаков.

Вот тогда-то могилевский бурмистр и утвердился в мысли немедля поднять народ на восстание и вышвырнуть ненавистных варваров вон из города, ибо Горчаков все более напоминал ему не представителя власти и закона, но атамана банды разбойников. Православные могилевчане, ранее косо посматривавшие на католиков либо открыто ненавидевшие их, ныне со вздохом вспоминали довоенное время, судачили между собой о том, что намного больше общего у православных Могилева было как раз с ними, с католиками и протестантами, чем с православными Московии. Годы оккупации не примирили два православных лагеря, а лишь обострили противоречия.

— Мы не хотим более царской власти, — жаловались Леоновичу могилевчане, — они другие! Моски совсем не русский народ, не похожи они на нас! Даже русский язык не многие среди них знают! Пусть убираются из нашего города и живут там, где раньше жили. Что нам делать, пан бурмистр?..

— Люди созрели, — говорил Леонович Кмитичу, — более чем. Терпеть москов уже здесь никто не хочет. Хотя есть и такие, что просто понимают: москам гамон по всей Литве, надо возвращаться к своим.

— Если бы пять лет назад были ваши жители такими, то отстояли бы Могилев. Ведь половина явно поддерживала нас, а другая сидела сложа руки, что было на пользу только московитам, — корил бурмистра Кмитич.

— Ладно, все в прошлом, — нахмурился Леонович, также сидевший сложа руки зимой 1655 года, — одно я понял, пан Кмитич: свобода, принесенная извне, это не свобода вовсе, а неволя и захват твоей земли чужими людьми. Свобода — это когда ты сам управляешь своим городом, своей страной. Пять лет тому назад я был наивен, как молодой хлопец, полагая, что православный царь поймет и уважит православных жителей нашего города. Я рассуждал, что куда лучше будет православным при православном царе, чем при католическом короле. Дураком был, одним словом. Сейчас понимаю: дело не в названии народа, не в его вере даже, а в культуре. Вот пришла к нам иная культура и не приживается никак, как ее ни сажай, как ни удобряй! Не растет и точка! И что остается? Вырвать ее из земли, как сорняк, да вышвырнуть вон из огорода нашего! Как действовать-то будем, пан полковник?

— Короче, мой план таков: вы готовите восстание внутри города, а мы вдарим снаружи. Но сил у нас не хватит, чтобы, как Радзивилл пять лет назад, тупо штурмовать город. Мы пойдем на хитрость. Вы выведите группу горожан с домашним скотом за стены, и потом пусть эти люди прибегут в город: мол, напали литвины. Нам нужно часть гарнизона выманить за ворота. Когда они выйдут, то ваша задача — ворота запереть и стрелять по москове со стен. Моя задача — атаковать их из засады у стен с другой стороны. Потом ваши открывают ворота, и мы приходим на помощь вашему гарнизону.

— Добре, — кивнул Леонович, — это вы, пан Кмитич, отлично придумали. В городе семь тысяч стрельцов и ратников. А это очень много. Если мы их разобьем на две части, то гладко все пройдет. Я дал команду, чтобы в ночь на 10 февраля, а 10-го и планирую начать, хозяева, где квартируются стрельцы, вытащили кремни из замков их стрельб. Или как-то поломали замки.

— Это правильно, — кивнул Кмитич, — значит, десятого числа?

— Так. Сигналом будет колокол на ратуше.

Но весь этот стройный план чуть было не рухнул из-за инцидента на рыночной площади утром 1 лютого.

Уже два года как обосновался в Могилеве пехотный ратник Ванька Пугорь. Его «выросшие крылья» в Смоленске об-резали-таки. Изнасилование дочери Подберезского-Злотея и убийство ее служанки шайкой Пугоря не прошло незамеченным. Пан Злотей лично посетил смоленского воеводу, заплатил деньги, стоял на коленях, умолял найти преступников и наказать по всей строгости. Воевода дал приказ отловить мерзавцев и «отходить палками по спине так, чтобы едва дышали». Как раз в это время из Смоленска собиралась выдвигаться пехотная рать на помощь терпящему большие трудности гарнизону Могилева. Ванька Пугорь, перепугавшись не на шутку, что его накажут, записался в эту рать, а чтобы не успели схватить, сам же донес украдкой на своих подельников — Форхана, Захара, Ивана и Никиту. Четверку схватили и отходили палками так, что их спины превратились в кровавое месиво.

Но экзекуции своих вчерашних товарищей Ванька Пугорь уже не увидел — его рать маршировала в сторону Могилева. Здесь черемисскому ратнику понравилось еще больше, чем в Смоленске — порядка в Могилеве было еще меньше, а разрухи — больше. Тут уже вообще никто ни на кого не жаловался. Так, по меньшей мере, казалось самому Ваньке Пугорю. Правда, в первые месяцы он вел себя осторожно: принюхивался, присматривался, словно вылезающий из норы лис, едва избежавший преследования охотничьих собак. И нашел, что опасностью больше не пахнет. Ванька заметно осмелел и снова расправил крылья. Вскоре вокруг него вновь собралась шайка «проворных» дружков. За последний год Ванька еще больше осмелел, и его сморщенную физиономию с жидкой серо-желтой бороденкой уже хорошо изучили могилевские торговцы — Ванька продолжал собирать свой собственный оброк с прилавков Могилевского базара, грозя, что «начистит рыло», если кто дернется.

Утро 1 февраля 1661 года не предвещало ничего неожиданного. Этот день Сретения Господня — когда Богоматерь принесла сорокадневного Иисуса в храм крестить у литвин, а также день памяти преподобного Макария Египетского у московитов — обещал быть тихим и даже солнечным, прогнозируя скорую теплую весну. Город Могилев медленно просыпался, горожане собирались с утра на рынок, чтобы как-то отметить церковные праздники, а торговцы уже неторопливо раскладывали свой бесхитростный товар, пугливо озираясь.

— Во! Явился не запылился! — недовольно пробурчала пожилая торговка, ткнув напарнице пальцем на группу московских пехотинцев, нагло вышагивающих между рядов с видом экспедиторской комиссии. То был Ванька Пугорь с тремя дружками. Пехотинцы шли вдоль ряда, беспардонно хватая с прилавков все, на что обращали внимание. Сейчас они поравнялись с торговкой выпечкой и стали хватать со столов калачи.

— Опять этот наглый пришел! — ворчали торговцы. — Никогда, лотры, не платят.

— Эй, што робите! — кричала возмущенная торговка выпечкой, хватая Ваньку Пугоря за рукав. Женщина только что приехала торговать из далекой вески и видела Ваньку Пугоря впервые.

— Что?! — возмутился Ванька тем, что ему перечит какая-то баба. Он презрительно вырвал руку.

— А платить? — возмутилась женщина.

— Ах ты… ведьма польская! На тебе плату! — и Ванька Пугорь с размаху залепил торговке кулаком в лицо. Женщина с криком полетела под прилавок в снег.

— Ой, ратуйте! Убивают! — кричала она истошным голосом. Впрочем, удар был сильный — у женщины были в кровь разбиты губы и нос.

— Что же это такое, людцы?! — понеслось со всех сторон. Разьяренные наглым поведением московитов бабы подняли крик, стали стягиваться люди со всего рынка, а четыре пехотинца, видя, что их явно мало против большой толпы, попытались было быстро уйти с рынка. Но толпа их плотно обступила.

— Ах, вы москали проклятые! — кричали женщины. — Пришли на нашу землю и чести не знаете никакой! Платите деньги, защитнички! От кого вы нас защищаете? При короле польском куда как лучше жилось! А ну, платите деньги! Почто бабу покалечили?!

— Шиш вам, а не деньги! А ну, расступись! — стал махать своим мушкетом Ванька Пугорь, разгоняя торговцев. Те испуганно попятились, боясь увесистого березового приклада, но далеко не ушли. Неожиданно сзади подскочил молодой парень с длинной оглоблей и что есть силы с размаху вдарил по голове Ваньки Пу-горя. Ванька вскрикнул, покачнулся, шапка, далеко сдвинутая на затылок, упала, оголяя бритый череп, а сам Пугорь повалился на колени, схватившись за окровавленную голову. Парень с оглоблей замахнулся и ударил второй раз. Хриплый крик, и Ванька Пугорь с проломленным черепом рухнул ничком в снег, окрашивая его темно-красным цветом вокруг своей лысой головы.

— Убили! — выдохнула толпа. Один из пехотинцев бросился наутек, его сбили с ног, начали бить, но московит вырвался и убежал. Хуже пришлось двоим его товарищам. Их плотно обступили, не давая уйти.

— Так их! Бей! — крикнул кто-то. — За все ответите, антихристы!

Пехотинцы выхватили ножи.

— А ну, не подходите! — орали они, испуганно озираясь, видя, что кольцо возмущенных людей вокруг них сжимается.

— Бей их, хлопцы! — кричали мужчины. — Не щадите, как они нас не щадят!

Страсти накалились, все уже знали, что грядет бунт «супротив москвы», и люди более не боялись захватчиков, как боялись еще совсем недавно. Толпа налетела на двух оставшихся московитов, колотя их палками, оглоблями, руками, ногами и различными предметами. Вскоре и эта парочка дружков Ваньки Путоря вытянулись на снегу с окровавленными лицами. Как из-под земли появился бурмистр Леонович со шпагой в руке и двумя солдатами. Одни торговцы начали спешно ретироваться, другие же оставались на месте, с любопытством глядя на реакцию Леоновича. Бурмистр, хрустя по свежевыпавшему ночью снегу сапогами, подошел, посмотрел на бездыханные тела московитов, схватился рукой за лицо и лишь застонал.

— Черт бы вас всех побрал! — взревел Леонович. — Вы знаете, что натворили?! Нам этого не простят! Мы же наметили восстание на десятое число! И что? Придется начинать прямо сейчас!

«Это крах, — думал с ужасом Леонович, — Кмитич не готов, мушкеты стрельцов не порчены!» Но делать было нечего. Дорога была каждая минута.

— Пора! — крикнул Леонович. — Беги к ратуше! Пусть бьет колокол! — приказал он хлопцу лет пятнадцати, и тот стремглав сорвался с места.

— Колокол! Они подают сигнал! — к Кмитичу в шалаш влетел часовой.

— Черт! — чертыхнулся полковник. — Что-то случилось, видимо! Седлать коней! К бою! Хутко! Хутенько!

