Юрий Михайлович Семецкий

Poor men's judge[1]

«Россию упрекают в том, что она изолируется и молчит перед лицом таких фактов, которые не гармонируют ни с правом, ни со справедливостью. Говорят, что Россия сердится. Россия не сердится, Россия сосредотачивается».

Александр Михайлович Горчаков, последний канцлер Российской Империи

Авторское вступление

Меня спросили:

— Значит, вы осмеливаетесь утверждать, что все совпадения дат, имен и географических названий случайны?

До того момента, как прозвучал вопрос, гостиная была буквально затоплена тяжелым, рвущим душу молчанием. Дрова в камине почти прогорели, отблески от рубинового мерцания углей на старинном, вручную полированном хрустале напоминали о готовых сорваться с лезвия каплях крови.

Баюкая в ладонях суженную кверху коньячную рюмку и не спеша согревая теплом ладоней напиток, впитавший соки нашей обильно политой кровью земли, я ответил:

— Запомните — это фэнтези, — здорово охрипнув, я уже был совсем не рад, что гости упросили рассказать эту историю.

Я говорил им тогда, повторю Вам, читатели, сейчас: — Иная реальность, иное пространство, иные люди.

— Но все-таки люди. Такие же, как мы, — упрямо заметил тогда один из гостей.

С ним пришлось согласиться.

— Да, — прохрипел я, — люди.

Говорить было тяжело, но не сказать было нельзя.

— В главном мы похожи. И все-таки, запомните: это не призыв, не агитация, не памфлет. Просто честная реконструкция того, что имело место быть, но случилось крайне далеко от нас. Очень далеко… Всем, кто прочтет, следует иметь в виду, что он читает фэнтези.

Глава 1

Село замерло от удушливой, совсем нехарактерной для ранней весны в предгорьях жары. Загребая пыль стоптанными форменными туфлями, одышливо отдуваясь, по улицам ходил участковый из местных.

Он здорово разжирел на спокойной и необременительной службе. Тяжелое, с присвистом дыхание, лицо, покрывшееся красными пятнами, суетливые, порывистые движения — все выдавало, что служивый спешит. Как ни странно, его интересовало только одно: на месте ли зарегистрированное оружие.

За день до того на доске объявлений возле клуба появилось распоряжение районной администрации: все имеющееся оружие — сдать! Чтобы требование дошло до всех — продублировали через громкоговорители, установленные на полноприводном микроавтобусе, на котором не спеша, методично, от дома к дому, перемещались милицейские чины, сопровождаемые парой непонятных, заросших щетиной до глаз субъектов в камуфляже. На рукавах у абреков болтались красные повязки с облупившиеся надписью белой нитрокраской: дружинник. Вероятно, ничего более подходящего в клубе не нашлось.

Четверка приезжих сноровисто собирала охотничье оружие, оставляя хозяевам заранее заготовленные казенные бланки с бледно-синей неразборчивой печатью. Там, черным по белому, было написано, что изъятое оружие будет возвращено владельцам в месячный срок или даже раньше. А за утерянное — выплачена достойная компенсация.

В пахнущем потом и соляркой салоне микроавтобуса понемногу набиралась внушающая уважение куча оружия и коробок с патронами. Народ в предгорьях хоть и законопослушный, но основательный, да и охота в тех краях неплоха. Потому, из некоторых домов выносили по три-четыре ствола. Среди них были нередки охотничьи карабины, мало чем отличающиеся от боевых винтовок.

Поворачивая в очередной проулок, заросший до глаз бородой мужчина встретился взглядом со стоящим у калитки парнем. Неприметным, в общем-то парнем, среднего роста с совершенно обычным лицом. Однако, внутри гордого сына гор что-то екнуло, и в сердце поселилось холодное предчувствие беды.

Нохчи — известный всем позор Северного Кавказа. Благородные горские обычаи и полные достоинства адаты — это не о них. Подлый, вынужден признать, народец. Издревле, изначально подлый. Потомственные активные пособники фашистов, сволочи и мерзавцы, ненавидящие всех, кто не из их тейпа.

И тем не менее… Как и любому зверю, в чутье на опасность этим животным отказать невозможно.

Водитель микроавтобуса ничего своим спутникам не сказал. Ему было даже несколько неловко. За предчувствие было стыдно. Хотя бы потому, что безоружный паренек совершенно не выдающихся внешних качеств ничем и никому не мог угрожать. Тем более, стягивающимся к станице боевикам, заранее вычеркнувшим из жизни всех русских Автономии.

Человека, с которым водитель автобуса и по совместительству, будущий покойник повстречался взглядом, звали (да и сейчас зовут) — Виктор. О нем я и буду вам рассказывать, дорогие читатели.

Но это — чуть позже. Пока лишь скажу, что обменявшись взглядами с горцем, Виктор осторожно вдохнул вдруг ставшим горьким воздух и поспешил к дому.

Древние, чтобы показать, как страшен и звероподобен враг, вводили в повествование хор, — думал он, прикрывая калитку. — Теперь ничего подобного не требуется — достаточно заглянуть в глаза этих тварей. Они же буквально затуманены жаждой убийства! Как люди могут, видя это, без возражений отдавать оружие? Неужто они не понимают? Впрочем, не до рассуждений сейчас. Время, время!

Закрыв калитку, Виктор наклонился и растянул поперек тропинки тонкую нить, после чего пошел к дому под длинной аркой, затянутой виноградом. Потом он останавливался еще дважды, приводя в действие разогревные источники тока, которых должно было хватить на пару дней, что в сложившихся обстоятельствах было как бы даже слишком.

Аналогичные манипуляции были проделаны и у высокого каменного забора, опоясывающего участок. Мельком Виктор подумал:

— Какая же это хорошая традиция — складывать камень, поколениями вытаскиваемый с участков, вдоль забора! Для полного счастья остается добавить только приличный фугас, а о них подумал еще дед, земля уму пухом.

Времени вытащить оружие из тайников, подумать, каким путем выбираться из села и что брать с собой, оставалось вполне достаточно.

Примерив ситуацию на себя, многие читатели, разумеется, скажут: не верю! И будут неправы. Точнее, можно сказать и так: правы, если бы разговор шел о среднестатистической советской семье. Ни Виктора, ни его семью при всем желании к таковым отнести было нельзя.

Вояры на протяжении многих поколений давали миру военных и естествоиспытателей. Во времена Великих смут, с успехом примеряли на себя роль политических авантюристов. В учебники никто из них (кроме Виктора, но это будет потом) не попал, да и слава Богу.

О семейных традициях Вояров можно было бы рассказывать долго. Потому ограничимся одним, но очень характерным примером: однажды вдруг выяснилось, что именно профессор Вояр был тем самым работником Коминтерна, что так не вовремя заглянул к герою Гражданской. Герой в тот момент был несколько занят, ему было не до гостей. Он как раз отстреливался от чекистов из пулемета. Бравого конника вот-вот могли обойти слева-справа, и усатому пришла бы хана.

К огромному несчастью чекистов, оказалось, что у рафинированного интеллигента есть несколько гранат, которые он совершенно не постеснялся пустить в ход. Кроме того, у профессора оказался при себе наградной маузер, которым милейший Иван Александрович тоже не преминул воспользоваться. Он же, кстати, дозвонился со своего аппарата до Вождя и друга физкультурников, поскольку самому маршалу связь перерезали минут за десять до попытки ареста. Потом, правда, злые языки говорили, что профессор Вояр был не один, а с неустановленными помощниками, но Иван Сергеевич в ответ на такие заявления, лишь молчал и улыбался.

Кстати говоря, самое интересное в той истории, что все эти художества сошли деду Виктора с рук. Памятуя о предельной злопамятности чекистов, я лично могу только удивляться.

Итак, о чем я? Ах да, о семейных традициях. В семье Вояров крепко держались традиций. О некоторых из них я расскажу прямо сейчас. Образование — только домашнее, экстернат, ибо государственные школы выполняют в первую очередь, функцию воспитательную. А Вояры всегда придерживались убеждения, что воспитательный процесс должен происходить, преимущественно, в семье. Так что, Виктор, как потом подтвердилось, напоминал среднестатистического налогоплательщика только антропоморфным обликом.

И да, в семье, прошедшей через революции, смуты, чистки, всегда имелось неучтенное оружие и взрывчатка. По другому жить просто нельзя. Мало ли что придет в голову родной и нежно любимой власти? Если человек считает себя человеком, а не грязью под барскими колесами, он поступает именно так.

Дело не в том, чтобы отстреляться и уйти. Если за тебя берутся всерьез, это невозможно, хотя и иногда случается. Основная идея в том, чтобы тот, кто в итоге повесит твою шкурку на гвоздик, не мог сказать, что взял ее даром. А еще лучше, чтобы этот кто-то пережил тебя ненадолго.

Потому попытка взять штурмом скромный домик силами менее роты была однозначно обречена. Что и подтвердилось через несколько часов.

Как только микроавтобус доехал до дальней, обращенной к горам, околицы — началось. Вошедшие в село боевики резали людей и в домах, и на улице. Безнаказанные убийства, как это бывает всегда, сопровождались издевательствами. Подонки всегда шалеют от безнаказанности.

Потомственные подонки, к которым можно с полной уверенностью отнести нохчей — шалеют от крови вдвойне.

Бородатые частенько развлекались так: один из них сплевывал на землю. После чего жертве предлагалось этот плевок слизать. Отказался — вспорют живот. Согласился — чиркнут ножом по горлу, как барану.

Симпатичных девчонок либо насиловали сразу, либо куда-то уводили. Говорили, в подарок уважаемым людям из Эмиратов.

Люди, прожившие в мире и покое чуть не полвека, цепенели от ужаса, теряя не то что волю к сопротивлению — способность убежать. Те, кто составлял горцам методички, прекрасно знали, как на население, давно не видевшее войны, повлияет запредельная, зверская жестокость. Горцы методично зачищали землю от русских.

Работали они безостановочно. Утром, днем, на закате и в обморочной от страха ночной тиши были слышны крики людей, которых резали и насиловали в собственных домах. Испытывая презрение к выродившимся и обильно пьющим трусам, бородачи почти не стреляли. Они рубили людей топорами, перепиливали пополам двуручными пилами, прибивали гвоздями к дверям и деревьям, наматывали сизые человеческие кишки на колодезные ворота и заборы.

Одежда боевиков пропиталась кровью и нечистотами, пахло от них, естественно, дерьмом. Что полностью соответствовало внутреннему содержанию и моральным императивам детей гор, которых следовало бы истребить после Второй Мировой, но по иррациональной гуманности Вождя и народа России, этого сделано не было. Теперь, однажды недобитые русским солдатом твари взялись за старое.

Начав лихое дело, негодяи не без оснований надеялись, что главное — начать. А там подтянутся и остальные — от лесных братьев с побережий Балтики, до нелюдей в вышиванках с предгорий Карпат. В Средней Азии к тому моменту русских уже изгоняли и резали полным ходом…

Один из ваххабитов, в одиночку, ходил по центральной улице. Заходил в дома. Стрелял. Переламывал дробовик. Вкладывал в дымящийся патронник очередной заряд, и снова стрелял. Так он убил более ста человек. Когда патроны кончились, стал просто резать людей ножом. Потом пошел отдыхать — очень уж устал, да и годы…

— Тьфу, собаки неверные, — попытка усталого палача сплюнуть не удалась. Вязкая дорожка слюны поползла по бороде. — Ни мужества, ни достоинства. Нет, это не люди, это животные, самим Всевышним предназначенные нам в рабы! Да будь в них хоть капля человеческого достоинства и мужества, они порвали бы меня голыми руками!

Сильнее всего палач-любитель удивлялся тому, что многие жертвы сами подставляли горло под нож. Наверное, предполагал палач-любитель, чтобы кошмар закончился как можно скорее. Он считал себя правым: такие права на жизнь не имеют.

Самое страшное, что в какой-то степени он и был прав. Никто, слышите: никто не пришел на помощь соседу! Обыватели, добрые соседи и знакомые мертво сидели по домам, трясясь от страха. Один из них даже подвел под это дело «идеологическую базу». Тенью мелькнув у забора, он невпопад ответил на приветствие Виктора:

— Мой дом — моя крепость!

И добавил:

— Авось, отсижусь. Не всех же они, в самом-то деле…

Через пару часов его кишки намотали на забор. Так оно и было. Необходимо пояснить: кишки хозяина дома на заборе — это был один из принятых в среде тряпкоголовых басмачей знаков. Сизый клубок на заборе означал: дом свободен от хозяина.

Оставшихся женщин обычно убивали потом, вдоволь натешившись и всяко поразвлекавшись. Молодняк у мусульманских хищников, к примеру, частенько заставлял женщин, попавших в их руки, принимать коленно-локтевую позу. Им нравилось кидать в славянок, негодных для «любви», ножи. Куда они старались попасть, вы, разумеется, понимаете. Потом, конечно, женщин убивали. Иногда просто резали.

Беременным старались вспороть живот. Но это ели спешили. Если нет, и оставались силы, с особым наслаждением топтали ногами до смерти. Так, чтобы потекла кровь, лопнул живот, затрещали кости. Тела или только отрезанные головы (тут все зависело от фантазии) крепились на заборы. После этого считалось, что пахнущая скотобойней недвижимость полностью готова к заселению новыми хозяевами.

Ставших глупыми и трусливыми людей (шок!), вырезали поодиночке, не сильно напрягаясь. В те дни беда коснулась не одного села. И даже не одного города. Обильно профинансированные из-за рубежа фундаменталисты размахнулись широко — вся Автономия превратилась в зону кошмара. Десятки тысяч были зарезаны как скот, тысячи попали в рабство и гаремы неизвестно откуда взявшихся новых мусульманских «владык». Сотни тысяч бежали, куда глаза глядят, в нижнем белье.

* * *

Ушел из станицы и Виктор Вояр. Но перед тем — приветил незваных гостей так, как они того заслуживали. Сначала отработала ОЗМ у калитки. Бородатые гости решили, что пройти через сад будет проще. И вновь попали в область пространства, насыщенную закаленными роликами, летящими со сверхзвуковыми скоростями.

Резко поумнев, муджахеды вспомнили традиции отцов, и погнали на мины соседей Виктора. Нарушив неписанные законы войны, горцы поступили неразумно, ибо беспредел со стороны слабого — наказуем. Но горные дикари, поросшие густой шерстью, они дикари и есть. Дикарь при столкновении с цивилизованным человеком, обречен, но думает, к своему несчастью, он совсем другое.

Дальнейшее было предопределено. Сначала погибли соседи, разминировав собой неуправляемые мины. Потом горцы убедились, и снова на собственной шкуре, что некоторые мины управляемы.

В итоге, наступил момент, когда мины — кончились. Но к изумлению горцев оказалось, что у дедушки в хозяйстве, оказывается, был вполне приличный огнемет. Пускай французский, пусть времен 1 Мировой, с архаичным набором давления от трех пиропатронов, но внук им воспользовался лихо, в точном соответствии с не страдающей излишним гуманизмом инструкцией пользователя. Над цветущими садами поплыл запах горелой человечины.

Затем молодой человек, воспользовавшись парой дымовых шашек и автоматическим оружием, проложил себе дорогу в густо поросшее лесом предгорье. У двух воинов аллаха, некстати встретившихся ему на пути, оказались демонстративно и с особым цинизмом вырваны глотки. Одним из пострадавших оказался тот самый водитель автобуса, так пренебрежительно отнесшийся к своим предчувствиям.

По очевидным причинам, желающих пускаться в погоню почему-то не нашлось. Бородатые дикари вполне разумны, когда дело касается их воняющих тухлятиной скальпов. Нападать они предпочитают исключительно на слабых и беззащитных, заранее обеспечив себе численное превосходство. Того, кто ушел в лес, ни слабым, ни беззащитным уже не считали. Потому, погони не было.

Можно сказать, что Виктору повезло, ибо уходил он уже на последних каплях сил и самолюбия. А можно вслед за Анаксагором повторить: «Боги всегда милостивы к тем, кто умеет задушить страх. Вот только люди их ненавидят».

* * *

На малой родине делать Виктору было больше нечего. Родители давно жили в столичном пригороде. Деда он успел похоронить в последние спокойные дни. Девушка, так искренне обещавшая дождаться, успела выйти замуж и уехать.

Судьба сгоревшего старого дома и клочка земли в сложившихся обстоятельствах занимала менее всего на свете. Вообще-то, от краткосрочного отпуска по семейным обстоятельствам оставалось целых пять дней, но посвящать их мести за тех, кто безропотно подставил горло под нож, Вояр на данный момент счел неразумным.

Жизнь еще раз, кровью подтвердила старую истину, поколениями исповедуемую в семье: в доме обязательно должно иметься оружие, о котором ничего не известно ни власти, ни другу. Я уже говорил об этом, но повториться считаю не лишним.

Всем известно: предают именно друзья, потому не стоит им знать лишнего.

— Зарегистрированное оружие в доме, — терпеливо растолковывал дед начавшему понимать окружающий мир внуку, — это повод для любой сволоты с корочкой без ордера запереться в жилье и осквернить его своим присутствием.

Еще важнее, чтобы у мужчины была постоянная готовность убить, защищая дом, близких и себя. Без этого мужчины действительно становятся лишь говорящей рабочей скотиной. Порядочный человек не признает монополию государства на насилие. Что ни говори, закон Талиона предпочтительнее.

— Отбиться в сложном случае, скорее всего, не удастся, — запоминал приехавший на каникулы школьник. — К такому повороту событий следует быть готовым. Всегда. Но, по крайней мере, за твою шкурку заплатят кровью, а не возьмут бесплатно.

В итоге, дедово наследство и уроки оказались как нельзя кстати.

Перед тем, как уйти, Виктор разлил на дощатый пол керосин из бидона, скрутил газету в жгут, поджег ее, и бросил в пахнущую нефтью лужицу.

— Негоже оставлять добро нелюдям. Даст Бог, потом построю что-то получше, — подумал он.

Райцентр встретил криво написанным на бывшем рекламном щите лозунгом:

«Русня! Оставайтесь дома! Нам очень нужны рабы».

Кроме понятного, было и непонятное. На ветру бились криво написанные арабской вязью лозунги. Присмотревшись, можно было разобрать, что перерисовывали их с ошибками, зачастую смешными и полностью меняющими первоначальный смысл. Только вот смеяться желания у Виктора не было никакого.

Как это было ни удивительно, автобусы ходили. Правда, цена на билет сильно выросла. Можно сказать и так: стала космической. За билет просили ни много, ни мало, тысячу рублей. На тот момент, пять лейтенантских зарплат.

И все-таки, Виктору удалось купить билет за обычные три рубля. Наглый, переполненный сознанием своей важности водила моментально сдулся после того, как ему в глаз уперся пахнущий пороховой гарью ствол.

А потом на автостанцию заявился бывший одноклассник со товарищи. Анвар был обвешан оружием, как елка под новый год — игрушками. От его ватаги остро пахло потом, ружейной смазкой и пороховой гарью. К этому букету примешивался печально знакомый сладковато-гнилостный запах, всегда сопровождающий убийц.

Анвару было скучно. Потому Виктора не пристрелили, а предложили либо вылизать асфальт, либо схватиться на ножах с одним из воинов Пророка. Оказалось, и уродов тоже мучает острое сенсорное голодание. Panem et circenses, было сказано о потребностях гордых римлян. Бородатые дебилы, как выяснилось, зрелища тоже уважали. Ну, к примеру, отрезанными головами в футбол поиграть… Правда, они не надеялись, как в нашей реальности, получить за это Героя, а просто развлекались.

Вояру кинули нож. Он не слишком уверенно взял его в руки — никогда не увлекался ножевым боем. Противник оказался выше на голову и намного шире в плечах. Решив показать удаль, от ножа абрек отказался. Тогда Виктор тоже бросил нож на асфальт.

Сошлись в рукопашной. Здесь кое-какие шансы у лейтенанта были. Все-таки местный, с вайнахами драться приходилось лет с восьми.

Мгновенно организовавшая неровный, пахнущий чесноком и грязью круг, толпа дышала ненавистью. Еще немного, и его бы точно добили. Даже если бы удалось завалить противника.

Бой остановил отец Анвара.

— Прекратите, — негромко и сказал он. — Я знаю этого парня. Давно. Правильней будет сейчас его отпустить.

— Почему, отец?! — спросил Анвар.

— Потом, — резко и коротко ответил похожий на нахохлившуюся хищную птицу старик. — Пусть едет.

Они с Вояром действительно были знакомы. С тех пор, как он камнем разбил голову одному из его соплеменников и обрезком трубы поломал руки другому. Удивительно, но старики неправоту соплеменников тогда признали. И даже удостоили стакана чая и беседы. Загрузили, конечно, адатами по полной программе, но сочли человеком, и отпустили. Похоже, пригодилось…

Воспользовавшись моментом, Виктор сделал пару шагов назад, накинул куртку и застыл, сунув руку в карман.

Знакомый с детства старик стоял, невидяще глядя сквозь Виктора и будто видел, что у гранаты, сжимаемой в кармане потной рукой, чека уже снята. А в куртке — пара похожих на мыло коричневых брусков.

— Рассуждали бородатые верно, — думал Виктор, тяжело переводя дыхание. — Их дети — действительно выросли бойцами, а мы, русские, зачем-то оторвались от своих корней, перестали слушать стариков, спились, заторчали и перестали быть народом, которого опасались все. Наглядных тому подтверждений слишком много…

Возражать отцу Анвар не решился. И Виктор, закинув на плечо почти пустой, сморщенный рюкзак, прихрамывая, пошел на посадку. Выброшенный нож так и остался лежать в грязи. Похоже, он был с подвохом. От удара о землю лезвие переломилось прямо у рукояти.

— Да, хорош бы я с ним был…

Парочка сломанных зубов, разбитые губы и отдающая болью на каждом шаге голова — не слишком высокая плата за жизнь. В автобус Виктор сел беспрепятственно. Горбоносый водитель набрал воздуха, чтобы что-то сказать. Встретился с русским взглядом, поджал губы, и рывком тронул машину с места.

Доехали до первого перекрестка. Так и не примирившийся с потерей прибыли водитель затормозил. К автобусу по диагонали перекрестка, хозяйской походкой подходила группа из десятка аборигенов. Пришлось стрелять, и вываливаться из транспорта через разбитое остекление.

В итоге, до части Вояр добирался пешком. Благо, было не слишком далеко. Было обидно за собственную глупость — стоило ли тащиться до райцентра, когда надо было сразу идти напрямую? И хорошо, что в эпоху перестройки и гласности стало возможно служить поближе к дому — военное ведомство отчаянно экономило на перевозках. Пусть дорога была нелегка, пусть приходилось двигаться скрытно, используя для движения сумерки и часть ночи, а днем дремать вполглаза, но наверное, так было лучше и безопаснее.

Для тренированного человека вполне посилен суточный переход километров в 100–110. Дорога заняла пару суток и прошла практически без приключений.

Не считать же за таковые зрелище навечно замерших на обочине автобусов, наполненных раздувшимися трупами беженцев, десятки сожженных легковых машин в кюветах и шайки мародеров на перекрестках… Раздутый, как воздушный шарик, труп грудного ребенка за чудом сохранившимся задним стеклом Жигулей-копейки.

В итоге Виктору на глаза попался и тот автобус, на котором он начал свой путь. Падалью от машины еще не несло, но это было всего лишь делом времени.

— Повезло, что вовремя выскочил, — подумал он, осторожно щупая ноющую от боли челюсть. — И ведь читал же, что из зон конфликта следует уходит пешком и вне дорог, а как дошло до дела, поперся на автовокзал. На голых рефлексах… Побежал к людям… Стайные мы, все-таки… Трудно в одиночку, даже когда одному — проще.

Когда Виктор подошел к воротам части, ему казалось, что над дорогой висит серая пелена, а табличка с красной звездой и номером, висящая над дверью пропускного пункта, мягко покачивается в такт шагам и дыханию.

Но он смог собраться, и слабости своей наряду не показать. Турникет, правда, пришлось проворачивать с ощутимым усилием. Едва провернул… Но слабости — нет, не показал. — Отлежусь часок, и на службу, к людям. Не могу один, — подумал Виктор, заваливаясь в офицерское общежитие. И вырубился, не дойдя до кровати. Намертво, до утра.

Пройдя в часть, Виктор не оборачивался, потому не видел, как солдатик с КПП долго-долго смотрел вслед вернувшемуся из краткосрочного отпуска офицеру. Нет, все отметки в пропуске были на своих местах, срок их действия не прошел, но фотографию следовало срочно менять. Лейтенант Вояр поседел. Полностью, включая усы и брови. Редко, но оказывается, бывает и такое.

Глава 2

Личный состав 1 роты батальона охраны, сосредоточенно сопя и отдуваясь, изображал из себя слоников. Ой, извините, проходил полосу препятствий в общевойсковых защитных комплектах согласно утвержденного у НШ плана проведения занятий. В почти безветренном воздухе буквально висел запах пота, и любому постороннему наблюдателю было ясно, что занятиям непременно предшествовал какой-то особенно зловредный залет.

Собственно, двое уже выбыли из забега. Их приводил в чувство санинструктор, а остальные военнослужащие, передвигаясь между препятствиями, мрачно думали, погонит ли их капитан еще раз, после того, как слабаки придут в себя. По всему выходило, что погонит. В армии действуют незыблемые принципы:

1) подразделению — зачет по последнему;

2) своих не бросаем, потому дойти (полосу препятствий, кросс, марш-бросок — нужное вставить или подчеркнуть) должны все.

Прибытие взводного, который, по идее, еще три дня должен был держаться от любимого личного состава подальше, было встречено с радостью. Особенно, когда увидевший Виктора ротный, неожиданно решил сжалиться над личным составом, и объявил о конце занятий.

Одетый в полевую форму старого образца (остромодную тогда афганку или песочку, как ее еще тогда называли, двухгодичникам не выдавали по определению) Вояр, остановился от ротного в положенных по уставу четырех шагах, и четко доложил:

— Товарищ капитан! Лейтенант Вояр. Представляюсь по случаю прибытия…

Капитан Кузовлев, глядя на взводного, подумал:

— Странное дело. Виктор — двухгодичник, но форма сидит на нем, как влитая, как вторая кожа, можно сказать. Или спортивный костюм из эластика. На кителе — ни морщинки. О стрелки на галифе — порезаться можно. В стерильно-белую подшиву явно проложен кусочек провода. Сапоги сияют прямо-таки нездешним блеском. И, если присмотреться внимательно, то ясно, что сотню на пошив правильных сапог с правильной подошвой лейтенант не пожалел… И с десяткой за вышитые звездочки на мягких, но несминаемых погонах, расстался без звука.

И тут Кузовлев вдруг понял:

— А он же вообще не носит ничего, что не было бы сделано персонально на него… Даже когда Виктор одет по гражданке, видно, что рубашки — шелк, и сшиты портным… Про брючки — туфельки молчу, думал — Италия какая-нибудь. Но не выпендрежник, нет. На первый взгляд, все стандартное, точно по Уставу… Интересный все же парень…

Вот только выглядит он погано. Бледный какой-то, и волосы… Черт, да он же поседел весь!

Вслух ротный сказал:

— Вольно! Пройдем в канцелярию, лейтенант. Там и поговорим.

Ротный совершенно не удивился тому, что отпуск Вояр не догулял.

Понятное дело, у человека была возможность еще целых три дня валяться с книгой на кровати или просто жариться на пляже. Погода была подходящей.

Но человек разумный, похоронив деда, и вернувшись в часть с приключениями, не будет рисковать, оставаясь с бутылкой и мыслями наедине.

— На службу пришел, это правильно, — удовлетворенно высказался капитан Кузовлев, аккуратно прикрывая дверь. — Не запил, опять же. У нас проверка скоро, Витя. Так что, пиши конспекты, готовься к занятиям, командуй своим взводом. И пожалуйста, не бери дурного в голову.

Вояр тяжело посмотрел на ротного. Обычно, так смотрят на больных детей старики. Потом вздохнул, и спросил:

— Товарищ капитан, и ради такого напутствия Вы тащили меня со спортгородка?

— Да нет, конечно, — слегка смутился Кузовлев. — Понимаешь, лейтенант, у меня в тех же примерно краях, куда ты ездил, родственники живут. Вестей о них нет. Дозвониться уже неделю не могу. Вот и волнуюсь.

— Зря волнуетесь, товарищ капитан. Тут как раз налицо полная определенность. Не появились, значит, мертвы или в рабстве. Они по возрасту как?

— Пятый десяток меняют.

— Вероятнее всего, мертвы. Веруете, так помолитесь.

— С чего ты взял?!

— Видел, как оно бывает. По дороге. Недалеко, километров сто отсюда. Стариков в рабы не берут. В ямы сажают тех, кто помоложе. Да и те долго не заживутся. Русский вопрос в республике решен. Вычистили нас. Как грязь из-под ногтей. Или вымели, как сор из избы, — сбиваясь от сдерживаемого волнения, пояснил Виктор.

— Соображаешь, что говоришь?

Лицо ротного потемнело. Вокруг глаз четко обозначились ранние морщинки. Губы сжались в нитку, кисти рук сжались в костлявые кулаки с посиневшими от напряжения костяшками.

— Соображаю, товарищ капитан, — не обращая на демонстрацию эмоций ни малейшего внимания, холодно ответил лейтенант. — Что видел, о том и говорю. Вы же тут все больше слухами питаетесь, да успокоительную чушь по ящику смотрите. Пересказывать лишний раз, поверьте, желания нет. Такое на слух не воспринимается.

К примеру, можете себе представить рейсовый автобус, битком набитый телами зарезанных русских, к которому из-за смрада ближе двадцати шагов не подойдешь, да и то, с наветренной стороны?!

Можете себе представить деток малых, насаженных на столбы от дорожных знаков?! Или женщин, ровненько так разрезанных вдоль бензопилой. Кишки, с выдумкой намотанные на забор — это так, мелочи…

Ротный слушал молча, иногда прикусывая губы. В углах рта залегла складка, какие возникают у переживших горе. Но на стол локтями не наваливался, кулаков не сжимал. Наверное, решил, что лишнее это.

— Как, представляете себе такое, товарищ капитан? — устало поинтересовался Виктор, закончив краткий рассказ о виденном.

— Да что ж это деется?! — выдохнул ротный. — Дядька с теткой меня, фактически, вырастили, а я их защитить не смог. И замполиты молчат и прячутся, а по телевидению больше про какие-то беспорядки говорят…

— А что вы хотели?! У нас теперь демократия. Пока соберут информацию, пока доложат ее лицам, принимающим решения, пока эти решения будут согласованы в Вашингтоне, проговорены в Думе, Совмине и в АП, время-то и уйдет. Опять же, армия — она от внешних врагов, такие вопросы, по идее, МВД решать должно.

— Сам-то что думаешь?

— А что тут думать? Через пару месяцев, когда спасать будет некого, а вайнахи окончательно оборзеют, власть внезапно прозреет. И объявит что-нибудь вроде войсковой операции по наведению конституционного порядка.

Ротный тяжело вздохнул, и полез в крашеный зеленой краской металлический ящик, по недоразумению называемый сейфом. Откинувшись, задребезжала дверца, сваренная из тонкого листа.

— Странный ты парень, Виктор. Вроде, пиджак, да еще и математик. Форму носишь, как кадровый, но с первого взгляда видать — штатский до мозга костей. Однако солдатики тебя ни разу «ботаником» не обозвали. Ни в глаза, ни за глаза. А уж они-то умеют ярлычок прилепить! Службу ты тянешь исправно, видишь, лучший взвод тебе доверил! Командование лишний раз не задевает, — задумчиво произнес он, извлекая из недр заполненного макулатурой ящика, литровку водки. Потом неожиданно подытожил:

— Хотел бы я знать получше, с кем меня служба свела. Странный ты, Витя. Чужой.

По радио передавали старые записи Утесова. Кузовлев сделал звук чуть громче.

Потом вздохнул, зачем-то встряхнул емкость, посмотрел сквозь нее на свет, будто созерцание мелких пузырьков в водно-спиртовом растворе успокаивает, и, наконец, сказал:

— Ладно, болтать ты все равно не будешь, а разговор у нас такой, что без бутылки никак. Только смотри, не попадись кому в городке!

— В роте останусь.

— И то дело. Я как раз хочу послушать, что ты думаешь о том, как оно дальше-то. Начну с вопроса: почему считаешь, что власть даст дорезать гражданских?

— Потому как власти они более не нужны.

— Что так?

— Люди видели, как милиция изымала оружие и принимала участие в грабежах. Видели, как испортив на прощание воздух, бесследно исчезли депутаты, директора, завы и замы. Бросив электорат на разграбление, поругание и лютую смерть.

Не все начальство бежало, кстати. Кто совсем потерял берега и разум, нынче записались в националисты и фундаменталисты. Грабят и режут. Повторилась то, что уже было в ту войну. Не хватает только дуче или фюрера. Тряпкоголовые обязательно подарили бы ему белого скакуна и шашку.

— Уже. И именно белого. Джохар доволен был. Конник, правда из него, — буркнул Кузовлев. — Вчера по телевизору показали. И вообще, Витя, вне службы можешь со мною «на ты».

— Хорошо, Гена. Слушай дальше. Постарайся понять, что те, кто останется в живых, никогда не смогут власти доверять, уважать ее, слушаться. Бояться — тоже не будут.

— Почему?!

— Они ей теперь враги навечно! Они всемогущих владык с голой задницей в упор разглядывали. Они теперь знают, чего стоят все ужимки и прыжки слуг народных. И цена та — сложена окончательно.

Замечал, наверное: в анкетах есть два вечных пункта. Первый: а не сидел ли ты часом? Второй: был ли на оккупированных территориях? Хотя война та, сколько уж лет как закончилась, пунктик тот никто не убрал. И не по дурости, кстати, оккупированные территории, они в разной местности и в разные времена случаются…

Лютость к бывшим сидельцам — по той же причине. Они уже прошли СИЗО и зону. И кое-что усвоили. К примеру, как родная милиция встречает этап, прогоняя его через строй с дубьем. И много еще чему можно там, Гена, научиться. К тому же, сам должен понимать, порядочному человеку сесть даже проще, чем откровенному мерзавцу.

— Понимаю. У нас от сумы да от тюрьмы… Да кого ни ткни из старых большевиков — все с тюремным стажем! Опять же, и нынешние, все где-то рядом проходили. Кто-то и задерживался, факт ведь. Казалось бы, могли бы и погуманнее, сами же когда-то…

— Нет. Не могли. И не смогут никогда, — спокойно и уверенно сказал Вояр. — Потому как знают они, что и к чему, откуда и почем. Тут понимать надо: обе названные мною категории граждан для любой власти — враги.

Следовательно, вайнахам дадут максимально зачистить местность. Чужими руками такие дела делать всегда предпочтительнее. И не будем об этом больше!

— Хорошо. Не будем. Но все-таки, Витя, ты не слишком категоричен?

Утесов из репродуктора затянул: «Есть море, в котором я плыл и тонул…».

— Не-а, — мотнул головой уже слегка захмелевший Вояр. И, кивнув в сторону репродуктора — Хочешь, расскажу, как в Одессе это выглядело. При самой в мире гуманной советской власти?

— Тебе-то откуда знать?

— Дед рассказывал в качестве примера, когда объяснял мне про сущность власти.

— А кто он у тебя был?

— У него, Гена, партбилет еще дореволюционный. Он, товарищ капитан, из тех был, кто Ленина даже не Стариком называл, а просто Володей. Четвертый день ему сегодня…

— Помянем? — предложил Кузовлев.

Помянули. Похрустели немудреной закуской, подумав, как же все-таки здорово стало, когда скинулись, и купили в ротную канцелярию холодильник. Потом Вояр продолжил:

— Да и потом, там у нас родня, друзья. У многих старики еще живы. Так я их спрашивал. Кто отмолчался, а кто и рассказал…

— Так что там было-то?

— А было там, Гена, вот что: уходя, советские войска подорвали в нескольких местах водопровод и буквально стерли с лица земли КНС. Чтобы, значит, все в дерьме утонули. Это, заметим, в городе с двухсотпятидесятитысячным населением! В Причерноморье, где эпидемическая обстановка всегда напряженная! Про чумной курган на Водопроводной я тебе рассказывать не буду, это и так все знают.

Задумка была примерно такая: столкнуть оккупантов с угрозой эпидемий.

— А население?

— Да черт с ним, с населением! Электростанцию на прощание, тоже, разумеется, взорвали. Люди помнят, в городе месяца два было темно и жутко.

Починили все только при помощи румын… И электростанцию, и канализацию, и водопровод. А еще злые румыны бесплатно кормили в школах детей.

Те же румыны долго вытаскивали из-под пирсов машины, затопленные Советской Армией вместе с ранеными. И освобождали от трупов портовый холодильник, где раненых красноармейцев забыли без пищи и воды. Двери там, понимаешь, герметично закрываются, так что, помирали люди трудно и муторно.

За воспоминания о том, что и почем можно было в те годы купить на Привозе, после войны закрывали сходу, и, не размышляя давали десятку. Как за подрыв и вражескую пропаганду. Это ж действительно никуда не годится, что разнорабочий в Одессе имел за день 20 марок, при том, что буханка белого стоила полмарки, мясо — три марки, а водка — пять. Или около того.

У Лехи Макарова дед именно так и нарвался. Вспомнил как-то по бусу в неподходящей компании, как сытно и здорово жилось при Германе Пынте. Стуканули, конечно. И поехал человек…

— Положим, в Одессе я тоже бывал, — с легкой неприязнью заметил Кузовлев. — И знаю, что добрые румыны расстреляли на бывших пороховых складах 26 тысяч человек. В основном, евреев.

— А я и не говорил, что они хорошие… — ответил Вояр. — Я говорил об одинаковости, или, скорее, схожести повадок. Власть проявляет гуманность и доброту только когда это ей выгодно.

И, ясное дело, в каждой избушке — свои игрушки. Кому нравится стрелять жидов и комиссаров, кто желает истребить эксплуататоров, кому-то поперек горла встали вейсманисты-морганисты, врачи-убийцы или безродные космополиты — выбор есть на любой вкус, всегда, особенно, если дело идет о пострелять или защитить. Вот к примеру, возьмем секс-меньшинства…

— А при чем тут они? — удивился ротный.

— А при том, что когда в Одессу пришла Советская Власть, обыватели ощутили себя в роли гонимых пи… Просто тогда люди не знали, в массе своей, кто это такие, геи. Но гнобили их именно в таком стиле.

НКВД устроил в городе форменную войну с народом. За длинный язык и неподобающее поведение из города вывезли от восьмидесяти до девяноста тысяч человек. Тысяч двадцать впоследствии вернулись. Кого могли призвать — призвали. Заодно выгребли у крестьян в области продукты, включая и то, что было на семена. Люди потом очень трудно выживали, поверь. На мерзлой картошке и том, что все-таки удалось утаить. И всем было ясно до слез: вернулась родная и любимая власть. Теперь, пусть и без штанов, но необходимо изображать радость.

И знаешь, ведь искренне радовались! Например тому, что румыны, уходя, ничего взрывать не стали. Так что, и канализация, и водопровод, и электричество — все осталось в целости. Анекдот, но здания ЧК, синагоги и ментовки на Еврейской, тоже не пострадали. Как тут не радоваться?

А Пынтю потом многие годы люди добрым словом поминали. Его ведь наши, когда Румынию захватили, зачем-то выловили. А потом — выпустили. Ну не было за человеком грехов!

Так вот оно все. По-разному бывает. Когда и свой — хуже врага, а когда и оккупант лучше друга.

Собеседники еще раз разлили, выпили, закусили немудреной, собранной на скорую руку закуской. Ротный понюхал горбушку, сморщил лоб, помялся и выдал:

— Значит, ты…

— Можешь записать, капитан, что лейтенант Вояр к любой власти относится презрительно. Далее — по известному тексту, — жестко ответил Виктор.

— И все-таки, оккупанты, о которых ты рассказывал, фашистами были, — упрямо повторил ротный.

— А вот это уже вообще ни в какие ворота не лезет, — огорчился Виктор. — Впрочем, Гена, ты у нас неграмотный, тебе простительно. Только не обижайся, Бога ради!

— Да чего уж мне, сапогу, на тебя обижаться. Ты у нас, оказывается, из тех еще мальчиков, правильных, — не удержался от колкости ротный.

— Слушать будешь, или включишь дурочку про тяжкое детство и деревянные игрушки? — с ледяным безразличием поинтересовался Вояр.

Иногда после вопросов, заданных таким тоном, мужчины сходятся в рукопашной. Но чаще, кто-то признает безусловное превосходство собеседника, и действительно, начинает внимательно слушать.

Взгляд Виктора оказался ощутимо тяжел. Он буквально согнул ротного, заставив опустить глаза и сгорбить плечи.

— Рассказывай, — после минутного молчания тихо попросил Кузовлев.

— Кого другого, кстати, оставил бы в неведении, — примирительным тоном произнес Виктор. И продолжил:

— Пойми, абсолютно все социальные теории, составленные без учета физиологических особенностей человека разумного — обыкновенный бред, с умным видом подсовываемый под нос простому, неискушенному в плетении слов человечку.

Коммунизм, анархизм, социализм, капитализм, феодализм, рабовладельческий и первобытно-общинный строй — пустышки первого ряда. Постиндустриал, неолиберализм, бюролизм и все такое, включая концепцию конца истории — химеры для продвинутых пользователей.

И для самых крутых интеллектуалов свои миражи спроектированы. Критерий один: учитывает ли теория физиологию высшей нервной деятельности, особенности закладки и реализации социальных инстинктов и базовых программ.

— Базовые, это у нас теперь что? — переспросил Кузовлев.

— Это насыщение, размножение и доминирование. Старый мозг. Древняя кора. Идиотус по фамилии Бехтерев пытался мерить длину извилин Вождя при помощи бечевок, и делать на основании этого какие-то выводы. Лучше бы занимался разработкой практических приемов, как трудящимся мозги заморачивать. Там у него получалось.

Однако, вовремя опамятовались и обратились к Оскару Фохту: тот подсказал, что надо делать послойные срезы при помощи микротома, и дело пошло на лад. Содержимое черепушки Ленина покромсали на 8563 слоя.

Это и позволило заключить, что мозг Вождя, массой 1320 грамм, ничем выдающимся в области неокортекса не блистал. Но вот древняя кора у Ильича была: закачаешься! Стремление к тотальному доминированию по ней читается прямо как по букварю. Это как раз база и есть.

Впрочем, отвлекся, об этом потом, если вдруг интересно будет.

— Мы про учет физиологии говорили.

— С этим просто: если социальная теория физиологию человека и психологические законы взаимодействия не учитывает, то это — очередное вероучение. И не более того.

— Значит, в какой-то степени мы просто марионетки, органчики с программой, как у Салтыкова-Щедрина? — поинтересовался Кузовлев.

— Ага, — легко согласился Виктор. — И не в какой-то, а преимущественно. Ведущие физиологи высказывали предположения относительно программируемости человеческого сознания сразу после войны. Той, которая Вторая.

Наши, конечно, не соглашались. Но скандал с кардиналом Мидсенти и возвращающиеся из Кореи американцы с промытыми до хруста мозгами перепугали весь мир.

Разумеется, кроме тех, кто читает газету «Правда».

Если бы тут была приличная библиотека, я бы выписал тебе целую кучу книг, от Лилли до Моора. А еще, есть такая замечательная книжка. Называется «The Rape of Mind»…

— По сравнению с тобой, я, Витя, неграмотен. Думаешь, никто не заметил, что у тебя в общаге книги на пяти языках лежат? Ты мне коротенько, для военных, конспективно так расскажи.

— Попробую, — Виктор сосредоточился и выдал:

— На самом деле, в период закладки социальных рефлексов, человека можно заставить поверить в любую хню. Желательно, конечно, чтобы у той хни были простые заповеди, вроде христианских или морального кодекса строителя коммунизма. Это для того, чтобы мозг принявшего учение получал возможность экономить ресурсы. Условие абсолютно необходимое.

Не лишними будут ссылки на высший авторитет и простые, жесткие правила поведения. Ну, а мозг в обмен на экономию ресурсов организма, всегда готов принять к исполнению любую заложенную в него ересь. Главное, чтобы закладка была сделана вовремя, поскольку перепрограммирование возможно только в состояниях импринтной уязвимости, которые в мирной жизни еще создать надо.

Носителей неправильных социальных программ приходится выпиливать. Так проще всего. До некоторой степени, цивилизация и развивается за счет того, что природа и заинтересованные человеки периодически пробуют по-разному набивать лобные доли расходного материала.

Вот в чем тот же Бехтерев был прав, так это в том, что история последних ста лет — это история наведенных психозов и бессмысленных сражений психов разных мастей. Хотя, в каком-то смысле рациональное зерно было: прибыль. Первое крушение России дало правильным финансистам более триллиона золотом, Первая Мировая — примерно вдвое больше. Через два десятка лет масштабы грабежей выросли на пару порядков. Так что, Гена, выгодное это дело — людям мозги дурить. Государство за свою монополию в таком деле глотки рвет.

— Да уж, — ошарашено выдохнул Кузовлев. — Не до того, впрочем. Лучше скажи, до чего еще по дороге додумался.

— А тут и думать особо не о чем. Джохар — какой-никакой, а генерал. Любой генерал — способный организатор. Академию, худо-бедно окончил, советники уже подтянулись. Потому действовать будет по стандартной программе начинающего диктатора. И в первую очередь, ему понадобится оружие.

Часть у нас стоит как раз у границы с автономией. Следовательно, вскорости надо ждать гостей. А дальше думайте, отцы-командиры. Вас этому как-никак учили.

— Так, Витенька, я, кажется, тебя понял — врастяжку произнес ротный. — Только ты наверное знаешь: в соединении еще и командир с начальником штаба есть.

— Думаю, руководящие указания у них уже имеются. Типа, сохранность обеспечить, но без перегибов и конфликтов с местным населением. Товарищи командиры нынче чешут лысины, и прикидывают, как оно, и на елку взгромоздиться, и не поколоться при этом.

Может быть еще хуже. Что-то вроде команды уступить. Под гарантии личной безопасности для отцов-командиров. Политика — дело грязное.

— Самые блатные из штабных уже отбыли в отпуска и командировки, — безразлично проинформировал Кузовлев.

— То-то и оно, что отбыли. Чуют, что не все гладко будет, и заранее унесли ноги. А нам — некуда. Личный состав, будь он неладен!

— Ты же не кадровый.

— Какая разница…, — вздохнул Вояр. — У нас от века так. Когда бы война ни приходила, держава оказывалась к ней не готова. В итоге, всю тяжесть вытаскивали на своих плечах чисто гражданские люди. Пекари, токари, хлеборобы. А власть, она только то и умеет, сагитировать отдать жизнь за ее интересы и амбиции. Сам же знаешь…

— Знаю. Если заслышал речь о патриотизме, готовься: вот-вот поимеют. А ты, значит, как Мать Тереза, попытаешься что-то сделать?

— Если случай будет, — отвел глаза в сторону Виктор.

— Создавая случай, окажешься кругом неправ. Хорошо, если просто разжалуют, а ведь могут и посадить. У нас это просто.

— Не трави душу и подольше отворачивайся в сторону. Авось, что получится.

— Рискуешь, Вояр. Инициативы у нас не прощают! Это тебе не гражданка, здесь нормальный человек — редкость.

— Да ничем я не рискую. Ты пойми, в войсках я на два года. Так сказать, отдаю то, что ни у кого не занимал. Карьера в рядах — категорически не интересует. И даже если разжалуют, не страшно. Через пяток лет мое личное дело будет интересно разве что крысам в архивах военкомата.

При любых раскладах начальство отпишется. А вот ребят жалко. Ты же понимаешь, что лежит в сооружениях на техтерритории, да и склады РАВ у нас весьма и весьма.

— Ладно, действуй, как считаешь нужным, но…

— Вы ничего такого не знали, правильно?

— Именно так.

Разговор затих. Выпили еще по одной. Не спеша закусили. Ротный вынул из верхнего ящика письменного стола пепельницу, и со вкусом затянулся табачным дымом. Немного помолчав, Кузовлев констатировал:

— Сильно же ты абреков ненавидишь!

— Да нет. Совсем нет. Зачем ненавидеть? Ненавидишь, значит, бессилен, ergo, проиграл. Скорее, существование этих выродков просто оскорбляет мои эстетические чувства.

Если кто-то тебя достал до печенок, его надо просто уничтожить, не мороча голову ни себе, ни людям.

То, что случилось, произошло лишь потому, что расслабившийся, воспитанный как тягловый скот народ, повел себя по-скотски. И вдруг оказалось — что кругом дремучий лес и куча нечисти! Стоит ли в таком случае обижаться на его санитаров?!

Мое личное мнение: с нами провели культурно-просветительскую работу на тему о том, каков этот мир на самом деле. Чем-то подобным немирные горцы полтора века на английские деньги занимались при батюшке царе. Потом эти твари осваивали ресурсы Рейха.

Забавно, но уклоняясь от призыва в Красную Армию, они все силы отдавали служению не считавшего их за людей фюреру. И в составе Северокавказского легиона, и в порядке личной инициативы.

Эти плохо отмытые твари — наши враги. Из поколения в поколения. И живы они только потому, что мы — жалостливы и гуманны. Правильнее всего было бы поступить с ними, как в Штатах с краснокожими.

Имеет ли какое-то значение, что теперь их кормят саудиты и все те же англосаксы? Думаю, и турки в стороне не остались. В общем, все как всегда. Цирк снова зажигает огни. И на арене — все те же лица.

Впрочем, разница все же есть. До последнего времени, Кремлем не управляли напрямую из Вашингтона. Теперь — управляют. Питерский шнырь, бывший клубный работник, таскавший портфель за мэром и попутно стучавший на него руководству, выдвинут на первые роли. Ждем крови, что уж там. Без нее — никак.

— Ага, я понял — грустно улыбнулся ротный. — Забавная логика. По ней получается, что кто только нас не просвещал. И псы-рыцари, и галантные французы, и османы, и татары, и фашисты, и румыны с венграми.

— Зато народ после такой политпросвет работы всегда становится мудрее. Даже совсем бараны усваивают, что надо быть человеком, и шкурку свою никому не дарить.

Сейчас мы, в массе — обыкновенное, смердящее жидкое дерьмо. Но это — всего лишь поверхностное впечатление. Точно знаю: умоемся кровью, и окажется, что дерьма хоть и много, но основа — стальная.

Глава 3

Ни к чему не обязывающий треп двух солдат кухонного наряда чуть было не закончился мордобоем. «Молодой» с третьей роты непринужденно спросил у земляка:

— Ты не в курсе, зачем взводного из 1 роты с утра к начпо потащили? Говорят, полковник орал так, что аж гай шумел, да стекла изнутри выгибались.

Вот интересно мне, что этот пиджак натворить успел?

Рядовой Шулаев, к которому вопрос, собственно, и был обращен, аккуратно положил нож на край старой ванны с побитой и вытертой эмалью, куда наряд складывал чищенную картошку.

Не вставая, сгреб напарника за грудки. Лица солдат оказались так близко, что каждый четко различал поры на коже своего визави. Затем, внимательно и долго заглянув в глаза, Шулаев, срывающимся от бешенства голосом прошипел:

— Порву.

Солдатик, под бешеным взглядом сжался, стараясь стать меньше и, извиваясь, чтобы хоть обозначить попытку освободиться, выдавил из себя:

— Пусти дурной! Я ж как все… Что такого-то?!

— А то. Для тебя он либо товарищ лейтенант, либо лейтенант Вояр! И никак иначе! Понял, душара вонючий?!

— Да понял, — досадливо протянул солдатик. — Бешеный ты, Шулаев! Никогда толком ничего не скажешь. А я только узнать хотел, что было-то!

Некоторое время чистили картошку молча. Шулаев морщил лоб, кусал губы, потом сказал:

— По большому счету, ничего особенного и не было. Просто вчера лейтенант был ответственным по роте. И день как раз был такой… почти пустой. После обеда планировались занятия в классах.

— Это я знаю.

— Офицер — воспитатель, замполит то есть по-старому — вдруг захворал. Или надо ему куда было — кто же теперь расскажет.

— Оно надо, в ерунде разбираться? Давай по делу, Шулаев!

— Собственно, все. Вояр заявил, что ввиду сложности текущего момента он просто обязан правильно ориентировать личный состав. И начал рассказывать. Периодически, для доходчивости, демонстрировал сделанные им по дороге из дома слайды. Видео показал.

— Что за видео?

— Из Сети, говорит. Как срочникам вроде нас, чурки глотки режут. Наглядно, у нас некоторые аж проблевались. Пришлось прерываться на уборку ленинской комнаты и проветривание. Потом заглянул ротный. Послушал-посмотрел, о чем речь, побелел как простыня, и умотал в неизвестном направлении.

— А потом?

— Вернулся с комбатом. Ну, Батю ты знаешь, он мужик резкий, но правильный. Поиграл с Вояром в гляделки, желваки на щеках покатал, потом приказал лейтенанту выйти из класса.

— И что?

— Да не знаю, они же в коридоре разговаривали. Дневальный, как уши ни протягивал, только бубнеж слышал. Но, нервно говорили. Потом Вояр вернулся в класс, и велел идти в клуб. Мы и пошли.

По дороге подтянулись все свободные от службы и работ, и Виктор повторил все с самого начала.

— И вы что же, слушали по второму разу?

— Оно невредно было. А то по первости такие рассказы — как молотком по черепу шарахнуть. В общем, поужинали и вернулись в клуб. Дослушали лекцию, а потом задавали вопросы.

— Долго?

— Да, считай, до отбоя. Ваши, кстати, потом тоже подтянулись. Чего ты не пришел, не понимаю.

— Упахались! Мы же на жд базе работали.

— Да, там так. Пришел и рухнул. Но с вашими, кто поактивнее оказался, товарищ лейтенант еще часок после отбоя поговорил. Это ты все проспать готов, хоть царствие небесное. Вот все хочу спросить: не обидно, самое интересное проспать?

— Что уж теперь…

— Это верно, что уж теперь… Короче, Вояр остался в роте, в общагу не пошел.

— Ясен перец, что ему зря в общежитие и обратно бегать?

— И что?

— Утром, сам понимаешь, замполит захотел его пред ясны очи. Стукачи, сам понимаешь, сработали на опережение, солнце взойти не успело. Но в общаге не нашел, потому сильно огорчился.

— Да что же он такого говорил, чтобы начпо лично приперся в батальон ни свет, ни заря и орал как белуга полутра?!

— Я ж объяснял, речь шла о том, что с баранами случается, и как таким не стать. Наглядно и доходчиво, аж до печенок пробивало. Наверное, как-то неправильно вышло, не по-казенному лейтенант говорил.

— Если стуканули, то видать, круто к ветру брал.

— Круто, конечно, да только все — правда. Кто слышал, до сих пор в шоке.

— Сожрут его политотдельские, — сделал логичный вывод солдатик.

— Не знаю, — ответил Шулаев. — Но что пытаться будут, уверен. И прими совет: не называй лейтенанта пиджаком, пацаны обижаться станут.

* * *

— Прапорщики, встать! Офицеры — остаться! — скомандовал начальник штаба под конец еженедельного совещания.

Так происходило всегда, так в армии будет и впредь. Нарушать субординацию не положено. Не стоит подчиненным видеть, как начальство дерет младших командиров.

Потом из зала выставят командиров рот, и все повторится. Все как всегда…

Заместитель командира части по воспитательной работе, в просторечии, начпо, сегодня все-таки умудрился повеселить военных. Привыкнув к полному безгласию подчиненных, он решил устроить показательную порку одного наглого лейтенанта прямо на совещании.

— Лейтенант Вояр!

— Я! — вставая, ответил Виктор.

— Объясните офицерскому собранию, что за ужасные сказки вы рассказываете личному составу, поднимая их посреди ночи. А это, заметьте, грубейшее нарушение распорядка дня! Или сознательное ваше издевательство над подчиненными! И заодно объяснитесь, почему это про Вас ходят слухи о неумеренном пьянстве и увлечении замужними женщинами.

— Попал Витя, — мелькнула мысль у многих присутствующих в зале. — Мальчишку подводят под суд чести.

— Занятия проводились в соответствии с утвержденными планами и распорядком, — спокойно ответил лейтенант. — Что их пришлось дополнительно проводить для подразделения, задержавшегося на хозработах — это не моя нераспорядительность.

Теперь пару слов по второму вопросу. Слухам верить вообще не стоит. К примеру, ходят слухи, что вы, товарищ полковник, не только пьяница, но еще и наркоман. К тому же, шепчутся люди, что Вы — лицо нетрадиционной сексуальной ориентации. Проще говоря, крепко пьющая, сторчавшаяся блядь в погонах.

Но я же слухам не верю, правда? Хотя, в части про второй момент слышали, можно считать, что и все…

Несмотря на вбитую годами привычку сдерживаться, зал грохнул хохотом. Полковник Махов налился нездоровым румянцем. Да так, что присутствующим стали явственно видны сизо-багровые лопнувшие сосудики на щеках, неминуемо выдающие давно и много пьющих людей.

Собравшиеся в пьянках толк понимали, потому хохот усилился.

Махов, не выдержав откровенно проявленного презрения, быстро вышел из зала.

Лейтенант Вояр развел руками и поинтересовался:

— Мне объясняться дальше, или и так понятно?

— Товарищи офицеры! — привычно перехватил управление начштаба.

Присутствующие встали.

— Все свободны, — обрадовал командир. — Командиру батальона, начальникам отделов и служб организовать ознакомление с приказами в подразделениях. Вояр, после совещания — ко мне.

— Есть!

Через пятнадцать минут Вояр, вытянувшись по стойке «смирно», стоял на ковровой дорожке генеральского кабинета. Командир что-то писал, не поднимая глаз от заваленного бумагами стола.

— Товарищ генерал-майор, лейтенант Вояр по Вашему приказанию прибыл!

— Проходи, лейтенант, присаживайся, — отмахнулся от уставного приветствия генерал Рябцов. — Сейчас поговорим.

Дописав пару строк, генерал нажатием кнопки на пульте вызвал порученца, и, передавая ему бумаги, коротко распорядился:

— Отдашь начальнику штаба. Пусть готовит приказ.

Затем встал из-за стола, прошелся, разминая ноги, по кабинету. Виктор встал синхронно, но оставался на месте, взглядом отслеживая перемещения командира.

Затем Рябцов вернулся к столу, и сел напротив лейтенанта.

— Садись, лейтенант.

— Есть! — произнес Вояр, и аккуратно, не касаясь спинки, присел.

— Значит так, — начал генерал-майор. — Стружку с тебя снимать мне не по чину. С другой стороны, отпустить тебя без взыскания невозможно. Потому, лейтенант, объявляю тебе выговор. Формулировка: за нетактичное поведение со старшим по званию. После того, как поговорим, зайдешь в строевой отдел, доложишь. И ротного в известность не забудь поставить.

— Есть выговор! — вновь вскочил со стула лейтенант Вояр.

— Да не мельтеши, — скривился Рябцов. — Ты мне лучше вот что объясни: то, что ты проделал с замполитом, это оно само или расчет?

— Расчет, товарищ генерал-майор!

— Докладывай.

— Есть. Товарищ генерал майор, полковник Махов учился, правда, не знаю где, методам манипуляции. Учился плохо. Потому допустил ошибку, использовав слово «слухи».

Как следствие, был пойман на простейший, хрестоматийный прием полемики, описанный еще античными авторами и с успехом применявшийся всеми, кому не лень. От Цицерона до отцов Церкви и современных политиканов.

— Суть, название? — неожиданно заинтересовался Рябцов.

— Суть в том, что оппонента следует неуверенно защищать от якобы насквозь лживого обвинения. Названий много. Мне нравится самое старое — «помыть в грязи».

— Чуть подробнее можешь?

— Так точно, товарищ генерал-майор, могу!

— Излагай.

— Если конспективно, то в исполнении кумушки у подъезда это звучит так: «Слухам — не верю! Маша — девочка хорошая, и ни разу не блядь. А то, что она через день приходит ближе к утру, пьяная, растрепанная и в засосах, явно имеет разумное объяснение».

Политик в Думе пользуется ровно той же логической цепочкой. К примеру: «В казнокрадство Тяпкина — не поверю никогда! Он честнейший человек, великолепный семьянин и верный товарищ. То, что говорят о строительстве дома на Лазурном Берегу, так это навет. Дом ему бабушка подарила. То, что нашли расписки, уличающие его в платном сотрудничестве с канцелярией дьявола, КГБ, гестапо и румынской Сигуранцей — неважно, они кого хочешь могли заставить. Что он едва откупился от проститутки, которую зверски избил — ерунда. Нормально он откупился».

И так далее, и тому подобное. Говорить можно все, что угодно, но алгоритм один и тот же. Кстати, получается всегда — убойно. Даже если знаешь, как оно делается.

Товарищ генерал-майор! Махов сам нарвался! Нельзя на людях такое говорить. Грамотный человек такого говоруна по асфальту размажет, чисто на рефлексе …

— Что ж, узнаю школу. Дед покойный учил?

— В основном, говорил, что надо прочитать. И так, случаи из жизни рассказывал.

— Да, пожил он славно. И помер вовремя. Не увидел бардака этого, — задумчиво произнес Рябцов.

— Не увидел, это точно, — согласился Вояр. — Но просчитал заранее. И кое-что подготовил. Если бы не он, меня бы уже не было.

— Теперь я хочу услышать, что бы ты ответил замполиту, если бы вопрос был задан по-человечески?

— Что информацию, влияющую на боеспособность, необходимо доводить до личного состава в части их касающейся, максимально быстро, обеспечивая длительно действующие психологические эффекты. Что и было исполнено.

То, что этого не сделала служба офицеров — воспитателей, говорит лишь об их служебной халатности. Или тотальной некомпетентности. По закону этот момент — на исключительное усмотрение трибунала, поскольку последствия от некомпетентности и халатности при выполнении боевой задачи — сходны.

Генерал тяжело вздохнул, покатал желваки на скулах, и, будто на что-то решившись, спросил:

— Вспомни, кто ты по военно-учетной специальности?

— Артиллерист. Как и любой математик, закончивший в университете военную кафедру.

— А служишь?

— В батальоне охраны.

— Особо режимной части, — продолжил генерал. — Не наводит на размышления?

— Недостаточно информации, — тут же ответил Вояр. — Случайных людей здесь нет. Так или иначе, чтобы сюда кто-то попал служить, на человека должен быть составлен специальный запрос.

Потом — проверка, которую далеко не все проходят. Так что, как я здесь оказался, представления не имею. Хотя, теперь, пожалуй, понятно. Вы же и распорядились.

— Угадал, Витя.

— А то, что у меня могут быть какие-то свои планы, не думали?

— Не о том спрашиваешь, — отмахнулся Рябцов. — Как молодого и дикорастущего, да еще с идеями, назначаю тебя командиром сводной тактической группы. В соответствии с полученными из главка указаниями. Проще говоря, усилишь караул.

Что тут скоро устроят соседи, осознаешь?

— Отчетливо. Радует только то, что мохнатых на один рывок и хватит. Но он будет. Вы, случайно, не получили указаний тихонько уступить?

Крылья генеральского носа слегка дрогнули. Рябцов в упор, испытывающее посмотрел на лейтенанта, демонстрируя, что он сейчас вообще-то решает, как следует отнестись к запредельно наглым вопросам сидящего перед ним юнца.

То ли счесть вопрос оправданным в силу сложившейся ситуации, и ответить. То ли выставить наглеца вон. С соответствующими последствиями.

Виктор встал по стойке смирно, демонстрируя спокойную готовность принять любое решение, и в то же время, показывая упрямую уверенность, что вопрос — корректен.

Вздохнув, генерал жестом предложил Виктору сесть, и бесстрастно сказал:

— Нет. Не получал. Несколько не тот профиль у части, чтобы сюда кого-то пускать. Их сначала на мобсклады отведут попастись, потом… Ладно, это «потом» тебе вообще ни к чему.

Запомни на будущее, надеюсь, пригодится: на запредельную мерзость чаще всего осторожно намекают. Дают, так сказать, возможность угадать зависшее в воздухе барское желание, которое просто неприлично озвучивать.

Однако, ты прав. Ситуацию создать руководство вполне может, поскольку замирение Автономии начнут ближе к осени. Почему так, понимаешь. Hе маленький!

Надеюсь, тебе не надо объяснять, что все сказанное должно остаться между нами?

— Понимаю — отчетливо. Разжевывать — не надо.

Генерал смотрел на Виктора, не поворачивая головы. А ведь он здорово пьет, подумал Вояр, разглядев воспаленные, с желтинкой белки. Так пьют, когда дерьмо подступает к глотке, а изменить ничего нельзя, можно только надеяться и пытаться создать ситуацию из ничего. Он же служака, он не видит простого и очевидного.

Но все-таки, силен мужик! Явно пил и ночью, и утром, а ведь трезв, и даже не пахнет от него.

Все кристально ясно. Рябцов уперся и категорически перестал понимать начальственные намеки. Ничего он не выполнит. И платить ему бесполезно, он не девка с панели, не перепродается. Генерал из касты… К тому же, пока не понял, что той касты уже не стало… Хорошо, что новые хозяева страны еще не поняли, что таких нельзя просить, ибо эти люди просто не понимают слов, окрашенных пастельными тонами детства. Да, пастельными, нежными такими. Хорошо все же Семенов писал, сочно.

— Зато они умеют выполнять приказы, — возразил внутренний скептик. — И если прикажут, сделают все что угодно — не стоит идеализировать служак. Они же все … деформированные.

— Но пока новая власть окончательно потеряет стыд, перестанет изъясняться намеками и надеяться на холуйскую инициативу, пока сформирует на местах надежный кадровый резерв, зазор по времени есть, — думал Вояр.

По спине лейтенанта пробежал тот особенный, знобяще-звонкий холодок, всегда сопровождающий момент, когда перед мысленным взором отъявленного авантюриста во всей своей многовариантной красе распускается, крылом жар-птицы расцветает веер сногсшибательных, захватывающих дух вероятностей.

Это вам не жалкая форточка Овертона, товарищи. Это — торная дорога в Новый Мир, открытая запредельной глупостью власть предержащих, если кто понимает. И что такого, что этот мир пока что существует только в воображении молодого авантюриста? Если он не сломает голову, вы тоже его обязательно увидите. Потом, когда вероятности обретут воплощение.

Как там говорилось: сегодня — рано, а завтра может быть поздно? Виктор чувствовал примерно то же самое, и был готов действовать немедленно.

— Вот и хорошо, — наконец, подвел итог беседы командир. — Проявишь себя нормально — получишь внеочередное звание и возможность активно поучаствовать в этом деле. Нет — на гражданку уходить придется с позором и через трибунал. Все понял? Готов рискнуть?

— Так точно!

Трибунал Вояра не интересовал от слова совсем. В отличии от собственного командира, он видел реально существующие вероятности. В их числе была и такая: сломать шею на взлете. Так что тогда трибунал? Правильно: мелочь, не заслуживающая упоминания.

— Задачу поставит начальник штаба. Свои соображения доложишь в письменном виде утром. Свободен.

— Есть!

Именно в этот момент описываемая в книге история начала раскручиваться по-настоящему. Художнику дали в руки кисть. Шахматист дорвался до доски.

Вояр получил в подчинение подразделение с широко, но неопределенно очерченным кругом задач.

Глава 4

Для того, чтобы понять армию, следует понять тех, кто там служит. Начнем с рядовых и совсем уж младшего командного состава, то есть срочников.

В описываемые времена, стараниями вдруг ставшей крайне демократичной прессы, ореол «школы жизни» мерцавший вокруг армии, сильно потемнел. В основном, служить пошли те, кто не смог или просто не захотел увернуться от загребущих ручонок военкомата.

Призывник был деморализован заранее, и, столкнувшись с дедовщиной, плохим питанием и уродами в офицерских погонах, принимал свалившееся на него, как стихийное бедствие, с которым бороться нереально. Пресса объяснила заранее, что ничего хорошего ждать не приходится. И люди видели: так оно и есть.

Умников, рассчитывающих на армию, как трамплин, стало существенно меньше. Престижные вузы в большинстве своем, просто-напросто коммерциализировались. Популярность военных учебных заведений также сильно упала, и в них стало возможно поступить и так. Если в голову вдруг вступит такая блажь…

Таким образом, в описываемой реальности типичный солдатик срочной службы — это несчастный, считающий дни до дембеля. Однако, ввиду молодости и присущей этому возрасту особенностям, замученный солдатик чаще всего смотрел на будущее с оптимизмом, был способен и на искреннее самопожертвование, и на любовь к Родине. И товарища ценою собственной жизни всегда был готов выручить. На чем власть в любые времена, собственно, и выезжала.

Военнослужащие срочной службы из всех описываемых категорий лично мне наиболее симпатичны. Несмотря на молодость и склонность к небезопасным шалостям, перманентное желание выпить, закусить и сбежать к девкам, это единственная, наиболее полно сохраняющая признаки человека разумного, категория военнослужащих.

По словам начальствующего состава, любой солдатик обладает уникальным видовым признаком: куда его ни целуй, везде окажется задница. Таким образом, оные начальники пытаются оправдать свой садизм и полное неумение работать с личным составом.

На самом деле, в любые времена и в любой реальности, русский солдат — Главная Опора Державы. Не более, но и не менее.

* * *

Категория сверхсрочников в веках и реальностях неизменна, как их ни называй. Хоть старшинами, хоть прапорщиками. Хоть лычки на них вешай, хоть звездочки на погон без просвета.

Как оно исстари повелось, сверхсрочниками становятся несчастные, просто не видящие себя в гражданской жизни, не способные и не желающие работать. Зато привыкшие сытно кушать и при любом случае стянуть все, что не прибито гвоздями. Отдельные высококлассные специалисты, встречающиеся у связистов, саперов, военных строителей были настолько малочисленны, что лишь подтверждало правило.

Типичный прапор в описываемой реальности — это никчемная, плохо образованная, вороватая скотина. Собой рисковать способен только под дулами пулеметов заградотряда, циничен, склонен к наушничеству и предательству. Подлости и воровство оправдывает тем, что жить как-то надо, а оклад маленький. Лукавит, стервец. У старых прапоров получается со всеми надбавками на уровне ротного…

Рядовые ласково называют своих бывших товарищей, развившихся в сверхсрочников, «кусками», «сундуками» и другими, значительно более неблагозвучными, но вполне оправданными прозвищами.

По большей части, прапорщики тайно ненавидит молодых офицеров. Особенно, пришедших с гражданки, так как считает, что им вообще погоны достались незаслуженно. Кстати говоря, здесь они очень близки к истине.

Мечтают, но бессильны стать офицерами сами, поскольку тупы и к обучению малопригодны. Немногочисленные исключения, как мы уже говорили, лишь подтверждают.

Общий вывод: сия категория вояк в мирное время бесполезна или вредна, в военное подлежит профилактическому расстрелу и замене на толковых сержантов-срочников.

* * *

Офицеры, категория особая, потому как там — всякой твари по паре. Кто у нас только не становится офицером… Попробуем начать рассказ о них так: Дорогой читатель! Если вдруг тебе случалось «стоять под знаменами», то ты, наверное, помнишь, о чем говорят офицеры в курилке. Особенно, кадровые. Ничто так не помогает понять людей, как разговоры в курилке!

Если кому служить не пришлось, то, пожалуй, раскрою страшную военную тайну: офицеры в курилке любят говорить о пенсии. Тема эта раскрывается перед неподготовленным слушателем в полном объеме и огромном многообразии деталей. Регулярно отравляя легкие никотином, начинаешь понимать правила пенсионного летоисчисления. Забивая бронхи смолой, учишься различать календарную выслугу от льготной. Выхаркивая в утреннем кашле отмершие альвеолы, заодно изучаешь положения о надбавках.

Принимаешь активное участие в решении животрепещущей проблемы: стоит ли становиться старшим офицером? Младшие-то уходят на пенсию в сорок лет!

Сочувствуешь носителям папах, что невозможно добиться правды, и получить по выходу в запас гектар пахотной земли строго там где призывался в ряды, а также коня и шашку, как это написано в никем не отмененном постановлении РВСР. Правда, обидно? Особенно тем, кто призывался, например, из Москвы. Аллах с ним, с конем. И шашкой, скрепя сердце, тоже пожертвовать можно… Черт с ним, шашка — это всего лишь скверно заточенная кривая железка. Но вот гектар пахотной земли где-нибудь на проспекте Вернадского — от такого подарка судьбы ни один полковник бы не отказался!

Самое ужасное в том, что в обсуждениях неминуемой пенсии особенно активно участвуют безусые лейтенанты. Им бы подметки из-под Фортуны на ходу рвать надо, стремиться овладеть профессией, карьеру сделать.

Но нет, не тут-то было. Типичный выпускник военного училища уже успел изучить систему изнутри, а потому спокоен, хладнокровен и совершенно не намерен рвать задницу за тень морковки. Он твердо знает, что даже при самом плохом раскладе майором его сделают просто из вредности. По стандарту — уйдет подполковником. Причем вполне возможно, что вторую звезду дадут под увольнение из рядов.

Для того, чтобы расти выше, знает любой лейтенант, нужна соответствующая поддержка. Причем, когда эта самая поддержка есть, можно особо не рваться в облака, и не являть миру чудеса распорядительности, компетентности и героизма. Достаточно воздерживаться от особо гнусных проступков, и получишь все, что причитается.

Вот и выходит, что офицер мирного времени — это неплохо оплачиваемый (не иначе как в расчете на будущие подвиги), патологический лентяй. Боевой офицер, особенно из тех счастливчиков, кто уцелел в переплетах, по большей части становится отчаянным перестраховщиком. Ибо, до него наконец доходит: ради чего рваться-то?

Инициативные офицеры — великая редкость. Шанс сделать карьеру, обойдя чьих-то протеже, реально мал.

Но все-таки, есть и такие чудаки, кто думает: если ничего не делать, ничего и не получишь. Живется таким ребятам ох, как несладко. Многие не выдерживают многолетнего бесплодного напряжения, и становятся как все. Единицы пашут с первого до последнего дня службы.

На этих немногих и солдатах, которым повезло с ними служить — держится армия.

Каждый раз, как только начинается война, страна и армия вновь и вновь оказываются к ней не готовы. Кадровую армию выбивают. Потом приходят высокомотивированные, средних лет мужички самых что ни на есть мирных профессий. И вновь спасают страну.

Иного, собственно, ожидать и не приходится. Все эксперименты с пересаживанием на нашу почву германского, швейцарского и иного опыта, заканчивались плачевно. Созданные после революции территориальные формирования (как же, вооруженный народ!) на поверку оказались рассадником злостного разгильдяйства и невежества. Кадровая армия оказалась тем самым меньшим злом.

Почему это так, общеизвестно, на азбуке мы внимание заострять не будем.

Просто заметим, что отношение среднестатистического офицера к делу и отношение начальства к офицеру, порождают омерзительный парадокс: при изобилии карьеристов, высшее начальство жестко страдает от кадрового голода. Тотальный непотизм не отменяет необходимости делать дело.

О высшем командовании мы пока говорить не будем, поскольку это — существа иного биологического вида, и повседневная деятельность войск протекает без их прямого вмешательства.

Теперь, вкратце познакомившись с людьми, составляющими вооруженные силы, попробуйте охарактеризовать армию мирного времени максимально кратко. Желательно одним словом. Что получилось?

Фи, как грубо…

Зато теперь понятно, почему что при малейших отклонениях от установившегося порядка, ЧП неминуемо. Что и произошло.

… Паша Веревочкин, розовощекий мальчик с тонкой шеей и наивными голубыми глазами выглядел сущим ребенком даже после учебки. Как все ласковые домашние детки, был слегка трусоват. Потому на пост в автопарк ставить его не стоило. Более того, это было категорически запрещено. Потому как молодых в автопарк ставить вообще нельзя.

Почему? А хотя бы потому, что тонкое железо, остывая к вечеру, может издавать столько разных звуков… Приличный автопарк просто под завязку набит жестяными коробочками из металла различной толщины. Грузовики, боевые машины, полевые кухни, водомаслогрейки, инженерно-саперная техника — много чего может храниться в боксах и стоять на улице. Все это нагревается на солнце, остывает в тени, вымораживается на холоде, изгибается ветром. Потом вновь нагревается, и так далее. Тонкий металл на открытом воздухе живет своей загадочной жестяной жизнью. Хлопает, потрескивает, шелестит. Иногда настолько выразительно, что человек, до того не имевший дело с техникой, плотно сконцентрированной в одном месте, просто в такое не поверит.

Рядовой Веревочкин был горд: первый караул, и ни одного замечания пока ему не сделали. Обязанности караульного рядовой выучил и рассказал как стишок. Все тринадцать запретных для часового пунктов (есть, пить, курить, говорить, оправляться, передавать, принимать…) были доложены на разводе с выражением. Его похвалили. В общем, служба начинала налаживаться, и это не могло не нравиться.

Он строго соблюдал маршрут движения, и через каждые пятнадцать минут пунктуально втыкал телефонную трубку в гнездо и докладывал о том, что на посту все в порядке; происшествий не случилось.

— И что такого? — думал Паша. — Не так это сложно, отстоять какие-то жалкие 4 часа. Так, прогулка на свежем воздухе.

Так он думал ровно до того момента, как солнце скрылось за горизонтом. Совсем скоро Паше послышались легкие шаги. Сердце екнуло. Кто-то очень торопливый, грохоча металлом, совершил перебежку прямо за рядом стоящих у забора машин.

— Стой, кто идет! — выдал бравый часовой строго уставную фразу.

Никто не отозвался. Более того, неизвестный, задев что-то железное, переместился на пару метров левее. Тут же щелкнул металл справа, так, как будто кто-то очень большой неудачно прислонился к обитому профилированным листом ангару.

Далее боец действовал, как ему представлялось, строго по уставу: сделал предупредительный выстрел в воздух. В ответ тоже стрельнули, но как-то тихо и глуховато. На голову рядового Веревочкина посыпались щепки от ворот бокса.

— У них глушитель, — с тихой жутью подумал насмотревшийся боевиков Паша.

Стоять под обстрелом — непростительная, жуткая глупость. Паша быстренько плюхнулся на живот, перекатился налево (как учили!), и быстренько отполз за угол, по-крабьи подкатился к ближайшей телефонной розетке. В караул пошло сообщение о нападении на пост.

Доложив, Веревочкин придушил страх и храбро пополз воевать обратно. У него было пять гранат, сто пятьдесят патронов и чувство ответственности.

Стирая колени и локти на уляпанном маслом гравии, Паша дополз до места. Внимательно прислушался, и с колена выпустил по ворочающимся за стоянкой диверсантам щедрую, патронов на десять, очередь. Пули, прилетевшие в ответ, снова выбили из гаражного бокса щепу и каменную крошку.

В ответ полетела граната. У забора громко хлопнул металл, и Паше почудилось, будто кто-то протяжно застонал.

Отличник боевой и политической попробовал прижать супостата к земле парой коротких очередей. После чего метнул в подозрительное место еще одну гранату, и стал экономить патроны, отсекая в сторону нарушителей короткие, экономные и редкие очереди по два-три патрона.

Так продолжалось до прибытия тревожной группы.

Почти одновременно с докладом о нападении на автопарк, начальнику караула пришел доклад о нападении на склад ГСМ. С тем лишь отличием, что часовой сразу сообщил, что в него стреляют из оружия с глушителем.

С этого момента все пошло в строгом соответствии с древними, как экскременты мамонта, инструкциями, составленными лучшими теоретиками военного дела.

Выслав единственную тревожную группу в автопарк, начкар доложил о нападении оперативному дежурному. Тот, в строгом соответствии с должностной инструкцией, проделал следующее: поднял по тревоге подразделения усиления, объявил боевую тревогу в части и сообщил о своих действиях начальнику штаба и командиру части.

Через пять минут соединение напоминало развороченный муравейник. С грохотом распахнулись ворота батальона, заскрипели решетчатые двери оружейных комнат. По домам офицерского состава прошел шквал телефонных звонков и, громко топоча сапогами, побежали посыльные.

Начальник КЭЧ, он же старший по говну и пару, честно отрабатывая инструкцию, включил режим светомаскировки. Проще говоря, рванул рубильник, и света не стало. Формально он был прав.

Хотя, это еще как посмотреть, говорили потом въедливые дознаватели… Ведь, строго говоря, инструкция составлялась на случай войны и бомбежек, но кто же обращает внимание на такие мелочи в состоянии стресса?

Бесследно светопрекращение не прошло. В точке сбора инженерно-технической службы при погрузке в автотранспорт отттоптали руки двум майорам. Третий, до погрузки даже не добежал. С разгона налетев лбом на ствол растущего между двумя пятиэтажками дуба, он только мотал головой, и сидя на земле с разбросанными поперек тропинки ногами, тупо повторял:

— Мужики, за что?!

Старого образца полевая фуражка, откатившись, застыла на траве с треснувшим пополам лакированным козырьком.

Стоит ли говорить, что рядовые срочной службы не избежали поломанных и оттоптанных при посадке — высадке рук и ног. Про шишки, синяки, вывихи и царапины говорить вообще не стоит.

Тревожная группа, прибыв на территорию автопарка, с ходу отстрелялась по неизвестному супостату, успевшему переместиться куда-то за забор. Тот бойко ответил длинными очередями.

Тем временем прошло почти сорок минут, и в строгом соответствии с графиком, прибыли подразделения усиления из расположенного неподалеку ДШБ. Они бодро замкнули кольцо по периметру части, и принялись прочесывать лес, стреляя в подозрительные места.

Канонада, раздающаяся со стороны Объекта, такому modus operandi только способствовала. Итог: трое раненых от дружественного огня, пара подвернутых в горячке ног.

Чуть-чуть подстрелили мужика из соседнего села, который, выехав с дамой сердца на природу, не нашел места для утех получше, чем в посадках неподалеку от части. Приняв во тьме бойцов за грабителей и душегубов, мужик отчаянно отбивался, и, пока был в сознании, сумел монтировкой нанести травмы средней тяжести двоим десантникам.

Личный состав принял активнейшее участие в завертевшейся вокруг командиров мирного времени неразберихи. Было бесследно утрачено шесть единиц стрелкового оружия, погнут ствол РПК, утеряна пара штык-ножей, травмировано четверо рядовых и один сержант. Про разбитую майорскую голову я, кажется уже…

Сводная тревожная группа лейтенанта Вояра прибыла на склад ГСМ практически одновременно с теми, кто сейчас упоенно стрелял из автопарка. Оценив ситуацию, Виктор скомандовал часому:

— Отставить стрельбу.

По инерции, тот выпустил последние полрожка в сторону предполагаемого противника, но команду выполнил.

С той стороны стрельба вспыхнула с новой силой.

— Всем следовать в курилку, — отдал распоряжение лейтенант. Там и отдохнем от всего этого дебилизма.

— Разрешите вопрос, товарищ лейтенант? — обратился к Вояру сержант Сапожников.

— Разрешаю.

— Так нападение же… Стрелять надо.

— Вот я и говорю, — раздраженно ответил лейтенант. — Когда кажется, сначала креститься надо. Пусть идиоты стреляют. Им, видать, нравится.

Вы что, не замечаете, что пули идут намного выше емкостей?! Значит, стрельба ведется из-за горки и неприцельно. Иначе тут давно бы был жаркий пионерский костер. А там у нас что? Там у нас автопарк. С вооруженным придурком, которому явно что-то почудилось. Теперь всем все понятно?

— Так точно, — раздалось несколько голосов.

— Так почему вы еще не в курилке? — удивился Вояр.

Рассевшись вокруг врытой в землю бочки, изображающей пепельницу, личный состав дружно дымил пайковым «Памиром», когда в крытую беседку вошел лейтенант. На попытку вскочить, он напомнил:

— В столовой и в курилке команда «Смирно» не подается.

— Так мы чисто из уважения, — прозвучало в ответ.

— Ребята, — сказал Вояр. — О том, что я вам только что пояснил, желательно молчать. Кому положено, конечно, поймут, но тоже молчать будут. А вот если ответственные товарищи осознают, что шила уже не утаишь, у часовых, стоявших по обе стороны пригорка, будут боольшие неприятности. Оно нам надо?

— Да нет, нам оно ни к чему — дружно прогудели собравшиеся.

— Сапожников!

— Я!

— Бери фонарик и составляй ведомость расхода боеприпасов. Как самый дотошный и сознательный. А я, пожалуй, напишу пока рапорт… И даже в двух вариантах. Оно по-разному повернуться может. Но военный должен быть готов ко всему, а потому, писать часто и много.

— Не трусись, — добавил он, глядя на покинувшего пост часового. — Глядишь, еще в отпуск поедешь!

Кстати, в дальнейшем выяснилось, что лейтенант как в воду глядел…

Когда стрельба стала затихать, наблюдатель, засевший на высотке 182,4, нервно поинтересовался:

— Ваха, нас что, кто-то неудачно опередил?

— Нет, гяуры с ума сходят, — лениво протянул Ваха, чисто ради сохранения лица сделавший вид, что все ясно. На самом деле, причины развернувшегося перед глазами действа, он понимал ничуть не лучше напарника.

Глава 5

Как от века заведено, инцидент долго и тщательно разбирали. При такой масштабной порче имущества, утере оружия, большом (не спишешь!) расходе боеприпасов и зашкаливающем травматизме без этого никак. Командиры частей, подразделений и начальники служб извели кучу бумаги и стерли языки, объясняя свои действия.

В итоге, отцы-командиры пришли к очевидному выводу: нападение неизвестных террористов обязательно было, и его следует считать успешно отбитым. Эта версия устраивала всех как нельзя лучше. Смущало только отсутствие мертвых вражьих тел, но написали, что противник всех своих унес с собой. В итоге, все получилось вполне правдоподобно. Были и пятна крови, и обрывки одежды, и след, взятый собакой и обрывающийся на асфальте ближайшего шоссе.

Раненый пособник зловредных террористов и крепко помятая шпионка (в смысле колхозный тракторист и его дама сердца), дали признательные показания. Селянам, конечно, фатально не повезло, но их судьба, в общем-то, никого особо не интересовала. Покалечив двух сверхсрочников из группы быстрого реагирования, да еще десантников, да еще обыкновенной монтировкой, механизатор, фактически, подписал себе приговор. Признать, что вояки пострадали не от глубоко законспирированного фундаменталиста, а от обычного обывателя, для командования было невозможно. Это ж потеря лица, позор, это ж как расписаться в собственной никчемности. Такое просто понимать надо…

Паша Веревочкин, так же, как и рядовой Смыслов, доблестно охранявший ГСМ, поехали в отпуск. Предсказания сбылись.

Как положено отличившимся, их отпустили на 10 суток, не считая дороги. С собою каждый вез фотографию у развернутого Знамени части и благодарственное письмо родителям с собственноручной подписью генерала.

Вы будете смеяться, но оба часовых так и остались в блаженном неведении относительно того, кто стал детонатором грандиозного бардака, царившему всю ночь на территории Объекта «С».

Начальника караула, скрепя сердце, представили к медали «За боевые заслуги». Помните, наверное: несение службы в карауле является выполнением боевой задачи.

Начальники рангом повыше, начиная от командира части и заканчивая начальниками отделов, становящихся по тревоге командирами специальных тактических групп, получили ордена.

Про остальных просто не знаю. Однако, пострадавшие вскоре были забыты, имущество — списано, жизнь пошла своим чередом.

И никто, никогда, ни при каких обстоятельствах уже бы не признался, что на уши часть поставил всего лишь один мнительный рядовой первого года службы. Тем более, отцам-командирам стало невозможно признать, что утеря и порча оружия и техники, травмы личного состава, подъем по тревоге прикрывающих Объект подразделений — просто грандиозная глупость и живая иллюстрация некомпетентности офицеров мирного времени.

Любого, кто решился бы заикнуться о том, что все дело в тотальном служебном несоответствии командиров и глюках одного, отдельно взятого рядового, зарыли бы заживо. Это, кстати, и называется круговой порукой…

У нас частенько говорят о награждении непричастных и наказании невиновных. Так вот, правильней было бы говорить о награждении виновных и казни праведных. Так оно честнее будет.

А вот злом ли это было в данном конкретном случае, стоит задуматься. Рядовому-раздолбаю многие были даже до некоторой степени благодарны.

К примеру, начальник штаба задумался, а стоит ли слепо придерживаться «планов на все случаи жизни», разработанных и утвержденных лет тридцать назад.

Начальники отделов и главный инженер тоже о многом размышляли. В частности, стоит ли вообще в сложившихся обстоятельствах тащить в лес заветные зеленые контейнеры. Может, лучше отсидеться в прекрасно оборудованных фортсооружениях? Их ведь не всякой ядреной бомбой возьмешь. Там запасы воды и продуктов. А подступы великолепно простреливаются.

Что если действительно полностью развернуть тактические группы, положенные по штату, сделать оборону активной, но никуда при том не бежать — заработала командирская мысль.

— Опять же, — думало командование, — налицо угрожаемый период, а мы почему-то убрали все оружейные шкафы с сооружений в штаб? И бронеколпаки до сих пор пустые стоят… Вопрос-то получается серьезный. Нас же потом за это первых…

И закипела работа. В бронеколпаки судорожно, часов за шесть завезли вооружение и боеприпасы. Обязали офицеров и прапорщиков постоянно, как и положено в такое время, быть при оружии.

До начальника КЭЧ неожиданно дошло, что включать светомаскировку при отсутствии бомбежки — глупо. Да и до — в принципе, тоже. GPS никто не отменял.

— Надо будет, — думал он, — и в полной темноте достанут. Зато людям-то какое неудобство. И вообще, обидно выглядеть в глазах сослуживцев тупым уродом, чуть что, хватающимся за рубильник.

Даже генерал-майор Рябцов, и тот в итоге остался доволен, думая примерно так:

— Если бы даже этого Веревкина и вовсе никогда не было, то стоило бы его придумать. Это ж надо, — восхищался генерал, — на ровном месте устроить части абсолютно объективную комплексную проверку боеготовности, причем без особых жертв и разрушений! Не зря Миних говорил, что Русь управляется напрямую Богом, ох не зря!

Вслух, правда, командир ничего такого не озвучивал. Рябцов действовал. Жестко и быстро. Ближайшие подчиненные получили весьма нелицеприятную оценку своей деятельности. И, осознав, волей-неволей зашевелились, как будто получили клизму из скипидара и патефонных иголок.

Утром следующего после инцидента дня, Виктор докладывал начальнику штаба свои предложения по организации и дополнительным задачам группы усиления.

Слушая Вояра, начальник штаба полковник Петров задумчиво барабанил костяшками пальцев по письменному столу. Получалось фальшиво. Что-то все время мешало сосредоточиться. Весь его прошлый опыт аж вопил, сопротивляясь проекту приказа, который озвучил стоящий перед ним молоденький лейтенант.

Задачи и полномочия формируемого по указанию Главного Управления подразделения «с учетом сложившейся обстановки и местных особенностей» оказывались весьма широкими. А меру ответственности, которую брал на себя лейтенант, иначе, как неподъемной, назвать не поворачивался язык. И эти чертовы сборы… В такое время… С другой стороны, а как еще?

Возникало впечатление, что Вояр твердо вознамерился сломать себе шею или сделать карьеру, что в исполнении двухгодичника смотрелось вообще абсурдно.

Зато было ясно, что парень здорово подставился. В случае чего, а каким этот случай может быть, начальник штаба сообразил давно, на лейтенанта можно будет списать многое. Чуть ли не все, что заблагорассудится. И это решило дело в пользу Виктора.

— Ладно, — наконец сказал полковник. — В конце концов, другие варианты еще хуже.

— Так точно!

— Иди уже… Суворов…

Обидно, кстати, полковник выразился. В армии кутузовыми, нахимовыми и наполеонами обычно называют совсем уж бестолковых прожектеров. Виктор, впрочем не обиделся, его предложение было принято. Все остальное становилось несущественным.

Сделав четкий поворот налево-кругом, лейтенант вышел из кабинета, аккуратно, но плотно прикрыв за собой дверь.

— Пусть попробует, — подумал Петров. — Офицер он неплохой, понимающий. В ситуации с мнимым нападением на пост разобрался как бы не первым. Но вот какое дело, ни словом, ни жестом не стал намекать, что он тут самый умный. Рапорт написал ровно такой, какой был нужен. Правильный мальчишка. Пусть пробует. Помогу.

В итоге, приказ был подписан еще до обеда. А следующим утром, еще до восхода солнца, когда горизонт только-только начал сереть, в Грибовку въехала небольшая колонна. Несколько тяжело груженых машин и полевая кухня. Телефонная связь была отключена еще с вечера, неожиданно для всех. Подавлением мобильной занялась служба РЭБ Объекта.

Узнав, сколько разных дел успел сделать Вояр за какие-то двадцать часов, полковник Петров убедился в правильности своего решения, и доложил командиру перед утренним разводом.

— Лейтенант Вояр уже работает с местным населением, как предусмотрено утвержденным Вами планом. Связь в радиусе тридцати километров блокирована полностью.

Генерал довольно улыбнулся. Кажется, желательная ситуация создавалась сама собой. Или руками не в меру шустрого лейтенанта, что не имело абсолютно никакого значения.

После того, как связи не стало, у парочки соглядатаев, болтавшихся возле деревни, не осталась другого выхода, кроме как попытаться передать хозяевам срочную информацию лично. Однако, наскоро завербованные пособники боевиков оперативной подготовки не имели. Да и и иметь не могли. Потому, попали в добрые и надежные руки выставленных накануне начальником ОО секретов.

Собранные перед правлением люди недовольно гомонили, вполголоса ругаясь на непонятную председателеву блажь и зряшную, по их мнению, потерю времени.

Наконец, у крыльца остановился УАЗ с открытым верхом, и из него легко выпрыгнул молодой офицер в полевой форме старого образца. Поднял руку, привлекая внимание, и произнес:

— Извините, что отвлекаю. Но ситуация такова, что вы должны быть проинформированы и принять решение осознанно.

Сотни глаз пристально, испытующе смотрели на молодого человека, стоящего перед толпой без тени смущения.

У юного, но полностью седого лейтенанта с пронзительно яркими, василькового цвета глазами, оказался неожиданно сильный голос. Говорил он спокойно, вроде бы и не слишком громко, но слышно было всем. И говорил он так, что собравшиеся примолкли, боясь проронить хоть слово.

— Те кто могут, вывозите детей и женщин. Немедленно. После разгрузки вещевого имущества, каждый автомобиль может спокойно взять на борт 20–25 человек. Рейс до ближайшей станции — 20 минут. Далее — электричкой по известным вам адресам. Родственники, знакомые, друзья — кто куда может. Ориентировочный срок — два месяца.

Мужчины, кто в себе не уверен, уезжайте тоже. Худого вам никто не скажет. Не всем, как говориться, дано. Кто-то пахарь, кто-то воин. Тут позора нет. Стыдно сгинуть ни за грош, будучи неспособным к бою.

Командование выделяет вооруженное сопровождение. Я лично отвечаю и обеспечиваю вашу безопасность. Вплоть до применения оружия на поражение.

Второго шанса не будет. Время на сборы — два часа. До конца дня — вывезем всех.

— И чаго это ради? — прозвучал в настороженной тишине глумливый тенорок местного алкоголика, Володи Мухина. Этого невысокого, всегда слегка пьяного жилистого мужичка со скверным характером в деревне терпели исключительно за талант к механике.

— Вопроса ждал, — спокойно ответил лейтенант. — Сейчас утро, туман, не все видно. Но кто помнит, за вон тем полем и лесополосой — воинская часть. Склады. Разные. Много. В том числе и вооружения. Тряпкоголовые заигрались. Теперь им позарез нужно оружие. И они за ним вот-вот придут.

Потому, если бы мы сюда не приехали, случилось бы так: в Грибовку прикатили бы автобусы с вооруженными людьми. Послушайте, что было бы дальше.

Тех, кто решится не то что оказать сопротивление, возразить — сразу пристрелят. Остальных погонят через поле прямо на склады, заставляя кричать, чтобы часовые не стреляли. Нохчи не спеша пойдут сзади. Чтобы никто не сбежал и не свернул. Кто-то попытается. Таких застрелят. Остальные — потопают как миленькие.

Теперь поймите: Устав никто не отменял. Часовые будут стрелять. Вы или Ваши близкие погибнут. Плохо погибнут. Там минные заграждения и пулеметные точки есть, чтоб вы знали.

Всех и сразу не убьют. Закон войны: раненых всегда больше, чем убитых. Представьте: вы лежите на молодой травке, и мир потихоньку меркнет от потери крови. Понравилось? Нет? А ведь это — легкий вариант. Может случиться, осколком порежет живот, из него выпадут кишки. Скот тут резали многие, знают: вонять будет мерзко. Вы, не в силах поверить в случившееся, будете пытаться запихнуть сизые грязные клубки обратно. Еще вопросы?

— Что-то ты, лейтенант, нагнетаешь, — послышался блатной говорок откуда-то из середины толпы. — Сами разберемся, не дети малые.

В толпе послышалось напряженное шевеление, и оратор неожиданно замолк.

Лейтенант, как будто стирая с лица напряжение, провел по нему ладонью, и негромко заметил:

— Недавно я вернулся из предгорий. Ездил хоронить деда. Похоронить успел, но там была резня. Один, примерно такой же умный, сосед, кстати, взял, да и сказал: «Сам разберусь»!

Оказалось, ошибался. Разобрались как раз с ним. Лично наблюдал, как выглядели его кишки на заборе.

Здесь такого не будет. От автономии полторы сотни верст. Развлекаться со вкусом и снимать кино про расчлененку боевики не будут. Просто порежут-постреляют всех, кто будет не согласен бежать на посты и громко орать: «Не стреляйте, родненькие!»

В общем, так: сход может принять любое решение. Тут вы в своем праве. Жизнь ваша, вам и распоряжаться ей. Думайте. Пять минут у вас есть. Потом разворачиваю колонну обратно.

— Лейтенант, — очень серьезно спросила скромно одетая сероглазая женщина, — ты, получается, сам уже хлебнул того, о чем говоришь?

— Да, — ответил Виктор.

— Так может, ты просто перепугался или из мести все затеял?

— Не месть, но лишь возмездие, — тихо, будто размышляя ответил Вояр, слегка наклонив голову. Собравшиеся заметили, как волосы молодого офицера вдруг вспыхнули режущим глаза серебряным отблеском. Затем голос лейтенант окреп и стал слышен в самых дальних уголках площади. Вслушивались все, и по спинам слушающих бежал озноб.

— Если за замученных не придет возмездие, — говорил Виктор, — если оставшиеся в живых будут думать только о том, как избежать, спрятаться или убежать, мир кончится. Дети будут рождаться уродами, солнца не станет, наступит вечная, черная, безнадежная и беззвездная ночь.

У многих, стоявших в эти минуты на площади, от стыда и осознания собственной беспомощности прихватило сердце.

— Достоинство и память, — услышали люди, — главное из того, что хранит в сердце каждый из нас. Достоинство и память — это то, что мы выражаем борьбой, когда иначе поступить нельзя, ибо всегда, везде и во всем существуют предел и мера. Ныне — мера переполнена и предел достигнут.

Закончив, лейтенант подернул левый рукав и внимательно посмотрел на часы. Потом почти безразлично, буднично добавил:

— Маме моей бабушка говорила: Если кто-то угрожает тебе смертью, ему надо поверить сразу, безоговорочно. И действовать немедленно, исходя именно из того, что тебя хотят убить. Иное — неразумно.

В ту войну все, кто вел себя по-другому — погиб. Всех, кто верил в гуманизм и европейское воспитание оккупантов — регулярно закапывали в братских могилах или просто заваливали землей в ближайшем овраге.

Тряпкоголовые уроды открыто заявляют, что русские нужным им в сильно ограниченном количестве, только молодые и только как рабы. Остальных обещают пустить под нож, и уже начали это делать. Из того, что я виде, кишки соседа на заборе — самое невинное и почти безобидное зрелище. Потому в натурализм вдаваться не буду, подумаете, что пугаю и преувеличиваю.

Но все же, товарищи, подумайте, есть ли смысл мне поверить? Или проще не делать ничего и потерять все, включая имущество, здоровье и даже жизнь?

Взгляды собравшихся скрестились на бессменном, как Кащей, председателе колхоза. Егор Васильевич некоторое время поперхал горлом, и выдавил:

— Согласны. Баб, детишек — к родне. Правление копеечку выделит. Вот прямо сейчас. Эй, Наталья, составляй ведомость!

Про себя Фролов подумал, что лейтенант разговаривает с людьми так, как человек, специально обученный это делать. Ишь как сказал: «каждый из нас», «мера переполнена»! Будто он — один из тех, кто стоит перед ним. Такой же, как те, кто собрались, кровь от крови, плоть от плоти. Будто он живет лишь интересами тех, кто сейчас стоит перед ним. Более того, в данный момент так оно и есть — некоторые вещи не сыграешь.

Так говорили разве что, некоторые комиссары Гражданской. Из тех, вымерших ныне редких волшебников слова. И люди по их слову делали невозможное. Когда говорят так, оратору не отказывают, он не логикой оперирует, чувствами, — анализировал когда-то окончивший ВПШ председатель, сохраняя на лице маску сельского до мозга костей жителя, — И речи в записи кажутся плоскими, а живьем воспринимаются как чудо. Как откровение, получив которое, нищие, безоружные люди голыми руками рушат престолы и гонят прочь орды до зубов вооруженных врагов.

Другой вопрос, — зло прищурился Фролов, резко нарушив своим недовольным ворчанием все очарование момента, — что делать оставшимся? Их как думаешь защищать, а лейтенант?

— Командование объявляет сборы и переподготовку воинов запаса. По месту жительства и без отрыва от основной работы.

Остается только вписать в приказ фамилии, поставить на довольствие и вручить оружие. Иного способа дать его вам, у меня нет.

После слов «у меня», Егор Васильевич, привычно изображавший на людях простоту, чуть не поперхнулся снова. Теперь уже по-настоящему, с кашлем и посиневшим лицом. Глотку перехватило нешуточно.

Товарищ Фролов мгновенно понял: перед ним, в образе не по чину берущего на себя голубоглазого паренька, материализовалось вполне приемлемое решение мучающих его в последнее время проблем. И не только его, кстати.

Если воспринимать сказанное не по форме, а по сути, то только что, принародно было объявлено: времена Гуляй-Поля вернулись. А Батькой, только что! этот парень назначил себя. Тут же обещал народу защиту. Не просто обещал. Вот они, грузовики. Оружие и боеприпасы явно там. Теперь лейтенант всей округе — хозяин. И очень возможно, что потом — тоже. Такие, если уж что берут, то потом держат мертвой хваткой. Хрен его кто теперь из предгорий выковыряет, понял Егор Васильевич.

— Что ж, парень, посмотрим, как оно будет, — подумал председатель, — Но вообще-то такого тебе, лейтенант, никогда не простят… Потом…

Глава 6

Откинувшись в эргономичном кожаном кресле, ведущий аналитик Vinland Research Group Грегори Старк устало закрыл покрасневшие от бесчисленных бумаг и созерцания монитора глаза.

От стимуляторов и кофеина мутило, в затылке тупо пульсировала боль. Тщательно спланированный для партнеров список мероприятий никто всерьез и не планировал выполнять.

Как только «партнеры» почувствовали вкус крови и бесконтрольного грабежа, у них, по меткому выражению русских, «слетела крыша». Приставленные к новоявленным воинам ислама инструкторы докладывали, что подопечные вышли из повиновения и только что не отрывают бывшим благодетелям головы.

В солнечном сплетении ворочался наглый скворчонок с острым клювом. Боль отдавала в локоть и за грудину.

Стоило прикрыть глаза, и мозг услужливо извлекал из тайников хронику стертого гусеницами русских Берлина и старые гравюры 18 века, на которых одетые в лохматые шапки воины брали европейцев на штык.

Раба назовешь рабом — он засмеется или заплачет. Свободного — будет сражаться». Карлейль был прав, меланхолично прикидывал последствия Грегори. Гнуть, но не ломать. Тем более, никто не знает, на что окажутся способны люди предгорий, если им повезет отойти от шока.

— За убежавших я спокоен, — они вне игры, — прикидывал Спарк, — за лагеря беженцев — тоже, там все под контролем. Но все-таки, почему меня не оставляет чувство, будто что-то не учтено…

С отвращением глянув на кофемашину, Грегори вздохнул, и полез в холодильник за минералкой.

— Zaigralis, vkonets, или как там это у них говорят, — думал он. — Совершенно ясно, что фоновый уровень террора многократно превысил допустимые значения. Статистику посчитают только к вечеру, но выводы уже просматриваются. Надо срочно докладывать руководству.

— Это что ж теперь будет?! — в который раз пошел Спарк по замкнутому, безысходному кругу умозаключений. — Мягко надо было, осторожно, выверено. Следовало не громить и уничтожать, а выдавливать с досадными инцидентами. Последовательно, но неотвратимо. Как лягушку в кипятке варят, потихоньку. А эти что творят?!

Уму непостижимо, ополоумевшее ничтожество с вислыми ушами, которому можно играть роль эльфа-прислуги Добби без грима, и лощеное сановное ворье ради прикрытия безудержного воровства, спустили с цепи бородатых младенцев!

Те не нашли ничего умнее, чем объявить подлежащим уничтожению целый народ! К слову сказать, значительно более многочисленный и цивилизованный. Не иначе, как ислам приводит к разжижению мозгов и полной потери чувства самосохранения.

Последствия настолько очевидны, что для их оценки аналитики не требуются. Ну почему никто не желает понять, что пренебрежение устоявшимися законами войны, гибельно именно для слабейшего. В данном случае слабей cattlefuckers из предгорий (наедине с собой Грегори стесняться в выражениях не считал нужным).

Они почему-то никак не хотят поймать, что крысе не стоит дразнить мельника, рвать мешки, гадить в муку и уж тем более, с громким писком лезть на глаза.

Уж больно у мельника широк спектр возможных воздействий. Просто наступить, с хрустом переламывая хребет, прибить палкой, отравить приманку, которую жадная крыса обязательно съест. Мельник может привести терьера, вырастить крысиного волка, поставить капкан.

А что может крыса? С разозленным писком попытаться броситься в лицо? Неприятно, конечно. Но решимость придавить вредителя от таких демаршей только окрепнет. Бить уродов будут везде и всем, что попадет под руки.

И если, не дай Бог, там найдется лидер, которого мы просмотрели, отходную придется заказывать не только этим грязным, свихнувшимся от крови фанатикам. Может не поздоровиться всем, кто вкладывал в эту историю средства …

Грегори даже не знал, более того, и предположить не мог, насколько его предчувствия близки к истине. В тот момент, начальство самодовольно отмахнулось от высказываемых аналитиками опасений.

— Ну чего вы хотите ребята? — изображая голосом похлопывание по плечу, жирным баритоном изрек заказчик из Vanguard. — Что негры в Руанде, что русские горные дикари, — один черт. Мы уже давно привыкли к тому, что скоты всегда шалеют от безнаказанности. Ничего, попросим Кремль чуть подождать, они сами друг друга частично угомонят. И всех проблем. Так мы делали в Анголе, Заире, Конго, и все было нормально. С чего вы решили, что что-то изменилось?

— Это Россия, сэр, — пытался объяснить Грегори, но начальство предпочло его не услышать.

Зря, кстати! Негры, с которыми неосторожно сравнили русских, никогда не проходили по Европе, как паровой каток. А вот русские о любимом национальном развлечении могли вспомнить в любой момент. И это, пожалуй, до сих пор им по силам: оставить от последнего приюта политкорректных ростовщиков дымящиеся развалины.

* * *

Когда сумерки стали синими, у солдат настало личное время. Под напоенным запахом трав и цветов весенним небом послышался робкий гитарный перебор.

… Мы не знали любви, не изведали счастье ремесел, нам досталась на долю нелегкая участь солдат, — пел рядовой Шулаев, постаравшийся всеми правдами и неправдами попасть под командование Вояра. Гитарным перебором и интонациями он почти идеально подражал Михаилу Волонтиру из «Цыгана».

После всего, что пришлось узнать, увидеть, пережить и передумать за последние сутки его слушателям, все воспринимали песню как написанную про них. Каждый чувствовал, что сегодня, может быть завтра, они вступят в бой. Старая песня, написанная человеком, хорошо понявшим войну, отбирала у солдат страх. Потому Шулаеву внимали, буквально затаив дыхание.

— Это наша судьба, это с ней мы ругались и пели. Подымались в атаку и рвали над Бугом мосты, — выводил еще по-юношески ломкий голос солдата. Кто помнил фильм, пробовали тихо подпевать:

— Нас не нужно жалеть, ведь и мы б никого не жалели. Мы пред нашей Россией и в трудное время чисты.

Если бы кто-то аналитиков Vinland Research умудрился заглянуть в глаза этих парней, он бы содрогнулся. В них, как в открытой книге, читалась готовность драться насмерть, не выпрашивая пощады и не давая ее. Кто враг, и каков он, эти мальчишки уже знали. Как следует поступить — тоже. Поселившаяся в их душах холодная ярость требовала выхода.

А пока что вчерашние любители шансона, рока и рэпа, передавая гитару по кругу, пели песни Великой Войны. Перед ними начало приоткрываться действительное значение знакомых с детства, но так до сих пор и не понятых слов.

* * *

В палатке, установленной на небольшом, но явно господствующем над местностью пригорке, начальник особого отдела майор Блинов проводил плановую беседу с командиром тревожной группы лейтенантом Вояром.

Нагнуть, слегка запугать, дезориентировать ради страха иудейского — наборчик сей не меняется веками. В основе — требование подконтрольности и управляемости. Иначе, оружия воинам в руки давать нельзя. Особенно, в России.

Законы наши написаны так, что если им следовать буквально, то по глупости, да по неразумию своему, поднимут солдаты на штыки начальство, им оружие доверившее, и при том, правы будут.

Потому — командиров, которые солдат воспитывают, в первую очередь, дрессируют самих. Буквально с момента поступления, с первого шага под острые взгляды мандатной комиссии. Потом, за время обучения, упражнения на повиновение повторяются неоднократно. Не способных их исполнить — отсеивают. Способных, учат дальше, вгоняя рефлексы безусловного подчинения в подкорку, как Павлов собакам.

В итоге, окончивший училище молодой лейтенант может по специальности своей воинской чего-то не знать. Это неважно, в войсках доучат любого. Но, опора и надежда государства, кадровый офицер, прошедший обучение — почти идеально управляем.

Точнее, так: пока цели, ценности, желания человека в офицерских погонах не вылезают за скотский, высочайше предписанный уровень забот о пенсии, пайке, квартирке, дачке, мебелишке и хрустале — все в порядке. Реставрация капитализма на Руси, блестяще исполненная меченой тварью, ни на йоту не всколыхнула армейское болото.

Такие фокусы никогда бы не прошли с дедами, но с потерявшими человеческий облик внуками — запросто. Они с легкостью наплевали на Присягу, верность Социалистическому Отечеству и народу, столько лет их кормившему.

Чтобы получилось наверняка, были задействованы пропагандисты, писатели, певцы и поэты. Эти, последние — в первую очередь. У исполняемых сначала на кухнях, а потом и на эстраде сопливых причитаний о поручиках Голицыных имелась целевая аудитория: офицерский корпус. Товарищей офицеров поманили перспективой стать господами офицерами. И в итоге, они на присягу, данную Союзу, наплевали. Власовскую форму, триколор и вызывающего брезгливую жалость цыпленка-мутанта на кокарде приняли, как гардеробщик — шубу богатого клиента. С подобострастием и надеждой на чаевые.

После свершения метаморфозы, сознательного разрушения культурного ядра среднестатистического служивого, ничего толком переписано не было. На образовавшейся после Реставрации целине, могло произрасти все, что угодно, включая национал-большевиков, русских фашистов, анархо-монархистов, троллей, фурри-либералов, назгулов, дроу и лесных эльфов. Полагая себя единственной, способной писать в душах и сердцах инстанциях, власть благодушно допускала такое положение дел, экономя средства.

Понятное дело, офицеры спецслужб, или того, что у нас считается за спецслужбы, еще более зависимы психологически, сломлены, пассивны, и невероятно, фантастически эгоистичны. Последние тридцать лет существования Союза, наибольший процент предателей давали именно напрочь сгнившие охранительные институции. Количество иуд с чистыми руками, горячим сердцем и вислыми холодными ушами, каждый год измерялось десятками. Для того, чтобы убедиться в том, достаточно почитать регулярно рассекречиваемые документы Госдепа и ЦРУ. Да, кстати, перебежчиков было бы и больше, но у большинства была проблема: они понимали, что лично им на Запад нести просто нечего, надо выслуживаться по месту…

Майор Блинов был типичным представителем особистов того времени. В меру жадным, в меру наглым, в меру осмотрительным. И разумеется, он был готов переобуться в полете, но пока еще не определил, в какую сторону и куда следует прыгать.

К Вояру он поехал сугубо по собственной инициативе. Взять под контроль явно перспективного офицера — дело всегда хорошее.

Но уже через пару минут разговора, майор осознал, что вляпался в непонятное. На попытку испугать Виктора следствием по поводу превышения им пределов самообороны, нарушениями правил оборота оружия в период отпуска и подстрекательстве к организации незаконных вооруженных формирований, майор услышал лениво-пренебрежительный ответ:

— Блинов, с вами я мог бы вообще не разговаривать, поскольку НШ такой команды мне не давал. Цените, здесь пока с вами вежливы. Но вообще-то должен сказать, что Вы — идиот. Без подстраховки, без утвержденного плана, без оперативного сопровождения всунуть яйца в капкан… На такое только дураки и ошалелые чекисты способны.

— А ты не слишком о себе возомнил, лейтенант?! — надавил Блинов. — Нахрен мне для такой мелочи оперативное сопровождение и план писать. Не генерал, чай…

Вояр слегка изменился в лице, присвиснул, и не обращая внимания на словоизвержение из уст разъяренного особиста, тихо пробормотал:

— Как все запущено, однако… Потом неожиданно резко поменяв тон голоса на генеральский рык, громко произнес:

— Ну здравствуй, майор!

И протянул для рукопожатия широко раскрытую ладонь. Блинов автоматически попробовал пожать протянутую руку, но ухватил пустоту. Посмотрел в глаза лейтенанта, пытаясь высказать свое возмущение, но мир вдруг взорвался россыпью искр, провернулся и плавно ушел из-под ног.

Примерно такие же шутки очень любил один дяденька по имени Милтон, который даже книгу написал о том, что его голос останется с нами навсегда.

В себя майор пришел минут через сорок, обнаружив, что он уже успел каким-то образом подарить Вояру свой служебный диктофон системы «Репортер», и теперь, стесняясь жадности и сожалений, дотошно объясняет, как ухаживать за головками и лентопротяжным механизмом. Ноги у Блинова подрагивали чуть выше коленок, были ватными и постоянно подкашивались. Глотка майора пересохла, очень хотелось пить, но в то же время, он чудом удерживался от острого желания оправиться по маленькому прямо в штаны.

Выскочив из палатки, Блинов первым делом обильно полил ближайший куст, с отвращением поняв, что во время беседы, несколько капель мочи все же вылились, и трусы оказались отвратительно, липко влажными.

Проигнорировав удивленные взгляды рядовых, на все еще подкашивающихся ногах пошел к служебной машине отдела — обыкновенному УАЗу-буханке, помаленьку осознавая, что только что поставил крест на своей карьере и возможно, жизни. И в то же время, истово веруя, что все сейчас поправит.

В течение последних сорока минут он подробно рассказал лейтенанту о том, ни одного осведомителя в формируемое подразделение всунуть не удалось. Но, просто на всякий случай, назвал все имена. Подробно изложил план оперативных мероприятий по дискредитации нынешнего командования Объекта и взаимодействию с «повстанцами».

К примеру завтра, пояснил майор, будет сначала организован обрыв кабеля на ТП-101, а если не выйдет или обрыв быстро устранят, то отключат централизованно, якобы по поводу неплатежей. Атака на склады планировалась под утро следующих суток.

Во время беседы Блинов испытал острый приступ эмпатии, скорее даже любви к собеседнику, так внимательно смотревшему на него своими бездонными, всепонимающими голубыми глазами. От этого взгляда кружилась голова, а тело казалось легким, как воздушный шарик. Они внимательно разобрали все известное майору. Затем Блинов все тезисно записал в прошнурованной рабочей тетради и наговорил на диктофон, трогательно заботясь, чтобы емкости микрокассеты хватило.

Теперь, удобно устроившись в машине, майор испытывал смешанное чувство любви и гордости. Гордости за то, что он оказался ценен сам по себе, как личность. За то, что Виктор, узнав все, что ему было необходимо, не отбросил Блинова с дороги, как бесполезный мусор, а наоборот попросил помочь и оказал доверие. Доверие, за которое следует платить любовью и преданностью. Майора теперь волновало одно: сможет ли он сделать все порученное наилучшим образом.

* * *

Многочисленных обывателей переживающей не лучшие времена страны волновали значительно более приземленные вещи. До недавнего времени основной проблемой было заработать себе на хлеб насущный. Теперь к ним прибавилась еще одна задача: выжить.

Что в предгорьях, что в самом центре страны, люди почувствовали: жить стало опасно. Любая сволочь с корочками и при оружии или просто при оружии может сделать с тобой и твоими близкими все, что угодно.

Дочку, сестру, жену, любимую могут насильно засунуть в лихо подъехавший к тротуару автомобиль, и все. Ее больше нет. Счастье, если просто изнасилуют и отпустят.

Мужчину по малейшей прихоти новых хозяев жизни могут избить, зарезать, просто пристрелить или как полтора века назад посадить в земляной зиндан, пахнущий болью и нечистотами.

Осознав реальность, можно накатить стакан-другой и расслабиться, в надежде, что пронесет. Можно поверить в чушь, что несется из зомбоящика, как в святое откровение. Можно каждый день, засыпая, смотреть в отблески от фар на беленом потолке, и молить Господа о воздаянии.

Но ведь есть и другие варианты, правда? И отдельные (не будем показывать пальцем!) граждане решили, что самое время что-то продать и приобрести оружие. В строгом соответствии с Заветом и Законом, если кто в курсе.

Лихое время первоначального накопления капитала выбросило на улицу массу людей, дружащих с руками и головой. Одним из них был Юрий Иванович Светличный, руководивший инструментальным цехом крупного завода лет двадцать, или чуть больше. Солидный, уверенный в себе мастер, который, даже подыхая с голода, никогда бы не пошел торговать трусами, биодобавками или катать тележку на оптовом рынке.

Найти работу по специальности, если тебе за пятьдесят? Нереально. Если почитать объявления, абсолютно всем работодателям необходимы специалисты лет до тридцати со стажем работы по специальности, превышающим возраст. И вдобавок, куча рекомендаций, которых Светличному было взять просто негде.

Вся его жизнь прошла на том самом заводе, цеха которого превратили в супермаркет с издевательским названием «Солнечный рай».

К тому же, не делать оружие он не мог. Платят за это, или не платят.

Здраво оценив свои возможности, не лишенный коммерческой жилки и доли здорового авантюризма, Юрий Иванович решил удовлетворить возникший у сограждан неудовлетворенный спрос. Потому, сдал квартиру в столице в долгосрочную аренду, собрал всеми правдами и неправдами добытые инструмент, станки и оснастку, и переехал жить в Грибовку, где у него был доставшийся по наследству дом.

На момент, когда начались описываемые в книге события, Светличный с сыновьями закончил оборудование мастерской и приступил к прототипированию.

Что нужно человеку, несогласному погибнуть просто так? — рассуждал мастер. — Сносно стреляющее железо при наличии патронов сделать несложно. Есть куча конструкций с приемлемой трудоемкостью Наиболее характерный пример — Стэн, чуть посложнее конструкции Коровина, Судаева, Шпагина или к примеру, что-то вроде Узи.

Но основная беда как раз в том и состоит, что боевых патронов честному человеку негде взять. Денег у него — минимум. И рядом — ни одного продажного прапора со складов. Одни опера, успешно перепродающие все тот же вещдок и пару обойм патронов стопятому несчастному.

Кстати, добрым людям следует помнить: даже во время заварушек, оружие контролируется весьма жестко. И если кто-то таскает его незаконно и безнаказанно, надо знать, что так распорядились большие, облеченные властью дяди.

Вокруг зон конфликтов всегда возникает черный рынок. Всегда распространяются слухи, что оружие, патроны и гранаты продают за бесценок. Помните, что это — ложь, бесплатное, оно только в мышеловке. Когда появляется реальная нужда в оружии, его цена только растет. Потому обывателю, сунувшему нос в капкан, даже та основании достовернейших слухов, очень повезет, если потери будут только материальными.

Да, денег у нормального человека, действительно минимум. Нет денег, значит, себестоимость следует активно снижать. Отсюда вывод: при сохранении функциональности, максимально использовать для изготовления деталей штамповку и литье.

Сталь не отолью, — думал Юрий Иванович, — но для такого дела и цветнина будет не слишком-то и дорога. У пакистанцев получается неплохо, а я чем хуже? Вот сейчас сочиню какую-нибудь простенькую печку, типа «Мечты» или печи Зеленского, и все будет нормально. В крайнем случае, можно обойтись и тигельной.

— Какой калибр оптимален для оружия нищих? — размышлял оружейник. — А это смотря, что человеку доступно, и способен ли он самостоятельно собрать на кухне патрон. Некоторые ведь не могут…

Значит, базовое — это то, что рассчитано на использование строительных патронов. Их диаметры — 5,6, 6,8 и 10 мм. Совсем редко встречаются и двенадцатимиллиметровые, из обрезков патрона Роговцева 7,62х54. В остальных случаях разумно рассчитывать на самодельные сборные патроны из тонкостенной трубки диаметром либо восемь, либо 10 миллиметров. Толщина стенки у нее довольно большая — как минимум, 0,75 миллиметра, потому калибры получаются слегка нестандартные: 6.5 и 8.5 миллиметра если считать по дну нареза. Если использовать МПУ, то по дну нареза получается 9,27 миллиметра, в точности как у пистолета Макарова.

Есть еще один неплохой вариант. Использовать холостые патроны 8 и 9 мм. Это, разумеется, опять ведет к появлению нестандартных калибров, ну так и что? Все в наших руках. Изготовление лишней матрицы для пуль и еще одной крюковой протяжки на себестоимости практически не отражается.

Плохо, конечно, что после снаряжения потребуются нестандартные обоймы, но и это — дело решаемое. Комплект матрица-пуансон делается в течение дня, нестандартная пружина навивается за десять минут. В итоге, в руках у нас будет оружие еще двух калибров: 7,2 мм и 8,2 мм. Вспомнив о том, как жалко было резать МПУ под гильзу 18 мм, попробуем боеприпас, который так нравится многим: 9х21 мм.

Вот на них для начала и остановимся. И сделаем ставку на системы типа дерринджера — это для тех, у кого в кармане совсем пусто и револьвера одинарного действия — это для тех, кто может позволить себе чуть больше. К тому же, обе конструкции в крайнем случае допускают раздельное заряжание и, в отличие от пистолета, всегда готовы к бою. В конце концов, если проблема не решена двумя-тремя выстрелами, то дело не просто плохо, оно совсем плохо.

Для тех, кто способен заплатить, можно выпускать клоны ТТ соответствующих калибров и что-нибудь скорострельное. Но последнее лучше всего в комплекте с линией по снаряжению боеприпасов — уж больно прожорлив автомат.

Прототипы дерринджера и револьвера были готовы за неделю и отстреляны в ближайшей лесополосе. Все получилось. Оставалось подготовить штамповую оснастку и литьевые форму, и спокойно зарабатывать деньги.

За сбыт никто не волновался — методы безналоговой торговли солью были прекрасно известны еще древним китайцам, и Юрий Иванович был, что ни говори, человеком образованным, кое-что знал о сетевых технологиях, криптовалютах и старых как мир, закладках.

Примерно такими же способами торгуют наркотиками. Умный продавец и умный покупатель стараются вообще никогда не встречаться. Есть для того специализированные формы с гарантами, не позволяющими вульгарное кидалово. Хотя и не без того, не без того. Бывает, что исчезают и гаранты вместе с собранным страховым фондом. Но даже с учетом рисков, торговля чаще всего идет вполне нормально.

Но Мастера — это такие люди, которым чаще всего поперек сердца делать только то что необходимо для заработка на хлеб насущный. У каждого Мастера есть идея, и не одна.

Вот Юрию Ивановичу и пришло в голову сделать автомат со сбалансированной безударной автоматикой и отсечкой на три патрона — нечто, впитавшее в себя идеи Хилла-Фаркауэра, некоторые пропорционально уменьшенные узлы всем известного Максима, эксцентрик Мараховича и рейку от Льюиса. Ствол, как лучшие морские орудия, был нарезан по полукубической параболе, что потребовало серьезной доработки синусной машины.

Светличный прекрасно понимал, что конструкция по своей сложности больше похожа на часы с кукушкой, чем на честное оружие пехоты, но ничего с собой поделать не мог. Идея воплотилась в металл, и отодвинула будущие заработки не на один месяц.

Как ни странно, оказалось, что получившаяся система безотказна. Это, в общем-то, было неудивительно. В том же Максиме, ставшим за неизвестное никому точно количество войн эталоном надежности, аж триста пятьдесят одна деталь. (По данным Виккерса, уже послуживший в войсках пулемет выдержал на испытаниях полтора миллиона выстрелов без поломок, только стертые стволы меняли.)

Удивительно было другое: из нового автомата после купания его в грязи можно было непрерывным огнем положить всю тридцатипатронную обойму в старую немецкую каску. Одной длинной очередью со ста метров.

Глава 7

На проходной ни Вояра, ни его бойцов останавливать не пытались. Напротив, услужливо и быстро открыли ворота. Слова о пропусках застыли в мгновенно пересохшей глотке охранников.

После мельком брошенного на сторожей безразличного, как пески пустыни взгляда, охрана моментально покрылась холодным потом. У обоих сторожей предательски заныло внизу живота. Ослабли ноги. Один из них потом признался, что нечто подобное он чувствовал разве что в детстве, когда глядел, как матерый хряк пожирает неосторожно заскочившую в загон крысу. Тогда, мальчишкой, он представил себя на месте несчастного грызуна, кости которого перетирают кабаньи челюсти. Теперь, много лет спустя, страшное ощущение вернулось.

Мимолетное касание сознаний содержало в себе все кошмары детства, когда просыпаешься, плавая на простынях в холодном поту. Будто бы во сне убегал от чего-то или кого-то, формы не имеющего, но безусловно ужасного. Привратником почудилось, что живот уже вспорот штыком и оттуда медленно выпадают перекрученные, скользкие сизые кишки, которые они судорожно пытаются засунуть обратно, понимая что это все равно бесполезно. В течение считанных мгновений, перед их глазами прошли самые изощренные кошмары, которые они только могли представить. Казнью «тысячи кусочков» с них срезали мясо, перебили на колесе конечности ломом, повесили в зловонном, залитом блевотиной предыдущего висельника мешке. Наконец, наваждение исчезло, и остался только Приказ.

Нажимать кнопку открытия ворот чоповцы рванули синхронно. Столкнулись лбами, но едва не потеряв сознание, поставленную задачу все-таки выполнили.

Пару раз стрельнув из глушителя сизым выхлопом, машина с бойцами проехала к дирекции. Лейтенант не спеша прошел через проходную и двинулся в ту же сторону.

После команды:

— К машине, из кузова горохом высыпались солдаты.

Оставив на стоянке парный пост, военнослужащие рассыпались по территории. Вояр в сопровождении отделения пошел в административный корпус.

Вахтер, едва бросив взгляд на неожиданных посетителей, мгновенно разблокировал турникет и дематериализовался, что для человека его возраста и комплекции было как минимум, делом удивительным и странным.

Впрочем, не слишком. Дедушка был старенький, но память у него была еще вполне. Тридцатые он помнил как вчерашний день. Как и чем кончаются визиты подтянутых молодых офицеров в сопровождении бойцов, жаждущих действия, осознавал отчетливо. Потому и пропал, как струйка тумана под солнцем.

Сверившись с заботливо вывешенным на стене списком, визитеры поднялись на второй этаж.

Отделанная полированными деревянными панелями приемная. Слева — кабинет директора, справа — главного инженера. Отделка еще советская — фанера, крашеная под дуб. На расставленных вдоль стен стульях — несколько дожидающихся окончания планерки посетителей.

Из примет нового времени — разве что пластиковые окна и дежурная улыбка выдрессированной секретарши, мгновенно среагировавшей на посетителей.

— Вы из в/ч 14255? Сожалею, подача электроэнергии вам прервана сегодня в ноль часов по причине хронических неплатежей Министерства Обороны.

Лейтенант потянул на себя дверь в директорский кабинет.

— Туда нельзя! — рванулась секретарша из-за стола.

Легкий поворот головы. Два встретившихся взгляда. Сидящие в приемной посетители, вжавшие головы в плечи. Каждый из присутствующих старается стать меньше и незаметнее.

— Ой, — бессильно рухнув на стул, пискнула девушка, с которой во мгновение ока слез самодовольный лоск близости к Людям Решающим Вопросы.

Тихий хлопок закрывшейся двери. Стрекот каблучков по коридору. Истошные рыдания в дамской комнате, распухшие губы, покрасневшие глазки, размытый макияж. До самого конца рабочего дня бедняжку, то и дело срывающуюся на истерические рыдания, отпаивали чаем и утешали подружки из планового отдела.

Не заходя в кабинет, лейтенант прямо с порога, гася деловой гомон планерки, скомандовал:

— Встать! На выход.

Ослушаться не посмел никто.

Как только из приемной вышли разом поскучневшие и притихшие люди, лейтенант мазнул взглядом по людям, ожидающим приема, и так же негромко произнес:

— Приема сегодня не будет. Все свободны.

* * *

Пару часов спустя, Ваха Мирзоев, уже успокоившись и покурив шишек растения, благословенного Аллахом, достал из портфеля тяжелый, как кирпич, спутниковый телефон. Набрав код, вышел на связь. И сразу же услышал неприятный вопрос.

— Ваха, почему до сих пор не обесточили объект?!

— Ваши (уважаемый), — донеслось сквозь треск помех спутниковой связи. — Мы ничего не смогли сделать.

— Ты хочешь сказать, что зря потратил деньги и напрасно обнадежил уважаемых людей?

— Нет, ваши, — сглотнул внезапно пересохшим ртом абонент. — Все было сделано, как говорили. Люди взяли деньги и обесточили подстанцию. За неплатежи, как обещали. Но вот потом…

— Что потом?!

— Все пошло не так, как планировалось.

— Рассказывай.

— На ТЭЦ прибыла какая-то жуткая банда из интересующей нас части. Командовал ей лейтенант Вояр. Я был там, все видел. Это волк, ваши, натуральный белый волк. Даже по масти подходит. Не был бы он таким … русским, решил бы, что из наших. Чистый абрек!

— Почему белый? — безразлично откликнулась трубка.

— Лейтенант еще совсем мальчишка, но он седой, как лунь. Весь, ваши. Все седое. Волосы, усы, брови.

— Что же он сделал?

— Я в приемной сидел, когда они вошли. Секретарша пыталась не пускать, жала ногой на какую-то кнопку. Наверное, милицию вызывала. Ей улыбнулись, она разревелась и куда-то сбежала.

Директор, главный, бухгалтерия — все сами у стенки во дворе построились. На коленях стояли, не вру! Посетителей переписали, но отпустили всех. Страшно было. Очень.

— И?

— Всех, мамой клянусь, лейтенант к стенке поставил. Честь по чести зачитал какой-то страшный забытый закон. Люди его молча стояли. Страшно. Казалось, вот-вот… Многим стало плохо. Пахло… Обмороки… Стрелять, правда, не стреляли. И оружием тоже не грозили. Но оно было, и все понимали. На их подстанцию сразу же подали питание.

— Почему говоришь «его люди», а не просто солдаты?

— Потому что это его люди. Я видел их глаза. Теперь они контролируют машинный зал, диспетчерскую, проходную. Может быть, смотрят за административным корпусом. Мне даже показалось…

— Показалось ему, — ворчливо откликнулись в трубке. — Завязывай с травкой, Ваха. Милиция приезжала?

— Прокуратура тоже.

— И что?

— Люди говорят, лейтенант их буквально вынудил возбудить дело о попытке подрыва обороноспособности государства. Статей много, все страшные.

— С подстанцией решить можно?

— Теперь нет. Там постоянно дежурят солдаты и пяток охотников из Грибовки. Окопы, блиндаж за ночь отрыли. Наши сунулись, в бой решили не вступать, ушли.

— С кабелем что?

— Тоже нет. Он глубоко, и меня предупредили, что датчики вибрации есть. Даже выкопать яму не успеем. Тревожная группа, говорят, будет через пару минут. К тому же неизвестно, насколько точны старые планы. Начнешь рыть, а окажется, что лоток в метре от траншеи. Так это или нет, проверять времени уже нет.

— Значит, обойдетесь. Завтра перед рассветом начнете, к обеду закончите. Люди Руслана будут в райцентре уже к вечеру

* * *

Вечером Вояр, едва держась на стуле, ужинал в выделенной для группы усиления старой караулке сухим пайком. Ввиду позднего времени, в городке было уже все закрыто, а идти чуть не три километра в батальон было влом.

За день удалось закрыть все три вопроса. С подстанцией, с отключением и с пятой колонной, работавшей в части.

Блинов помог, но закономерно проявил себя как личность эмоционально нестабильная. Впрочем, как любой сломленный человек. Это следовало учесть на будущее и избегать, как огня. Другое дело, что в данном конкретном случае иных вариантов, в принципе, не было.

Странно, — вспоминал за ужином Виктор. — У человека мало не двадцать лет стажа в органах. Серьезный, солидный мужчина. И такой срыв. Что же я не учел?

Разговаривая с тварями, назначившими цену предательства в размере стоимости подержанной иномарки, Вояр с трудом сохранял на лице спокойное и доброжелательное выражение. Очень хотелось вытянуть из кобуры пистолет, и стрелять в лицо…

За пару часов перед ним прошло восемь человек. Вольнонаемный дизелист из местных, готовый испортить двигатели, обеспечивающие резервное электропитание. Заведующий столовой, толстомордый прапор Гаврилюк, готовый за традиционные тридцать серебренников всыпать в компот психотропный коктейль. Официантка офицерской столовой и ее напарница, посудомойка с такой же задачей. Машинист бульдозера, готовый в нужный момент изуродовать и перегородить дорогу. Двое секретчиков и капитан из строевого отдела. Эти все больше по части информационного обеспечения.

Бывшие люди легко говорили о своих планах на камеру, полагая беседу последней проверкой лояльности к новым хозяевам. Вербовал-то их, в конечном итоге, Блинов, а он был рядом. Никто не тревожился, все были откровенны.

Закончив беседу, Вояр вышел из кабинета с ощущением, что долго плыл в грязи, и теперь с него течет.

Майор благостно посмотрел на него, вытянулся и доложил:

— Чтобы вам, товарищ лейтенант, руки не марать, я их сам исполнил.

До Виктора потихоньку начал доходить черный юмор ситуации. Майор докладывающий лейтенанту и восемь трупов в здании особого отдела. Когда-то сюда придут подчиненные Блинова, и?

После доклада, Блинов застыл по стойке «смирно», умиротворенно улыбаясь краешком губ. Так, чтобы не нарушать строевого устава. Сомнения его не терзали, он был явно уверен в правильности и оправданности предпринятых действий. Кровь и трупы — всего лишь побочное следствие наведения порядка. Все, по мнению майора, было правильно, все было так, как и должно быть.

— Боже, что я наворочал, — с ужасом подумал Виктор. — И что теперь делать? Блинов явно свихнулся, но пока что может быть полезен.

Мысли путались и периодически становились отрывочными:

— Я ведь пару минут назад хотел ровно того же самого… Он желание поймал и исполнил. Да… Надо звонить Рябцову. Мы всегда в ответе за тех, кого приручили…

Взгляд Виктора пробежался по кабинету. Прямой телефон для связи с командиром части и аппарат ЗАС стояли на отдельной тумбочке. Блинов, не получивший указаний о дальнейших действиях, спокойно стоял в коридоре. Разве что, приняв положение «вольно». Лицо его выражало полнейшее спокойствие и отрешенность.

Тяжело вздохнув, Вояр снял телефонную трубку.

— Рябцов. Слушаю, — отозвалась мембрана.

— Владимир Иванович! Это Виктор, — разволновавшись, Вояр полностью пренебрег уставными нормами общения. — Вам надо это видеть.

На том конце провода некоторое время ошалело молчали. Потом последовал обманчиво-ласковый вопрос.

— Что это за Виктор звонит мне из кабинета начальника особого отдела?

— Вояр, товарищ генерал-майор. Извините за неправильное обращение. Но вам действительно надо здесь быть.

— Хорошо, — неожиданно легко согласился генерал.

Виктор сел за стол, и пытаясь собраться с мыслями, закрыл лицо руками.

— Ну вот, — думал он. — А я деду не верил. И не началось-то еще ничего, а уже налицо один майор со съехавшей крышей, восемь свежих покойничков и пара чемоданов компромата. Ну прямо как в плохом детективе.

И никаких шансов сделать вид, что ничего не было. Теперь — только вперед.

Предчувствуя неладное, генерал Рябцов оставил порученца на улице со строгим приказом: никого не впускать.

— Садись уже … Витя, — только и сказал он на попытку Вояра доложить по форме.

Сладковатый запах крови и сгоревшего пороха говорил сам за себя.

Остановившись напротив все так же расслаблено стоящего в коридоре Блинова, Виктор Иванович спросил:

— Сколько и кого?

Блинов вопросительно посмотрел на Вояра. Виктор кивнул.

— Восемь человек, — доложил майор. Перечислил их анкетные данные. После чего вновь замолчал.

Генерал выслушал, качнулся с пятки на носок, и хладнокровно заметил:

— Вот за что я вас, Вояров, всегда любил, так это за то, что с вами скучно не бывает. Ну до чего же ты на деда похож, Витя… Аж плакать хочется…

Судя по всему, отношения у Ивана Сергеевича с генералом были сложные. Затем, вероятно не желая вдаваться в подробности, генерал вышел в коридор и рывком открыл дверь соседнего кабинета. Виктору показалось, что тяжелый запах только усилился. Блинов продолжал меланхолично подпирать стену. На лице у него явственно читалось удовлетворение от хорошо выполненной работы.

— Фу, — послышался из коридора голос Рябцова. И генерал вернулся в кабинет. С изрядно побледневшим лицом.

— Нас подставить собирались, Виктор Иванович, — не желая слушать вполне ожидаемую нотацию, пояснил Вояр. — Так что, вариантов не было.

— Не нас, а меня, — резко оборвал его генерал. Потом немного подумал, и все же согласился. — В принципе, и тебя тоже, лейтенант. Что предлагаешь?

— Майору отдохнуть надо, в себя прийти. Думаю, в госпиталь и парный пост приставить, чтобы не чудил и лишних не было.

— Дело, — согласился Рябцов, поднимая телефонную трубку.

— Там для вас пара кассет и записи, — добавил, показывая на стоящий в углу портфель Вояр.

— Хорошо, — мягко обозначил внимание генерал. — Иди уже, ни к чему тебе тут больше находиться, Витя.

— Есть, — ответил лейтенант, и вышел. Дел было действительно много. Как и у любого командира, относящегося к своим обязанностям не формально, но ревностно.

Совсем уж к вечеру, обратив внимание на восковую бледность, залившую лицо командира, дневальный рискнул спросить:

— Может, в госпиталь позвонить, товарищ лейтенант?

— Отставить госпиталь. Скажи, чтобы заварили крепкого чая и позови командиров отделений.

Отпившись чаем, Вояр поставил подчиненным задачи на следующие сутки. Ближайшие 24 часа обещали быть непростыми. Тут один из бойцов и спросил:

— Поинтересоваться можно?

— Разрешаю, — ответил Виктор, — но впредь обращайтесь по Уставу.

— Что это было, товарищ лейтенант? В дирекции, на проходной, потом…

Лейтенант слегка замешкался, что сильно удивило подчиненных, привыкших, что Вояр действует и решает мгновенно, а ответы на любые вопросы ему как будто нашептывает некто, незримо стоящий за плечом.

— И действительно, как объяснить ребятам, за плечами которых лишь скверно изученная школьная программа, да армейская учебка, что такое невербальное восприятие, эриксоновский гипноз, метод прерванного стереотипа, индуцированная интегральная галлюцинация с расстройством суждения? — задумался Виктор. И слегка, кончиками губ улыбнувшись, ответил:

— Они увидели то, чего готовы были испугаться. Трусишки… Старый фокус, о нем еще древние индусы знали.

Вояр не стал упоминать о Ведах и забыл сказать об одной малозначительной подробности: для того, чтобы прочитать о забавах первых древних психократов — кшатриев, необходимо, как минимум, уметь читать на санскрите.

В течение многих веков, санскрит был основным языком прикладных психологов. Просто в силу своего удобства и адекватности терминологии. Как ни один из новых и древних языков, санскрит приспособлен для передачи всех смысловых слоев и оттенков понимания. Не зря его грамматика содержит более четырех тысяч строгих правил. Многие из наставлений, касающихся искусства допроса, техники ведения переговоров, методик убеждения и внушения, до сих пор не переведены. Частично, из-за многослойности документов, частично — из-за невозможности адекватной передачи терминологии и оттенков смысла, зачастую оказывающихся определяющими факторами в понимании тех или иных психотехник.

Даже если бы Виктор действительно захотел бы объяснить, что он делает, его бы просто не смогли понять. Просто за отсутствием в лексиконе спрашивающих соответствующих слов и понятий.

Разумеется, потом он вспомнил многократно услышанное:

— В изнанке прогресса скрыты тайны власти и подчинения и всякое массовое приближение к их разгадке чревато катаклизмами. Благо, великое благо, что даются они далеко не всем и только через каторжный труд. Бог и вождь всегда останутся для большинства тайной, что бы ни кричали шарлатаны. Иначе человечество просто уничтожит само себя…. Слишком уж много ныне на престолах марионеток.

Глава 8

Получая оружие, Костя Свистов между делом поинтересовался:

— Участковый-то наш где? Где гроза самогонщиков и стоящих на трассе бабок с пирожками и пучком редиски?!

— Очнулся, болезный, — ехидно сказали в ответ. — Еще до того, как наш лейтенант приехал, стражи порядка покидали шмотье в багажник, да и дали по газам.

— И куда же они? — не унимался Костя.

— В сторону. Менты, они всегда запах жареного чуют. Нешто не слышал анекдот, как мужик мента спрашивал, опасно ли гулять по парку, а то, может, там шпана озорует?

— Нет.

— Так мент ответил, что коли было бы в парке опасно, его бы в таком месте точно не было.

Старый анекдот вдруг оказался крайне актуален, а потому ни капельки не смешон. Да и как можно смеяться над тем, что власть, дерущая с тебя последнюю шкуру под предлогом защиты, исчезает при первых признаках опасности.

— Ну вернись только, сука! — выдохнул Константин, чувствуя, как сами собой до хруста сжимаются кулаки и каменеют желваки на скулах.

— Вернется он, не сомневайся. Как Егорий-победоносец, с копьем и на белом коне. Власть, она завсегда такая, — терпеливо разъяснили ему.

— Не всякая. Возьмем, к примеру Васильевича. Он, хоть и в возрасте, но рядом, с карабином в руках, — парировали откуда-то из конца второй шеренги.

— Разговорчики! — рявкнул сержант, прекращая бессмысленную говорильню.

Вечером того же дня случилось в Грибовке событие и вовсе удивительное.

Ты что это, Володенька творишь? — со сдержанной укоризной спросил сосед Колюня, унюхав до боли знакомый запах.

Разогнув спину, Мухин неохотно ответил:

— Нешто не видишь? Брагу выливаю. Самогонку — уже.

В глазах Колюни стоял почти что религиозный ужас. Спиртное, да на землю? Святотатство, безо всякого сомнения.

— Зачем так-то?! — всплеснув руками, запричитал сосед. — Стояло бы оно, да каши не просило, глядишь, и пригодилось бы однажды.

— Тут так, — раздраженно ответил Володя. — По бусу мне ствол ни к чему. Под банкой я мало что помню и иногда такое творю, что сам себе удивляюсь. Потому — нахрен. И так под честное слово в списки включили.

— Да мне б отдал! Зачем же добру-то пропадать?! — продолжал сокрушаться сосед.

— Вдвоем мы точно в соблазн впадем, — буркнул Мухин, выливая остро пахнущие сивухой остатки спиртного.

И повторил, словно утверждаясь в каком-то крайне важном для себя решении:

— Нахрен. Либо трезвый и при оружии, либо бухаем, но без стволов.

Тем же вечером.

Устал, — констатировал Вояр. Даже чайник крепчайшего, сладкого, как патока, чая, куда засыпали пачку индийского «со слоником» и банку сгущенки, не сильно помог.

— Ладно, спать. Кажется, что надо было, сделал. Впрочем…. Дневальный, ко мне!

— Товарищ лейтенант…

— Отставить, рядовой, просто скажи бойцам, чтобы, по возможности, с вечера побрились. Не приказ, предчувствие…

Рядовой пожал плечами, и пошел советовать. Это много позже предчувствия Виктора будут восприниматься людьми как руководство к немедленному действию. Много позже…

И лейтенант Вояр прилег отдохнуть.

Сразу он никогда не засыпал. Сначала — полное дыхание. Приподнимается живот, воздух начинает поступать в расправляющиеся легкие. Затем поднимается диафрагма, воздуха в легких становится больше. Завершается вдох лишь тогда, когда «до немогу» приподнята грудь и расправлены ребра. Затем задержка дыхания — воздухом этого мира следует наслаждаться во всякое мгновение, и пока ты вообще можешь это делать! Лишь потом — выдох. За то же время и в том же порядке. Шестьдесят четыре удара сердца вдох, задержка и выдох — столько же.

Затем, продолжая дышать в установившемся темпе, вызываем ощущение тяжести и тепла в конечностях, по телу проходит волна, расслабляющая каждую мышцу. Глаза прикрыты. Зрительный нерв транслирует с мозг картинку: неопределенно-темного цвета пелена с частыми мелкими светящимися точками. Чисто физиологический эффект.

Следует прокрутить на этом темном полотне картинки наиболее значимых сегодняшних событий, никак их не оценивая. Это произойдет само собой. И последнее: погасить картинку, чуть сосредоточиться, и через одну из светящихся перед внутренним взором точек провалиться в негостеприимную, холодную, серо-жемчужную мглу, расцвеченную радужными всполохами. Место, где сосредотачиваются все смыслы и можно получить ответ. Иногда даже на те вопросы, которые не задавал.

Все эти действия вместе называются словом, которое современный человек хоть раз, да слышал: аутотренинг. Несмотря на долгое описание, на практике процедура выполняется предельно просто, и позволяет великолепно отдохнуть за те краткие минуты, которые тратятся на ее выполнение.

Исходя из личного опыта, подтверждаю: научитесь слушать себя, и в нужный момент подсознание взвоет: опасность! В прессе нередки упоминания, как, находясь буквально на разных сторонах Земли, мама способна ощутить, что с ребенком — беда. Или один из близнецов — почувствовать, что с братом или сестрой происходит неладное. Любящий буквально ловит настроение любимого. Примерам несть числа, но феномены эти официально изучают крайне неохотно. Да и зачем изучать то, что давно изучено, классифицировано и разложено по полочкам? Так что, наш герой — вовсе не какое-то, из ряда вон исключение.

Листая воспоминания прошедшего дня, лейтенант вспомнил облик одного из сидевших в приемной директора ТЭЦ.

— Угроза. Скоро. Час, много — два, — эхом откликнулось подсознание. Логическая часть подтвердила: Блинов тоже предупреждал. Но так рано?!

Третья сигнальная система лишена способности ошибаться. Получая от нее предупреждения, действовать следует немедленно.

Вояр упругим, почти кошачьим движением соскочил с постели, и быстро одеваясь, вполголоса скомандовал.

— Подъем!

Дневальный продублировал команду значительно громче. За время, пока прогорает спичка, подразделение стояло в строю.

Ожила рация.

— В сторону Грибовки через райцентр проследовала колонна с боевиками, — проинформировал оперативный дежурный. Расстреляли пост ГАИ, перемещаются открыто. Головной дозор у акбаров отсутствует. В селе уже знают. Вариант первый. Как поняли?

— Понял. Выдвигаюсь, — ответил Вояр.

— Конец связи, — закончил разговор оперативный.

Гудя моторами, колонна рванула в сторону Грибовки. Дорогой разговаривали мало. Свой маневр знал каждый. И каждый был собран и сосредоточен перед первым в жизни боем. Всех без исключения бил по нервам легкий мандраж.

Чисто жизненное наблюдение: ошалев от безнаказанности, крови и вольного грабежа, любые разбойничьи формирования начинают закономерно пренебрегать элементарными правилами ведения войны. В этот момент для герильерос, повстанцев или воинов пророка становится фатальным любое грамотно организованное сопротивление. Это — закон без исключений.

При таких исходных условиях, грамотно спланированная засада всегда превращается в бойню вполне промышленных масштабов.

Устанавливать на дороге фугасы времени попросту не было. Потому автобус, следующий во главе колонны, и замыкающий ее грузовик сожгли из гранатометов. После того, как чадно дымя, машины наглухо закупорили единственную дорогу, по колонне длинными очередями начал работать крупный калибр, неоднократно проклятый расчетом за неимоверную тяжесть укладок. Соленый солдатский пот окупился сполна. Затраты труда на принудительное ограничение сектора обстрела неподъемными булыжниками — тоже. Потерь от «дружественного огня» — проклятия скоротечных схваток — не было.

Тактическая группа лейтенанта Вояра и собранные в Грибовке «партизаны» с азартом расстреливали боевиков, пытающихся выскочить из охваченной пламенем техники. Расстрел занял считанные секунды.

Как это и бывает всегда, без накладок не обошлось. Небольшой группе противника удалось выскочить из-под сосредоточенного огня. Что поделаешь, для всех, кто сейчас встал на защиту села, это был первый в жизни бой.

Огрызаясь скупыми очередями, бандиты рванули к светящимся окнам ближайшего дома. Им стреляли вслед, но неверные сумеречные тени и клочья предрассветного тумана сбивали прицел. На поле все время прибавлялось неподвижно лежащих фигур, но большая часть бегущих уже опрокинула чисто символическую ограду и бежала к горящим теплым светом окнам.

— Не завидую я сейчас хозяевам этого дома, — задумчиво произнес рядовой Степанов.

— Да, — подтвердил кто-то из местных. — Приехал Юра под старость лет в отчий дом. Хотел пожить спокойно, а тут полный рататуй и похороны с танцами.

Дальнейшее стало для сочувствующих неожиданностью приятной, а для боевиков — напротив, фатальной.

Свет в доме неожиданно погас. Мелькнул короткий отблеск открываемых настежь окон. В предрассветной тишине было слышно, как стукнули о стену рамы. И видно, как в темных оконных проемах забились, затрепетали бледными огоньками три нежных бабочки дульного пламени.

Светличный и его сыновья стреляли по силуэтам, слегка подсвеченным сзади заревом от горящей колонны, отчего фигурки бандитов казались плоскими, будто вырезанными из темного картона.

С пятидесяти метров? Это, считай, в упор. Три ствола? Сосредоточенным огнем? Из оружия, сделанного руками Мастера?

До дома не добежал никто.

— Ни х… себе, — восхищенно выдохнули невольные зрители. И пошли проверять, не осталось ли годных для допроса подранков и чего-нибудь полезного.

Глава 9

Содержимое карты памяти небольшой видеокамеры личный состав просматривал в клубе, с экрана большого проекционного телевизора. Всего лишь через пару часов после боя, когда в крови еще бушует адреналиновый шторм, а звуки, запахи и краски воспринимаются настолько остро, что этого человек, в бою никогда не бывавший, и представить себе не может.

Всего лишь короткая хроника, фрагментарно описывающая судьбу тех, кто встретил боевиков на прекрасно оборудованном блокпосту, но испугался и не нашел ничего лучшего, как сдаться им в плен.

Смотрели в молчании. От скрупулезно заснятых подробностей короткой, занявшей буквально несколько минут, расправы было тошно.

Слегка утешало лишь то, что изуверы уже были аккуратно сложены в рядок, и, смотря в небо пустыми, запорошенными пылью глазами, дожидались, когда на них глянет командование. Парочку выживших куда-то увел Васильевич, активно общавшийся с ними на гортанном наречии.

По тому, как они себя вели, было понятно, что пленники ничего хорошего для себя не ожидают. По интонации, позам, взглядам было ясно, что гордым детям гор для того, чтобы сломаться, было достаточно получаса плена. При этом, их даже не били…

Когда видео закончилось, молчание стало ощутимо давить на нервы. Солдаты, только что вышедшие из боя, никак не могли понять, как вообще возможно добровольно подставить горло под нож.

Первым общее недоумение выразил Шулаев.

— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться!

— Обращайтесь.

— Прошу, разъясните, почему люди, у которых была возможность умереть в бою, этого не захотели. Мы смотрели очень внимательно: руки были связаны только у одного, которого зарезали последним.

У них всех возможность умереть по-людски — была! Любой мог — по людски! И даже если нет возможности врагу в горло вцепиться, то хотя бы прими железо на грудь! Сделай резкое движение, и тебе не откажут!

Как они вообще могли?! Вообще, это можно, стоять раком, и слышать, как режут товарищей, как с хлюпаньем выходит из горла кровь?! Почему они предпочли умереть так, по-скотски?!

В Вояра уперлась добрая сотня взглядов. Местных вопрос тоже сильно интересовал. Внимание собравшихся чувствовалось как прикосновение чего-то тяжелого, физически ощутимого, заинтересованно-внимательного.

Следовало либо говорить правду, либо потерять уважение навсегда. С правдой тоже, кстати, в таких обстоятельствах не так все просто. Ее так сказать надо, чтобы новое знание люди могли принять, сохранив самоуважение.

Мельком подумав, что Шулаева пора делать сержантом, Вояр приступил к пояснениям. Слегка занудным, методичным, но хирургически-точным и так необходимым собравшимся

— Нам много раз говорили, что армия — слепок с общества. Это — почти что правда. Ситуация на скоренько выставленном на границе с Автономией блокпосту в точности повторила то, что ранее происходило с мирным населением.

Это самое население вело себя абсолютно так же. Надеясь, нет неправильно! Будучи твердо уверенным, что имеют дело с людьми. Обоснованно, как считали покойные, рассчитывая на разум, гуманность и прочие химеры, никак не применимые к бешеным тварям.

— Этих… я даже собаками не могу назвать, — проворчал кто-то из местных. — У меня собаки всю жизнь жили. Потому понимаю, что назвать тряпкоголового боевика собакой — оскорбить ни в чем не повинное животное.

Вояр сделал паузу, позволяя человеку высказаться без помех, и продолжил:

Итог нам известен. Тех, кто не убежал, обратили в рабов или замордовали до смерти. Вот так заканчиваются ошибки суждения. Не зря психологи относят расстройства логической деятельности к самым тяжелым заболеваниям.

Теперь каждый из нас убедился и может подтвердить: расстройство суждения чаще всего несовместимо с жизнью.

Итак, кто же совершил злодейство? Ответ мы знаем: это те, кого воспитали в строгих национальных традициях. Традициях, что и говорить, характерных.