В это время, несмотря на срочность и суету, план Леоновича по выманиваю за стены города части гарнизона, тем не менее, полностью удался. Из ворот Могилева вышло около трех тысяч стрельцов и желдаков, чтобы отбить мнимое нападение. И тут… На московитов со свистом и улюлюканьем налетела конная хоругвь Кмитича. Другие стреляли из-за деревьев и кустов. Вместе с всадниками Кмитича выскочили в своих белых одеждах — хорошая маскировка на фоне снега — Могилевские селяне с пиками из кос. Эти повстанцы в последний момент пришли поддержать восстание в Могилеве. Их было более тысячи. Московиты попытались было оказать сопротивление, открыли огонь, тут же в панике бросились бежать к воротам, но со стен по ним уже стреляли из мушкетов и картечниц защитники, бросали на головы бревна и камни. Царские служаки попали в тиски, из которых уже не могли вырваться. Партизаны лихо махали саблями, рубя врагов, напирали белой волной вооруженные селяне… Через полчаса бой был закончен полным уничтожением гарнизона, лишь немногие успели сдаться в плен. Ворота распахнулись, и конная хоругвь вместе с крестьянами устремилась в город, где уже кипели схватки на всех улицах, шло избиение стрельцов и солдат Горчакова и Полиек-това. Месть и обида на бесчинства захватчиков выплеснулись наружу — и вот оккупанты в руках своих врагов. Пусть многие могилевчане так и не успели сломать замки мушкетам из-за неожиданного начала восстания, это уже не помогло стрельцам — они в панике бросали свои бесполезные пищали и поднимали руки. Очень скоро от семитысячного гарнизона осталось лишь 986 пленных, в том числе начальники гарнизона Горчаков, Полиектов и Чекин — остальных разгневанные горожане при поддержке ворвавшихся в город партизан Кмитича порубали и постреляли без всякой пощады, рассчитываясь за пять лет жестокости, унижения и беззакония.

— Ну, что? Кто здесь настоящий хозяин, мать твою! — кричал Леонович на связанного по рукам Горчакова, плюя ему в лицо. Начальник разбитого московского гарнизона стоял, опустив голову, уткнув длинную бороду в грудь. Важный, как индюк, он сейчас выглядел общипанным петухом.

— Расстрелять эту сволочь! — приказывал своим людям Леонович. — Хотя нет, это слишком просто для него! Лучше отстегайте его кнутом до смерти, как он сам любил нас наказывать. Пусть помучается, гад!

Ну, а что касается Полиектова и Чекина, то бурмистр, памятуя добрые дела сих воевод первых лет оккупации Могилева, пощадил их, посадив в тюремную темницу для будущих обменов военнопленными.

Из царского гарнизона Могилева убежало лишь несколько человек, которые уносили ноги так стремительно, что остановились только в Рославле, где и рассказали напуганным единоплеменникам, что «могилевские мещане… изменили… ратных людей в Могилеве всех порубили…» Слух о восстании могилевчан тут же распространился по Рославлю, и в городе пошли разговоры о том, как бы тоже выставить вон захватчиков. Рославльский гарнизон не на шутку испугался. В городе ввели комендантский час, а московские ратники не появлялись на улицах группами меньше десяти человек при всем оружии. В Москве все еще патриарх Никон проклял Могилев, уже, видимо, догадываясь, что очень скоро его слово не будет стоить и ломаного гроша. А многострадальный Могилев праздновал победу! Радостные горожане обнимались, кричали, плясали. Однако многие и лютовали с пленными, пиная их либо колотя их палками, те, кто еще недавно так же радовался приходу царя, одобрял избиение всех могилевских евреев и улюлюкал вслед уходящим войскам Януша Радзивилла…

Закончились годы унижений и издевательств. Правда, «Могила льва», как часто именовали город, за эти пять лет войны «скинул львиную шкуру, облачившись в черный мешок». Но теперь более никго не мешал старинному городу по крупицам собирать камни.

Пример Могилева воодушевил и другие города. В этом же месяце восстал Кричев. Восстание прошло по тому же сценарию, что и в Могилеве. И вновь к нему присоединились партизаны Беловой-Багрова, вновь захватчики были перебиты. Чачерск также скинул оковы. Жители Дисны, уже дважды просившие Николая Юдицкого о помощи, наконец-то получили ее. В городе вспыхнуло восстание, и войску Юдицкого распахнули ворота — царский гарнизон был быстро перебит и сдался.

Весна 1661 года растопила снега, сломала льды. В теплом воздухе весны и в талых водах замерли войска обеих армий. Изрядно потрепанный князь Иван Хованский с частью войска покинул Полоцк и пошел в Псков набирать новую армию. После поражения под Полонкой Хованский решил также создать гусарские полки, наподобие литвинских.

— Может, в этом причина их побед? — спрашивал он своих офицеров, но те лишь плечами пожимали:

— Может, и в этом?

Хованский приказал выбрать из каждого рейтарского полка по сто рядовых для рот «гусарского строя». В гусары отбирались, по литвинскому образцу, дворяне «служилые по отечеству» и только состоятельные, ни одного городового дворянина в гусары переведено не было. Гусар получал значительное денежное содержание «для ево тяжелой гусарской службы». Для подготовки гусар был назначен «учитель гусарского строя» литвин Варфоломей, сам в прошлом гусар ВКЛ, состоящий нынче на царской службе.

К марту 1661 года были сформированы три роты гусар, которые возглавляли список первого новгородского полка рейтарского строя. В отличие от литвинских гусар в московит-ской гусарской роте не было «товарищей» и «почтовых», а командовали ротой ротмистр, поручик и прапорщик или хорунжий. В отличие от рейтар у новгородских гусар не имелось капралов и подпрапорщиков, так как они не придерживались линейного строя.

А города продолжали сбрасывать с себя бремя оккупации. Продолжались восстания, и теперь даже лояльный к царю Полоцк — а все не лояльные к царю люди город давно покинули — грозил захватчикам разгромом. К лету московитяне чувствовали себя за стенами Полоцка уже не так безопасно, как раньше. Бурмистр города Кузьма Наумович решил во что бы то ни стало вернуть Полоцк в лоно Княжества. Поэтому полоцкой шляхте и казакам московский князь Великий-Гагин запретил покидать город, ибо боялся измены.

И лишь в Смоленске все было более-менее спокойно. Но только лишь потому, что управлять городом царь в свое время посадил присягнувшую ему смоленскую шляхту, и жизнь в древнем Смоленске протекала мирно и тихо. Ратники московского гарнизона после публичной расправы над дружками Ваньки Пугоря уже не чувствовали своей безнаказанности и вели себя пристойно. Тем не менее смоляне то и дело со вздохом вспоминали довоенное время, спрашивая друг друга:

— Когда же вернутся наши? Не сделали ли мы глупости, поддавшись судье Галимонту?

Глава 31 Между горами

Ну, а что же делал король скандалов Богуслав Радзивилл, светская жизнь без которого в Речи Посполитой была бы скучна? Слуцкий князь отдалился от войны. Саксонский курфюрст, муж троюродной сестры Богуслава, отдал опальному Радзивиллу в пожизненное пользование Прусское губернаторство. Впрочем, не всем в Пруссии сие известие понравилось. Прусская шляхта начала собираться в Крулевце (Кенигсберге) и послала к Богуславу делегатов с просьбой не платить в дальнейшем ему никаких контрибуций. Но Богуслав отказал делегатам, заявив, что все положенное необходимо платить, после чего он приказал полковнику Штрей-ну следить, чтобы пруссаки больше не собирались и не бузили.

Сам же Богуслав по совету Михала приступил к написанию автобиографии, но работа шла медленно. Набросав полную корзину мятых листов, Богуслав отправился 7-го июня 1661 года в Варшаву на заседание Посольской Избы, где вновь встретил сопротивление польской шляхты.

— Вы как слуга чужого государя не имеете права быть допущенным до дел Речи Посполитой! — говорили поляки Богуславу. Но литвинский князь оказался настойчив, привел более убедительные аргументы и все же принял участие в заседании, думая при этом: «Да уж, автобиографию нужно срочно дописывать, да покрасочнее!» На сейме Богуслав выносил на обсуждение конституцию ариан, убеждая привязать к ней всех протестантов Речи Посполитой. Затем из Варшавы Богуслав отправился в Бартенштейн, чтобы успеть на завершение прусского сейма, а после поехал в город Менск. В этом потрепанном войной городе, куда только-только стали робко возвращаться жители, также состоялся сеймик, на котором Слуцкого князя выбрали директором заседания и вновь сделали своим послом на ближайший сейм Речи Посполитой.

В эти же дни литвины постоянно осаждали Борисов, принуждая московитов сдать город. Но царский воевода Хлопов, несмотря на критическую ситуацию, недостаток людей и провианта, не сдавался. 27 июня Хлопов писал царю: «К Менску и Борисову учали польские и литовские люди через реку Березыню переправляться, и я, холоп твой, видя в Борисове малолюдство, острогу всего держать нечем, две доли острогу выжег, а треть острогу в прибавку к городу по ворота укрепя, большою крепостью оставил для воды и твоих, великого государя, хлебных запасов». Эти запасы перевезти в замок не было никакой возможности, так как «запасных порожних житниц в городе не было, а всего острогу было выжечь нельзя, чтоб к острогу и городу проток из Березыни, а из того протоку воду емлють в город».

1 июля к Борисову подошли войска Чарнецкош, Боловича, Ру-сецкого и отряды «литовского полку» Павла Сапеги с пехотными людьми. В августе здесь объявилась и немногочисленная хоругвь легких всадников Кмитича. Борисов вызвал печальные ассоциации у оршанского князя, связанные с неудачным штурмом, гибелью почти трети всего отряда и пленением самого полковника. Поэтому убедившись, что Хлопов все еще упорно держит оборону крепости, Кмитич повернул свою хоругвь против вернувшегося Хованского. Этого воеводу Кмитич опасался пуще других.

— Одолеем Хованского, значит, одолеем и всех захватчиков, — повторял Кмитич своим ратникам.

Ну, а к концу лета князь Иван Хованский зализал-таки раны, собрал подкрепление — полк Ордина-Нащокина в Полоцке, присоединил созданных по его приказу гусар Новгородского полка и вновь вернулся в Литву с войском в двадцать тысяч человек. Воевода московский теперь горел желанием отомстить и Кмитичу, и всем остальным литвинам за позорный разгром и потерю значительной территории Литвы в минулом году.