Даже сказки у них, и то с душком. Читаешь академическую подборку и диву даешься: носит же такое земля. К примеру, одна начинается так: пошли три брата на разбой. Хотите послушать, что там дальше было?

— Нет, — откликнулись из зала. — И так знаем.

— Как мы видим, нам противостоят природные уголовники, воспитанные в верности тейпу и плевавшие на всех остальных с высокой горки. Особенно на пропагандистскую чушь о всеобщем благе, мире и безопасности. Иноверцы для них — просто говорящий скот или возможная жертва. Не сегодняшняя, так завтрашняя.

Замечу: для паразитирования на более высокоразвитых формах общества родоплеменные структуры — оптимальны. Если в так называемые демократические структуры врастают тейпы, кланы, землячества — пиши пропало. Получается хуже раковой опухоли.

— Лекарство есть? — поинтересовались из зала.

— Давно известно, — ответил Вояр. Опробовано англичанами на гордых шотландцах и любителях картофеля с одного зеленого острова. Опять же, с такой проблемой сталкивались и в Америке. Носителей идеалов родоплеменного устройства зачистили радикально, племенами. Дабы жить не мешали. Геноцид — лучшая ассимиляция, как ни крути. В этих краях на таком решении проблемы настаивал Ермолов. Так что, все известно достаточно давно. Другое дело, у многих есть соблазн единолично пользоваться таким хорошим инструментом конкурентной борьбы, как отмороженные на всю голову горцы. Потому их и сохранили.

— Как мафию в Штатах?

— Примерно. Те тоже живут, пока не переходят за очерченные им рамки, ибо есть случаи, когда надо иметь под руками парочку негодяев.

Зал выразил одобрение сдержанным гулом голосов.

— Продолжаем? — поинтересовался Виктор, и не дожидаясь ответа, заявил:

Если дать себе труд задуматься, то несложно понять, что у сегодняшних жертв и палачей есть много общего. Как тех, так и других такими вырастили и воспитали. Целенаправленно, организованно, в масштабе самого якобы гуманного в мире государства.

Характерная особенность тех, кто пострадал: родовые традиции не поддерживаются, институт семьи — полуразрушен, общество в целом — атомизировано.

Почему? Да все просто. В мирное время бойцы не нужны. Более того, и думать-то разрешено исключительно в строго очерченных для безгласного податного сословия рамках.

Если бы о реставрации капитализма хотя бы заговорили после сразу после Отечественной, то таким говорунам снесли бы шею на счет «раз». Но готовить Реставрацию начали именно тогда.

Медленно, шаг за шагом, проклиная первых большевиков за идиотский идеализм и живучесть коммунистической идеи, во многом унаследовавшей христианские постулаты.

Для того, чтобы сделать из рабов Великой державы рабов конкретных людей, требуется масса времени и усилий, ибо раб державы, в точности, как Раб Божий, по сравнению с рабом капитала — сказочно свободен. Но, к сожалению, продолжает оставаться рабом.

Это — исходное. То, что предопределяет судьбу обывателя в сложные времена, всегда наступающие неожиданно. Называется: рабская психология. Рецепт прост: заложите в период импринтной уязвимости нужные данному обществу социальные рефлексы. В случае СССР они таковы:

1) сознание величия страны и своей малости 2) понимания, что долг гражданина перед страной велик и неоплатен 3) уверенность в том, что личность — ничто перед коллективом 4) чувство вины за ленность, недостаточное усердие, и так далее

5) готовность принять любую чушь за истину, если Авторитет по радио ее изречет 6) безоговорочная уверенность в том, что государство заботится о каждом.

— Чушь! — громко сказал кто-то из местных. Зал внимательно смотрел на лейтенанта, ожидая ответа

Вояр некоторое время помолчал, внимательно разглядывая излишне категоричного оратора, а с добродушной укоризной высказался:

— Не стоит человеку, заряжавшему воду от телевизора, упрекать предков, веривших в коммунизм. Ныне, он скорее всего бы вспомнил о ловле покемонов телефоном…. Да, нам явно не стоит упрекать предков в дикости.

Зал грохнул хохотом:

— Петрович! — кричали люди. — А лейтенант-то наш прав, как ты Чумаком воду заряжал — полсела помнит!

Дождавшись, когда чуть поутих прокатившийся по залу рокот разговоров, Вояр продолжил:

— Если в человека с детства закладывать психологические блоки, тщательно воспитывать «таких как надо», то на выходе мы гарантированно получаем раба, даже не подозревающего, что он раб. Морального урода, не способного ни вовремя убежать, ни защититься.

Искалечить душу непросто. Дело это сложное, затратное, требующее времени, многих трудов и усилий.

Дело в том, что на самом деле человек — самое на Земле страшное существо. Стайный высокоинтеллектуальный хищник. Всепланетный доминант.

И, чтобы антинародное государство существовало стабильно, веками, следует сделать все, чтобы люди ничего такого о себе даже не подозревали.

Чтобы оптимизировать прибыль и закрепить преференции правящего класса, массы требуется дрессировать кнутом и пряником, вкладывая в мозги рефлексы безусловного подчинения, чувство долга, вины, патриотизма и прочую белиберду.

В противном случае, аппарат принуждения не сможет исполнять своих функций. Потому: селекция, селекция и еще раз селекция. И, разумеется, воспитание. Отбор и исключение из сообщества самых асоциальных и самых активных, преференции покорным и конформным.

Так поступает любая власть. Основная ее задача — сохранение себя и профилактика возможных возмущений в будущем. Это — самое важное, обеспечить, чтобы народ безмолвствовал. Заранее, с дальним прицелом, вырастить и палачей, и подготовить для них жертвенных барашков.

— А как же в войну? — тут же последовал вопрос. — Ведь сколько героев было! Тех же абреков за неделю выкинули, когда нужда была…

— Ключевое слово: нужда. У власти, не у конкретного гражданина. Потому психологические блоки в ту войну были частично сняты. Для того существуют известные много-много веков процедуры инициации. Они намного проще, чем методики перевода в безгласное состояние.

Пропагандистская машина разворачивается на 180 градусов, и вместо библейского «не убий», лучшие поэты настоятельно рекомендуют: «убей столько раз, сколько встретишь». Робких домашних мальчиков начинают накачивать боевыми стимуляторами и пайковой водкой.

Наркотический и алкогольный угар, кровь, убитые товарищи, истошные крики убей со страниц газет и в радиопередачах, и тонкий налет цивилизованности слетает, частично обнажая истинную сущность разумных…

— Почему частично?

— Потому, что кроме способности убивать, человек по природе своей, одарен способностью быстро анализировать окружающее и делать правильные выводы. Инициируя у солдат кровожадность, власть старается, чтобы мыслить они не начали ни в коем случае. Понятно?

— Теперь, да!

— Идеологам во время войны грустно: они очень стараются не перегнуть палку, поскольку знают, что в безгласное состояние народ после войны им же загонять придется, чем бы и как бы та война ни закончилась.

Еще раз повторяю: человек — самая совершенная мыслящая боевая машина из созданных на Земле. При случае, способен голыми руками убить тигра, а толпой, да по предварительному сговору — хоть мамонта, хоть династию Романовых. Но главное в словосочетании «мыслящая боевая», все же первое слово.

Для нормального, правильно воспитанного человека естественно быстро и правильно думать, разумно договариваться и защищать друг друга. Не говоря уже о себе самом и семье.

То, что этого, как мы видим, не происходит — свидетельство тяжелейших расстройств мышления, внедренных властью в период закладки социальных рефлексов.

В зале медленно встала с кресла уже знакомая Виктору по сходу сероглазая женщина. На сей раз она представилась:

— Матвеева Нина Георгиевна. Преподаю здесь словесность более 30 лет. У меня вопрос. Можно?

— Разумеется, Нина Георгиевна.

— Сидящие в этом зале моего отца вряд ли помнят. Я и сама его помню плохо. Когда партия послала его преподавать русский язык и литературу в Западную Украину, под Рахов, я была совсем крохой. Там его убили, затягивая на голове телеграфный провод. Тянули до тех пор, пока не лопнул череп.

Недавно мне удалось узнать, что те, кто это сделал, получили относительно небольшие сроки. До 10 лет. Быстро вернулись из лагерей. Кое-кто из них до сих пор жив. Раньше я объясняла это запредельной гуманностью советской власти. Получается, я ошибалась?

— К сожалению, Нина Георгиевна… Нам ведь не надо сказок о неимоверной гуманности государства, правда? Мы должны четко понимать: оно живет голой целесообразностью. И если в каких-то проявлениях вам чудится человеческое, заклинаю: креститесь. Лучше думайте. Если не получается, значит, для достоверных выводов не хватает информации.

В Отечественную на поверхность всплыло всякое и в количестве. Но — удалось победить, выстоять против всей Европы. Вот, кажется, самое время было почистить ареал обитания против откровенных врагов. Лесные братья, ОУН, националисты всех мастей, преступные сообщества — весь этот мусор можно было быстро и без помех удалить.

Однако, мы наблюдаем иное. Как только грянула так называемая перестройка, на свет полезло все то, что вовремя недострелили. А было ли вообще у власти вообще такое намерение, воздать по заслугам? Теперь мы ясно видим, что нет.

Оказалось, что украинские, кавказские, прибалтийские, молдавские, среднеазиатские и прочие националисты почти как Ленин — живее всех живых. Только Ильич смирно лежит в Мавзолее, а эти… Что делают эти, вы только что видели воочию.

Почему так получилось? Да потому, что был умысел на разрешение Союза и консервацию потенциальных конфликтов. Привлекли даже писателей. Читали такую книжку Пригожина, «Ночевала тучка золотая», называется. Там много про разбойничье горе написано. Жалостливо так.

Народы, запятнавшие себя предательством, были всего лишь отселены. Жестко, грубо, но так, чтобы жили и плодились. Понимаете: им намеренно дали возможность жить и ненавидеть. А в нужный момент аккуратно вернули в родные края. Националисты всех мастей, не только из горцев, а вообще все получали относительно короткие сроки заключения.

А история украинизации Малороссии? Большевики, вроде бы даже себе в убыток, насаждали насквозь искусственную, уродливую мову под страхом административного давления. Некоторые до сих пор считают, что они ошибались…

При желании, нетрудно вспомнить, как махровым националистам позволили сорганизоваться и до обмороков мечтать о мести. Заметьте: под видом развития и сохранения самобытной культуры. Им милостиво разрешили наладить связи с зарубежными диаспорами, получить необходимые для подрывной деятельности ресурсы. Теперь мы пожинаем плоды тех деяний.

Замечу, что русских людей, оставшихся способными на поступок, после той войны долго и тщательно изводили. Тотальное уничтожение самой эффективной разведслужбы мира «Смерш», сломанные судьбы бойцов штурмовых инженерных батальонов — примеры достаточно характерные. Уничтожали лучших. Некоторых устранили физически почти сразу, большую часть — помаленьку, брали измором.

Народ, вытащивший на своих плечах неимоверную тяжесть войн, революций, индустриализации, перманентно держали в состоянии депривации. Выращенное руками русских десятилетиями скармливали неблагодарным тварям, истово ненавидящим своих кормильцев.

Ограбив, нас потом методично убеждали, что русские — сплошь косорукие уроды, разгильдяи и пьяницы. И в своих бедах виновны сами. Так в нас пытались вбить чувство вины и покорности. Если кто-то заикался о национальной гордости великороссов, его обвиняли в том, за что следовало бы убить националистов с окраин державы. Так в народ вбивали страх. Результаты вы наблюдали сегодня на экране.

В России долгое время царили три великих D: debility, deprivation, dread. По-русски это триада звучит так: беспомощность, лишения, страх.

Зато в национальные образования широким потоком текли дотации. То есть деньги, фактически вырванные из голодных ртов русских людей. У бестолковых абреков были квоты для поступления в институты — национальные кадры, как же!

«Ленинская национальная политика» так построила политические, культурные и экономические отношения в СССР, что они больше всего начали напоминать пословицу «один с сошкой, а семеро с ложкой». Причем речь шла не о случайной ошибке, не о перекосе, а об осознанной политике большевиков, считавших, что необходимо унизить русский народ, чтобы за счет его ненавистной «великодержавности» возвысить другие. Глава советского правительства Рыков был уволен со своего поста после заявления, что «считает недопустимым, что другие народы живут за счет русского мужика».

Впоследствии, каждый из 147 миллионов жителей РСФСР фактически отдавал ежегодно 6 тысяч долларов, чтобы покрыть разницу между производством и потреблением жителей других республик. Поскольку русских было много, хватало на всех, хотя для по-настоящему веселой жизни республика должна была быть маленькой, гордой и страстно ненавидеть «пьяных и ленивых русских оккупантов», чтобы у товарищей из политбюро были основания залить пожар деньгами.

Производя на десять тысяч долларов в год, грузин потреблял на сорок одну. Прибалтам и туркменам на душу населения доплачивали скромнее, всего десять тысяч, молдаванам — около четырех. Украинцы получали относительно мало — тысячу триста. Но, факт остается фактом, в Союзе две республики, Россия и Белоруссия, кормили всех. От Кушки до северных морей.

Вот такое дело, товарищи, за наш счет жирели и набирались сил паразиты, желающие нашей погибели.

Разница между тогда и сейчас для обывателя невелика. Тогда его обжирали националы, теперь — обворовывают родные до боли казнокрады и откровенный криминал. Эффективно сопротивляться обыватель не способен.

Это и есть самый главный, подлый, грязный, бережно хранимый секрет любой государственной машины: как из человека разумного вылепить то, что пригодится в нужный момент.

Если говорить конкретно про автономию, так для них специально устроили бурный карьерный рост офицеру-националисту, которого, с его воззрениями, не стоило подпускать к армии на пушечный выстрел. Его даже сделали генералом, чтобы придать дополнительную значимость в глазах соплеменников.

Ответственные товарищи с соответствующими допусками прекрасно знают, каковы на самом деле те, кого они презрительно называют гребаным электоратом, быдлом, лохами или просто обывателями. Знают, и стараются изо всех сил.

Думаю, они уже анализировали ролики аналогичного содержания и горды проделанной работой. Высший класс, без шуток, ни отнять ни прибавить!

Думаю, в эти дни они тихо пьют шампанское и гордятся итогами многолетней работы. В нерушимом государстве рабочих и крестьян были заранее подготовлены механизмы самоуничтожения, работу которых мы в данный момент и наблюдаем.

Сегодня вы положили в пыль негодяев, присланных именно ими. Но это, поверьте, еще не сказка, только присказка. Народу, живущему в Автономии и вокруг нее, еще предстоит стать силой, с которой будут считаться. Или — бежать без оглядки. Других вариантов у нас нет.

Посмотрев на людей, Виктор сделал обрадовавший его вывод: никому из них идея сдаться в плен теперь в голову не придет. Уже понимают.

Но вот чего он не мог даже предположить, так это того, как отзовутся сказанные им слова.

Тень у боковой колонны неожиданно зашевелилась, и материализовалась в председателя. Егор Васильевич вышел на свет, в проход и жестко поинтересовался:

— Лейтенант, фактически, ты вот только что либо призвал к созданию незаконных вооруженных формирований, либо объявил…

— Сбор Народного Ополчения в соответствии с постановлением Реввоенсовета еще восемнадцатого года. Принималось оно в ноябре месяце, — продолжил Вояр. — Число и номер можно уточнить. И не объявил, а приступил к, не дожидаясь формальностей. А полузаконное, Егор Васильевич, оно уже. И даже в первом бою.

— Чтобы такое делать, необходимо хотя бы решение местного Совета, — примирительно заметил Фролов.

— Вот и займитесь, Егор Васильевич, вы же депутат все-таки, а не какой-нибудь там боец вооруженного формирования с чудным статусом, созданного непонятно кем, — парировал Виктор. — А мы все, тут присутствующие, поможем! Правильно я говорю, товарищи?

Глава 10

Посыльные добросовестно оповестили всех, до кого не смогли дозвониться из правления. Инструктаж успели провести накануне. Жители четко знали, что с началом боевых действий им следует закрыть двери, опустить или захлопнуть (у кого есть) ставни. Постараться уйти во внутренние помещения, и ни в коем случае, не лезть к окнам любопытствовать. Солдатики, вдруг ставшие старше своих лет, суровыми голосами внушали, что любопытство может погубить.

Юрий Иванович, добросовестно прослушал инструктаж. Расписался в журнале инструктажа. Немного подумал, набил пару лишних магазинов и тщательно проверил свое экспериментальное, штучное во всех смыслах оружие. Накатил сто грамм для успокоения души, и сел дремать в кресло.

У сыновей то ли нервы по молодости лет были крепче, то ли доля здорового пофигизма больше, но они легли спать, как обычно. Разве что, выслушав инструкции, раздеваться не стали, да постелей не разбирали.

Как следует наработавшись за день, парни заснули практически в тот момент, когда их головы коснулись подушек. Таково одно из преимуществ молодости, что тут еще скажешь.

А вот Юрий Иванович о сне не мог и помыслить — слишком уж было тревожно. Несколько раз он даже подумал:

— Скорей бы уж все случилось.

Ожидание, наверное, самое тяжкое времяпрепровождение. Не зря люди, долго боявшиеся ареста, зачастую воспринимают его даже с облегчением. Типа, все, выдохнули: бояться больше не стоит, худшее — произошло.

Ожидание казалось Светличному бесконечным. Мастер, погасив свет, чтобы не привлекать обильно расплодившееся по весне комарье, сидел у распахнутого в ночь окна. Без особого желания курил, спрятав в кулак огонек сигареты. Табачный дым казался то горьким, то слишком безвкусным, но погасив одну сигарету, Юрий Иванович скоро зажигал следующую. В животе то появлялось, то пропадала дрожь и противное, тянущее ощущение.

Ночь длилась, длилась и длилась. Она была бесконечна, секунды тянулись как часы. Время, обычно текущее быстро, звонко, будто ручеек по камушкам, стало вязким, сочилось медленно, как живица из надрубленной сосны. Казалось, его ход вот-вот замедлится совсем, и рассвет никогда не наступит. Казалось, что даже темнота загустела, как сироп и слабый свет луны, так некстати спрятавшейся за тучей, только подчеркивает непроглядность и черноту воцарившейся тьмы.

Не выдержав долгого сидения в темноте, Светличный зажег свет, вновь проверил оружие. Пошел на кухню. Стараясь не греметь посудой, составил пару бутербродов и заварил крепкого до горечи черного чаю. На сервировочном столике перекатил все в гостиную, поудобнее расположился в кресле и попробовал заняться чтением. Толку от такого времяпрепровождения почти не было, глаза скользили по строчкам, не фиксируя смысла написанного. Такое чтение живо напоминало о Ленинской работе «Шаг вперед, два шага назад». Прочитав пару-тройку страниц, Светличный вдруг соображал, что почти не понимает текст, и перелистывал книгу назад. Однако, таким способом Юрию Ивановичу удалось хоть немного отвлечься от застывшего, вязкого течения времени и пронзительного холода в животе.

Момент, когда у дороги, прямо через поле от дома, ухнули сдвоенные взрывы, был воспринят с облегчением. Под внушающий уважение рокот тяжелого пулемета и многоголосый лай автоматных очередей, Юрий Иванович одним коротким движением вставил в оружие магазин. Щелкнул фиксатор и тут же глухо лязгнул затвор.

Сыновей будить не пришлось. Они, похоже, либо спали вполглаза, либо изображали, что спят, честно пытаясь расслабиться и заснуть на самом деле. Пока Юрий Иванович набирал в грудь воздух, они уже встали рядом с ним и тоже взяли в руки оружие.

Ревущее от ярости рыже-черное пламя, разогнало тьму за посадкой. Как же быстро горят машины! Как это, на самом деле страшно, когда из них катятся горящие клубки. Бывшие люди.

Стало хорошо видно, что бой шел буквально в трехстах метрах от дома. По причудливо драпированному сумерками и предрассветным туманом полю, в сторону дома зигзагами перемещались плоские, подсвеченные багровым пламенем черные фигурки. Некоторые падали, но продолжающих бег все еще было много. Кроме того, стрелявшие избегали стрелять по окнам.

— Черт, как это все некстати, — грустно констатировал Юрий Иванович. — Но деваться некуда. Когда приходится выбирать между неприятными объяснениями, откуда в доме автоматическое оружие, и возможной гибелью, то, понятно, что на самом деле никакого выбора и нет.

— Огонь! С колена. Проверьте прицел — должен быть на единичке. Все как учил! — с веселой, поднявшейся откуда-то со дна души злостью крикнул Светличный детям, гася свет.

— Умницы, добро берегут, не поленились распахнуть окна, — тепло подумал он о сыновьях, ловя на мушку вырвавшуюся вперед тень.

На этом все мысли и кончились. Темные фигурки уже повалили ветхий заборчик, и уже бежали по огороду. «Трр»— слегка дернулось в руках оружие, и первая тень легла, бессильно переломившись в поясе.

Расстрела — иначе такое не назовешь, Юрий Иванович практически не запомнил. Вот попавшая под майку раскаленная гильза, оставившая мокнувший еще неделю ожог — запомнилась. Кислый запах сгоревшего в доме пороха — более чем. Но все это было уже сильно позже. Когда вернулась привычка запоминать, сопоставлять и анализировать.

Неприятный был, кстати, момент. Уж что-то, а понять, что суть его занятий скрыть уже не получится, и не родившийся бизнес, в который уже было вложено столько труда и денег, благополучно накрылся, Светличный понял мгновенно.

В другое время и в иных обстоятельства так оно бы и было. Но в данном конкретном случае мастер ошибся.

* * *

Несмотря на истинно райский климат, плодородные земли и обилие воды, Подгорный Край никогда не был таким уж тихим земным раем. Плодородная земля — лакомый кусок для любого хищника. Потому кровь в этих местах лилась столетиями и почти без пауз.

Последними относительно мирными временами было три десятка лет после Великой войны. Наступили эти благодатные времена не вот, а чуть ли не полтора десятка лет после того, как бесноватый отравился. Да и то, назвать точное время наступления так недолго продлившихся спокойных времен не взялся бы ни один историк. Во всяком случае, в Автономии всегда много значили местные традиции. Круговая порука и закон молчания соблюдались так, что куда там Сицилии. Всегда пропадали люди, с погонами и без оных, всегда процветала контрабанда, существовали плантации и перевалочные базы торговцев наркотиками.

Даже после депортации предателей и пособников в этих местах, скажем так … пошаливали. Проще говоря, Советская власть как таковая, существовала достаточно условно. Нет, когда надо было решить что-то по-крупному, она решала, ибо все знали, что в любой момент, если сильно разозлить, придут, и зачистят снова. Но, если сильно не злить и иногда сдавать властям особо зарывающихся, то можно многое.

Теперь, когда в эти края потихоньку вернули аборигенов, не питавших к русским никаких добрых чувств со времен полоумного имама, напряжение только возросло.

Беспокойство усугублялось тем, что на этом небольшом клочке земли издревле качали и перерабатывали нефть. А там где нефть, там что? Правильно, снова большие деньги и кровь. Тем более, если на небольшом клочке земли — целых десять нефтяных полей и два крупных нефтехимических завода.

Кроме нефти в этих краях были огромные залежи бурого угля, лигнита, кое-каких металлов. Предполагалось, что есть природный газ, но он толком не был разведан. За эти ресурсы драки пока не намечалось, но это лишь потому, что уважаемые люди пока не определились, кто и как. Соответственно, не возникало и конфликта интересов.

Зато уже вовсю бушевали страсти по поводу выморочного имущества, к которому новоявленная племенная аристократия относила все мало-мальски ценное: заводы, фабрики, склады, товарные запасы земледельцев, и даже людей иного вероисповедания и облика, которых заранее учитывали как двуногую скотину.

Егор Фролов, душа и бессменный хозяин Грибовки, знал местную специфику и расклады как бы не получше любых политологов и аналитиков. Здесь, в этих напоенных солнцем и дыханием свежего ветра местах, прошла жизнь как минимум, четырнадцати поколений Фроловых. И то, что бывший колхоз-миллионер имени 20-летия Октября, ныне агрохолдинг «Рассвет», территориально не относился к Автономии, ничего не меняло. Опыт общения с беспокойными соседями у здешних крестьян за последние полтора века был богатейший.

Во время Отечественной нохчей возненавидели все, от мала до велика. Каковы горцы бывают, когда берут верх, и какими становятся, когда их гнут, здесь многие рассказывали детям в назидание, больно уж много боли оставил за собой Северокавказский легион, присягнувший на верность фюреру. Прошло без малого пятьдесят лет, подросло очередное поколение зверей, которому позволили выбраться на волю, а точнее, натравили на соседей. Но разнообразные зверства бородатых уродов, о которых услышала Грибовка, никого не удивили.

И уж тем более, не удивили они Фролова. Пережив несколько войн, чисток, разнообразные реформы, перестройку в конце-то концов, этот высохший, невысокий человек с выцветшими невыразительными глазами стал носителем бесценного опыта социальной организации и выживания, о размерах и богатстве которого в приличном обществе лучше всего глухо молчать.

Кстати говоря, невыразительный, соперничающий с черепашьим по эмоциональности взгляд, появился у Егора Васильевича далеко не разу после рождения, а был качеством благоприобретенным. В жизни товарища Фролова случался тот еще покер.

Все остальное, то есть высокое звание Героя Труда и ордена, которых Егор Васильевич никогда не носил, непредставимо-большой для обыкновенного обывателя круг знакомств, незримая паутина взаимных обязательств серьезных людей, раскинувшаяся на полстраны — все это стало всего лишь обязательным приложением к личности руководителя, ошибавшегося за свою жизнь считанное число раз.

Попав вместе со страной в очередной переплет, Егор Васильевич обоснованно предполагал возможность беспорядков, но никак не мог рассчитывать на то, что тряпкоголовым, которых надо было уничтожить еще полвека назад, позволят учинить чуть ли не тотальный геноцид. То, что новая власть «пойдет по беспределу», ни в какие рамки не вписывалось. Более того, откровенно противоречило здравому смыслу. Но, тем не менее, «они» решились.

Фролов не без оснований полагал, что способен договориться с кем угодно и о чем угодно. Долгие десятилетия руководства крупнейшим в области колхозом это подтверждали. В течение этих десятилетий приходилось не только исполнять пожелания партии и советской власти, прожить без учета интересов ментов, бандитов и прочих уважаемых людей также было невозможно. Что греха таить, многое приходилось делать.

Для совсем уж пиковых случаев были Васильевича и прикормленные менты, и гуляющие на крепком поводке лихие людишки, нужда в которых обострилась еще перед перестройкой. Тогда вдруг обнаружилось, что гектар пшеничного поля приносит хорошему хозяину от 500 до 800 долларов прибыли. И это только зерно… А ведь было еще многое. И откормочное хозяйство, и молокозавод, и колбасный цех, и мельница. Кому было интересно, прикинули размеры агрохолдинга и заинтересовались.

Тогда отбиться удалось. Хозяйство и его руководитель вылезли из раннеперестроечных передряг с изрядно поцарапанной шкурой, но живые. Теперь все было по-другому. Шансов договориться с «индейцами» не было.

Складывающаяся обстановка со всей очевидностью намекала на тотальный передел имущества и активов. Шансы отбиться и выжить в начинающейся заварухе Егор Васильевич оценивал как призрачные. Тем не менее, уезжать не стал, и не только потому, что это было ему поперек сердца.

Во-первых, если без боя бросить все, к чему прикипел сердцем за последние полвека, то какой смысл вообще жить? Во-вторых, была у Фролова одна давняя мечта…

Стоит сказать, что в подобном же положении находились многие его знакомые, которые, собственно, и составляли костяк старого директорского и депутатского корпуса Автономии. Каждому из них, так же, как и Фролову, было что терять. Некоторые бежали, но большинство все еще оставалось, без преувеличения, надеясь на чудо.

Но то, что выход — прост, законен и буквально лежит перед носом, Егор Васильевич и подумать не мог. Ну, кто сейчас, в здравом-то уме, помнит постановления РВСР, тем более, не слишком афишируемые даже в те времена?

Лишенный влиятельной родни, авторитета, ресурсов лейтенант вдруг оказался подходящим ядром кристаллизации, вокруг которого можно было вырастить колючий кристалл сил самообороны. И, при случае, списать все ошибки, перегибы и грехи.

— Заранее документы надо было на такой случай готовить, — казнил себя Васильевич. — Да кто же знать мог! Расслабился, понимаешь, столько лет спокойных. Вот и забыл, как на самом деле оно бывает. Хорошо, лейтенант этот вовремя. И прав он, кстати, танцы только начинаются, хотим мы этого, или не хотим. Только того он не знает, что теперь его тоже играть будут.

Несмотря на свою мудрость и житейский опыт, Фролов ошибался. Вояр прекрасно понимал, кто и как будет его разыгрывать, такого юного, наивного и неопытного. Для того, чтобы остаться наивным и доверчивым, у Виктора были слишком хорошие учителя.

— Проще всего, да и разумнее, ни во что не влезать. Через пару месяцев, когда черная дыра будет окончательно сформирована, начнется войсковая операция. Можно и отсидеться. Потом, конечно, тоже времена будут не сахарные, но как-то проживем, — привычно отождествляя себя с людьми, живущими в селе, рассуждал председатель.

Он все-таки пытался найти способ уцелеть в грядущей заварухе, не слишком связывая себя с какой-то из сторон конфликта.

Не получалось. Более того, неожиданно старому, опытному, достаточно прагматичному человеку даже стало немного стыдно. Лейтенант, явно рискнувший погонами, карьерой и, возможно, свободой ради совершенно посторонних людей, не шел из головы.

Фролов прекрасно помнил, как следует поступить. Случались, знаете ли, сходные ситуации на заре существования Советской власти. Не раз случались. И хуже времена бывали, да вот хотя бы, когда предгорья были на волосок от турецкого нашествия, а бандиты откровенно правили краем.

Вот, разве что, подлее времен Егор Васильевич не видел. Для него не было секретом, как и при каких обстоятельствах из Автономии почти полностью бежала Советская власть.

— Впрочем, оно, может быть и к лучшему, — вдруг понял Егор Васильевич. — Если бы нет, пришлось бы с этой слизью договариваться, а теперь…

Он прекрасно понимал, как следует поступать. Первым из многих необходимых шагов было объявление сбежавших вне закона. Первым из многих…

Похожий на старого, выцветшего от возраста филина, Фролов поджимал губы, хрустел пальцами и никак не мог решиться поднять телефонную трубку.

Это всегда сложно — решиться на поступок.

К тому же, раньше, тогда, на Столицу можно было надеяться, а теперь именно она и явилась негласным режиссером полыхнувшего вокруг кровавого безобразия. Следовало крепко подумать.

— Подумать, говоришь, — ехидно отозвался в голове внутренний скептик. — А не стал ли ты часом, похож на премудрого пескаря, а Егор? Понимаю, скорблю, сочувствую. Старость не отменишь, да.

Фролов не только все понимал. Большую часть понятого он проверил на своей шкуре. Было страшно признаваться в любви: а вдруг отвергнут. Было очень страшно подниматься в атаку: могут убить. Всегда страшно сыграть с судьбой: проиграть ей легче, чем выиграть.

Но люди все-таки открываются друг другу, часто без надежды на взаимность. Солдаты поднимается в самоубийственные, последние атаки, зная, что они точно последние. Из любви к ближнему храбрецы попирают ногами и Смерть, и Судьбу. И еще Егор Васильевич помнил своего давнего друга Пашу, совсем не героя и даже не храбреца. И кривую, страдальческую улыбку, с которой раненый Паша ложился на им же взведенную гранату. Иногда у нас действительно нет выбора.

Егор Васильевич, вновь осознавший себя товарищем Фроловым, поднял телефонную трубку. Динамик услужливо отозвался противным длинным гудком.

Глава 11

Перестройка — это вам не просто так! Содрать даже с такой богатой державы как Союз, триллион долларов, причем не бумагами, а в натуральном выражении — невыразимо сложно. Особенно если понять и принять правила игры, установленные спонсорами переворота. По этим правилам, большая часть отчуждаемых богатств отходила в пользу «партнеров».

Vae victis, провозглашают победители, укладывая поверх фальшивых гирь еще и меч. Как и в 390 году до нашей эры, когда эти слова прозвучали впервые, побежденные вынуждены соглашаться.

Последние советские вожди, объявившие себя побежденными, были просто предателями, неуверенно чувствующими себя в своей стране. Потому у них, в отличие от римлян, возражений не возникало. Они понимали, что новые хозяева, которым они добровольно подставили шею и прочие нежные части тела, могут попросту отказать в приюте. Причем, именно в тот момент, когда таковой будет остро необходим.

Вожди, трибуны, записные либералы и просто ответственные товарищи знали, что в любой момент их могут поменять на других, более сговорчивых. Отработанный материал по старой колониальной привычке принято сбрасывать на обочину. Для этого годится все: и трагическая случайность, и пуля фанатика, и просто очередная бархатная революция. Проштрафившихся руководителей иногда судят в международном трибунале и гноят в заштатной тюрьме Гааги.

Потому российские капитулянты много и тяжело работали, организуя очаги локальных конфликтов и зоны, куда, как в черные дыры, потекут богатства страны. Неизбежные при таких делах жертвы никого не пугали.

— Зато потом! — облизывались в предвкушении заинтересованные лица.

Перспективы радовали настолько, что не поскупились на раздачу танкистам тугих пачек денег трупного оттенка с портретами мертвецов. И те, засунув совесть туда, где никогда не видно солнца, честно отработали по красивому белому зданию, в котором сидели до отвращения непонятливые люди.

Чтобы народец не отсвечивал, завалили пару домишек на простонародной окраине и подорвали не слишком мощное взрывное устройство в метро, куда приличные люди давно не спускаются.

До обывателей сразу не дошло, ну так ничего, процедуру пару раз повторили. Спецслужбистов даже не остановила поимка их коллег на горячем. Схваченные за руку негодяи, заявили, что таскали в подвал жилого дома мешки с селитрой в рамках учений.

Бдительность проверили, всем спасибо. И тут же устроили взрыв в другом маленьком городке, после чего вылезший на высокую трибуну упырь заявил, что всех, кто не с ним, будут то ли мочить, то ли просто полоскать в сортире.

Развязали руки наскоро сколоченным бандитским формированиям, сколоченным по территориальному признаку. Чувствуя высочайшее попустительство, серьезный криминал намертво сросся с правоохренителями. Да так, что трясущийся от страха обыватель теперь отличал мента от бандита не по повадкам. Понятное дело, повадки у них стали одинаковы. Отличали по наличию формы, ксивы, легального ствола и тотальному беспределу, на который менты оказались большими мастерами.

Запуганные граждане тихо сидели в холодных квартирах, грелись спиртиком «Рояль» и изучали феню по телевизору. Неожиданно оказалось, что речь народных избранников и бандитская мова, звучащая по телевизору, трогательно схожи.

Дело в итоге дошло до того, что многих российских министров просто перестали пускать в цивилизованные страны. Впрочем, в самой России такие мелочи никого не волновали.

Что, главный по спорту по совместительству вор, убийца и насильник? Я вас умоляю, этот еще приличный! На других посмотрите! Да хоть бы и на президента …

* * *

Министерство обороны забрасывало командиров частей, оказавшихся в зоне обострения безумия, циркулярами общего характера, буквально призывая не обострять.

Как не обострять, не объясняли. В неожиданно оказавшихся почти в полной изоляции частях, любой рядовой буквально спинным мозгом чуял, что еще немного, и на посты хлынет визжащая от ненависти толпа.

По опыту подвергшихся разграблению соседних частей, все уже знали, что одержимые ненавистью чурки впереди себя погонят русских. Подлая, но эффективная тактика людей, которым не жалко ни своих, ни чужих.

Министр обороны, известный любовью к машинам марки «Мерседес», огромным фуражкам и восьмисантиметровым каблукам, особо подчеркивал в циркулярах: стрелять по мирному населению категорически запрещено.

Намеков о том, что никто не обидится, если военным случится уносить ноги из зачумленного края, бросая технику и склады с оружием, было предостаточно. Особо непонятливым открытым текстом обрисовывали варианты. Ни за что не отвечая, в телефонном режиме.

Вот и думай… Сейчас обещают, намекают, а потом могут и так и эдак повернуть.

Дальнейшее развитие событий было достаточно неопределенным, но служивых никак радовать не могло. Каждый из них буквально чувствовал, как на шее затягивается петля. Вот-вот, и придавит.

— И не моги сопротивляться! — снова и снова уточняли из высоких кабинетов.

— Не может быть, чтобы не было выхода, — думали многие. И выход действительно нашелся.

Право же, ну что в таких обстоятельствах могут сделать какой-то там лейтенант и всего-навсего председатель колхоза? Пусть даже это и передовое, крепкое хозяйство. Правильный ответ: ничего. Если ситуация «не сложилась».

В случаях, когда общество обретает моральную готовность к резким телодвижениям, когда затронуты жизненные интересы сотен тысяч людей — многое. В таких условиях стронуть с места лавину, послужить последней крупинкой, кристаллом, попавшим в перенасыщенный раствор, может не только председатель колхоза. Минин с Пожарским тоже сами по себе ничего бы не смогли. Но, как говорят преферансисты, на вопрос о том, куда подевалась их взятка с козырного туза: «Раскладец, батенька».

В самом что ни на есть глобализованном, наисовременнейшем обществе, продолжают существовать никем не отмененные старые законы. Действуют невероятно архаичные, чисто представительские институты власти. Если приглядеться совсем внимательно, несложно будет заметить, что даже законы пещерного общежития и нестареющая, вечная тактика межплеменных войн никем не отменялись.

И то, что на первый взгляд кажется бесполезным, зачастую является дополнительным, пусть и крайне редко применяемым, инструментом стабильности.

При случае извлекаемые на свет старые законы в острых ситуациях оказываются очень полезны и вполне работоспособны. В точности, как и в наши дни окажется вполне работоспособен телефон, по которому звонил дедушка Ленин, если только у кого-то появится желание включить его в современную телефонную сеть. Интернет и спутники не отменяют телеграфа и голубиной почты.

В стране, пережившей Гражданскую, Отечественную и добрый десяток вообще никак и никем не объявленных войн, законов, не отмененных «на всякий случай» — много. Иначе просто быть не может.

До времени, правовые нормы, касающиеся прав и возможностей местных Советов, тихо лежали под спудом. Будто оружие, похороненное в пыли.

Здраво оценивая перспективы своих хозяйств и предприятий, местный директорский корпус был с радостью готов оказать всемерую поддержку любому подходящему человеку, который просто не побоится взять ответственность на себя. И от действий которого можно бы было в любой момент откреститься. Ну, мало ли как оно повернется… Все понимали, по-разному может повернуться. Всем было что терять. Потому, грубо говоря, пытливая мысль директорского корпуса стонала от отсутствия подходящего зиц-председателя. При этом, чисто номинальная фигура тоже не подходила. Командир ополчения должен был активно принимать и проводить в жизнь очень далекие от гуманизма решения.

Конечно же, все эти люди были депутатами Советов разных уровней. От поселкового до областного. Злоключения столичных коллег были приняты близко к сердцу.

— Если с ними так, то нас просто походя размажут, — справедливо решили товарищи, и утроили усилия, попутно заручившись поддержкой еще не окончательно деморализованных армейских командиров.

Как только подходящая кандидатура, отвечающая самым затаенным мечтаниям директоров и командиров, была представлена обществу товарищем Фроловым, закипела лихорадочная деятельность. Ленинское «завтра будет поздно» помнили все.

Итогом организационных мероприятий, проводимых в бешеном темпе, стали внеочередные выборы нового состава местных советов, проведенные в стиле сельских сходов, то есть без малейшего формализма.

Не позабыли объявить вне закона тех, кто в тяжелый час, пренебрегая своими обязанностями перед людьми, просто исчез в неизвестном направлении

Таковыми оказались бывшие депутаты и руководители силового блока Автономии. После этого, понимая что мосты сожжены, Советы объявили о создании Ополчения под командованием депутата Молотовского районного Совета Виктора Ивановича Вояра.

Поначалу на скандальное известие никто не прореагировал. Столичные реформаторы в тот момент были заняты более насущными делами. Затраты на экипировку разбойников, танковый биатлон и прикладную взрывотехнику, следовало как можно скорее компенсировать.

По поддельным авизо в автономию уходили гигантские суммы денег, оставляя без зарплат и пенсий сотни тысяч человек. На железной дороге бесследно исчезали составы с материальными ценностями.

Организовывались аукционы, где люди полезные, нужные и, самое главное, управляемые, за гроши выкупали целые отрасли промышленности.

Бандитские группировки сходились в смертельных схватках за вымороченное имущество. В день, когда в Молотовске заявили о создании ополчения, страна, прикипев к экранам телевизоров, наблюдала за криминальной драмой онлайн. Шел всего лишь второй день грандиозной битвы за очередной алюминиевый завод, а потери сторон уже достигли 34 человек убитыми. Раненых не считали.

Выползшая из глубоких теней нечисть, остервенело рвала труп Великой Державы. Обыватель ошалело наблюдал за разворачивающимся перед ним паноптикумом. Братки в малиновых пиджаках на улицах ничем не отличались от персонажей бандитских телесериалов. С голубых экранов, будто из аквариумов, нагоняя тоску, умные дядечки просвещали неимущих относительно акций, ваучеров, фьючерсов и деривативов. Нормальные люди просто перставали что-то понимать в происходящем, и впадали в тупое оцепенение. Либо отчаянно пытались хоть что-то откусить и себе, зачастую погибая в неравной борьбе с криминалом как оно, собственно, и планировалось.

Необходимый для Великого Передела фон насилия, неразберихи и беззакония, поддерживался неукоснительно. Занятые этим, безусловно важным делом, столичные сановники упустили из виду, что Советы имеют право в особый, угрожаемый период, объявить о создании Народного Ополчения. И право это никто не успел отменить.

Помните, я упомянул о бесценных сокровищах социального опыта, накопленного народом? Настало время, и старинные наработки пошли в дело.

Поначалу все почему-то верили, что Виктор полностью управляем. Мне так до сих пор непонятно, каким образом можно записать человека, собственно и заварившего всю кашу, в управляемые. Загадка природы, никак не меньше.

Частично волею судеб, но по большей части собственными усилиями, Вояр оказался в нужное время и в нужном месте. Для неожиданно выброшенных на обочину капитанов производства как раз был нужен именно такой парень, «из настоящих буйных». Местные правоохранители к тому времени либо банально сбежали, либо сочли за благо не мешать.

Как следствие, Вояр стал тем самым ядром кристаллизации, вокруг которого стало формироваться ополчение. Сугубо гражданский человек, математик, мечтатель и идеалист получил в свои руки Власть, которой немедленно, с хирургической точностью, начал пользоваться.

— То, как Вы действуете, это магия или математика? — спросят Вояра много лет спустя.

И то, и другое, — ответит Виктор. — Если Вы не понимаете, на каком основании принято решение, то магия. Если поняли — математика.

Тех, кто не успевал понять, было большинство. Впоследствии заинтересованные лица поймут, что подконтролен не Вояр, а они, но будет поздно. Выжатую из тюбика зубную пасту еще никому не удавалось засунуть обратно.

Через пару-тройку дней по стране поползли будоражащие воображение слухи. Через неделю седой как лунь лейтенант стал легендой.

* * *

… Свои обещания я всегда выполняю. Представление на внеочередное воинское звание «капитан» ушло спецсвязью сегодня. Теперь — второй вопрос. Наградные листы. Заполнил? –

Никак нет, товарищ генерал-майор. Такой задачи не ставилось. Лезть самому — считаю неэтичным.

А вот ротный твой озаботился. Счел правильным. И начальник штаба его поддержал. –

— Так может, я посоветуюсь с капитаном Кузовлевым? –

— Твое дело. Но к утру чтобы все было исполнено. –

— Есть. — А теперь, Вояр, бегом в госпиталь.

— Я здоров, товарищ генерал-майор!

— Напротив, — усмехнулся генерал. — Ты контужен и находишься на излечении.

Вояр изобразил на лице немое изумление.

— Приказать не могу, — слегка смутился Рябцов. — Но разделяю умеренность как минимум, десятка серьезных руководителей, что ты за последние дни свой потенциал продемонстрировал далеко не полностью.

Закатное небо, на миг отразившееся в глазах Виктора, окрасило их в кровавый цвет пожарищ, в которых уже горели аулы бородатых рабовладельцев.

Генерал сделал долгую паузу. Испытующе глянул на стоящего навытяжку лейтенанта. И вполголоса спросил:

— Потянешь организацию Народного Ополчения не только на территории Автономии, но и в примыкающих к ней районах?

В переводе на русский, сей вопрос означал одно: «Ну, что, поднимаем мятеж?» Соотвественно вопросу был и ответ:

— В одиночку — нет.

Бунтовать в одиночку Виктор не хотел.

— А если тебе помогут? Армия — неофициально, но действенно. Местная власть — гласно и открыто.

«Так нам тоже деваться теперь некуда» — так следовало понимать генерала.

— Гарантировать, опять же, не могу, но все возможное сделаю.

«Да, ребята, с радостью и до конца!»

Глаза заговорщиков встретились.

— Мальчишка! — неожиданно рассмеялся генерал. — Вопрос как раз о том, что сделать надо — невозможное!

И невозможное было сделано. Семью днями позже, начальник штаба полковник Петров, срочно прибыл в развернутый на базе бывшего сборного пункта райвоенкомата лагерь ополчения. На языке у товарища Петрова вертелись десятки неприятных вопросов, которые он намеревался задать лейтенанту Вояру. Полковник был раздражен и взвинчен.

Петрова не радовала выучка крепких мужиков средних лет, отдающих честь, в соответствии с Уставом, заранее переходя на строевой шаг. Раздражало разнообразие усов, бород и причесок. Глаз отказывался отдыхать на аккуратно отсыпанных битым кирпичом дорожках и приведенных в идеальный порядок казарм времен царя Николая.

Причина была проста. Петров просто не понимал, как ему следует теперь относиться к лейтенанту, командующему … всем этим. Слово «сборы» уже никак не подходило. Крамольное определение «народное ополчение» язык выговорить отказывался категорически. Хотя бы потому, что виденное мало походило на ополчение, как его обычно представляют.

Извлеченные Вояром неизвестно откуда, дядечки пенсионного возраста за считанные дни сбили из аморфной массы добровольцев нечто очень напоминающее слаженное, обкатанное подразделение регулярной армии. В других обстоятельствах это было удивительно, но полковник понимал, что секрет успеха прост: все вступившие в это формирование имели крайне высокую мотивацию.

Им было за что драться и мстить. Они твердо знали, кого и за что собираются уничтожить. Лейтенанта, давшего шанс отмщения, опустившие от отчаяния руки, потерявшие все мужчины, чуть не боготворили и готовы были идти за ним хоть до Москвы.

Мятеж, как его ни называй, проглотил первую порцию топлива и начал распространяться во всех направлениях. Полковник уже слышал о том, что Воронов приступает к формированию Интербригады — в век Сети информация распространяется со скоростью лесного пожара.

— Недели не прошло, — думал полковник, — А тут уже и югославы, и немцы, и греки, и кого только нет. И Вояра, с легкой руки английского репортера Берни, потихоньку именуют Команданте.

Петров знал, что обустраиваться ополчению помогал чуть ли не весь райцентр, но действительность превзошла ожидания.

— Даже занавески на окна женщины им принесли, — с раздражением подумал полковник, мазнув взглядом по пахнущим свежей краской окнам.

Скрипя сапогами по свежей кирпичной крошке, Петров подводил промежуточные итоги развязанной Вояром войны. Как застарелая зубная боль, раздражало то, что все началось с его, Петрова, благословения. Что задний ход дать уже невозможно. Как, впрочем, и контролировать происходящее. Бесила полная индифферентность генерала, который будто бы не желал ничего знать о художествах подчиненного.

— Который уже не совсем и подчиненный, — ехидно возразил полковнику внутренний голос. — Ныне он депутат Молотовского районного совета. Командир ополчения, созданного в соответствии с постановлением того же самого Совета. Теперь официальные полномочия Вояра как бы ни побольше твоих будут.

Во всяком случае, погоны лейтенанта на плечах человека, умудрившемся за неделю организовать более двух тысяч человек, взять под контроль дюжину мелких населенных пунктов, склады мобилизационного и государственного резервов, смотрятся анекдотично. Особенно, если учесть, что начальником штаба у него — отставной генерал Воронов.

Скрип кирпича под ногами доводил полковника до головной боли.

— После того, как соберется Верховный Совет Автономии, полномочий у Вояра только прибавится. Понятное дело, вот парень и сорвался… — думал полковник, подходя к штабу.

Когда хмурая, настороженная охрана, предварительно сверившись со списком, привела его в оперативный зал, Вояр ставил задачу командирам мобильных групп.

— Техникой тоже, смотрю, он неплохо разжился, — отметил Петров, кинув взгляд на карту.

Это для штатских карта — просто разноцветный кусок бумаги. Военный профессионал за мешаниной условных знаков видит местность, противника, своих, возможное развитие событий, размещение средств усиления. Многое видит.

В данном случае карта, прикрытая оргстеклом, свидетельствовала о наличии как минимум двадцати высокомобильных групп с предписанными Боевым Уставом средствами усиления. Откуда у лейтенанта взялся в таком количестве транспорт, горючее, боеприпасы, артиллерия наконец, оставалось только догадываться. Полковник был твердо уверен, что мобсклады вскрывать нельзя ни при каких условиях. Виктор, как вы уже поняли — в том, что очень даже можно, так как война уже началась.

Заметив внимательно изучающего карту полковника, Вояр произнес:

— Остальное вам расскажет товарищ Воронов, — и пошел навстречу.

— Здравствуйте, Евгений Иванович!

Поняв, что ругаться с лейтенантом по поводу соблюдения правил этикета глупо, Петров ответил на приветствие:

— Здравствуй, Виктор.

И, после рукопожатия, сразу перешел к делу:

— Ты что творишь, Витя? Решил подменить собой суд, прокуратуру, следствие и все такое?

— Это вы о расстрелянных поутру? Так там все ясно и просто. Трое насильников, парочка мародеров, бывший начальник аптекоуправления, решивший спрятать антибиотики, антисептики и перевязочное.

Вспоминая, Вояр смешно сморщил лоб.

— Или вы о бывшем начальнике службы РАВ 16 мотострелкового, продавшем оружие? Тоже все по закону. Хоть по старому, советскому, хоть по Уложению о Наказаниях. При штабе такими вопросами парочка мобилизованных юристов занимается.

— Тут уже прямо на площади расстреливают, — бессильно опустился на стул Петров. — Я-то к тебе по поводу Яман… Айман или как его там, которое вы позавчера сожгли. Короче, из Москвы звонили, интересовались.

— Так обычное дело, — пожал плечами Вояр. Блокировали, зашли, обнаружили ямы. В ямах — люди были. Наши люди. Мы таких гнойников уже с десяток раздавили.

При этих словах в глазах лейтенанта появилось смешанное выражение ярости и страдания. Никак не проявляя своих чувств в интонации, он спокойно закончил:

— Таким жить ни к чему. Чистить. Как предки заповедали, до четвертого колена.

Внимательно посмотрев в лицо Петрова, Вояр добавил:

— Люди, кстати, одобряют.

— И все-таки, будь осторожнее! — неожиданно для себя сказал полковник. — Против тебя дело уголовное завели. В среду приедет группа военных дознавателей. Наш-то особый отдел ты из строя полностью вывел.

— В следующую среду? — заинтересованно переспросил Вояр. — А что, это даже неплохо! Люди мне нужны. Белую книгу вот затеяли составлять. О зверствах индейцев. Пусть ребята поработают.

— У них другая задача, — попытался возразить Петров, но в итоге тему развивать не стал, справедливо решив, что зря Виктор говорить ничего не станет. — Еще один вопрос есть. Идут упорные слухи, что СССР решено восстановить. Вы с ума, часом, не посходили? Тут же послезавтра столпотворение будет!

— Зачем что-то говорить? Люди видят, что с врагами народа поступают по советским законам, четко и понятно объясняя, кого и за что, — ответил Вояр. — Люди уже поняли, что самое лучшее в их жизни: безопасность, покой и благополучие — связаны именно с СССР. Каким Союз был на самом деле, уже неважно. Мы восстановим тот Союз, которого на самом деле не было. О котором люди лишь мечтали. Как считаете, стоящее дело? Возьмемся?

— Ему действительно ничего для себя лично не надо, — похолодел от ужаса Петров. — Разве что так, мелочь мелкую: Союз восстановить.

Глава 12

УАЗ Фролова остановился перед густо заросшим входом в узкое ущелье.

— Пойдемте, Виктор, — проскрипел Егор Васильевич, и не оглядываясь, пошел по незаметной тропинке.

Приглядевшись, Виктор заметил, что дорожка ох как непроста. Во-первых, она была очень аккуратно поднята над землей. А камни, которыми была вымощена узкая дорожка, кто-то заботливо, но практически незаметно скрепил крепким, аж сизым от избытка цемента раствором.

Идя впереди, Фролов иногда останавливался, наклонялся и делал странные движения. По скупой точности движений Виктор понял, что перед ним — тонкий ценитель смертоносных сюрпризов. Многогранный талант Егора Васильевича раскрылся еще с одной стороны.

— Сюда народ не суется, — успокоил Виктора председатель. — И детей не пускает. Знают люди, в ущельях с той войны много сюрпризов осталось. Саперы тогда разминировали поля, да и ушли. Здесь, в долине, земля плохая, ничего толком не растет. Брошенная стройка никого никогда не привлекала.

— Так-таки и никого? — скептически поинтересовался Виктор.

— Ну, было, конечно. Иногда, — неохотно ответил председатель, всем своим видом показывая, что историю о том, как отвадили излишне любопытных, он в деталях рассказывать не хочет.

Слегка задыхаясь от быстрого и долгого подъема Фролов привел Виктора к тому месту, где, по идее, должно было начинаться ущелье. Там оказалась монолитная бетонная стена и огромные, примерно шестиметровые ворота, какие обычно ставят перед цехами.

Минутой позже спутники вошли под крышу. От увиденного у Виктора перехватило дыхание. Единственное, что он смог, это воскликнуть:

— Ух ты!

Зрелище действительно потрясало. Между двумя горными склонами кто-то умный перекинул кажущиеся невесомыми фермы, и получился огромный цех с потолком, теряющимся в полутьме где-то очень высоко. Из затянутых пылью фонарей лился скупой серый свет, лишь подчеркивающий грандиозность картины. Увидеть в предгорьях такое, это почти то же, что наблюдать всплытие атомной подлодки на Таймс-сквер.

Вдаль, насколько хватало света, уходили циклопические конструкции, среди которых преобладало нечто, похожее на резервуары. Все это соединялось месивом потускневших от времени труб.

— Что это?

— Завод, — коротко ответил Фролов. После небольшой паузы он продолжил: немецкий еще, для производства синтетического горючего.

— Почему он тут?! — изумился Виктор. Здесь же рядом куча месторождений!

— Они почти пусты, — ответил Егор Васильевич. — Нефть на переработку уже лет десять как завозят. Своей не хватает. Зато лигнита здесь — на пару веков. Прямо рядом, под той долиной, что мы пересекли, когда сюда добирались.

— Лигнит… явно от lignum… То есть дерево, древесина…

— Не мучайся. Это просто-напросто бурый уголь. В нем иногда встречаются куски, сохраняющие структуру древесины. Так что латынь твоя правильная, — тут же пояснил Фролов.

— А много его тут? — заинтересованно спросил Виктор.

— Под долиной пласты идут километра на полтора. Добывать можно открытым способом. Тут грунта всего метра три и есть, да и тот — песок пополам с камнями. Потому и не растет ничего толком. Мне рассказывали как-то, что угля в мире вообще намного больше, чем нефти. Примерно, на 2-3-4 порядка. Точно неизвестно. В общем, еще правнукам достанется.

— Что-то я такое припоминаю, — сморщил лоб Виктор. — Было такое в учебнике по химии. И в журнале Техника-молодежи я схему производства синтетического горючего видел. Кажется, за август 1943 года журнальчик…

— Не умничай. Я тебе и так расскажу, — буркнул Фролов. — Чего уж проще. Процесс Бергиуса. Того, самого, лауреата Нобелевки за 1931 год. Оборудование — ИГ Фарбен. Досталось нам по контрибуции. Здесь смонтировали потому, что рядом и уголь, и гидроресурсы. Выше в горах — река Алу. От нее сделаны отводы. Трубами. Перепад — больше километра, так что запускать генераторы можно хоть завтра, лишь бы их механики посмотрели.

— Помню, читал в учебнике, что делать бензин из угля дорого и невыгодно.

При этих словах, Фролов расхохотался. Смеялся Васильевич долго и со вкусом. Просмеявшись, пояснил.

— Все время своего существования, Рейх был Империей, держащейся именно на синтезах Бергиуса и Фишера-Тропса. Так получалось 85 процентов горючего. И в Первую, и во Вторую мировую, и между ними. Потому клали немцы с прибором на любые морские блокады. Топливо и удобрения у них были в любом варианте.

— А качество?

— Бензин производился двух видов, синий B4 и зеленый C-2/C-3. Если оценивать их, как принято сейчас, то они соответствуют европейским октановым числам RON 100 и 130. Солярочка тоже получается исключительно высокого качества, с чрезвычайно высоким цетановым числом. Каким — точно не помню.

— Ни хрена себе, низкокачественные! Как у составителей учебников только язык такое сказать повернулся?! Но наверное, все-таки дорогие?

— Как бы тебе сказать … К примеру, Германии почему-то всегда было выгоднее производить синтетику из своего, чем тащить откуда-то чужое. В 38 году она производила от 10 до 14 миллионов баррелей топлива, в 43 — примерно 36–40 миллионов баррелей. Помимо топлива и смазочных масел из того же сырья синтезировались парафин, жирные кислоты и искусственные жиры, в том числе пищевые.

Из одной тонны топлива германские углехимики получали 0,7 тонны аммиака или примерно столько же метанола, или тонну с небольшим более тяжелых спиртов, или почти три центнера жидкого пищевого жира или жирных кислот — на мыло и стиральные порошки. Использовался тот же метод Бергиуса, усовершенствованный Фишером и Тропсом.

Немцы с презрением смотрели на Масличный Клуб, перед которым пресмыкается руководство бывших советских республик, включая Россию. Им не было необходимости травить своих граждан молочными продуктами с пальмы, от которых трескаются ногти, выпадают зубы и секутся волосы. Немцы делали правильные жиры. Тот самый пальметиновый радикал, который в кокосовом масле сбоку, у бошей стоял, где ему и положено. Потому немецкие синтетические продукты были лучше нынешних фальсифицированных. Кальций, калий и натрий они из организма не вымывали.

— Так все-таки, что насчет цены? — переспросил Виктор.

— А какова может быть цена бензина из недорогого сырья? — удивился Фролов. — Работай, и из тонны уголька будет тебе полтонны бензина. Высокая себестоимость немецкого топлива — дурная сказка. Сколько там ныне на заправке бензин стоит?

— Примерно доллар за литр. В тонне — примерно тысяча двести литров.

— А тонна мягкого бурого угля, добытая открытым способом? Ради которой надо пару раз ковшом махнуть…

— Пару копеек.

— Прибавь цену переработки и транспортировки. Немцы в 1934 году определяли ее примерно в 52 марки на тонну бензина. Потом процесс отработали, и стало дешевле. Рабочий средний квалификации получал в те годы 600 марок за месяц.

— По тогдашнему курсу марка стоила примерно четверть доллара, но тот доллар и нынешний — две разницы. На десять, примерно, умножать надо. Получается, тонна бензина в себестоимости около полутора сотен на теперешние доллары. Даже с трехкратной накруткой, втрое дешевле кататься бы могли! — с удивлением озвучил итог подсчета Вояр.

— Вот тебе и ответ, дорого оно или не очень. Кстати, цену ты прилично завысил. Столько стоит синтин, получаемый из опилок и палой листвы. Бурый уголь позволяет удержаться в пределах 105–107 долларов. Разумеется, в современных ценах. В 26 году производство тонны горючего стоило немцам 12 долларов. Ну просто запредельная дороговизна!

Не зря руководитель отдела научных разработок фирмы «Стандарт Ойл», в 1926 году, побывав на предприятиях BASF, писал своему руководству: «BASF получает высококачественное моторное топливо из лигнита и других низкосортных углей в количествах до 50–57 % от веса угля. Это означает абсолютно полную независимость Европы в вопросе снабжения бензином»

— Похоже, нефтяники тогда здорово перепугались.

— Перепугались — не то слово. «Стандарт Ойл» решила выкупить у немцев эти технологии за любые деньги. Только чтобы немцы ничем таким не занимались.

Но боши не соглашались, причем категорически, хотя нужда в деньгах у них была отчаянная. В итоге нашли компромисс: Farbenindustrie передавала Standard Oil права на продажу и производство синтетического топлива по всему миру, кроме Германии, и еще американцы обещали участвовать в будущих разработках и помогать немцам деньгами.

Но, как только соглашение о том, что немцы с их топливом никуда не лезут, было заключено, хитрые янки сразу потеряли к проекту интерес. Им было проще развивать нефтедобычу, потому как техасскую нефть надо было куда-то девать. Так производство искусственного топлива осталось чисто германским бизнесом.

После окончания войны все заводы по производству синтетических видов топлива были закрыты и вывезены в качестве репараций. Один из них ты видишь. Всего вывезли восемь. Так, во всяком случае, мне рассказывали химики. Аналогичный завод работал до начала пятидесятых в Освенциме. Куда делся потом, понятия не имею.

— А почему же не запустили, если так все здорово?

— Не знаю, Виктор. Спроси чего-нибудь полегче. Оборудование это смонтировали в 51–52 годах, соблюдая режим строгой секретности. Если монтировали, стало быть, думали запустить.

— А потом?

— Потом, видать, что-то не срослось — вздохнул Фролов. — Думаю из-за того, что Сталин к тому времени ушел от нас. Сначала пришла команда все законсервировать. Потом пришел приказ порезать оборудование на металл, но тот приказ быстро отменили. Даже к работам толком не успели приступить. Потом вновь велели законсервировать, и как будто забыли.

— И это все при том, что до открытия тюменской нефти Союз испытывал отчаянную нужду в нефтепродуктах! — возмутился Виктор. — Приходилось даже возить нефть из-за границы, что старались не афишировать. Сидя на озерах синтетического бензина! Высочайшего качества масел! Пищевых жиров! Аммиака! На сколько, Егор Васильевич, в долине уголька хватит?

— Говорил уже, — как о чем-то давно отболевшем, буднично сообщил Фролов. — На века. И по всей стране так. Бурый уголь много где есть.

— Может, катализаторы дорогие или редкие? — предположил Виктор.

— Ага, — саркастически хмыкнул Егор Васильевич. — Железная окалина. Исключительно редкий и дорогой ингредиент. Фишер с Тропсом экспериментировали с торием, но оно получалось ненамного лучше, разве что стало возможным вести реакцию при менее жестких условиях. Впрочем, они и так не запредельны 300 атмосфер и 420 градусов. С торием можно работать при 250 атмосферах. В общем, выигрыш небольшой. Так, по крайней мере, в учебниках написано.

— Так что, — бешено сузил зрачки Вояр, и медленно сказал, тщательно подбирая слова, — следует понимать, что ради прибылей Стандарт Ойл и Арамко наши дорогие руководители, верные ленинцы и пламенные марксисты были готовы на все уже давным-давно?

— Так многие говорили, ты не первый, — пожал плечами Егор Васильевич, — кто бы знал, Витя, сколько и чего вывозили под видом интернациональной помощи…

— Вам откуда знать? Вы же, вроде как, хлебопашествуете.

— Я, Витя, почти тридцать лет был депутатом Верховного Совета, с разными людьми общался, в комиссию по Госрезерву входил. — с тем же безразличием ответил Фролов. — Зерно от нас тоже вывозили. Помимо всего остального. Когда хлеба в Новочеркасске не было. Но негры его не получали. Такие дела, Витя.

— А я еще удивлялся, когда ЮАР быстренько и деловито придушили, — примирительным тоном добавил Вояр. — Вот оно как, оказывается. Не за негров их. Они тогда синтетическое горючее делать вздумали!

— Срок давности на те патенты давно вышел. Уголь много у кого есть. Но, кому надо, знают, чем дело кончится. Священна частная собственность, если это — собственность сильного!

— «Хорошо известно, что Фридрих Великий «в порядке меры возмездия» отказался в 1752 г. признать силезский долг по займу у британских подданных. С тех пор подобные попытки не предпринимались ни разу», — процитировал Виктор. — Классика. Всем заинтересованным лицам известно, чего нельзя делать ни в коем случае.

Цены на энергоносители гуляют вверх-вниз, биржи лихорадит. Но никто из тех, кто пока в здравом уме, крупнотоннажное производство не затевает. Экспериментальные установки не в счет, конечно. Они на мировых ценах не сказываются.

Виктор постоял, обводя внимательным взглядом панораму полутемного цеха, поржавевшие пути, паутину трубопроводов и тросов, разверстые челюсти камнедробилок. Повернулся к Фролову и тихо спросил:

— Значит, мечтали заводик запустить? Да, Егор Васильевич?

Ни капли не смутившись, Фролов подтвердил:

— Хотел, конечно. И сейчас хочу. Можно сказать, что мечтал, так тоже правильно будет. А что, для себя одного, что ли?! Мне, поверь, и того что есть, хватило бы!

— Егор Васильевич, почему вы это мне показываете? Свои дети, небось, есть.

— Им такое не поднять и не удержать, — досадливо отмахнулся Фролов. — Девки, что с них возьмешь. А ты удержишь, и даст Бог, совесть сохранишь. Так им сладенький кусочек и перепадет. Ты ж моих не обидишь?

— Ну, Вы и спросили, — улыбнулся Вояр.

К вечеру мины были сняты, подъездные пути, раскатисто рокоча мощным двигателем, расчищал армейский бульдозер. Через пару дней должен был прилететь из Питера старенький профессор, один из последних оставшихся в живых специалистов по законсервированному оборудованию. Дело пошло…

* * *

Ближе к вечеру, Вояр нанес визит Светличному, под управление которого был передан в райцентре небольшой, но изрядно разграбленный прежними хозяевами механический завод.

Юрий Иванович, несмотря на позднее время, был на заводе. Бросив текучку, повел Виктора в кабинет. Сразу бросилось в глаза, что интерьер директорского кабинета резко изменился.

На стене закрепили обыкновенную школьную доску, помимо компьютера на столе, в углу появился кульман и большой стол, заваленный железками.

Стоя рядом с кучей деталей, Виктор с интересом разглядывал небольшой, похожий на игрушку пистолетик. Два вертикально расположенных ствола, курок, короткая, буквально под два пальца рукоятка, отделанная шлифованными деревянными накладками. Черно-фиолетовое, цветом как грозовое небо, воронение и невероятная, буквально не от мира сего, чистота отделки поверхностей. В руке оружие сидело очень плотно, как влитое.

Внимательно приглядевшись, можно было заметить, что мастер все-таки отступил от классической конструкции. В ручке нашлось место для двух запасных патронов. Их, если аккуратно сдвинуть выполненную заподлицо с поверхностью тягу, пружина подавала прямо в руку.

Величина калибра, наличие нарезов в стволе и удобство удержания — все внушало уважение к маленькому пистолетику. Не удежавшись, Виктор за малым не засунул оружие в карман. Тут же смутился, положил на стол, и демонстративно заложил руки за спину.

— Возьмите, если понравилось. Порывшись в карманах, Вояр достал кошелек. Нашарил монетку, протянул ее оружейнику.

— Денег Вы не возьмете. Но есть примета.

— Да, я знаю, Виктор… Подарил бы автомат, да конструкция еще не доведена.

— Видел, как она не доведена. Впечатлен, если честно. Да и не я один.

— Ну как вы не понимаете?! Стрельба велась, почитай что в лабораторных условиях. Идеально вычищенное оружие, калиброванные патроны, отсутствие вокруг пыли, песка, грязи.

— Слегка понимаю, Малимона читал, интересовался, как проводятся испытания.

— Вот потому пока и не предлагаю. А так, Вам не жалко.

— А вот это, значит, уже отработанная конструкция? — поинтересовался Вояр, баюкая на ладони дерринджер.

— Это — да! Патент Элиотта, аж 1865 года. Излюбленное оружие картежников, дам полусвета, авантюристов и нищих. За океаном оно выпускается больше столетия. И признаков, что уйдет с рынка совсем — нет. Совершенство, в своем роде.

Дешево и очень серьезно. Два всегда готовых к бою ствола. Запредельная надежность и дешевизна производства. Осаленная свинцовая пуля, наносящая страшные раны. Антибиотиков в 19 веке не было. А сейчас — микробы уже к ним адаптировались. Плюс — тупое рыльце пули, буквально вбивающее в рану частицы грязной одежды. И никакого, в принципе, ограничения по калибру в пределах разумного.

— Как оно разбирается, не покажете?

— Чуть хуже, чем системы, привычные Вам, — с улыбкой ответил оружейник. — Без отверточки не обойтись. Зато, просто. Вот, извольте видеть: снимаем накладочки, и механизм как на ладони.

— Да, действительно просто. А этот крестик, значит, ставит боек то в верхнее, то в нижнее положение?

— В патенте эта деталь названа cam, кулачок. С ее помощью боек колеблется от верхнего до нижнего положения, однозначно устанавливаясь в одно из них. Обратно провернуться ему мешает плоская пружина, вот она, посмотрите.

— Да, вижу.

— И еще одна маленькая хитрость, заложенная автором патента 51440: ось качания расположена строго на линии симметрии блока стволов.

— Это как раз очевидно. Ось вращения строго посредине, а разница высот сторон кулачка как раз и обеспечивает удар то по верхнему, то по нижнему капсюлю. Действительно, просто и остроумно! Ни отнять, ни прибавить! И все-таки, Юрий Иванович, неужели Вы не внесли в конструкцию чего-то от себя? Не поверю, знаете ли.

— А вот посмотрите на накладочки изнутри. В них сменные проставки в патронники и запасной кулачок. В итоге, стрелять можно как стандартным патроном, так и составным боеприпасом, из пули и строительного патрона. Что, так сказать, под руками будет. Для оружия последнего шанса такое важно. И боевая пружина у меня не плоская, а стандартная, спиральная. Экстрактор, как видите, подпружинен. Стало на четыре детали больше, но никак не отразилось на надежности. И меняется легко. Ну, для запасных патронов, как видите, место нашел. В принципе, все давно известно.

— Вроде, просто. А ведь удивительная в своем роде вещь! При такой маленькой длине оружия, такой серьезный ствол.

— Да, ход пули по нарезам почти восемьдесят миллиметров. Сравнимо с ПМ. Вполне. Но тут еще и нарезка … специфическая.

— Расскажете, или секрет фирмы?

— Да нет никаких секретов. Попался мне как-то в руки учебник по внутренней баллистике некого подполковника Ингаллса. Двенадцатого еще года издания. Нет, не в бумаге конечно. Подобные раритеты немало стоят, зато добрые люди его оцифровали и выложили в сеть.

— Интересно, что вы могли почерпнуть из такой древности?

— Мелочь. Оптимальную форму нареза в стволе и метод ее расчета. Та самая полукубическая парабола, что применялась в морских орудия в те времена, когда из черного, желтого, бурого и прочих дымных порохов пытались выжать все. Очень было интересно читать. Особенно начиная со 173 страницы.

Теперь-то это не особо актуально, но делать хуже, чем могу… Нет, не буду.

— Расскажите, а? — заинтересовался Вояр.

— Извольте. Суть дела в том, что резец крюковой протяжки, выполняя в стволе нашу параболу, режет ее с увеличивающимся шагом. Лишь последние два с половиной калибра шаг постоянен ради стабилизации пули.

— И что это дает?

— Многое. Нетрудно понять, что чем круче нарез, тем сильнее он сужается. Резец-то в протяжке закреплен строго по оси! В итоге, пуля постоянно переобжимается. Меньше потери пороховых газов. По отношению к стандартной нарезке с постоянным шагом, процентов на пять. Врезание становится более мягким, уменьшается возможный эксцентриситет, меньше потери энергии. Выше точность, больше начальная скорость.

— Так ли это важно для оружия, из которого стреляют в упор?

— Говорил же, противно делать хуже, чем возможно. Особенность характера. Я все же, инструментальщик. И кстати, метров с десяти в тетрадный лист навскидку у меня из этого малыша получается. Так что, не слишком-то «в упор». Но, разумеется, основное предназначение именно то, которое Вы упомянули.

— А почему такое не применяют массово? На стрелковых системах посерьезнее, да уже на автоматах и винтовках выиграть пять-семь процентов начальной скорости, это кое-что!

— Нет смысла. Массовая технология, технология для вооружения миллионных орд, это ротационная ковка. На плохой случай — дорнирование. Прогрессивную нарезку по таким технологиям не исполнить. Незачем, справедливо полагают заказчики. И так современное стрелковое оружие в большинстве случаев может больше, чем стрелок. Вот поэтому и не делают…

— Понятно, Юрий Иванович. Я чего пришел-то. Расширяться вам надо. Помещения по соседству пустуют, и станки Вам нашли. Чего еще будет не хватать, добудем. Людей обучить сможете?

— А чем я, по вашему, тридцать лет занимался?! Именно этим: учил людей и обеспечивал производство.

— Ну, так значит, договорились?

— Конечно!

Уже собравшись уходить, Вояр вдруг остановился, обернулся к Мастеру, и широко улыбнулся:

— А я ведь вспомнил, как называли в Штатах Ваш подарок. Они называли его Poor Man» s Judge. Ближе всего по смыслу будет «судья нищего».

— Не романтизируйте железо, — недовольно откликнулся Светличный. — Какой там судья?! Всего лишь инструмент, один из многих. Судят люди. Потом, когда за Виктором захлопнулась дверь, Юрий Иванович проворчал ему вслед: —Poor men» s judge. Правильнее будет использовать слово «человек» во множественном числе; в том, кто в этих краях Судья, никто не сомневается.

Глава 13

Парой лет позже, профессор Стэндфордского университета господин Малкович отвечал на вопросы парочки дотошных и крайне заинтересованных господ в одинаковых серых костюмах. Стараясь не раздражаться, Драган, устало и монотонно излагал понятные любому истины:

— Запомните, господа, никакого феномена не было. Никогда. Что там придумывают журналисты, это не более чем их личные мнения.

— Тогда что вы скажете об известном вам заключении экспертов-психологов, которые заявили, будто дело в том, что щуку бросили в пруд с карасями. Природный манипулятор, к тому же получивший прекрасное домашнее образование, оказался в окружении людей, у которых власть годами повышала уровень внушаемости.

— До некоторой степени верно, но способности Виктора к манипуляции здесь не главное. Да, я знаю, однажды бывшие идеологи из ЦК с огромным успехом вытащили на телеэкран местечкового психиатра. Для коллективных сеансов затуманивания мозгов, так сказать.

Однако, заявить, что Вояру с его навыками менталиста оставалось только брать и лепить людей как глину, будет непростительной ошибкой.

Поймите, манипуляторов в конечном итоге разоблачают даже на сельских ярмарках. Потом — бьют.

В конце концов, манипуляция, это акт разовый, нечто сродни остроумному мошенничеству. Всех можно обмануть один раз, одного человека можно обманывать долго, но всех и всегда — еще не удавалось никому.

Люди, конечно же, до какой-то степени биоавтоматы, ибо в течение дня процентов 70–80 действий происходит на рефлексах, но вместе с тем, они все-таки иногда думают, господа.

Манипуляция имела место быть, но использовалась лишь как средство разрешения острых ситуаций. Долгосрочные проекты не могут быть основаны на манипуляции, а Вояр изначально затевал долгосрочный проект, поверьте.

— Драган, — заметил один из серых, — чуть подробнее о долгосрочности проекта, ладно? К примеру, не могли бы Вы прояснить, какие признаки о том свидетельствуют?

— Начнем с того, что основных действующих лиц проекта с самого начала и до сих пор отсутствует мотив личного обогащения. Более того, эта компания умудрилась так вывернуть социальные отношения в Новом Союзе, что деньги стали играть там весьма и весьма незначительную роль.

Но самое главное в том, что эти люди делали лишь то, о чем подавляющее большинство только мечтало, не надеясь на воплощение в обозримом будущем. Фактически, они повторили, взяв лучшее, успех команды Ульянова.

Слова «эти люди» убежденный либерал Малкович произнес с плохо скрытым отвращением.

— Это же пропаганда, не так ли, профессор? — с надеждой спросили серые.

— К сожалению, нет, — близоруко прищурился Драган, выбирая из стопки распечаток материал, специально заготовленный на такой случай.

— Вот, послушайте. Вояр сказал это на митинге в самом начале пути. В дальнейшем, запись транслировалась множеством радиостанций и телеканалов:

— «Людям пора, наконец, осознать простые истины.

В данный момент, позволить рыночному механизму быть единственным вершителем судеб людей и их природного окружения значило бы в конечном счете уничтожить человеческое общество.

Распоряжаясь «рабочей силой» человека, рыночная система в то же самое время распоряжается неотделимым от этого ярлыка существом, именуемым «человек». Существом, которое обладает телом, душой и нравственным сознанием!

Лишенные защиты, люди будут погибать вследствие своей социальной незащищенности; они станут жертвами порока, разврата, преступности и голода, порожденных резкими и мучительными социальными сдвигами.

Мы уже видим, как природа распадается на составляющие ее стихии; реки, поля и леса подвергаются страшному загрязнению; военная безопасность государства стала фигурой речи; страна уже не сможет обеспечивать себя продовольствием и сырьем.

Наконец, рыночный механизм управления покупательной способностью вот-вот приведет к тому, что предприятия будут периодически закрываться, поскольку излишек и недостаток денежных средств окажутся таким же бедствием для бизнеса, как засуха и наводнения — для первобытного общества.

Существующие рынки труда, земли и денег построены на иллюзии, фикции, подмене понятий, в конце концов!