Этот хищник тревожил Кмитича больше других, тем более что в армии Речи Посполитой вновь наметились разброд и шатание, что было на руку Хованскому: раздосадованные постоянными невыплатами солдаты ВКЛ, видя, что Сапега и Пац деньги все-таки получают из казны, окончательно послали к черту Сапегу, Михала Паца и Юдицкого. Новым главнокомандующим литвинских войск был избран Казимир Хва-либога Жаромский, бывший виленский воевода, маршалок конфедерации войска ВКЛ. Жаромский избежал московского плена после захвата Вильны, согласившись вроде бы служить царю, но сам вновь возглавил борьбу против оккупантов. Новый главнокомандующий выслал навстречу Хованскому кавалерию, а пока спешно достраивал мост, чтобы переправиться через Двину в старый брошенный Хованским лагерь.

Только войска разместились в бывшем лагере московитов, как появился Хованский. Кмитич горел желанием побыстрей поквитаться с этим наглым московитом, не желающим уходить.

— Давай быстро атакуем негодяя, пока он не изготовился к бою да не разгромил в пух и прах, — советовал Кмитич Жаром с кому. Но литвинский полководец не торопился. Он дал добро лишь попытаться разбить фланги противника. Несколько раз конница и пехота атаковали позиции Хованского. Московиты отвечали мушкетным огнем из-за плетня. Пикинеры Хованского, и Кмитич успел это рассмотреть, использовали испанские копья и европейский до спех.

— Научились воевать помаленьку, — процедил Кмитич, когда две пули подряд просвистели около его головы… Атаки литвинов были отбиты, но и кавалеристы Кмитича ощутимо жалили из пистолетов с близкого расстояния ряды пикинеров. Московиты тоже вынуждены были отойти.

В это время солдаты Жаромского продолжали укреплять лагерь: выкопали два окопа с брустверами, два шанца, срубили пожелтевшие под октябрьским солнцем деревья соседнего леса, что слишком близко подходили к лагерю и могли служить защитой захватчикам…

Теперь конфедераты чувствовали себя в гораздо большей безопасности. Но только не Жаромский и не Кмитич.

— У Хованского и Нащокина много людей, — повторял Жа-ромский, — больше двадцати тысяч, а у нас всего лишь дюжина тысяч солдат. Почти вдвое меньше. Хищник вернулся, пан Кмитич.

Да, вернулся. И первым делом начал свою ужасную месть у села Кушликовы горы в десяти верстах от Дисны. Во время четырехдневных боев с 14 по 18 октября Хованский наголову разбил литвинский отряд польного писаря Кото вс кого. Три роты Котовского безуспешно штурмовали позиции московитов. Неудобный театр военных действий, зажатый между ручьями, и топкие берега заставляли Котовского штурмовать неприятеля на узком участке большой массой пехоты. Но люди Хованского огрызались мушкетными залпами, ощетинились пиками, а затем по отступающим пехотинцам ударила боярская конница. Побросав знамена, солдаты Котовского спаслись бегством. Кавалерия сошлась в яростной рубке с боярской конницей, но московитов здесь было вдвое больше. Конные литвины, порубленные и окровавленные, поворачивали своих коней и также уносили ноги вслед пехоте. Многие погибли, многие попали в плен.

А 18 числа произошла новая битва. Ее начали атаки мос-ковитской кавалерии на отряд Крыштопа Адаховского. Поддержать своих товарищей, с трудом сдерживающих атаки конной массы, выдвинулись все хоругви конфедератов. Они столкнулись с ратью Хованского, притаившейся в лесу. Московиты открыли мушкетный и пушечный огонь по литвинам. Под яростным обстрелом врага литвины шесть раз переправлялись через два ручья, разделявших две армии, атакуя ощетинившихся «гишпанскими рогатками» пехотинцев Хованского, но… тщетно. Слишком неудобное и узкое место не давало литвинской пехоте развернуться для эффективного штурма. Лишь малая часть могла участвовать в атаке, а остальным оставалось лишь наблюдать.

— Черт бы нас всех побрал! — кричал, подскакивая на коне к Жаромскому, Кмитич. — Там столько людей наших покосило! Трубите, пане, отход! Коннице вообще не развернуться!

На этом бой был и закончен.

Солдаты бузили, некоторые высказывались за то, чтобы вообще разойтись после 11 ноября — последний по контракту день, когда должны были выплачивать жалование. Солдаты Кмитича также испытывали нужду в еде и деньгах, грозили разойтись…

— У нас враг под самым носом, а вы мне про деньги говорите! — пытался образумить своих ратников Кмитич, взывая к их совести. Те слушали и терпели. Пока. Жаромский же и сам подумывал об отходе, но неожиданно к нему подошло подкрепление — литвины, которые еще в июле создали собственную конфедерацию. Они предложили Жаромскому объединиться и создать антиправительственную лигу конфедераций.

— Король потерял всякое доверие! — возмущались новые союзники. — Он нам должен кучу денег!

— Кучу денег, — горько усмехался Жаромский, — Княжеству он задолжал целых 13 миллионов злотых! А для Сапеги у него нашлось 100 ООО злотых! Только одному Сапеге! Эта шельма помимо этих денег получил еще и шавельскую экономию! Каково?

Конфедераты и Жаромский еще долго возмущались, сотрясая воздух проклятиями в адрес Яна Казимира и Сапеги.

Новая лига не на шутку напугала Варшаву, ибо представляла из себя силу в более чем 20 ООО человек — почти как у Хованского. Король, Сапега и Михал Пац начали подготовку к ликвидации лиги. Пац, пусть его и мало кто слушал, принялся переманивать солдат конфедерации под свое командование. Этим, в частности, активно принялся заниматься ротмистр Паца Крыпггоп Адаховский. Его вскоре нашли с дыркой от пули во лбу. Поговаривали, что агитатора пристрелил лично Кмитич, хотя это было и неправдой. Но даже этот непроверенный слух лишь добавлял уважения оршанскому князю среди конфедератов — все решили стоять до конца и не идти ни на какие компромиссы с королем. Ян Казимир двинул на оппозиционеров войска Чарнецкого и тех солдат, что выделил ему Сапега. Михал Радзивилл, с ужасом наблюдая, что происходит вокруг него, и жалея лишь о том, что не оказался рядом с Кмитичем и Жаромс-ким, гневно отказался участвовать в этом походе.

— Если вам что-то не нравится, — говорил он Чарнецкому и Сапеге, — то попытайтесь договориться! Решите дело миром, тем более что правда на стороне этой лиги! Найдите деньги людям, а не посылайте против них войска! Я за собственные деньги снаряжал хоругви! Мой кузен Богуслав тоже! Ни гроша не получил я из казны! Вы тут все идиоты! Я ухожу от вас!

Чарнецкий, впрочем, ничего не ответил Михалу. Возможно, старый воевода был полностью согласен с молодым Несвижским князем. Ну, а Сапега молчал, как обычно. Так конфедераты оказались между двух огней: с одной стороны свои, с другой — Хованский.

Осень выдалась в тот год теплая и сухая. Литвинские боги размалевали и без того живописные лесные опушки осенними цветами так, что глаз трудно было оторвать от этой красно-желто-оранжевой палитры. Но Жаромскому было не до красот местной природы. В его лагере прозвучал сигнал отбоя. И хотя было еще довольно-таки светло и тепло, небольшие костры все же развели, чтобы поджарить на них сало или голубя.

— Ну что, пан воевода, приуныли? — Кмитич подошел и сел на бревно рядом с Жаромским, который жарил на углях тушку убитой накануне горлицы. — Трофей не велик? Ну, да ничего. Как говорили наши предки — ужин отдай врагу. А вот обед раздели с товарищем. Вы разделите завтра своей обед со мной? — свежевыбритое лицо Кмитича выглядело моложе, улыбка озаряла полковника.

— Сбрили свою партизанскую бороду, пан Кмитич? — улыбнулся в ответ Жаромский и тут же спросил несколько грустно:

— Не жалеешь, Самуль, что связался со мной?

Где-то в лесу захохотала сова. Кмитич прислушался, посмотрел на рыжее пламя, игравшее оранжевыми бликами на его чистом лице, и улыбнулся.

— Нет, не жалею, пан воевода. В такое уж я время родился, что лучшие годы проходят на войне. Михалу Радзивиллу, моему сябру, еще хуже. Ему на днях двадцать пять стукнет. Парень с девятнадцати лет в этой кровавой мясорубке варится.

Мне уже тридцать! Но… будет что вспомнить на старости лет. Будет что внукам рассказать у камина зимним вечером, — Кмитич засмеялся, покрутив головой. — Во как я заговорил! Как будто уже все позади!

— Я не о том! — поморщился Жаромский. — Я не о всей войне тебя спрашиваю, а только про сегодняшний момент. Ведь между двух огней находимся! Между двух гор. Надежд — никаких!

Кмитич внимательно посмотрел на воеводу:

— У меня сын растет. И вот вырастет он, а я ему что скажу, что воевал-воевал за свободу своей радзимы его батька, а потом вдруг испугался?

— Я, между прочим, не за себя боюсь, я о людях думаю, — несколько обиделся Жаромский, грустно повесив длинные волосы, — в Вильне мы обороняли замок до последнего, и если бы не мокрый порох, то взорвал бы я себя! А ты… испугался! — Жаромский отпил из темно-зеленой бутылки терпкого рома. — Хочешь? — протянул он бутыль Кмитичу. Тот взял, отхлебнул, сморщился, потряс головой, занюхивая рукавом.

— Ну и гадость же вы пьете, пан воевода!

— Английский ром!

— Вы лучше в Кушликах самогона купите! Во сто раз мягче и полезней! Эту херь пираты Лапусина пусть хлебают!

Жаромский забрал бутыль. Вздохнул.

— Пью, чтобы хоть как-то взбодриться, а не получается, — сказал он, печально посмотрев на пламя огня, стреляющее искрами. Снова крикнула в лесу сова.

— Эхе-хе, пан Самуль! — покачал головой Жаромский. — Мы не сможем воевать на два фронта. У нас слишком мало людей для этого, а денег совсем нет. Еды… кто что сам найдет! Во, — он кивнул на зарумянившуюся тушку горлицы, — Бог послал голубя, и на том дзякуй.

— То есть мы зажаты между двух гор? — как-то совершенно беспечно произнес Кмитич, подбрасывая в костер сухую ветку. — Веска местная, пан Жаромский, смешно называется — Кушликовы горы, — Кмитич засмеялся и пропел:

I слева гара,

I справа гара,

A паміж тых гор

Сонейка ўстае.

Жаромский усмехнулся, посмотрел на Кмитича искоса:

— Это что значит, пан Неунывающий?