Запомните: труд — это лишь другое название для определенной человеческой деятельности, теснейшим образом связанной с самим процессом жизни, которая, в свою очередь, «производится» не для продажи, а имеет совершенно иной смысл; деятельность эту невозможно отделить от остальных проявлений жизни, сдать на хранение или пустить в оборот; земля — это другое название для природы, которая создается вовсе не человеком, и, наконец, реальные деньги — это просто символ покупательной стоимости, которая, как правило, вообще не производится для продажи.

Мы пришли, чтобы исправить сложившуюся ситуацию».

Зачитав довольно длинную цитату, Малкович поправил очки и устало осведомился:

— Господа! Кто-нибудь себе представляет, как выглядели два года назад подобные заявления, произнесенные принародно? Это в дополнение к признанию деятельности кредитных организаций антинародной и массовому списанию долгов, в которые к тому времени ссудный капитал втянул полстраны.

— Это… — сразу не нашлись с ответом собеседники.

Заговорить серые сумели лишь после долгой паузы.

— Это … немыслимо … хуже любого коммунизма … подрыв, — почти синхронно прохрипели Правый и Левый, как решил называть их Драган.

— Между тем, ничего подобного, — заявил профессор, сполна насладившись написанным на лицах слушателей изумлением. — Никакого подрыва основ. Всего лишь весьма близкое к тексту цитирование одного достаточно квалифицированного экономиста, работавшего по поручению Рокфеллеров и Баруха. Можно сказать, малоизвестная широкой публике классика.

Сказанное непривычно, да. Но, господа, с выражением возмущения — к мистеру Нельсону Рокфеллеру. Мальчишка просто-напросто великолепно образован и берет лучшее, не смущаясь авторством. Приоритеты и возможные жалобы на плагиат, похоже, вообще его не интересуют.

— О каком образовании Вы говорите?! — недовольно сморщился один из серых. — Господин Вояр заканчивал механико-математический факультет. Специализировался на теории множеств, предмете настолько отвлеченном, что нормальные люди им никогда и не интересуются. Воспитывался преимущественно дедом. Тот действительно когда-то был физиологом, но о его работах никому ничего толком не известно.

Зато известно, что его когда-то вышибли из академических сфер то ли по поводу острого психического расстройства, то ли по поводу полной профнепригодности.

— Нет, с людьми вашей профессии положительно невозможно иметь дело! — возмутился потомок сербских эмигрантов. — Они посмотрели первый попавшийся учебник по теории множеств и сделали вывод, что она бесполезна, так как непонятна лично им! И не найдя работ старшего Вояра в открытом доступе, сочли, что их и не было.

— У нас хорошие эксперты! — огрызнулся один из серых. — И Вы, профессор, один из них. Потому излагайте, что накопали, а выводы предоставьте делать нам.

— Хорошо, — неожиданно миролюбиво согласился Малкович, вспомнив о грантах, любезно предоставленных ему на исследование проблемы.

— В общем-то, с точки зрения неподготовленного человека со стандартными, принятыми в обиходе реакциями, Вы правы. Однако такого рода казуальная атрибуция страдает неполнотой.

— Говорите проще, профессор.

— Хорошо. Их Совет провозгласил: «Мы, русский народ, в целях образования более совершенного Союза, утверждения правосудия, обеспечения внутреннего спокойствия, организации совместной обороны, содействия общему благосостоянию и обеспечения нам и нашему потомству благ свободы, учреждаем и принимаем этот Основной Закон обновленного Союза Республик». И ни слова о социализме!

— Эти гады стащили преамбулу нашей Конституции, слово в слово!

— Повторяю, вопросы плагиата Виктора не интересовали. Как он объяснял, лучше придумать нельзя, потому надо просто брать готовое, сразу включая Поправки в текст. Хотя бы из того соображения, что экономятся средства на труд крючкотворов. Наш текст — рабочий! Как вы думаете, это прибавило им сторонников здесь, у нас?

Особенно если прибавить к сказанному слова Вояра, что он всего лишь действует подобно тому, как поступили Мировые Судьи графства Беркшир, собравшиеся 6 мая 1795 г., в период жестокой нужды, на постоялом дворе «Пеликан» в Спин-хемленде (неподалеку от Ньюбери)?

Они постановили, что тем, кто заработать не может, следует выдавать денежные пособия в соответствии со специальной шкалой, привязанной к ценам на продукты, чтобы нуждающимся был таким образом обеспечен минимальный доход независимо от их заработков

Почти так же, как в 18 веке, Совет фактически заявил о том, что он возрождает на практике дотоле умозрительное «право на жизнь». И считает, что оно есть у людей только тогда, когда общество готово помогать каждому из своих членов на практике.

Такие действия вполне отвечают национальному характеру наших людей, не так ли?

— Да, конечно. Было море восхищения и орды добровольцев, отправившихся за океан, — с неохотой подтвердил Правый. — И головной боли тоже. Как и все прозелиты, они желают быть святее Папы римского, и действуют по букве и духу Закона Отцов-Основателей…

— Чего у нас, здесь, давно уже не делают, — желчно закончил фразу профессор. — Особенно, если прибавить к тому раздачу земли в виде хомстедов. Но об этом мы поговорим позже.

Теперь, в соответствии с вашими пожеланиями, вернемся к вопросу об образовании.

Подобно Теди Рузвельту и многим известным политикам, Виктор получил преимущественно домашнее образование. Будто бы кто-то из его родни понимал, что школа призвана наградить будущего гражданина лишь комплектом заранее обусловленных морально-когнитивных увечий. Но не знаниями.

Обучение экстерном не оформлялось, оно тогда в СССР категорически не приветствовалось, потому мальчик просто подолгу отсутствовал в школе на основании разнообразных справок о болезнях.

Теперь нам понятно, что те справки были липовыми, поскольку, занявшись в старших классах десятиборьем, Виктор легко выполняет к 17 годам норму Мастера Спорта СССР.

Также, он умудрился использовать школу как некий аналог психологической лаборатории, с успехом ставя опыты на всех, кто ему там подворачивался под руку, от одноклассников, до учителей.

— Вы не преувеличиваете, проф.? — раздраженно осведомился левый. — Ну какие-такие опыты мог производить над людьми мальчишка?!

— Хорошо, попробую пояснить — с ангельской кротостью согласился Малкович. — Видите ли, вы заплатили достаточно для того, чтобы не полениться поговорить со всеми бывшими одноклассниками Вояра. Всеми, кто был доступен на момент моей поездки в Россию.

— И что же вы выяснили.

— Скорее, подтвердил свои опасения. Знаете, у нашего героя были достаточно забавные развлечения с самого детства. Можно сказать, с младших классов.

— Подробнее, пожалуйста!

— Хорошо, — еще раз повторил Малкович. Как вам нравится первоклассник, развлекающий друзей наскоро созданными зрительными иллюзиями? Или наивными рисунками, свидетельствующими о неплохом знакомстве с работами Мориса Эшера? Некоторые я выкупил. Гляньте, что рисовал семилетний Вояр, не стесняйтесь, господа!

— Да, это мы как-то пропустили…

— Вы просто не знали, что искать. А я — знал. Потому не поленился просмотреть чудом сохранившиеся библиотечные формуляры Виктора, особенно записи, оставшиеся в системе межбиблиотечного абонемента.

Была у Советов такая милая привычка, хранить МБА формуляры по двадцать пять лет. Там — книги на шести, как минимум, языках. В том числе, на арабском, греческом, латыни, санскрите. Про английский и немецкий и говорить-то неудобно. В советской школе, сами понимаете, так никто не учил.

— И заметьте, — привлекая внимание слушателей, профессор воздел вверх указательный палец. — В добытой с немалыми трудностями автобиографии указано стандартное: английский со словарем. Как вам это нравится, господа?

— Скрытен, выдержан, опасен, — прокомментировал Левый.

— Совершенно верно! — вновь воздел вверх палец профессор. Но знаете, это далеко не все. У нашего милого школьника была привычка играть в шахматы по правилам кшатриев.

— Это как?

— В такой игре делаются перерывы. Скажем, каждые десять минут. Перерыв вдвое короче паузы. Получается, пять минут прогулки вдали от доски каждые десять минут игры. По очереди, один из партнеров вправе снять с доски или переставить любую фигуру. Если вернувшийся этого не заметит, все правильно. Заметит — штраф. Есть минимальное и максимальное время, за которое необходимо сделать ход. Обычно минимум — три минуты, максимум — пять. Чтобы не возникало разногласий, запись ходов обязательно ведет кто-то третий. Да, забыл. В некоторых версиях игра ведется на 121 клетке, и разрешается использовать сбитые фигуры противника как свои. Менее чем на двух досках не играют.

— Интересная забава.

— Именно, — согласился профессор. — Колоссально обостряются способности к запоминанию, господа. Особенно когда начинаешь играть сразу на десятке досок, а на ход есть лишь все те же три минуты. Алехин, говорят, мог на тридцати, но это — гений. Теперь Вы станете возражать, что элементы специальной подготовки прослеживаются четко?

— Возражать не будем, — в один голос отозвались собеседники.

— Так ведь это еще не все. Когда наше дитятко подросло, пришел черед ролевых игр со сверстниками, в которых они охотно участвовали. Потому как было интересно. И вот так, между делом были повторены классические эксперименты Гальтона, Павлова, Милгрема, Эриксона и классический комплекс Института Экологии Человека. Тот самый, для продвинутых специалистов по applied psychology. Последний — вообще никогда не афишировался, потому я ума не приложу, кто ставил парню методики.

Некоторые очень забавные детские истории свидетельствую о том, что объект изучения не только читал, но и творчески переработал воззрения Ортеги и Лурье применительно к советскому социуму. И вновь, под руководством серьезного эксперта.

Последнее. Та самая теория множеств, о которой так презрительно отозвались ваши эксперты — на самом деле является фундаментом математической логики. Страшненького, по большому счету, инструмента…

— Последний вопрос на сегодня, профессор. Охарактеризуйте Ваше видение ситуации вокруг исследуемого феномена.

Досадливо скривившись при повторном упоминании так не понравившегося ему определения, профессор ответил:

— Поначалу, в автономии и ближайших к ней районах сложилась типичная для любой смуты ситуация. Как гражданская, так и военная администрация, застигнутые тектонического масштаба подвижками общественных процессов, по сути были укомплектованы одинаковыми людьми: гражданскими менеджерами. То есть, личностями, склонными минимизировать любые риски и всегда готовыми к разумному компромиссу.

По хорошему, утвердившимся в столице реформаторам было вполне достаточно обозначить перед каждым из оказавшихся между молотом и наковальней, ясные и однозначные гарантии сохранения уровня доходов и влияния в регионе, и затею с новым составом Советов и Ополчением неминуемо бы свернули. От добра добра не ищут.

Но так уж сложилось, что реформаторы к моменту описываемых в книге событий полностью ошалели от безнаказанности. Остановить их могла только пуля или петля. В точности по старине Марксу, писавшему об отношении деловых людей к пороговым уровням доходности бизнеса.

В строгом соответствии с постулатами никогда не мывшегося (исторический факт, господа!), страдающего от паразитов и десятка кожных болезней бородатого еврея, прежняя элита была приговорена. Как минимум, к утрате активов и бегству. Сложив два и два, она по необходимости начала действовать.

Азбучная истина, безусловно известная вам: без крайней нужды никого не следует загонять в угол, тем более, заранее обрисовывать нерадостные перспективы. Планируя чье-то полное и окончательное уничтожение с жертвой следует вести себя уважительно, бережно и до поры не пугать.

Такой линии поведения придерживаются не только разумные люди, крупные хищники ведут себя точно так же, используя страх лишь в самом конце охоты. Когда исход уже ясен и осталось только окончательно деморализовать испуганную жертву. Но фундаментальный закон загонной охоты на людей был нарушен.

Назначенный по критерию личной преданности и управляемости политический бомонд и новоявленные олигархи попросту не могли поступить по-другому. А чего еще можно ожидать от людей, привыкших безнаказанно разворовывать все, до чего дотягиваются руки: от гуманитарной помощи до собственности, созданной поколениями их предков.

Стратегии на сколь-нибудь далекую перспективу у помойных крыс не бывает. Ее с успехом заменяют всегда готовые к вылету «Джеты» и «Гольфстримы», и полученные от нас методички.

У методичек, руководящих указаний и прочей макулатуры есть два фундаментальных недостатка: во-первых, всего предусмотреть невозможно. Во-вторых, система, управляемая в «ручном режиме», не создает обратных связей, обеспечивающих ее дополнительную устойчивость. Потому, реагирует на неожиданные изменения шаблонно и с большой задержкой.

Даже столкнувшись с типовым, абсолютно законным противодействием, государственная машина оказалась способна лишь к предписанным реакциям. Что по определению, всегда проигрывает в эффективности обостренному инстинкту самосохранения людей, поставленных на грань выживания. В таких случаях государство способно победить лишь за счет чудовищной инерции запущенных процессов, то есть далеко не всегда.

В подавляющем большинстве случаев, наибольшие шансы на победу имеет та сторона, за которую играет Личность. Тоже, кстати, старый закон.

Однажды Заратустра саркастически пошутил: «Была бы Личность, а уж История случится обязательно». Как мы видим, шутка старику удалась, полторы тысячи лет прошло, но люди — помнят.

Короче говоря, в создавшихся обстоятельствах объект вашего интереса закономерно эволюционировал в политика.

— А что, политики так уж серьезно отличаются от нас, грешных? — скептически подняв брови, осведомился Правый.

— Несомненно. Большая политика — занятие не для человека, во всяком случае, такого, каким его предполагает большинство. Одновременно обладать беспощадно — объективным, предельно логичным мышлением, каменным сердцем и стальными яйцами — это немного слишком для добропорядочного гражданина, как выразился в 50-х годах 20-го века один знаменитый француз. Он, кстати, всеми упомянутыми качествами обладал в полной мере, потому к его словам следует относиться серьезно.

При всей внешней схожести с людьми, ведущие политики — это, совершенно отличная от всего остального человечества категория двуногих прямоходящих. Не умнее, не лучше, не цивилизованнее остального человечества. Но — другие. Можно сказать, это погонщики людей по призванию, обуреваемые сверхценными идеями. Люди с повышенным в разы по отношению к норме уровнем энергетики, полностью лишенные каких-либо моральных ограничений. Даже если они с пеной у рта доказывают обратное.

Стоит заметить, что большинство идей, захватывающих воображение народных кумиров, им не принадлежит. Более того, зачастую это изысканно-алогичные, человеконенавистнические, вредные для живущих порождения извращенных умов кабинетных теоретиков. Тем страшнее бывает, когда подобное непотребство воплощаются в жизнь.

Явление, широко известное как харизма — на самом деле явственная, легко читаемая в глазах, жестах, манере себя вести готовность убирать преграды на своем пути любыми способами. Такого действительно следует бояться. И боятся. А чтобы оправдать свой подсознательный страх, говорят о почтении, трепете перед авторитетом, благородством, уважении и прочем, призванным хоть как-то прикрыть инстинкт самосохранения вопящей от ужаса голой бесхвостой обезьяны.

Да и как их не бояться, политиков, они же и говорят-то не по-людски:

— «Мочить в сортире», — эта фраза вообще на первом месте, полууголовный перл в исполнении главы государства.

— «Я освобожу вас от химеры совести» — сказано хуже, но ненамного.

— «Гастреливать, непременно надо больше гастреливать», — почти безобидно, по-доброму изящно, с чуть картавым французским прононсом, приобретенным за долгие годы эмиграции, грассировал самый человечный.

На таком фоне предложенная Вояром безопасность, достоинство и благополучие смотрятся подарком с Небес.

Радует лишь одно. По-настоящему серьезных политиков не бывает много. Появление яркой личности в этой области человеческой деятельности неминуемо приводит к тому, что менее одержимые либо уходят в тень сами, либо уничтожаются физически.

— Ну, это мы и сами знаем, — ответили благодарные слушатели.

* * *

Преподаватели Лондонского Королевского Колледжа совершенно заслуженно славятся своей изобретательностью и способностью мотивировать студента учиться лучше.

Если бы дисциплина «внушение мотивации» существовала, преподаватель политологии Оливер Френсис II обязательно получил бы звание «мастер-наставник». Как только сведения об организации ополчения достигли залитого весенним солнцем Лондона, Оливер пришел на занятия с кипой газет и распечаток.

— Господа, — с довольным, как у обожравшегося сметаной кота, лицом, начал он урок. — Мне будет намного легче вести занятие, если выяснится, что в этом классе помнят магистра математики Вояра.

По классу волной прокатились веселые шепотки.

— Замечательно, — подумал мистер Френсис, — похоже, о Викторе здесь слышали.

Тем не менее, счел не лишним напомнить:

— Этот, без сомнения, достойный джентльмен в прошлом году был у нас по программе обмена студентами.

— И вовсе он не джентльмен! — послышалась громкая и крайне раздраженная реплика из задних рядов.

— Кто сказал? — мгновенно спросил Оливер, всматриваясь в обитателей «горы», вдруг попытавшимися стать незаметными. — А, это был мистер Игер! У нас только он так прожевывает гласные. Итак, мистер Игер, почему, по вашему мнению, Вояр — не джентльмен?

— Он не имеет титула и ведет себя неподобающе.

— По поводу титула вы твердо уверены?

— Э… — Мистер Игер, судя по манерам и достижениям Виктора, о его благородных предках вскоре будет известно многое. Даже если таковых не было. Но я клянусь вам, леди и джентльмены, их обязательно обнаружат!

Переждав недоуменный шепот аудитории, мистер Френсис продолжил:

— Таким образом, вопрос о достоинстве у нас отпал сам собой. Остается неподобающее поведение. Что сэр Виктор делал неподобающего?

Ученики заговорили наперебой. Оказывается, за свое недолгое пребывание в колледже Виктор успел стать местной знаменитостью.

— Он приволок откуда-то ящик фломастеров и подбил общежитие устроить фестиваль боди-арта! Нас тогда фотографировал Берни Роджерс из «Таймс», а мы ничего не знали, — пожаловался чрезмерно полный юноша по имени Майк — А потом все спохватились, что смывать чернила нечем, пришлось лить виски. И запивать им пирожные. «Гвенливет» Виктор заказать не забыл!

По тому, как парень мотнул головой, было понятно, с тем виски ассоциируется многое…

— Почему же такое поведение не подобает джентльмену? — спросил преподаватель.

— Потому что он нарисовал на мне дракона с головами Сталина, Ленина и Че Гевары, и этот дракон забавно шевелил крыльями и хвостом, когда у меня трясся жир! И все смеялись! А у меня обмен веществ, мне виски совсем нельзя! — выпалил парень. — Так до сих пор трехголовым дразнят!

— А еще он уговорил девчат из группы подержки маршировать по крыше топлесс! — со вздохом сообщила конопатая молодая леди с явно ирландскими корнями.

Что девушки делали на крыше, преподаватель спросить не успел. Жалобы посыпались одна за другой.

— Я ездил с ним во Францию на футбол, — сообщил лучший регбист колледжа Брэндон Мид. — И там, глазом не успел моргнуть, как вместе с русскими дрался против каких-то тряпкоголовых. Потом мы вместе с французами лупили бошей. Но я ночевал в участке, а Вояр дал полицейскому в глаз, сиганул через забор и был таков.

— Теперь понятно, кто принял болельщиков «Манчестера» за немцев, — ехидно прокомментировал Оливер.

— Он пишет стихи на латыни о гильбертовых пространствах и теории инвариантов, а не о девушках! — с обидой произнесла первая красавица класса Кларисса Джун.

— На спор ходил по канату, протянутому между корпусами в кампусе, — поделился неприятными воспоминаниями Эдвин Поп. — Все, кто поставил на то, что Вояр сверзится, проиграли приличные деньги. Мне пришлось месяц голодать.

— А Вояр?

— Всегда угощал пивом с хамоном. У него в холодильнике это добро не переводилось, — с неохотой признался Поп.

— А если бы он тебя о чем-нибудь попросил? — спросил мистер Френсис.

— Да без проблем!

— Ясно!

Затем преподаватель, прерывая бурный поток воспоминаний, поднял руку и воскликнул:

— Минуточку внимания!

Выждал классические пятнадцать секунд, необходимых для того, чтобы в классе смолкли последние шепотки, после чего задал вопрос:

— Так каково основное предназначение джентльмена?

— Вести за собой людей, — автоматически ответил Брэндон Мид. Как профессиональный регбист, он почти ни о чем не задумывался, предпочитая действовать на рефлексах. Тех, кто слишком долго соображает, в старинных аристократических интернатах без жалости лупят розгами. И смысл в этом есть. В общем, именно поэтому Брэндон успел раньше всех.

— Именно! — восхитился Оливер. — Вы же всё прекрасно знаете! И это здорово! Плохо то, что ни один из вас не проанализировал поведение Виктора. В каждом из случаев, о котором Вы рассказали, раскрывалась его личность, понимаете? И в каждом случае, за исключением одного, о котором рассказала Кларисса, он вел за собой людей! То есть, поведение, которое вы считали неподобающим, на самом деле было в высшей степени джентльменским.

Класс озадаченно притих. Было слышно, как о промытое до хрустального сияния окно бьется жирная сизая муха. Насладившись разлитым в воздухе недоумением, мистер Френсис продолжил:

— Итак, как положено делать при защите диплома, пойдем, начиная с первого вопроса. Майк сообщил нам о фестивале боди-арта. Господа, для нас в данном случае важно понимать, что это устроил, организовал и с блеском провел магистр Вояр, за что честь ему и хвала.

Рисунок на вашем теле, Майк, тот самый, шевелящий крыльями дракон — просто штришок к портрету человека, нарисовавшего его. У Виктора твердая рука и он понимает анатомию человеческого тела. Любого джентльмена такие качества только украшают. Потому рисование, развивающее мелкую моторику рук — неотъемлемая часть воспитания юного лидера. Помимо всего остального, рисунок карандашом учит лаконичности и точности.

Продолжаем. Умение уговорить скромных девушек, ревностных прихожанок англиканской церкви, промаршировать топлесс — это тоже не лишнее для джентльмена качество. В этом мире слишком многое зависит от женщин, чтобы пренебрегать возможностью наслаждаться общением с ними. Тем более, возможностью манипуляции.

— Он и не на то мог бы нас уговорить! — смешно двинув конопушками, сообщила классу Джун.

Ученики сохраняли напряженное молчание. Неуместная шуточка Клариссы будто бы ушла в никуда. На лицах без пяти минут выпускников застыло полное заинтересованности внимание. Так голодный смотрит на подрумянивающийся кусок мяса.

Мистер Френсис прошелся между рядами старинных, светлого дуба парт, выделанных еще при ранних Стюартах. Потом заговорил вновь. Слова его падали на учеников, будто тяжелые камни, прижимая молодых людей своей тяжкой определенностью.

— Все остальные примеры — из того же ряда. За исключением последнего — обиды Клариссы. Но даже этот случай наглядно демонстрирует нам превосходство Виктора на большинством из сидящих здесь.

— Кто тут способен складывать рифмованные строки на латыни? — могильной плитой упал на класс безадресный, как бомбежка по площадям, вопрос.

— Кто способен с одинаковым успехом договариваться с русскими, албанцами, англичанами и французами? Кто понимает речь и повадки арабов и прочих мусульман? Хоть один из вас может похвастаться знанием шести языков? Да таким, что носители языка говорят с ним, как со своим.

— С чего вы взяли? — огрызнулся Эдвин.

— С того, что вы плясали под его дудку, Эдвин. Вы — все — слушали магистра Вояра как своего, понимаете?! А он — просто от души развлекался!

Кстати говоря, Виктор, идя по канату, ничем не рисковал — у настоящих джентльменов стальные нервы. Их хорошо воспитывали, понимаете? Вы же ставили данные вам родителями гинеи на падение. Ну не глупость ли?

Или вот вы, Брэндон. Ну какого лешего вы вместе с незнакомыми вам русскими дрались у ворот стадиона непонятно с кем?

— Виктор… — начал говорить Брэндон, осекся и смущенно замолчал.

От стыда многие участники буйных забав русского, потупили взоры.

Преподаватель не спеша вернулся на кафедру, слегка постучал по пюпитру указкой, и пользуясь безраздельным, напряженным как струна внимание класса, подвел итоги:

— Итак, вы убедились на собственном опыте, что джентльмен или леди — лишь те, кто способен и действительно ведет за собой людей. Теперь это утверждение врастет вам в плоть и кровь, оно подтверждено вашим личным опытом. Кроме того, вы поняли, как отличить джентльмена от всех прочих двуногих бесхвостых приматов.

Далее, из прочитанного вам курса следует, что всегда и во всех случаях возглавляют революции исключительно джентльмены. Их этому учили. Они это умеют, они к этому готовы. Джентльмен умеет легко поставить на место хама, и способен за считанные минуты переубедить толпу вооруженных простолюдинов. Знает, как и способен на практике подчинить своей воле людей многих национальностей. Понимает, что секрет успеха кроется в умелом упр авлении людьми, используемыми в своих интересах.

Профессионально владеет риторикой, логикой и осведомлен об основах тактики и стратегии вооруженной борьбы. И это — всего лишь необходимый минимум.

В классе кто-то вполголоса вспомнил, что Вояр часто цитировал Гераклита и Ксенофонта, особенно, «Анабазис».

— По молодости с джентльменами случается, — продолжал преподаватель, — затеять какую-нибудь мелкую войну или революцию просто чтобы почесать когти. К примеру, вам должно быть известно об одном молодом человеке, отправившемся создавать свое государство с пятью пулеметами и пятьюдесятью сторонниками. Класс не отреагировал на провокацию. Пример был хрестоматийным. Мистер Френсис продолжил:

— Психологи говорят, что у молодых людей, прошедших подобающее обучение, это просто реакция на неожиданную свободу после многих лет суровой муштры.

Все присутствующие прекрасно понимали преподавателя. Сложно забыть интернат. Британские привилегированные интернаты — вне времени. И потому их никто, из учившихся там, никогда не забудет. И подросших детей повзрослевшие господа вновь отправят именно туда.

Туда, где холодные, никогда не обогреваемые спальни. Где приходится играть в регби под дождем на раскисшем от грязи поле, а после, стискивая зубы, отмываться в ледяной воде.

Юные джентльмены навсегда запомнят парфорсную охоту, во многом подобную Дикой, когда приходится править через поваленные стволы с торчащими в разные стороны кривыми сучьями, каждый из которых способен стянуть с седла седока или распороть брюхо лошади. Не забудутся и постоянные, не прекращающиеся издевательства ребят постарше. Розги, демонстративно отмачиваемые в дубовой кадушке, поставленной на видном месте. И бесконечные, выматывающие психологические экзерсисы преподавателей.

При этом, за тех кто не выдержал, интернат ответственности не несет. Потому, да, бывает. Выбравшись на волю, где (о чудо!) в душе всегда есть горячая вода, по туалетам не гуляют сквозняки, в спальне — тепло, никто не требует 17 оттенков понимания и не заставляет придумывать многослойные логические концепты, молодые люди иногда считают себя просто обязанными оторваться по полной.

Кто-то едет в Гоа и Непал, кто-то уходит на яхте в круиз, дабы всласть почудить с податливыми, мягкими, как глина азиатками, кто-то вступает в ряды вооруженных сил, надеясь совместить романтику дальних странствий с карьерным ростом.

Поэтому никто не удивился, узнав, что Виктор пошел служить своей далекой Родине. Джентльмен всегда остается таковым, даже если он числится ботаником или филологом.

Но вот то, что прозвучало дальше, вызвало неподдельное удивление.

— Наш милый магистр теперь глава Русского Ополчения, — сообщил мистер Френсис. — И развлекается тем, что методично стирает с лица земли один маленький, но вредный народец. Зная Виктора, уверен, что скоро от нохчей не останется ни единого человека, как на нашей земле не осталось ни одного пикта. И если кто-то даже убежит, то единственно, чего беглец добьется, это небольшой отсрочки.

С этими словами преподаватель раздал классу кипу прекрасно иллюстрированных материалов о разгоревшейся в Подгорном Крае войне. Наибольший успех фотографии седого как лунь Вояра имели у прекрасной половины человечества.

Потом мистер Френсис спросил:

— Как вы думаете, чем займется Виктор после того, как за пару месяцев угомонит горцев?

И сам же ответил на вопрос:

— Ему потребуется еще больше власти, господа. И я, право, не знаю, на чем он остановится. На месте тех, кто сейчас сидит в Кремле, я бы уже начал беспокоиться…

Вновь прогулявшись между рядами, Оливер остановился у окна так, что перед внимательно смотрящими на него учениками предстал лишь темный силуэт. И класс услышал давно известные максимы, вдруг прозвучавшие свежо и остро:

— Настоящих леди и джентльменов в любой стране крайне мало, что, безусловно — благо. Но полное их отсутствие гарантированно губит страну. Джентльмен — этот тот самый цадик, на которых держится мир, и о которых так любят поговорить иудеи.

Как вы теперь понимаете, уделом талантливых недоучек становится как максимум, бунтарство. Их не учили тому, что я пытался в течение долгих лет в вас впихнуть.

Запомните: все удачливые революционеры так или иначе получили соответствующую подготовку, что бы ни говорилось в их официальных биографиях. Как вариант, джентльмены безмолвно стоят за спинами рвущихся к успеху революционеров, держа их сердца в своих ладонях. Сити было есть и будет центром мира, и так пребудет вовеки.

Там, где правит Ее Величество, революционеров не бывает. Все остальные удачливые мятежники, то есть французские, немецкие, российские, гвинейские и так далее — выходцы из более или менее интеллигентных семей, обученные нами или по нашим пособиям.

— А американские? — последовал вопрос.

— В Соединенных Штатах водятся маргиналы и экстремисты, но революционеров там нет, не было, и быть не может, — ответил преподаватель.

— Почему?

— А вы не обращали внимания, что ВСЕ американские президенты так или иначе несут в себе кровь короля Иоанна Безземельного? — вопросом на вопрос ответил преподаватель. И, не дожидаясь реакции еще раз удивленного класса, продолжил:

— На завтра подготовьте мне аргументированные ответы, почему потерпел неудачу нигерийский подполковник Бука Сука Димка. Что он сделал правильно, и где ошибся.

И помните всегда: недоучка в нашем сложном, пронизанном массой взаимосвязей мире — обречен. Постарайтесь достойно ответить на экзаменах и совершенствовать свои знания всю жизнь, — закончил урок преподаватель.

* * *

Значительно более точные выводы о происходящем в Подгорном Крае, причем намного раньше, сделали — да кто бы сомневался? — они, пикейные жилеты из самого лучшего города у самого синего моря.

Время идет, и кафе, в котором о хребет Мони регулярно ломали кии, уже не то. Давно никто не носит пикейных жилетов. Люди поменялись, но не в главном. Поговорить в кафе за жизнь по-прежнему любят многие.

Профессор еще не приступал к осваиванию гранта по изучению феномена Вояра, мистер Френсис также не помышлял о лекции с использованием образа нашего героя, но старики, предпочитающие со вкусом выпивать у моря, предвидели многое.

— Какие старики? — спросите вы меня. — Старикам сейчас не хватает денег заплатить за квартиру, какое уж тут кафе?!

И я отвечу: они бывают разные, старики Черноморска. Некоторые за свою долгую жизнь стали своего рода ходячими энциклопедиями по методам и средствам выживания. Они с успехом уворачивались от загребущих ручонок бог знает какой по счету шайки жуликов и воров, и потому могут себе позволить …

Уже в середине мая, когда фонари так красиво просвечивают малахитово-зеленым светом сквозь цветущие каштаны, дядя Сема отложил в сторону газету, и, вздохнув, высказался:

— Я им теперь даже не сочувствую.

— Почему?

— Бесполезно, — сказал Семен Семенович, и махнул рукой.

— Почему? — прервав шахматный блиц, спросил с соседнего столика его многолетний партнер Арон. О ком идет речь, Арон понимал с полувзгляда.

— Я знал эту семью, Арон. И я таки хорошо знал дедушку этого молодого человека. Он из ребят Григория Евсеевича, вы помните, семья из Елисаветграда.

— Тогда остается только понять, чего ради Вояры влезли в это тухлое, пахнущее большими потрясениями дело.

— Мне кажется, кто-то сильно оскорбил эстетические чувства молодого человека, и он теперь желает сделать мир чуточку лучше.

— Если так, то да, — согласился Арон. — Какой нам смысл сочувствовать дохлым недоумкам?

Глава 14

Если в чистом поле вдруг натоптали дорогу, и поставили указатель со словами: «Пункт приема граждан», не удивляйтесь. Ненужных ей более граждан власть переводит в категорию вторсырья, относясь к ним, словно люди вдруг превратились во что-то, имеющее лишь остаточную ценность. Так относятся к стеклотаре, макулатуре, металлолому, отработке масел и прочим вторичным ресурсам.

На самом деле, стыдливое и уклончивое название «пункт приема граждан» подразумевает, что перед вами лагерь беженцев. Но во имя сохранения общественного спокойствия, некоторые будоражащие воображение слова произносить не велено.

Никаких беженцев нет — мы просто принимаем граждан, решивших пожить в чистом поле. Гражданской войны — нет, есть отдельные случаи терроризма. Геноцида русских нет — случались отдельные досадные инциденты. Реставрации капитализма не было — кругом благолепие, социальная гармония и демократия. Это — азбука пропаганды.

В то лето пункты приема граждан росли как грибы после дождя. Пункт приема граждан, это даже не лагерь беженцев, все значительно хуже, это место, где государство собрало людей, которых, вообще-то планировало убить. Убить руками горных дикарей, ошалелых от внезапно свалившейся на них свободы убивать. Но, к дикому разочарованию власти, некоторым русским удалось из-под топоров убежать. Теперь они в пункте, организованном для их приема.

В пунктах приема граждан собираются те, кому действительно некуда деваться. Прочие стараются добежать до родни, друзей и знакомых. Люди у нас намного добрее государства, внезапно ставшего всеобщим врагом. Люди — примут.

Ряды выставленных по линейке разномастных палаток. Частично армейских, частично изготовленных из того пластика, что идет на навесы для торговых точек и автомобильные тенты. Несмотря на поднятые пологи, там форменная душегубка, а зимой можно просто сгореть или задохнуться от дыма разномастных буржуек, которые когда-то ставились в вагоны для перевозки восьми лошадей или взвода солдат.

Дорожки. Частично это наскоро сколоченные из досок настилы, частично — гравийная или вовсе песчаная отсыпка, судьба которой — быть втоптанной в грязь после первого дождя.

Несколько криво поставленных фонарей на бетонных тумбах, строительные бытовки, приспособленные для администрации. Запах казенной еды, лицемерная забота. Хлорка, выедающая глаза и запах фекалий из неглубоко отрытых отхожих ям.

Выражение неприкрытого презрения в глазах то ли администрации, то ли надзирателей. «Когда же вас черти утащат?!» — легко читается на казенных лицах.

Без-на-де-га… Жа-ра… Тоска… Короче, классическое состояние депривации и отчаянной беспомощности, когда человек начинает жалеть, что еще жив. Когда думает: «Чем такое, лучше бы меня застрелили, или, хотя бы ткнули ножом».

Длительное пребывание в таком состоянии заканчивается плохо. Терять себя человек начинает через две-три недели, через пару месяцев ломается характер у самых стойких.

Все, дело сделано. Теперь эти люди будут помнить безнадежность и страх, потому удовольствуются малым. Прописанное в предоставленных «партнерами» методичках активное психокондиционирование завершено. Можно развозить бедолаг в депрессивные регионы, расселять по гибнущим деревням, отправлять на низкооплачиваемые работы не по специальности, и ничего не опасаться.

Примерно так же в тюрьмах оптом ломают гордецов, прямо с этапа подставляя их под ментовские дубины. Так обреченных подставляют под кулаки актива и помощников администрации. Так, подвергая коллективной обструкции, во времена корейской войны «перековывали» американских военнопленных. Так дембеля, заставляя зеленого салагу держать на вытянутых руках табуретку, ломают характер пришедших с гражданки парней, внушая им тупую и нерассуждающую привычку к покорности. При всем разнообразии внешних проявлений и методик суть проста: запинать человека морально или физически — неважно, до такого состояния, чтобы он дошел до индуцированных психозов, расстройств суждения, готовности ради сохранения рассудка принять любую навязанную идеологию, модель мира и манеру поведения.

При некотором желании, в течении пары месяцев из большинства обывателей можно вылепить хоть пламенных коммунистов, хоть оголтелых расистов, хоть ревностных католиков, хоть ваххабитов со взрывным устройством на поясе.

Люди, в большинстве случаев, оказываются всего лишь расходным материалом. Революции и социальные катаклизмы, приписываемые коллективному творчеству масс, на поверку оказываются всего лишь хорошо подготовленными и щедро проплаченными экспромтами. Запомнили?

А вот это — запишите для памяти: наука подавления развивается со времен появления государства и в данный момент ее можно назвать достигшей совершенства. Из этого следует, что в правильно организованном обществе у граждан для организации сколь-нибудь организованного сопротивления просто нет ресурсов, ибо сами граждане — всего лишь ресурс. Таково реальное положение дел.

Потому за умы и руки граждан, как и за любой ресурс, существует конкуренция. Примеры такой конкуренции проще всего рассматривать на выборах. Потом ресурс эксплуатируется.

Если беспристрастно рассмотреть ситуацию того лета, то получается, что государство сочло русских граждан Автономии — избыточным, подлежащим утилизации активом. И постаралось от такого актива всеми возможными способами избавиться, что и было бы в итоге проделано с большим успехом.

Но… Как это всегда и бывает на Руси, случился казус. Ровно тот же самый ресурс потребовался ополчению. Выброшенные на обочину жизни граждане неожиданно оказались востребованы.

Как вспоминают очевидцы, такое стоило посмотреть! Когда, не замечая шлагбаумов, на территорию, пропитанную безнадежность, сначала врывается боевая машина, а потом заезжают чисто отмытые, желтенькие как цыплята, автобусы. Когда в лагере становится тесно от бодрых, резких в движениях молодых парней, увешанных оружием и добрых психологов в белых халатах, тут же приступающих к сортировке людей. Когда, как из под земли, появляются полевые кухни с качественной кормежкой, самых больных и ослабленных тут же увозят на лечение, головы у людей идут кругом и расправляются плечи.

Потом мужчинам с потухшими глазами говорят, что хватит заниматься пролеживать бока, домой пора. Люди из палаток видят, понимают, чувствуют, что приехавшие парни закончат дело без них. Дальнейшее предопределено. Все, оставшиеся людьми просят одного: дать им оружие.

А остальные, спросите вы? Остальные никого не интересуют, — с горечью отвечу я. Гражданская война — не время братской любви. С обоих сторон демонстрируется удивительный утилитаризм, даже если его пытаются выдать за нечто иное.

По своему обыкновению, власти на резкое уменьшение насельников в лагерях беженцев отреагировали стандартно, в соответствии и традицией. Прежде всего они постарались тихо-тихо списать на прежнюю численность как можно больше продовольствия, медикаментов, топлива. Это подразумевало долгое молчание и отчеты с не меняющейся численностью.

Когда в Столице, наконец, узнали о реальной ситуации, было поздно. У ополчения уже образовался крепкий тыл и мощный кадровый резерв первой линии. То, что началось как сводная группа усиления караула, неожиданно превратилось в политический фактор масштаба страны.

Кто-то сомневается? Зря. В любом, зараженном апатией обществе, даже небольшая активная группа инакомыслящих — опасна. В конце концов, власть в те годы вынуждена была считаться с ей же созданным откровенным криминалом, несмотря на всю его нерукопожатость и позорность коммуникации.

В четырех крупнейших группировках не состояло и десяти тысяч человек, а «активных штыков» было примерно втрое меньше. И три-четыре тысячи человек, фактически, терроризировали огромную страну. Активно вмешивались в передел имущества и выдвигали из своей среды мэров и министров, уже фигурирующих в списках Интерпола.

Причастные к чуду рождения Русского Ополчения руководители теперь нервно кусали губы. Такого развития событий не ожидал никто. Товарищи понимали, что вырвавшийся на свободу джинн никому дворцов строить не собирается. Скорее, наоборот… И на попытку загнать в бутылку может отреагировать нервно.

Теперь, дорогой читатель, слушайте вводную. Есть неделя, много — две. Человеческий материал, качество которого нетрудно представить. Из него необходимо сделать несгибаемых стальных бойцов, способных, даже умирая, не ослабить хватку закостеневших в последнем усилии рук на глотке врага.

Как, возьметесь? Или Вас такому не учили?

Удивительно! Ибо стоит полистать немного макулатуры, и можно сделать вывод, что любой офисный червячок, глазом не моргнув, вполне способен советовать Вождю и Учителю. Еще круче бывшие бойцы спецназа. Вершиной цивилизации у творцов нетленки признается конструктор военной техники или менеджер торгового зала. Типа, знают матчасть и умеют работать с людьми.

Ну вот, извольте проявиться, господа хорошие. Hic Rhodus, hic salta! Не получается? Ай-яй-яй… Где же Вы, знатоки и инженеры душ человеческих?

Между тем, наши невежественные предки решали подобные проблемы легко и непринужденно. Кто был обучен.

Прикладная психология, военная психология и экстремальная психология, включающая психологию убеждения и дознания — науки, которые в полном объеме не преподают даже в «Краснознаменной» академии имени … кого, кстати теперь? Про ментов и говорить-то не стоит.

Почему так?

Да потому, что это оружие, по своей разрушительной силе далеко оставляющее позади ядерное. Как шутили во времена оны, холостой выстрел «Авроры» по своей разрушительной силе остается даже в эпоху водородных бомб непревзойденным по мощности и последствиям.

Желающим выучить необходимое в библиотеках следует знать, что литературы по психологии много, но большая ее часть создана в рамках парадной, отвлекающей от Истины науки, потому бесполезна. Просто потонете в море пустопорожней болтовни. Это такой метод сокрытия информации — заболтать.

Ну что, беретесь? Нет? Так я и думал. И вы правы, кстати, любому делу надо учиться, но не любому вас будут готовы научить.

Я уже писал, что несмотря на обилие отвлекающей информации, сущность методов обретения и удержания власти толпе недоступна. И это — благо и источник стабильности.

Впрочем, кое-что, из самого элементарного, можно и рассказать. Но заклинаю: не пытайтесь повторить то, что с легкостью делает профессионал — опасно для жизни.

Итак, люди хотят вернуться домой. И, разумеется, отомстить. Но их души растоптаны, они бежали в страхе, они не уверены в себе. Пограничье, сумерки души, готовность уверовать.

Виктор поступил просто.

Во-первых, те, кто сохранил душу, пришли сами. Решение сражаться и готовность умереть должны быть осознанными.

Командир никого никуда не зовет. Не агитирует. Для этого есть подчиненные, которым поставлена задача всего лишь сказать, что возможность вернуться появилась.

Люди должны узнать, что есть лидер, который все и всегда делает правильно. Враги, от которых они бежали, для него — прах.

Иногда, очень редко, приходилось объяснять:

— Чем он лучше тех офицеров запаса, которых среди вас так много? Да есть небольшое отличие. Вы маетесь здесь. Он — действует там. Вы — дискутируете, он кладет абреков в пыль…

Или проще

— Я видел, как глазницы мохнорылых заносит придорожная пыль. Может, среди них были и те, от которых ты бежал.

По-другому нельзя, потому как люди охотно подчиняются только авторитетным личностям. Которые знают, как надо, которые берут ответственность на себя.

«Мне осталось только исполнить простую, именно мне назначенную работу, я сделаю ее тщательно и именно так, как учат», — должен быть уверен человек. Скандальный в свое время эксперимент Милгрема был лишь иллюстрацией к столетиями использовавшимся властью методам.

Те, кого в пунктах приема человеческого вторсырья не успели искалечить до конца, делали шаг вперед:

— Записывай меня, сержант.

Вот вам и первый шаг к тому, чтобы деморализованный, находящийся в состоянии импринтной уязвимости обыватель, проще воспринял отказ от собственной воли и быстро уверовал в силу дисциплины. Которая действительно сила.

Людей переодевали в форму старого образца со складов мобрезерва, открытых Советами для ополчения. Многие помнили ее по выцветшим, трогательным фото из семейных альбомов. На этих фото были сняты бойцы, действительно сломавшие хребет самой опасной гадине в истории человечества.

Мы любим символы. Косвенное ощущение причастности к тому подвигу, что ни говори. Форма на мне такая же, правильно? Так может, я тоже могу?

Наивно? Однако, действенно. Когда потребовалось готовить реставрацию, первое что сделали — поменяли Армии форму. После Реставрации поменяли и форму и символы, не считаясь с расходами. Это — важно, действительно важно.

Форма меняет человека. Точнее, помогает ему измениться. Точно так же, как требования педантично придерживаться уставного порядка, иметь свежий подворотничок, говорить коротко, по делу, придерживаться уставных форм обращения.

На этом этапе потихоньку начинает рождаться новая общность спаянных одной целью людей. Пока переодевались, приводили себя в порядок, формировали отделения, взводы, роты, успели создать у окраин Грибовки и Молотовска полевой лагеря, оборудованные по всем правилам.

Будь у командиров больше времени, было бы достаточно и классических методике слаживания, многие из которых читатель мог прочувствовать на себе. Но времени как раз не было, потому в ход шло все, что можно было применить. Людей зарывали трактором в траншеи, наскоро укрепленные всем, что попадалось под руку, а потом откапывали руками; они научились падать спиной вперед в полной уверенности, что их подхватят крепкие руки. Пришлось проводить острые пробы с оружием, деньгами и наркотиками. Время, все определял фактор времени. Рассчитываемую обыкновенно на пару месяцев работу надо было делать в считанные дни.

Срок, за который сознание адаптируется к новой реальности естественным образом — от пятнадцати до двадцати восьми дней. Как его сократить, известно давно.

Потому однажды, на вечерней поверке, в каждом вновь формируемом взводе появился доктор, и многое бойцам объяснил. Они согласились, что время не ждет. Потому в оставшееся время было много ночных тревог и сладкого чая из разнотравья.

Наконец, настал момент задействовать магию имен. Ополченцы получили позывные. Точно так же, как разбойник получает кличку, послушник — монашеское имя, жена — фамилию мужа, а разведчик или писатель — псевдоним.

Зачем? Так это тоже просто. Бежавший от страшных моджахедов Семен Плетнев не вдруг решится выстрелить в упор или воткнуть штык в такое податливое, мягкое человеческое тело. Его учили не делать людям больно, уважать окружающих, соблюдать законы, уступать, соглашаться.

Беженец Плетнев на поступок не способен, а делать его рядовым Плетневым или ополченцем Плетневым, превращая в пушечное мясо — для правильного командира поступок невозможный, низкий, непорядочный. Фактически, обрекающий рядового Плетнева пасть смертью храбрых в первом же бою.

Потому в мир приходит ополченец Плетка, вполне способный в самое короткое время стать боевой машиной, если на то будет его воля и достанет везения.

На такие радикальные способы преображения личности армия чаще всего не идет. Проще потерять чуть больше народа в боях, чем получить на выходе сплоченную группу испытанных боевых братьев. Таких себе молодогвардейцев по жизни.

Новое имя, опаленное пламенем боя, намертво прикипает к душе. Так, что становится частью души. Не снимешь, как форму, не сдерешь, как погоны. Опасно. В мирное время, которое рано или поздно настает, люди с психикой бойцов дьявольски, до скрипа зубовного и злобной бессонницы, неудобны политикам. Власть это понимает, и потому дает новые имена только разведчикам и осведомителям. Но Вояр дал их бойцам.

Через пару дней ополченцы, не сговариваясь, скандировали: «Сила в дисциплине, сила в общности». Кто запустил этот лозунг в народ, так и осталось неизвестным. Из нескольких вариантов они выбрали понравившийся им жест, которым в дальнейшем приветствовали друг друга: кулак крепко сжат, согнутая правая рука поднята к плечу. Слегка напоминало довоенное приветствие интернационалистов и «Красного фронта».

Потом людям рассказали о силе действия и силе гордости. Упомянуть об этом необходимо, но за недостатком времени и обилием узкоспециальной терминологии от подробных разъяснений я, пожалуй, воздержусь.

Затем бойцы ополчения с оружием в руках приняли присягу на служение народу. Заметим, не стране или Правительству, но именно народу, как это было в незабвенном 1918 году.

Во время краткого боевого слаживания, у воинов Народного ополчения закономерно появились вербальные штампы — специфические речевые обороты, понятные только своим.

И однажды, вместо вечерней поверки состоялось общее построение. На наскоро сколоченном помосте появился несуразно молодой лейтенант в выгоревшей полевой форме, и произнес: «Товарищи! …».

Через пару минут случилось то же самое, что случалось, когда на трибуне оказывался низенький скучный человечек с залысинами и бородкой-клинышком, или весь затянутый в кожу, сверкающий стеклами круглых очков трибун и глашатай Мировой Революции, или… Или любой из сколь-нибудь значимых вождей и ораторов последних двух веков.

Люди сжимали руки, смеялись, плакали, готовы были взлететь в небо от охватывающей их гордости и грандиозности будущих свершений. Между тем, слова были совсем обычными. Думаю, что человек, не понимающий сути происходившего, механики единения толпы и оратора, даже прослушав запись, так ничего бы и не понял.

Следует предупредить: гнуть волю вооруженных людей — смертельный номер. Настолько рискованный, что такое даже в цирке не показывают. Без оружия — толчок к инициации дан не будет.

Вот и все. С момента, когда Виктор сошел с трибуны, можно было считать, что новые подразделения Ополчения встали в строй.

* * *

Итак, в итоге трудов нашего героя на пустом ранее месте возникла новая общность людей, скрепленная:

а) Общим врагом.

б) Общей идеологией. Поначалу, как это всегда и бывает, навязанной, но в дальнейшем ставшей частью души любого ополченца.

в) Языком, употребляемым только в данном сообществе. Ополченцы почувствовали себя «особенными» и отделились от окружающего мира.

г) Благодаря трудам и авторитету командира, психика бойцов трансформировалась. Уже через неделю она была способна отторгать, блокировать любые попытки внедрения ментальной заразы.

* * *

Рождение и перерождение, постриг и коронация (причем неважно, кого — вора в законе или настоящего монарха), идущее от сердца принятие религии или идеалов коммунизма — это всегда ломка, уничтожение паттернов и преображение души. Если это идет от сердца и ума, боль может быть и сладкой, как радость первого свидания.

Если оно получилось силою обстоятельств, могут быть варианты и гнусные побочные эффекты, особенно если перерождение наступает в результате насильственных деяний третьих лиц. Проще говоря, боли, крови, пожаров, голода и безнадежности.

Приняв образ бойца, люди вынужденно подгоняют под него свою душу. Получается с кровью. В итоге, некоторые товарищи бормотали забытые еще в детстве молитвы. Кто-то каялся перед товарищами, очищаясь и возрождая душу. Бывало и так, что кто-то шел сводить счеты с жизнью в ближайшем овражке.

Пару дней спустя после митинга, Фролов неожиданно пришел к Виктору с бутылью вина. Не спрашивая разрешения, разлил. И сказал вместо тоста:

— Кто же, парень, теперь грехи твои отмолит, а? Сегодня — еще двое. И хоть знал я их как не самых хороших людей, но все же души живые. А ты им устроил как в детской сказке про падение Алисы в кроличью нору. Командир, ты хотя бы помяни их грешных.

Осушив стакан, Виктор поморщился, но ответил:

— Если не так, трупов будет больше. Помнишь, мы с тобой написали: «Мы, русский народ, в целях образования более совершенного Союза, утверждения правосудия, обеспечения внутреннего спокойствия, организации совместной обороны, содействия общему благосостоянию и обеспечения нам и нашему потомству благ свободы, учреждаем и принимаем этот Основной Закон обновленного Союза Республик…».

— Не только мы, весь Совет!

— Речь о нас с тобой. С тех я потом… Подпись ставил?

— Да, — вдруг опустил глаза Фролов.

— Надо исполнить, Васильевич. Нам с тобой — особо.

* * *

Принесенное Фроловым вино и ночной разговор так разбередили душу, что даже самый свирепый аутотренинг не помог. Нет, сон-то пришел, но лучше бы так не засыпать никогда.

Сначала перед глазами Виктора вспышкой появилась старая хроника: истощенные, почти падающие от голода женщины, тянущие с Невы санки, где стоят полные воды бидоны. Их глаза, окруженные синеватыми тенями, казалось, вымораживали душу. Сделав попытку, схватить облепленную мерзлым льдом веревку, Виктор проснулся в первый раз.

Выпив воды, сделал дыхательную гимнастику, и снова заснул. На сей раз подсознание подкинуло еще более гадкий сюрприз. Причудливо путая виденное наяву и в кино, alter ego отрывалось по полной. Виктору вновь привиделась дорога, полная брошенных машин, одичавшие собаки на обочине, деловито обнюхивающие изуродованные, раздутые весенним теплом трупы. Взгляд заметался, и упал на торчащий из глубокого кювета багажник «Жигулей», из разверстого нутра которого улыбалось обезображенное лицо той, которую он когда-то был готов назвать единственной.

После второго стакана вина Морфей слегка сжалился, и показал питерскую помойку и голодных стариков, стыдливо сжавшись, копающихся в мусорных контейнерах. И тут же, явно для контраста пошли кадры с жирными, обрюзгшими от обжорства попами, жадно лакающими вино из золоченых чаш.

Созерцание смертного греха сменил новый кошмар: разрушенные, как после бомбежки предприятия и стоящие на тротуарах кучки проституток. Кости русских воинов во всех уголках мира — среди обезображенных дефолиантами джунглей Вьетнама, в саваннах и редколесье Анголы.

Понемногу рыжая африканская почва сменилась ледяной пустыней и вмерзшей в лед собачьей упряжкой. Ее сменил вид на колышущиеся в зеленой бездне корпуса кораблей с обвитым водорослями такелажем. От облегчения, Виктор вновь проснулся, поняв: ничего страшного. Просто экранизация любимого им стихотворения Киплинга, «The Song of Dead». Мрачное величие чеканных строк воплотилось в странные видения под влиянием запредельной усталости и пары стаканов вина.

Впрочем в том, что «If blood be the price of admiralty, Lord God, we ha` paid it in», сомневаться не приходилось.

Глава 15

Доклад капитана Кузовлева о командировке в ближайший к Автономии областной центр, свелся к одной фразе:

— Товарищ лейтенант, ваше приказание выполнено.

Потом капитан перевел дух, и уже нормальным голосом добавил.

— Все, как ты говорил. Даже как-то страшно. Мандат за твоей подписью приняли без звука.

— Садись.

Кузовлев обессилено плюхнулся на стул. Виктор с иронической улыбкой посмотрел на своего бывшего командира, и приступил к чуть более подробным расспросам.

— Транспорт?

— Восемьдесят «Уралов 4320» с водителями. Но мальчишки числятся командированными, должны вернуться.

— Оружие?

— По списку. И даже немного сверху.

— Продовольствие?

— Сколько влезло в транспорт. Все продукты — длительного хранения, так что…

— С зеленью уже решили, — не обратил внимания на жалобу Вояр. Выглядел Виктор не лучшим образом. Голубые круги под глазами, бледное лицо, слегка замедленные движения. Однако, судя по очереди в приемной, поддаваться слабости не собирался.

— Теперь рассказывай, кого попросили придавить.

— Цыган и местный криминал, как ты и предсказывал. На все про все потратили шесть часов. Криминал нейтрализовали адресно, по списку. Цыган — вместе с застройкой. Взяли с Рудгормаша тяжелые бульдозеры, поставили оцепление, и через пару часов там никого и ничего не было. Подросткам наркоту больше никто не навяжет и на иглу не посадит.

— Свободен, капитан.

— Есть! — ответил Кузовлев, и его буквально выбросило со стула. Но уже выходя, в дверях, капитан остановился, сделал четкий поворот налево-кругом, и осведомился:

— Командир, почему у нас все получилось?!

— Потому как, Гена. По хорошему, это не твой уровень компетенции, но если хочешь знать, придется задержаться, — глядя капитану в глаза, тихо ответил Вояр.

От непрерывного голосового напряжения сели связки, и теперь лейтенант изъяснялся медленно, словно нанизывая слова на длинную нить. — Понимаешь, сейчас в стране проживают две основных категории граждан: шибко умные и полностью бесхребетные.

Перехватив недоуменный взгляд Кузовлева, Виктор добавил:

— Жителям бывшей Страны Советов остро, срочно, практически по жизненным показаниям, необходима тотальная позитивная реморализация. По Стругацким, если читал. Только вот, спутников с гипноизлучателями у меня нет, потому придется по старинке.

Нажав одну из кнопок на допотопном селекторном пульте, Виктор попросил пригласить Берни.

— Ты, я так понимаю, приехал сюда клеветать на старого знакомого? — с порога спросил Вояр.

— А то! — совершенно не смутился военный корреспондент Таймс. — Редакция считает, что по причине личного знакомства, ты будешь откровенен с корреспондентом Роджерсом более, чем с кем-нибудь другим.

— Берни! — расплылся в улыбке Виктор. — Ты как нельзя вовремя. У меня как раз открылась вакансия руководителя пресс-службы. Это не уронит твое драное лордское достоинство?

— Я могу надеяться, что на твоей службе мне не придется голодать, собирать окурки у мусорных баков и питаться картофельной шелухой? — вернул улыбку Роджерс.

— Можешь! — жирным голосом бывалого работорговца пообещал Виктор. — По стаканчику в знак того, что договорились?

И приводя присутствующего при сем капитана в состояние крайнего смущения, оба собеседника искренне расхохотались, после чего приступили к наполнению стаканов. Отсутствие льда никого не взволновало, так же как и то, что пить было решено совершенно левый кизлярский коньяк.

Между делом, Виктор попросил:

— Берни, я ныне могу только шипеть. Можешь объяснить капитану про то, почему мы обречены на успех? Тем более, ты же теперь руководитель пресс-службы. Вот и разъясняй.

— Так я и сам толком не знаю, — попытался пошутить Берни, напоролся на разъяренный взгляд синих глаз Виктора, и сдался. — Ну чего сразу так-то? Расскажу, конечно. Хотя, капитанам и не положено.

Кузовлев густо покраснел и едва не подавился коньяком. Даже разговаривая на русском, Берни демонстрировал мастерское владение голосом, интонацией и позой. Несчастный Кузовлев неожиданно для себя стал готов исполнить все, что потребует странный знакомый командира, противоречить которому вдруг стало немыслимо.

Но тот вдруг отвел глаза в сторону, и извинился:

— Простите, Геннадий, я, кажется, слегка переборщил.

И наваждение прошло. Не дожидаясь нежелательных выводов, или оскорбления действием, Берни сказал:

— То, что вы видели Геннадий — всего лишь иллюстрация к тому, что вы сделали на практике. Явившись с мандатом от ополчения, Вы стали в глазах местных руководителей представителем непреодолимой силы, своего рода стихийным бедствием. Возрождающейся Советской властью. Нечто подобное я только что вам демонстрировал, имитируя присоединение к авторитету вашего командира.

Ты и вправду извини, Гена, — прохрипел Виктор. И Кузовлев понял, что холодное спокойствие, отрешенность, точность в словах и интонациях, которые он с гордостью демонстрировал во время командировки — все суть данное взаймы, на время. Или вообще — результат внушения. Не его. Чужое. Стало до слез обидно.

— Отвлекись от обид и послушай, — сказал Берни. — Если бы тебе не помог Виктор, из командировки бы ты не вернулся. Понятно?

— Понятно, — в голове капитана с хрустом встали на место все части головоломки.

— Дальше слушать будешь? — чуть слышно прохрипел Виктор.

— Да.

— Давай, говори, Берни, — с облегчением произнес Вояр, и откинул голову на высокую спинку кресла.

— Вам это действительно пригодится, Геннадий, — мягко произнес Барни. — Крушение СССР уникально тем, что в этой истории главную роль сыграло предательство.

История давно управляема, но до сей поры предательство никогда не становилось фактором эвоюционного общественного процесса.

Следовало бы начать с анализа русских реалий 19 века, когда окончательно перестала существовать тайна исповеди, а доносительство — объявлено добродетелью. О милых русских традициях общения с людьми как со скотом, можно рассказывать долго, но это был всего лищь фундамент, на котором ростили поколения государственных рабов.

— А как же революция? — возразил капитан.

— Да сколько угодно! — искренне улыбнулся Берни. — Все революционеры мира либо хладнокровные негодяи и авантюристы, готовые на все ради власти и наживы, либо идеалисты со взором горящим, либо сугубые прагматики, присоединяющиеся к движению ради сведения счетов, грабежа и так далее.

Вот к примеру, Геннадий, как вы думаете, Ленин и его гоп-компания знали, скольких жизней будет стоить их приход к власти, насколько упадет уровень жизни обывателя, какие огромные территории потеряет Империя?

— Думаю, что точно знать они не могли.

— Но догадываться были обязаны, не так ли?

— Да.

— Идем дальше. За неимением времени, на предыстории останавливаться не будем. Уже в двадцатых руководство партии с ужасом поняло, что опереться на патриотизм, чувство долга, элементарную порядочность исполнителей не получается. Рука будто уходит в жидкую грязь, не находя опоры. Пар улетает в свисток. Со строек коммунизма в грандиозных объемах воруется цемент, кирпич, металл. Пролетарии не желают работать, крестьянин утаивает хлеб. Кто может, убегает из России к чертовой матери. Я не сгущаю, Геннадий. Дело усугубляется тем, что слишком многих потенциально полезных людей власть либо изгнала сама, либо репрессировала, либо позволила уехать.

— Да вроде нет, было такое.

— Ситуация отчаянная, и потому большевики прибегают к той же практике, которая завела в могилу царизм. Не получается с высокими идеалами, и черт с ними, есть и другие способы. Главнейшими инструментами управления сделались принуждение и донос.

Отметил, доносительство есть везде, оно присуще христианству всех разновидностей. В конце концов христианство и начиналось-то с доноса Иуды. Но в Стране Советов донос чуть ли не краеугольным камнем, на котором стояло государство. Донос и страх. Доносили на родных, близких, любимых. Стоит ли говорить про коллег и недоброжелателей.

— Не стоит, — отозвался Кузовлев. — Я сейчас вспомнил, у нас пионерская дружина была имени Павлика Морозова. Если немного подумать, имени твари, заложившей родного отца. Теперь понимаю, что правильно Пашу дед удавил.

— Об этом потом, ибо частность. Ладно? — спросил Берни. И, не дожидаясь ответа, добавил:

— Эти бесконечные собрания, заседания, разборы персональных дел, критика и самокритика, это ведь школа, Геннадий. Постоянно, в масштабах страны действующая школа. Только те, кто заканчивал ее на «отлично», имели возможность делать карьеру. Понимаете?

Костлявые кулаки Геннадия медленно сжались. На костяшках проступили белые пятна мозолей.

— Суки, — выдохнул он. — Школа предателей во всесоюзном масштабе, блин.

— Примерно так, — согласился Виктор. — Старинный трюк. Коллективом легко предать и осудить что угодно и кого угодно. У нас на Руси люди предпочитают делать подлости и пакости «всем миром». Грех, разложенный на всех, уже не так велик. В конечном итоге, думают люди, нам ведь велело начальство. А у начальства — свое руководство. Вот уходит чувство вины в заоблачную высь, оставляя на грешной земле народ зараженный предательством. Как индивидуальным, так и коллективным. Матрешка по-русски: предательство в предательстве.

Вся деятельность советской власти по укреплению себя, одновременно ковала будущих предателей Родины. Воспитание закрепляла это морально-когнитивное уродство у будущих поколений.

Высокопоставленные предатели (Ельцин, Горбачев) были просто самыми хорошими учениками в школе негодяев, раскинувшейся по всей стране. От Москвы до самых до окраин. Они добросовестно прошли по всем этапам пионерскй, комсомольской и партийной учебы.

На одного сироту и хулигана Матросова приходилось до тысячи благовоспитанных Морозовых. Войско воевало лишь поставленное в условия, когда отступление равно смерти. Уроки 41–42 годов, когда немцам сдавались вполне боеспособные части с оружием и знаменами, многое дали сталинскому руководству. По крайней мере, Иосиф Виссарионович своих подданных не идеализировал.

— Не соглашусь. Никогда! — упрямо мотнул головой Кузовлев.

— Твое дело, — заметил Берни. — Но в нашем зоопарке полы бетонные, голову в песок не сунешь.

— То, что вы говорите, требует доказательств!

— У нас еще пара минут, — посмотрел на часы Виктор. — Но Берни успеет.

— Сам давай, — недовольно скривился Роджерс, протягивая руку за бутылкой. — Мне твой янычар за такие слова голову отгрызет без наркоза.

— Хорошо, — согласился Виктор. — С тем, что средний призывник откровенно плох, кто-то спорить будет?

— Нет, — согласился с командиром капитан, — с этим не поспоришь.

— Так вот, Гена, наше святорусское холопство подразумевает целый букет свойств: покорность, безгласность, стукачество, холуйство, угодничество. Видел такое?

— Всегда хватало, — неохотно подтвердил ротный.

— Все, что я перечислил, при соответствующих условиях переходит в предательство. В войне мы победили лишь потому, что Сталин умел учитывать сильные и слабые стороны подданных. Но стоило ему уйти от нас в лучшие миры…

— Я понимаю, командир, что ты сказать хочешь, — угрюмо буркнул Кузовлев. — Прямо по Библии, там типа, есть про такое. Не успел петух прокричать трижды, как Сталина, любимого учителя и вождя дружно предали, из Мавзолея выкинули, обвинили во всех смертных грехах, обваляли в смоле и перьях, после чего тихо прикопали у стенки, под плинтусом.

— При Брежневе ваши люди начали предавать свою страну почти бесплатно, — продолжил подкрепившийся коньяком Берни. — За подачку и приличную работу будущие эмигранты старались так, что аж глаза на лоб от усердия лезли. И как итог, наступил апогей предательства: эпоха Горбачева и Ельцина, когда лавина предательства сокрушила страну.

Без преувеличения, это величайшее предательство в истории после Иуды. Оно грандиозно по своей роли в человеческой истории, по последствиям для стран и народов, по массовости, и наконец, по степени цинизма, сознательности и преднамеренности, с каким совершалось.

— Русский народ навсегда закрепил за собой титул чемпионов по предательству. Про партизанский отряд из трех человек, из которых два — предатели, следует говорить не только применительно к хохлам. Великороссы заслуживают к себе еще более сурового отношения.

— Один из немногих сохранившихся у русских философов, по этому поводу написал так: «Ужас нашей русской трагедии удваивается оттого, что она произошла не в героической, возвышенной и жертвенной, а в ублюдочной, трусливой, шкурнической, унизительной и подлой форме. Мы уходим с исторической арены в Небытие не в яростном сражении за жизнь и достоинство великого народа, как это положено в античной трагедии, а целуя ноги топчущего нас и руки поощряющего нас в нашем холуйстве и бросающего нам жалкие подачки бездушного врага. Наша трагедия беспрецедентна и в ее позорности», — процитировал Берни.

* * *

На фоне кровавых игрищ центральных властей с фундаменталистами, создание ополчения было воспринято в столице то ли как организация очередной шайки, то ли как отчаянная попытка обреченных выжить. Ввиду малости содеянного, разбираться с новоявленными Пожарскими и Миниными решили позже, уладив дела поважнее. На предупреждения аналитиков, сводившиеся к старой мудрости о том, что паровозы следует плющить, пока они чайники, никто не отреагировал.

Отвлекать силы и ресурсы от разборок за советское наследство и вразумления потерявших берега аллахнутых, было сочтено нецелесообразным. Так Ополчению было дано время вырасти и окрепнуть.

Тем временем, религиозные фанатики, до крови расчесав язвы старых обид, заявили о суверенитете и объявили о создании отрядов самообороны. Под горячую руку прихлопнули сколько-то мирных граждан, сотню ментов, дюжину не успевших вовремя убежать чекистов, десяток прокуроров, смотрящего от Москвы, и у власти «урвался терпец».

Столица отреагировала на забавы фундаменталистов до крайности нервно: в предварительных договоренностях тряпкоголовым отводилась скромная роль пылесоса, вытягивающего материальные ценности в нужном направлении, и не более.

Не прошло и пары дней, как на центральном гражданском аэродроме автономии приземлились транспортные самолеты, набитые бойцами МВД и персоналом следственных групп. Оружие, может по злой иронии судьбы, а может и за взятку, было отправлено по совсем другому адресу. Глава аборигенов не просто так стал генералом; о механике прохождения приказов и куда в шестеренки ржавого административного механизма сунуть палку, он знал не понаслышке.

В итоге, лучшего подарка для новоявленного президента и его полевых командиров представить было невозможно. Это даже не десант, который может перестрелять пара пулеметчиков с крепкими нервами. Получилось куда как глупее.

Люди, запертые в залитых керосином жестянках посредине простреливаемого во всех направлениях бетонного пустыря, какими бы они ни были крутыми профессионалами, бессильны. Финита ля комедия, товарищи начальники. Перестрелять крутых профессионалов как кур в загоне, смог бы самый обкуренный и тупой воин аллаха.

Сознательное, но умеренно-стыдливое потворство бандитам, мелкие услуги за хорошие деньги, вопиющая некомпетентность и откровенное предательство сплелись в петлю, со свистом захлестнувшую шеи людей, на подготовку которых СССР потратил годы. В целом, это называется: предательство.

И чего люди смеются над малороссами, у которых все либо происходящее принято классифицировать либо как перемогу, либо как зраду. Сами что, намного лучше?

Вряд ли. Иначе огромная, сильная страна никогда бы не получила оглушительную пощечину от горстки мохнатых бандитов. В итоге, моджахеды получили возможность говорить с позиции силы.

Конечно же, они своего добились. За жизни солдат с бандитами расплатились армейским оружием со складов и отводом воинских контингентов за пределы автономии.

В пожар плеснули еще немного керосина. Великий передел на маленьком клочке плодородной земли в 17 тысяч квадратных километров приобрел характер ширящегося лесного пожара и в любую минуту был готов перекинуться на всю территорию страны.

* * *

— Витя, — булькнула и зашипела ЗАСовская радиостанция.

— На связи, товарищ генерал-майор, — ответил Вояр, проклиная генеральскую привычку теребить усталых людей в полночь-заполночь. Подчиненным он себя не ощущал, скорее, генерал воспринимался Виктором просто как надежный старый товарищ.

— Ты в курсе про аэродром?

— Да.

— В столице приняли решение сохранить жизни тех, кто сейчас сидит под прицелом в присланных ими сараях с крыльями. В обмен — оружие с части складов и отвод частей.

— Мои действия?

— Поднимай всех и вывози все, что успеешь. Потом помочь не сможем. Транспорт будет у тебя через полчаса.

— Понял, приступаю.

— И подумай о складах Госрезерва, что в соляных шахтах. Через пару дней боевики придут и туда. Не успеешь, кормить людей будет нечем. Местных заначек, что ты раскупорил, не хватит.

— Принято. Встретим.

— Там место голое, учти это. Так, как в Грибовке сделал, не выйдет.

— Не беспокойтесь, товарищ генерал-майор, учту.

* * *

Живое творчество масс — не фигура речи. Идея, завладевшая массами и ставшая материальной силой — не выдумка кабинетных теоретиков. Особенно, когда эти люди твердо решили вспомнить о данных им родителями именах, лишь вернувшись домой.

— Вот, казалось бы, неделю назад они были деморализованной толпой, а теперь смотри-ка, — думал Виктор, следя за слаженной работой подчиненных, спешно обустраивающих полевую базу хранения.

От раздумий разваливалась голова. Боевики реально воюют около двенадцати дней. Соответственно, ближайшую неделю будут находиться на пике боеспособности.

Открытый бой с ними невозможен. Боеспособность только что сформированного ополчения — двадцать процентов от возможной. Пятикратного превосходства пока нет. Следовательно… Но применять стимуляторы пока желания не было.

Здесь необходимо сделать небольшое отступление и изложить некоторые простые истины, выскальзывающие из сферы внимания диванных полководцев.

Кривая Дробяжко, Отчет Крюгера, график боеспособности ГШ СССР, исследование ученого монаха Септимуса, наставления по вождению войск и мемуары солдат удачи трогательно единодушны.

Разве что, Септимус и многочисленные мемуаристы, в отличии от военных психологов, не пользовались графиками для иллюстрации высказываемых мыслей. Но что с графиками, что без них, а смысл один.

В среднем, пик боеспособности достигается на 14 день с момента начала военных действий (минимальный срок адаптации психики). В полную силу солдат способен действовать пару дней, не более. После этих двух золотых дней еще неделю боеспособность сохранится на относительно приемлемом уровне, после чего быстро упадет чуть ниже исходной.

После лунного месяца боев люди должны получить полноценный недельный отдых.

Что это значит? В первую очередь то, что усталый батальон может быть наголову разгромлен ротой на пике боеспособности. Что усталые солдаты тревожны, мнительны, способны при малейшем поводе впасть в панику и даже бежать с поля боя. То же самое можно сказать и о свежих частях…

В особо сложных случаях людей можно подхлестнуть стимуляторами, но это примерно как взбадривать лошадь, калеча ее шпорами. И следует помнить, что период отдыха должен быть втрое больше периода воздействия стимулятора.

Хотя, бывают случаи, когда дожить бы до завтра. О том уже говорил… В общем, от раздумий у Вояра и его штаба пухла голова. Мало того, что они пока не могли себе позволить быть сильнее везде, так еще и боеспособность пополнения была откровенно низка.

Ближе к обеду к Виктору обратился болезненно-тощий, длинный как хлыст ополченец, которому позывной подходил как нельзя лучше.

— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться! Ополченец Кащей.

— Разрешаю.

— Вы всем на утреннем построении поставили задачу подумать, как можно без лишних потерь прищемить хвост тем, кто придет к Соленому озеру. Я придумал.

— Докладывай.

— Есть! Товарищ лейтенант, помните, как для повышения психологической устойчивости мы друг друга в землю закапывали?

— По сути давай.

— У Соленого степь. Ровная, как стол. Я те места знаю досконально. Засаду там организовать негде. Но мы организуем. Для отвода глаз. Потом они отойдут. А сами вот что сотворим…

… Когда головной дозор огрызнулся огнем, основная колонна встала у границы давно заброшенного кладбища, давно заросшего дикими травами. Деревьев тут никогда не росло — слишком уж близко к поверхности подступала соль. Обломки давно разобранной ограды, бурьян и ровная, как стол, равнина до горизонта. С пулеметом в такой местности бояться нечего.

Все происшедшее дальше в пересказах напоминало буйные фантазии потребителей психоактивных веществ.

Слева от вставшей колонны раздался крик муэдзина, призывающего на молитву, по громкости не уступающий реву реактивного истребителя. Аккумулятор, усилитель, колонки — ничего сложного. Но требуемый эффект был достигнут. В бою секундное отвлечение внимания — гарантированная смерть.

Головы ошалевших от неурочного призыва на намаз боевиков, еще не успели повернуться назад, когда у каменных надгробий беззвучно вспучилась и разлетелась в стороны мелкой пылью рыжая, пересохшая в камень, земля.

Это ополченцы, с наслаждением выплюнув изо рта полихлорвиниловые водопроводные трубки, откинули в сторону собранные по всему Молотовску драные простыни третьего срока.

Выгнувшей спину рыжей рассерженной кошкой, стеной поднялась пыль. Под дикий матерный крик, лязгнули и встали на лапы две треноги «Владимирова». После короткого, слитного металлического грохота затворов, началась резня. Или расстрел — кому какое определение больше нравится.

Оторопевший от неожиданности враг удобно лег в прицелы. Он еще не успел прийти в себя, у него в мозгах как ишак орал муэдзин, а на сетчатке глаз все поднималась и поднималась едкая рыжая пыль заброшенного кладбища. Только спустя бесконечно долги

е секунды, стволы боевиков начали подниматься вверх. Поздно! Почуявшие удачу, ополченцы спешили выбить как можно больше целей, помня о полученном от Виктора инструктаже: главное — вывести из строя, добьем — потом.

У тех, кто смотрел в сторону кладбища, были иные проблемы. Они попросту не поверили своим глазам и впали в ступор. Картинка, транслируемая в кору головного мозга зрительным нервом, была невозможна, немыслима, непредставима.

Под крик муэдзина, из-под каменно-твердой земли, в обрывках полуистлевших саванов, по всей длине колонны вставали мертвецы. Когда нохчи разглядели, что мертвецы вооружены и матерятся на чисто русском языке, стало поздно.

Собственно говоря, вы читаете описание того, как все происходило значительно дольше, чем потребовалось времени, чтобы решить дело.

Секундного замешательства оказалось достаточно. Как потом посчитали, мнимые покойнички, войдя в азарт, успели выпустить по колонне чуть не полмашины «Шмелей», что уверенно гарантировало нужный результат. Если к тому прибавить отстрелявшие по паре БК тяжелые пулеметы, то понятно: живых там оставаться было не должно.

Но, к искреннему удивлению ополченцев, они все-таки были! Живуч человек, что ни говори. Потому, уцелевших добили в упор из древних как мир АК. Не всех. Парочку нагрузили отрезанными ушами и гениталиями, после чего отправили восвояси.

Что поделать, специфика войны с родоплеменными сообществами такова, что война должна быть тотальной, ведущейся одновременно и на уничтожение и на устрашение. Противно, конечно, но те, кто видел детей, развешанных на деревьях или насаженных на трубки дорожных знаков, уши и прочее резали с огоньком, радостно, понимая, что в случае неудачи у них бы тоже чего-нибудь оттяпали.

Последствия второго успешного боя лейтенанта Вояра были несколько парадоксальны.

В мире, где даже правоверные читают на ночь глядя непредставимую ерунду по зомби, вампиров и прочую нежить, люди способны родить такой слух, что разбирая его этиологию, напрочь запутается бригада лучших психиатров.

Дело в том, что в сознании людей, вампир Дракула или хоббит Фродо куда как более реальны, чем сосед по лестничной площадки, фамилию которого они не удосуживаются узнать и год спустя. Шерлок Холмс или негодяй Квакин более живы, чем слесарь Петро из Мариуполя. Более того, в массовом сознании слесаря Петра, как и большинства обывателей, попросту не существует. По чести сказать, средний обыватель в большинстве случаев бытием вообще не обладает, просто политики ему о том говорить избегают.

Зато образы Терминатора, Вампира, Некроманта, Комиссара, Святого и им подобные настолько узнаваемы, несут столько ассоциаций, что люди невольно сравнивают все виденное и слышанное с усвоенными паттернами. Идеальные образы Сущностей, созданные культурой и религией — вот те кривые зеркала, в которых смотрится мир. Иногда этим обстоятельством с успехом пользуются умные люди.

Фото Вояра, закутанного в подобие рыжего савана во главе обмотанных в белое бойцов, породило волну слухов. Да, вы поняли правильно, слухи были о бесчеловечном некроманте, повелевающим армией поднятых умертвий. Мифологическое сознание устроено так, что для него привлекательнее помощь вдруг проникнувшихся симпатией сил Зла. Или того, что принято считать Злом. Потому несть числа сказкам о влюбленных вампирах. Которые вдруг теряют голову от показанного им краешка голой коленки. Или о дьяволе, ушедшим на пенсию, и творящем добро.

На эту удочку попали многие, в том числе и толком не проспавшийся со вчерашнего бодуна архидиакон Куруев. Будучи человеком, до костного мозга пораженным православием головного мозга, он легко поддался на провокацию. Обожающий зарубежные фильмы про нашествие зомби и даже частично уверовавший в возможность оного, служитель культа призвал объявить Вояру анафему. Потом, слегка протрезвев, очень испугался последствий, свое заявление дезавуировал, но было поздно.

Темные слухи о сверхъестественной власти Командира над живыми и мертвыми, распространялись по градам и весям со скоростью лесного пожара. Находились даже свидетели, готовые под присягой подтвердить, что видели, как Вояр повелевает такими же серебряными, как его шевелюра, волками. Говорили, что предавших, Командир лишает посмертия и покоя, доставая хоть на дне морском, хоть в подвалах швейцарского банка.

Спустя пару недель, даже некоторые участники дела у Соленого Озера уже были не совсем уверены в чисто материалистичной версии. Их же собственные воспоминания причудливо преломлялись, настаивая на том, что на время боя некто щедро наделил их отвагой и удачей. Да такой, о которой они даже не смели перед боем мечтать. Потерь не было, и это действительно было считать настоящим, высочайшей пробы чудом.

Битым моджахедам, поддерживать слухи было еще выгоднее, чем кому-либо. Ибо поддаться необоримому — не позор, а просто факт биографии. Это, собственно, и требовалось Берни, умело подливавшему маслица в информационный пожар.

Логика простая и старая как мир: от жутких слухов до полной потери способности к сопротивлению — дистанция тоньше волоса.

Теперь главным было — набрать темп и не останавливаясь, наращивать давление.

… Короткая очередь практически в упор разносит голову благообразного старца.

Только что он с напором и патетикой, достойной Картофельного Батьки, настаивал на том, что в селе действует законно сформированный отряд самообороны. Потому, дескать, ополчение обязано поделиться, и отдать бедным селянам сорок автоматов.

Пока ноги болезного еще подергиваются, аксакалам выдвигается встречное предложение:

— Сдадите сто. Срок — два часа.

Аксакалы впечатлены лицезрением разбросанных по земле мозгов и запахом, исходящим от мертвеца. Пытаясь сохранять достоинство, уходят.

Через сорок минут джигиты приносят ровно сто автоматов. Клейма на них в основном, южноевропейские, иногда попадаются изделия китайского производства. Советское оружие и патроны — редкость.

Тут же следуют неудобные вопросы:

— Откуда? Кто? Когда?

Затем подворья проверяются на предмет наличия зинданов. Стоит ли конкретизировать судьбу тех, в чьих домах их находят?

Экстренный полевой допрос подозрительных лиц. Далее — по стандартной процедуре. Куски обоссаного мяса, уже не способного даже шипеть, утилизируются.

Попутно собирается взрывающееся и стреляющее железо, которое уже никогда не пригодится его бывшим хозяевам.

Рутина. Но необходимая. Вернувшись, люди должны жить, не опасаясь удара в спину. Эти, которых сгребает бульдозер — не люди.

Никто не занимается оценкой происходящего в категориях мирного времени. Мораль проста: политика и дипломатия хороши для партнеров, держащих себя в неких рамках.

Для нелюдей, потерявших берега, набор инструментов воздействия несколько иной. Тотальный террор, это такая штука, … обоюдоострая.

* * *

Ополченцы — не политики. Простые люди, взявшие в руки оружие, чтобы вернуться домой. Соответственно, им нравились исключительно простые и эффективные решения.

После первого же удачного дела, они при помощи мобилизованных рабочих депо разобрали ведущую к Солжа-Пале железную дорогу и обрушили насыпи. На большом протяжении было взорвано полотно неподконтрольных Советам шоссе, сделав их непроходимыми для грузового транспорта.

Повалили опоры электропередач и проводных линий связи. Сотовая связь устойчиво блокировалась мобильными армейскими комплексами РЭБ. У правоверных остались разве что проводные телефоны времен Второй Мировой и современные спутниковые терминалы. Что того, что другого было до обидного мало. Для воинов аллаха местность стала непроходимой. Просто потому, что было произведено ее тотальное минирование вокруг крупных населенных пунктов и на путях вероятного прорыва блокады. Люди не желали гоняться за волосатыми уродами по лесам и гибнуть при штурме мелких аулов. Не желали стоять мишенями на блок-постах. За них работали мины. Разные. Стеклянные, бетонные, малые, большие, похожие на кусок грязи и сделанные из патрона ТТ — всего не перечислишь, ибо богата фантазия обозленных людей.

Но преимущественно, использовались маленькие неизвлекаемые игрушки, рассыпаемые с самолетов сельскохозяйственной авиации, мобилизованных аж с трех областей. Они даже не убивали, те мины. Сложно убить человека таким маленьким зарядом. По большей части, боевику всего лишь отрывало или калечило стопу. Но этого оказалось достаточно.

Со складов отходящих частей оружия и боеприпасов воинам Пророка удалось получить сущие крохи. Ополчение успело раньше, а военные в ответ на претензии заявили, что не разбираются в сортах гражданских вооруженных формирований, так что вы, ребята, там как-нибудь уж сами бодайтесь, что чье.

Воистину велика была беда, постигшая воинов пророка: в их распоряжении остались разве что козьи тропы на Юге, по которым, сами понимаете, серьезных грузов не подашь. Можно было пробовать прорываться по полевым дорогам, но дело это ненадежное. Блокпостов, методы борьбы с которыми отработаны еще в раннем Средневековье, просто не было.

Зато на обочинах дорог стояли предупреждающие плакаты о действии заградотрядов. Отчаянные прорывы автоколонн с блокированной территории беспощадно пресекались огнем на поражение.

Попытки просочиться с гражданскими также не имели успеха. Кто не ложился на минах, выходил на заслон. Потом попадал в фильтрационный пункт. Организованные по древним смершевским методичкам, фильтрационные пункты надежно выявляли гордых джигитов, привычных к тяжести оружия, после чего путь у них был один — до регулярно пересыпаемой хлоркой ямки. Согласно старинному, но никем не отмененному приказу Верховного.

Ошибиться было затруднительно — больно характерные отметины на теле остаются у тех, кто долго носит оружие и пользуется им. Для того, чтобы боевика не опознали сразу, необходимо, как минимум, пару недель отмокать в радоновых ваннах. А такие возможности имеет далеко не каждый.

Есть еще одна мелочь: можно свести характерные мозоли, залечить потертости, но в короткий срок убрать характерную моторику практически невозможно. Тем более, непроизвольные реакции.

Началась методичная, тошнотворно-медленная, всего по 10–12 километров в день, но неотвратимая, как движение древнего парового катка, зачистка территории.

Столичные политтехнологи пребывали в полном замешательстве. Совместно с работодателями и Генпрокуратурой. Все, что делалось ополчением, полностью соответствовало законам, которые отменить было нереально.

Посланные из столицы следственные группы либо таинственно, бесследно пропадали, либо начинали делать вещи, прямо противоречащие негласно полученным инструкциям. К примеру, тщательно протоколировать зверства, совершенные фундаменталистами. Родилась известная ныне всем «Белая книга».

То, что невозможно запретить, следует возглавить. Центральная власть объявила о начале операции по наведению в автономии конституционного порядка и спустила с цепи правозащитников.

Самозваный президент, получивший в свой адрес традиционную для Востока посылку, мгновенно осознал: счет пошел на дни. С ним не воюют и не договариваются.

Это не разборка с партнерами из столицы, кто и почему украл не по чину. Его травят, как волка-людоеда. Когда зажмут в угол, забьют попавшим под руку дубьем, и сказочка о гордом народце и его единственном генерале кончится. Может, потом историки когда-то вспомнят, как о майя или ацтеках. Сделать такой вывод бывшему боевому офицеру было несложно.

Времени оставалось мало. При глубине планируемой операции в 170 километров и средней скорости продвижения 10 км в день, на удушение автономии уйдет 17 дней. Если отбросить пятидесятикилометровую полосу гор на южной границе, куда никто не будет лезть, то и того меньше. Но если учитывать необходимость отводить часть бойцов на отдых, то до месяца. Не более.

— Городских боев не будет. Очаги сопротивления обойдут, блокируют и методично зачистят, — прикидывал он перспективы ближайшего будущего.

И тогда он решил: неверным следует объявить джихад. Генерал в очередной раз ошибся.

Глава 16

Погоны капитана и орден Красной Звезды Вояр получал без всякой торжественности, просто заглянув на минутку в строевой отдел. Командир соединения сделал вид, что занят, а потом и вовсе пропал. Разговаривать с Виктором желания у него в тот день не было.

— Вот. Прими, — буднично-спокойным тоном произнес подполковник Шеховцев, протягивая коробку с орденом, погоны. Сложенные в хрустящий, как конфетная обертка, файлик, выписки из приказов лежали на столе.

— Служу России! — безо всякого выражения произнес Виктор положенные по Уставу слова.

— Доволен? — уже неофициально спросил подполковник.

— По идее, я просто обязан быть довольным, — искренне ответил Вояр. — Еще Драгомиров как-то сказал, что честолюбие, оно как х@й: иметь надо обязательно, но демонстрировать не стоит. Однако, ничего такого не чувствую. Наверное, это неправильно?

— Это правильно, — хмыкнул Шеховцев. — Демонстрировать не надо. Не те обстоятельства и не те игрушки, чтобы радоваться погонам, которые носят ротные. Сколько у тебя сейчас в строю?

— В строю, боеготовых — три тысячи сто двадцать семь человек.

— А в учебке твоей хитрой?

— Еще без малого десять тысяч. Точно не скажу, цифра меняется, идут люди.

— Я слышал, не только наши.

— Да. Добровольцы не то, что из других областей едут — есть люди, из Югославии, Франции, Штатов, Англии. Утром приехала большая группа немцев. Говорят, дома с тряпкоголовыми уродами власть разобраться не дает, так хоть здесь душеньку отведем.

Спасибо товарищу генерал-майору, если бы не его кадры из запаса — зашился бы!

— Эту заботу ты лучше цени молча.

— Понял.

Шеховцев, собираясь с мыслями, замолчал. Наморщил лоб, тяжело вздохнул и наконец, слегка запнувшись, сказал:

— Главный подарок — другой. Капитан Вояр уволен в запас. Три дня назад. По состоянию здоровья. Ты ж контуженный, Витя. Понял?

В общем, благодари всех богов, которые тебе известны. И командира. А еще — полковника Мазницу в главке. Если бы не он… Но в училище мы на соседних койках… В общем, действуй, как считаешь нужным.

— Вот за это — спасибо! — отозвался Виктор. — Значит, могу быть абсолютно свободен?

— Сдашь взвод, и свободен, — всем своим видом показывая, что разговор окончен, сухо произнес Шеховцев. — Иди, что ли. И на всякий случай оставь себе пропуск. Я распорядился.

— Есть!

— Спасибо, товарищ генерал, — думал Вояр, сбегая по ступеням штаба. — Можно сказать, с крючка сняли. Или Вам просто неохота за меня отвечать, ежели что не так?

Те, кто в те дни интересовался происходящим в предгорьях, почти безуспешно пытались разобраться в потоке противоречивой информации. Власть еще не определилась, точнее, не получила свежих инструкций, но на всякий случай действительно значимую информацию если и не замалчивали, то топили в потоке ничего не значащих фактов.

Однако, сколь-нибудь внятной информационной политики пока не было. Зато было одно обстоятельство, которое никак не могли учесть младореформаторы, подготовленные по заграничным лекалам: наш народ умеет читать между строк и пока что больше верит не телевизору или газете, а рассказу, переданному из уст в уста. Смутные времена приучили людей, что рассказаннная случайным собеседником сплетня слишком часто оказывается надежнее любых официальных сообщений.

Вы, конечно же, читали «Тюремные тетради», написанные Антонио Себастьяно Франческо Грамши. Уклончиво-лукавую, мудрую и страшную книгу о том, как захватить и удержать власть.

Закономерности, выявленные Грамши, позволили проводить безошибочно-результативные рекламные компании, заставляя потребителя покупать все, что угодно, хоть фекалии на развес. Закономерности, по которым обыватель делает выбор, позволяют навязать электорату в президенты хоть бывшего заведующего автобазой, хоть ушастого завклубом с юбилейной немецкой медалью. Да что там завклубом, можно хоть бегемота Гошу из столичного зоопарка. За бегемотов, кстати говоря, (такое тоже пробовали!) избиратель голосует охотнее всего. И в самом деле, бегемот никого не обманывал, не предавал, взяток точно не берет, родню в министры не потащит, в связях с криминалом не замечен, пенсионный фонд не разграбит. И таких «не» уже оказывается достаточно для осознанного выбора, как бы вы не смеялись.

Вы же читали, и вероятно отметили, что в нынешние времена у руля можно удерживать сколь угодно мерзких типов, главное, чтобы были соблюдены определенные правила, главнейшее из которых — внедренное в электорат чувство усталого безразличия.

Что, Грамши на русском нет?! У нас издавалась только первая часть? В сокращенном варианте? Мизерным тиражом? Жалость-то какая! А ведь именно там, в этой книге, и описаны технологии, опираясь на которые бодрые ребята из Идеологического отдела заставили людей разрушать страну своими руками.

Сила и согласие, вслед за Макиавелли повторил Грамши — вот две опоры любого государства. Согласие — значительно важнее. Если хотя бы пассивного согласия управляемых нет, сила не поможет. Ее попросту не будет. Источник власти — людская воля. Только она, и ничего кроме нее. На самый крайний случай подойдет и тотальное безволие, но это не комильфо. Стоит в обществе пояавиться достаточно большой группе людей с активной жизненной позицией, и пиши пропало. Осознанное «неодобрямс» миллионных толп — страшнее фугасов террористов. За границей — не знаю, но в наших толпах как бы не каждый тридцатый — как минимум, младший братишка, а то и папа Терминатора. Именно так, не смейтесь! И заодно попробуйте понять, что остальные двадцать девять человек — потенциальные соучастники. А уж молчать будут точно.

Потому, главная задача власти — добиться согласия управляемых. Как угодно, любыми способами. Главное, чтобы люди хотя бы не возражали.

Но вот ведь незадача, незадолго до описываемых событий власть решала как раз обратную задачу — задачу смены формы правления. И надо отдать ей должное, решило успешно.

После таких деяний культурное ядро почти беззащитно. Прежние установки были грубо заменены новыми идеологическими конструкциями. Слабыми, еще толком не устоявшимися. Коллективная воля — полуразрушена.

Тем и страшен переходный период, что новым властям во многом приходится опираться на старые идеологические конструкции. В такое время возможно всякое.

И это время может продолжаться десятилетиями. Для того, чтобы общество устоялось, проросло невидимыми скрепами, требуется, как минимум два-три поколения.

«Молекулярная агрессия в культурное ядро общества», как установил сеньор Антонио, не есть изречение некой истины, неизвестной доселе. Это вал книг, журнальных статей, телепередач, в которых нужные власти установки повторены бесконечное количество раз. То самое, детально описанное сеньором Антонио, длительное усилие аппарата управления, из которого рождается коллективная воля народа.

«Пассивная революция» была спроектирована в соответствии с разработками Грамши. Советник вечно пьяного и вечно молодого дирижера-любителя писал откровенно: «Трансформация российского рынка в рынок современного капитализма требует новой общественной организации и радикальных изменений в ядре нашей культуры».

Не учли только одной мелочи. Люди советской страны за последнее столетие пережили столько негуманных экспериментов властей, что говорили сами о себе: «Нас и дустом пробовали. Но живем». В их подсознание с молоком матери впитался безусловный императив: власть всегда врет. Не потому ли наш человек, плоть от плоти многократно обманутых родителей, внимательно прислушивается к слухам и более всего доверяет информации, почерпнутой из личного общения?

Слухи о невероятных событиях в предгорьях, от которых официальные новостные агентства презрительно отмахивались, ширились, находили подтверждения и потому заставляли обывателя серьезно задуматься.

* * *

Разговор двух подружек, случайно встретившихся в неухоженном, заросшем буйной зеленью парке, при полном попустительстве коммунальщиков становящимся настоящим куском леса внутри нового микрорайона.

— Колю помнишь?

— Помню. Как он там?

— Письмо прислал. Пишет, страшно очень было. Так страшно, что бумага не передаст. Жена и дети … он не знает, где. Сам успел побывать в лагере беженцев. Но теперь самое страшное, говорит, позади. Он в ополчении. Пишет, что люди решили вернуться домой. И, чтобы получилось наверняка, взяли в руки оружие.

— Что еще пишет?

— Пишет, что все они жестко настроены на справедливость и понимают ее правильно.

— Подожди, уляжется все, станет спокойнее, и пообрежут крылышки нашим героям-то.

— Теперь вряд ли. Николай писал, что дурных боле не будет. Оружие никто не сдаст.

— Поодиночке выдернут. Как после Отечественной самых прытких да убежденных дергали.

— Об этом тоже подумали. Некому дергать будет. Прежние дергальщики убежали, аж пыль за спиной. Новых туда не пустят.

— Так силой задавят. Войска введут.

— А ты подумала, из кого те войска состоят? Какие у тех солдатиков дома проблемы?

— Наймут.

— Вряд ли. Это тебе не в столице из танков пострелять. Там, говорят, доллары пачками танкистам лично министр раздавал. И то, не все соглашались. Да и сколько их было? Так, смех один.

И вот что еще: заявление об отказе от гражданства СССР не писал никто. А знаешь ли ты, что Русское Ополчение провозгласило своей целью возрождение Союза?

— Божечки, это получается, что люди остались гражданами Союза, а правят ими политики какой-то новой России, Украины и так далее? Так это незаконно выходит.

— Правильно понимаешь. Единственно законная власть сейчас — Реввоенсовет! Во всем бывшем Союзе — одна!

* * *

Сидя вечером у костра, разожженного просто для настроения, ополченцы обсуждали совсем другие вопросы.

Командир прав! — горячился худенький парень в еще не обмятом х/б. — Это не враги, это всего лишь противник. По большому счету, мы с ними — две стороны одного явления. Из них сделали палачей, нас вырастили как жертв.

А потом их на нас тупо натравили. Простейшая манипуляция на религиозном архетипе и вульгарной экономике. Ты же знаешь, столичный житель тратил на потребление в 17 раз больше, чем житель автономии.

— И что? Я тратил меньше вместе с ними, но резать никого не пошел! Ну скажи им, Семен!

— Так власть что сделала: дала родоплеменной верхушке слегка побезобразничать, предоставила в вожаки целого генерала. Абреки на Бентли кататься начали… А потом раз, и демонстративно отрешила главаря от власти и пообещала предметно разобраться с грехами каждого. Тряпкоголовым нечего терять, понимаешь? Да и саудиты с денежками подсуетились. Проповедники, инструкторы, оружие для затравки. Не могло не полыхнуть.

Дальше по-разному могло повернуться. И вовсе плохо могло быть. Но вместо того, чтобы окончательно стать грязью, мы проснулись и будто наваждение какое с себя стряхнули.

— Еще скажи, что ты им благодарен, — тяжело вздохнув, саркастически ответил ему собеседник, дядька уже в годах и явно с опытом. Во всяком случае, форма Павле Ивановиче сидела с тем особым шиком, который отличает сверхсрочников от иных-прочих.

— Знаешь, Иваныч, больно такое говорить, но действительно благодарен. Кровавый урок вышел, жуткий, но по-другому, видать и не бывает. По-другому увидеть истинного врага — трусливого барана и пи@араса, что жил у любого из наших в голове, было не суждено.

— И у тебя, значит, тоже?

— И у меня. Будь мы мужчинами, ни войсковой операции, ни ополчение собирать — ничего бы не нужно было!

Ты помнишь, сколько тут всего людей до перестройки жило?

— Миллиона полтора. Может, чуть меньше.

— Ну, если и меньше, то на чуть. Русских тут было — две трети. В городах — три четверти. Вот и вышло, что на своей земле мы позорно проиграли противнику, уступающему в численности в три-четыре раза.

Если нас, как последних скотов, нагнула всякая нечисть, значит, мы были просто дерьмом. Сам понимаешь, чтобы быть тверже дерьма, достаточно быть хотя бы глиной.

В тех местах, откуда мы бежали, спасать уже практически некого. Значит, понять надо, как такое вышло. Чтобы больше, значит, ни у кого и никогда не получилось.

Я думаю, что ненависть — не помощник. Она просто туманит голову и заставляет совершать странные поступки. Значительно важнее понимание, что наши враги сами по себе, в сущности, и не виноваты. Они лишь делали с нами то, что мы позволяли им делать. И по-другому не могли.

Ну, сущность их такова, особенности менталитета периода родоплеменного устройства общества. Своим — все, чужого резать. Нам с ними надо тоже просто. Как американцы своих краснокожих. Только потом, по горячке не забыть парочку зверюшек на развод оставить.

— Выходит, ты такой умный, что все понял и разложил по полочкам.

— Не все. Но уверен, что командир точно знает, как, что, почему и зачем!

— Ничего, — мечтательно потянувшись, примирительно заметил Семен Плетнев, — быстренько с бородатыми закончим, и по домам.

— Не получится! — вступил в разговор Павел Иванович. — Тут так: началось с того, что одному лейтенанту здорово не понравилось творящееся в округе. Собрал он митинг в Грибовке, и понеслись души наши в рай с того момента — ни отступить, ни остановиться.

— Ты к чему это?

— К тому, что малое зло он сразу пресек. А большое — нетронуто живет. За лесом, за холмом, за полем, за морем — как в сказке. Потому, если остановится, то тут всем нам и конец. Сразу-то конечно не тронут, а потом точно конец.

— Что, посадят?

— Убьют, чудак-человек. А будут ли для этого сажать — то дело десятое. Часто достаточно на трое суток арестовать — и нет человека. А можно и вообще не арестовывать, просто под поезд сунут, или еще чего. Командира, конечно, первого. Но и нам несладко придется. Понимаете?

Присутствующие пригорюнились. По всему выходило, что однажды выбрав бой за право быть человеком и спокойно жить дома, они вступили в войну. На неизвестный срок и с неизвестным исходом. Кто-то про себя припомнил модного одно время писателя, который от имени своего героя выражался в том смысле, что впереди столетие необъявленных войн, и контракт подписан на весь срок. Такая перспектива не нравилась никому.

— Так получается, дядь Паш, что нам теперь без остановки до Москвы страну чистить? — озвучил очевидное всем остальным самый молодой.

На неразумного покосились, и уточнили:

— И Москву — тоже.

Успевший повоевать еще при Советской Власти, Павел Иванович вполголоса сокрушался на свою хромую судьбу:

— Оказалось, правду старики говорили, хоть и не верил совсем. Кого война поцелует, тому потом без нее и пресно, и тошно, хоть плачь. И вишь ты, на старости лет опять привелось.

Бывшие изгои, бывшие обреченные на заклание лишние граждане, бывший электорат, бывшее безгласное податное сословие сидело у костра. В бархатно-черное небо, к звездам, улетали искры от трещащего в огне дерева. Они знали: в любой момент может быть дан приказ идти в ночь. Будут бои, в любом из которых их души могут так же, как искорки от костра, без следа кануть в черной бездне небес.

Такой исход не пугал никого — став воином, вдруг понимаешь, что жизнь настолько коротка, что в ней просто нет времени на страх и сомнения. Холодное железо, взятое в руки бывшими обывателями, меняет суть своих хозяев.

Оружие, применяемое не для того, чтобы силой вырвать из мира золотой на бархат или гроши на пьянку, но для защиты малых сих, закономерно создает новую аристократию.

Следует понимать, что автор употребляет слово «аристократия» не так, как его понимает большинство: «привилегированная благодаря происхождению группа», а в исходном, еще не искаженном смысле: «имеющие решающий голос лучшие представители общества».

Те, кто из сидящих у костра, выживут, сохранят душу, уберегутся от искушения разменять власть оружия на сонное спокойствие благополучия, ей и станут. Они разговаривают о своем, пьют горький чай, думают о близких, и еще даже не представляют, какими будут их судьбы. Судьбы новой аристократии новой страны.

Многие из них не раз вспомнят Киплинга, который, не размазывая кашу смыслов по тарелке бытия, сказал прямо, четко и грубо: Корона — дерзновенному, скипетр — смельчакам!/Трон — тому, кто говорит: Возьму и не отдам.

Так было всегда, и пребудет вовеки: уверен в своих силах — иди и возьми. Закон, обосновывающий содеянное, придумают обязательно.

Глава 17

Можете представить себе мертвый город? Нет? И правильно, даже стертые бомбежкой с лица земли до подвалов, города долго не умирают. Некоторые не умирают никогда. Города очень живучи, и каждый имеет свой характер. Душу, если угодно.

Население никогда полностью не покидает даже развалины, а уж вполне исправный город, который всего лишь взяли в кольцо и лишили электричества — да никогда в жизни! Всегда найдутся не желающие уходить фаталисты, всегда будут любители прибарахлиться брошенным добром и те, кого властно держит долг, месть, самолюбие, нерешенные дела или что-нибудь еще.

Теперь представили? Брошенный людьми, блокированный ополчением, обесточенный, но не умерший до конца город. Кое-где видны черные проплешины пожаров, не убраны улицы, но то тут, то там можно заметить дымок или промелькнувшую по улице тень.

В президентском дворце жизнь не останавливалась ни на минуту. Пусть не работает водопровод, забита канализация. Но во дворе горит несколько костерков, приходят и уходят группы вооруженных людей. Но если приглядеться, можно заметить, что у некоторых из них в глазах поселилось безразличие. Многие маются желудком. До вспышки чумы или тифа — бича брошенных городов — полшага.

Кабинет президента республики. Старые верные бакинские кондиционеры без электричества не работают. Потому — жара. Несмотря на двойные тамбурные двери, ощутимо пованивает. Легкий сквознячок из настежь открытых окон несет запахи костра, и слегка маскирует понемногу становящуюся невыносимой сортирную вонь. Когда не стало воды, тупоголовые воины Аллаха все же успели лишний раз сходить в туалет. Слышно, как в комнате по соседству с кабинетом хлопотливо постукивает дизель-генератор.

Верные люди докладывают о начинающейся эпидемии желудочно-кишечных заболеваний — чтобы кипятить воду нужно топливо и керосинки, которые не у всех есть. Охрана готовит пищу прямо во дворе президентского дворца. На кострах. Но запасы еды тоже не бесконечны.

Оружие есть, но еще неделя-другая, и защищаться будет некому. Умные бегут. Абреков не останавливает даже угроза расстрела. Самые умные надеются на то, что им позволят умереть в бою. Лишь бы успели подойти войска, потому что Вояр такой чести им не даст. Подождет еще месяц, а потом сгребет полуживых бульдозером в ближайший овраг.

Воины Аллаха так умереть не желают. Им нужен бой. Но боя никто не дает. Глаза в глаза? Да о чем вы? Даже не надейтесь. Грамотно организованная войсковая операция от хладнокровного убийства отличается только названием. А уж имея в своем распоряжении штабных операторов, вобравших в себя опыт десятков войн двадцатого века … Рассечение, локализация мелких групп, зачистка. Вместо схватки глаза в глаза — минометы и артиллерия. Сто пятьдесят человек под зеленым знаменем с гордым волком сдуло в небытие двумя облачками шрапнели. Колонну, посланную к складам, уничтожили восставшие мертвецы. И везде — проклятые Аллахом минные поля!

— Что происходит, Ахмад? — спросил верного соратника глава самопровозглашенного государства. — Я получил посылку. Русы так никогда не делали!

— Делали, дорогой, — поднял залитые кровью от лопнувших сосудиков глаза имам. — И даже не так давно. Всего лишь лет пятнадцать назад. В Египте. Там захватили советских геологов. Так вот, не прошло и двух суток, как вождь того племени получил аккуратно упакованный сверток из свиной шкуры с головой брата. До того момента он даже не знал, что брат куда-то пропал, понимаешь? Геологов отпустили. И потом долго-долго извинялись, униженно кланяясь вслед посланцам далекой северной страны. Тогда это была наша страна, Джохар.

Гяуры не поленились приложить уши и пятачок, чтобы сомнений не было, что шкура именно свиная. Я знаю, тебе тоже положили…

— Совсем страх потеряли, гады. Получается, мало мы их!

— Наоборот, слишком много. Настолько много, что нам теперь конец. Причем, без вариантов. — огрызнулся Ахмад. — Видишь ли, не только в комментариях к Корану записано, что демонстрация крайней жестокости есть демонстрация слабости. Власть сильна согласием и совсем небольшим, буквально фоновым уровнем террора.

Переходя известные границы, фактически заявляешь, что иных способов удержать ситуацию, кроме как утопить проблему в крови, у тебя нет.

— Так что, страх не помогает?! — возмутился генерал. Его точеные ноздри затрепетали, на породистом, красивом лице с узкими усиками появилось отработанное, но слишком уж картинное, чтобы быть искренним, выражение гнева.

Грузный, одышливый имам, полная противоположность сухого, как арабский жеребец, генерала, только досадливо отмахнулся.

— Прибереги красивые позы для митингов, Джохар. Так же, как я берегу красивые слова до того момента, когда приходит пора сказать их в мечети. Чтобы заменить словами отсутствующие медикаменты, например. Ты готов меня услышать?

— Да, — сбросив так не понравившуюся собеседнику маску, примирительно сказал генерал.

— Тогда слушай и постарайся понять: как только начинается резня, настоящая резня, вроде той, что сотворили наши люди, ты становишься недоговороспособен. С тобой просто не о чем говорить. На террор правильные люди отвечают террором, и террористы заканчиваются. Нас ведь предупреждали, помнишь?

Теперь ответь: сколько раз в истории Владыки в ответ на партизанщину вырезали всех, кто выше тележного колеса?

— Не сосчитать.

— Им это тоже известно.

— Похоже, так.

— Они сильнее, понимаешь? Их больше. В их памяти дремали сотни выигранных сражений. Теперь русы проснулись. Остановить такой каток — ни у кого сил не хватит. Ни у нас, ни у тех, кто затеял эту авантюру. Фюрер, и то не смог. А ему вся Европа помогала.

Отправляя посылку, нам дали понять, что договариваться не будут. Дальнейшее — вопрос времени.

— Не скажи. У нас добровольцы со всего ближнего Востока, куча националистов и уголовников со всей страны. Армию в нужный момент придержат или просто подставят под удар. Кто остается? Вчерашние пахари из ополчения?

— Ты слышал, что творит эта собака в ближних областях?

— Так, слухи, — отмахнулся генерал.

— Там больше нет людей, с которым мы работали, — очень серьезно сообщил Ахмад.

— Не может быть!

— Может. Русские заявили, что все, кто нас кормит, дает деньги, помогает как-то — умрут. До последнего человека. И начали они с рынков и криминала. Хочешь, покажу видео, как людей бульдозерами прямо вместе с домами сгребают?! У меня есть, ты не сомневайся.

— Как только им удается? — обреченно выдохнул Джохар.

— Чему тебя в твоих академиях учили, — скривился муфтий. — Забыл, что те, кого твои парни пренебрежительно называют лохами — на деле страшнее атомной войны? Только разбуди, и увидишь! Или не знал? Они же края не видят, и рассматривать не собираются! Никакой войны не будет. Мы их как скот резали, и с нами так же поступят. Если раньше не подохнем от голода и повальной дизентерии. Лекарств ведь тоже нет.

Боюсь, надо искать способы договориться. Нам с тобой — так или иначе, конец, но детей спасти еще можно.

— Не паникуй, еще повоюем. Вспомни, сколько денег вложила в нас Столица, и сколько интересного мы можем поведать миру. Мы многое знаем, Ахмад. О многом можем рассказать. Даже нынешнему, который по Кремлю на накладных каблуках, и то будет неудобно. Не паникуй, дорогой…

— Да я не паникую, напротив. Что нам еще остается, как не повоевать. Хотя бы для видимости. Чтобы потом спокойно подставить глотку тем, с кем станут разговаривать.

Компромат свой можешь засунуть… Ну, ты понял, не поможет. Будем упорствовать — сотрут с лица земли детей. Аллах от нас отвернулся.

— Да ладно, — недоверчиво хмыкнул бандит в генеральских погонах, протягивая руку к негромко, но противно пищащему спутниковому телефону.

Палец нажал зеленую кнопку. На немыслимо высокой орбите аппаратура зафиксировала: цель на месте. Дальнейшее было делом техники. Во всяком случае, те, кто планировал операцию, выбрали мощность боевой части, обеспечивающую поражение цели с вероятностью, приближающейся к 100 процентам.

Собеседникам закончить разговор было не суждено. Взрыв похоронил их в куче битого камня, горелых досок и покореженной арматуры. Муфтий был прав: компромат не пригодился.

* * *

Разговаривая с ополченцами, отвечая на их вопросы, Виктор часто вспоминал разговор, случившийся больше года тому назад. Отложив газету, он, помнится, сказал:

— Дед, мне страшно. Нас пытаются убедить, что мы же во всем и виноваты! Мол, Союз с нашего согласия рушили, олигархи нашим попущением появились, разворовали и испохабили все вокруг тоже вроде как мы сами. И вообще, через слово намекают, что мы косорукие пьяницы и люди чуть ли не второго сорта в сравнении с благословенной Европой. Не к добру это…

— Заметил — хорошо. Не додумал — плохо. По-другому быть не могло. Управляющие структуры настойчиво загоняют в подсознание обывателя чувство вины. Что государство, что церковь — все они одним миром мазаны. Ибо наилучший подданный или прихожанин — это тот, который кается и платит, платит и кается. А не качает права, как это у нас одно время было принято.

Теперь мы за все будем виноваты. За Ивана Грозного и Крымскую войну, за русско-японскую и Гражданскую, за Отечественную и культ личности, за перегибы на местах и Днепрогэс, за Лаврентия Берию и войну в Афгане, ибо все это якобы с нашего соизволения происходило.

— В такое поверить невозможно! Глаза ведь режет!

— Тебе, может и режет. Тебе и тем, кто привык вычленять из потока впечатлений все, напоминающее попытки тобой управлять. И то не всегда получается. Что тут говорить о тех, кого такому не учили.

Массами манипулировали всегда и продолжают манипулировать, рассчитывая, что такое положение вещей вечно. Людей умно, подло, цинично заставляют желать странного, — в очередной раз озвучил дед старые истины. Напоминать о них он не стыдился никогда.

— Да помню! Ты еще как-то сказал, что начиная со времен Великой французской революции, история человечества превратилась в спектакль или хронику развития технологий управления массами, настолько она нелогична.

И потом добавил, что, фараоны, дожи и прочие самодержцы были слегка гуманнее нынешних людоедов.

— Дорвались до рычагов, называется. Как дети до мороженного.

— А я тут каким боком?!

— Значит, помнишь?

Виктор помнил. Седьмой класс, такое же жаркое лето. Вдруг ставшие каменными большой и указательный пальцы деда, жестко выкручивающие ухо.

Память сработала не хуже машины времени. Вот что значит вовремя предъявленный стимул! Прошлое ожило, приобрело объем, тени и краски.

— Ты сколько заплатил? — холодно поинтересовался дед, и воздух вокруг стал тяжелым, липким, а сердце начало бестолково барахтаться.

— Три копейки.

— А сколько забрал мороженного?

— Тоже три. Батончика.

— По 28 копеек, значит. Всего на восемьдесят четыре копейки. Вот тебе рубль, Витя, беги и отдай деньги. Больше так не делай, — казалось, от голоса деда начинает вянуть трава.

— Понял, бегу, — ответил он тогда. И побежал, сжимая в кулаке мгновенно пропитавшуюся потом бумажку. Господи, как же стыдно-то было…

Доводя до логического завершения воспоминания о неприятном, дед продолжил:

— С мороженным, это была элементарная манипуляция. Пускай, с элементами Эриксоновского гипноза. Ты, паршивец, тогда воспользовался только что усвоенным методом прерванного стереотипа. Помнишь?

— Да помню, сколько можно-то?!

— Сколько нужно, столько и буду. Теперь скажи мне, если бы эта тетка даже и хотела бы, смогла бы она тебе что-нибудь противопоставить?

— Нет. Без вариантов. Так же, как ни один гражданин бывшей Страны Советов не может противостоять грандиозной манипуляции, затеянной идеологами.

— Правильно, Витя. Инвазии в культурное ядро нельзя противопоставить книгу, статью, выступление в любом из средств массовой информации. Забьют информационным мусором, заболтают, обольют грязью.

Выход — личное общение с доверяющими тебе людьми. Дальше все пойдет само собой. По законам распространения слухов или вирусной инфекции. Когда здесь полыхнет, у тебя такая возможность будет. И ты это сделаешь. В память обо мне, Глебе, Антонио, Виктор Михайловиче. Я старый, не доживу.

— Да ладно! Не торопись помирать-то!

— Витя, ты должен объяснить так, чтобы люди поняли. Ты это умеешь, — спокойно продолжил дед. — Я что, зря потратил двадцать лет жизни на твое воспитание?!

Когда граждане осознают, что их согласие на изменение общественного строя в СССР было получено обманом, многое изменится.

Понимание того, что тебя попросту «развели», для нормального человека нестерпимо. Понять, что твои действия продиктовал не рациональный расчет или жизненный опыт, а воля манипулятора — горько. Люди пожелают узнать подробности. И узнают, что «согласие» на перемены достигалось в ходе сложного процесса, шаг за шагом.

Самое главное, все использованные против нас технологии далеко не новы. Зато они надежны как каменный топор и проверены опытом поколений.

Самые любознательные доберутся до учебников, заранее переведенных для идеологов с английского языка под видом критики буржуазных методик пропаганды и рекламы.

Наступит момент, когда придет понимание, что власть воспользовалась тем, что мы привыкли доверять друг другу, что программа манипуляции осуществлялась как безжалостная тотальная война против каждого и всех, кто не числил себя элитой. И символом этой войны станет расстрел у здания телевидения, ставшего главным оружием современных конкистадоров.

— И тогда?

— Власть потеряет согласие, свою главную опору. У вас появится шанс.

* * *

В начале операции по принуждению к миру сразу выяснилось: армия не просто в жутком состоянии, это натуральный сброд. Оборванные, немытые призывники с тонкими детскими шейками и первые «контрактники», процентов 80 из которых были либо тупым спившимся дерьмом, либо откинувшимися с зоны пассажирами.

О наемных «профессионалах» стоит рассказать отдельно. Нормальных людей среди них было крайне мало. Разве что, те, кто на момент развала волею судеб остался в бывших советских республиках и теперь был вынужден подписывать контракт с МО просто ради получения гражданства. Их было немного, человека по два-три на роту, но к таким отношение было теплым. По большому счету, их принимали в подразделениях даже несколько лучше, чем своих.

Меньше всех в войсках были представлены жители столицы и евреи. Призывников из Москвы и ближнего Подмосковья на роту в среднем набиралось от трех до пяти человек, а вот еврей в войсках был явлением значительно более редким — не во всяком полку встретишь. Найти в подразделении башкира, эвенка, татарина, осетина, черемиса или мордвина было намного проще.

Но это так, лирическое отступление. Вернемся к главной теме. Все пережившие ту войну вспоминаю бардак при вводе войск как нечто кошмарное, причем настолько, что объяснить это людям, не принимавшим участие в том веселье нереально.

Вместо солнечного лета — дожди, грязь. Подразделения без командования и командиры, безуспешно разыскивающие подчиненных. Тотальное воровство всего, что не приколочено гвоздями.

Одному из моих друзей более всего запомнился едва не раздавившей его прямо в палатке «Камаз», за рулем которого сидел до бесчувствия пьяный тыловик, а заблеванный водитель валялся в кузове. Из той палатки не успело выскочить шесть человек.

Высшее командование сознательно сводило на нет все преимущества армии, как организованной структуры. Ее бросали туда, где численное превосходство и лучшее вооружение не имели значения. Вовремя не подавались боеприпасы, бездарно использовалась авиация и бронетехника.

Столице было остро необходимо поражение. Зафиксировать результаты грандиозного грабежа при наличии победоносной армии было нереально. Нет для воров страшнее кошмара, чем солдат-победитель, вернувшийся домой!

Потому войска при малейшем намеке на успех, оттаскивали, как хрипящего пса на поводке. Потому подразделения загоняли в тактически безнадежные ситуации из которых русские солдаты умудрялися выбираться разве что попущением Божьим. И только тогда, когда Бог не забывал посмотреть в их сторону. В дополнение к афганскому синдрому власти был остро необходим синдром кавказский.

В тактическом эфире непрерывно светились правозащитники и депутаты-либералы, призывавшие сдаваться боевикам под их личные гарантии. К ополчению они не совались — одного умного либерала, выглядевшего точь-в-точь, как поросеночек в человечьей одежде, бойцы прокатили на пинках до ближайшей выгребной ямы.

А вот среди армейских излишне доверчивых было много — хоть отбавляй. В первый же день таковых нашлось семьдесят четыре человека. Неделей позже их обезображенные трупы со следами изуверских пыток были найдены в развалинах рядом с бывшим консервным заводом.

* * *

Ополчение было просто вынуждено влезть в кровавое и бессмысленное безумие штурма столицы по самую шею. Иначе было просто нельзя. Политическая, чтоб ее, целесообразность… Там Виктор и познакомился со Львом Егоровичем.

Была потеряна связь со 1.. мсбр и 8.. мсп, и ополчение выступило на помощь. Все, кого Вояру удалось собрать вот прямо сейчас, на месте. Счет времени шел на минуты. И каждая минута промедления означала чью-то смерть. Излишне прямолинейного генерала Рохина попросту подставили. Не помочь было нельзя.

Отложив разбирательства со штабными крысами на потом, ополченцы, в самоубийственной атаке прорвали кольцо окружения и прибыли в расположение 8АК, которой командовал генерал. Виктора немедленно провели в штаб.

Лев Егорович производил странное впечатление. На генерала, какими их представляет большинство, он был совсем не похож. Обтертый бушлат, треснувшая линза старомодных очков, шея, замотанная платком или цветастым шарфом, надтреснутый, простуженный голос. Не понять, кто: то ли агроном, то ли сельский учитель.

Вот так они встретились, сугубо гражданский математик, похожий на кавалергарда Серебряного Века и военный профессионал высшей пробы, более всего напоминающий сельского учителя. И встреча эта оказалась в числе тех, что меняют судьбы стран и народов.

Задачи товарищ генерал-лейтенант ставил четко:

— Ополчению предлагаю собрать остатки 8.. полка и майкопской бригады, вывести всех к пвд разведбата. Приказать не могу, просто прошу: помогите, ребятки.

— Соберем, — ответил Вояр, четко повернулся через левое плечо и пошел к своим. После этого они чуть не полдня собирали по закуткам и подвалам обоссавшееся от страха мясо, после чего выводили его в расположение разведчиков.

Набралось до обидного мало, не более двух рот.

— Мы в оперативном окружении, капитан. Помощи не будет. — сказал генерал после доклада о том что поставленная задача выполнена. — Как это вышло, вопрос второй. Но ты можешь уйти, шансов выжить здесь нет. В конце концов, вы же не армия, это не ваша война.

Внимательно посмотрев генералу в глаза, Виктор ответил:

— Мы знаем, куда и зачем шли. И война эта — наша! Причем настолько, что Вы просто не можете себе этого представить.

Тогда Лев Егорович выстроил собранное по углам воинство напротив шеренги ополченцев и своих бойцов. Сначала стоящие в строю люди просто смотрели друг другу в глаза. Потом в образованный людьми коридор зашел генерал и сказал лишь несколько фраз. Те кто был там, никогда не забудут его речь.

Относительно цензурными и ласковыми в ней были разве что такие выражения, как «драные мартышки» и «сраные пи@арасы». А в конце он сказал:

— Здесь и сейчас боевики превосходят нас в численности в пятнадцать раз. Просто дождаться помощи мы не сможем. Но если нам суждено здесь лечь — пусть каждого из нас найдут задохнувшимся под кучей вражеских трупов.

Давайте покажем, как умеют умирать русские бойцы и русские генералы! Не подведите, сынки…

Дальше был страшный, жуткий бой, в котором из ополченцев осталось в живых всего лишь одиннадцать человек. Примерно та же картина была и у армейцев. До того боя во взводах было не более двадцати человек, а после осталось — не более трех.

Один из солдат, переживших тот бой, потом вспоминал:

— Когда они прорвались в расположение, дело дошло до гранат, которых оставалось мало. Стало ясно, что нам всем конец — и тогда я увидел настоящих русских людей. Страха уже не было. Была какая-то весёлая злость и отрешённость.

В голове осталась одна мысль: ««батя» просил не подвести». Раненые сами бинтовались, сами обкалывались промедолом и до последнего продолжали бой.

Мы дрались вместе с ополченцами. Их вел в бой капитан с орденом Красной Звезды. Кто он такой, мне рассказали потом. И в какой-то момент я услышал его команду «примкнуть штыки». Что? Да, патронов было уже мало.

Дальше помню урывками. Во-первых, оттого, что все происходило быстро. Во-вторых, подробно такое вспоминать по доброй воле не станешь. Было, выжил. И ладно…

Не надо просить меня вспомнить, я действительно помню лишь обрывки. При этом, они малоприятны. Например, в памяти отложилось, как бородатый ваххабит промахнулся, стреляя по мне с трех метров, и как много в нем оказалось крови.

Затем мы с вайнахами сошлись в рукопашной. Люди, в которых, не осталось ничего человеческого, стреляли в упор, резали ножами, проламывали черепа, ломали кости прикладами и арматурой, душили друг друга скользкими от крови руками. Они побежали. Мы сломали их, понимаете?!

В противостоянии двух характеров — кавказского и русского, наш оказался твёрже. Именно в тот момент я понял: твёрдый стержень в нас есть, его нужно только очистить от налипшего дерьма.

Пленные, глядя на нас, даже не скулили — выли от ужаса в голос и валили в штаны. Потом зачитали радиоперехват — по радиосетям боевиков прошёл приказ: «ополчение, разведчиков из 8АК и спецназ ВДВ в плен не брать и не пытать, а сразу добивать и хоронить как воинов». Мы очень гордились.

С тех пор я наблюдаю и стараюсь брать на заметку всплески русского характера. Динамика изменения, в принципе, приятная, но до полного пробуждения ещё очень и очень далеко.

В тот день армия фактически побраталась с ополчением. Дальнейшее было предопределено. Люди в форме, как это всегда случается на войне, задавали себе и другим вопросы о том, кому потребовалось творящееся в стране безумие.

Но вместо обычных отговорок и бессмысленной демагогии, в этот раз они получали точные, развернутые, аргументированные ответы. Перед ними предстала голенькая, слабо улыбающаяся, дрожащая от нестерпимого стыда Истина.

Знание для немногих стало достоянием десятков тысяч крепких, здоровых и крайне разозленных мужчин.

Первый вопрос, которым задавались люди, был, чаще всего, таким: — И все-таки, ну почему?! Почему все рухнуло в одночасье?! Почему 280 миллионов рассудительных и сильных людей позволили сломать свою вполне благополучную жизнь? Не было ни репрессий, ни голода, ни жутких несправедливостей. Мы же имели работу, ездили в отпуск на Юг, получали бесплатные квартиры. Почему теперь инженеры у метро с энтузиазмом торгуют сигаретами и прочей мелкой розницей, словно беспризорники в НЭП?

Ответ был обескураживающе прост:

— Известно: «избалованные массы настолько наивны, что считают всю нашу материальную и социальную организацию, предоставленную в их пользование наподобие воздуха, такой же естественной, как воздух, ведь она всегда на месте и почти так же совершенна, как природа». Если кому интересно, был такой испанец, Ортега и Гассет. Он и сформулировал.

Два поколения советских людей выросли при полной иллюзии отсутствия угроз и опасностей. Иллюзию эту внедрили глубоко, чтобы при случае ей воспользоваться.

Советский человек считал смешными и нереальными угрозы, в среде которых живет человек на Западе: войны, безработица, безденежье, невозможность получить образование, бедность, бесправие. Все это люди с удовольствием вытеснили из своего сознания. И стали беззащитны.

— И это все?

— Нет. Еще русский человек во все времена верил в Святость Слова.

— А что, цари, церковь и прежние генсеки не врали?

— Врали, конечно, но это была неправда ритуала. Этикет, своего рода. Такая ложь сознание не деформировала и здравого смысла не лишала. А вот в годы перестройки мы столкнулись с иным типом лжи — разрушающей ориентиры и без специальной подготовки практически нераспознаваемой.

— Подробнее можно? — просили солдаты.

— Можно и подробнее. Люди, вынесшие на своих плечах создание Страны Советов, руководствовались самым разумным критерием выбора пути — стремлением к сокращению страданий.

Они не читали Никомахейской Этики, но сформулировали не хуже Аристотеля: «Человек должен искать не наслаждений, а отсутствия страданий. Нет худшего безумия, чем пытаться превратить мир в увеселительное заведение и ставить себе целью наслаждения и радости».

Идеологи перестройки убедили самых активных сменить приоритеты и подсунули светлый миф о счастливом Западе. Несчастные придурки приняли миф за образец, сочтя собственную жизнь недостойной. Вспомните подлые фильмики с расчесыванием язв общества под общим лозунгом: «так жить нельзя!».

Массовая зависть к идеализированному образу чужого дома — признак разрыва со здравым смыслом. Такое не может не привести к катастрофе в доме собственном.

Стремление к наслаждению не имеет границ и пределов, а потому с ним несовместимы два главных столпа русской культуры: солидарность и бескорыстие. Пряников-то на всех всегда не хватает!

Отсюда — идеологическая компания по внедрению новых представлений о человеке и его правах. Главным было сломать идею о равенстве людей, которую сначала вульгарно исказив, довели до абсурда, а потом заместили социал — дарвинизмом.

Людей убеждали: человек-животное стадное. За коллектив и равенство — стоят слабые. За личность и свободу — сильные, определяющие прогресс, люди.

Простейшая манипуляция, не правда ли? Разве что, затратная по времени и ресурсам. Но дело того стоило.

Крах государственности СССР наступил для постороннего наблюдателя непостижимо быстро. Что и показало, насколько хрупко и беззащитно идеократическое государство перед атаками именно в духовной сфере — если вовремя сформированы уязвимые точки.

Сомневающимся рекомендую стенограмму сессии Верховного Совета РСФСР, что утвердила беловежское соглашение. Присутствовавшие описывали происшедшее так: «Ветераны, Герои Отечества, генералы Комитета Государственной Безопасности — все проголосовали послушно, как загипнотизированные, не задав ни одного вопроса. Под глумливые присказки удалого Хасбулата: «Чего тут обсуждать! Вопрос ясный. Проголосовали? Ну, приятного аппетита»».

— Чего уж там, до сих пор кушаем! — сжимали кулаки люди с оружием.

— Именно так. И заметьте, никого не удивляют высказывания, что Россия — побежденная страна и выплачивает законную контрибуцию победителям, чем и обусловлены ее беды. Люди этого как бы не слышат и в своих рассуждениях не учитывают.

— Зато мы учтем, — решили солдаты.

Глава 18

Обычно, вокруг зон конфликтов возникает черный рынок. Но при этом делается все, чтобы в руки испуганного обывателя оружие, по факту, почти не попадало.

В результате, на нормальных и относительно честных условиях оружие приобретают те, у кого оно и так было. Большая часть доступных публике предложений, с молчаливого соизволения власти делается откровенно мошеннической. Покупая в интернете по предоплате, в 9 случаях их 10 покупатель оружия не получает. Это — относительно гуманный вариант. Когда обывателя ловят на реальное стреляющее железо, то вскорости оказывается, что купля-продажа скрупулезно протоколировалась, а потому «ты, парень — попал!».

Понятно, и не требует разъяснений, что классическая сделка с не совсем или совсем незаконным товаром осуществляется по большей части методом закладки, при котором наиболее уязвим — покупатель. Да, именно этот случай я и имел в виду — классическую продажу операми все того же ржавого пистолета триста третьему дураку. Потом дурачье откупается, продавая движимое и недвижимое, ибо и опера, и адвокаты, и начальство работают в одну сторону и очень хотят кушать. А ствол вдруг оказывается с историей, да не простой… В общем, понятно, правда? В конце концов, все повторится. Вещественное доказательство продадут очередному субъекту, и ментовская соковыжималка крутанется еще разок.

Ни в Отечественную, ни в Гражданскую стволы сколь-нибудь долго в массовом порядке по рукам не ходили. Их у населения изымали в самые сжатые сроки, не останавливаясь ни перед чем. Это — вопрос государственной безопасности. В современных локальных конфликтах вопрос решается на порядок легче, именно по причине их ограниченности. Тем более, при нынешних-то технологиях…

Знайте и всегда помните, что слухи о легкости и безопасности приобретения незарегистрированного огнестрела распускают как раз те, кто желает нажиться на людской легковерности и неосторожности.

Оптимальный по безопасности вариант обретения оружия — сделать его самому. Однако, по многим причинам, большей части людей это недоступно.

Ополчение с людьми не игралось. Первые экземпляры, позволяющие использовать строительные патроны, попали в Россию в посылках, с едущими в краткосрочный отпуск бойцами, были подарены разным людям и при различных обстоятельствах. Чуть позже предприимчивые ребята, которыми полон любой двор, организовали доставку всякого короткоствольного в виде запчастей. Затем пришла пора груженых автопоездов и вагонных норм. Милиция могла разве что хвататься за голову и пытаться задерживать самых бестолковых. Толковые, в полном соответствии с законом, каждый день переписывали заявление о том, что сегодня имярек вдруг и совершенно неожиданно нашел ствол и несколько патронов. И вот, идет сдавать. По тогдашним законам, которыми с удовольствием пользовался криминал, этого было вполне достаточно. Главное, было аккуратно уничтожать вчерашний экземпляр заявления. И, разумеется, каждый раз переписывать текст полностью, не пытаясь ограничиться сменой даты.

Последствия были ожидаемые: несколько возрос спрос на писчую бумагу и ритуальные услуги. Проще говоря, уродов стали отстреливать со всевозрастающей скоростью. При этом, людей мало останавливало то, что большинство доступных образцов было либо клонами древних дерринджеров, либо повторяло конструкции простейших tip-up револьверов. Некоторым даже нравились откровенно архаичные реплики Кольта-Паттерсон под дымный порох, в изобилии делающиеся в предгорьях. Товарищи с гордостью демонстрировали друзьям, как легко делаются капсюля из банок от шипучки и порох из компонентов, купленных в ближайшем магазине «Садовод». И это при том, что дульная энергия «старичков» колебалась вплотную к 500 Джоулям, то есть была примерно в 2,5 раза больше, чем требуется для того, чтобы гарантированно уложить любого разумного прямоходящего под дерновое одеяльце. Что начало происходить достаточно часто.

Стоп-кадр: в тесной двухкомнатной хрущевке пахнет кровью и горелым порохом. Хозяин и старший опергруппы — на кухне за стаканом чая. Белую от пережитого ужаса женщину и заплаканную девчонку увели соседи. На столе в пластиковом пакете — кургузый двухствольный пистолетик.

Оперуполномоченный только что прикладывал его к ладони одного из покойников.

— Значит, в протоколе так и напишем. В квартиру гражданина Ложечкина ворвались два пока не установленных гражданина. Хозяина отттеснили, семью положили на пол. Затем добрались до денег, полученных от продажи садового участка, и их, как водится, не поделили. В результате имеем два трупа. Ты все понял?

— Понял, товарищ милиционер.

— Смотри, не подведи.

Милиция неожиданно для себя самой, с величайшим трудом, но все-таки начала припоминать, что она — не что иное, как вооруженный народ. К тому же, многим было нестерпимо стыдно за то, что их коллеги натворили в Автономии.

* * *

Задорное цоканье каблучков в темном переулке. Ох, не стоило девушке гулять так поздно!

Навстречу, как в старой сказке, несколько гопников. И не разобрать в темноте, сколько их. То ли трое, то ли больше.

— Иди к нам, красавица!

— Отойдите!

— С норовом лошадка, — усмехается, делая шаг вперед вожак. — Ничего, сейчас объездим.

Тонкая девичья рука незаметно ныряет в сумочку, болтающуюся у бедра.

— Будешь вести себя смирно, даже не порежем, — озвучивает ближайшие перспективы темная тень, имитируя объятия.

— Ну же!

Гремит выстрел, тень молча ломается в поясе и рушится на мостовую. Остальные разворачиваются и бегут, сопя и отталкивая друг друга.

Они знают, у девчонки в руках недорогой двухзарядный пистолетик из автономии. Всего лишь двухзарядный. Но стреляет он тяжелыми свинцовыми пулями, выходные отверстия получаются размером с кулак. Стать второй жертвой не хочется никому.

— Не обострять ситуацию! — гремели на планерках в обеих столицах начальственные крики. — В сложившейся ситуации мы фактически бессильны. Вы что, хотите завести пару сотен уголовных дел, до отказа забить СИЗО, а потом повиснуть на ближайшем фонаре? Так это пожалуйста, без меня! А пока я тут начальник, делайте, как говорят. К тому же, по большому счету, народ в своем праве.

Так оно в общем-то и было.

— Вы что, не знаете?! — надувая жилы набухшие дурной черной кровью, орало, надсаживаясь от крика начальство. — Вдруг очнувшиеся профсоюзы требуют отмены закона о предприятии 90 года и возврата к старой его редакции! Новых хозяев просто выкидывают из кабинетов, а вы мне тут про двухствольные пукалки докладываете!

— Объявлять чрезвычайное положение, вводить войска! — предлагали горячие головы.

— Солдат с Марса завезете? Или вам неизвестно, что сорокатысячная группировка в автономии распропагандирована и Центру подчиняется лишь формально?!

— А фактически?

— Фактически, они стали в любой момент могуьт вернуться нас давить. Понятно?!

Организованные преступные группировки быстро осознали, что на свет вылезли рановато и напрасно. Прибывшие в обе столицы люди действовали, не обращая ни малейшего внимания на местную службу безопасности, ментов и внутренние войка. Что те, что другие предпочитали ничего не замечать, дабы самим не попасть под раздачу.

Ларчик открывается просто: органы правопорядка не рассчитаны на борьбу со сколь-нибудь организованным противником. Их назначение — давить одиночек и мелкие группы.

Организованное в Подгорном Крае ополчение, по недосмотру Москвы подкрепленное всеми силами и средствами сорокатысячной армейской группировки, легко доказывало свое подавляющее превосходство над занятыми своими шкурными делами противниками.

Если в стране появляется сила, готовая наводить порядок, не считаясь с негодующими воплями негодяев и профессиональных защитников их прав, криминал закономерно фрагментируется и уползает в тень. В данном случае следовало бы добавить: если успел понять. Успели далеко не все.

Любящий изображать из себя злого клоуна партнер криминальных группировок с Шаболовки злобно боднул головой пулю калибром 14,5. Теперь паяц лежал в закрытом гробу, и за стеклом, на профессионально гримированном гипсовом муляже, стыла грусть. Поговорка о том, что шаболовская крыша прочнее люберецкой или солнцевской, полностью потеряла актуальность за исчезновением «крыш» как таковых.

Социологи и аналитики быстренько вспомнили не слишком афишируемую истину:

«Любая моральная или юридическая категория — это лишь прикрытие реального соотношения сил. И не более того. Только прикрытие. Всё решает сила, закон создаётся ею лишь для придания видимости благопристойности насилию.

Никакой закон, никакой договор, никакой правовой принцип не может существовать в случае, если изменилось реальное соотношение сил, его породившее».

* * *

… Во время просмотра просторном кабинете царило тяжкое, как могильная плита, молчание. Наконец, по экрану прошли финальные титры, тихо прожужжал механизм микролифта, помощник вынул кассету и передал ее шефу.

Руководитель первого федерального телеканала господин Брешковский был человеком воспитанным, образованным и культурным. Потому он не растоптал только что просмотренную видеокассету ногами, не бросил ее в урну, а аккуратно, даже не стукнув о полированную поверхность, положил ее на стол, задумчиво пробарабанил пальцами залихватский мотивчик, сморщил лоб, и наконец сказал:

— Проекты с первого по четырнадцатый придется временно притормозить. В АП сам доложу.

Замы и начальники отделов потрясенно выдохнули:

— Да как же так?!

— А так, — ответил Брешковский. — Лучше мы возобновим перечисленные программы потом, чем безвозвратно потеряем результаты многолетних трудов сейчас. Пока что заткнете дыры чем-нибудь научно-популярным, или футболом каким, что ли….

Высказавшись, руководитель продолжил выбивать пальцами нервную дрожь. Не дожидаясь слов о конце планерки, народ потянулся на выход. Попадать под горячую руку расстроенного начальства не хотелось никому, а программу передач теперь действительно надо было составлять заново. Очень много работы…

Оспорить решение босса не взялся бы никто: профессиональным манипуляторам хорошо известно, что процесс модификации сознания по природе своей, тоталитарен. Если в разгар представления раздается громкий крик: «а король-то голый!», манипуляцию следует немедленно прекращать, независимо от того, какие деньги были вложены в проект.

Содержание видеокассеты, так расстроившей большого начальника, вполне соответствовало криво приклеенной самоклейке с надписью из множества черных точек, явно выполненной на матричном принтере. Неизвестные создатели программы назвали свой труд просто и незатейливо: «Как нас дурят».

Кассета была приобретена у ближайшего к телецентру метро, и по словам продавца, уже неделю была популярна у покупателей. Фактически, это была запись телевизионной программы возрожденного телевидения автономии.

Молодой диктор в полевой форме говорил:

— Когда в наш дом пришла беда, центральные телевизионные каналы оказались на стороне врагов народа. Трагедию, постигшую без малого три сотни тысяч русских людей и впрямую затронувшую миллион, они поначалу предпочли не заметить. А потом, когда не замечать было уже нельзя, как могли, искажали реально происходившие события.

Помимо явной лжи и умолчаний, телевидение вбросило в обиход множество ложных слов и терминов. Военных неожиданно стали называть «федералами». Какие ассоциации способно породить это слово? Оно же лежит совсем в стороне от таких понятий, как ««правительственные войска», «армия», «силы правопорядка». Слово «федералы» заставляет вспомнить о конфедератах времен Гражданской войны в США. Ассоциация — северяне и южане. Телеведущие называют откровенных бандитов партизанами. Они желают, чтобы зритель, вопреки логике счел, что наша трагедия — всего лишь конфликт сторонников двух различных типов государственного устройства.

Потому в сегодняшней передаче мы расскажем об основных принципах манипуляции сознанием, практикуемых в средствах массовой информации. Наш канал никогда, слышите, никогда не будет пользоваться этими подлыми приемами. Рекламы здесь тоже не будет. Мы существуем только и исключительно на отчисления предприятий автономии и добровольные пожертвования граждан, а значит, свободны говорить правду.

Манипуляция человеком — во многом, знание тайное. Но нам помогли добрые люди. Они собрали информацию по крупицам, систематизировали ее и сегодня Вы узнаете, каким образом телевидение заставляет вас желать странного и совершать самоубийственные поступки. Вы узнаете, как честным людям промыли мозги до такой степени, что они согласились на реставрацию капитализма и без боя отдали заводы, фабрики и шахты вновь возродившимся кровопийцам.

Итак, мы начинаем. Оставайтесь с нами — произнес диктор, и на экране появилась заставка: застывшие в едином строю солдаты и ополченцы на фоне покрытых снегом горных вершин.

Затем на экране появилась раскрытая книга. Проплыли титры: любимый многими Оксфордский словарь. Камера приблизилась, и перед глазами зрителя предстало определение: «манипуляция есть «вид применения власти, при котором обладающий ею влияет на поведение других, не раскрывая характер поведения, которое он от них ожидает».

— Заложенного в нас природой, — продолжил диктор — недостаточно для того, чтобы мы были людьми. Мы дополняем биологически обусловленное — культурным. Культурное — плод творчества многих людей и даже поколений.

Соблазн сделать из ближнего своего бездумную куклу был всегда, но лишь в наши дни технологии манипуляции применяются в промышленных масштабах.

В качестве первого шага на пути возврата к осознанной жизни рекомендую: никогда не включайте радио или телевизор в фоновом режиме. Иначе вы сильно облегчите труд специалистов по промыванию мозгов — нужные им установки неожиданно всплывут из подсознания, и вы ничего поделать с этим не сможете.

Запомните: главное — разумная осторожность. Постарайтесь осмысливать все, что до вас пытаются донести. Это почти не помогает против более изощренных приемов воздействия, но необходимо в качестве первого шага.

Любая манипуляция сознанием — это всегда взаимодействие. Вы можете стать жертвой только в том случае, если выступите как соучастник, соавтор манипулятора. Если вы усомнились, задумались, то жертвой вам стать не суждено. Промывание мозгов — не насилие, а всего лишь смертельно опасный соблазн, подсунутый прямо под нос не желающим думать.

Каждый из нас обладает разумом, свободой духа и свободой воли. Это накладывает на нас обязанность: устоять, задуматься, не впасть в соблазн.

Основной признак состоявшейся манипуляции состоит в том, что многие из нас вдруг перестают внимать разумным доводам. Они как будто желают быть одураченными. Не увеличивайте числа несчастных, смотрите передачи «Народного телевидения».

На экране пошла нарезка: не отягощенные излишним интеллектом телезрители, расслабляющиеся у экранов с чипсами и пивом. Диктор за кадром продолжил:

— Главная причина того, что вам успешно морочат голову проста: подавляющее большинство не привыкло тратить на сомнения силы ума и души. Окунуться в поток информации намного легче, чем перерабатывать его критически.

Но мы предложим вам несколько несложных правил анализа, которые помогут вам, без особых усилий сортировать информацию по признакам наличия в ней симптомов манипуляции. Потом вы будете пользоваться нашими методиками подобно жителю мегаполиса, на автомате передвигающегося по лабиринтам подземки или опытному водителю, могущему не уставая колесить по дорогам весь день.

Разумный человек вполне может засекать сообщения, подготовленные с единственной целью: повесить ему на уши лапшу. Понять замыслы повара сложнее, и чаще всего, не требуется — такие упражнения требуют слишком много усилий.

Достаточно просто чувствовать подвох, и не верить, не задаваясь загадкой, а что же надо мошенникам. Чтобы уцелеть, не стоит исследовать, чем больна бегущая на вас собака с мутными глазами и пеной на морде. Надо посторониться…

* * *

… В элитном банном комплексе человек, сильно напоминающий Генерального Прокурора, поправил на плече съезжающую вниз простыню, отхлебнул пивка и ответил:

— Нет, привлечь не можем. Но если очень надо, можно им всем по карманам героин рассовать. Эксперты заявляют, что ничего противозаконного кассета не содержит. Скорее, на основании изложенных там фактов можно привлечь к ответственности за недобросовестную рекламу большинство как государственных, так и коммерческих телеканалов. Кстати, тоже неплохой бизнес!

Что ни говори, народ здорово обнищал за годы перестройки. Ничего личного, как любят выражаться англосаксы, всего лишь одна из методик управления массами.

Еще фараоны знали, что удерживаемый в состоянии постоянной депривации человек пребывает в стрессе. Ему семью, в конце-то концов, кормить надо!

При Советах надо было просто поискать, измудриться и притащить домой. Потом проблемы усугубились — продуктов на полках магазинов стало сколько угодно, но денег для их покупки хватало уже не всем.

И большинство, то самое, которое источник любой власти, стало послушным, покорным и управляемым. Ему почему-то хотелось питаться не с помойки или оптового рынка, а из приличных магазинов. Отдыхать бывшим советским людям тоже хотелось со вкусом, где-нибудь в Анталии или Таиланде. В точности, как показывали по телевизору.

Что происходит с теми, у кого спина сгибается недостаточно быстро и гибко, по телевизору тоже показали. В криминальной хронике. Да что там телевизор! На любой помойке рылись те, кто не вписался в Прекрасный Новый Мир или по старости лет был Новому Миру не нужен.

Классика: чтобы надежно атомизировать общество, следует держать большинство в том состоянии, когда у этого самого большинства есть что покушать сегодня, но на завтра уже может не хватить, а продержаться без какого-то источника постоянного дохода сколь-нибудь долго — нереально.

Неуверенность в завтрашнем дне — мощный стабилизирующий фактор. Он в современном мире позволяет существовать даже таким режимам, которые полностью лишены какой-либо поддержки и морального авторитета.

Анахронизмы вроде общественного мнения и морального авторитета успешно заменены внедренной в подсознание масс мыслью: лодку раскачивать не стоит, ибо будет только хуже.

— Все воры и подонки, — рассуждал благоразумный обыватель. — Кто ни дорвется, начинает безудержно воровать, что бы во время избирательной компании ни говорил.

Потому людям нового времени так нравятся бразильские сериалы. В них обличают и низлагают власть. Для нищего плебса — самое упоительное зрелище после гладиаторских боев.

Так все и было организовано в России. Строго по науке и в соответствии с методиками, многократно проверенными в иных краях.

Но вышло прямо по Шекспиру: «И начинания, вознесшиеся мощно,/ Сворачивая в сторону свой ход,/ Теряют имя действия»

Итак, каковы же были планы и что не учли?

Во-первых, наши граждане всегда имели некоторую необъяснимую с точки зрения здравого смысла склонность реализовывать сюжеты из кино и литературы в реальной жизни. Подумать об этом власть даже не догадалась.

Во-вторых, кавказская бойня была затеяна для того, чтобы обыватель больше ценил свое нищее, полуголодное, не слишком безопасное положение и утешался мыслью: ну, пока хоть не режут.

В третьих, войну предполагалось выиграть, но так, чтобы армия была надолго деморализована, а некоторая часть горцев стала дополнительной опорой власти, своего рода, преторианской гвардией. Или, если хотите, аналогом «Дикой дивизии» царских еще времен. Для решения некоторых, особо щекотливых вопросов, лучшее решение придумать сложно.

Стремительно организовавшееся в автономии ополчение своими действиями перечеркнуло все, запланированное по пунктам два и три. Более того, подало нежелательный пример для остальных граждан великой страны. Фактически, в обществе был реализован классический ветвящийся процесс. Цепная реакция, законы развития которой были так наглядно продемонстрированы в Хиросиме и Нагасаки.

Глава 19

Когда по вздувшейся от осеннего паводка воде горных речек, выбивая крупные пузыри, забили осенние дожди, из-за Хребта прибыл донельзя встревоженный гость.

Улыбка на полном, словно у плакатного капиталиста, лице, была откровенно неискренней и слащавой. Причем, до такой степени, что лживость выражения лица, создаваемая растяжением уголков рта, воспринималась просто как некая особая форма вежливости. Этот восточный человек был приучен вести многочасовые беседы ни о чем, и при том получать от них пользу, с точностью и холодной объективностью компьютера отслеживая реакции собеседника и таким образом узнавая больше, чем можно было бы подумать. Разумеется, говорить Бадри тоже мог часами, ничего конкретного и определенного при этом не сообщая.

Вот только времени на всю эту ерунду у Вояра не было. Потому сразу после обмена протокольными любезностями, Виктор жестко заметил:

— Вы зря тратите время, Бадри. Его у нас нет совсем, и нам обоим хорошо известно, что «есть логика намерений и логика обстоятельств, причем логика обстоятельств сильнее логики намерений».

— Не думал, что такой молодой человек помнит слова моего великого земляка, — задумчиво произнес смуглый гость с той стороны Хребта.

— У меня простой вопрос: да или нет?

— Все-таки вы очень молоды, Виктор. Такие вопросы в корне противоречат традиции ведения переговоров.

— А мы не ведем переговоров! — широко улыбнулся Виктор. — Какие переговоры может вести командир ополчения с человеком из-за гор, не имеющим официального статуса? Мы так, по-соседски разговариваем.

От этой широкой, искренней улыбки, Бадри, прошедший к тому моменту и зону, и ад приватизации, и кромешный ужас периода первоначального накопления, почувствовал, будто он оказался вне времени и места, там, где никто, ничего, никогда не слышал о веках прогресса, гуманизме и правовых нормах. И уж тем более, о каких-то там понятиях, по которым пытались до недавнего времени жить многие.

— Пока по-соседски, — содрогнувшись, подумал Бадри. — Ключевое слово здесь именно первое. Зря, что ли было заявлено про обновленный Союз? «Пока» — это ненадолго. Потом руки дойдут и до нас. Потому самое время стать полезным сейчас, пока еще не все поняли, к чему идет дело, хотя любой разумный уже может сказать, что оно уже решено.

Вот, прямо в лицо внимательно смотрит немигающий взгляд самого страшного хищника этих мест. «Надо опустить глаза», — пронеслось в голове. Чуть позже в памяти всплыло: «Прямой взгляд — демонстрация агрессии». В животе заныло, по спине поползла струйка пота. Стремительно ослабли колени, и Бадри опустил глаза.

Однако, он не зря смог подняться с самых низов. Собравшись, переговорщик спросил внешне безразличным голосом:

— Почему вас так волнуют лагеря беженцев в Ущелье?

— Потому что это — лагеря подготовки боевиков и места последней перевалки оружия, которое потом стреляет здесь, в нас.

— Смею вас заверить…

— Не стоит. Либо мы прерываем нашу беседу, либо вы прямо, четко, без уверток отвечаете на прямо поставленный вопрос. Я, знаете ли, не дипломат, — все так же улыбаясь, сказал Вояр.

— Да, — подумал Бадри. — Этот молодой человек действительно не дипломат. Недавно, отчаявшись быть выслушанным самодовольными арабами, он обронил: «У вас, похоже, слишком много денег и нефти, чтобы прислушиваться к окружающим».

И что же? Теперь Деса-Питух, крупнейшее нефтяное поле, жемчужина в тюрбане вчерашних погонщиков верблюдов, горит. Уже вторую неделю. Горят нефтепроводы, хранилища, фонтанируют пламенем сорванные оголовки скважин. Горят нефтяные терминалы, исходят последними каплями коптящего пламени искореженные взрывами задвижки.

У шейхов появился серьезный повод сосредоточиться на своих проблемах. Вчера начались пожары на крупнейшем в регионе месторождении природного газа. Там, ежесекундно заглатывая вдруг взбесившийся воздух, теперь бушует смерч, оплавляющий пески пустыни. Гигантские опреснители превращены в руины, пеплом и тлеющими угольками легли на дальние барханы рукотворные оазисы.

Специалисты говорят, что потушить такое практически нереально. Подобные пожары умели тушить только большевики и только направленными ядерными взрывами. Да и то, получалось не всегда.

Сознание услужливо подсунуло картинку из последнего новостного блока «World News»: столбы жирного черного дыма, и страшное, как огонь под адскими сковородками, багровое пламя, видимое за сотни километров. Скачущие, как в приступе лихорадки, графики биржевых котировок, голоса комментаторов, похоронными голосами вещающие о невосполнимых потерях рынка.

За спиной этого, похожего на студента, парня, незримой тенью стоят десятки тысяч вооруженных и прекрасно мотивированных людей, — продолжал размышлять Бадри. — В его распоряжении доходы… Да что я глупости несу?! Разговор уже не о деньгах, молодой человек фактически уже контролирует весь Юг России.

За его спиной — абсолютное, фанатичное доверие населения, полностью подконтрольные местные Советы и незримая поддержка уцелевшего с советских времен директорского корпуса и силовиков.

Никто не знает, каковы интересы возглавляемой им структуры в ближайших к автономии республиках, но те, кто дал муджахедам хоть полкопейки, уже ощутили тяжкую десницу на выях своих. Где, спрашивается, сейчас те, кто поддерживал боевиков за счет денег, зарабатываемых в обеих столицах? Где они, гордые владельцы заводов и оптовых рынков? Были люди, и нету их.

Как любят говорить на Кавказе: «Кто бежал — бежал, кто убит — убит». Только, в данном случае, неизвестно, кто бежал, а кто убит. Исчезают люди, закрываются офисы, и только длинные гудки в ответ на вызов. Неизвестность делает страх нестерпимым.

Этот парень не забыл никого. В числе прочих, исчез внук известного детского писателя, под чьи гарантии сдалось семьдесят четыре человека.

Истерзанные тела солдат потом нашли, но столичный демократ предполагал себя выше любого суда. Видать, ошибался.

По слухам, которые достоверней сообщения в программе «Время», его потрохами при большом стечении народа пальнули из пушки в сторону заката. И все молчат. Все знают, и все молчат!