— Сонейка — это мы, пан воевода! Какими бы ни были эти Кушликовы горы, а мы между ними встанем! Однажды я и сам испугался, пан Жаромский. Было это шесть годов тому назад. В Смоленске в августе 54-го. Вдруг стало темно, и солнце заслонила луна! И что? Не долго-то продержалась та луна! Солнце все же выглянуло уже через две минуты. Вот и Вы сейчас, пан Жаромский, боитесь этого двухминутного затмения. Оно пройдет, уверяю! Солнечный свет-а мы и есть свет на этой войне — не заслонить ничем! Бог на нашей стороне. Я не знаю как, но мы победим. Сил у нас много, а сомнения… Черт с ними, с сомнениями! Как говорил мой батька, хороший солдат перед боем всегда хорошо нервничает.

Жаромский, слушая Кмитича, тоже улыбнулся. «Мне бы его оптимизм! — подумал он. — Это, наверное, и хорошо, что Кмитич верит в победу. Добрый знак. Но… неужто он не понимает опасности?»

— Все наши беды от того, что нет своего короля! — продолжал Кмитич. — Вот где прав был Януш Радзивилл! Будь у нас свой великий князь, разве были бы все эти проблемы и непо-нятки с королем, что сейчас происходят?

— Верно, — согласился Жаромский, — я, между прочим, был полностью за Унию с Карлом Густавом. Подписался под ней.

— Да я не об этом! Это все уже было слишком поздно, любы мой Хвалибога, — Кмитич почувствовал, что малость захмелел от крепкого морского рома, — мы все сильно обманывались на тот день. Верили, что кто-то нас спасет, не мы сами. Но для Карла Густава Швеция есть его родная страна, а для Яна Казимира Речь Посполитая — это все же в первую очередь Польша!

Вот в чем все наши проблемы! Никто из наших королей о Литве в первую очередь не думал! Ни Карл, ни Ян Казимир! Все о собственных хатах заботились!

— Как закончится война, надо переорганизовать Речь Пос-политую, — вновь кивал своими длинными струями волос Жа-ромский, — к чертям собачьим такую систему! Нужен свой король. Так! Прав был Януш! Свой Витовт нужен нам. Но вот кто?

— Хотя бы мой сябр Михал Казимир Радзивилл! Я бы Богуслава выдвинул в первую очередь, он опытней, но уж больно у него репутация скандальная. А вот Михал — правильный и честный человек во всем!

— Згоден, — усмехнулся своими тонкими губами Жаромс-кий, — стало быть, сябр Самуль, армию мы с вами создали, стратегию войны о двух горах и солнце между ними разработали и великого князя уже выбрали!

И они весело рассмеялись. Кмитич вновь повернулся к огню лицом. Из рыжего пляшущего пламени на него грустно смотрели два искушенных глаза Елены… «Неказисто как-то все вышло», — вздохнул Кмитич, вспомнив, как расставался со своей боевой подругой и командиром в одном лице.

Последние два дня в отряде Багрова прошли в суете и сборах. Одни партизаны собирались вместе с Кмитичем к Борисову, другие оставались в лагере, третьи вместе с Еленой готовились идти под Вильно, где кольцо литвинской армии смыкалось вокруг города. Не без ревности наблюдал Кмитич, как вокруг Елены мелькает новый помощник — бывший студент-юрист и друг геройски погибшего Дрозда Винцент Плевако, бывший житель Вильны. Этот высокий симпатичный хлопец и подбивал отряд идти на соединение с литвин-скими частями Жаромского, стоящими под Вильной. Елена соглашалась. А Кмитич по просьбе самого же Жаромского собирался непосредственно к нему самому.

И никак не мог найти Кмитич свободной минутки, чтобы с глазу на глаз проститься с Еленой. Он уже сидел в седле, готовый тронуться в путь, когда Елена сама подошла к нему. Кмитич нагнулся поцеловать девушку, но та слегка отстранилась. Оршанский князь подумал, что виной тому шныряющие туда-сюда люди, которых Елена смущается. Сама же Елена чувствовала другое: Кмитич во власти своих чувств, и не он руководит ими, а они, чувства, руководят им. Она же не то чтобы не хотела поцеловать его на прощание, нет, она желала даже большего: броситься ему на шею и вообще никуда не отпустить. Но Елена научилась держать в узде свои страсти и желания. Однако Кмитич, полагая, что поцелую помешал проехавший мимо на коне Плевако, не выпрямился, продолжал сидеть, нагнувшись к ней, и тихо, улыбаясь, пропел:

Касенька ты мая,

Напаі каня!

Елена с тоской взглянула на него и ответила словами той же песни:

Я каня паіць не буду,

Бо я жонка не твоя.

И добавила уже серьезным тоном:

— Ну, ладно, полковник, с Богом! Суждено — увидимся! — крепко сжала ему руку и пошла прочь.

Кмитич еще несколько мгновений сидел, удивленно глядя ей вслед, потом со злостью пришпорил коня:

— Но, пошел!..

Так они и расстались. Быстро, просто, нелепо… По меньшей мере, для самого Кмитича.

* * *

Утром настроение Жаромского вновь испортилось — в Глубокое подошли королевские войска под командованием Чарнец-кого. Самого же Яна Казимира среди войск не было. В лагерь конфедератов пришли два надушенных жеманных офицера в длинных рыжих париках и передали Жаромскому лист с требованием немедленно распустить конфедерацию. В противном случае — война. Судя по камзолам и шляпам, королевские офицеры были явно литвинами — поляки чаще носили мундиры в венгерском стиле, расшитые галунами и разукрашенные перьями, — но с воеводой конфедератов эти двое изъяснялись подчеркнуто на польском. Жаромский вяло принял лист из рук посланников, медленно прочитал, вернул, гордо посмотрел на надушенных офицеров и сказал по-русски с ироничной улыбкой:

— Лучше пришлите канцлера литовского Крыштопа Паца с пенензами, паны ясновельможные.

— Честь! — офицеры коротко поклонились и вышли из шатра главнокомандующего, бросая по сторонам хмурые взгляды. Помимо Жаромского внутри шатра остались Кмитич и поляк Хвелинский, также прибывший на помощь лиге.

— Что делать будем? — повернулся к ним Жаромский.

Хвелинский сдвинул брови.

— Сражаться со своими? И с москалями? Это как-то чересчур, — покачал он усатой головой.

— Я поеду, поговорю с Чарнецким! — решительно заявил Кмитич. — Все наши беды от того, что разучились по-человечески общаться друг с другом. Ультиматумы, гонор, честь! — Кмитич при этом шутовски изобразил только что ушедших офицеров, помахав своей собольей шапкой, словно шляпой. — Чушь все это! Одно позерство, спадары мои любые! Ведь Чарнецкий нормальный русский человек! С характером, но не идиот. Дозвольте, пан воевода, я к нему съезжу!

— Добре, Самуэль, поезжай, — кивнул Жаромский, понимая, что выбора у него нет.

Кмитич сел на коня и умчался в сторону Глубокого. Вскоре воевода Степан Чарнецкий уже принимал оршанского полковника, принимал радушно, будто ждал лично дорогого гостя.

— Ну, как там у вас дела? Садись, рассказывай! — указывал русский воевода Кмитичу на стул. Они сели за дубовый стол, накрытый белой скатертью.

— Эй, хозяйка! — крикнул Чарнецкий в сторону. — Собери что-нибудь гостю! А зачем ты бороду сбрил? — повернулся он вновь к полковнику. Чарнецкий при этом даже как-то ласково погладил свою собственную длинную бороду, словно боясь, что Кмитич сбреет и ее.

— Дела плохи, пан Чарнецкий, — улыбаясь, говорил Кмитич, доставая из-за пазухи мутную бутыль местного самогона, — потому и бороду сбрил. Вместо того чтобы дать по морде этому наглому Хованскому, что вновь топчет нашу землицу, мы из-за грошей несчастных между собой лаемся, как уличные псы. Собаки, то бишь мы, лают, а караван, Хованский, то бишь, идет.

— Это верно, — вздохнул Чарнецкий, — не есть это добро. Все наши дрязги царю в помощь. Что делать будем? — и он с любопытством посмотрел на стоящую на столе бутылку.

— Для начала выпьем за встречу, — улыбнулся Кмитич, — а потом будем вместе воевать, пан воевода. Как в старые добрые времена! Тысячу лет твою бороду не видел, Степан, хоть и три месяца всего прошло, как не виделись! Все-таки ты мне нравишься, не то что этот старый козел Сапега!

Кмитич разлил по глиняным квартам самогон. Пожилая женщина накрыла стол: хлеб и вареные яйца. Чарнецкий взял кружку, чокнулся с Кмитичем:

— Ну, за нашу победу! — Чарнецкий скривился, занюхав куском хлеба. — Эх! Добрая горилка! Сапегу, говоришь? Скажу по секрету: турнуть собираются Сапегу с поста Великого гетмана.

— Это правильно, — Кмитич утер рукавом слезы — так прошибло самогоном, — давно пора. А кого замест его?

— Поговаривают, Михала Паца.

— Miszka su Lokiu abu du tokiu, — усмехнулся Кмитич, вспомнив старую жмайтскую пословицу, которой его научила Алеся Биллевич.

— Звыняй? — не понял его Чарнецкий.

— Говорю: «Что мишка, что л окис — один хрен медведь!» У жмайтов, правда, это красиво, как стишок звучит. А означает это то, что Ян Павел Сапега и Михал Пац — одно и то же, два медведя, два сапога пара. Хотя… новый гетман — уже хорошо, наверное. Ну, давай, Степа, по второй!..

Через час бутылка стояла пустой, рядом с ней стояла пустой и вторая бутылка — Чарнецкого, скорлупки от яиц валялись по столу, а сам Чарнецкий уже рвался к Жаромскому не воевать, а обнять, расцеловать, выпить и спеть «Ой там на горі».

— Долучайся до нас, — соглашался Кмитич, изрядно пьяный, — но твою южную «на горі» виленец Жаромский может и не, ик, звыняй, пан, и не знать, друже ты мой звырхнику…

Ночью на 4 ноября, под черным осенним небом, затянутым тучами, стройные ряды солдат Жаромского и Чарнецкого тихо, без барабанов и труб, пошли в атаку на позиции моско-витского войска. До рассвета было еще два часа. Неожиданно наступление остановили — пехота Чарнецкого что-то задержалась, не успела подготовиться. Кмитич и Жаромский ругали Чарнецкого на чем свет стоит. Но русский воевода был не виноват — после вечери с Кмитичем ужасно болела голова и тошнило. А тем временем начало светать. Но Кмитич решил даром времени не терять — его гусары захватили двух «языков». Пленные сообщили, что Хованский, зная, что у Жаромского значительное пополнение и литвины уже хозяева положения по численности войск, решил не ввязываться в битву и в эти минуты отступает к Полоцку за подкреплением.