Мэры обеих столиц срочно отбыли поправлять нервы на Лазурный Берег, и от каких-либо комментариев воздерживаются. Люди знающие осторожно намекнули, что на скорое возвращение надеяться не стоит. Силовики делают вид, что идет страшно секретное следствие, и безразлично отвернулись. В такую драку они не полезут. Да и нет там единства, одни склоняются на одну сторону, другие — на другую. Поэтому, никто не знает, сколько их поддержит сидящего напротив. И спросить — некого.

Легенду не спрашивают о мелких шкурных делишках. У этого парня в старой полевой форме словно бы нет личных интересов. Он ходит в вытертом хб, спит в солдатской койке, ест с ополченцами из одного котла и укрывается солдатской шинелью. Как когда-то его земляк. Но земляк при случае грабил банки, с ним договориться было бы проще. Этот водил людей в штыковую атаку.

При одной мысли о том, что в реальности означает штыковая атака, Бадри передернуло. Положить свою жизнь на кончик отточенного лезвия? Не знаю, думал удачливый и рисковый бизнесмен, не знаю. От одной мысли становится нехорошо, мутит и голова идет кругом, а ведь в ствол заглядывать случалось. Глаза в глаза, и железо в руках — это совсем не то, что нажать на курок, толкались в голове обрывки мыслей.

— Так что же мне делать?! Точнее, так: что Он способен сделать с земляками, зарабатывающими свой хлеб в этой стране? Их же здесь давно больше, чем на Родине, где вдруг не стало ни хлеба, ни работы. Что станется, когда новая власть придет к нам? Что будет с газопроводом зимой, если будут сказаны не те слова? Что будет с моими бизнес-интересами и семьей? — в голове усталого, как грузчик в конце смены гостя, словно в калейдоскопе, мелькали возможности и вероятности.

С трудом сглотнув в горле ком, Бадри выдавил из себя единственно верные слова:

— Мы никогда не можем сказать вам «да». Наше молодое государство не вполне самостоятельно. Все решения, я имею в виду, значимые решения, принимаются за либо океаном, либо послом известной Вам страны. Наш президент их лишь озвучивает.

Вояр заинтересованно, тепло смотрел на собеседника. И Бадри, наконец, решился:

— Мы не можем сказать «да». Но мы отвернемся и ничего не заметим. И даже немного поможем.

Ровно через неделю базы подготовки боевиков были залиты адским пламенем горящего мрачным, тускло-красным огнем зажигательного состава. По ущелью плотно отработали 125 миллиметровые ампульные огнеметы образца 41 года. Холостые патроны 12 калибра вытолкнули в сторону противника жестяные банки, заполненные жидкостью КС. У цели сработали взрыватели ТАТ-8, разбрызгивая мелким дождичком огненную смерть. Жидкость КС горит лишь три минуты, и у пламени относительно низкая температура, примерно тысяча градусов. Но людям, превращающимся в катящиеся по камням огненные шары, вполне хватает. Понятное дело, все, пытавшиеся выскочить из мышеловки, были скошены кинжальным огнем таких же старых, как и ампулометы, ДШК. Оружие, служившее дедам против фашистов, помогло против наследников старых врагов и внукам.

Тем же вечером, у скромного кафе на проспекте Руставели остановился скромный микроавтобус. Напротив, в мрачном сером здании, сияла огнями пристань местных нуворишей — отель Палас. Сегодня там, в двухсветном ресторанном зале собрались руководители ваххабитов. В Бонда играть не стали — панорамное остекление вытянутого вдоль фасада храма чревоугодия, разнесли в клочья реактивные термобарические гранаты. Обратный выхлоп слегка попортил фасад дома напротив, но это ничего, последний и так давно нуждался в ремонте.

Проверив, все ли получилось, бойцы не торопясь погрузились в микроавтобус, проехали мимо демонстративно отвернувшегося полицейского, и миновав фонтан, где курды прямо напротив Макдональдса привычно полоскали бельё, повернули вниз, к Куре. На 31 заводе, почему-то именуемым в народе «Дельтой», их ждал легкий маленький самолетик и дорога домой. Бадри слово сдержал.

Как я уже говорил, ополченцы предпочитали простые решения. И больше всего хотели как можно быстрее закончить войну.

— Господа, я собрал вас с единственной целью, — негромко, но с тщательно подчеркнутым раздражением говорил бородатый глава АП, слегка напоминающий нацепившего костюм от Бриони муджахеда.

— Мне поставлена задача довести до вашего сведения, что хроническое неисполнение тем, обязательных к освещению в СМИ, будет иметь самые негативные последствия. Для каждого из вас. Лично. И бить будем не только по карманам!

В конце своей недолгой речи господин Волощук сорвался на откровенный визг. Мгновенно осознав неловкость ситуации, он, уже более спокойным голосом, продолжил:

— Разумеется, вы обязаны разъяснить мне причины сложившейся ситуации. Вы случае необходимости, вы получите всю возможную помощь. Пожалуй, начнем с руководителя Первого Канала господина Брешковского.

— Я согласен, что темники хронически не исполняются, — с покаянным видом начал господин Брешковский. — Но администрация тоже должна осознавать, в каком положении мы оказались.

— Что за положение у вас такое?! — недовольно буркнул Волощук. — Аппаратура есть, электричества в достатке, методичками вы на каждый чих снабжены. Знай себе, гони картинку! А вот этого последнего вы как раз и не делаете. Ох, не зря Ленин таких как вы дерьмом нации величал, ох, не зря!

— Так в том и дело, что в ситуации, когда нам оказывается серьезное информационное противодействие, методички не работают! — страдальческим голосом воскликнул Брешковский. — Сергей Борисович, вы же не только Краснознаменный институт заканчивали, вы же и журналистику изучали!

— Продолжайте, — сухо отреагировал Волощук.

— Вы, Сергей Борисович, давно не были в городе, — продолжил Брешковский. Но если бы вам в голову пришла фантазия прогуляться внутри Кольца или, не дай Бог, спуститься в метро, то вы бы обязательно заметили множество плакатов, призывающих просто расслабиться, налить себе пивка, насыпать тарелочку чипсов или соленых орешков и славно подремать у телевизора.

— Что, народ перестал смотреть телевизор? — недоуменно поинтересовался глава АП.

— Не то чтобы перестал, — тщательно подбирая слова, ответил хозяин первой кнопки. — Скорее, перестал делать это правильно, как предписано благонравному обывателю. С момента появления этих проклятых кассет с методиками манипуляции сознанием, практикуемых в СМИ, значительная часть населения смотрит телевизор весьма критически и с видеомагнитофоном под рукой.

— Клипы записывают? — поинтересовался Волощук.

— Да нет. Рвут куски из новостных блоков и передач политической направленности. Главный приз ассоциации предприятий Автономии надеются урвать.

— С этого момента подробнее, пожалуйста, — медленно процедил враз подобравшийся руководитель аппарата.

— Если подробнее, то дело в том, что ассоциация предприятий автономии и отдельные наши фрондеры из ассоциации предпринимателей и промышленников сообща объявили конкурс на самого внимательного телезрителя. С очень весомыми призами — от квартир в Москве и Ленинграде и автомобилей нескольких марок до миксеров, кофеварок, путевок на престижные курорты и прочих вкусностей.

Еще одна неприятность: ассоциация «TV-Free America» выкупило у автономии права на серию телепрограмм о манипуляции сознанием, перевела текст и распространяет материал в англоговорящих странах. И призов они добавили. В том числе и таких привлекательных, как поездка в Диснейленд.

Кстати, продажи видеоматериалов у них идут «на ура». О поддержке «TV-Free America» заявили более 20 миллионов бывших телезрителей, Национальная медицинская ассоциация, около 60 тысяч школ. Двухнедельный (отпускной) бойкот телевидения стал национальной программой, к которой присоединились 42 штата. В общем, нами недовольны серьезные люди.

Кстати говоря, главные призы получают телезрители, опознавшие все четырнадцать основных типов манипуляции сознанием и успевшие сделать видеозапись. Таких, думаю, будет немного. Нас, и то учили всего лишь двенадцати видам подпороговых воздействий.

Зато тех, кто способен опознать наиболее простые и очевидные для внимательного зрителя типы обмана, будет много. Ну, так и кофеварок господа предприниматели заготовили в достатке.

Ненадолго замолчав, Брешковский залпом осушил стакан воды, вытер мгновенно выступивший на лице пот, поправил галстук и неуверенно осведомился:

— Я продолжу?

— Разумеется, продолжайте.

— Итак, что мы имеем на данный момент? С точки зрения постороннего, не посвященного в тонкости професии наблюдателя, мы в большинстве. Ну что может значить в масштабах страны мелкий региональный телеканал и пара древних радиостанций?! Может показаться, что ничего. Однако, это далеко не так.

Раз за разом наша информационная политика дает сбои. Можно даже сказать жестче: она попросту перестала работать.

Вот, к примеру. Раньше мы могли поставить в качестве иллюстрации желательного нам тезиса картинку, снятую в другом месте, в другое время, по другому поводу. Помните, как удачно один телеканал использовал ролик с голыми по пояс людьми, говорящими через проволочную сетку спортплощадки как доказательство наличия концлагерей у сербов?

— Безусловно. Потом эти ребята даже выиграли дело о клевете, поскольку в ролике нигде прямо не говорилось, что съемка ведется через ограждение концлагеря.

— Это у них. Нам просто звонят возмущенные попытками подтасовок граждане. Звонков таких — уже сотни. Скоро будет больше, хотя мы делаем все, что можем. И мне почему-то кажется, что наши люди в суд обращаться не будут, — предательски дрогнул голос Брешковского.

— Как же, делают они, — недовольно буркнул Волощук. — А кто это у нас позабыл вычистить из кадра год и дату? Не ваши ли подчиненные?! Кто пустил в программу «Спокойной ночи, малыши» агитационный микрокадр с частотой и длительностью, вдвое превышающей рекомендованную? Не мелочась, так сказать?

— Но ведь не выше предельно допустимой? — попытался оправдаться Брешковский. Получилось откровенно слабо.

— Не выше, — закипая, согласился Волощук. — Но кто вам, дубам стоеросовым сказал, что больше значит лучше?! Ох, не зря на Руси говорится: хотели как лучше, а получилось как всегда. Увеличили длительность свыше рекомендованной и были схвачены за руку.

Рейтинг популярнейшей передачи, которую смотрели детки и взрослые, упал ниже плинтуса. Вот, так сказать, и все результаты вашего напряженного труда… Ладно, что там у вас еще?

— У существенной части телезрителей наблюдается возмущение употреблением нами слов-амеб, многочисленными случаями подмены понятий. Люди, осознав, что главная ставка делается на непроизвольное запоминание, с легкостью противодействуют нашим попыткам навязать им какое-либо мнение. Просто, отслеживая наиболее часто повторяющиеся тезисы. Стало невозможным эффективное использование стандартных стереотипов и большинства мифов. Как серых, так и черных.

— Вы употребили словосочетание «у существенной части». А что же остальные?

— Остальные, это либо ничтожно малая часть людей, использующих телевизор как средство заполнения пустоты, либо любители интеллектуальных упражнений. На данный момент самое популярное из них называется так: угадай, каким способом твой мозг хотели поиметь сегодня.

Прочие, не желая напрягаться, вообще не смотрят телепрограммы, ограничиваясь записями интересующей их тематики. А что, выбор есть, реклама, напротив, отсутствует. Кое-кто даже демонстративно вынес телевизор на помойку.

— Полагаю, господин Брешковский перечислил все основные проблемы, с которыми вы столкнулись?

— Нет, — вступил в разговор директор Нового Телеканала. — Далеко не все. Например, я могу добавить, что перестали иметь эффект приемы дробления информации. До недавнего времени это был наш основной прием культурного подавления масс. Разрывая информацию на слабо связанные фрагменты, нам с легкостью удавалось снижать значимость любых, даже трагических событий или вообще лишать их значимости. Теперь, если мы чуть завышаем степень мозаичности подачи материала, нас просто перестают смотреть.

Мы потеряли свое главное преимущество — доверчивого зрителя, для которого реальный мир казался гораздо менее истинным, чем его экранное отражение.

Аппаратчик задумчиво выбил дробь на полированной поверхности стола.

— Господа, а нет ли у нас способа доказать, что методы, при помощи которых создавались структуры автономии, их пропагандистские технологии, способы подготовки и воспитания ополченцев имеют характер значительно более изощренной манипуляции, чем наши?

— Попробовать, конечно, можно, — задумчиво высказался директор Второго канала. — Только вот, шансов мало.

— Поясните!

— В автономии возрождено идеократическое общество. Примерно такое, каким был Союз в его самые лучшие годы. Как известно, идеократические сообщества манипуляцией не занимаются, они прямо и открыто объясняют свои действия и цели.

Плохо еще и то, что свалившаяся нам на голову идеократия уже привита от классических способов скрытого воздействия. Они жестко поделили мир на своих и чужих и просто не способны доверять информации извне.

— А нельзя ли представить этого… Вояра неким новым фюрером, рвущимся к власти? Поддержка промышленников в этом случае нам только в пользу. Ведь у обывателя в мозгах устойчиво сидит стереотип: фюрера привели к власти промышленники.

— Во первых, фюрер уже мало кому интересен, его демонический облик заслоняют кошмары сегодняшнего дня. Во — вторых, слишком много последнее время пресса писала об успехах, достигнутых экономикой Германии в 1933-39 годах. Так что эффект может получиться обратный.

— А хоть бы и фюрер, — подумают многие, продолжил директор TV-2. — Все лучше нынешнего бардака. В смутные времена вообще резко усиливается притягательность образов диктаторов и самодержцев. Так что, как бы хуже не сделать.

* * *

Никто не забыл, сколько после крушения Союза осталось членов партии? Комсомольцев? Фактически, приверженцев религиозного культа, пусть и не слишком ревностных.

На глазах старых коммунистов, их коллективное детище было прикрыто как забегаловка, где слишком сильно расплодились тараканы, по чисто социальным соображениям. Власть решила вернуть на место Церковь. А зря.

Нет, мы все понимаем, что религия усиливалась ровно в той же мере, в которой слабела партия. Мы помним, что сила культа личности Вождей и культ партии были сильны ровно в той мере, в которой ими оказывалось давление на конкурирующие культы. Стоило ослабить давление, и все рухнуло. «Красная церковь» пала не в смертельном бою с врагами, покрыв себя неувядаемой славой, но сгнила изнутри, оказавшись сборищем казнокрадов и карьеристов. Оказалось, что сражаться за нее не стоит. И словам, сколь бы они ни были красивы, веры не стало.

Бывшие коммунисты, когда-то составлявшие наиболее активное ядро социума, замерли в смертельном оцепенении. «Что воля, что неволя..» Вылезшая, аки гад из-под коряги, КПРФ, воспринималась как утонченное издевательство над еще живыми коммунистами и памятью о тех, кто ушел. Коммунистическая партия без культа, без ритуала, без претензии на сакральность. Одна из ряда сборищ парламентских говорунов, всего лишь. Коммунистами, верными идее, демонстративно пренебрегли, отказав в репрессиях и последней, отчаянной схватке. Так было получено пассивное согласие общества на самоубийственные перемены.

Предположить, что кто-то способен разорвать порочный круг, было невозможно. Такой расклад никак не вписывался в расчеты политологов и их милые, детальные, но безнадежно-линейные модели развития.

Предположить, что найдется лидер, готовый бестрепетно взвалить на себя груз единоличной ответственности за все, они не могли. Молодой человек в выцветшей полевой форме, способный не только повести за собой людей в яростную штыковую атаку, но и выйти из нее победителем, оказался неучтенным фактором, сломавшим игру.

Тупая подстановка православия, опорочившего себя еще перед Революцией на место значительно более гуманной и чистой идеи коммунизма, оказалось не только идеологически ничтожной. Идеологи не учли самого главного: подобного рода рокировки, по определению, ОБРАТИМЫ. Ибо числятся по категории автоколебательных процессов с внешним побуждением.

И маятник качнулся назад, будто секира, калеча подвесивших его недоумков. Оказалось, что в стране слишком много «святых мест», память и дух которых не уничтожить и через столетие.

Памятники Ленину, наименования городов, улиц и площадей, бывшие ленинские комнаты в каждой части, само понятие «партийная совесть» и религиозное преклонение перед идеей Справедливости — такое выкорчевывается десятилетиями… Без гарантии на успех.

В обществе оказалось слишком много мистиков. Появление лидера, на практике, демонстративно руководствующегося постановлениями РВСР и не стесняющегося практически применять знаменитую 58 статью, дало множеству людей надежду на чудо. Бескомпромиссность нового Вождя, его привычка питаться из солдатского котла и спать, накрывшись шинелью, закономерно поднимала огромные пласты ассоциаций, прочно сидящих в народном сознании. Не успев умереть, старые легенды о Вожде, Отце и Учители порождали новые.

Самым восторженным, Виктор напоминал лидеров старообрядчества. И по стране пошли гулять слегка перефразированные строфы Клюева Есть в Вояре Керженский дух, Игуменский окрик в декретах, Как будто истоки разрух Он ищет в Поморских ответах.

Стремительно складывающийся новый культ уже имел Вождя. За пророками, апостолами, подвижниками и мучениками дело не стало. Такая уж у нас земля…

Коммунистам, не выбросившим партбилетов, оставшихся верными идеям, за которые их отцы готовы были ложиться под танки, накрывать пулеметные дула собственным телом и идти на таран, был дан еще один шанс проявить себя. Большинство этим шансом воспользовалось. Возвращая себе гордость и осознание силы, члены партии занимали место в строю территориальных формирований Реввоенсовета, берущих под контроль транспорт, связь, производство, предприятия добывающей промышленности.

На визг так недолго пировавших «хозяев жизни» и их прихлебателей никто внимания не обращал. Так что же делали органы безопасности, спросите вы? Писал уже, и повторю еще раз: ну не может охранка ничего противопоставить численно ее превосходящему и лучше организованному противнику. Это если судить просто по раскладу сил. Но нельзя забывать еще и о том, что люди в погонах тоже способны понимать, насколько справедливо или несправедливо происходящее.

В России ни одна когда-либо существовавшая спецслужба не смогла ничего противопоставить силовым изменениям общественного устройства. Ни царская охранка, ни КГБ, ни ФСБ, в конце-то концов. «Рыцари» плаща и кинжала с замашками воришек хороши разве что для подлых и бессудных расправ в тайных узилищах и подворотнях…

Действующие по всей стране комиссары и агитаторы, пользуясь неожиданным оцепенением потерявших волю к сопротивлению властей, открыто переформатировали местные Советы, противопоставляя попыткам им помешать веру в торжество правого дела, доброе слово, горящие сердца и холодное железо. Настоящие революции у нас выглядят именно так.

Что интересно, действующую власть лишили какой бы то ни было надежды на будущее обыкновенные учителя, среди которых оказалось множество мистиков и идеалистов, о которых я писал. А кто у нас еще, скажите на милость, способен учить деток за такую зарплату. Только мистики и идеалисты…

Так вот, эти странные российские педагоги явочным порядком ввели в школах новый предмет. Выглядело это примерно так: на урок приходил учитель словесности или истории, и говорил примерно следующее:

— Дети, у этого предмета еще нет названия, более того я не владею материалом в той мере, которую можно было бы счесть достаточной для преподавания. Поэтому учиться мы будем вместе. Условное, рабочее название дисциплины: «Обман и манипуляция». Оценок тоже не будет — их поставит нам сама жизнь.

Нашему поколению она поставило твердую двойку. Какую оценку заработаете вы, узнаем лет через двадцать.

Итак, с чего начинается любой обман? С подстройки и присоединения. Что цыганка на вокзале, что диктор на телевидении — ведут себя одинаково. Их цель — проникнуть к вам в душу, заявив как киплинговский Маугли: «Мы одной крови — ты и я!»

Один умный человек, умевший внушать миллионам условно здравомыслящих людей все, что приходило ему в голову, как-то написал: «В подавляющем большинстве простые люди имеют настолько женскую природу, что рассуждение возбуждает их мысли и их действия в гораздо меньшей степени, чем чувства и эмоции. Их чувства несложны, они очень просты и ограниченны. В них нет оттенков, все для них — любовь или ненависть, правильное или ошибочное, правда или ложь» Г. Блумер в книге «Коллективное поведение» пишет: «Функционирование пропаганды в первую очередь выражается в игре на эмоциях и предрассудках, которыми люди уже обладают». Любой из нас помнит, как «раскачивали» в советском человеке уязвленное чувство справедливости

Вывод, который мы обязаны сделать, прост: нас постоянно провоцируют жить не разумом, а чувствами. Чувства годятся любые — просто потому что любое сильное чувство надежно отключает здравый смысл. Не зря, ох, не зря индийские мудрецы просили богов о бесстрастии…

Присоединение — первый шаг манипулятора по этому пути, первый шаг к тому, чтобы заставить любого из вас реагировать предсказуемо, рефлекторно, будто амеба, которую ткнули иголкой.

Потом мы будем говорить и о более сложных методах управления вашей психикой, о том, как политтехнологи добиваются желательных им реакций подпороговыми методами воздействий, но это случится чуть позже.

Итак, присоединение. Мы назвали его первым шагом, но на самом деле, сначала манипулятору необходим интерес. Адресованное вам сообщение должно быть намертво связано с чем-то интересным вроде футбольного матча, хорошего фильма, весточки о родных и так далее. Присоединение следует потом.

Манипуляторы используют только присоединение к чему-либо, хотя известно и присоединение по языку, этнической принадлежности или любимому занятию. Но злодеям важнее всего именно присоединение к каким-либо навязываемым им лозунгам, ценностям, действиям или идеям.

Проходя между рядами, преподаватель негромко, внятно, под запись излагал:

— О первом шаге я вам уже говорил. Крик Маугли может выглядеть так: мужики, православные, коллеги, братья и сестры, пацаны, братва и так далее. Если в дальнейшем выявляется, что оратор собственную позицию излагает уклончиво, слова и метафоры его туманны, то перед вами явный манипулятор.

Немедленно следовал вопрос:

— А почему?

— Потому, что ясное изложение своих интересов и идеалов немедленно включает психологическую защиту у тех, кто в навязываемые установки не верит.

Наполеон однажды сказал: «Представившись католиком, я мог окончить вандейскую войну; представившись мусульманином, я укрепился в Египте, а представившись иезуитом, я привлек на свою сторону итальянских патеров. Если бы мне нужно было управлять еврейским народом, то я восстановил бы храм Соломона».

Вот еще один, древний, испытанный еще в Великой французской революции прием захвата — представление вредоносных сообщений в виде «запретного плода». Именно тогда возник «самиздат» — изготовление и распространение нелегальной и полулегальной литературы.

Но каждый раз — отметьте это особо, манипулятор действует как ваша беспокойная, тревожащая тень, а вовсе не как учитель или сторона спора.

Наличие сторон, каждая из которых имеет свое мнение, может спровоцировать дискуссию, а тогда скрытое внушение невозможно. Потому всегда следует просить собеседника ясно изложить свою точку зрения, — так или примерно так объясняли учителя в тысячах российских школ.

Власть ничего не могла с этим поделать — от вирусного проникновения в заранее ослабленное культурное ядро общества защиты пока не придумано. Органы народного образования от творящегося повсеместно безобразия демонстративно дистанцировались, ибо не горели желанием вступать в конфликт с разъяренными родителями.

Глава 20

Когда и анализ и обыкновенные предчувствия приводят к одним и тем же выводам, дело плохо. Виктор буквально кожей чувствовал, что события пойдут точно так же, как они шли во время любой из Великих Революций.

— Ты принял на себя роль Мирабо? Так будь готов к тому, что от гильотины, с легкостью заменяемой петлей или пулей, тебя спасет разве что безвременная смерть от сердечного приступа, — в который раз ехидничал внутренний скептик.

— Не понравились уродства и общее несовершенство окружающего мира, и ты решил сделать его чуточку добрее и лучше? Что ж, неплохо. Только вот к лучшему ты бредешь по пояс в крови, и придет день, когда эта кровь подступит к ноздрям. Понимаешь?

Виктор понимал. Только вчера Трибуналу пришлось поставить к стенке начальника штаба и двух комбатов. Генерал Воронов решил, что справится с руководством Ополчением лучше и станет лучшим символом Возрождения, чем непонятно откуда взявшийся мальчишка, только вчера таскавший лейтенантские погоны. Приговор он утвердил.

Тем же вечером, придя на казнь, он встал так, чтобы на лицо не попадал свет фар. Комендантский взвод, члены Ревтрибунала и немногочисленные зрители видели только неподвижный черный силуэт. Виктор стоял, мечтая, чтобы никто не увидел, как вздрогнули плечи. Но никто не решился подойти и потому не увидел, как, оставляя на щеках влажные дорожки, по лицу человека, которого уже давно начали называть Команданте, текут слезы.

Стремительно разворачивающиеся события все чаще оказывались похожи на иллюстрации к учебнику по прикладной культурологии и психологии массового сознания. Чем большей властью обладал РВСР, тем свирепее пытались его отдельные члены изменить расклад в свою пользу. Написанная однажды в школьном сочинении фраза: «Стрела из-за портьеры и яд в бокале, поданном лучшим другом, всегда оказываются страшнее пуль на Аркольском мосту» уже не казалась поэтическим преувеличением, а выглядела просто как унылая констатация факта.

— Я действительно никогда и никому не смогу объяснить, что власть мне без надобности, — обреченно думал Вояр. — А ведь она мне, действительно, без надобности, гильбертовы пространства куда как интереснее, но увы… Особенно — теперь.

Здесь, как и везде: вход-рупь, а выход — кило бриллиантов. Ни уходить, ни погибать теперь нельзя. Соратники тут же вцепятся друг другу в глотки, они же все — доминанты, они по-другому не смогут… Их надо держать в кулаке, и держать жестко, иначе все пойдет вразнос. Они же талантливы, они лишены страха и уже разучились отступать. Если выпустить из рук вожжи, такого наворотят…

Перспективы, при ближайшем рассмотрении, были вполне очевидными. Максимум через полгода Реввоенсовет станет в стране верховной властью и примется по одной возвращать бывшие республики. Это было очевидно и не вызывало сомнений.

Столь же очевидно было, что обкатанные сценарии Великой Французской Ревоюции и Великой Октябрьской Революции повторятся с незначительными поправками на местные условия.

Анекдоты о штурме Бастилии и Зимнего в любой момент готовы к пересказу с поправкой на местную специфику. Сколько во Франции вылезло претендентов на памятный знак для участников штурма Бастилии? Несколько тысяч. А сколько человек рассказывало о своем участии в отчаянном штурме Зимнего и ведрах пролитой крови? Еще больше! Из них, наверное, с легкостью можно было бы сформировать полнокровную дивизию.

— Если не корпус, — проворчал внутренний скептик.

— Ложь и легенды, выпячивающие роль одних и преуменьшающие — других? Да уже, причем, сколько угодно! — раздраженно отмечал Виктор, просматривая прессу.

— И дальше будет еще больше, — каждый раз уныло констатировал вечный внутренний оппонент. — Ты же знаешь, много раз говорилось: революции пожирают своих детей.

Сначала потому, что самыми активными были те, кто умеет только разрушать. И закономерно настает момент, когда пыл их надо несколько поумерить. А они — не хотят! Они — яркие, веселые, смелые люди. У них много сторонников. Таких же любителей бесконтрольного насилия и абсолютной власти над чужой жизнью, которые рано или поздно срываются с катушек. И всех этих веселых и храбрых людей приходится зачищать, ибо они просто мешают жить всем остальным. Короче говоря, первыми в распыл пойдут самые «пламенные». Что будет потом, тоже понимаешь?

— Да как не понимать, — скривился, словно от горького, Виктор. — Читано, писано. «Веселые люди, смелые люди, вспарывающие друг другу животы в смертельной схватке за обладание пулеметом».

— Ага, — согласился внутренний скептик. — После твоей, «безусловно насильственной смерти». И, как в старые времена, в ход пойдет все: «стрела, свистнувшая из-за портьеры», стилет под пятое ребро, яд в чаше вина, поданной лучшим другом. Если ты, Витя, от всего этого увернешься, то непременно станешь параноиком. Вот и выходит, что Большой Террор — прямо таки непременная принадлежность любой серьезной Революции. И погрязшая во взяточничестве и казнокрадстве Директория в конце. Как закономерный итог.

Осознание, что плодами Революции, как всегда, воспользуются шакалы, бесило не на шутку. Как и то, что из классического сюжета просматривались исключительно классические, многократно обкатанные историей выходы.

— А если идти с другого конца, предположив, что сейчас мы как раз заняты разгоном Директории? — думал Виктор. — И тогда получается ничуть не лучше. Гвардейцы разгонят продажных дельцов и власть свалится в руки, словно перезревший плод. Это — нестареющая классика, «караул устал». Параллели прослеживаются и там, и там. Только в одном случае — Мюрат, а во втором — матросики. Но в общем, не суть важно.

Важно — другое! В любом варианте неминуемо оказываешься рабом ожиданий тех, кто вознес к вершинам. Конечно, будут еще славные денечки! Да и были уже, что греха таить. Тулон, точно уже был. Просто у меня он чуть по-другому назывался. Хотя, чем слово «Солжа-Пале» хуже слова «Тулон»? Да ничем, пожалуй…

Суть в том, что ты без идущих за тобой — никто. Но, в то же самое время, чтобы пнуть страну вперед, надо стать страшным, свирепым, кровожадным чудовищем, диктатором, узурпатором и прочая. Кто не верит, пусть почитает биографии Генриха 8, Кромвеля, Вильгельма Первого Оранского и всех остальных, кому хоть что-то удалось совершить. Боже, куда я влез…

Сорок веков не смотрели на меня с верхушек пирамид, это правда. Но в ближайшие годы вряд ли кому удастся потушить горящую нефть.

Всяких там неприкосновенных Энгиенских придется душить на счет раз, это без вопросов. Иначе просто не выжить. Но ни Аустерлиц, ни Бородино, ни, тем более Ватерлоо мне и даром не нужны… Как бы увернуться от такой чести-то, а?

Директорию, сидящую в столице, вскорости разгоним, они это и сами понимают. Газеты и ТВ проглотят и оправдают все, что угодно, достаточно вспомнить знаменитый когда-то ряд заголовков, начинавшийся статьями типа «Корсиканское чудовище выползло на берег в бухте Жуан» и «Людоед идет к Грассу», а завершившийся вполне верноподданным «Его императорское величество ожидается сегодня в своем верном Париже». Мы на том этапе, когда уже важна лишь сила.

Вот только, видит Бог, как неохота воевать потом с половиной мира. Да и то сказать, диктаторов и полководцев теперь не травят на маленьких островках в океане, оказывая, так сказать, уважение личности. Теперь — время шакалов, закапывающих кости павших титанов в грязи.

— Тогда все просто! — одобрительно отозвался тот, который внутри. — Осталось лишь выпрыгнуть из колеи, как в песне, понимаешь?

— Понимаю, — улыбнулся Виктор, — будем выбираться своей колеёй.

* * *

Ноги передвигай! — ругался путник, заставляя себя сделать еще один шаг. Помогало слабо. Нижние конечности шевелились с трудом. Свинцовая тяжесть заполняла все тело, каждый шаг требовал серьезного волевого усилия. Воздух входил в обожженые легкие с надсадными хрипами, сердце билось где-то под горлом.

Рюкзак с походным барахлом был давно сброшен в пыль. Он был невыносимо тяжел, и с ним было не дойти. Затем в кусты полетела пропитанная потом куртка, и останавливаться стало совсем нельзя. Мягкая зима предгорий убивает не хуже до звона промороженной тайги или влажного ада сельвы. Путник знал это точно.

Более всего хотелось присесть и немного отдохнуть. Но человек понимал, что присев, он уже не встанет. Потому шел. Под конец пути, он перестал прятаться и выбирать дорогу.

Свое задержание патрулем, путник воспринял как избавление от немыслимой, гнущей плечи и душу тяжести. Облегченно повиснув на руках бойцов, он с паузами прохрипел, что ему непременно и срочно надо к генералу Рябцову. Потом глаза у бедолаги закатились куда-то вверх, лицо приобрело синюшный оттенок, и задержанный потерял сознание.

Привести странного бродягу в чувство путем обливания его холодной водой не удалось. Не помогли ни пощечины, ни громоподобные матерные тирады — куда уж без них! Насмерть загнавший себя человек, слабо улыбаясь, уплывал туда, где забот не бывает. Дыхание становилось все более редким, пульс слабел.

Начальник патруля, спинным мозгом почувствовав какую-то грандиозную пакость, припомнил инструкцию по оказанию первой помощи, трясущимися руками извлек шприц-тюбик боевого стимулятора, и вызвал из госпиталя машину с дежурным врачом. В итоге, это многим спасло жизнь. После спешно проведенной интенсивной терапии, к утру состояние задержанного опасений больше не вызывало.

Первое, что сделал больной, придя в сознание — вновь потребовал встречи с генералом, отказавшись что-либо сообщить по сути. Разве что, слабым голосом сказал:

— Полковник Степанов, Главное управление. Ваш командир знает меня лично.

Вечером собрался Военный Совет. Генерал — майор Рябцов коротко доложил:

— Это, действительно провокация. Мне, как и предсказывал Степанов, пришло указание подготовить отправку всех имеющихся инженерных мин и мин в десантном варианте на завод-изготовитель. Якобы по соображениям секретности, перегрузка назначена на разъезде двадцатый километр, что раньше не практиковалось никогда. Ранее мы вывозили специзделия из части не автомобильным, а железнодорожным транспортом и сопровождали их до завода, благо, в части имеется собственная железнодорожная база.

— А насколько опасны эти ваши игрушки? И главное, сколько у нас есть времени? — поинтересовался Фролов.

— Крайне опасны товарищи. И, согласно полученным из главка указаниям, у нас семьдесят два часа. Уже семьдесят один, — уточнил Рябцов, глянув на часы.

— Про опасность хотелось бы поконкретнее, — заметил герой штурма Солжа-Пале, генерал-лейтенант Лев Егорович Рохин.

Вояр вместе с остальными офицерами пока что хранил молчание.

— Чтобы вы осознали размеры опасности, поясню, — с неловкостью, говорящей о вопиющем нарушении режима секретности, ответил Рябцов. — Инженерная мина — это 20-30-50 килотонн. Мина десантного исполнения — это почти полный аналог американской ХМ-128. Ее тротиловый эквивалент от 500 тонн до трех килотонн. Позволяет уничтожать важные объекты, не слишком к ним приближаясь.

Если это добро попадет в руки боевиков, сложившийся баланс сил будет нарушен. Никто не сможет предсказать, где в очередной раз разверзнется ад. Хотя бы потому, что боевая часть инженерной мины легко помещается в багажник легкового автомобиля.

Более того, в силу того, что государство оказалось не в силах обеспечить охрану арсеналов, ее обеспечат наши заклятые друзья. На полностью законных обстоятельствах, ради мира на Земле, безопасности человечества и прочих правильных слов.

Они и так нашим демократам новые системы охранной сигнализации оплатили, а тут еще такое…

— Почему Вы думаете, что нападение произойдет на территории автономии? До Урала дорога длинная, удобных мест и тихих полустанков много. Дорогой бдительность охраны неминуемо притупится, все можно будет разыграть как по нотам. Так почему обязательно здесь? — спросил Вояр.

— По словам Степанова, чтобы повесить на новые власти республики всех дохлых кошек в округе, — ответил генерал Рябцов. — Это, своего рода, провокация в провокации. Столица остается в выигрыше во всех случаях.

Предположим, боевикам захват удался. Тогда нам конец. А столица обретает право на сколь угодно жесткие меры зачистки территории. Точнее, той ее части, что не будет выжжена боевиками.

Есть вариант, что отобьемся. Тогда последует заявление, что ополчение перехватило контроль над ядерным оружием. Новый член Ядерного Клуба?! Такого не допустит никто. И в результате опять — сколь угодно жесткая зачистка с участием международного контингента. Под такие дела его соберут быстро, особенно если учесть, сколько народа на нас точит зубы по поводу ближневосточных событий.

— А как же кодоблокировочные устройства? — поинтересовался Лев Егорович, нервно дернув бровью. — Помнится, в Академии нам объясняли, что их обойти нереально.

— При полной разборке — реально, хотя и не просто, и времени требует — жестко ответил Рябцов. — В конце концов, бомба это всего лишь корпус, заряд и система автоматики. Достаточно найти грамотного электромеханика, и он проложит новую взрывную цепь от разогревного источника тока на токовые детонаторы через схему удвоения или учетверения напряжения. Напрямую. Не настолько уж это и сложно. Как выглядит детонатор, понятно. Боевые разъемы туда приходят непосредственно от преобразователя напряжения. Разогревной источник — маркирован. Получается, остается грамотно провода проложить, а на это даже у среднего радиолюбителя мозгов хватит. Главное, чтобы ему объяснили, что все степени предохранения включены по схеме «И», дальнейшее становится после этого делом техники.

Вся эта кодовая муть, о которой вам долго рассказывали в Академии, работает лишь в одном случае: когда предполагается, что внутрь никто не полезет. А они и полезут, и электромеханика грамотного найдут. Если уже не нашли.

Неожиданно, осунувшееся от хронического недосыпания лицо Командующего, озарила радостная улыбка. Никто из присутствующих не удивился. Они привыкли — для их лидера безвыходных ситуаций нет, он видит дальше, чем кто-либо, он думает по-другому. Главное — это просто верить и делать, даже если до конца и не понял красоту замыслов Команданте. Все подтверждалось, и не один раз, наверное, именно поэтому взрослые, битые жизнью люди признавали бесспорное лидерство Вояра. Он не только был решительнее и жестче многих. Главным было другое — он видел ситуацию сразу со всех сторон, как гроссмейстер видит неочевидный для любителя форсированный мат на десятом ходу.

Разве что, некоторые привычно поежились от пробежавшего по спине холодка. Они уже усвоили мимику Виктора и потому знали: улыбка поставленного в сложное положение Команданте означает скорую и бесславную гибель тех, кто заставил его ТАК улыбаться.

Военные качества, знаете ли, это не упражнения на ящике с песком. В итоге, это триада из интеллекта, упорства и решительности, важнейшими качествами в которой, бесспорно, являются последние два. Гениальность — абстракция, если она не основана на настойчивости и фантастической решимости. Мировую историю делают те, кто ставит на кон все, без остатка. Виктор был твердо намерен менять ход истории, потому, в отличие от многих, увидел в сложившейся ситуации не только угрозы, но и возможности.

— Трое суток, товарищи, это почти что вечность, — мечтательно улыбаясь, сказал Вояр. — Трое суток, это очень много, товарищи.

Затем, резко посерьезнев, коротко распорядился:

— Запись совещания остановить.

* * *

Любой из бойцов, воевавший Там (так, почему-то избегая прямого упоминания конкретных мест, говорили в народе), оказавшись в краткосрочном отпуске, сам того не осознавая, становился и агитатором, и пропагандистом. Чаще всего, тогда, когда мужчины, уже неплохо посидев за накрытым столом, выходят покурить. Как известно любому, именно в такие моменты чаще всего и случаются разговоры «за жизнь и текущий момент». Впрочем, значения таких дискуссионных площадок, как заводские курилки, кухни и гаражи я бы тоже отрицать не решился.

Семен Плетнев, приехавший в краткосрочный отпуск к родне, ощутил в себе талант проповедника как раз между салатами и горячим, стоя на балконе с сигареткой в руках.

— И что за чушь вам в души пихают, а мужики? — с легким недоумением спросил он. — Какой, к лешему русский фашизм, какой геноцид, какие такие попытки реставрации проклятого тоталитарного прошлого?

— Так говорят. Так пишут.

— А вы, значит, рады. Уши развесили и греетесь на солнышке. Приходи, значит, любой-всякий, и вешай нам на них макароны подлиннее!

— По делу говори! Остряков тут каждый второй, да и шутки твои — старые.

— Могу и по делу. С чего начинать-то?

— А вот хотя бы с геноцида. Вы там, говорят, совсем маленький гордый народ к ногтю взяли… Как фашисты какие!

— Народ никто не трогал. Кто землю пахал, да пас баранов — тот чист, к тому вопросов нет. Но вот беда: нет таких, кто всегда только баранов и абсолютно честно. Смотришь, а во дворе подвальчик хитрый или ямка там в лесу вырыта, а в ямке — поганое ведро да остатки заплесневевшего сухаря на гнилом тряпье валяются. Спросишь с пристрастием, где люди, глядишь, испугаются и ответят. Один сосед другого заложит, чтобы выжить, а тот сосед — еще кого. Так и разматываем. Цепочку за цепочкой.

Сначала до рвоты противно было. Теперь попривыкли, и твердо усвоили: эти люди предпочитают заместо работы наших девок в гаремы на экспорт слать. Любят детей наших убивать, чтобы у ихних больше воздуха было. Любят отрезанными головами в футбол играть, чтобы молодняк к крови да жестокости приучать. Девок наших, кого продать не надеются, любят насиловать с выдумкой и до смерти. За такие фильмы им западные извращенцы платят неплохо, потому и стараются нохчи.

И знаете, каков итог? Вот сколько ни спрашиваем, бородатые до сих пор ответить затрудняются, куда это они две сотни тысяч душ отправили.

Так это ничего, мы до каждого дойдем и каждого спросим. Может, кто и сподобится вразумительно объяснить, откуда в ушах его бабы сестрины сережки, а у дочки — женино колечко.

Вам что, до сей поры непонятно, что этих, — брезгливо сплюнул Семен, — следует зачищать до золы. Они родоплеменные, понимаете?

— А что в этом такого страшного? — тут же недоуменно спросили Семена. — У нас все равны. Хоть бы и родоплеменные, а хоть бы и первобытно-общинные.

— Да не в равенстве, мужики тут дело! Просто постарайтесь понять: они как думали своим диким способом двести лет назад, так и сейчас продолжают. То, что некоторые из них получили образование, это только хуже.

— Так почему это тебя так задевает?

— Потому как их способ жизни и мышления — всем остальным ну как нож острый. Они же индейцы, только с Кавказа! Понимаете?

Оглядев собравшихся, Семен с тоской понял, что понимание никак не наступает, и продолжил пояснять:

— Там, на Кавказе — сотни народцев и тысячи кланов, состоящих из кровных родственников. Любой чужак — потенциальная жертва, что бы ему ни говорили. Врать и притворяться миролюбивыми дикари умеют получше любого из вас. Их мало, потому хорошо притворяться — вопрос выживания.

Фактически, это потомственные двуличные мрази. Только великий народ может позволить себе великодушие, порядочность, честность и прочее такое по отношению к чужакам. Малый род, захудалый клан или тейп с сотней-другой членов, так себя вести не будет.

У них бедная земля и злые, подлые соседи. В точности такие же, как они, только из других кланов. Потому, сельским хозяйством дикарь заниматься не будет. Или будет, но так, от случая к случаю, без души. Он, из поколения в поколение — хороший охотник, наемный головорез, работорговец, вор, разбойник. Если бы я шел на какой криминал, лучших подельников было бы сыскать трудно. Но, только до момента дележки. Удачным разбоем они кичатся, хвалятся удалью среди своих.

Культурность их проявляется ныне в том, что кавказские дикари не коллекционируют уши, черепа и скальпы. Да и то лишь потому, что кругом враги, и лишние изобличающие улики никому не нужны.

В остальном, как ходили они на разбой века назад, так ходят и сейчас. Как держали пленников в земляных ямах во времена Толстого, так и держат. Историю про Жилина и Костылина кто-то в школе читал?

— Конечно читали! — ответили Плетневу. — Не глупее тебя, чай. Тоже когда-то в школу ходили.

— То была советская школа, — подчеркнул Семен, — нынешним эту историю рассказывать перестали. Да и нохчи сделали вид, что после перенесенного в ссылке ужаса, стали почти что вегетарианцами.

Тумаки от более цивилизованных народов и опыт бесследно сгинувших тейпов многому учат. Но стоит только почувствовать свою безнаказанность, и пожалуйста: в Сети съемки, где дикари режут горло срочникам. Раньше там и сцены детоубийства были, и насилие всякое, но спонсоры попросили убрать. ФК финансовым вопросам дикари относятся с пиететом, потому — убрали.

Москва, давшая дикарям всласть почудить, мечтала о ручных, как белые лабораторные крыски, башибузуков, забыв о том, что управляемых и послушных головорезов не бывает по определению. Да и никого не спасали бравые горские парни, бегущие при нежелательном для них соотношении сил. И винить их ни к чему — это родовое, нет позора для горца избежать боя с сильным, главное для малого рода — выжить, пусть даже и ценой бесчестья.

Их мало, они ищут сильного покровителя к которому можно хорошо, выгодно прислониться и при случае, столь же выгодно предать, обобрать, обворовать, ограбить. Служили туркам — предавали турок, служили царю — предавали царя, служили Союзу — предавали Союз, служили Гитлеру — предали и его. Теперь понимаете? Они предают любого, кого предать выгодно. Или просто возможно. Они будут пресмыкаться перед сильным соседом, но стоит тому ослабеть — ограбят, изнасилуют и зарежут. Это — их сущность, дух, способ жизни, мировоззрение, если хотите.

Вот что такое клановость и родоплеменной способ организации общества, теперь понимаете?! Так может продолжается столетиями. Родоплеменные формы организации, клановость — это зараза, способная паразитировать на более развитых типах общества веками. Но поймите: они могут только паразитировать, и ничего более. Договариваться с ними невозможно, они, как маленькие, гордые и обиженные, постоянно требуют привилегий и особого к себе отношения. И за спиной благодетеля продолжают заниматься любимыми промыслами. Да что там малые народности — практика той же Америки показала, что любое компактное гетто — головная боль властей и рассадник этнической преступности. И уж тем более, если дело касается ихних или наших горцев, латиносов, негров и прочей негодной публики. Вся эта рвань бешено рвется потреблять, но зарабатывать на потребление они предпочитают привычными и понятными способами. Это ж с каменного века понятно: удачный грабеж — наиболее рентабельная форма хозяйственной деятельности. Но нас держит мораль и воспитание, а них — то и другое бывает редко, и только на словах. Это же широко известных факт: индейцы считали, что белые, щадящие их детей и скво — жалкие придурки. Уж они бы… Потому, по старым граблям никто гулять не собирается.

Более развитый тип общества — это мы. Паразиты, причем злокачественные — это они. Потому — более не нужны. Мы сделаем то, что не дали сделать Ермолову, но удалось американцам. Ну, может, сохраним пару резерваций для этнографов, но это вряд ли, больно уж достали всех эти скоты. Люди решили: в наших горах более не будет ни племен, ни кланов, ни родов, ни тейпов. Никому более не удастся резать наших детей, убивать беззащитных работяг, угонять их в рабство и торговать нашими женщинами.

— Это теперь принято называть геноцидом, — мрачно возразил Семену мужик, мрачно раскуривающий потрескивающую папиросу. — Вовек не отмоетесь, хотя идея — правильная. Годная, надо сказать, идея! Врага, коли уж он раз зубы показал, надо бить не так, чтобы он их просто спрятал до случая, а так, чтобы его просто не стало.

А то читаешь газеты, смотришь в Сети, и видишь, то фашисты голову поднимут, то монархисты недобитые, то поп с кадилом в МВТУ имени Баумана прется лекции о добром боженьке читать. А все почему? Не добили, пожалели, когда твердость проявить надо было. Они и лезут: реванш брать. Нафига нам вообще эдакие реваншисты?

Но все же повторю: не отмоетесь ребята, в Гаагу потянут или еще куда.

— Это если сумеют, — усмехнулся Семен.

— Они стараться сильно будут, — тут же парировал мужик с потрескивающей папироской. — Это только им можно было одеяльца с оспой распространять, нам — не моги. Враз в ударники геноцида запишут!

— Народными средствами обойдемся, — хмыкнул Семен, — Их есть у нас. И все, кстати, по закону. Даже Белая книга пишется, о том как нас, русских, в предгорьях геноцидили. Так что мы — в своем праве.

Все просто, ребята. Чтобы зачистку территории от бандитов признать геноцидом, придется, как минимум, переписать все энциклопедии мира и заодно Конвенцию ООН от 1948 года. Там все изложено доходчиво.

Так уж получается, что все эти гордые горцы — либо бандиты, либо активные пособники. Потому можем себе позволить лишь деткам малым жизнь сохранить, чтобы воспитать их по-своему. Но живых носителей традиций вольного грабежа, работорговли и садизма — не должно останется ни одного. Через двадцать лет, на другом конце планеты, но достанем — всех.

То, что воют некоторые — так это не надолго. Скоро им обрежут финансирование, и вопли стихнут. Либерасты и демокрасты бесплатно песен не поют, сказок не сказывают. А спонсорам мы крылышки-то уже потихоньку режем. Так что, стихнет вся эта кодла. Более того, еще увидите: придут к нам предлагать в аренду свои острые языки и отточенные перья.

И вообще, я заметил, что после пережитого хорошо понимаешь, где она, гуманность, а где так — сопли по ветру.

С фашизмом еще проще. Умберто Эко как-то на досуге сформулировал 14 признаков. Если дать себе труд полюбопытствовать, то возникает закономерный вопрос, где он, тот фашизм. Или, может, тут у вас что-то куда как похуже образовалось?

Поясняю: при отъявленном фашисте Гитлере в Германии домов не взрывали, берлинской подземкой немецкий обыватель пользовался без опасения, что его мозги по стенкам расплещутся. Заводов на металлолом тоже вроде как фашисты у себя не разбирали, а сволочь криминальная, которая тут с понтами на мерсах ездит, даже дохнуть невпопад боялась.

Отсюда возникает вопрос: что здесь творится, торжество демократии или война власти против собственного народа?

Где это еще, кроме потерявшей голову страны, возможен глава охранки, пойманный за руку за попыткой подрыва собственных граждан за их же деньги?! Где бы еще жандарм умудрился бы объяснить полноценную подготовку к подрыву жилого дома некими учениями, и после того сохранить и голову, и должность?!

Вот кто теперь может вам гарантировать, что бравые парни из ФСБ в данный момент не готовятся подорвать именно этот дом, где мы в данный момент выпиваем и закусываем?!

— Не нагнетай, а, — с трудом сглотнув ком в горле, попросил хозяин дома. У него не только было живое воображение, он умудрился какое-то время проработать на шахте взрывником, потому нарисованная Семеном картинка встала перед глазами бывшего шахтера и солдата в цвете и мрачном великолепии катастрофы.

— Это да, с такими аргументами не поспоришь, — после долгого молчания вынуждены были согласиться собеседники Семена.

— Я о чем говорю-то, — продолжил Плетнев. — То, что здесь творится, для нас дико. Непонятно, непредставимо. Такое ощущение, что вы все здесь поголовно толи в полной отключке живете, никогда не просыхая, толи с ума дружно сошли, толи еще какая беда с вами приключилась.

Скажите, ну в какой еще стране, полуживая от водки пьянь может под Новый Год сказать: «Вот вам мой преемник. А я отдохну, пожалуй…» Такого ни при каком фашизме люди в кошмарном сне представить не могли.

Чтобы мразь, воровавшую гуманитарку у голодных, кончившую своего шефа, чтобы тот случайно не проговорился о делах их скорбных, да на вершину пирамиды?! Плохи ваши дела, граждане, коли вы такое делать над собой позволяете!

Ведь это — то же самое, что какого-нибудь абрека за убийства русских солдат и игру в футбол отрезанными головами Героем России назначить! Но вы всего лишь почесались в недоумении и пошли дальше водку жрать. Что, неправ я?

— А у вас, по-другому, что ли? Такое же начальство, гори оно синим пламенем! Сиди и надейся, что хуже не будет…

— У нас — по-другому! Здесь я, оглядываясь, хожу. Все время чувство, будто пакость какая-то за спиной. А там спокоен. Как думаете, почему?

— И почему же?

— Да просто потому, что Советы у нас не на бумаге. Справедливость и равенство — не на словах. Порядок наводим то, что всех устраивает. Солдат с офицером один паек трескают. Командир в том же хб, что и я, ходит. И законы простые. Не те, что на бумаге, а те, что в обиходе. Обманул — взыщут полной мерой. Украл — умрешь. Без вариантов с неприкасаемыми.

— Это все жиды виноваты, — неожиданно донеслось из темноты, подсвеченной вразнобой вспыхивающими на кончиках сигарет рубиновыми огоньками.

— Это мозги ваши покалеченные виноваты! При чем тут жиды? — нервно отреагировал Плетнев. — Вот, в моем взводе есть такой Миша Ройзман. Мы его ласково величаем жиденком. Чужих он всегда поправляет, говорит: «Я не жидёнок. Я — жидяра!»[2].

— Ты это к чему говоришь?

— Да к тому, что как-то раз вляпались мы в засаду. Боевики орали: «Русня, сдавайтесь». Мишка в тот момент был ближе всего к пролому в стене, который выходил на ту сторону. Он и ответил. Сначала долбанул из подствольника, а потом добавил на словах: «Отсосите, шлемазлы!».

Потом этот виновник всех ваших бед тащил мою простреленную тушку как бы не двенадцать километров. Вы еще считаете жидов источников ваших страданий и готовы их на ноль множить? Не вопрос. Только начинать придется с меня!

И кстати, оружие вайнахам раздавал не жид Березовский, а вполне себе русский Грачев, типа, герой Афгана. Где обидевшие всех жиды, а ребята?

А вот у нас их достаточно. К примеру, генерал-лейтенант Рохин. Выстоял против пятнадцатикратно превосходящего противника. Спас многих. Здесь бы его убили, а пистолет вложили в руки кому-нибудь из близких, больно уж он откровенно изъясняется.

— Не знал, что и он, — прозвучало из темноты.

— Могу еще рассказать! Хотите, про злых жидов, хотите — про бурят с эвенками или татар. У нас и башкиры есть. Вот, хотя бы мой бывший командир взвода. Во время того проклятого штурма, когда боеприпасы кончились, он двоих бандитов просто запорол ножем, а потом, чтобы не попасть в плен, еще пяток проводил к Аллаху, подорвав гранату в руках.

Так какую нацию виноватить будете?

— Может мусульман? — тут же возникло предположение.

— Говорил уже, среди наших были и есть татары. Верующие. Если говорить конкретно про мой батальон, то скажу про того, который пару месяцев назад уволился. Нынче он в Белореченске живет. В мечети служит.

Желающим подискутировать о провинностях его единоверцев и их тотальной вине могу адресок дать… Если кто отважится, конечно[3].

— Так ты себе противоречишь, Семен! — слушатели тут же попытались поймать Плетнева на слове. — То у тебя все народы хороши, то некоторых все-таки надо с лица земли стирать. Ты уж определись, дорогой, а то говоришь какими-то парадоксами.

— Так вы главного не поняли, товарищи дорогие, — всплеснул руками Семен. Безусловному уничтожению подлежат кланы, тейпы и тому подобные образования вместе с носителями своей специфической, клановой, тейповой, родоплеменной морали, заставляющей считать чужака жертвой. Такое особенно характерно для мелких неразвитых народцев, пытающихся любыми способами хорошо жить за чужой счет. Если какой-то народей так себя и проявил — то понятно, что с ним делать. Но не профилактически, понимаете? А в качестве ответной, вынужденной меры. Не мы начали резню, но мы ее прекратили. И мы сделаем, чтобы такое никогда не повторилось. Так понятнее?

Теперь про евреев, татар и прочих мусульман. Скажу так: всего там хватает. Как и у нас, впрочем. Но представители этих народов в большинстве своем преодолели влияние когда-то свойственных им мерзких обычаев. Времена меняются, понимаете?

Крайне мало евреев в повседневной жизни руководствуются людоедскими наставлениями из «Шулхан-Арух» и строят жизнь по заветам древних козопасов. И мусульмане давно разные. Кто-то, да, стремится в рай с гуриями и примеряет пояс шахида, но это — не подавляющее большинство.

Я думаю так: Коран не лучше Торы, Тора не лучше Библии. Многие из стоящих тут мнят себя христианами, но они же не бросают близких на поругание извращенцам, как библейские праведники, правда? И знакомые мусульмане не пытаются бить меня по пальцам и щекам, пока я не уверую — им это не надо. Для них Коран уже давно стал чем-то вроде памятника письменности, не более. Великие народы потому и Великие, что способны перерасти навязываемые им глупые и злые сказки. Так что, никаких парадоксов, друзья мои!

Глава 21

Разговор у костра.

— Интересно, как бы выглядела история 20 века, если бы ее писали не продажные шлюхи, а настоящие историки? — аккуратно передвигая крупные красные угли поближе к ведру с картошкой, поинтересовался молодой человек в аккуратно заштопанным на груди натовском камуфляже. Прежний хозяин явно так и не смог носить его аккуратно, вот и пришлось штопать.

— Ты, Костя, шлюх не обижай. В отличие от историков, дамы легкого поведения частенько незаменимы, — прогудел невидимый собеседник с другой стороны костра

— Вопрос, действительно интересный, Володя, — со вздохом согласился третий участник беседы, молодой парень в затертой «афганке», сидящий спиной к костру. — Но я бы предпочел вспоминать про дам, так сказать. Ей-богу, намного приятнее! Вот года полтора назад был я в командировке, значит…

— Павел Иванович, но все-таки? — повторил вопрос Володя.

По ту сторону костра вздохнули и недоуменно поинтересовались:

— Ты что, не в семье рос? Историю с точки зрения обывателя детям обычно рассказывают дедушки и бабушки. — Я детдомовский, и вообще издалека — сухо ответил Володя.

— А здесь как оказался? — заинтересовался парень в вытертой афганке. — Ты об этом нам не говорил.

— Так получилось, Семен, — безразлично повел плечами Володя. — Тут девушка жила одна. Мы переписывались. Вот и приехал…

— В общем, так, Володя, — начал рассказ Павел Иванович. — Если с точки зрения обывателя, то ничего хорошего у нас давненько не происходило. То, что наши люди называли хорошими временами, на самом-то деле каждый раз оказывалось передышкой между бедами. Российская власть и люди, считавшие себя аристократами, лучшими то есть, всегда относились к народу как микроб к питательному бульону.

— Ага, — подтвердил Семен, — это вечно гадящие нам англичане могли петь чудные песни типа «никогда, никогда, никогда англичанин не будет рабом». Однако, вели они себя с властью и окружающими более или менее логично. У нас же — куда не посмотри, взгляд упирается в Зазеркалье. Вот, к примеру, одни и те же мужики. Смотришь с одной стороны, видишь суворовских чудо-богатырей. Посмотришь с другой — мишени в тире Струйского, и не более того.

— Так ничего странного, — прокомментировал Павел Иванович. — Вам же объясняли, ребята. Неужто еще раз разжевать надо? Что тогда, что сейчас — разницы в человеческой природе не наблюдается. Тогда помещик Струйский развлекал себя и гостей, стреляя по крепостным, сейчас депутат Лозинский в компании главмента, судьи и прокурора за неимением в угодьях крупного зверя, насмерть травит бомжей. Когда из ружей их, негодяев, когда собачками.

И те же самые крестьяне, попав в руки Александра Васильевича, становятся чудо-богатырями. Но чудо-богатыри больше вражеских штыков и шрапнели боятся собственного…

— Взводного? — предположили слушатели.

— Да какое там, — вздохнул Павел Иванович, — фельдфебеля! Вот тебе и чудо-богатыри. На поверку получается: то же дрессированное мясо. Только дрессированное по-другому, не только на безусловное повиновение, но и на проявление управляемой агрессии. Частичная инициация называется. Слышали?

— Да.

— Но маловато поняли, правда?

— Так ведь в голове не укладывается: с одной стороны, предки создали Империю, протянувшуюся до Тихого океана, с другой стороны, они же ничего не имели против того, что в барских имениях баб и девок загоняли на деревья и заставляли кричать «ку-ку». Громко так, с выражением! И тихонько молиться про себя, чтобы утиная дробь не изувечила лицо. Чтобы никто не вздумал перепутать и пальнуть картечью или пулей. И так далее…

Правильно воспитанные чудо-богатыри — не вмешивались, мечтая, чтобы их жен, сестер или дочерей всего лишь изнасиловали. Гуманно, не нанося увечий, не до смерти. Такая вот, понимаешь, избирательная храбрость выходит: только в сторону указанного начальством противника.

— А революция 17 года? — попробовал возразить Семен.

— Кто ее делал, помнишь?! — дружно возразили все остальные. — Потомственные дворяне, жиды и бандиты, авантюристы и мечтатели, купцы и промышленники, причем не из самых захудалых. Родная сестренка мамы Железного Феликса — одна из фрейлин последней императрицы, — кто-то о том забыл?! Если кто забыл, то пусть вспомнит: народ революции не делает. Массы в них участвуют в качестве расходного материала.

— Смотри, Володя, — продолжил мысль Павел Иванович, — ты хотел знать как выглядит история с точки зрения обывателя? Так я тебе сейчас буквально в двух словах расскажу. Прадед говорил, что до того как жили по-разному, но в среднем — лучше. И примеры приводил, что и почем стоило, кто и сколько зарабатывал. Но мысль одна — после стало хуже. Потом на какое-то время приотпустили народ, и вновь пошла круговерть. Чуток пожили разве что в семидесятых-восьмидесятых, если о большинстве-то говорить. Тогда власть вдруг расслабилась, стала благодушной, дышать дала. Но дышали мы недолго. Ровно до того момента, как выяснилось: не нужны мы властям более в таком количестве. И численность нашу активно сокращают, чтобы мы ресурсы ценные не потребляли.

Вот и вся история сих мест с точки зрения обывателя. Все иное — фламандское кружево вокруг пня. И заметь: снова никто не пищит особо. Кроме нас, конечно. Хохлы-прибалты-молдаване уж на треть вымерли, а все еще пыжатся, хлопают слепыми глазенками, не доходит до них, что в могиле уже одной ногой стоят. Это называется как? Скажи, Володя, по глазам ведь вижу, что вспомнил, о чем тебе на политинформациях говорили.

— Социальные рефлексы это называется, — недовольно буркнул Володя. — Инструктор говорил, страшная сила.

— Так ведь, действительно страшная, — вздохнул Павел Иванович. Отбирай народ по содержимому лобных долей, вкладывай необходимое, бракуй тех, кто слишком, и все в порядке будет. Хочешь — стабильность Империи поддерживай, хочешь — коммунизм или тысячелетний Рейх строй — все у тебя получится.

Таким образом, если принять идею биопрограммирования, высказанную задолго до Лилли, то никаких странностей не остается. Вывод о том, что вся разница в поведении англичанина, русского или испанца легко списывается на различие вложенных в них по ходу воспитания социальных рефлексов, делается легко. И разнообразие тоже объясняется легко: воспитание масс — процесс, по определению, вероятностный, потому по обе сторону гауссовского колокола можно найти массу интересного. Получаем красивую, и главное, логически непротиворечивую модель.

Удобно ведь, правда? Можно одним заранее вложить в мозги идеалы коммунизма, другим — национал социалистическую идею, третьим — либеральную какую-нибудь хрень. И пожалуйста: полмира с упоением занимается взаимной выбраковкой.

Сила скрывающихся в лобных долях социальных рефлексов велика. Носителя проще элиминировать, чем перевоспитать. И бьют тупоконечники остроконечников смертным боем из века в век.

Такое дело, парень, в правильное время мозг примет любые установки без критики. Не сомневайся, примет. Мозг, он ленив. Лишних энергозатрат серые клеточки боятся, поскольку знают, что так ненароком можно просто просто съесть хозяина. Потому главное — чтобы в нужный момент, просто и авторитетно. Крабле-крибле-бумс, и человек верит в то, что нынешнее поколение будет жить при коммунизме. Или в то, что во всем виноваты жиды и комиссары. Или в то, что москали украли сало, или в то, что есть такие на свете идеалы, все из себя демократические… Коротко, авторитетно, не рассусоливая — так нам педагоги в мозг и гадят, пока черепная коробка еще легко снимается.

В итоге, ради какого-то сраного изма, которого-то и нет на самом деле, какой-то несчастный с гордостью идет в рост на пулеметы. Или едет строить БАМ, который потом зарастет травой. Или поднимает своей дурной вспашкой пылевые бури в степи… Да много чего можно сделать-то сдури ума, главное думать в предписанных свыше рамках, и тогда все будет легко и правильно.

— А как же мы?

— Просто повезло, — очень серьезно сказал Павел Иванович. — Когда людей ставят перед последней чертой, они оказываются в состоянии импринта.

— Говорили нам что-то такое..

— Так слушать внимательнее надо было! В общем, в такие моменты можно фактически заново воссоздать человека. Ты, Володя, себя год назад помнишь?

— Помню. Я действительно другим был. Боялся всего. Помню, мастер в цехе рявкнет, так колени слабели. Было, Павел Иванович, чего уж там.

— Вот и выходит, что те, кто Командира за отца почитают, не так уж и неправы…

* * *

… Лекционная аудитория, амфитеатром спускающаяся к кафедре. Негромкий, спокойный голос лектора, анализирующий статью одного из главных глашатаев и трибунов Революции.

Сегодня мы закончим вопрос о приемах перегрузки сознания и кратко обозначим тему о преемственности политических авантюристов и предателей и оптимальных методах борьбы с таким горем.

— Одна из наших самых страшных ошибок состоит в том, что в обществе была допущена цензура на мысли

разрушительного содержания и книги явно искажающие реально существующие взаимосвязи причин и следствий.

В результате, как минимум, два поколения советской интеллигенции были просто не способны что-либо противопоставить интеллектуальной заразе, тем самым психическим вирусам, роль и значение которых в формировании исторических процессов стали Вам известны. Сегодня попробуем разобрать одну из таких статеек.

Цитата: «Господа реакционеры думают, что психология — самый разрушительный фактор: «мысль — вот гадина!». Нет ничего ошибочнее. Психика — самая консервативная стихия. Она ленива и любит гипноз рутины. «Великая в обычае есть сила, — говорит Годунов, — привычка людям бич или узда» («Смерть Иоанна Грозного»*). И если б не было мятежных фактов, косность мысли была бы лучшей гарантией порядка».

Игнорирование значения психологических факторов — фирменный знак революционера — экстремиста. Рассыпая перед читателем алмазные россыпи ярких ассоциаций, Стальной Лев Революции воздействовал именно на подсознание, тщательно избегая сколь-нибудь связных логических аргументов.

Далее, как водится, следует банальность, отрицать истинность которой никто не возьмется. Следующий шаг — отсылка к авторитету классика, прием, готовящий безусловное согласие с весьма спорным тезисом следующего абзаца.

Зачитаем: «Но мятежные факты имеют свою внутреннюю логику. Наша ленивая мысль упорствует в их непризнании до последнего часа. Свою самоуверенную ограниченность она принимает за высшую трезвость. Жалкая! Она всегда в конце концов расшибает свой лоб о факты. «Реализм, ограничивающийся кончиком своего носа, — писал когда-то Достоевский, — опаснее самой безумной фантастичности, потому что слеп…».

Господа реакционеры ошибаются. Если б наша коллективная судьба зависела только от мужества нашей мысли, мы и до сих пор питались бы травой в обществе царя Навуходоносора. Не мысль поставила нас на задние лапы, не она согнала нас в общинные, городские и государственные стада, не она ввела префектов в их священные канцелярии, и — да позволено будет прибавить — не она их выведет оттуда.

Большие события — те, которые каменными столбами отмечают повороты исторической дороги, — создаются в результате пересечения больших причин. А эти последние, независимо от нашей воли, слагаются в ходе нашего общественного бытия. И в этом их непреодолимая сила».

Итак, мы что мы видим? Комбинацию нескольких общеизвестных истин, отсылку к авторитету и очень туманное заявление о больших причинах. При этом автор считает возможным сделать вывод о том, что сила больших причин неодолима, а читатель, таким образом, лишь щепка в бурном потоке реки Истории.

После такой подготовки убедить неискушенного в изощренном софизме человека масс можно в чем угодно. Вместо логических аргументов у него в голове намертво засели каменные столбы, зеленая травка и царь Навуходоноссор.

Именно по перечисленным мною причинам речи гениальных ораторов двадцатого века, бросавшие миллионные толпы в смертные бои, довольно скучны и невыразительны при попытке прочитать и осмыслить их, найдя в каком-нибудь томе собрания сочинений.

Весь секрет их воздействия в том, что перегруженный образами и парализованный магией авторитета, мозг простого солдата не успевал толком осознать, о чем идет речь. Но в момент, когда сомнения в нем все же могли зародиться, туда вталкивали желательное оратору утверждение и требовали немедленного действия.

Обратите внимание на примечательное заявление этого демагога: «Событий мы не делаем. Самое большее, если мы их предвидим».

Ради этой фразы и плелись пышные силлогизмы. Демагог поставил перед собой задачу: вызвать в читателе чувство бессилия, заставить склониться перед некими крайне вольно трактуемыми «объективными законами истории».

Но мы-то с вами знаем, что верно как раз обратное. История — не все сметающая волна цунами. Да, она инертна, как тяжелый мельничный жернов, но любой из нас способен не то что притормозить, но даже заклинить его. А три-четыре сотни единомышленников в состоянии сменить в государстве форму правления.

Именно на действиях малых групп Лев Давидович построил тактику удачного переворота 1917 года и неудачного — 1927. Однако, в ноябре 1927 товарища Троцкого повергли его же оружием — отточенной до совершенства тактикой малых групп. Рекомендую внимательно прочитать написанную на эту тему замечательную книгу Курцио Малапарте.

Далее, нам следует остановиться на вопросе сохранения с таким трудом и кровью добытой власти. Товарищи студенты, думаю, вы не удивитесь почти мистическим совпадениям фамилий подрывных элементов, действовавших во времена Империи с фамилиями некоторых известных демократов.

Итак, в подрывной деятельности, по данным журнала «Махаон», обвинялись Лихачев, пяток Заславские, Собчаки, Старовойтовы, Станкевичи, Лавровы, Гамсахурдия, а также, — перевел дыхание лектор, и тут же услышал из аудитории:

— Шахрай, Калугины, Курков, Лансберг, Вацетис, Путна, Примаков, Андропов, — не торопясь, продолжил список студент в круглых старомодных очках.

— Сложно было узнать? Наверное, много времени потратили, — поинтересовался лектор.

— Да нет, вечер в Публичной библиотеке, — последовал ответ.

— Тогда, молодой человек, добавлю еще одну громкую фамилию: Пиотровский, — продолжил лектор. — Прославился мерзавец безудержным воровством инвалидных сумм и крайне своевременной смертью. Добавлю, что список этот можно при некотором желании продолжить, однако, необходимые выводы можно сделать прямо сейчас. Каковы они, по вашему мнению?

В аудитории поднялось несколько рук.

— Вот вы, девушка, — выбрал лектор.

— В прошлом семестре вы рассказывали нам о криминальных династиях, поколениями мешавших жить нормальным людям. И просчитанными лучшими экономистами величинами ущерба от их деятельности, — прозвучало в аудитории. — Как выясняется, склонность к мошенничеству, предательству и политическим авантюрам передается по наследству ничуть не хуже.

— Следовательно? — поторопил лектор студентку.

— Тезис о том, что сын не отвечает за отца — ложен, — ответила девушка. — Народ выражается точнее: яблочко от яблоньки недалеко катится. Потому, для сохранения общественного спокойствия и благополучия необходимо немедленно организовывать зачистки, что называется, «по списку». Согласно рецепту, известному еще Инквизиции, «до четвертого колена их родов».

— Что мы, я так полагаю, вскорости и увидим, — замкнул логическую цепочку лектор.

* * *

Примерно за неделю до затеянной Столицей провокации, генерал Рябцов, мирно ужиная в компании жены, услышал вопрос:

— Ваня, объясни мне, глупенькой, как это вообще могло получиться, что такое количество умных, состоявшихся, зрелых, битых жизнью мужчин признали безусловное лидерство Вояра. Он же, буквально только что взводным был…

— Нам он нравится, — неразборчиво пробурчал Иван Владимирович, быстренько притворившись, что тщательно пережевывает бифштекс.

Попытка отшутиться не прошла.

— Володя, ну кого ты пытаешься обмануть? — подперев лицо ладошкой, мягко упрекнула боевая подруга, внимательно разглядывая знакомое ей до последней морщинки лицо мужа. — Ты это пионерам можешь сказать: нравится. И то, засмеют! Так как оно получилось-то на самом деле, что никому не известный лейтенант стал хозяином края?

— Просто, — ответил генерал. — Поначалу Виктор проявил инициативу. Его заметили и слегка, так чтобы остаться в тени, помогли. Понимаешь, дорогая, каждому из нас было что терять в случае вероятной неудачи. Сошлись на том, что Вояра — не жалко, а пользы может быть много. Никто не хотел лезть в первый ряд — очень уж чревато это выглядело.

И уж тем более, никому не хотелось мерить папаху Пугачева. Ты правильно сказала: все мы тертые, битые и предпочитали быть ни при чем.

— А потом сами не заметили, как утратили над ним контроль?

— Если бы, — пробурчал генерал. — Все мы прекрасно видели, только вот желания влезть и взять ответственность на себя ни у кого даже близко не возникало.

И еще: оказалось, что этот молодой человек, даже в условиях дефицита времени, стресса, недостатка информации, каждый раз находил чуть ли не единственно верные решения. А получив возможность распоряжаться серьезными материальными ценностями, ни копейки не присвоил. Люди смотрели внимательно, поверь мне.

Через пару месяцев мы закономерно залезли в эту историю по самые уши. Тем временем, Вояр стал известен, приобрел статус. Стал живой легендой — в конце-то концов! Сначала — дело, когда он остановил колонну у Соленого.

Потом, армейцы, кто был в окружении Рохиным, такого присочинили, выйдя к своим, что только держись! Кто ж мог предполагать, что лейтенант — чистейший пассионарий? Кто мог увидеть Команданте в пиджаке-двухгодичнике? Кто, скажи мне, мог предположить, что он поднимет сводный полк и остатки ополчения в штыки?!

Тысячи, десятки тысяч фанатично преданных ему вооруженных сторонников — закономерный результат событий последних месяцев и грамотно организованной пиар-компании. Парень оказался очень предусмотрителен, и буквально в первые дни привлек в помощь лучшего из возможных специалиста. Не кого-нибудь, а Берни Роджерса, служившего до того специальным корреспондентом «Таймс»! Берни неожиданно оказался совершенно безбашенным типом: репортаж о выводе Рохина из оперативного окружения Европа смотрела тем же вечером. Ну и Россия тоже, у кого спутниковые тарелки есть.

Кто мы после всего этого, милая? Люди из тени, не более того. Сподвижники, соратники — да, бесспорно. Но признанный лидер теперь один, и он уже известен всему миру.

Никто не протестовал, когда попытка Воронова перехватить лидерство закончилась у стенки. Парень был на все сто прав, и каждый из нас, приведших его к власти за руку, чувствовал его правоту. Потому против приговора из членов РВСР не возразил никто.

Точки над «Ё» расставлены. Отныне и вовеки мы лишь реализуем его замыслы. Причем, с удовольствием, как это ни странно.

— Неужто недовольных нет?!

— Кто поумнее, тех все устраивает. Остальные — просто понимают, что в Столице нашей самодеятельности не простят никогда, ни при каких условиях. Хоть обрядись в рубище, посыпь голову пеплом и приползи к порогу на коленях. Все равно, не спасет.

Так что, все как в твоей любимой песенке. Помнишь, что ты мне однажды у костра спела?

— Связал нас черт с тобой, связал нас черт с тобой, связал нас черт с тобой веревочкой одной! — задорно откликнулся мелодичный голосок Нины.

— Так и есть, милая, связал. Крест-накрест веревочкой и бантик сверху!

— А если серьезно?

— Если совсем серьезно, то получилось вот что: у любого руководителя мирного времени, в погонах или без, привычка исполнять приказы, инструкции, ритуалы, давно утратившие смысл — неистребима.

За четкость, точность, решительность и слаженность действий в стандартных ситуация мы заплатили гибкостью мышления. В нестандартных ситуациях мы неповоротливы, инертны и способны иной раз с треском проиграть даже инициативному непрофессионалу. Не любой из нас, но по отношению к системе в целом это справедливо.

Главная причина состоит в том, что дрессированные службой и жизнью люди всегда готовы склониться перед чужой силой, если внутренне ее ощутят. Или топтать претендента на лидерство с особой жестокостью, если почувствуют, что он слаб или ошибается.

Только он не ошибается, дорогая! Ни по-крупному, ни в мелочах. И силу мы ощутили. Буквально кожей, тут уж тебе просто придется поверить. Виктор — человек, служащий не карману, не карьере, но Идее. И это — не просто слова! Чтобы сделать жизнь людей достойной, чтобы наш человек не боялся ни бандитов, ни произвола властей, он не задумываясь, отдаст жизнь.

— Или отберет! — нервно поджав губы, попыталась возразить Нина Николаевна.

— Или отберет, — спокойно согласился с женой Рябцов. — Если так надо будет. Такое дело, война идет, да еще и свои иной раз в спину целятся. Но знаешь, когда Вояр утверждал приговор Воронову, к него в глазах слезы стояли. Он человек, милая, не функция и не машина. Просто загрузился парень слишком сильно…

* * *

… Когда Вояр закончил перечислять, что следовало сделать в связи с возникшей угрозой, генерал вспомнил об этом разговоре, и устало подумал:

— «Веревочкой одной…»

То же, пусть и иными словами, сформулировали все присутствовавшие в оперативном зале. Для этих людей жизнь четко разделилась на два периода: «до» и «после».

Ни ополченцы, ни строевые командиры подобными вопросами себя не терзали. Для них было главным исполнить поставленные задачи. Как можно лучше.

Гудели от напряжения антенные поля, уходили в ночь люди с оружием, нетерпеливо, на грани истерики взвизгивая турбинами, выруливали на взлетные полосы самолеты. С тяжелым гудением рубили винтами воздух вертолеты, летящие исполнить волю Командующего.

Не оставили без внимания и средства массовой информации, особенно неподконтрольные или вовсе независимые от Столицы. Доверенные журналисты, как гончие на сворке, буквально дрожали и повизгивали от предвкушения сенсаций, славы и жирных гонораров.

Разумеется, не обошлось и без досадных накладок, ну куда же без них? Воспользовавшись суматохой и некоторым ослаблением бдительности, совершили побег два больных на голову смертника, подготовленных в лагерях саудитов.

Боевики, обретшие за последние месяцы буквально сверхъестественную осторожность, всунулись в приготовленную для них засаду лишь частично. Их преследовали остаток дня и всю ночь, но несколько человек все-таки умудрились унести ноги из западни на разъезде.

На исходе отпущенных автономии трех суток, оперативный дежурный в/ч 00000 доложил оперативному Главка, что погрузка техники сорвана, так как колонна была атакована силами нескольких бандформирований.

Ввиду безусловной опасности для груза и сопровождающих, колонна отведена обратно в часть, изделия вернули в хранилища. Безвозвратно утрачено два учебных специзделия, перевозивший их грузовик. Имеется трое легкораненых.

— Откуда среди груза вообще взялись макеты?! — недоуменно поинтересовались из Столицы.

— Так в все в соответствии с «Руководством службы», — ответил оперативный части. — УН64-cc1 рекомендует. Забыли? При полном возврате изделий на завод-изготовитель, вместе с ними отправляется и учебная техника.

На том конце провода некоторое время помолчали, а потом зловеще осведомились:

— Значит, приказ об отгрузке не выполнен?

— Так точно. — не стали отрицать в части. — Виду объективных обстоятельств.

— Пригласите к телефону командира! — мембрана телефона неожиданно зазвучала голосом начальника главка, генерал-полковника Карасина.

— Есть!

Оперативный переключил разговор на кабинет Рябцова.

— Рябцов, — повторили в Столице. — Ты почему, сукин кот, приказов не исполняешь? Погоны жмут?!

— По объективным причинам, товарищ генерал-полковник.

— Какие объективные причины?! Не мог совладать с кучкой заросших грязью бандитов?! Не мог задержить погрузку до завершения зачистки местности?! — бесновалось начальство на том конце провода.

— Нападающие действовали силами до батальона, товарищ генерал-полковник. Имели тяжелое вооружение. Это в вашем понимании кучка? — возразил Рябцов.

— Почему не выполнен приказ?!

— Потому что не было уверенности, что по пути следования не случится повторного нападения. Пленные показали, что о месте и времени погрузки были осведомлены заранее. Потому я счел отправку чрезмерно опасной. В Главке совершенно определенно есть изменники, координировавшие действия боевиков.

— А вот это уже не твоего ума дела! — заорал, теряя самообладание, начальник главка. — Об этом есть кому подумать! Твое дело было — отправить и доложить!

— Так точно. Отправить и доложить изменникам Родины, что их приказ исполнен. Так вот, не вышло у вас, товарищ генерал полковник. Кстати говоря, верните домой семью полковника Степанова. Честью прошу, не позорьтесь. Человек волнуется, третий день жене и дочкам дозвониться не может.

— Ты на что рассчитываешь, генерал?! — с нескрываемой угрозой прошипели на том конце провода. — Может, у тебя еще и доказательства есть?

— Так точно, товарищ генерал полковник, есть. Показания пленных, полковника Степанова и целый рюкзак принесенных им документов. Ну и так, еще кое-что по мелочи…

— И кому же ты это все предъявишь? — голосом, способным заморозить птицу в полете, спросил генерал-полковник Карасин.

— Министру обороны, Президенту, депутатам.

— Тебя. Никто. Слушать. Не. Станет, — тяжелым от ненависти голосом произнес начальник главка.

И уже не в силах сдержаться, добавил:

— Ты долго будешь завидовать мертвым, Рябцов. Очень долго…

— Это вряд ли, — отозвался Владимир Иванович, безукоризненно копируя интонацию бойца Сухова из «Белого солнца пустыни».

Затем, неопределенно хмыкнув, генерал-майор Рябцов добавил:

— Вы бы сказали напоследок что-нибудь доброе, жизнеутверждающее. Не мне, так хоть тем, кто сейчас приник к своим радиоприемникам и телевизорам.

Их же явно тошнит от вас, право слово…

Глава 22

Егор Васильевич был бесцеремонен, как старый доктор. Люди, прожившие долгую, активную и успешную во всех отношениях жизнь, обыкновенно так себя и ведут. К тому же, Егоров почему-то чувствовал к так резко ворвавшемуся в его жизнь парню, совершенно необъяснимую симпатию. Действительно необъяснимую, чего уж там. По факту, этот человек повел дело так, что фактически поставил массу уважаемых людей рядом с расстрельным рвом. И останавливаться, судя по всему, не собирался.

— Командир, ты себе бабу завел бы, что ли, — заявил он однажды вечером, внимательно присмотревшись к выражению лица Виктора.

— Ты что, Васильевич? — Вояр поднял глаза от блокнота, в котором только что была нарисована очередная абстракция. В глазах Командира плавала горькая обреченность

— Я — ничего. Вот ты — что?! По лицу же видно — вот-вот кого-то сгрызешь. Тебе, конечно же, сообщать не стали, но люди уже на доклад заходить боятся.

Виктор заинтересованно посмотрел на Фролова. Егор Васильевич тут же почувствовал себя в роли неприкосновенного королевского шута, которому дозволено многое в обмен на меткое замечание и хорошую шутку. Но мнение которого, при всей его справедливости, вроде как и не существует. Не успев толком обидеться, Фролов услышал:

— Понимаешь, Васильевич, они врут. Почти все. Даже те, кто раньше такого себе не позволял. Но я же вижу, понимаешь?!

На сей раз в глазах Виктора просматривалось неподдельное страдание. Командир не просил сочувствия, не жаловался на жизнь, не пытался давить на эмоции. Он просто констатировал факт. Врут, понимаешь?! — говорили его глаза. Даже не каждый второй, и почти каждый первый, — объяснял молодой человек пожилому, битому людьми и жизнью руководителю. И что теперь делать с этим бардаком? — спрашивали глаза.

Фролову стало страшно. Примерно таким он видел Виктора перед тем, как отвернули голову начальнику штаба сотоварищи. И он сказал просто чтобы что-нибудь сказать:

— Может, не все так страшно, может, ты все же ошибаешься?

— Да нет, — с какой-тот замороженной, почти бесцветной безнадежностью в голосе отмахнулся Вояр. — Я вижу, Васильевич. Понимаешь, вижу. Почти всегда, потому что меня в свое время этому научили. Знаешь, это очень больно, оказывается — видеть ложь.

Человек может лгать ртом, но дыхание, кожа, глаза, мимические и скелетные мышцы не врут. Надо только уметь читать то, что они рассказывают.

— Как так?

— А так. Ни височная, ни подбородочная, ни щечная мышца лгать не могут. Они умеют только сокращаться. Команды отдает по большей части подсознание. Потому если на тебя смотрит человек, который видит, потому как знает, куда смотреть, врать — бесполезно. Смешно даже врать понимающему человеку. Люди — врать — не способны, если по большому-то счету. Теперь понял?

— Понял.

— Тогда пойми и то, что в итоге, я всегда оказываюсь один. Кто-нибудь докладывает, а я вижу, что он пытается скрыть, и как меня ненавидит, как боится и бессильно, подло завидует. Девушка улыбается, а я вижу, что она думает, как оценивает шансы, как прикидывает: сейчас или еще подождать. Подсечь, или дать золотой рыбке потаскать поплавок. Как же я устал от этого вранья, Васильевич, ты бы знал. Ведь почти все…

— Что, и я?! — попытался состроить невинно обиженного Фролов.

Виктор нашарил в столе фляжку коньяка. Подумал немного, покачал головой, и решительно разлил искрящуюся влагу прямо по стоящим рядом с графином гранеными стаканам.

— И ты, конечно же, врешь, товарищ Фролов, — блекло отозвался Виктор, пряча флягу обратно, — Но у тебя хватает ума не врать мне. Потому ты пока жив и я тебя терплю.

* * *

Военного корреспондента Роджерса, прибывшего накануне из Автономии с неким сенсационным материалом, господин Брешковский принял без промедления.

Во-первых, всем было известно, из какой семьи происходит Берни, и с этим следовало считаться.

Во-вторых, парень заслуженно считался настоящим профессионалом. Репортажи Роджерса всегда становились событием. Талант, кристальная честность и внимание Берни к деталям позволяли твердо рассчитывать, что получив эксклюзивный ролик, телеканал только выиграет.

Когда на экране возник крупный план пожелтевшего от времени постановления РВСР, Брешковский насторожился. Когда по экрану поплыли машинописные строки: «На случай измены и предательства высшим руководством интересов народа, гибели или отсутствия комиссаров на местах, предусмотреть нижеследующий порядок действий…», настороженность сменилась беспокойством. По мере просмотра, беспокойство плавно переросло в панику.

— Вы же понимаете, Берни, это я в эфир выпустить не могу. Меня просто растерзают, и это еще слабо сказано.

— А вы посмотрите вторую часть, мистер Брешковский, — меланхолично ответил журналист, и в пару глотков осушил дежурную бутылку с «Боржоми». Он волновался не меньше своего визави, но тщательно старался удерживать poker-face. Традиции старой доброй Англии и все такое…

Просмотр отснятого материала занял всего несколько минут, после чего, Брешковский непонимающе уставился на собеседника. Удивление распорядителя первой кнопки было настолько велико, что хватило его лишь на сакраментальное:

— И ты, Брут…

— Да, Вы все правильно поняли, — облегченно рассмеялся Роджерс. — Я действительно выполняю просьбу господина Вояра ознакомить вас с текущей ситуацией. В силу моей к вам симпатии и нашей давней дружбы, я уговорил Командующего дать вам возможность выбора.

— Ценю, — прохрипел Брешковский мгновенно севшим голосом. Рука его слепо шарила по столу в поисках минералки. В беззаботное, радостное утро неожиданно пришло горестное понимание ближайших перспектив и неизбежности перемен.

— Вот, — Берни всунул в руку Якова Самуиловича высокий стакан с пузырящийся водой.

Брешковский, стуча зубами о стекло, сделал пару жадных глотков. Перевел дыхание. Закурил, предварительно тщательно размяв сигарету. Это дало мгновения, необходимые для принятия решения. Впрочем, что там было выбирать, выбора как раз и не было.

— Я с вами.

— Рад за Вас, Яков. — очень серьезно произнес Роджерс.

— Меня беспокоит только возможность чрезмерно нервной реакции спецслужб, — окутавшись клубами дыма, неуверенно высказался Брешковский.

— Они намекнули, что не видят в предстоящих событиях никаких нарушений законности. Потому, вмешиваться не будут.

— Чтобы эти, да не вмешивались?! Не верю, — тоном Станиславского высказался Яков. — Скорее всего, все идет именно так, как они и надеяться не могли. Иначе обязательно бы влезли.

— Бросьте, — отмахнулся Роджерс. — История учит нас, что никакая активность спецслужб не может противостоять воле решительно настроенных людей. Максимум, на что они способны, это реагировать на доносы и реализовывать отдельные оперативные разработки. Могут кого-нибудь тайком придавить шарфиком, подсыпать отраву или ткнуть зонтиком. Но когда идет барагоз, эти клоуны профессионально прячутся по щелям, чтобы в дальнейшем предложить свои бесценные услуги победителю.

— Но когда победитель уже известен, — задумчиво протянул Брешковский. — А в данном случае это так…

— Совершенно верно.

— Cкажите, Берни, когда материал должен пойти в эфир?

— В ближайшие часы узнаем, Яков. Пока что подготовьтесь к приему картинки из автономии. Радиорелейные линии будем использовать отечественные, спутниковый канал — арендован лично мной. Главное, не волнуйтесь, и не переживайте, я буду рядом.

— Тогда по пять капель за удачу, Берни? — Имеет смысл, дружище!

— Дорогие взрослые, — внезапно перевоплотившись, произнес Брешковский тоном бессменной ведущей передачи «Спокойной ночи, малыши». Он все-таки был неплохим актером, этот состоявшийся во всех отношениях бизнесмен и администратор.

Затем, наслаждаясь удивленным лицом собеседника, Яков щедро расплескал янтарную влагу по тяжелым низким стаканам, и тоном тети Вали продолжил:

— Настало время рассказать вам сказку о том, как в некотором царстве-государстве жили-были президент и его любимый парламент. О том, как эти извращенцы были счастливы, как нежно и с выдумкой любили друг друга. И как они умерли. В один и тот же день и час.

* * *

Закончилась четвертая по счету бессонная ночь, наступило серое, дождливое, безнадежное утро, промелькнули насыщенные краткими докладами дневные часы, и когда сумерки потихоньку начали превращаться в ночную тьму, в оперативном зале прозвучало:

— Товарищи, похоже, нам пора глянуть на дело рук своих!

И начальник штаба включил самый обыкновенный телевизор.

Усталые от хронического недосыпа люди с интересом разглядывали картинку. Каждый из них сделал очень многое для того, чтобы самая важная в их жизни телепередача передача радовала глаз.

Надо отдать должное: тандем блестящих профессионалов превзошел каждого из них по отдельности. Остальные каналы, дабы случайно не пострадать, вынужденно включились в работу, конечная цель которой их попросту пугала. В итоге, по всем каналам показывали одно и то же.

Передача была оформлена как прямое включение регионального телеканала. Вроде бы, ничего особенного, но если учесть, что дело происходило в прайм-тайм, а из сетки полностью выкинули рекламу и популярнейшую передачу про поле чудес (не будем уточнять, где), то сразу становилось понятно, что повод экстраординарный.

Так оно и оказалось. Репортажи сменяли друг друга. И каждый ошеломлял, будто выстрел в упор.

Первым дали съемки поля боя. Бешено ревущее пламя пожирающее Зил-131, от которого буквально за несколько минут осталась искореженная сизая рама, покрытая хлопьями копоти.

Неубранные тела боевиков, вперившиеся в низкое, плачущее дождем небо залитыми водой глазницами. Оборванная, понурая колонна пленных с безнадежными, заросшими густой щетиной неопрятными лицами.

Краткие выдержки из показаний многих людей, из которых следовало, что власть покусилась совершить страшное злодеяние: во имя сохранения себя, спалить Юг собственной страны в испепеляющем огне цепной реакции.

Фрагмент разговора генерала Рябцова с генерал-полковником Карасиным на фоне их фотографий и старой кинохроники с рвущимся в небеса зловещим, подсвеченным адским пламенем багрово-черным, заворачивающимся внутрь и одновременно расползающимся вширь, грибом.

Соблюдая законы жанра, дали слово приглашенным экспертам.

— Да, предательство, — уныло констатировали должностные лица высоких рангов на фоне фотографий Хиросимы, которыми украсили стены студии.

— Действительно, налицо признаки государственной измены, — подтверждали слегка растрепанные военные в высоких чинах, неведомо как принявшие решение поделиться известными им фактами с телезрителями.

— Решение принималось с ведома Президента, Министра Обороны и глав парламентских фракций, — подтверждали и те, и другие.

Комментаторы выглядели кающимися грешниками. Костюмы от лучших дизайнеров производили впечатление рваных рубищ изобличенных еретиков. Гостей студии била нервная дрожь, они периодически дергались и отводили глаза, будто на них направляли не безобидную камеру, а как минимум, пушечное жерло.

Безжалостная оптика подробно, останавливаясь на малейших деталях, крупным планом показывала судорожные сокращения мимических мышц, подергивающиеся кадыки, капли пота, ползущие по коже, серые, землистого цвета лица, так непохожие на прежние самодовольные физиономии хозяев жизни.

— А это уже Берни. Его стиль, — подумал Виктор. — Он таки сумел заставить людей, говорящих о справедливости лишь ради личных выгод, предлагающих честность по заказу и хамство по прейскуранту, создать настоящий шедевр.

Тем временем, по экрану поплыли крупные планы пожелтевших от времени машинописных страниц.

Седой, слегка сгорбленный Председатель Конституционного Суда Хорькин тут же пояснил, что данное постановление РВСР имеет силу закона, является документом прямого действия и никем не было отменено, а потому обязательно к исполнению.

На таком фоне возрождение РВСР и Совета Народных Комиссаров выглядело совершенно естественным и логичным. Куда деваться, правительство и парламент оказались испачканы в известной субстанции по самые брови, а хаос в стране никому не нужен.

Так же естественно прозвучало сообщения, что назначенные в ключевые министерства и ведомства комиссары из числа проверенных в боях товарищей, уже приступили к работе. Пошла картинка из министерств — воины, не успевшие сменить камуфляж на деловые костюмы, деловито осваиваются в коридорах власти.

С телеэкрана вновь повеяло давно знакомыми образами, уважение к которым воспитывалось поколениями. Телезрители, особенно из тех, кто постарше, довольно улыбались, одновременно зябко поеживаясь. Понимание, что легко не будет, пришло мгновенно.

Закончилась передача, как в таких случаях и положено, призывом к спокойствию с сдержанности. Многие сочли, что наступил праздник, и ринулись за спиртным.

В ночном небе расцвели всполохи купленной в ближайших лотках дешевой китайской пиротехники.

Кто-то достал бутылку из кладовки или буфета, кто-то сбегал на угол, к ближайшему ларьку.

Окна на многих кухнях горели в тот день до самого утра утра, на улицах толпилась возбужденная молодежь, а пиротехники сожгли как бы не больше, чем в новогоднюю ночь. Однако, в целом, все прошло более или менее мирно.

К утру в народе окончательно укрепилось мнение: СССР возрождается, и такому благому делу неплохо бы и помочь. Люди стали неторопливо приглядываться, а что из изгаженного и исковерканного можно поправить прямо у себя на улице, во дворе, на работе.

Может, начать с того, что послать лесом фирмочку, через которую директор банкротит некогда процветавшее предприятие, да спасти уникальные станки, обреченные на переплавку? Пожалуй, что и господ акционеров, тоже пора наладить по известному адресу. А то повадились, понимаешь, отсылать в Турцию поверочные чугунные грузы на переплавку и гнать в Индию корабли на металлолом. Хотя, какой там лом…

Много мыслей возникло у людей, внезапно осознавших, что появилась возможность вернуться в казалось бы, навсегда потерянный мир. Мир, где не было безработных и бездомных, а чтобы умереть с голоду, надо было иметь недюжинную силу воли.

Это правда, в том мире не было рулетки, олигархов, бандитов и шлюх. Воры не купались в бассейнах с шампанским и не летали на личных самолетах. Там не было безудержных наслаждений, но и страдания было намного меньше. В том мире дети безопасно гуляли в парках в любое время года и суток. А родители знали, что их всегда будет чем накормить. При ближайшем рассмотрении, за такое был смысл побороться.

— Ну, держитесь, господа! — решило обычно молчаливое большинство.

Мятеж вступил в самую страшную для властей предержащих фазу. Поняв, что их жестоко обманули, надругавшись над самым святым для русского человека — понятием справедливости, к активным действиям приступили гармоники — становый хребет любого общества.

Это вам не готовые митинговать за деньги и халявную выпивку субпассионарии — в дело вступили несуетливые мужички средних лет. Такие, как те, что когда-то сломали хребет тысячелетнему рейху. Реставрация прикзала долго жить, а самые умные из новоявленных демократов рванули из страны, еще не представляя себе, как жестоко из обезжирят в краях обетованных.

Уже через час после того, как закончилась передача, на российско-украинской границе пограничники деловито паковали вещи, старясь сохранить максимум полезного для семьи и дома.

— Неровен час, завтра все бульдозерами сгребут без разбора, а тут добрая половина своего, честно нажитого, — думали по обе стороны границы.

Они не сильно ошибались — бульдозеры к пограничным переходам, созданным для кормления новоявленных феодалов, пришли уже к утру.

Похожий на согнутого заботами ушастого Добби, которому так и не подарили заветный носок, Президент воздержался от комментариев и спешно уехал на дачу, где его предшественник так любил работать с документами.

Может быть, он рассчитывал переждать неразбериху подальше от опасного во всех отношениях эпицентра событий, может, просто поехал, куда глаза глядят. От безнадежности и еще потому, что соваться в войска было никак нельзя.

В войсках, говорили знающие люди, и так никогда не любили безопасность и выходцев из нее за неизбывную подлость характера, а уж теперь…

Бесцельно перебирая на столе безделушки, гарант выслушал доклад руководителя администрации. Реальная ситуация оказалась намного хуже чем можно было предполагать.

Первым, еще при выезде из Кремля, исчез немногословный, флегматичный полковник с чемоданчиком кодированной связи. Неожиданно оказалось, что спецсвязь не работает уже пару часов как. Сотовая — выключена по всей стране. В проводном телефоне — ничего, кроме длинных гудков.

Армейская радиостанция при попытке установить связь, разразилась дикой какофонией из шипения, треска, волчьего воя и щелчков. Теперь службы РЭБ работали против прежней администрации.

Постоянно закрепленный за объектом вертолетчик, не говоря никому худого слова, улетел в неизвестном направлении. Да что вертолетчик, обслуги и то, осталось меньше половины.

Все, что оставалось у бывшего владыки — это горстка лично преданных ему бойцов из службы охраны, глава аппарата, да машины кортежа. По раскладу выходило, что беглецами займутся в лучшем случае завтра, в худшем — с минуты на минуту.

И тогда гарант отдал последний приказ:

— Вот список. Эти заговорить не должны ни при каких обстоятельствах. Вытаскивайте семьи. На посольства не надейтесь — джентльмены и на порог не пустят. Вот номера счетов и коды. Я остаюсь.

После того, как верные соратники ушли, ждать пришлось недолго. Будто сорвавшийся с фиксаторов нож гильотины, ударил по нервам звонок телефона.

— Господин, Президент, — извиняющимся тоном доложил охранник. — Тут к Вам приехали.

— Кто?

— Полковник Степанов и двое сопровождающих.

— Всего двое? Что им надо?

— Говорят, по поручению СНК. К вам.

Несколько секунд охранник слышал в трубке лишь тяжелое дыхание.

— Покажи им дорогу, — наконец ответил президент, ставший таковым в качестве новогоднего сюрприза для нации.

Про себя же гарант подумал:

— Эти не отвяжутся. Откажешь, через полчаса здесь будет батальон или рота со средствами усиления. Надо будет — и полк. Захотят — поволокут за ноги.

Из интервью Председателя СНК «Комсомольской Правде».

— Наши читатели хотели бы знать, что новая власть планирует делать дальше. Некоторые опасаются репрессий, поговаривают даже, что не за горами новый 1937 год.

— Это несколько вопросов. Начну отвечать с последнего. Нового 1937 года не будет. Кстати, картина того 1937 года, что был, чудовищно искажена пропагандой. Если посмотреть реальную статистику, то получится, что у простого рабочего шанс попасть под репрессии был порядка полутора процентов, у руководителей среднего звена — около двадцати, а вот у верхушки партийного и армейского руководства — приближался к восьмидесяти. Кого действительно зачистили жестко, так это карательные органы, занявшиеся под шумок элементарным сведением счетов и мародерством.

Теперь о будущем. Если вы представляете его как нескончаемый митинг под барабанный бой. Если воображение рисует развевающиеся знамена освещаемые отблесками пожаров, хоровое скандирование лозунгов и прочую непотребщину, то спешу заверить читателей: такого не будет. Тотальных репрессий ожидать не стоит.

— А как же милые сердцу ура-патриотов картинки? — задал очередной вопрос журналист.

— Это как? — недоуменно приподнял брови Виктор.

— Ну примерно так: патриоты, поймавшие за штаны рыжего Чуба. И сам Чуб, истошно орущий, что отдаст все, совсем все, до последнего миллиарда… Фигура диктатора, в мундире, но без лица, произносящая нескончаемую, но такую нужную и умную речь, — обнаруживая неплохое знакомство с классиками, близко к тексту процитировал корреспондент.

— Вы это серьезно говорите?

— Да нет, конечно, — слегка смутился корреспондент, — Просто многие интересуются, не пойдут ли отбирать у людей то, что при крахе социализма прилипло к рукам. Боятся люди.

— Пусть не боятся. Я же уже сказал: репрессий не будет, хотя не скрою, горячие головы в движении есть. Но мы просчитали ситуацию, и решили, что овчинка выделки не стоит. Кто что успел стащить, пусть оставит себе. Не из страны вывез.

Крупные предприятия, месторождения нефти, газа, металлов и прочего, вернутся в собственность государства. Частных банков не будет. Но если управляющий был эффективен, пригласим поработать.

— Как-то не верится.

— Убедитесь в дальнейшем. На данный момент ясно: средства от повальных конфискаций не смогут компенсировать нанесенного стране урона. Сейчас важнее согласие и гражданский мир.

— Амнистия, получается? — задумчиво переспросил журналист.

— Нет, просто забвение. Открыта новая страница в жизни страны. И сразу же пачкать ее девственную белизну кровью просто некрасиво. Это не означает индульгенции воришкам на будущее. Напротив, забыв о прошлом, за то, что будет совершено с завтрашнего дня, спросим полной мерой.

— Означает ли это пересмотр уголовных дел?

— Да. Более того, мы считаем, что человека нельзя унижать неволей. Вдумайтесь, более девяносто процентов из тех, кто попал в тюрьму, рано или поздно возвращаются обратно. Тогда, какой смысл содержать за счет общества воровские академии, кормить омерзительную свору законников и крючкотворов, мало чем отличающуюся от своих клиентов? Симбиоза власти и бандитов не будет.

— Тогда как Вы предлагаете решить проблему преступности?

— У нас закончилось отведенное для интервью время, извините, побеседуем как-нибудь потом, — Вояр с сожалением посмотрел на часы.

Колонка обозревателя, популярнейшая газета «The Observer»:

Если кто-то себе представляет насильственную смену власти, как чудовищное кровавое безобразие в стиле хоррор, то он ошибается. Хорошей иллюстрацией к моим словам может послужить очередной переворот в России.

Мы увидели, что по-настоящему профессионально подготовленный захват власти произошел быстро, практически бескровно и в общем-то незаметно для обывателя. Или скорее, неожиданно. Люди легли спать в одной стране, а проснулись уже в совсем другой.

Примерно так, кстати, случилось в перестройку. Разве что, процесс был сильно растянут по времени. Сверху прошумело, как-то вдруг поменялись мелькающие на экране лица, и все вновь успокоилось.

Вопить о том, как их, несчастных, обманули, граждане начали намного позже. Как раз тогда, когда было уже поздно.

Правда, для этого понадобилось, чтобы перестройка плавно мутировала в перестрелку, бодрые ребята разобрали родной завод на металл и щебенку, а остатки сбережений сгорели синим пламенем в топке далеких от гуманности реформ. А до того молчаливое большинство тихо спало под убаюкивающее бормотание голубых экранов.

Страшные башни противобаллистической защиты, дважды в сутки вгоняющие население в состояние религиозного экстаза — всего лишь слегка преувеличенное описание воздействия на нашу психику обыкновенного телевидения. Стругацкие ничего не придумывали — у них перед глазами было несколько великих Империй с их не знающими устали пропагандистскими машинами и отчеты о синдроме отмены боевых стимуляторов, случившемся в вышедших из войны Державах практически одновременно. Если к этому добавить слегка гиперболизированное описание платоновской пещеры теней, то получится в самый раз.

На сей раз самое мощное оружие подавления неожиданно вывернулось из рук кукловодов. При этом, рецепт остался старым: инвазия в культурное ядро и немного насилия. Как и следовало ожидать, золото, омытое человеческой кровью, победила честная сталь, омытая в крови врагов, и вовремя сказанные слова.

Российские граждане с удовольствием участвовали в практически бразильском по накалу страстей сериале, в котором власть у всех на глазах лишали даже видимости легитимности. Последняя скрипела зубами, но ничего поделать не могла, поскольку неожиданно оказалось, что расплачиваться за обвальное понижение уровня жизни народа и ограбление страны все-таки придется, что бы им там не обещали зарубежные кураторы.

Надо отдать должное новой власти: крови действительно пролилось немного. Намного меньше, чем ее лилось в перестройку. Адресные зачистки, несколько исповедей младореформаторов в прямом эфире, и власть как перезрелый плод с ветки, упала в руки новой команды.

Провокация, связанная с попыткой передачи оружия массового уничтожения в руки боевиков, всего лишь ускорила неизбежное.

Теперь мы наблюдаем своего рода Реставрацию. Организованную дотоле неизвестными людьми, нигде и никогда не декларировавшими своих целей. Потому, хотелось бы знать, каким будет возрожденный СССР и с какими угрозами столкнется свободный мир?

Ответов пока нет. Известно лишь одно: в одну и ту же воду немыслимо войти дважды.

Глава 23

Привычка перемещаться по охваченной войной на уничтожение территории в обыкновенном, не бронированном транспорте, казалась сподвижникам опасным чудачеством, против которого они активно возражали. Так было ровно до того момента, когда по дороге в Ставку, Виктор приказал остановить колонну посередь голого поля. Машины, следуя Уставу и Наставлениям, загнали за лесополосу, личный состав занял места согласно расчету сил и средств.

— За поворотом, километрах в трех — засада, — услышал донельзя удивленный начальник охраны, подойдя с рапортом.

Тут же последовало распоряжение связаться со штабом, и уточнить, что командующему срочно требуется вертолет огневой поддержки. По счастью, в трех минутах лета от нужной точки нашлось целое вертолетное звено… Потому очень скоро замершая вдоль дороги колонна напряженно вслушивалась в слегка смягченные расстоянием звуки штурмовки. Судя по тому, с каким азартом расходовали боезапас «Крокодилы», они сумели найти, в кого пострелять.

Начало движения колонны без сюрпризов не обошлось. Неожиданно один из бойцов охраны, не пожелав занять свое место, бросился бежать через напоенную влагой пашню.

— Задержать, товарищ командующий, или…? — спросил начальник охраны майор Халеев. Виктор недоуменно пожал плечами. Мол, побегай, майор, если желаешь, но вообще, и так ведь все ясно. Или не дошло еще?

Майор все понимал и до того, как прозвучал вопрос. Потому, буквально через несколько секунд, БТР сопровождения хищно, будто приглядываясь, повел башней и дал короткую очередь. Фигурка, бежавшая по грязи, взорвалась розовым туманом, колона тронулась в путь.

Чуть позже, проезжая мимо вскрытых беспощадным небесным огнем позиций и чадящей смрадом горелой резины техники, механик-водитель БРДМ головного дозора недоуменно поинтересовался, забыв, что слова его слышны всей колонне:

— Ну, вот откуда он мог знать?!

О том же самом задумывались многие, но ответа не получил ни молоденький солдат, ни люди пожившие значительно дольше. Кто-то решил, что начальству, собственно говоря, по должности положено знать больше, и успокоился. Кто-то не успокоился, но результат был ровно тот же самый. В копилку людской памяти легла еще одна загадка, только и всего.

Мы вообще, в массе своей, ленивы и нелюбопытны. И по большей части, предпочитаем обходиться кем-то заранее приготовленными разъяснениями. В противном случае — никогда, ни при каких обстоятельствах не смогли бы существовать ни господствующие идеологии, ни основные мировые религии. Разница между сумасшедшим, верящим в летающие тарелки или Макаронного Монстра, свидетелем Иеговы и приверженцем какого-нибудь «изма» — исчезающее мала.

Воззрения несчастных могут отличаться в своей направленности, однако, одно неизменно: их носители стараются не давать себе труда видеть и думать, предпочитая всей на свете мудрости привычные толкования. Вот и получается, что типичный обыватель сродни слепцу с картин Брейгеля, идущему по жизни, держась точно за такого же слепца. Как вы думаете, куда ведет такая дорога?

Единственное, что спасает некоторых из нас — любопытство. То самое, погубившее кота любопытство, которое и позволяет роду человеческому успешно приспосабливаться к изменяющейся среде обитания. На сей раз оно пряталось в уголках глаз ближайших соратников и помощников, топорщило усы глубоко задумавшегося начальника охраны, вспыхивало шепотками в подразделениях.

Первым решился задать вопрос генерал-лейтенант Рохин. Вечером, после очередного совещания, он с видимой неловкостью произнес:

— Имею личный вопрос, товарищ Вояр. Разрешите?

— Да сколько угодно, Лев Яковлевич.

— Ваши предвидения — как такое вообще может быть?

— Просто. Сначала почувствовал беспокойство, потом, когда подъехали ближе, увидел, что кто-то птиц распугал. Вы же карту помните, там дорога петлю делает, так что, по прямой намного ближе. Вот и увидел. Ничего сложного.

— Может и ничего. Но я воевал больше твоего, а ничего не почувствовал.

— Наверное, Лев Яковлевич, над вами в детства за высказанные вслух предчувствия однажды посмеялись.

— Почему однажды? Не раз и не два было.

— Да и потом, думаю, нашлось бы кому по нервам проехаться. Как вы себе представляете курсанта, сообщающего курсовому офицеру о своем смутном беспокойстве? Типа, за рядовым Сеидовым надо особо глядеть, пока его во время ПХД между двумя прицепами не зажало.

— Даже не смешно, Виктор.

— То-то и оно, что грустно. Для людей рискованных профессий интуиция бывает поважнее расчета, но учить пользоваться ей — ни боже мой! Лучше уж потери и катастрофы. А ведь заметьте, относительно вещих частей тела народ много чего говорит. И не зря, кстати.

— Понятное дело, — с горечью согласился генерал. — Научишь какого орелика на свою голову, и что дальше? Вдруг он власти врагом станет? Как потом на него засаду организовать? Человечка своего тихонько подвести?

* * *

Генерал говорил первые пришедшие в голову слова. На самом деле, его, как ту кошку, буквально раздирало любопытство.

— Если это действительно возможно, — мысль, словно предупредительный сигнал перед десантированием, была буквально подсвечена красным — это же…

Даже изощренная генеральская фантазия с этого места начинала пробуксовывать. Возможностей было настолько много, что голова действительно шла кругом.

Военное дело, в конце-то концов — всего лишь умение оказаться сильнее на некоторое время, в данном конкретном месте. После чего, за счет временного перекоса баланса сил устроить резню. Все существующие труды на тему вооруженного противостояния лишь рассматривают способы использования чужого незнания.

Появление человека, силою своего предвидения способного видеть баланс сил не просто многое меняло. Слова Виктора о том, что такое доступно любому, заставили генерала бороться с мгновенным приступом дурноты и чувства бессилия. У Льва Яковлевича действительно было слишком хорошее воображение, достойное автора авантюрных романов из первой десятки.

— Пусть не каждому дано, — скворчонком стучало в висках. — Возможно, Виктор меряет других по себе, талантливые люди таким грешат, но если даже один из сотни, все известные учебники по оперативному искусству можно выкидывать. Да и по тактике, пожалуй, тоже.

Вероятно, в этом момент взгляд Рохина стал настолько красноречив, что Вояр, слегка улыбнувшись уголками рта, предложил:

— А давайте поговорим вечером, Лев Яковлевич. Разгребемся слегка, и сядем у огня с чем-нибудь крепеньким. Как вам такое?

— Да неплохо бы.

Разговор состоялся лишь через пару дней. Горел камин, уютно тлели рубиновые угли, бокалы были полны, заботы притаились где-то в углах, и беспокоить не смели.

— Мне везло, понимаете, Лев Яковлевич? Сначала — когда отец научил меня строить дворцы памяти. Теперь я таскаю с собой содержимое нескольких библиотек, которое помню дословно. И еще: может быть, вы не замечали…

— Замечал. Каждого ополченца Вы можете назвать по имени-отчеству и спросить о здоровье родителей, которых тоже помните, как зовут. Ради интереса люди подсчитали: вы помните по имени около сорока тысяч человек. Даже завидую, если честно, — тщательно подбирая слова, ответил генерал. — Вот только понять никогда не мог, зачем это Вам? Ведь есть справочники, списки, секретари, Сеть, в конце-то концов! Хотя людям, да, приятно, с этим не поспоришь.

— Человек способен анализировать лишь то, что удерживает в памяти. Для анализа информации, ей требуется свободно оперировать. Проще говоря, в окружающем мире для тебя существует лишь то, о чем ты помнишь. Как там говорил один корсиканец относительно интуиции?

— Быстро сделанный расчет.

— Так и есть. Смысл в том, что необходимые для расчета факты и цифры должны быть в памяти до его начала. Беспамятных легко убеждать и переубеждать многократно. Ну, вот вам пример: Николай 2. Сначала все были уверены, что он — «кровавый», потом переобулись и сочли, что это святой и мученик, теперь существует мнение, что Коля был обыкновенным ничтожеством. Три кардинальных смены облика менее чем за век! Ну, где еще такое возможно?! Только у нас, в стране Иванов, родства не помнящих.

— С памятью понятно. Но ведь это не все?

— Конечно не все. Еще раз мне повезло, — продолжил Вояр, — когда случилось знакомство с художником, рисовавшим портреты на углу Карла Маркса. До этого я недели полторы-две стоял у него за плечом, молчал и смотрел. Уж больно это было похоже на волшебство, когда после нескольких штрихов карандашом или пастелью на листе белой бумаги возникало человеческое лицо, зачастую, более выразительное, чем его носитель. Художников на пятачке собиралось много, но Николай Иванович был единственным, кто мог нарисовать портрет за пару минут. Хоть по памяти. Он научил меня, что рисунок — всего лишь ремесло, требующее хорошо развитых зрительных зон мозга и отработанной до автоматизма мелкой моторики. С тех пор, я знаю, как выделить в зрительном образе главное.

— Воронье, недовольно кружащее над посадкой, — вспомнил генерал. — Теперь-то понятно, что к чему, о таком и в книгах пишут, но тогда, в поле, да еще без оптики, это были всего лишь черные точки. Рябь на пределе зрительного восприятия.

— Следующим подарком судьбы для меня стал тренер из дворца культуры имени Карла Маркса, Владимир Яковлевич, — продолжил Виктор. — Старик-фехтовальщик по-человечески отнесся к бредившему мушкетерами мальчишке. Он учил меня, как двигаться между мгновений и как, выбирая между красотой и эффективностью, выбрать эффективность. Мастером я не стал, но зато изучил штыковой бой. Тренер когда-то был чемпионом МВО по этому виду спорта, и показал многое… Он и посейчас жив, мы переписываемся…

— Показал многое, — повторил внутри себя Лев Яковлевич, и внутри вновь возникло ощущение сладкой жути — Скромничает командир. Даже в записи, штыковая атака, на острие которой шел лейтенант Вояр, производит сильное впечатление. Непривычные, так и вовсе, с последней трапезой расставались. Выходит, учили его… Да нет. Не то. О чем я? Не так надо думать! Тот тренер любому из своих учеников это знание готов был передать. Получается, вопрос в том, кто взял. Тогда, в чем везение?

— В очередной раз мне повезло в сквере, когда пожилой пенсионер, увидев, что я читаю книгу из серии «жизнь замечательных людей», посоветовал всегда думать о том, что же на самом деле хотел сказать автор, где он соврал правдоподобно, а где — так чтоб сразу видно было.

— И что из этого вышло?

— Мне в очередной раз удалось найти грамотных и увлеченных людей, готовых поделиться своим знанием. Умение распознавать ложь предполагает знакомство с некоторыми разделами анатомии и физиологии. Все остальное прикладывается к этой базе. Так вот, мне опять повезло: все, что надо было знать, мне преподали буквально за год. Большую часть рассказали в мединституте, недостающее добавили университетские физиологи. Вы спрашиваете, что из этого вышло? Вспомните хотя бы порученца Воронова, лейтенанта Красновского.

Рохин помнил. Именно Красновский примотал под его разъездной УАЗ гранату и пару двухсотграммовых шашек. Сделано было простенько, но со вкусом: чеку вытаскивал вращающийся кардан в самом начале движения автомобиля, так что и на стоянке перед штабом могло кого-нибудь зацепить.

— Вам снова повезло?

— Нет, — очень серьезно ответил Виктор. — Повезло как раз вам, Лев Яковлевич. Обычная охрана просто не распознала бы знакомого мне с детства виновато-любопытного выражения на лице Красновского. Точно так же выглядели лица ребят с нашего двора за несколько минут перед тем, как случалась какая-нибудь особо лихая шкода. Сразу стало понятно, что субъекта срочно надо вязать и расспрашивать, потому как у взрослых шкоды частенько бывают на редкость злодейскими. Что было потом, вы помните.

Что было дальше, Рохин и хотел бы забыть, но понимал, что вряд ли получится. После того, как раскрутили Красновского, пришлось снимать начальника штаба и срочно нейтрализовывать многих и многих — такой комок грязи выпал на всеобщее обозрение после первых допросов.

Единственное, что он теперь спросил, было:

— И что, получается, любой так может? В смысле, по лицам читать.

— Думаю, да, — ответил Виктор. — По хорошему, нормальному здоровому человеку, при соответствующей подготовке и детектор лжи без надобности и иголки под ногти совать не требуется. Внимание и память — вот то, что позволяет различать самые тонкие оттенки человеческих чувств. Пока что, ни одна машина не способна делать то, что может грамотный верификатор.

Разговоры о запредельной сложности верификации не стоят и выеденного яйца. Большинство невербальных сигналов, процентов примерно 95, человек подает при помощи сорока трех мимических и сотни скелетных мышц. Десяток базовых эмоциональных состояний описывается при помощи 12654 комбинаций мышечных сокращений. Проще говоря, выражений лица, и поз. Вариации их не сильно велики. Выражения недоверия, страха, пренебрежения, ярости мало различаются не то, что у разных рас, высшие приматы демонстрируют почти те же комбинации мышечных сокращений. Если учесть, что для уверенной работы достаточно различать сотен пять, то ничего сложного, правда? Если при этом обращать внимание на потоотделение, тремор, зрачки глаз и крылья носа, но картина становится кристально ясной.

Рохин не ответил, с горечью припоминая случаи, когда неправильное суждение о намерениях собеседника и мере его искренности обходились ему дорого. Однажды ценою могла стать жизнь, но повезло.

— Занятно, знаете, смотреть на лжеца, блеющего с телеэкрана о том, что дефолта — не будет, когда у него на лице четко просматривается: будет, граждане, все вам будет, — между тем продолжал увлекшийся рассказом Виктор.

Поняв, что ему только что между делом рассказали, боевой генерал совершенно простонародно присвиснул:

— Да если это правда, такое знание любое государство должно скрывать, как кащеево яйцо. У нас же все построено на обмане доверия. Получается, мальчику Вите кто-то методично разглашал секретные данные?

— Нет там ничего секретного, — отмахнулся Вояр, — и не было никогда. Вся значимая информация присутствует в обыкновенных вузовских учебниках. Просто ее надо было собрать и свести воедино, что я и сделал. Точно так же, как это делали до меня сотни людей, и будут делать тысячи. Весь секрет тут в том, что секрета никакого-то и нет. Просто тренированная память и внимание. Это примерно как с игрой в шахматы — там далеко не все зависит чисто от способностей.

Гроссмейстеры и шахматисты высших разрядов запоминают тысячи позиций в целом, помаленьку приучаясь к тому, что называется «видеть доску». Там, где любитель с трудом нащупывает взаимосвязи, мастер их просто видит, как давно отработанное, потому и продуктивность его за доской — выше. Понимаете?

— Понимаю, конечно. Только вот грустно это очень — постоянно отслеживать известные тебе позы и выражения. Думаю, такая привычка надежно лишает веры в порядочность ближних и дальних.

Неожиданно для Виктора, генерал оказался изрядным идеалистом. Ну кто бы мог подумать!

— Я этим с тринадцати лет занимаюсь, — саркастически заметил донельзя удивленный Вояр. — И знаете, все не так плохо, Лев Яковлевич. В свое время не удалось удержаться от проверки некоторых статистических закономерностей, и получилось, что средний россиянин врет за десять минут раза три-четыре, не более. Разумеется, при условии, что обстоятельства не вынуждают делать это через слово. Так что, смотрим на мир с оптимизмом!

— Это все, что позволило Вам демонстрировать такие удивительные … навыки? — осторожно, словно ступая по минному полю, спросил Рохин.

— Всего вам никто не расскажет, но еще кое-что — могу. Был у меня еще один знакомый. Крайне своеобразный человек. Обстоятельства нашего знакомства сами по себе достаточно занимательны. Но главное в другом. Павел Иванович, поняв направленность моих занятий, предметно, можно даже сказать, на собственном опыте, пояснил, почему люди за мной не пойдут. Это тоже было везением, только очень своеобразным.

— Что же он сказал?

— Что некоторые вещи можно взять только шкурой. Человек, который не голодал, не был в бегах, не прятался, уходя от смертельной опасности, да просто небитый домашний идеалист — людей понять не может. И люди его не принимают. Он может быть умным, образованным и каким угодно хорошим, но люди никогда не поверят тому, кого жизнь никогда не брала на излом. О том, что такое голод, жажда, лютая нужда или ненависть из учебников не узнаешь. Слова в таких случаях бессильны.

— И что же Вы сделали?

— Оставил родителям записку с подробным объяснением своей позиции и прогулялся от Питера до Уссурийска. В основном, пешком и не регистрируя это в клубе туристов. Прогулка вышла интересной и заняла восемь месяцев. Трижды побывал в детприемниках, по большей части, за еду отрабатывал. В общем, разное было. Потом долго стоял на учете в детской комнате милиции. Впрочем, после виденного и пережитого, это не волновало от слова «совсем».

— Сколько ж Вам тогда было лет?

— Четырнадцать.

Представив, как это выглядело в реальности, генерал не нашелся, что сказать.

Впрочем, потом он все же собрался с силами и сказал:

— Я вам, командир, не верю. Нет, не так. Правильнее будет сказать, что не могу поверить — выйдет честнее.

Сказанное тут же встало колом в глотке, стоило лишь внимательнее присмотреться к только-только разменявшему четвертьвековой юбилей Командующему. Никаких признаков обиды или гнева. Скорее, выражение бесконечного терпения и любви. Так обычно разговаривают с любимыми, но по молодости лет, бестолковыми детьми.

— Генерал, меня ни капельки не трогает ваше неверие или непонимание. Единственное, что удивляет — это то, что поучаствовав, минимум, в пяти войнах, вы так и не поломали картонные стенки, отгораживающие Вас от реальности.

Ну да ладно, — Вояр неожиданно дал понять, что беседа окончена. — Похоже, во всем надо убеждаться на собственно шкуре, Лев Яковлевич, такие уж мы обезьянки.

— Спокойной ночи, товарищ Вояр, — слегка встревожено попрощался генерал, не понявший причин, по которым так резко закончилась одна из самых интересных за последние годы бесед.

— Спокойной ночи, — внимательно заглянул в глаза Рохину Вояр. — Приятных сновидений.

Утром, в несусветную рань, когда солнце еще только собиралось выкатиться из-за кромки леса, Рохин встречал своего командира, заканчивающего неспешную утреннюю пробежку.

Выглядел генерал-лейтенант совсем неважно. Бледное до синевы лицо, до крови искусанные губы, слегка дерганая манера двигаться. К появлению генерала плохо выспавшаяся охрана отнеслась с легким недоверием, так как его правый карман явно оттягивало что-то тяжелое, чего раньше никогда не наблюдалось.

— Это было абсолютно необходимо, — вместо приветствия, извиняющимся тоном сообщил Виктор.

— Да я что… Живой вроде. Просто хотелось бы знать, как называется эта напасть.

— Индуцированная паническая атака, Лев Яковлевич. Причем, в довольно-таки мягком варианте.

— В мягком, говорите, — скептически хмыкнул генерал. Ядом, содержащимся в его голосе, можно было бы потравить всех вредителей полей и огородов в Союзе.

— В мягком, можно даже сказать, очень мягком, — заявил Вояр. — Хотите, я даже расскажу, как оно происходило?

— Попробуйте.

— Сначала вы ощутили, что откуда-то из-под солнечного сплетения к горлу ползет ком. Было?

— Было.

— Немного подташнивало, хотелось как-то поменять позу, но даже повернувшись, вы обнаруживали, что легче не стало. Через некоторое время вы поняли, что вам погано независимо от позы. Как ни повернись, все одно: тошно, и ком у горла. Но не рвало, так подташнивало. Тихо и достаточно мерзко.

— Да.

— Помаленьку вы к тошноте привыкли, но начало барахтаться сердце, и пропал сон.

— Было.

— Вы вставали, курили, ходили в туалет, может быть раскрывали окна или пытались выйти подышать, но ничего не проходило. У горла стоял ком, сердце периодически пропускало удары.

— Так и было.

— Потом вы снова попробовали лечь, и тогда пришел страх. Несмотря на относительно приличное самочувствие, без особых болей и беспомощности, вы вдруг решили, что вот-вот умрете. Умрете, не сделав того, что хотели, не вырастив внуков, не сказал близким того, что собирались сказать давно. Вы чувствовали, что то ли умираете, то ли сходите с ума. Так?

— Так, — с трудом сдерживаясь, мрачно подтвердил генерал.

— Вчера вы изволили пропустить мимо ушей мои слова о том, что про голод, страх, жажду, удушье, любовь и ненависть читать бесполезно — это надо пережить.

Рохин молча кивнул. В этот момент он не испытывал никаких чувств, кроме полностью опустошившего душу бессилия.

— Так было надо, Лев Яковлевич, — вновь извинился командир. — Профессиональные психиатры хорошо осведомлены о причинах, поверьте. Теперь будете знать и вы…

— Что я узнаю такого, что могло бы окупить весь пережитый этой ночью ужас? — меланхолично поинтересовался генерал.

— Умение внушить еще больший ужас любому из несведущих окупит ваши страдания? — поинтересовался Виктор. — Просто так, прочитать в умной книге о том, что индуктором, то есть, человеком, способным вызвать сильные эмоции у других может быть лишь тот, кто сам понимает их природу — мало. Умом понять — недостаточно, ум всегда служит эмоциям. Только мы научились это ловко прятать, Лев Яковлевич.

— Вот значит, что Вы хотели донести до меня, — задумался Рохин.

— Это не все, Лев Яковлевич. Понимаете, тут такое дело… Вам надо лучше понимать тех, ради кого все затевалось. А они далеко не идеальны. За последние сто-сто двадцать лет в бывшем Советском Союзе на населении отрабатывались самые злодейские методы приведении к покорности. К примеру, в той или иной форме, вегето-сосудистая дистония наблюдается у 95 процентов населения.

— А от нее до ночных панических атак, когда обыватель остается со страхом смерти один на один — полшага, тем более, что панические атаки, как я имел счастье убедиться, легко индуцируются, — мрачно продолжил генерал. — В итоге, имеем любой заранее заданный процент смертельно перепуганных обывателей, зачастую просто боящихся рассказать о своих страданиях друзьям и близким.

— Для полноты картины прибавьте к относительно безобидным психосоматическим расстройствам десяток-другой серьезных хронических заболеваний, включая диабет, алкоголизм, наркозависимости, жестко запрограммированные социальные рефлексы. Вы, кстати, еще не забыли про системы образования и воспитания, наносящие молодым людям заранее запрограммированные морально-когнитивные уродства. Что получим?

— Общество, в котором бунтовать, по определению, некому.

— Ну, почти так, — согласился Вояр, внимательно посмотрев на Льва Яковлевича. — И потому, мы с вами, не торопясь, но и без промедления, приступим к формированию новой элиты нового, более совершенного общества. Общества, где никто не сможет обосновать разбой приверженностью к какому-нибудь «изму».

— В смысле?

— В том самом, Лев Яковлевич, в том самом. Вам ли, прошедшему по желтой жаркой Африке, не знать, что идейные мерзавцы, имеющие внятно выраженную идеологию, значительно страшнее честных урок.

— На моей памяти среди идейных частенько даже людоеды попадались. Такие, которых уголовники и минуты терпеть бы не стали.

Вот, теперь я уверен, что Вы меня понимаете. Знаете, более всего не хочется, убив чудовище, тут же ему уподобиться. Убить-то несложно…

* * *

… Здороваться полковник Степанов не стал. И в самом деле, зачем желать здоровья тому, кому оно уже не пригодится?

Он положил на стол лист бумаги с коротким текстом. Порылся в кармане пиджака и достал раскладную картонную елочку, обильно посыпанную переливающимися всеми цветами радуги блестками. В одно движение приладил сверху кроваво-красную звездочку. Аккуратно поставил получившееся украшение на стол.

Бывший гарант обалдело наблюдал за манипуляциями полковника невыразительными, истинно чекистскими свинячьими глазками. От волнения он начал потеть. Проявились припорошенные пудрой прыщи, всегда вылезающие на коже всенародно избранного после длительных запоев. Задергались одетые в туфли на восьмисантиметровой платформе ноги, и карлик непроизвольно испортил воздух. Впрочем, совсем чуть-чуть.

— Вы читайте пока, не отвлекайтесь, — последовала ласковая просьба.

«Я устал и ухожу…» — текст начинался до боли знакомыми словами.

— А если я откажусь? — стараясь, чтобы в словах прозвучала скрытая угроза, спросил человек, во всех смыслах ставший бывшим. Он когда-то думал, что умеет придавить любого лишь интонацией. Оказалось, что свита вежливо подыгрывала.

Никто из пришедших даже не вздрогнул. Смеяться, правда, тоже не стали. Разве что, тяжело вздохнул человек с камерой. И на лице у него появилось скучающее, устало-тоскливое выражение. Будто у театрального критика при просмотре заведомо бездарной постановки. Судя по всему, бородатый оператор видывал карликов и покрупнее.

— Никаких претензий, — охотно ответил Степанов. — Абсолютно никаких. Мы вас отпустим. Мне такой вариант понравится даже больше.

— Тогда оставьте меня в покое! — смутно подозревая подвох, но не в силах уже сдерживаться завизжал бывший владыка полумира. Но его предал даже собственный голос, вдруг давший петуха, а потом обвалившийся в плохо различимый хрип.

— Вы не дослушали. Или не поняли. Вас отпустят на все четыре стороны, но в Северной столице, при большом стечении народа, до крайности вами недовольного. Вы изволили воровать у голодных. Забыли? Так вам напомнят. Я, к примеру, сам питерский и многое помню. Так что, на избыточную доброту жителей колыбели трех революций вам рассчитывать не стоит.

Есть и второй вариант. Пойдете на все четыре стороны в предгорьях, поближе к уцелевшим фундаменталистам, у которых к вам тоже есть вопросы. Вы же и их подставили, заставив поверить в безнаказанность. Теперь им шальные деньги боком вылезают. Поверьте, они с удовольствием, доходящим до оргазма, сделают вас кинозвездой, даже не озадачиваясь вашим согласием.

Есть и такой вариант: организовать встречу с выжившими из взорванных по вашему приказу домов и метро. Эти вас вообще голыми руками в клочья растерзают.

Так что, цените доброе к себе отношение, поскольку вариантов очень много.

— Хорошо, я зачитаю эту вашу филькину грамоту.

— Замечательно! Ребята, включайте запись! Или как там у вас: мотор! — радостно воскликнул Степанов.

Записывать особо было нечего. Дольше ставили свет.

Пара минут работы оператора, и все закончилось. При этом, текст был зачитан трижды.

Однако, запись остановлена не была.

— Последняя формальность, — объявил полковник.

На стол лег изрядно потертый «Макаров». Как водится, с одним патроном.

— Без суда?

— Суд станет форменным позорищем для страны. Кому оно надо, официально признавать, что у нас к власти способно пролезть такое убожище? Что власть, теоретически избираемая народом, стала собственностью чекистов. Это позор, милейший, а позора стране не нужно.

И вообще, не расстраивайтесь так, — доброжелательно добавил Степанов.

— Медэксперты говорят, что на многих мумиях приравненных к богам фараонов впоследствии были обнаружены следы зверских пыток. Видать, тоже никто не хотел сор из избы тащить. Радуйтесь, Володя, мы — люди гуманные. За все ваши шуточки надо бы как минимум, четвертовать, если по совести-то. А вам командир вишь какое послабление дал — пулю, как офицеру. Хотя, какой ты, гнида, по совести офицер. Так, шнырь из стукаческого корпуса…

Хорошо хоть, что оптимистические реляции, вроде той, что вы изволили однажды произнести: «Докладываю вам, что группа сотрудников ФСБ, направленная для работы под прикрытием в правительство, на первом этапе со своими задачами справляется», в дальнейшем говорить будет некому. За неимением, так сказать…

— Отвернитесь, что ли…

Пока дрожащая рука карлика зависала над обшарпанным, вытертым добела железом, телеоператор успел вспомнить многое.

Сказать, что есть такое преступление, в грязи которого не успел бы испачкаться бывший гарант, было невозможно. Но, Боже, как он был мелок… Некоторым даже казалось, что в предках у гаранта — исключительно хохлы-хуторяне, привыкшие бегать между капельками и угождать любому начальству истово и покорно, не просто вылизывая начальственные зады, а делая это с видимым удовольствием.

Когда-то его двигали наверх за исключительно удобные начальству качества: неизменную готовность услужить, полное отсутствие собственных идей и моральных принципов, обилие компромата и соответственно, полную управляемость.

Крошку Добби всегда было кому стереть с лица земли. Но поводов он не давал, а потому ушастого карлика двигали все выше и выше. Уж больно был удобен.

В то же время писать о нем было скучно. Снимать — толком невозможно. Как можно нормально, без привкуса дурного анекдота снять низкорослое ничтожество, норовящее то забраться в кабину истребителя, то с голым обрюзгшим торсом пройтись по ручью с винтовкой, то устроить показуху на ковре, от которой стыдливо отворачивается любой разрядник.

Он все время казался послушной игрушкой в чьих-то руках. Помогавшие ему стать президентом олигархи считали, что эти руки — их. Но оказалось, что руки, направляющие пронырливого карлика, принадлежат скучному серому ведомству. Эти руки поставили президентом среднестатистического мерзавца именно потому, что не искали человека яркого, харизматичного, независимого. Потому что незаурядный человек может полюбить власть и захотеть стать диктатором. А диктаторы, как известно, всегда убивают, причем начинают с тех, кто рядом, кто привел их к власти, со своих товарищей, с соратников и сослуживцев. Сталинский опыт в этом смысле оказался очень поучительным. Нового Сталина не хотели не только новые бизнесмены, но и старые спецслужбисты. Серенький вороватый карлик с комплексами всех устраивал.

Могли ли кукловоды подумать, что маятник так быстро качнется назад? Разумеется, нет. Кто же мог понимать тогда, делая ставки, что Россия вновь призовет на царство диктатора, и ничего поделать с этим будет невозможно.

Экс-президент сломался быстро. У всех, кто годами наслаждаетсяся полнейшей безнаказанностью, души с червоточиной.

Впрочем, пошалить на прощание он попробовал. Привычным жестом передернув затвор, крошка Добби направил ствол на Степанова. Тот лишь нехорошо ухмыльнулся в ответ:

— Ну, детский сад, штаны на лямках! Вы посмотрите: только что эта лысая обезьяна отдала приказ о безусловной ликвидации пары десятков близких ему людей. А честно уйти — трусит! Значит, мочить народ тысячами где попало и когда ни попадя — можно, а за себя — сердце в пятки падает? Посылать безусых пацанов на убой, значит, можно? Воровать — всегда пожалуйста! А как насчет ответить, а?

Вы хоть понимаете, милейший, что смерть — не самое страшное, что может с вами приключиться?

Слово «милейший» полковник Степанов буквально выплюнул. «Мразь, ну какая же ты все-таки мразь», — с легкостью читалось у него на лице.

Бывший работник органов это прекрасно понимал. Человека можно просто забить — и таких умельцев не просто много. Их — пруд пруди. Можно посадить, к примеру, на героин, и он станет жалким, покорным животным, готовым на все ради дозы.

Можно отдать гордеца в руки профессиональных мозгокрутов, и через несколько часов беседы, клиент сам наложит на себя руки. Да еще придумает такой способ, что и отъявленный садист замрет в немом восхищении.

Есть варианты и похуже. Устроить бедолаге представление из серии «Алиса в стране чудес», и здравствуй, персональный ад до конца дней в тихой палате с мягкими стенками. Долгий, очень долгий ад без надежды на избавление. Психи, бывает, живут долго. Особенно, если есть приказ о них заботиться особо. И еще есть способы…

Ствол дрогнул и опустился. От осознания полной безнадежности, плечи сидящего за письменным столом человека сотряслись в немых рыданиях. Он был так исполнителен, он так старался! Ну, не забывал о своих, так что уж там, все мы такие. За что?!

Тихо жужжал мотор включенной камеры. Трое усталых мужчин ждали развязки.

Глава 24

Наверное, так и надо встречать друзей. Прямо у трапа. Наплевав на стылую, промозглую погоду и противный моросящий дождик, моментально пропитывающий одежду липкой холодной влагой. Не обращая внимания на то, что только что взвизгнув, словно от боли замерли движки твоего собственного борта, готового устремиться в полет.

По достоинству оценив погоду и посиневшие от холода губы командира, выскочившего на бетонку в легком кителе, Берни потянул из-за пазухи заветную фляжку с напитком, сделанным из ячменя, произрастающего в долине славной своими водопадами речки Ди.

Отхлебнув пару глотков, Виктор начал ругаться:

— Берни, скажи, какого лешего? Ты куда так спешил? Мы могли бы встретиться и завтра, в Москве. Не потребовалось бы выкидывать деньги на чартер.

— Это не чартер. Самолет дал отец.

— Вот как?! Тогда это стоило намного дороже. Гнать борт из Эдинбурга на Кавказ… Или тебе не дают покоя лавры Джона Рида?

— А хоть бы и так, — ухмыльнулся Роджерс. Я даже придумал, какими словами начну книгу.

— Так какими же?

— А вот так: «Весь мир с изумлением устремил на восток свои взоры в тот момент, когда по нем проносился вихрь потрясающих событий. А многие ли верили в них, когда эти события безмолвно трепетали в социальных недрах, как младенец во чреве матери?

Ныне великие и грозные события дрожат от напряжения в социальных глубинах всего «культурного» человечества. Кто пытается уловить их общий облик и назвать их по имени, того официальная мудрость считает фантастом. Политическим реализмом она величает холопство мысли перед мусором повседневности».

Приступ смеха буквально сломал Виктора в поясе. Вояр смеялся долго, с удовольствием. Затем вытер слезинки в уголках глаз и продолжил:

— «Кажется, будто новый век, этот гигантский пришлец, в самый момент своего появления торопится приговорить оптимиста будущего к абсолютному пессимизму, к гражданской нирване.

— Смерть утопиям! Смерть вере! Смерть любви! Смерть надежде! — гремит ружейными залпами и пушечными раскатами завершающееся двадцатое столетие.

— Смирись, жалкий мечтатель! Вот оно я, твое долгожданное двадцать первое столетие, твое «будущее»!..

— Нет! — отвечает непокорный оптимист: — ты — только настоящее!»

— И мы оба это понимаем, — Берни зябко поежился под порывом стылого ветра, и во второй раз, с той же меланхолией, потянул из кармана твидового пиджака фляжку, неразлучную спутницу джентльмена.

Ровно десять унций концентрированного спокойствия с запахом торфяного дыма. Качнув блеснувшую серебром флягу на ладони, жестом предложил собеседнику присоединиться.

— Нет, спасибо. Нужна чистая голова, — ответил Виктор. — Значит, тебя просили ненавязчиво поинтересоваться нашими ближайшими планами?

— Да. Отец позвонил и сказал: «Если уж ты помогаешь этим …, то неплохо бы заодно вспомнить об интересах семьи и родины. Поговори с ним откровенно, а потом позвони мне. «Берни перевел дыхание, сделал еще один хороший глоток и продолжил:

— Ты, наверное, даже не догадываешься, но все очень серьезно. И кстати, искренне тебе сочувствую. С момента приземления в Хитроу бородатого придурка с макетом ситуация вообще стала напряженной. Кое-кто даже мечтает о твоем скальпе.

Вернув улыбку, Виктор меланхолично заметил:

— Поговорим об этом в дороге, ладно. Этот крылатый автомобильчик заправлен?

— Шутку о скальпе он словно бы не заметил, — подумал Берни, отметив, что за время его краткого отсутствия, командир успел устать до полусмерти. Об этом недвусмысленно говорили залегшие под глазами синеватые тени и нездоровая бледность.

Но вслух он сказал только:

— Нет. Когда бы я успел это сделать?

Приведя в ужас начальника охраны, Виктор, явно решивший лететь с Берни, спокойно обронил, обращаясь к начальнику аэропорта

— Распорядитесь, Николай Иванович.

Полчаса спустя, собеседники, уютно расположившиеся в салоне «Гольфстрима», километр за километром глотающим расстояние на пути к столице, почти синхронно вздохнули. Разговор складывался непросто. Он, словно огонек, то вспыхивал, то затухал. Странно, но люди, которым хотелось многое друг другу сказать, не могли вот так, сразу, подобрать слов.

— Итак, твоим читателям интересно, что я скажу о своих ближайших целях?

— Не читателям, Виктор. Родине и семье. Они, как известно, многое сделали для торжества демократии на этой части суши.

— Да как не знать, Берни? Нам их помощь еще долго расхлебывать. Однако, предвосхищая ваш самый главный вопрос, скажу: разрушать до основания мир насилия и несправедливости мы не собираемся.

Дурное это дело, бродить между развалин. Тем более, вскорости природа сделает все это за нас. Ты же в курсе?

— Разумеется.

У нас довольно мало времени, поэтому ответы на основные вопросы я дам уже на земле, а пока расскажу, чего мы точно не хотим. И почему брать власть пришлось так быстро.

Знаешь, Берни, еще учась в университете, я начал переписываться с одним умным и несчастным человеком, генералом Владичем. Он уже тогда сидел в Гаагской тюрьме.

— Известная личность. Одно время я им искренне восхищался. Ему просто не повезло. Решился плевать против ветра, — грустно констатировал Берни.

— Так вот, он прислал мне письмо. Более того, согласился на его возможную публикацию. Не желаешь ознакомиться?

— Если он согласен с возможностью, что его слова будут опубликованы, разумеется. Надеюсь, генерал понимает, что текст могут разодрать на цитаты, полностью искажающие смысл написанного.

— Ему это безразлично, — ответил Виктор, извлекая из кармана сложенный вчетверо лист бумаги.

По мере того, как Берни вчитывался в письмо, на его лице остро обозначились морщины, он начал морщить лоб и механически жевать фильтр незажженой сигареты. Письмо, что и говорить, поражало…

«Виктор, мой дорогой друг и брат!

Я считаю, что Россия оказалась в трудной ситуации не только из-за экономической вакханалии и войны в горах, но и из-за общей охоты натовских сатрапов, которые вот-вот пойдут к вам через Окраину. У них почти не осталось времени. Момент, когда эксперимент Джанибекова повторится в значительно большем масштабе, близок. Ты даже представить себе не можешь, насколько…

Они (Запад и США) вводят санкции против России, окружают eё, шантажируют и через Окраину провоцируют войну, собирая свои войска и оружие вдоль границ России — подстрекают мини-государства Европы и мира, поливают грязью российское государство и правительственные учреждения.

Какова промежуточная, ближайшая цель?

Они хотят сатанизировать государственное руководство, и распространяют «геббельсовскую ложь», которую круглосуточно запускают через свои телевизионные и печатные средства массовой информации. Они убеждены, что их ложь, повторяясь десятки раз, станет правдой! Эта тактика помогает им с 1988 года — от перестройки, то есть «передавки» Горбачева.

Теперь они на границах России.

Я бы не стал недооценивать их систему космического наблюдения и «спящих шпионов», которые отслеживают объекты, изучают территорию и ищут слабые точки в устройстве страны, за которой наблюдают и которую готовят в жертвы.

Они создают неправительственные организации и провокаторов типа участников гей-парадов, насаждают среди молодежи наркоманию и пороки — алкоголь, табак, поощряют бунты молодого поколения, отравляя их «демократическими ценностями» и давая ложные обещания, и разными способами поливают грязью все ценности страны! Зная слабости верующих в Аллаха, их они тоже травят на вас, как охотничьих собак на зверя.

Своё расширение и войны по всему миру они объявили «демократическими достижениями», но теперь весь мир видит, какую они приносят демократию!! Скоро новорожденный гибрид старых, вскормленных еще гитлеровцами, фашиствующих националистов и отравленных ядом либерализма, выплеснется на площади и бульвары. На них встанут чадящие костры из покрышек, и честные люди будут в бессилии стискивать кулаки, не в силах помешать щедро оплаченному кровавому шабашу.

Русские люди должны во всей полноте осознать, с кем имеют дело ополченцы, на которых все мы смотрим сейчас с надеждой.

На хрупком льду осколков бывшего СССР наливаются жизнью тысячи наших бывших зеркальных отражений — местечковые националисты. При этом, совсем неважно, на каком языке они говорят.

Вот-вот, совсем уже скоро, эти призраки обретут плоть и заживут своей буйной, вольной и короткой жизнью. Такова воля ожививших их.

Мы вдоволь насмотримся на мерзости, творимые ожившими отражениями, бывшими когда-то соотечественниками и имевшими имена.

При удобных обстоятельствах отражение может разбежаться и своим бычьим лбом так вдарить в лоб любому из нас, что неизвестно еще, чьи мозги останутся на стене.

И мотиваций у зеркального призрака куда больше — ополченцам нужна всего лишь свобода, а их противнику нужна месть за всю историю Окраины. Сразу, и за всю! Скажем так: для начала, хотя бы со времен съеденного клопами предателя Мазепы.

Уже не важно, чего там в этой истории они себе досочинили и сколько лишних веков приписали. Неважно, что рассуждения о выкопавших Черное море хохлах кажутся смешными. Неважно, что они всего лишь расчищают землю от вас и заодно — от себя. Лимитрофы станут гигантской фабрикой смерти без колючей проволоки. Братская Украина уже потеряла половину населения. Примерно такова же ситуация в Молдавии и Прибалтике. Получается даже эффективнее, чем у фашистов, потому как одураченные люди убивают сами себя.

Скоро вы перестанете смеяться! Вся снисходительность, все умные рассуждения на тему, что, мол, братья, вы сами заплачете, когда поймете, что карман дыряв, а Европе вы не нужны, — гроша ломаного не стоят. В гробу они видали ваше миролюбие и снисходительность. Мира не будет. До начала нового цикла времени почти не осталось.

Фашистам Окраин помогали лучшие умы Запада. Потому им удалось главное: они нашли и предложили стаду т. н. «национальную идею», которую не пожелали искать в Кремле.

Идея, способная соблазнить любого, от профессора до маргинала «с раена», проста как мычание:

(а) мы хорошие, а нас обижают, отчего и все беды, (б) обидчик богатый и слабый, ибо трусливый, значит, его надо ограбить,

(в) и когда мы его поставим на колени, все мы будем жить хорошо. «Воны будут працювать, а мы будем пановать».

Все просто и красиво, не правда ли?!

Поверь, такую идею можно эксплуатировать долго, чуть ли не веками. Тем более, что Запад намерен исправно оплачивать все счета наемных кукловодов. Долго. Ровно столько, сколько понадобится. Процесс развала СССР неплохо финансирует сам себя.

Сегодня можно констатировать: идеологи «АнтиРоссии» сумели-таки раскрутить и внедрить в массы пресловутую национальную идею, сплачивающую ряды и канализирующую гнев, боль, обиду, ярость, накопившиеся в обществе, указав на злобного врага, с которым нужно покончить во что бы то ни стало, и тогда все будет хорошо.

Это очень хорошая технология. Это, собственно, не что иное, как технология победы. Тот, кто хорошо мотивирован, всегда побеждает того, кто желает только, чтобы его оставили в покое.

Игрок, действующий от обороны, обречен. Ни одна твердыня в итоге не спасла своих несчастных, глупых защитников. При таком раскладе Россия гарантированно проигрывает во вполне обозримой перспективе. Гарантированно, понимаешь ли ты это?!

В таком режиме люди легко убивают, легко умирают и остановить их, что-то подписав, нельзя. Они идут до конца, потому что верят.

Ваши столичные идиоты не смогли, не разобрались, не поняли, что в рамки «купи-продай» сюжет не умещается, и теперь уже совершенно неважно, что верещат наемные соловушки, доказывая, что все правильно, что у вождя есть тайный и очень хитрый план, а кто против, те негодяи и мерзавцы. Пусть верещат. С ними даже не нужно спорить, потому что они застыли в вечном вчера, объясняя то, что объяснять уже не нужно.

Никаких вторжений. Никаких авиаармад и танковых клиньев. Экономическое изматывание, запугивание штабов, мелкие укусы со всех сторон силами фанатичной или безропотной мелкоты, которую уже нельзя привести в чувство по-настоящему, потому что в этом случае против «агрессора, переступившего красную черту» сплотится весь Запад, — а к этому варианту Россия, научившаяся только стремлению стать частью Запада, никак не готова, значит…

Величавые бояре в горлатых шапках до сих пор не понимают, что их уютный мир гикнулся, — и хоть сто раз вслух, по складам, с выражением прочитай им текст, все равно не поймут. А стало быть, и советы давать нет нужды. Киви взлететь не дано.

Да уже и не могу: пока понимал, что делать, пытался, а нынче сказать нечего.

Теперь, если кого-то и читать, то лишь (зачеркнуто)…

Прощай».

— Страшно, — тихо вымолвил Берни, прочитав последние строки. В этот момент он был совсем не похож на богатого и веселого журналиста, душу веселых компаний и никогда не унывающего организатора пикников с дамами полусвета.

— Тебе-то что? — без тени каких-то эмоций констатировал Вояр. — Будешь спокойно жить в спокойном месте, иногда вспоминать лихие времена за рюмкой бренди. Может, когда съездишь на парфорсную охоту пощекотать нервы. Это не твоя война.

Роджерс вновь потянулся за флягой. Отхлебнул. Замер, прислушиваясь, как внутри, по пищеводу, скользнул огненный комок. Затем растянул губы в подобии улыбки, тяжело вздохнул, и сказал:

— Отец не понимает главного. Хотя и мог бы. В конце концов, у него был один голубоглазый друг, которого считали арабом сами арабы. И что же? В итоге Томас, сын Томаса, так и не смог наслаждаться старостью и бренди у пылающего камина. И намеренно выпустил из рук руль мотоцикла. Не смог он жить как благонамеренный отставной полковник, а шансов вернуться в реальное дело у него не было. Ты почти как отец, Виктор. Тоже не хочешь понять.

Помнишь тот бой в Солжа-Пале?

Виктор зябко повел плечами, что могло значить и «такое сложно забыть», и «конечно, помню», и «отстань, вспоминать такое мне давно неохота». Потом спросил:

— Где твое поведение никак не вписывалось в рамки предписанные журналисту?

— Да, — не опуская глаз, согласился Роджерс. — Взяв оружие из рук умирающего, я стал одним из вас. Словно в старой балладе. Игры в беспристрастность и объективное освещение событий окончились. Потом я ломал волю руководителей ваших центральных телеканалов и понимал, что такого мне не простят никогда. То, что казалось мне очередным забавным приключением, неожиданно стало делом жизни.

Мой дом теперь здесь. Здесь меня приняли. Я оказался нужен. От моего слова многое зависит. Там я просто один из многих. Третий сын без особенных шансов.

И еще: я почему-то уверен, что от того, что мы пытаемся сделать, в конечном итоге цивилизация лишь выиграет. Вот послушай, что я придумал…

* * *

В стремительно пожирающем пространство дюралевом ящике сидели два молодых человека и говорили о вещах, услышь которые люди серьезные, облеченные властью, и по обе стороны Атлантики пронесся бы ураган инфарктов.

Единственное чего не желал человек, поставивший половину страны на дыбы — это вернуться на накатанную революционерами всех мастей дорожку. Ну, как это обычно бывало, и чего даже большевики не минули. Хотя, почему, собственно, даже?

Как раз большевики в плане реставрации дореволюционных порядков были вполне стандартны и предсказуемы. В неприкосновенности сохранялась, разве что, ритуальная риторика. Да и то, исключительно лишь из того соображения, что революционеры, в отличие от простых разбойников, всегда твердо базируются на самой прогрессивной в мире идеологии. И всегда имеют возможность возразить на обвинения в беспределе: «Неправильно понимаете, батенька! То всего лишь революционная целесообразность».

Если задаться вопросом, отчего это революционеры всегда возвращаются на накатанную дорожку консервативной респектабельности, несложно понять несколько простых истин. У пламенных трибунов за спиной всегда тихо стоят большие и влиятельные дяди, дающие деньги на то, чтобы листовка оказалась в руках у последнего зачуханного обозника. Чтобы в самом маленьком уездном городке работала типография «Искры». Чтобы из-за океана приходили пароходы, везущие Львов Революции, оружие и взрывчатку. Чтобы контрабандисты, пыхтя и надрываясь, тащили из-за кордона Браунинги и патроны к ним, временно позабыв про ажурные чулки и пахнущие клубникой презервативы. Чтобы никто не побеспокоил покой запломбированного вагона. Революционеры всегда скрывают за громкой фразой гнилое нутро продажных авантюристов.

Именно так! Именно продажных и именно авантюристов. Жестко управляемых извне. Иначе сложно будет объяснить, отчего младшие братья участников покушения 1 марта, в дальнейшем правили соответствующими территориями. Не вписываются в официальные учебники шахматная партии Ленина и Гитлера, игранная в 1909 в Вене и дружба домами Ульяновых и Керенских…

Те, кто приходят в высокие кабинеты путем хитрых карьерных комбинаций, чуть лучше пламенных трибунов и борцов с и за. Но ненамного. У дяденек с прямой спиной и свинцовым начальственным взглядом в шкафах тоже полным-полно скелетов. В противном случае, власть становится неуправляемой и непредсказуемой. Такого серьезные люди тоже не допускают. Методы вам известны.

Бросая довольные взгляды на пассажиров маленького самолетика, Клио, скорее всего, с трудом сдерживала довольную улыбку. Ну как же, в кои-то веки что-то действительно случилось! К власти в России пришел молодой человек, обязанный успехом лишь себе. Моральный урод в понимании большинства. Чудак, устроивший маленькому, но наглому народцу кровавую баню лишь потому, что поведение горных дикарей никак не вписывалось в его представления о допустимом.