— Что? — удивился Кмитич и немедленно доложил Жаромс-кому и Чарнецкому.

— Атакуем немедля! — решили оба полководца. — Хованскому нельзя дать уйти!

— Хоругвь! Вперед! — крикнул Кмитич, надевая шлем и поправляя лицевые щитки на нем. Двести гусар Оршанского князя рысью пошли в атаку. Было раннее утро, землю затянуло белесым туманом. Гусары Кмитича и Хвелинского ворвались в пустой обоз московского войска. Никого!

— Вперед! — скомандовал Кмитич.

Гусары оставили бесполезные телеги и выскочили на просторную луговину, которая, словно зеленый плед, раскинулась среди леса. С ее правой, более низкой стороны рос молодой березняк, размалеванный желтыми и оранжевыми красками разных оттенков, а на небольшом косогоре слева стояла темно-зеленая стена елок. Над луговиной легкой пеленой, словно пороховой дым от только что отстрелявшихся пушек, стелился утренний туман. И тут… прямо из белой мглы тумана по всадникам из-за стволов елей и берез грохнул залп мушкетов. Засвистели пули, испуганно заржали кони, послышались вскрики раненых гусар.

— Засада! Назад! — кричал Кмитич. Его гусары отпрянули, а вперед выбежали мушкетеры Чарнецкого, быстро построились, дали ответный залп, заполняя туман пороховым дымом. Перестрелка продолжалась недолго. В атаку пошли объединенные конные силы Жаромского и Чарнецкого. Гусары налетели на вражескую пехоту, разбросав «рогатки» пикинеров, рубя и топча их копытами своих коней. К всадникам подключились и литвинские мушкетеры, дали залп, второй… Московиты побежали. Гусары, преследуя московитских пехотинцев, которые, как оказалось, прикрывали отход основных сил, на плечах бегущих ворвались и смяли ряды главного войска Хованского, даже сами того не ожидая. Все произошло так быстро и неожиданно, что Хованский не смог организовать никакого мало-мальского сопротивления. Ряды его войска были смяты, как бумажный лист в кулаке. Крики московитов на русском, мордовском, эрзянском, мерянском, татарском, казались Хованскому ужасным хороводом вавилонского столпотворения. Люди кричали, бежали, спотыкались, падая, их срубали острые сабли гусар, в них вонзались злые пули мушкетеров…

— Дур![23] Ситтен! Лоретгаа![24] Стойте! Православные! Стойте! — останавливал бегущих людей московский князь на всех языках своих ратников. Все напрасно! От литвинской вески, называемой Кушликовые горы, гусары Кмитича «на сабли взяв, гнали, рубя и убивая» противника до самого Полоцка. Бежали от преследования и новоиспеченные гусары Хованского, их строй был сломлен, их белые кирасы с золоченым двуглавым орлом порублены. Бегство было паническим и хаотичным. Московиты разбегались во все стороны, как группами, так и поодиночке. Один московитский рейтар примчался на взмыленном коне в Невель, где, заикаясь, рассказал царскому воеводе о разгроме двадцатитысячной армии. Еще двое ратников на пятый день объявились аж в Великих Луках, на территории непосредственно Московии, где рассказали, что над Кушли-ками царских «служилых людей иных посекли и поранили, и… казну, порох и свинец, и наряд взяли и обоз весь разорили…» Сам Хованский, преследуемый несколькими гусарами с длинными пиками, в страхе гнал своего коня, сопровождаемый лишь двумя не менее перепуганными сотниками. От погони оторвались, но конь Хованского увяз в трясине болотистого берега речушки. Два сотника пытались вытащить коня.

— Бросайте эту кобылу! — взвыл Хованский, видя, как его ноги выше колен также ушли в топь. — Вытаскивайте лучше меня!

Сотники вытянуіш своего предводителя, бросив несчастного коня. При этом Хованский оставил в трясине и оба своих сапога. Потеряв сапоги и вместе с ними более четырех тысяч человек убитыми, московский князь нагнал своих — отряд в четыре тысячи ратников: самая большая группа от всей разбитой армии.

За двадцать пять верст от Полоцка, возле переправы через Двину, драгуны Жаромского и гусары Кмитича, общим числом не более тысячи человек, вновь настигли отступающую армию Хованского.

— Проклятие! Они повсюду, на каждой миле! — кричал в бессильной злобе Хованский. Он тут же велел выставить около тысячи человек заграждения из пехоты, а остальным спешно переправляться. В этот самый момент у переправы показались литвинские всадники. Казаки Кмитича спрыгнули на землю, тут же собрали две картечницы, которые в разобранном виде везли на конях — изобретение Кмитича, — и по мосту вдарил смертоносный свинец. Драгуны и гусары, залпами ответив на стрельбу московской пехоты, с копьями и палашами набросились на арьергард Хованского, опрокинули его. Всадники лихо рубили царскую пехоту. От полного разгрома московского князя спасло лишь то, что у Хованского в этом месте оказалось в четыре раза больше людей, чем у Жаромского и Кмитича. На подмогу гибнущим пехотинцам устремились новгородские гусары, другие пешие ратники. Но как бы ни учили их, гусар Московии, им было все же далеко до мастерства настоящих литвинских гусар.

В отчаянной сече московитские тяжелые всадники стали терпеть сокрушительное поражение, пятясь обратно к переправе. Литвины выбивали врагов одного за другим из седел, в упор расстреливали их из запасных седельных пистолетов, протыкали и валили длинными копьями — более длинными, чем у их врагов. Кмитич рубился в самой гуще. Он встал в стременах и увидел Хованского в окружении гусар. Кмитич узнал московского воеводу: тот выглядел почти так же, как и под стенами Смоленска — в похожей на турецкую высокой шапке, с кривой саблей, со светло-бурой бородкой…

— Эй! Хованский! — зычно крикнул Кмитич, размахивая карабелой. — Это я! Дьявол Кмитич по твою душу пришел! Ну, как тебе у нас? Куда же ты! Ты ведь так стремился в Литву! Эй, воевода!

До Хованского было шагов сорок, не меньше. В шуме боя он не должен был слышать Кмитича, но… обернулся. Обернулся и с ужасом уставился на высокого длинноволосого всадника в гусарском шишаке, закованного в железные нарукавники и кирасу, что-то орущего, размахивающего саблей. Понял ли он или нет, кто это? Вспомнил ли, сколько рублей обещал своим ратникам за голову этого человека под стенами Смоленска? Узнал ли царский воевода Кмитича или не узнал, но при виде гусарского командира литвинов его сковал суеверный страх. Литвинский всадник тем временем выхватил кавалерийский пистолет с длинным стволом и выстрелил. Сильный ноябрьский ветер спас московского князя — пуля сбила с него высокую шапку, обнажив лысоватую голову. Хованский, пришпорив коня, бросился на мост от наседавших гусар Кмитича.

— Уходим! — кричал он. — Быстрее уходим!

Но Хованский никогда бы не ушел, если бы не его сын Петр, с группой новгородских тяжелых всадников храбро бросившийся навстречу Кмитичу. Оршанский полковник сразу признал в молодом московите знатного княжича: на Петре был вишневый расшитый золотом кафтан, надетый поверх брони, высокая меховая шапка, красные татарские сапоги с загнутыми носами…

Кмитич помчался прямо на княжича. На ходу они сшиблись, зазвенели сабли, высекая искры. Петр оказался проворным фехтовальщиком и первым нанес повторный удар, норовя ранить голову коня оршанского князя. Но Кмитич, не без труда отбив удар, защитив коня, сделал восьмерку своей кара-белой, коротко полоснул княжича по руке и с силой ударил плашмя лезвием по лбу противника. Шапка слетела с головы Петра, кровь хлынула по его лицу, и Хованский-младший, наполовину оглушенный ударом, припал к шее коня. Какой-то гусар хотел добить княжича пикой, но Кмитич зло окрикнул:

— Не сметь! В плен его! Да перевязать рану!

На переправе, толкая друг друга, сумбурно двигалась моско-витская кавалерия, спеша унести ноги от напирающих литвин. Кони перепрыгивали через лежащих на мосту людей и лошадей… По ним с берега не переставая били тюфяки, словно их там была целая батарея, иногда кто-то из сраженных московитских гусар вываливался из седла, порой падал в воду вместе с конем, ломая разбитые картечью перила. Московитяне, те, кто уже переправился, лихорадочно строились на противоположном берегу для отражения новой атаки… Но литвины их уже не преследовали. Идти малыми силами по мосту за Хованским Кмитич посчитал губительным для своей немногочисленной кавалерии…

— Пусть уходят! — крикнул довольный битвой Кмитич. — Мы уходим тоже! Дело сделано…

Даже делая вид, что вышел с честью из этого боя, в отчете царю Хованский не смог скрыть отчаянья полного поражения: «…и учал быть бой жестокий… неприятельские люди стали наступать на… ратных пеших людей… чтобы их разорвать и побить, и… пешие люди… стали твердо и не уступили неприятелю места, бились, не щадя голов своих; и мы, взяв гусар и что было с нами всяких чинов твоих ратных людей, скочи-ли на польских людей… и польских людей сорвали и пешим людям вспоможенье учинили». Все это означало, что с трудом и с большими потерями отбиваясь от очередных атак, Хованский в спешке, едва не угодив в плен, переправился по мосту, чтобы укрыть в Полоцке жалкие остатки своей армии. Он писал письмо царю и понимал: все кончено. Если после Полон-ки у Хованского еще оставалась надежда на успех, то сейчас все это развеялось, как дым. Московский воевода точно знал: царь больше не даст подкрепления, ибо нет его, а это означает, что и он, Иван Хованский, ничем не сможет помочь царскому князю Даниилу Мышецкому в Вильне, куда уже подошли литвинские войска и повстанцы, чтобы отбить свою столицу. Шел к Вильне со своими шестью сотнями драгун и рейтар Богуслав Радзивилл, имея личное распоряжение короля Яна Казимира возглавить штурм Виленского замка.

Через несколько дней после громкой победы под Кушли-ковыми горами среди празднующих литвинских войск появился сам Ян Казимир, который, как оказалось, уже почти неделю был в Глубоком. Радостные конфедераты встретили короля гимном «Магутный Божа» и салютом из пушек. Жаромский, Чарнецкий, Кмитич и Хвелинский, другие офицеры поочередно подходили к монарху и бросали к его ботфортам штандарты и татарские бунчуки — всего более ста тридцати штук. Ян Казимир, прослезившись, целовал победителей.

— Дзякуй вам! — говорил по-русски растроганный король. — Не мне, но Отечеству всему нашему подарок преподнесли! Это есть начало нашей победы над армией царя! Начало освобождения всей страны от захватчиков!

Затем к королю подвели и многочисленных пленных офицеров. Среди них был и сын Хованского Петр с перевязанными рукой и головой, а также еще восемь полковников и более сотни командиров рангом пониже. Также литвины захватили весь московский обоз с боеприпасами и чудотворной иконой, коя не помогла захватчикам. Показали королю и всю захваченную артиллерию московского князя. А в это время разгром отступающих разрозненных отрядов Хованского довершали литвинские крестьяне. Они, собираясь в группы, примыкая к местным партизанским отрядам, гнали и добивали кучки ненавистных захватчиков, мстя за грабежи и разорения своих весок. Хищника загнали в клетку. Месть у Хованского не получилась — ему самому отомстили за все. Впереди московского князя ожидали еще новые поражения, но главный свой бой он уже проиграл. Проведя в Полоцке спешный смотр своих разбитых войск, Хованский отступил в Великие Луки, оставив в городе небольшой гарнизон, которому не суждено уж было удержать город.

* * *

В сердце Алексея Михайловича Романова царила настоящая паника. Ранее он бы обо всем посовещался с Никоном и послушался его советов, но не было больше патриарха в стенах кремлевских, не было и нужных мыслей в голове царя. Тогда 10 ноября государь Московии созвал Думу, чтобы совещаться с боярами, какой дорогою и с какими силами идти навстречу такому сильному неприятелю как король Речи Посполитой и русские казаки с крымскими татарами. Из наиболее авторитетных подданных пришли Федор Михайлович Ртищев, еще с отроческих лет царский постельничий, общавшийся с царем на короткой ноге, а ныне окольничий, царского дворца дворецкий и управляющий всем монетным делом, а также окольничий Богдан Хитров и князь Юрий Иванович Ромодановский, ровесник и родственник царя в третьем колене по бабке с материнской стороны. С этим князем, отличающимся более силою легкого остроумия, нежели разумностью суждений, Алексей часто беседовал по-приятельски не как царь, а как просто друг.

Однако сам Ромодановский предпочитал держаться от такого дружка на расстоянии, зная его переменчивый нрав. Пришел и тесть царя, Илья Данилович Милославский, впрочем, не пользующийся из-за своего безродного бедного происхождения никаким уважением у Алексея. Старец, тем не менее, важно уселся рядом с государем, выпятив свою светло-голубую от седины бороденку. Едва выслушав горестные новости о разгроме Хованского, Илья, шурша длинными одеждами, вдруг встал и, откашлявшись, скрипучим, но громким голосом произнес:

— Государь, поставь меня воеводой твоих полков, и я пленю и приведу к тебе польского короля!

Алексей, сидевший до сего на троне, вскочил как ужаленный, едва не запутавшись острыми носками сапог в длинной расшитой каменьями хламиде. Держава выпала из его ладони и ухнула об пол. Два стражника в белых кафтанах кинулись поднимать державу, суетливо возвращая ее царю. Но тот не взял ее, его руки были уже заняты другой вещью — стремительно шагнув к тестю, Алексей Михайлович схватил того обеими руками за бороду, притянул к себе. Бояре испуганно вжали в высокие воротники головы, увенчанные огромными меховыми шапками, пряча лица в бороды.

— Что?! — таза царя сверкнули двумя темными молниями. — С чего ты, блудницын сын, приписываешь себе такую опытность в военном деле, а?! Когда это ты набил руку на воинском поприще? Спрашиваю тебя: пересчитай свои славные воинские подвиги, тогда и мы можем надеяться, что исполнишь свои обещания! Пошел к праху, старик, со своими бреднями!

Царь сперва влепил тестю звонкую пощечину, а затем, тряся его за бороду, прокричал прямо в лицо:

— Как смеешь ты, негодяй, потешаться над нашими бедами и мной лично такими непристойными шутками?! Сейчас же вон отсюда!

И царь погнал старика Милославскош пинками к двери, которую два стрельца в малиновых кафтанах с алебардами заботливо распахнули перед государевым родственником. Но царь пинками выгнал за порог и стражников, собственноручно захлопнув дверь, вернулся и сел на трон, тяжело переводя дыхание.

Ртищев с легкой улыбочкой повернулся к побледневшему Хитрову:

— Короче, Богдаша, — сказал князь тихо, — ничего не предлагай, не говори и не возражай. Сегодня Его светлость буйствовать изволят.

Похоже, единственным, кто не утратил дара речи и желания публично выступить после выставления Милославского, был все-таки Ромодановский.

— Тут вот что получается, светлый царь, — говорил он, поднимаясь со своего места, — когда Иван Четвертый бездумно разгромил мой родной Господин Великий Новгород, то вещь получилась пустая и худая и для Москвы и для земель Новгородских. Пользы ныне от Новгорода нет никакой. Его, как чумной купцы иноземные обходят. Какая польза и кому была в захвате Республики Новгородской? Никакой и никому. Я вот то же самое вижу и ныне в захвате той же Литвы. Мы убили время и многие тысячи людей, города и села литвинов пожгли и разорили, а теперь и они наши войска бьют. Пока не поздно и пока не всех еще наших там поубивали, отступать нам нужно из Литвы, светлый царь. Ничего не вышло из нашей затеи.

— Уж нет, — поднял царь злые глаза на князя. Он никогда не любил сравнений с бесноватым больным на голову Иваном Ужасным. Сам считал резню в Новгороде сумасшествием, а Ливонскую войну своего предшественника — провальной и плохо организованной кампанией. А тут… ему напоминают и про Новгород, и про провал в войне с Ливонским Орденом, ВКЛ и Швецией.

— Польза должна хоть какая-то быть! — оглядел всех царь. — Слышите? Не зря же я это все затевал? Мы должны руками и зубами хотя бы в Смоленск и Полоцк вцепиться и не отдать города сии! Вильну не уступить должны!

Увы, на очередных переговорах с Речью Посполитой, где на этот раз присутствовал Михал Казимир, царь пошел на огромные уступки королю Польши и Литвы: Алексей Михайлович готов был уступить не только Вильну, но и сам Смоленск, выплатив к тому же королевский долг конфедератам. Взамен царь просил признать себя государем всей Летгалии и той части Литвы, где все еще стояли его войска. Поляки были нескрываемо обрадованы, полагая, что условия царя-это почти победа. Но литвины во главе с Михалом были категорически против. За царем, пусть он и уступал Смоленск и даже Северщину, оставались значительные земли, откуда захватчики еще не успели уйти. Как и на сейме, между поляками и литвинами вспыхнули горячие споры.

— Условия самые оптимальные! — утверждали поляки. — Лучше, чем сейчас, не будет. Соглашайтесь!

— Мы намерены освобождать родную страну до конца и продолжим войну! — отвечал Михал, и все литвины поддерживали его.

Михал уже окончательно разочаровался в своем крестном отце и более не заступался за него. Готовый проливать кровь за Польшу и великого князя еще пару лет назад, Михал теперь рвался защищать лишь родную Литву, мечтал воссоединиться с Кмитичем и уже никуда не уходить от него. Михал потерял всяческий былой интерес к делам Костела и Польши, к дворцовым интригам при дворе Яна Казимира и его шустрой жены. Несвижский князь чувствовал полную разбитость и усталость после долгих лет упорных боев, потерь, улаживания сердечных дел и личных отношений с королем Богуслава, устал от всей этой осточертевшей дипломатии, балансирующей между интересами литвинской шляхты и Короной. «Я и так заплатил Польше большой кровью, — думал Михал, вспоминая шесть сотен гусар, погибших под Бялолукским лесом, — мне пора вернуться домой и думать о своих родных людях, близких и любимых. Пусть король живет как хочет». И даже наводящий ранее на Михала страх неуспокоенный дух Барбары Радзивилл, расхаживающий по ночам в стенах Несвижского замка, ныне казался князю милым и родным кусочком родного уголка, где он с удовольствием бы отдохнул от политики, от войны, от Яна Казимира и всех его французских наследников.

С полным безразличием несвижский ординат воспринял и назначение Михала Паца на пост Великого гетмана, пусть польную булаву еще недавно Михал рассчитывал получить сам. И если еще во время сейма молодой Радзивилл не рисковал говорить что-то дурное в адрес предполагаемого французского наследника на польский престол, то теперь открыто смеялся над этой «очередной королевской дуркой» и высказывался, как и Богуслав, за принца Ехана Фридриха Брауншвейгского-Люксембургского.

Михал сел на коня и, сославшись на усталость и болезнь, поехал к Богуславу в Крулевец, демонстративно игнорировав просьбу Яна Казимира двигаться в Укранию. Богуслав, согласно совету Михала, более года болтался в Пруссии и Курляндии, делая вид, что воюет со шведами. Он, как и советовал Михал, завел дневник, чтобы позже написать автобиографию. В дневник Богуслав заносил все свои «подвиги», лишь бы угодить Короне. Нет, с Яном Казимиром мириться особо не приходилось, ибо даже в самые кризисные моменты, когда оба родственника шли друг против друга с обнаженными саблями, под разными знаменами, отношения Богуслава и короля Польши, пожалуй, оставались ровными и дружескими. Мириться следовало в первую очередь с польской шляхтой, с Папой Римским.

«Захватил шанец около Либавы, — писал в дневнике Богуслав, — разбил две хоругви конного эскадрона шведов около Ма-ренги… 19 октября 1659 года комендант Грубины подписал со мной мир, прислав в качестве заложников капитанов Дугласа и Брагу…» Богуслав описывал факты, дорисовывая их какими-то якобы боями, захватами укреплений, пленением врагов… В шведской курляндской армии Богуслава хорошо знали, уважали, и договориться о какой-нибудь мелкой локальной победе Слуцкий князь мог с любым офицером Курляндии. Кому-то приходилось платить за «взятие шанца», кто-то уступал князю за провиант или же даже просто за спасибо. Конечно, в свой дневник Богуслав не записывал таких вещей, как подарок коменданту Грубины в виде польской кареты 1620 года и что «заложники» Дуглас и Брага на самом деле просто навестили его, договорившись о цене и сроке сдачи крепости. Сейчас Богуслав вернулся в Крулевец, где в отремонтированной золоченой карете повез Михала в лучшую в городе кофейню. Сидя за чашкой кофе, Михал рассказывал кузену новости, сообщил про Паца. Слуцкий князь был жутко расстроен назначением Паца и ругался всеми бранными словами.

— Этому кретину мало польной булавы! Он вновь пристает к моей Анну се! — возмущался Богуслав. — Он и его братец Криштоф просят у королевы ее руки, видимо, мерзавцы, рассчитывают на богатство Януша, царство ему небесное!

— Коща же твои личные дела с Аннусей завершатся свадьбой? — устало спрашивал Михал. — Тогда и Пац отстал бы от нее.

— Жду ответа от этого чертового Папы Римского! И вот в этот момент эти подлые Пацьг лезут со своими предложениями! Но я знаю, что делать! Хочу побыстрей списаться с Юрием Любо-мирским! Очень влиятельный шляхтич Короны. Пусть поможет отвадить этого извращенца. Любомирский мне точно поможет.

— Боже, — Михал покачал головой, — но пан Любомирский интриган из интриганов. К тому же он называл Яна Казимира королем-тираном. Чем он может тебе помочь? Вбить лишний клин между тобой и королем? Уж нет, Богусь. Тебе могут помочь только ты сам и Аннуся. Вы практически помолвлены. Если дело встанет из-за отказа Папы в блашсловлении, то поженитесь без него.

— Пожалуй, так и сделаю…

От кузена Михал отправился в Несвиж, чтобы привести в порядок замок да упасть в объятия любимой жены и таким путем отдохнуть от всех передряг и набраться новых сил. Ну, а Богуслав с небольшим войском по просьбе Яна Казимира двинулся освобождать столицу Княжества Вильну, куца поехал бы и по собственной воле. Ноябрьские тучи сгущались над захватчиками в этом политом кровью древнем городе. Стрельцы и ратники, засевшие в Вильне, уже давно почуяли, что близится их разгром. Проливать кровь за литвинскую столицу никто из них не желал. Никто кроме воеводы Мышецкого.

— Скоро придет подкрепление от Хованского, — успокаивал он своих волнующихся ратников, не будучи, впрочем, уверен, что Хованский пришлет хотя бы одного человека.

— Из-за воеводы нашего помрем все здесь! — гневно шушукались стрельцы. Каждую ночь из города кто-нибудь да убегал из гарнизона. Вильну обступали с разных сторон литвин-ские части. Здесь же оказался и отряд Багрова, примкнувший к немногочисленной группировке Богуслава Радзивилла, приведшего под стены города всего шесть сотен драгун и двести рейтар. Слуцкий князь изначально свысока посматривал на полтысячи «лесных братьев», руководимых пусть и весьма недурной внешности, но достаточно еще молодой женщиной в меховой шапке, с длинными светлыми косами. Однако к этой лесной воительнице Богуслав вскоре резко поменял отношение.

— Какие у вас планы, пан Богуслав? — спросила Елена.

— Частей у нас много, но все они малочисленны, — отвечал Богуслав с видом, что делает большое одолжение, обсуждая с женщиной будущую тактику, — пока штурмовать город нет возможности. Будем ждать подкрепления.

— Ждать можно. Но пока ждем, можно и попугать московитов, — предложила Елена. Она рассказала, что однажды они до смерти напугали один карательный отрад, распалив множество костров — каждый партизан зажег по два-три костра. Каратели посчитали, что перед ними огромное войско, и спешно унесли ноги.

— Хорошая идея! — одобрил Слуцкий князь, глядя уже более уважительно на Елену.

— Это была идея Самуэля Кмитича. Он мне, кстати, рассказывал о вас много интересного.

— Невероятно! — удивился Богуслав и даже снял перед Беловой шляпу. — Вот такие particularia[25]! Значит, это у вас воевал наш отважный Самуэль! Как тесен, однако, мир!

— Вы давно виделись? — спросила Елена, внимательно взглянув на Богуслава. По взгляду Елены Слуцкий князь, искушенный в амурных делах, тут же сообразил, что между Кмитичем и этой командиршей отряда что-то явно было. Он усмехнулся:

— Да уж давнее, чем вы! В последний раз мы вместе осаждали Могилев зимой 55-го. Слышали? Он только что вместе с Жаромским разгромил Хованского.

— Я и не сомневалась в этом, — тихо промолвила Елена, опустив голову, и добавила уже более бодрым голосом:

— Ну, зажжем костры?

— В моем сердце вы его уже зажгли, милая панна, — улыбнулся, пошутив, Богуслав, но Елена не прореагировала на шутку никак.

И вот Богуслав велел своим драгунам и рейтарам выстроиться под Виленской горой в одну линию и каждому распалить вечером по восемь костров. То же самое сделали и партизаны. Во мраке ночи поздней осени зрелище получилось впечатляющее: московиты не на шутку перепугались — «Пришел Богуслав Радивил, а с ним войско великое!» В гарнизоне Вильны началась настоящая паника, и лишь Мышецкий сохранял спокойствие и даже лютовал, наказывая паникеров плетьми до полусмерти.

— Война проиграна, — шептались стрельцы, — пусть Мышецкий с царем сами воюют, раз такие умные!

И вот к воеводе направилась целая делегация шумных стрельцов и пехотинцев.

— Сдавай город! — кричали московские ратники. — Подмоги нет! Хованский разбит! Город окружен десятками тысяч литовцев! Помирать нам всем тут суждено, коли будем сопротивляться литовским людям!

— А ну, разойтись! — горели гневом глаза Мышецкого. Больше он ничего не успел сказать. Крепкий кулак вписался воеводе между глаз так, что искры посыпались. Четверо смуглых молчаливых охранников Мышецкого тут же получили пули из пистолетов и удары бердышей. Стрельцы набросились на воеводу, стали бить руками и ногами.

— Осади! — кричал самый старший из них, сотник с длинной русой бородой. — Свяжем воеводу, братцы, да и Радивилу сдадим! Тоща нас всех помилуют и отпустят! Ну, или не казнят, уж точно!

Стрельцы одобрительно загудели, связали воеводу и вытолкали вон из дома. Намотав на длинную жердь белую скатерть, стрельцы поутру отправились в лагерь Богуслава. Тот милостиво принял делегацию. Князь удивленно приподнял бровь, увидев странную картину: толпа взволнованных стрельцов толкает перед собой связанного человека с разбитыми носом и губами.

— Кто это? — спросил Богуслав, приподнимая двумя пальцами с глаз шляпу с пышными черными перьями.

Стрельцы все объяснили и попросили:

— За добровольную сдачу города пощади нас, господин пан Радивил. Не казни, отпусти восвояси. Мы не желаем воевать с вами. Это, вон, Мышецкий уж зело желал. Пусть теперь воюет!

Богуслав был обрадован. Он рассчитывал этим партизанским трюком с кострами привести врага в смятение, вызвать дезертирство, но чтобы вот так… Богуслав даже не ожидал такого успеха.

— Всем дарую жизнь и отпускаю до дому, но без оружия, — сказал обрадованным стрельцам Слуцкий князь и перекрестился, не веря сам в такую неожиданную викторию… Вильна свободна! Так 4 декабря 1661 года истерзанная войной столица с ее обугленными мостовыми и стенами домов, с пробитыми пулями флюгерами вновь вернулась в лоно Великого княжества Литовского, Русского и Жмайтского. Впервые за шесть лет в город въехали солдаты Его королевского величества и великого князя Речи Посполитой. Войско Богуслава, марширующее по мощеным улицам под звуки флейты и барабана, под развевающейся фамильной хоругвью Радзивиллов, встретило безмолвие улиц и черные глазницы опаленных пламенем домов. Радзивилл удивленно крутил головой в высокой шляпе с пером: он явно ожидал не такого приема.

— Где люди? — удивленно оглядывалась Елена, она впервые въезжала в столицу Княжества. А люди, словно мыши из норки, затравленно выходили из своих домов и ворот, испуганно глядя на шествующее по улицам истерзанного войной города войско. Их сгорбленные фигуры, их настороженные лица говорили, что виленцы либо не понимают, что происходит, либо не верят в возвращение своего государства. Мелкие группки людей — по два, три, четыре человека — робко жались к углам домов, ближе к дверям, чтобы в случае чего побыстрей юркнуть обратно в свои норки. Лишь какой-то старик, сняв широкополую шляпу, громко крикнул:

— Виват! Дождались! — и слезы радости текли по его морщинистым щекам.

Дети шести, семи и десяти лет с удивлением взирали на литвинских всадников, ибо никогда таковых не видели за свою короткую, но насыщенную тревожными событиями жизнь… Плевако ехал рядом с Еленой. Он узнавал и не узнавал родной город, который производил на него тягостное впечатление: многие обгоревшие дома стояли нежилыми, от некоторых зданий остались лишь руины… Так, за Вострой Брамой вместо православной церкви, куца часто ходил Плевако, теперь парень видел лишь большую кучу кирпича, обгоревших свай и щебня. От блеска довоенной Вильны мало что осталось…

Нечто похожее на торжественную встречу состоялось на центральной площади. Тут толпились люди: человек восемь-девять стрельцов в разноцветной форме — двое в зеленых, двое в вишневых, по одному в сером, черном, синем и желтом кафтанах — явно представители разных стрелецких приказов, держащие склоненные знамена своих подразделений. Рядом с ними переминались с ноги на ногу виленцы, человек пять. В черном лютеранском платье, мятом и слегка побитом молью — видимо, пять лет оккупации хранившемся в плотном шкафу, — в центре стоял бурмистр, в компании с двумя протестантскими и двумя православными священниками, держа в руках фиолетовую бархатную подушку, на которой лежал большой медный ключ — ключ от Вильны.

Богуслав спрыгнул с коня и подошел к этим представителям местной власти, милостиво отвесив им поклон. Бурмистр трясущимися руками протянул князю подушку с ключом. Губы бурмистра дрожали от волнения, он не мог произнести ни слова, лишь что-то взволнованно булькая. Богуслав элегантным движением принял из рук бурмистра ключ, пока стрельцы подходили и бросали знамена к его блестящим коричневым ботфортам с серебряными пряжками. Богуслав, не обращая на стрельцов внимания, высоко воздел ключ над головой. К этому времени на площади собрался городской люд — человек около тысячи. Елена своим наметанным партизанским глазом практически точно определила число людей, подумав, что это наверняка все жители города, что в состоянии передвигаться сами.

— Вы вновь свободны, граждане Вильны! — крикнул Богуслав, потрясая в воздухе увесистым ключом от города. — Враг разбит! Город вновь наш! Виктория! Виват!

И только сейчас лица людей просияли, и они радостно закричали, вверх полетели шляпы, а стрельцы испуганно жались друг к другу. Но их никто не трогал. Все взгляды людей были устремлены на Богуслава, красивую блондинку, восседавшую рядом с Радзивилл ом, на литвинских драгун…

Плевако плакал. Его сердце разрывалось между горем и счастьем. А вот по лицу Елены трудно было угадать ее чувства. Казалось, Елена совершенно безразлично взирала на упавшие к их ногам знамена стрельцов, на ключ от Вильны в торжествующей руке Радзивилла… Перед ее глазами всплывала похожая сцена: Смоленск и уход из города гарнизона Обуховича, литвины складывали знамена к ногам царя, уходили прочь от сдавшегося врагу израненного города… Именно тогда она, семнадцатилетняя девушка, поклялась самой себе сделать все, чтобы захватчики точно так же сложили знамена и к ее ногам — ногам Елены, ибо падение родного города она воспринимала как огромную личную трагедию, настолько большую, что даже не было желания возвращаться к этот город когда-либо. Смоленск умер для нее. Жило лишь желание мести. И вот царские знамена у ее ног… Мечта сбылась.

Но Елена не чувствовала счастья, но лишь усталое удовлетворение и желание… умереть. Больше в жизни ей желать было нечего. Уход Кмитича был последней крупной потерей в ее жизни. Ее возлюбленный уже никогда не вернется к ней, он никогда по-настоящему ей и не принадлежал, как и никогда не было у Елены прав на него, а у него на нее — так она решила, так оно и было. «Теперь можно и исчезнуть, — думала Елена, — а врага добьют и без участия непонятной Багровой, чью душу и сердце изуродовала эта война…»

* * *

Несмотря на самую теплую атмосферу приема короля Речи Посполитой, Жаромский и остальные конфедераты не желали более плясать под его дудку. Они отказывались немедля в союзе с казаками и крымскими татарами идти на Москву, как того просил король, но собирались провести конец года в Кобринской экономии, отдохнуть и собрать подкрепление.

— Панове! Любые мои сябры и браты! — заступался за короля Кмитич на всеобщем совете, проходившем под открытым небом. — Врага надо добить! Нужно не просто прогнать бешеного хищника, а уничтожить в самом его логове, иначе худо нам придется в будущем. Вновь соберет царь силы и вернется!

— Пустое, пан Кмитич! — кричал осмелевший Жаромский. — Мы так добро дали прикурить московитам Хованского, что у них нет ни сил, ни желания сражаться здесь! Где соберут новые силы? Их нет у них! А нам неплохо бы тоже зализать раны, расплатиться с солдатами. Передохнуть после дел ратных нужно! Мы люди не железные!

Жаромского шумно поддерживали все остальные полковники. От войны, похоже, устали настолько, что радовались, словно дети, малейшей передышке. Король и Кмитич оказались в отчаянном меньшинстве, но со своей немногочисленной хоругвью Кмитич преследовать московитов не решался. Пусть его и разозлило желание конфедератов не добивать врага, оршанский князь тоже решил вогнать саблю в ножны и поиметь-таки выгоду из создавшегося положения. Уже на следующий день после собрания Кмитич направил своего коня по виленской дороге в Кей-даны, куда с маленьким Янушем поехала и его Алеся. Кмитичу ужасно хотелось присоединиться вновь к отряду Елены, освободить вместе с ней столицу, по-настоящему попрощаться в конце концов, но… его ждали в Кейданах. Туда он спешил не меньше.

А война, словно побитый и израненный нордическими асами дракон Фефнир, медленно уползала в свое глубокое подземное логово. «Как жить-то теперь начнем?» — думал Кмитич, грустно взирая на попадавшиеся ему по дороге руины и обгоревшие остовы хат. Но встречались и целые. И вот уже, сидя в седле, вращая ручку своей лиры, Кмитич радостно горланил песню «Вітаўт слаўны княжа наш». Жизнь возвращалась. Женщины, пусть и немного запоздало, расстилали на лугу под скупым ноябрьским солнцем лен, весело распевая:

Конь воду п ’е, п,е.

Ножкою б ’е, б ’е,

Уцякай, Кася,

Бо цябе заб’е…

Они, выпрямившись, смотрели в сторону веселого всадника с лирой, улыбались, махали ему руками. Кмитич махал им в ответ своей мохнатой шапкой. Глядя, как по дороге ему навстречу со стороны Жмайтии едут три груженные разнообразным добром телеги, Кмитич вновь снимал свою соболиную шапку с ястребиными перьями, приветствуя и их. Люди, на вид обычные горожане, также смотрели на Кмитича, улыбаясь ему, возницы снимали свои фетровые широкополые шляпы, кланялись. Как в легендарном Рагнареке после пламени великана Сурта и гибели многих богов вновь всходило солнце, еще ярче и прекраснее прежнего, а схоронившиеся в роще Ходдмимир люди Лив и Ливтрасир выходили, чтобы продолжить жизнь… Зима же в тот год выдалась теплой. И даже реки не покрылись льдом.

A паміж тых гор Сонейка устав.

Книга «Тропою волка» продолжает роман-эпопею М. Голденкова «Пан Кмитич», начатую в книге «Огненный всадник». Во второй половине 1650-х годов на огромном просторе от балтийских берегов до черноморской выпаленной степи, от вавельского замка до малородных смоленских подзолков унесло апокалипсическим половодьем страшной для Беларуси войны половину населения. Кое-где больше.

«На сотнях тысяч квадратных верст по стреле от Полоцка до Полесья вымыло людской посев до пятой части в остатке. Миллионы исчезли — жили-были, худо ли, хорошо ли плыли по течениям короткого людского века, и вдруг в три, пять лет пуста стала от них земная поверхность — как постигнуть?..» — в ужасе вопрошал в 1986 году советский писатель Константин Тарасов, впервые познакомившись с секретными, все еще (!!!), статистическими данными о войне Московии и Речи Посполитой 1654–1667 годов.

В книге «Тропою волка» продолжаются злоключения оршанского, минского, гродненского и смоленского князя Самуэля Кмитича, страстно борющегося и за свободу своей родины, и за свою любовь…

Примечания

1

Во имя Отца и Сына, и Святага Духа. Аминь (лат.)

2

Аллах велик! О, щедрый! О, милостивый! О, победитель!

3

Я уполномоченный губернатора Ливонии господина Магнуса Де ла Гарды (нем.)

4

Вы совершаете большую ошибку, генерал (нем.)

5

Это война, полковник (нем.)

6

Эй, швед! Тебе письмо (польск.).

7

Слава кесарю императору! Идущие на смерть приветствуют тебя! (лат.)

8

Держаться! (нем.)

9

Нет иного выхода, как умереть или сразиться и победить! (нем.)

10

Живо! (полъск.)

11

Не напирайте! (полъск.)

12

Не напирайте на мост! Он может обрушиться! (полъск.)

13

Выпьем, господа, за жениха с невестой! Пусть женитьба поможет ему и далее также бить врагов! Однажды предок Самуль Кмитич Петр Кмиты Сабенский не желал брака Барбары Радзивилл с королем Сигизмундом. Возможно, что Петр был прав! Пусть прав окажется гордый потомок Кмить и теперь, когда взял в жены такую прекрасную девушку как Александра Билевич! (бел.)

14

злая ворожба (лат.)

15

Помогите! Я здесь! (нем.)

16

Кто здесь? (нем.)

17

Езжайте домой, английские солдаты, езжайте домой.

Или у вас нет своего долбаного дома?

Четыре сотни лет мы бились с вами без страха.

Будем биться еще четыре сотни лет…  (англ.)

18

Августин Маннергейм — предок знаменитого фельдмаршала Финляндии 1939–1945 годов Карла Густава Маннергейма.

19

ничего кроме хорошего (лат.).

20

Рыжий петух хищно бъет жадной клювом,

Наклонилась вниз сломана слива…

Вороны в предчувствия кровавой погубить завело

И хоровод над полком молчаливой…

Повторяя сердца зов Отечества,

Вдыхая жадно воздух абшарау,

Конным строем приказа ждут литвины,

Воины молодые, гиэсьць соценъ гусар…

Словно грянула с неба: «избранного Родины!

Защитим же честь братьев посполитых

Сабли вырвав из ножен, оскалив копья»,

Ломают всадники в бой — на вражеских наемников!

Для поэтов войны не бывает сомнений,

Дыхание еернае гибели остановить их не в состоянии…

Залп орудий… у черного дыма cnaeeea…

Гибнут шчырьия драке, и гибнут неумолимо.

Звон лезвия… Грохот латов… Хрип коней… I стоны…

Посьвист пуль смертных… кровавая луна

3 плачем катится с неба на снег бело- красный…

Все меньше на поле штандартов с «Погоней».

Злобной шайкой сжимается врагов круг…

Да живет литвинов нерушимая вера!

Рештки славной хоругви не гнутся наземь:

«Кто живы? К оружию! Гусары, вперед! "

Помощи не будет. Не будет спасения,

Будет вечный покой. Будут честь и слава…

В Бялолукским поле последний прытунак

Набрели литвины. Шесть Сотен Гусаров.(бел.)

21

необходимость (лат.)

22

улажен по-хорошему (лат.)

23

Стойте! (турецк.)

24

Назад! Остановитесь! (финск.)

25

обстоятельства (лат.)

Content

Михаил Голденков
Тропою волка

Предисловие

Глава 1 Вселенский Рагнлрек

Глава 2 Тяжкий выбор князя Алкала

Глава 3 Между мишкои и локисом

Глава 4 Плаха атамана

Глава 5 Осада Ясной Гуры

Глава 6 Остроумные планы

Гдаба 7 «Подлрок» Святого Николая

Глава 8 Тайна гетмана

Глава 9 Вокруг Тикотина

Глава 10 Варшава

Глава 11 У Тарковского

Глава 12 Разгром

Глава 13 Переговоры

Глава 14 Ливонский крах царя

Глава 15 Свадьба

Глава 16 Плен и освобождение Богуслава

Глава 17 Возвращение локиса

Глава 18 Охота на Кмитича

Глава 19 Вампиры

Глава 2 °Cватовство Сапеги

Глава 21 Янка Полевничий

Глава 22 Время Ваньки Пугоря

Глава 23 Багров против Чернова

Глава 24 Михал и Катажина

Глава 25 Расплата Никона

Глава 26 Сопротивление

Глава 27 Сейм… Каждый второй… Богуслав и Аннуся

Глава 28 Крест Кмитича

Глава 29 Первые победы

Глава 30 Конец Ваньки Пугоря

Глава 31 Между горами

Примечания