Такие люди, по большей части, долго не живут. И чаще всего, не доживают. Уж больно много желающих перехватить управление немедленно образуется рядом с успешным проектом. Рядом с такими чудаками — всегда познабливает от состояния опасности и непрерывного стресса. Зато с ними никогда не бывает скучно!

В отличии от богини, молодые люди не слишком радовались. Хотя бы потому, что понять сталинское «кадры решают все» на собственной шкуре до крайности неприятно. К тому же, в их программе воспитания были шахматы кшатриев, потому сложившуюся ситуацию они видели примерно на одинаковую глубину.

Там, в самой глубине, буквально на пределе видимости, после очевидных, заслуженных, оплаченных кровью и потом побед и успехов, терпеливо ждали призраки прошлого. В конце концов, распад Советского Союза был практически точным повторением распада Империи, просто происходил он на несколько более низком уровне, внешне чуть более гуманно, но с никак не менее серьезными последствиями для населения. Шансов увернуться от третьего акта трагедии, в котором разлеталась в кровавые осколки собственно Россия, были крайне малы.

При кажущемся многолюдстве, как и всегда, требовались, остро, срочно и безотлагательно — люди. Кадровый голод. Невозможность выбрать нормального в толпе калек. В ответ — активное непонимание кандидатов на теплые, в их понимание места, места. На самом деле, должности, критически важные для формируемого будущего страны. Которое, непонятно кем строить.

Ну, как это вам объяснить? Представьте, к примеру, как выглядит наведение правопорядка силами братвы, считающей, что жить следует по понятиям? Вот. И меня тоже почему-то не радует.

Никогда не может кончится добром установление справедливости силами обывателей, понимающих справедливость как личную выгоду. Кстати, заметьте: обыватель понимает справедливость как личную выгоду всегда, во все века. Установлено соцопросами, проводившимися со времен фараонов.

Даже если оных обывателей слегка подучить, отмыть и обрядить в форму — получится примерно то же самое с легким (или не слишком) уклоном в сторону ментовского беспредела. Что в России наблюдалось, в принципе, всегда, когда не было иного беспредела, то есть оккупации или разгула бандитизма.

Имеет ли смысл, думал молодой человек, менять шило на швайку? Деловой партнер, силою вещей ставший соратником, прекрасно его понимал. Им, в отличие от многих других, было ясно, что любые реформы, затеянные без учета базовых потребностей и особенностей личности реформируемых и реформаторов, обречены.

Проблема, поджидающая во тьме любого удачливого революционера, упирается в тот факт, что требуемые социальные рефлексы в обществе почти полностью отсутствуют.

В итоге, это самое общество, чисто ради его же пользы, чтобы жертв был самый минимум, требуется нешуточно озадачить. Цель? Цель проста: ввести в состояние импринта и перепрограммировать. Воспитывать станет возможно много лет спустя, и если реформаторы умудрятся выжить.

На этот счет есть множество проверенных временем рецептов: внезапное тотальное обнищание; страх, вгоняющий обывателя в пот при любых звуках снаружи, скандальные разоблачения и низвержения кумиров, техногенные катастрофы, террористические акты или неслыханные прежде злодейства. Или, скажем, благодеяния. Русский человек может смело сказать, что почти все, кроме благодеяний, он на своей шкуре попробовал.

В смысле создания состояния импринтной уязвимости, Виктору хотелось обойтись, по возможности, без излишней жестокости и крайностей. Как напишут много лет спустя, «в отличии от большевиков и сменивших их демократов, у Команданте все-таки была совесть».

И действительно, большевики, рвавшие подобно гиенам труп Империи, такими вопросами не заморачивались. Имели значения лишь получаемые из неформальных центров управления указания. «Грабь награбленное», «расчесывай обидки окраинных народцев», «не забывай говорить придуркам об их исключительности» — простые рецепты, при помощи которых в двадцатом веке отфоршмачили не одно и даже не десяток государств. И СССР впоследствии, кстати.

Это уже много лет спустя после революции, в стране, истово молившей небеса о царе, отце и заступнике, нашелся человек, хотя бы попытавшийся привести дела в порядок. Но, и у него не получилось. Ввиду излишней мягкотелости, недострелил он вражин, и те понемногу взяли реванш. А хозяина седьмой части суши отравили прямо в его же собственном доме, как крысу в норе.

Ничего подобного Виктор допускать не собирался. Оставалось лишь придумать по дороге, как это сделать на практике. Мелочи, сущие мелочи, правда?

* * *

… Борт совершил посадку во Внуково. Разогнав ряженых с караваями, солонками и большими рюмками спиртсодержащих жидкостей, охрана подогнала машину к трапу.

Мэр и силовики, построившись в шеренгу, тщательно демонстрировали почтение и преданность. Пришлось жать руки и говорить ни к чему не обязывающие протокольные слова. — Удивительно, — подумал Виктор, встретившись взглядом с очередной номенклатурной личностью, слегка серой и покрытой от волнения мелкими бисеринками пота. О своей участи они пока что даже не догадываются. А меня воспринимают просто как стихию, явление природы, к которому надо притерпеться. Как к тем, кто был до и будет после. Ребята, вы даже себе не представляете, как ошиблись…

* * *

Машины кортежа, проглатывая километр за километром и постоянно меняясь местами, промчались по проспекту Вернадского. Когда выскочили на набережную, из-за темной громады высотки на большой скорости выметнулась пара БТР-ов. Они наверняка стояли наготове, с работающими моторами. Еще пара присоединилась к кавалькаде машин уже на подъеме.

Боровицкая башня. Виктор не мог видеть, но точно знал, что охрана уже заменена, линии связи под контролем, караульную службу несут ополченцы.

Водитель вежливо уточнил:

— Куда сейчас?

— К Сенатскому дворцу, — стараясь, чтобы не дрогнул голос, ответил Виктор.

Справа и слева заскользили почти сливающиеся с сумерками в тусклом свете редких фонарей стены. Машина остановилась точно напротив парадного входа. В здании не горело ни одного окна. Шофер выскочил из-за баранки, рванулся открыть дверь, но его вежливо отстранили.

— Товарищ Председатель Совета Народных Комиссаров! Добро пожаловать в Кремль! — срывающимся голосом доложил похожий на серую тень, силуэт.

Виктор сразу же узнал по голосу Рябцова. И улыбнувшись, спросил у него, едва выбравшись из машины:

— Так я выполнил приказ, товарищ генерал-полковник?

— Я генерал — майор, — недоуменно ответил Владимир Иванович.

Потом понял, вытянулся в струнку и ответил. Совсем не по Уставу:

— Служу Революции! Помолчав, генерал сказал:

— Я просил сделать невозможное, а получилось — невероятное! Безумие, просто безумие, но все получилось! Никто до сих пор не понял, как!

— Общими усилиями, — улыбнулся Виктор. — И вот что: до завтра приведите форму одежды в соответствие, товарищ генерал-полковник.

— Есть!

Вторым встречающим был Рохин. Вояр крепко пожал обоим руки. Генералы смотрели без улыбки, их явно колотила нервная дрожь.

— Ну что тут стоять?! — решил Вояр и сделал шаг вперед, к центральной двери великого творения Казакова. Рябцов махнул рукой, привлекая чье-то внимание.

И едва Виктор сделал первый шаг по ступенькам, дверь распахнулась. Сенатский дворец встречал нового хозяина. Сзади, в полушаге, шли спутники. Охрана и прочие близко не подходили.

Не оборачиваясь, Виктор попросил:

— Войдем вместе, товарищи! Дверь достаточно широка, и это наш общий триумф. Жаль, Фролова нет.

— Завтра прилетит.

Прошло всего несколько секунд, и под ноги военного диктатора и его комиссаров легло великолепие Шохинской лестницы, украшенной изрядно потертой ковровой дорожкой. Богиня правосудия проводила пришедших благосклонным и слегка усталым взглядом.

В бьющий по глазам роскошью Екатерининский зал они вошли вместе, буквально шаг в шаг.

— Рабочий кабинет подготовлен, — проинформировал Рохин.

— Как … все прошло?

— На удивление спокойно, — разочарованно ответил Рябцов. — Даже удивительно. Охрану заменили буквально за сорок минут. Признаться честно, мы настраивались на жуткую кровавую резню и погони со стрельбой по всем коммуникациям. И людей инструктировали в том же духе. А тут — тишина, как на погосте. Никто даже не шевельнулся лишний раз. Только и слышали: да, конечно, чего изволите.

Вояр понимающе пожал плечами. Он видел: оба генерала не то чтобы в шоке, но явно обескуражены, что им не оказали даже видимости сопротивления.

Он тоже настраивался увидеть поражающее до глубины души дворцовое великолепие, но оказалось, как в средней руки провинциальном музее. Много лепных украшений и осыпающейся позолоты. Не хватало только табличек: руками не трогать. Так, обычный музей, причем не в лучшем состоянии.

Осталось только еще раз пожать плечами и сказать:

— Все прогнило. Сверху донизу. Сгнило и воняет! Если даже отборные войска не пожелали это защищать, значит, Кремль стал помойкой. И действительно, что общего у воинов со сборищем жуликов и воров, которых по недоразумению именовали АП и Правительством?

У дверей кабинета на втором этаже, того самого, что так часто показывали в фильмах про войну, их встречали двое мужчин. Один — грузный и бородатый, теребил в руках папку с тисненой надписью: к докладу. Второй, слегка постройнее, с явно угадывающейся военной выправкой и бесстрастным лицом, держал в руках обтянутый черной кожей чемоданчик.

Рохин сделал отстраняющий жест и трое вошли в кабинет отделанный дубовыми панелями. Огромный письменный стол с узнаваемым орнаментом на передней стенке. Два потертых кресла коричневой кожи перед ним. Над столом — портрет Ленина, читающего «Правду».

На краткий миг Виктору захотелось проснуться. Он даже прикрыл глаза, мотнул головой. Вновь открыл. Но ничего не изменилось. Высокие двери, ковровая дорожка, лампы с зелеными абажурами, стол для совещаний, зеленое сукно, радующее цветом усталые глаза.

Тишина, царящая в самом сердце Кремля давила плечи, как многотонная каменная глыба. Слышно собственное, обычно беззвучное дыхание, биение сердца и ток крови. Голоса спутников то звучат набатным колоколом, то кажутся тонкими и высокими, будто писк комара.

Устало опустившись в кресло, Виктор в полной мере ощутил всю непомерную тяжесть взятой на себя ноши. Той самой ноши, сбросить которую на Руси чаще всего можно лишь вместе с головой.

Глава 25

К запоздалому воздаянию можно относиться как угодно, но оно чаще всего бесполезно. Особенно, спустя годы, когда сильные чувства выдыхаются. Тогда, даже в случае самой свирепой, но запоздавшей казни, всегда найдутся люди, готовые сделать вывод, что предавать — выгодно, правильно, допустимо и даже желательно. Надо только аккуратнее уворачиваться от разозленных лохов.

А что? Новогодний шутник, любивший дирижировать оркестрами и мешать водку с шампанским, спокойно умер в своей постели. Его разбежавшийся по заграницам клан чувствует себя превосходно, и ничуть не страшится нищеты. То же самое можно было сказать про сотни и тысячи негодяев, причастных к краху Державы.

— Поздно, — устало думали многие, смотря за прямой трансляцией. — Месть, настигшая больного старика, всегда смотрится плохо, даже если тот старик — четырежды негодяй. Но, хоть так, хоть и хотелось бы — по другому…

Человека с отметиной, давно не способного заснуть без барбитуратов и вернуться к активности без кокаина, негодяя, чье предательство было оплачено со сказочной, невероятной щедростью, повесили в слякотную оттепель на полях орошения г. Москвы, очень сожалея, что его верная жена умудрилась умереть раньше.

Лауреата 32 престижнейших премий, включая Нобелевскую, почетному гражданину 12 городов мира, человека, удостоенного почетными званиями в 25 университетах, кавалера целой груды больших крестов и прочих медалей свободы, тихо удавили по просьбе его бывших соотечественников.

Сбылось: многих невозможно обманывать всегда. Потому особенно активно требовали засунуть в петлю любителя достичь консенсуса и что-нибудь углубить, именно те, кто поначалу Михал Сергеевичем искренне восхищался. Впрочем, уже говорил: всех и всегда — невозможно…

Чтобы выманить христопродавца и иуду из-за границы, спецопераций не потребовалось. Жадина, соглашавшийся даже на 25 тысяч за рекламу пиццы, не устоял перед предложенным ему миллионным гонораром. А РВСР не счел разорением перевод бывшему Генеральному Секретарю скромного аванса в полмиллиона, ибо многие на такое дело были готовы отдать предпоследний грош.

Странное дело, но многие клялись, что буквально за минуту перед повешением, они явственно видели облегчение на лице иуды. Маразматик, уставший бояться даже собственной тени вдруг понял, что все правильно, так и должно быть, он наконец обретает покой. Тот самый покой, который не мог и действительно не был куплен за пахнущее предательством золото.

На фоне урода с вывалившимся языком и каиновой печатью на лысине, сообщение о том, что отопление с Нового Года для семей, где в доме или квартире на человека не больше 25 квадратных метров, становится бесплатным, прошло почти незамеченным. Это потом, когда граждане стали получать платежки, где осталась только плата за обслуживание сетей, люди сказали:

— Наконец-то власть дает нам нашу честную долю не на бумаге.

Большинство из тех, кто постарше, меланхолично подумали, что до такого они дожить даже и не надеялись.

* * *

Решению РВСР предшествовал до крайности занимательный диалог с газовщиками.

— Значит, стабильно низкие температуры в районах распространения вечной мерзлоты — следствие распада метангидратов? — почти безразличным тоном спросил Виктор.

— В какой-то мере, — предчувствуя неладное, попытались уклончиво отмолчаться знающие люди.

— В какой конкретно, не подскажете? — упорствовал Председатель РВСР. — И не потому ли, случайно, полюс холода именно в Оймяконе? Там как раз мерзлота под полкилометра будет. Что же ее так успешно охлаждает, граждане, что ветры с полюса несут в Оймякон лишь тепло, а в шахтах на километровой глубине от плюс 40 до плюс шестидесяти?

— Клатраты и охлаждают, — играя желваками, недовольно уточнили капитаны нефтегазовой отрасли. — Температура кипения чистого метана примерно минус 161, клатратов — как раз около минус 82. Примерно такова и бывает температура на полюсе холода.

— Таким образом, большинство наших месторождений — клатратного происхождения?

— Ну да, — пожали плечами ответственные товарищи. — Известно со времен начала разработки Мессояхского месторождения. Вечная мерзлота интенсивно тает, вот и высвобождается газ. В единице объема метангидрата до 180 объемов метана.

— Стало быть, если пробить пробную скважину на границе мерзлоты, то чаще всего она даст газ?

— Так и есть, — подтвердили газовщики. — Причем, каждая третья — в промышленных объемах. Мерзлота — она потому и мерзлая, что там от притока тепла из недр потихоньку выкипают клатраты. Как в холодильнике. Кипят, и уносят тепло. Пока кипят — мерзлота существует. Но приток тепла из недр относительно стабилен, коэффициенты теплопроводности известны, можно даже сроки предсказывать, что и когда. Как выкипели — так нет мерзлоты. В таких случаях газа остается мало и лишь там, где осадочные породы достаточно плотные. И вообще, Союз разработал технологии разработки гидратных месторождений, в том числе и морского залегания, еще в пятидесятых, просто это не афишировали сильно.

Про себя Вояр отметил, что товарищи вновь и крайне профессионально недоговаривали. В частности, скрывая, что клатраты — крайне характерное для морского дна образование. Своего рода, стадия в циркуляции просачивающихся из земных недр метана и водорода. При этом, только вокруг Крыма, запасы легкодоступных гидратов составляют в пересчете на свободный метан 24 триллиона кубометров. По крайне заниженным данным восьмидесятых годов.

— Так получается, что большую часть непроданного газа вы либо сжигаете, либо позволяете ей просто выйти в воздух?

— А что еще делать? — вновь пожали плечами ответственные товарищи. — Цену надо держать. Прибыль необходимо максимизировать. Живем-то единожды!

— Так значит, люди, наши люди для вас — всего лишь часть кормящего ландшафта? — с обманчивым спокойствием поинтересовался Вояр.

Знающий человек уже увидал бы, как в его глазах неторопливо раскручивает обжигающе холодные вихри пьяная от ярости вьюга. Не приняв изменения в выражении лица Председателя близко к сердцу, товарищи с циничной прямотой пьяных легионеров подтвердили:

— Так своих-то удобней всего доить! В холоде как-никак живем. Так что, поддержание цены — дело правильное, даже если ради него приходится половину газа на воздух пускать. И больше, бывало, в небеса улетало!

— Ага, — совсем по-простому присвистнул Виктор. — Значит, выпускаем ценнейшее топливо в воздух, делаем нерентабельными целые отрасли, заставляем людей клацать зубами в плохо протопленных жилищах, и это ради мелкого ведомственного гешефта?

— На том гешефте почитай, добрая половина бюджета стоит, — с приличествующей отвисшим щекам солидностью, огрызнулись газовщики. Так ничего и не поняв, уже бывшие люди решили по отечески вразумить потерявшего берега мальчишку. — Да и потом, много у нас этого добра. Только под Байкалом мало не километровый слой метангидратов.

— Теперь все ясно, — с горечью констатировал Вояр. — Богатство, доставшееся нам ценой страшной гибели тех, кто жил до нас, наследство людей, по которым ударил километровой высоты сель, принесший из глубин морских, камни, глину и тот самый газ, вы, ничтоже сумнящиеся, пускаете на ветер. Это даже не растрата таланта из Книги. Таким делам я и определения-то подобрать вот так сразу не могу… Наверное, придется Трибунал просить.

* * *

Каждый день, с трудом доползая до кровати, Вояр понимал, что многочисленные и разноплановые реформы, на самом деле проявляются либо как воздаяние тем, кого простить было никак нельзя, либо как судорожное затыкание дырок.

Деятельность реформаторов в течение последней пары лет вызвала жертвы и разрушения, сравнимые с тем, которые принесла Отечественная. Разве что, они не сопровождались бомбежками и виселицами на площадях. А так… По многим показателям стало даже хуже, чем после войны на уничтожение.

Обиднее всего было сознавать, что у людей из душ цинично, с корнем, вырвали стержень, на котором держатся Державы и Империи. Способность поверить в немыслимое и воплотить в жизнь невозможное намного нужнее и человеку и стране, чем о том принято думать. Взгляд Председателя приобрел выражение, с которым погорельцы иногда смотрят на чадящие головешки подворья. Теперь в нем причудливо мешались решимость отстроиться и сохранить семью во что бы то ни стало, отстраненная безжалостность к самому себе и запредельная, безнадежная усталость. Которая для вставших на дороге бывает как бы и не опаснее всего остального.

И билось в виске: дети должны расти в радости, иначе потом, во взрослости, им будет неоткуда черпать силы. Наворовавшаяся сволочь, отравляющая воздух на километры в округе от себя, должна быть уничтожена любой ценой.

Было очевидно: скрепы, объединяющие общество, кто-то обильно полил кислотой. Цепи, связи и растяжки, удерживающие сложнейшую конструкцию, были готовы лопнуть. Тщательно простроенная со времен императоров система общественного взаимодействия, на которую не посягали даже большевики, была готова в любой момент рухнуть в пыль, до самого первого, примитивного уровня. Семьи, клана, рода, племени.

Времени до События почти не оставалось. И негде было взять времени на то, чтобы вырастить поколение, способное к свершениям.

* * *

Здесь необходимо сделать отступление. Возможно, некоторым читателям градация уровней общественного взаимодействия и их характеристики могут быть незнакомы. Итак, определим понятия.

Уровень общественного взаимодействия или, что то же самое, степень упорядоченности, определяется двумя базовыми характеристиками.

Первое: максимальным количеством согласованных технологических процессов.

Второе: плотностью потока энергии.

Третье: обе базовых характеристики с течением времени меняются в зависимости от прогресса (регресса) общества.

К примеру, уровень державы мирового значения в пятидесятых годах определялся 5–6 тысячами согласованных технологических операций (цветной кинескоп — тогдашняя вершина доступных одному государству технологий) и плотностью энергии, соответствующей ядерному взрыву. Несколько позже — способностью создавать процессоры по технологии скольких-то нанометров и плотностями энергии термоядерного взрыва.

Различные ступени упорядоченности общества существуют на Земле одновременно, взаимодействуя с ущербом или выгодой, зависящей от конкретной ситуации. Иногда более высокие уровни подпитывают примитивные, щедро делясь с ними ресурсами и возможностями. Так было в Союзе. Но чаще — стоящих на более низких уровнях тупо грабят. Так было и есть везде, кроме Союза.

Уровней организации всего семь — от уровня планетарного, до уровня семьи или рода. Характеристики крайностей вам известны, потому несложно экстраполировать и уровни города, местности, страны. Для отдельного государства почти недоступен или слишком дорог космос, для местности, области пределен уровень вертолета, для крупного города вершиной технологии можно смело считать легкий самолетик, для общины или местечка — ремонт грузовика или создание простейших сельскохозяйственных машин. Все просто. Описанные уровни существуют и работают, причем именно как уровни упорядоченности систем общественных отношений.

* * *

Почему разговор вообще зашел об уровнях организации общества, немыслимом холоде выбирающегося на волю метана и Событии, неотвратимо надвигающемся на планету?

По простейшей причине: с одной стороны, уже лет двадцать-тридцать, как разумные люди отмечают признаки глобального системного кризиса. Возникшие противоречия силами и средствами сложившейся на планете системы, решить невозможно. Возникающие по ходу развития противоречия, завели систему в тупик.

С другой стороны, столь же элементарно и то, что сообщество, сохранившее более высокую степень интеграции, более совершенную систему разделения труда, с большей эффективностью мобилизует ресурсы на ликвидацию последствий стихийного бедствия, в очередной раз ставящего цивилизацию на грань гибели.

Заметьте, годится какое угодно упорядоченное и жестко структурированное общество: хоть проникнувшееся идеалами чучхе, хоть объявленные монархисты. Лишь бы не бессильная и не способная к мобилизации горизонтально-ориентированная сетевая слизь, умеющая лишь трепать языком. Для того, чтобы выползти из грандиозных неприятностей пригодны лишь жесткие, сбалансированные и устойчивые пирамидальные структуры. Все остальные обречены.

В строгом соответствии с теорией систем, перед самонадеянными реформаторами встал выбор. Либо бессильно наблюдать качественное упрощение системы со сбросом ее компонент по матрице развития на несколько ступеней вниз, либо извернуться, и через неминуемую катастрофу выйти на новую ступень развития.

Глава 26

Глава Черноморской областной Рады гнал машины так, что «Панамеру» последней модели ощутимо сносило на поворотах. До визга покрышек, до шарахающих от чумного недоумка встречных и стесанного о придорожный столб левого бока лакированного лимузина.

Михайло Нечипорук спешил. Надо было успеть, любой ценой успеть заскочить домой, прихватить паспорта, драгоценности и некоторые милые сердцу мелочи. Приметную машины было ни капельки не жалко. Ее, так или иначе, все одно придется бросать. Слишком уж броская, вызывающе-откровенная в своей роскоши модель.

Шансов договориться не было. Даже у него, с успехом служившим и вторым секретарем обкома партии при коммунистах, и городским головой при демократах. Теперь умение договориться хоть с чертом и готовность прислуживать хоть Богу, хоть Дьяволу были бесполезны. С такими как он, просто не желали разговаривать.

Нет, он конечно же предчувствовал и предполагал… Еще когда в Автономии появилось ополчение и вставший во главе его непонятный хлопец. Но тогда кроме смутного беспокойства, ничего не было. Договариваться было по большому счету, не о чем и не с кем.

Чуть позже тот хлопец стал главой РВСР и Председателем СНК, и говорить стало поздно. Сначала посланные в Москву люди вернулись ни с чем — с ними просто не стали говорить. Потом вышел незаконный, странный и страшный декрет, от которого по спине побежали мурашки размером с хорошую собаку.

Команданте, будь он неладен, заявил, что изменники, предавшие Союз и его Великий Народ — вне закона. Казалось бы, откровенная глупость, юридический нонсенс, бред сумасшедшего, треп, не имеющий силы, но вот ведь…. Оказалось, что люди, живущие в бывших республиках, приняли все очень близко к сердцу. Многое пережив, обыватель многое понял.

Сначала, конечно, в прессе независимых республик появились язвительные комментарии о которых их авторы вскорости горько пожалели. Потому как после того, как повесили картавого меченного урода, нетвердо владеющего русским языком, по Державе покатился Мор. Потом выяснилось, что местечковые власти пожар пытались гасить бензином. Чем больше говорили, чем больше лгали и изворачивались наемные борзописцы, тем больше людей переходило к чисто практическим действиям.

Вне закона — это страшно. Это значит, что любой и каждый человека из проскрипционных списков убить может. И вместо долгого тюремного срока выйдет ему награда и часть имущества обреченного. В российские города словно бы пришли давно забытые времена Суллы со всеми прелестями эпохи проскрипций.

Когда укорачивали на голову зарвавшихся, Нечипорук спинным мозгом понял: пора. Но тут, как на грех, подвернулась возможность неплохо скрасить грядущее прощание с Родиной, и Михайло задержался.

Теперь, заправляя машину в очередной безумный вираж, он вполголоса материл себя за глупую жадность, не позволившую ему, подобно обезьяне из притчи, вынуть глубоко запущенную в кувшин с узким горлом руку.

Утром в открытое по случаю первого весеннего тепла окно, прямо во время планерки, по ушам ударил звук мощной акустики, выставленной в окне ближайшей многоэтажки. Михайло сначала от души обматерил неведомого меломана, а теперь был ему искренне благодарен. Рев динамиков и оскорбительные слова указа московского диктатора привлекли внимание к улице. И в итоге, дали головке администрации несколько лишних мгновений. Как раз достаточных для того, чтобы выехать на параллельную улицу за пару минут до того, как толпа, вихрясь людским водоворотом, начала втягиваться с парадного входа.

Теперь, только теперь, уже переваливший за полтинник Нечипорук понял правоту покойного деда. Тот, еще во времена перестроечного угара брезгливо взял внука за краешек вышиванки и горестно пожаловался куда-то в пространство, что внука по доброте и глупости своей совсем не лупил, а потому непутевого потомка в итоге непременно расстреляют.

Тогда Михайло воспринял дедовы слова как натуральный бред выжившего из ума старого маразматика, которого и слушать-то не стоит. Теперь, когда изменить толком ничего было невозможно, оно до печенок проникся правотой слов, сказанных дедом и поклялся жить по-другому.

Лишь бы увернуться сейчас, думал Нечипорук, подъезжая к дому, и это были его последние мысли. Возглавлявшего проскрипционный список по Черноморскому региону Михайло Нечипорука в упор расстреляли из нескольких стволов прямо перед гостеприимно открытыми электроникой гаражными воротами.

* * *

— Володенька, что ж дальше-то будет? — осторожно приобняв мужа, спросила Нина Рябцова.

— Нормально все будет, — хозяин дома попробовал отговориться дежурной мужской фразой.

Владимир Иванович последнее время дома почти не бывал. И хоть место его работы с реющим над ним красным флагом было прекрасно видно прямо из окна гостиной, это только добавляло тревог хозяйке. Особенно, когда вспоминались неубранные, с рваными закопченными дырами стены бывшего страхового общества, стоящие буквально в пяти минутах ходьбы от дома.

Прежняя, относительно спокойная и размеренная гарнизонная жизнь вспоминалась хозяйке чуть ли не с чувством умиления по ушедшим в прошлое милым, спокойным, пасторальным временам. От нынешних чуть не каждодневных вывертов Нину мало что не тошнило, как на американских горках. И было ясно, что мутит не ее одну — спазмы корежат и выкручивают коллективное подсознательное, обрушивая и обращая в пыль, казалось бы, нерушимое.

Буквально на глазах, писаная история становилась набором плохо состряпанных баек для бессмысленных баранов. Но вот принять… Сердце категорически не соглашалось. Это означало … Это было… Да почти то же самое, как выскочить в зимнюю метельную полночь в одной ночнушке. — Володенька, — еще раз спросила Нина Николаевна, — ты мне все же скажи, сам-то ты во все это веришь?

Владимир Иванович Рябцов покосился на китель, висящий на плечиках прямо на спинке стула. На отливающих золотом погонах со сдержанным достоинством поблескивали звезды генерал-полковника. По три на каждом плече.

— Видишь, Нина? Вроде бы не мираж, правда?

— Не мираж, — согласилась жена. — Но все же, Володя.

— Что?

— Тебе иногда не кажется, что Команданте то ли одержим, то ли неадекватен? Погоди, не отвечай, дай договорить!

Понимаешь, вчера он заявил, что руководство бывших советских республик и стран СЭВ, входивших в Варшавский Договор — вне закона. Что территории этих стран — зона, охваченная мятежом, который будет подавлен, невзирая ни на что.

— Ну, было такое, — спокойно согласился Владимир Иванович. — И что?

— Да откуда силы брать воевать со всеми? — всплеснула руками Нина Ивановна. — Весь свет на нас войной пойдет!

В глазах жены и хозяйки дома отражалась нешуточная тревога. Подумав, что ненаглядная достойна ответа хотя бы за свое долготерпение, Рябцов начал объяснять.

— Знаешь, Нина, таких умных как мы — полстраны. Таких, как Команданте — может быть пара-тройка на всей Земле и есть. Вот тебе и роль личности в истории…

Мы просто не понимаем ни его мотивов, ни его логики. А если потом и думаем, что поняли, то это потому, что он счел нам необходимым пояснить. В части, так сказать, нас касающейся. Он думает по-другому, понимаешь?

— Понимаю.

— Вот и нет! И не надувай губки, милая! Если бы кто из нас понимал, то мог бы так же. Я одно время так же заблуждался.

Потом спросил себя: а вообще, где такое видано, чтобы за считанные месяцы, в условиях натуральной Гражданской, какой-то лейтенант из забытого богом соединения, стал Хозяином Державы? У прежнего на такое годы ушли, и ой как негладко все шло и ох, как погано закончилось. Теперь поняла?

— Уже и соглашаться боюсь, Володенька.

— Это ничего, это нормально. Когда живешь, крутишься, словно белка в колесе, оно не так заметно. А когда, вот как сегодня, к примеру, выходной выпал, сядешь, задумаешься и вдруг понимаешь: Команданте за все время, что я его знаю, не принял ни одного неправильного решения, не сделал ни одного неверного вывода и никого зря не обидел. Мистика какая-то! Потому, с некоторых пор, предпочитаю идти за ним без оглядки. Оно и лучше и проще выходит.

— Может и так, согласилась Нина Николаевна. — Но вот с Событием он точно нагнетает зря!

— Опровергни хотя бы одно из следующих моих утверждений, — хмыкнул Владимир Иванович. — И я с тобой милая… Да хоть по бутикам на все воскресенье!

— Ловлю на слове, — эхом отозвалась ненаглядная. — Излагай!

— Сначала — о матушке Земле. Что там в недрах — спорят 18 теорий. Точных фактов о внутреннем строении как не было, так и нет. Самая глубокая скважина — 12 км на Кольском. Но это — скорее царапинка на арбузе, чем реальный прокол.

Нам сейчас важно одно: шарик наш несбалансирован. Магнитный полюс не совпадает с географическим. Потому аналогии с волчком Томпсона и гайкой Джанибекова к планете вполне применимы.

Разве что, радует, что делать оборот на 180 градусов Земля не будет — дебаланс не настолько велик. Но вместе с тем ясно, что полюса менялись многократно. Возражения?

— Пока нет.

— Тогда продолжим. С клатратами человечество знакомо с конца 18 — начала 19 века. При попытках сжижать влажные газы, физики получали клатраты. Дэви, к примеру, описал в 1811 году клатрат хлора.

— К чему это?

— Сейчас поймешь. Послушай пока. Так вот, клатраты стали бичом газопроводов начала двадцатого века, пока в конце двадцатых годов с ними не научились бороться. Для этой цели их очень хорошо изучили. И оказалось, что кроме вреда, от этих структур может быть и весьма большая польза.

— Какая, если не секрет?

— Это великолепный способ почти безопасной транспортировки газа на большие расстояния при относительно низких давлениях и одновременно — способ получения пресной питьевой воды удивительной частоты. Про возможность создания намного более безопасных стационарных хранилищ и упоминать не стоит.

— А как это все к Событию?

— Да просто. У нас в учебниках географии пишут, что в зонах вечной мерзлоты клатраты «встречаются». На самом деле, их наличие и определяет существование такого явления, как мерзлота. В противном случае, существование мерзлоты в умеренных широтах попросту невозможно!

Видишь ли, клатраты — это одна из стадий превращений выделяемых ядром планеты метана и водорода. В районе Поти на дне нашли не метановые, а водородные клатраты. Глубоко, правда… В общем, в море они образуются, понимаешь? При приличных давления, на больших, до 500 метров, глубинах.

— Значит, их наличие на Земле…

— Правильно, след гигантского селя примерно километровой высоты. С того и кормилась великая энергетическая держава.

— Подожди, — забавно смолрщила лоб Нина Николаевна. — Если была гигантская волна, то тогда все породы, которыми сложена тундра на всю глубину мерзлоты должны быть осадочными.

— Так и есть, дорогая, так и есть. Видишь, как интересно получается, стоит лишь за ниточку потянуть? Мы ведь даже давность прошлого События можем установить элементарно просто.

— Во-первых, за Уралом нет лесов старше 250 лет. Ни одного дерева. Но хорошо примороженных мамонтов с травой между зубов выкапывают до сих пор. На Кергелене до сих пор не растаял лед, а среднегодовая там — около плюс семи. Известны температуры Земли на аналогичных глубинах в аналогичных широтах, стало быть, известен средний поток тепла. Теплопроводность пород, составляющих мерзлоту, тоже известна. Посчитать, когда оттает лед и мерзлота станет болотом — задача для второкурсника или продвинутого старшеклассника. Примерно по тем же формулам считают потери тепла домом или задачи по созданию холодильных установок. Понятно?

— Да, пожалуй. Что же получается, несколько сот лет назад…

— Примерно 500–700 лет назад Земля меняла полюса. Свидетельств масса. От «Хождения за три моря» Афанасия Никитина и карт Пири Рейса, до оговорок Менделеева и Палласа и льдов Кергелена.

— Хорошо. Верю. Только не могу понять, откуда берутся волны.

— Инерция, — вздохнул генерал. — Обыкновенная инерция. Представь: на полюсе линейная скорость равна нулю, на экваторе она будет равна 42000/24=1750 километров в час. Примерно, потому как точного периметра экватора я не помню. Треугольник скоростей получается. Земля крутится быстро, но происходит это давно, потому водичка успевает.

Но если представить, что ось вращения за шесть дней, как в легенде, сместилась градусов на десять-пятнадцать, то треугольник скоростей образуется совсем уже другой.

— И водичка начинает бушевать, поскольку стремится сохранить прежнее направление и скорость движения. Поняла, милый. Но по одной дате нельзя судить о закономерности, так ведь?

— По этому поводу есть куча косвенных свидетельств. Начиная от ориентации древних храмов и заканчивая очень отчетливыми маркерами в поведении наших заклятых друзей, которым известно больше…

— Значит вскорости повторится?

— Ну да. Причем, фокус в том, что будем мы в относительной безопасности, хоть времена настанут и тяжелые. Вот тебе и ключик к странностям и несообразностям последнего времени. От строительства бесполезных в бою авианосцев и прекращения производства танков в США до Мальвинского конфликта и интенсивного, но тихого влезания Израиля на север Аргентины. Да много чего с легкостью объясняется, если принять, что Событие — вероятная и скорая реальность.

— И что делать?

— Виктор говорит, настала пора открыть одну старую и пыльную шкатулочку… ящик, можно сказать.

Примерно в то же время в Южном Бутово.

— Постойте! — из припаркованной на стоянке машины неловко выбрался полный мужчина.

Старик, неспешно, возвращающийся с велосипедной прогулки, недоверчиво посмотрел на одышливого толстяка, спешащего к нему, спрыгнул с седла, и взял собаку на поводок. Покороче, чтобы не дать повода для жалоб.

Губы спортсмена и трудоголика искривила почти незаметная гримаса презрения к странному типу, пренебрегающему собственным здоровьем.

— Ох, — вместо приветствия выдохнул толстяк. И тут же поправился:

— Здравствуйте, Юрий Алексеевич.

Резец и клык слева во рту толстяка попросту отсутствовали.

— Добрый день, — сухо произнес старик, показав идеально белые импланты.

— Спешу обрадовать — вас ждут. И не смотрите так укоризненно! Полнота — это последствия. Долго лежал, а кушать надо было, иначе восстановиться проблематично.

— Кто ждет? — недовольно спросил Юрий Алексеевич.

— Как кто? — удивился толстяк. — Команданте, конечно. Он, знаете ли, когда-то зачитывался вашими книжками. Решили сделать примерно так, как вы и писали. Пойдете в команду?

— Вы это серьезно?! — недоуменно спросил писатель. — И это, документик бы ваш какой посмотреть. В руках толстяка со скоростью атакующей гадюки раскрылась красная книжечка.

— ЧК, значит, — безрадостно констатировал Юрий Алексеевич.

— Правильно, — со смешком согласился собеседник, которого, как оказалось, зовут Олегом Владимировичем. — А чего ради отказываться от добрых традиций? Комиссия Чрезвычайная, но и ситуация под стать названию.

— Боитесь потерять власть, а с нею и головы? — саркастически заметил писатель.

— Конечно боимся, — с легкой иронией ответил посланник. — Тем более, по всем расчетам, нас и в живых быть давно не должно. Команданте, к примеру, по логике вещей должны были зарезать прямо в родном доме, а потом намотать кишки на забор.

Со мною хуже, я успел убежать, но почти что умер от тоски и безысходности, когда убедился, что ласковый боженька терпеливо смотрит с небес, как бородатые уроды насаживают детские трупики на трубы от дорожных знаков.

Мы действительно боимся. Но только одного — не суметь остановить пришествие Темных Веков. Потому здоровье не бережем. В отличие от некоторых.

Юрий Алексеевич внимательно смотрел на собеседника.

— Седины нет, — думал он. — Морщин тоже. Улыбчив. Но, почему вдруг показалось, что это — старик из страшной сказки? Старик, обратившийся в полноватого мужчину с располагающими, но слегка суетливыми манерами. И при этом, не сумевший или не пожелавший заколдовать глаза.

— Для достижения еще большего соответствия с вашими же книгами, мы готовы выдать вам паспорт на фамилию Факельный или Зброяр и присвоить звание полковника. Авансом. Просто так. Как вам такое, а Юрий Алексеевич? Вам останется только прошептать: «О как я угадал!».

— Я могут отказаться? — срывающимся от волнения голосом спросил писатель.

Теперь ему было откровенно страшно. Некоторые из придуманных им миров не отличались гуманностью и избыточным человеколюбием. А некоторые — были написаны откровенно на заказ и туда Мастеру тоже не хотелось.

— Да. Бесспорно.

— В таком случае я отказываюсь играть в ваши безумные игры! — жестко резюмировал писатель.

— Хрюка, рядом! — литератор развернулся, и поволок велосипед в сторону подъезда. Собака медленно пошла рядом, иногда поворачивая молрду в сторону странного человека, изумившего хозяина, считай что до мокрых трусов.

— «Откуда-то среди них появились ужасные, невежественные, неграмотные, грубые первохристиане. Тупые. Не один из десяти, а куда меньше», — прозвучало в весеннем воздухе, и писатель замедлил шаг.

— «Всегда проигрывали в спорах с образованнейшими римлянами, которые знали и поэзию, и философию, и языки, и отличались широтой взглядов…» — Юрий Алексеевич остановился.

— «И все-таки эти новые разрушили могучую и незыблемую Римскую империю! И создали свою цивилизацию. Ломайте и вы этот старый дряхлый мир. Вы-ростки нового!» — пистолетным выстрелом прозвучало в спину.

* * *

Литератор обернулся, тяжело выдохнул и обреченно, с полной и осознанной безнадежностью в голосе, спросил:

— Может, я хоть собаку домой отведу? И да, вы правы. Чем бы это все ни кончилось, я же себе потом не простил бы…

— «Добро пожаловать в нашу крепость, полковник Факельный», — выдал еще одну цитату Олег Владимирович.

— Так я соберусь? — нервно засуетился литератор.

— Не стоит. Собаку лучше взять с собой. Там ей будет веселее. Мы же в охотхозяйство едем, — ответил Олег Владимирович. — На природе, сами знаете, работается лучше. Я вот тут брезентом заднее сиденье застелил. Так что за обивку не опасаюсь. Бытовыми мелочами мы вас обеспечим, за эти мелочи тоже беспокоиться не стоит.

— Тогда едем, — потерянно произнес Юрий Алексеевич, на глазах превращаясь из пышущего здоровьем мужчины неопределенного возраста в согнутого заботами мудрого старика.

— Вот и славно, трам-пам-пам, — пропел себе под нос Олег Владимирович, направляя машину в сторону кольцевой.

— И вообще, не беспокойтесь вы так, — продолжил он. — Считайте, что у нас вскорости состоиться что-то вроде конгресса футурологов, то есть, мероприятие вами многократно описанное. И компания соберется что надо!

— Угу, — неразборчиво буркнул окончательно ошалевший писатель.

— Да вы не сомневайтесь. Кроме вас будет еще Алекс Рогов и еще один классный парень из Штатов, Тимоти зовут. Обещаю, скучать не придется.

— Ну да, ну да — нейтрально-вежливо отреагировал Юрий Алексеевич.

Тем временем, машина взревев форсированным двигателем, принялась проглатывать километр за километром, приближаясь к местам, где обожал охотится памятный народу многозвездный бровеносец.

Глава 27

Несмотря на ранний час, черноморские старики, собравшиеся в ресторанчике «Тень Фанкони», говорили за текущий момент. Этот самый момент теперь не тек спокойно, как ему было от века положено. Он норовил в любой момент забрызгать любого из присутствующих чем-нибудь неудобосказуемым или, как самое малое, оставить без средств.

— О какой-такой критической ситуации в России вы изволите рассуждать? — скептически поинтересовался один из собеседников, наслаждаясь свежезаваренной «Арабикой» и первыми, утренними, а потому особенно вкусными затяжками табачного дыма.

Этот курильщик был из правильных. Ибо курил кубинские сигары ручной работы, разумеется, контрабандные, разумеется, должным образом сохраненные в хьюмидоре. Мужчина откусывал кончики при помощи гильотинки с корпусом из золота и лезвием из лучшей хирургической стали, прикуривая от длинной деревянной спички длинной ровно три и одна шестая дюйма, или восемь сантиметров, если мерить в богомерзкой метрической системе. Подождав, пока кончик сигары равномерно затлеет, табачный гурман вопросительно глянул на собеседника.

— Так это же совершенно очевидно, Давид! — ответил мужчина с весьма характерной внешностью, позволяющей безошибочно сделать вывод о его религиозных убеждениях и национальной принадлежности, — И таки да, сразу видно, что вы совершенно не следите за прессой.

— За прессой я не слежу, тут ты прав, Моше, — ответил Давид, прополоскав рот сигарным дымом. А вот факты отслеживаю, и этого вполне достаточно, чтобы сделать вывод, что все совсем не так, как пишут. Сам знаешь, газеты правду говорят лишь в исключительных случаях.

— Но это все-таки натуральная катастрофа! — не согласился Моше. — И помяни мое слово, она таки долбанет по нашему маленькому бизнесу! Ты же знаешь, сколько уважаемых людей в одночасье лишились активов. Это погром, Содом и Гоморра в одном флаконе! Вот вспомнишь еще мои слова! Нет, Давид, хочешь не хочешь, а ехать надо.

— А я бы так не нервничал, Моше. Во-первых, мы живем в другом государстве…

— Ой, не смешите мои тапки, — нервно расхохотался Моше. — А то тут кто-то не помнит, что такие как у нас государства создаются за одну ночь и рушатся за пару часов? А потом всегда начинается веселье. Сколько правительств пыталось пановать в нашем городе только в ту Гражданскую! Спросите у любого грамотного, и он обязательно собьется и перечислит не всех! Стоит ли ждать, что в ЭТУ Гражданскую бардака будет поменьше?

И потом, при чем тут временные местные власти? Хозяин таки придет, и меня это откровенно пугает.

— Что ты имеешь в виду?

— Да хотя бы пару-тройку последних Декретов Команданте. Например, «О защите общественных интересов» и «О врагах народа», «О границах Союза».

— Меня уже давно не впечатляют декреты, законы и громкие заявления. Как сказал один умный, у нас строгость законов полностью компенсируется их тотальным неисполнением.

— Если бы это было так… — горько вздохнул Моше. — Если хочешь, я расскажу тебе, как Декреты выглядят на практике.

— Не откажусь.

— Помнишь лучший афоризм Лема, Давид?

— Это ты о том, что движущей силой истории является глупость?

— Угадал. Так оно и получается. Против новой власти были использованы точно те же методы, что в начале века применялись против большевиков. Из старых, протухших методичек.

Перво-наперво, был организован дефицит продуктов питания. Точнее так, небольшие перебои с поставками. Все остальное граждане сделали сами.

В качестве запала использовали СNN — спутниковые антенны есть у каждого второго.

Под тревожащую музыку камера показала полупустые полки супермаркета. Для того, чтобы зритель не сомневался, что скоро на тех самых полках будет совсем пусто, в углу экрана в нужный момент появилась картинка для сравнения: те же полки неделей раньше.

Видеоряд подкрепили диалогом между покупателями, волокущими к кассе забитую товаром тележку. Представляешь? И вот о чем они говорили:

— Внук, неплохо бы кроме сахара и гречки купить хотя бы ящик спичек, — озвучила пожилая, скромно одетая женщина, утирая испарину со лба.

Облик бедной, но честной гражданки был подобран идеально. Потертое демисезонное пальтишко неопределенно-практичного цвета, вязаная на руках шапочка, усталое лицо с добрыми морщинками у глаз. Такие люди вызывают инстинктивное доверие.

— Да хорош, ба. По моему, ты перестаралась со своими апокалиптическими прогнозами, — отвечает молодой человек.

— Эх, молодо-зелено, — горестно вздыхает женщина прямо в камеру. — Сколько уж на моей памяти всего было — не перечесть. И пришлось мне, внучек, усвоить, что во времена перемен перво-наперво либо пропадает, либо дорожает самое необходимое. Да так дорожает, что и не укупишь…

Ни единого слова неправды, так ведь? И совершенно естественным после такого вступления выглядит прогноз солидного дяденьки в костюме и при галстуке, сводящийся к простейшему, понятному каждому паническому выкрику: «Спасайся кто может».

— А что, вполне надежная технология. Так снимали Хрущева, так добивались согласия граждан на уничтожение Советской Власти, — отреагировал Давид. — Ничего нового, но ведь действует-то безотказно? Да и нет такого закона, чтобы наказать владельцев крупных торговых сетей, несвоевременно завозящих продукты.

Да, все как всегда, — вздохнул Моше. — Деловые люди, решая политические задачи, заодно избавляются от залежавшегося товара. Сколько раз граждане в итоге скармливали продукты мышкам или выносили на помойки — не перечесть. Прошедшие беды редко кого делают умнее… Власти-то все равно веры нет.

— А что могло измениться? — скептически поинтересовался Давид. — Хотя я слышал, что пару торговых сетей комиссары отжали в свою пользу.

— Все было куда как жестче, — бесстрастно, как о чем-то перегоревшем, сказал Моше. — Власть заявила: сговор, провокация, организованное сопротивление, инспирированное извне.

Поняв, что попали в непонятное, хозяева торговых сетей и оптовых баз взахлеб каялись, без утайки рассказывая о том, сколько стоит организовать народное недовольство. Не спасло. Им таки пришлось напоследок позировать на фоне выщербленной кирпичной стены и спин бойцов комендантского взвода.

В память врезалось: в свете автомобильных фар танцевали снежинки, налипая на выщербленную кирпичную стену.

Прервавшись, Моше потянулся к графинчику, щедро плеснул коньяка в винный фужер и залпом выпил. Помотал в воздухе рукой и добавил:

— Извини, что-то я расчувствовался.

— Это ничего, я в курсе твоих потерь, — сочувственно сказал Давид. — Просто не предполагал, что все так серьезно. Думал, просто всиловую имущество отжимали. Скажи, а что дальше-то было?

— Комисcар, не помню как звать, объявил о национализации крупных торговых сетей. Потом специалисты проконсультировали граждан, как хранить продукты, чтобы купленное не пропало. Вот, собственно, и все.

— Сильно. По логике вещей получается, что пострадали не только оптовики.

— Сложнее сказать, кто не пострадал, — закашлявшись, будто коньяк попал ему не в то горло, ответил Моше.

… Днем позже.

— Не помню где, но точно приходилось читать, что мужика одного в первую мировую, взрывом тяжелого снаряда не убило, а каким-то образом забросило на дерево в одних подштанниках, — подумал спешно приехавший генерал Рохин, глядя на Председателя СНК, задумчиво сидящего в разодранной одежде на куче битого кирпича.

Затем генерал армии, начальник ГШ, бывший командарм, окинул взглядом картину разрушения и вполне профессионально прикинул:

— Фугас как минимум, на полтонны был. Шансов выжить, если по расчету, не было ни у кого. Но выжившие есть. Насчет Виктора даже не удивляюсь, ему по должности положено. А вот за многих других просто радостно… Бывают, бывают на свете чудеса!

— Вслух генерал не сказал ничего. Просто подошел, отдал честь и коротко спросил:

— Какие будут распоряжения?

— Виктор неуверенно улыбался, пытаясь как-то прижать, придавить, приклеить к окровавленному лбу здоровенный клок кожи. По лицу тонкой струйкой стекала кровь. Смешиваясь на коже с пылью и грязью, она превращала лицо Команданте в подобие маски из фильмов ужасов.

— Притормозив медиков отстраняющим жестом, Вояр сказал:

— Искать исполнителей и заказчиков бессмысленно. Ты это понимаешь, Лев Яковлевич? Кстати, которое это у нас?

— Семнадцатое.

— Вот. Ты все понимаешь. Справедливость — она разная, — с видимым усилием, но очень внятно выговорил Виктор, заваливаясь набок.

Облака цементной пыли не желали оседать как минимум, еще час. В воздухе резко пахло кровью и горелой взрывчаткой. То, что минутой раньше представляло из себя новенький, с иголочки спортивный комплекс, теперь превратилось в месиво искореженной стали, битого кирпича, обломков бетона, дерева и пластика.

* * *

Неделей позже генерал Рохин навытяжку стоял перед больничной койкой. Докладывать приходилось о вещах крайне неприятных. Команданте, замотанный бинтами до глаз, принял доклад, полулежа на подсунутых под спину подушках, и недовольно поинтересовался:

— Вы, генерал, хоть понимаете, что наворотили?! Где вы вообще взяли этих психованных абреков?! Насколько я понял, бывший депутатский корпус уничтожен полностью. Владельцы заводов-газет-пароходов в очереди стоят, номерки на руках пишут, кто и когда перед Создателем отчитываться будет!

И кстати, кто вам дал право без разбора валить руководство всех конфессий?!

В слегка сузившихся глазах Вояра бушевал ледяной шторм, черная, пьяная от ярости северная пурга, о которой как-то упомянул Галич. По спине испытанного боевого генерала потекла струйка холодного пота. Но, собрав волю в кулак, Рохин, спокойно глядя в сузившиеся от ярости, тигриные глаза Команданте, ответил:

— Вы.

— А нельзя ли последнее утверждение расшифровать подробнее? — с холодной, вгоняющей в жуть, вежливостью поинтересовался глава государства.

— После того, как вы оказались на больничном, состоялось расширенное заседание СНК. На нем и были приняты соответствующие решения. Товарищей, их реализовавших, абреками назвать никак нельзя. Искать их нигде не пришлось.

Это исключительно наши кадры. Преимущественно ополченцы, добровольно прошедшие психокондиционирование. По Вашим, замечу, методикам.

Ручаюсь, это предельно честные и ответственные люди. Их воспитали вы, Команданте! И они решили сделать все максимально качественно.

— А чем, позвольте спросить, вы руководствовались, принимая те самые решения?

— Вашими же высказываниями.

— Напомните.

Генерал слегка прикрыл глаза, сосредотачиваясь, после чего начал монотонно цитировать:

«Сдадимся — даже мысль о справедливости объявят крамолой»!

«Право решать, как жить, можно взять только силой».

«Гражданская война — вечна. Меняются лишь формы и интенсивность».

«Всех вражин за один раз не отстреляешь. Потому процедуру следует регулярно повторять».

«Недовольных, использующих террор как разновидность антидепрессантов, умиротворить невозможно. Зато можно упокоить»..

Цитируя, Рохин делал между фразами долгие паузы, предоставляя Виктору возможность вспомнить, где, что и при каких обстоятельствах говорилось.

Неторопливо, один за другим, оборвав датчики, Команданте откинул одеяло, и, охнув, коснулся ногами холодного пола. Где-то в отдалении приглушенно заревел сигнал тревоги.

— Представляю, как Он вопил в Небеса: «Господи, я не этого хотел!», — улыбнувшись углом рта, заметил Виктор.

— Но, вариантов вы мне не оставили. Не можешь предотвратить — возглавь!

Вбежавший в палату доктор был развернут в обратном направлении тихой просьбой:

— Пожалуйста, дайте хоть тапочки какие. Ногам холодно.

Пришедшие следом, столь же безропотно отправились за одеждой.

* * *

Встречаясь в эти дни с людьми, комиссар Кузовлев не уставал повторять:

— Божий дар с яичницей путать не след! Если кто-то с оружием или пачкой банкнот в руках отстаивает тезис, что справедливость — это когда никто не живет лучше чем он, то мы его поправим ровно теми же способами.

— Ну да, — однажды последовала реплика из зала. — В народе очень популярно мнение, что счастье не в том, что у твоей коровы приплод хороший, да молока много, а в том, что у соседа вся как есть скотина сдохла.

— Именно! — согласился Геннадий. — Спасибо вам, товарищ, верно указали на типичный пережиток крестьянской морали. А в силу того, что вчерашние крестьяне или горожане в первом-втором поколении составляют подавляющее большинство населения, эти психологические выверты устранить будет крайне сложно. Но мы справимся, поверьте!

* * *

Какое дело до законов и легитимности тем, кому уже давно не платили зарплату? Они понимают простое: в правлении предприятия — воры. Главный раньше на черной «Волге» ездил, райкомом руководил. Теперь, председатель правления АОЗТ, или как его там. И у него опять черный лизузин и пара джипов с охраной. Короче, вор. Сука патентованная.

Раньше в смену на заводе работало до сорока тысяч человек. В три смены. Теперь смена одна, а работников и десяти тысяч не наберется. Говорят, будут сокращения, и куда идти потом?

Еще прошел слух, что скоро остановят литейку, а потом и весь завод. Как уже было рядом, на экскаваторном. Там теперь уже почти все на иголки порезали.

— А не поинтересоваться ли нам их хитрой бухгалтерией? — решили выборные.

Просто так поинтересоваться не получилось. Сначала не пускала охрана, а когда в заводоуправление, снеся чоповцев, ворвался бурлящий поток людей, одновременно вспыхнули бухгалтерия и архив.

И все-таки ясности достичь удалось. Её внес старенький бухгалтер Бронштейн, по годам и виду — ровесник медленно умирающего завода.

— Так почему нам не платили?

— Чтобы вы сами ушли.

— Куда?!

— Да кого это волновало…

— Что, работаем плохо, продукция наша никому не нужна?

— Напротив, продукция нужна, да только не всем ваше существование нравится. Например, немцам. Да и итальянцам тоже. Рынок открыт, так зачем им конкуренты?

— Значит, врали нам, что продукцию не покупают?

— Врали. Сделай мы еще три раза по стольку, и все равно бы все забрали, больно цены у нас привлекательные.

— Значит, продукция продается нормально, деньги в кассе есть. Почему же не платили?

— Потому как средства выводились, а предприятие готовили к банкротству.

— Зачем?

— А это — вопрос не ко мне, это вопрос политический. Оно ведь как? Можно заработать на том, что создал, это честно и хорошо. А можно и на том, что разрушил. Это не так хорошо и вовсе нечестно, — старик-бухгалтер в упор посмотрел на обступивших его людей, утер слезящиеся от яркого солнца глаза краем коричневого нарукавника и жестко сформулировал:

— Измена, ребятки. Вы теперь наяву увидели, кто такие враги народа. Только вот что вы с этим знанием сделать сможете?

И по стране полыхнуло. За последние два года ушастый карлик на накладных каблуках остановил 35 тысяч предприятий к 85 уже остановленных и собирался остановить еще. Так что, был и повод, и осознание перспектив.

Практику автономии, в которой любой достигший совершеннолетия человек имеет право на владение оружием без какой бы то ни было регистрации, СНК распространил на всю страну.

Некоторые даже не сразу поверили:

— Как, купить любой может? Просто прийти и купить, будто булку хлеба?

— Да, так, — отвечали им.

— А как же преступники, судимые, психи?

— Глупости изволите говорить. Психов со стволами быстро отстреляют. Судимы люди опять же бывают по-разному. Вышел — значит рассчитался. Да и не будет скоро никаких зон. А преступники — да что преступники? Они всегда каким-то образом находили возможность вооружиться. Какие бы запреты ни действовали, какие бы суровые ни были времена. Вот и выходит, что в убытке всегда оказывался честный и законопослушный.

— Оно вроде и так, а боязно как-то.

— Что боязно? Иметь возможность защититься или шанс ответить за свои поступки прямо на месте их совершения? Боись не боись, а так оно и будет. Люди поддержали. К тому же, Команданте сказал так: «Если кто-то попробует под самыми благими предлогами изъять у народа оружие, то он народу — враг. И знайте: таких следует уничтожать на месте».

Я лично с такой постановкой вопроса согласен.

— Что дальше? — задавали себе вопрос многие. Будущее манило и страшило одновременно. Хотя бы, потому, что достоверно предсказать действия новой власти не брался никто.

Особенно, после того, как Председатель Совета Народных Комиссаров публично признал правоту британского журналиста Роджерса, заявившего:

— Вам же, фактически, не на кого опереться! Нынешняя российская элита по сути своей, деструктивна. А на штыках ополчения можно было завоевать власть, но, как говорят, усидеть на них…

— Вы правы, — хладнокровно ответил Вояр. — Однако, существуют проверенные временем рецепты, о которых писал еще Ключевской. И Совету Народных Комиссаров они известны.

— Следует ли это понимать, как отказ от традиционной российской идеологии, рассматривающей Запад как безусловное зло, причем, Зло с большой буквы?

— Мы никогда не считали себя связанными какой-либо идеологией. Захват власти не был самоцелью. Фактически, нас вынудили сделать то, что было сделано. Потому мы совершенно свободны в выборе манеры действий, лишь бы они пошли на пользу людям. Не всем, разумеется, а лишь тем, кого мы таковыми считаем, то есть полезным обществу. Пожалуйста, постарайтесь довести эту мысль до сведения ваших читателей.

Благо большинства — единственная оправданная цель существования власти. Не идеи коммунизма, не демократия и либерализм, одно лишь благо большинства.

— И как далеко вы способны зайти по этому пути?

— Об этом лучше всего сказал наш великий поэт:

«Придите к нам! От ужасов войны

Придите в мирные обьятья!

Пока не поздно — старый меч в ножны,

Товарищи! Мы станем — братья!»

— Хотелось бы больше узнать о технических деталях реализации столь блестящей идеи, — слегка скептически высказался журналист.

— Берни, вы, насколько я помню начинали писать цикли статей, непредвзято анализирующих нынешнюю ситуацию. Насколько я знаю, их готовы опубликовать несколько ведущих изданий.

— Это так.

— Тогда позвольте помочь Вам с выбором тем.

— С удовольствием приму Вашу помощь, Виктор. Но зачем это надо вам?

— Затем, что беспристрастно проанализировав ситуацию, Вы и сами придете к выводу, который я уже сделал. И, что более важно, поможете сделать правильные выводы своим многочисленным читателям.

— Ну, меня больше знают как тележурналиста, специализирующегося на освещении событий в горячих точках…, — неуверенно отозвался Роджерс.

— А теперь узнают как аналитика, — парировал Вояр. — Итак, первая тема, которую многим следует обдумать, называется «вырождение элит».

Как-никак, первый же вопрос интервью был именно на эту тему. — Согласен, — ответил Берни. — Начнем с вырождения элит.

— Тогда послушайте:

в любом упорядоченном обществе элита — лучшее, что у него есть. От направления действий элит, их отношения к своему народу зависит многое. Чаще всего действия элиты определяют судьбу государств. Эти утверждения можно найти во множестве книг. Справедливость их проверена временем. А коли так, будущее наше выглядит незавидно.

Рассмотрение вопроса о происхождении постсоветских элит, следует начать с того, по какому принципу производился их отбор в лихие перестроечные и предперестроечные времена.

Бывший замминистра экономики СССР Сабуров как-то давал интервью немецким журналистам. Запись их разговора можно легко отыскать.

Предельной четкостью и точностью формулировок Сабурова можно только восхищаться. Все же, он не только экономист, но и поэт. А поэты частенько выражаются точнее, чем математики, юристы и богословы вместе взятые. И сказал он следующее:

1. На момент демонтажа СССР в стране ни у кого не было достаточно денег для выкупа за справедливую и реальную цену отраслей и предприятий, подлежавших приватизации.

2. В случае проведения открытых торгов, все потенциально прибыльные предприятия, подлежавшие приватизации, были бы выкуплены иностранными инвесторами.

3. КПСС, складывая с себя номинальную власть, собиралась и в дальнейшем контролировать экономику, управляя ей во благо своих бывших функционеров и их наследников.

4. Иностранные инвесторы, которые могли выкупать собственность по ее реальной стоимости, никакого теневого контроля над собой бы не допустили.

5. Потому было принято решение создать собственных «буржуев» из числа актива и близких к власти людей, которых контролировать было бы возможно.

6. Как результат, был создан класс полностью подконтрольных власти людей, названных в дальнейшем олигархами. Приватизируемые предприятия передавались им в собственность за чисто символическую цену.

К сказанному Сабуровым следует добавить, что элементарная логика предполагает, что назначенцев на столь ответственную работу связывали дополнительными, нигде не публикуемыми обязательствами.

И конечно же, любого из назначенцев хозяева могли в любой момент нейтрализовать, обладая на них серьезнейшим компроматом. Такое делается всегда. Просто ради удобства контроля. В дальнейшем, у многих новоназначенных олигархов периодически случались отклонения от диктуемой ими линии поведения. Расплата всегда была скорой и строгой. Изгнание с лишением собственности, смерть или долгое тюремное заключение. Яркий пример тому — судьба всем известного Михаила Борисовича Ходорковского.

Как человек, он многим симпатичен, но при ближайшем рассмотрении дела становится ясно, что у бедолаги реально «поехала крыша». Его засадили в конечном итоге вовсе не за политику, хотя и за нее тоже, а за откровенно шкурное желание продать полученную в доверительное управление собственность на мировом рынке за реальную цену.

К чему все эти слова? Да просто чтобы проиллюстрировать утверждение о директивном или наследственном характере вхождения в постсоветскую элиту ее современных представителей.

А если элита исходно была назначена, то сразу же возникает вопрос: «По какому принципу происходил отбор?»

Для тех, кто застал СССР и помнит принципы работы его административного механизма, ответ дать несложно. При подобных назначениях решающим обстоятельством является единственное качество кандидата — лояльность. Учитывались также подотчетность, подконтрольность и степень управляемости.

Для того, чтобы уверенно войти в постперестроечную элиту, было также необходимо:

1. Иметь поддержку власти.

2. Быть полностью аморальным.

3. Обладать везением, достаточным для того, чтобы не сесть в тюрьму и не быть убитым в процессе дележа наследия СССР.

Наши элиты, вылезли из грязной пены перестройки. Почти как Афродита из пены морской. Только в первом случае пена была погрязнее и явственно отдавала кровью.

Это были выходцы из партийных, комсомольских и советских работников, силовики и примкнувший к ним уголовный элемент.

Творцы перестройки были по-своему, гениальны. Они прекрасно понимали, что жить и питаться чуть лучше других возможно только преступая закон. И умели организовывать исполнение своих грандиозных афер. Никого не пугало, что зарабатывая рубль, приходится уничтожать на сотню.

В насквозь зарегулированном советском обществе это были акулы, одержимые жаждой наживы. И они заставили проявить себя во всей красе огромные массы сограждан, также остро желающих хорошо жить. Причем не за счет работы — бессмысленность этого пути уже была очевидна, а за счет совместного разграбления госсобственности.

Расчет был прост: когда в грабеже участвуют многие, это уже не преступление, а дележ. И комплекс вины за содеянное — общий. Независимо от того, что кому в реальности досталось.

Приходится лишь удивляться, почему никто до сих пор не написал книги о роли уголовников в истории государства. Они одними из первых включаются в демонтаж любого государства. Конкистадоры, пираты, джентльмены удачи всех мастей первыми чувствуют, где можно поживиться и сразу туда устремляются. Так было всегда. Так случилось и в перестройку.

И как во все времена, те, кто точно оценил ситуацию, стал вполне респектабелен. Иные выбились даже в президенты.

Те, кто тенденций не понял, пали в многочисленных «разборках», сгинули в тюрьмах или просто утратили награбленное.

Процесс становления постсоветских элит был чудовищен. Бандиты убивали, резали и жгли. Бывшие силовики и ответственные работники проделывали все то же самое. Разве что, в силу воспитания, по большей части чужими руками.

Через несколько лет, всем потребовалось хорошо выглядеть. Для этого было остро необходимо навести на общество гиен хотя бы легкий макияж.

Потому вместо банд стали использоваться охранные агентства и коррумпированные правоохранители. На первые места в рейтинге часто используемых методов конкуренции и сведения счетов вышли не разборки с автоматами и бейсбольными битами, но возбуждение уголовных дел против неугодных и рейдерские захваты, подкрепленные судебными решениями. Преступность теперь процветает в симбиозе с правоохранителями. Безусловно, мелочь и люди в профессии случайные по-прежнему греют нары.

Серьезные люди, как и ранее, «решают вопросы». Их великолепно знают, но в рамках системы они недосягаемы для «правосудия». Это и не нужно. В случаях, когда решение вопросов при помощи правоохранительных органов затруднено, нанимают специально подготовленных для таких случаев людей, не обращающих внимания на законы и установления.

Таким образом, люди во власти имеют дополнительный ресурс влияния, состоящий из негодяев, используемых по мере надобности. Собственно правоохранители от откровенного криминала не отстают. В первую очередь, их заботит не война с преступностью, а подконтрольность криминальных источников дохода. Потому, кто что контролирует, тот то и имеет. ОБНОН торгует наркотиками, ГАИ покрывает угоны и ставит на учет ворованные машины, угрозыск грабит, службы государственной безопасности покрывают потоки контрабанды, и так далее.

Наша элита криминальна по своей сути. Обратите внимание, какие горы компромата вываливают кандидаты перед и в ходе выборов друг на друга. Подозреваю, что большая часть его — чистейшая правда.

Итак, элита не только криминальна по сути, но и не имеет иных целей, кроме грабежа и власти. Она, по сути, враждебна самой себе. Ну посмотрите на ту же Украину. Нет в ней президентов, против которых не возбуждались бы уголовные дела. Последний и вовсе оказался корыстной слабохарактерной поганью, бросил все и тихо живет в Ростове.

Премьеры и того краше. Покажите, где еще одновременно сидели бы два бывших премьер — министра, да еще и в разных странах. Если уж наши господа с такой звериной лютостью жрут представителей своей тусовки, своего клана, то обывателю и вовсе ничего доброго ждать не приходится.

Совершенно ясно, ни назначенцы перестроечных времен, ни их дети априори элитой в классическом ее понимании являться не могут.

Это — в чистом виде враги народа, чье назначение состоит в организации упорядоченного грабежа остатков народного достояния.

Оглянитесь вокруг, и Вы увидите плоды их деятельности практически во всех областях жизни народов СССР и всех отраслях экономики некогда сильной державы.

Говоря простым языком, нами управляют назначенные сверху мародеры и приходящие им на смену детишки, еще более наглые и циничные в своем пренебрежении интересов народов, населяющих территорию бывшего СССР.

Обреченность постсоветских элит кроется в их принципиальной аморальности. Они — переносчики смертельной заразы, привитой большевиками.

Заразные болезни, как известно, способны порождать эпидемии, поражающие целые народы.

Ведут себя представители элит соответственно. Старшее поколение склонно грешить в тиши. А вот о забавах мажоров прекрасно осведомлен каждый, способный смотреть телевизор и читать.

Описаниями того, как сотрудник компетентных органов или чей-то сынок переехал по пьяному делу одного или нескольких человек, а то и вообще снес остановку, переполненную людьми, пресса заполнена до отказа.

Золотая молодежь практически открыто предается всем мыслимым и немыслимым порокам, творя при этом непредставимое для психически здорового человека. Пресыщенные жизнью мажоры колются, нюхают, убивают сограждан в сатанинских ритуалах, сжигают заживо и скармливают собакам изнасилованных ими девушек. И только немногие бывают осуждены.

Второе и третье поколение назначенной на нашу голову элиты — это преимущество скоты с отверстиями для удовольствий. Морали, заставляющей переделывать окружающий мир к лучшему, у них нет и быть не может. Исключения немногочисленны и только подтверждают общее правило.

Их отцы, кроме лакейской преданности и готовности выполнить любые указания сверху, зачастую имели неплохие деловые и профессиональные качества. У сыновей и внуков — ничего, кроме амбиций и аморальности.

Когда дитятко страхуют от неприятностей всеми возможными способами, бойцом стать невозможно. Разве что, палачом и садистом. Купленный на папины деньги диплом престижного вуза не идет ни в какое сравнение с образованием и опытом работы, полученными самостоятельно.

Теперь примем во внимание, что социальные лифты для выходцев из низших слоев общества с началом перестройки были предусмотрительно реформаторами отключены. Все, приехали. Убогонькая и развращенная элита не имеет шансов со временем стать лучше. Следовательно, лишена шансов на полноценное воспроизводство. Ибо среда ее обитания не предполагает возможностей честной конкуренции.

Собственно говоря, даже личностные характеристики владетелей бывших советских республик разительно ухудшились. В России уровень руководства помельчал до подполковника безопасности, что, кстати, совсем даже неплохо на фоне той же Украины, выбравшей себе в вожди дважды несудимого завгара.

Немало забавляли в свое время ролики c жующим в прямом эфире галстук руководителем независимой и гордой Грузии. Впоследствии, он несколько разнообразил репертуар, включив в него артистичную инсценировку намерения прыгнуть с крыши. Есть ли смысл говорить об интеллектуальном и профессиональном уровне на местах? Театр уродов, право слово.

Вырождаясь и деградируя, наши правители превращаются в сборище монстров, которые подлежат тотальному уничтожению. Иначе жертвами окажемся мы и наши дети.

Когда — то протестантская мораль с ее уважением к своему и чужому труду создала элиты промышленно развитых стран. После каждого из ее представителей (вспомним Круппа, Тиссена, Бессемера, Кольта, Форда) оставались не только семейные капиталы, но и новые отрасли промышленности, доселе не существовавшие.

После нашего аморального сброда, лишь по ошибке называемого элитой, остаются лишь загаженные развалины.

Случается, что доведенный до отчаяния народ вспоминает о чувстве самосохранения. И выражает свое отчаяние в виде бунта, приводящего к гражданской войне. То есть к явлению, прекрасно нам известному, избежать которого стремится любой психически здоровый человек.

Элита постсоветских стран — гнойник, стремящийся прорваться народным бунтом. Который никогда не заканчивается хорошо ни для одной из сторон.

Господа наши, следуя примеру Соловья-разбойника из старого анекдота, азартно пилят сук, на котором сидят.

При этом, наиболее умные из наших лучших, прекрасно понимают ситуацию. Но остановиться и прекратить не могут. Сообщество негодяев не дает себе подобным просто так, без последствий, выйти из прибыльного дела.

То, что сейчас не наблюдается серьезных возмущений социума, ровным счетом ничего не доказывает. Хотя некоторые признаки есть. Во Врадиевке, доведенные произволом милиции до отчаяния, селяне разгромили отделение милиции. В Полтаве — заставили мэра сбежать, а потом тихо понизить задранные им же до небес коммунальные платежи.

Регулярные майданы, волнения типа Болотной опять же. Пусть кем-то проплаченные. Но проплаченных казачков там — не более 15 процентов. Остальные приходят, потому что жизнь становится все хуже. Им безразлично, против чего протестовать.

Процессы, происходящие в обществе, как я уже говорил, описываются экспоненциальной функцией. Затем — кризис. То, что украинцы описывают выражением «терпец урвався».

Чтобы стало понятнее, проиллюстрирую на простейшем примере. Предположим, что на пустыре по весне появился сорняк. Один. Завтра их стало 2. Послезавтра — 4. Так и продолжалось, пока пустырь зарос полностью. Скажем, за 60 дней. Понятно, что за 59 день заросла ровно половина пустыря. Учтем, что пустырь при этом может быть сколь угодно большой площади. Невнимательный наблюдатель может заключить: «Вдруг заросло. И откуда только взялось столько этой гадости!» Он будет неправ. Если рассмотреть для того же пустыря уже не геометрическую прогрессию, а степенную, то завершение процесса займет считанные минуты.

Таков механизм созревания социальных взрывов. Для несведующего все происходит вдруг. Для сведущего — закономерно.

Деструктивные элиты, составленные из врагов народа, обречены. Свой крах они начали готовить с момента возникновения. Их существование приносит непрерывные страдания народам русского мира. А несвоевременный уход может обернуться гибелью многих, потерей государственности и культуры.

Мы остро нуждаемся в тотальной зачистке общества. К своему глубочайшему сожалению, вынужден напомнить, что зачистка общества означает неминуемое кровопролитие.

Замечу, что это никак не связано с особенностями идеологии будущего общества. В данном случае идеология станет лишь способом организации части общества, которая будет производить зачистку.

Отсутствие или вырождение элит приводит к тому, что без периодических кровопусканий общество вырождается.

Гражданские войны, заставляющие сына стрелять в отца и брата — в брата — способ обретения обществом единства. Не лучший, замечу! Но он — работает!

Вдруг становящиеся необходимыми отстрелы руководства — не лучший метод избавления общества от зажравшихся скотов. Значительно проще не допустить их появления. Иначе говоря, в обществе должен идти непрерывный процесс очищения. Подразумевающий воспитание элиты, способной поколениями решать однажды сформулированные обществом задачи. Элиты, из поколения в поколение сохраняющей преемственность задач и идеалов.

Сейчас мы находимся в нехорошей ситуации. Надо резать по живому. Но поймите, ежедневное зло, помноженное на миллионы и годы, убивает нас постепенно, но вернее.

К сожалению, народы бывшего СССР существенно ослаблены последним столетием негативного отбора и на данный момент серьезно деградировали.

Высока вероятность, что у социума в данный момент не существует резервов, позволяющих задействовать механизмы самоочищения.

Мы нашли в себе мужество это честно признать.

— Не ручаюсь за точность цитаты, — сморщив лоб, сказал Берни, — Но такое уже говорили. Помните: велика и обильна наша земля, но порядка в ней нет…

Глава 28

Раздвинув тяжелые портьеры, Тимоти с интересом посмотрел за окно. Буквально за ночь, слякотный, унылый пейзаж ранней весны природа преобразила в истинный храм Весны. Непорочная белизна готового растаять снега, искрящегося под поднимающимся из-за горизонта солнышком, готические контуры припорощенных изморозью елей, серо-стальная лента еще не скованной морозом реки — все порождало ощущение торжественного великолепия. Пробуждения. Близости перемен.

Через полчаса они встретятся с самым неоднозначным из лидеров современного мира, чтобы помочь ему вогнать историю в немыслимый вираж. Получится ли? И если получится, то что?

— Интересно, — начал рассуждать Тимоти, — Что это может быть? Эта загадочная страна уже видела все мыслимые и немыслимые формы общественного устройства. Натуральный полигон для социологических экспериментов, право слово. Рабовладение? Проходили. Феодализм? Не минули. И так со всеми остановками вплоть до реставрации капитализма. Дело не дошло разве что только до педерастического интернационала. Помешала врожденная славянская брезгливость к извращениям и извращенцам, да и времени у правительства жуликов и воров, как они сами себя окрестили, было маловато…

Неслышно вошедший технический работник коснулся панели управления установленной в углу огромной плазменной панели.

— Хай! — раздалось оттуда. — Я готов к общению. Если кто не знает, меня зовут Гера. И кто-нибудь, присоедините, наконец, веб-камеру! Мне хочется видеть собеседников!

— Гера, вы подключились намного раньше оговоренного времени, — с улыбкой сказал техник. Но, уже включаю. Кажется, и Стивен уже на линии.

Экран разделился по вертикали. Первую половину заняло изображение человека, назвавшего себя Герой, на второй появился сидящий в инвалидном кресле Стивен.

— Хай, — слегка оторвав ладонь от подлокотников, приветствовал он собравшихся.

Затем, по птичьи качнув головой влево-вправо, инвалид с сожалением признал:

— Я, похоже, слегка поторопился.

— Синхронный перевод работает, — заботливо, вполголоса подсказал техник.

— И вовсе даже не поторопился! — сказал прямо с порога плотный дядька в строгом костюме. Сегодня он ничем не напоминал смешного одышливого толстяка, так изощренно соблазнявшего популярного литератора из далекого, заброшенного, нецивилизованного замкадья.

Сегодня Олег Владимирович двигался с вызывающей опасение грацией крупного хищника, перетекая с места на место подобно шарику ртути.

— Мы с Алексом уже тут!

— Аита ре-а! — остановившись в дверях, приветствовал собравшихся бородатый мужик, будто сошедший с картин Васильева.

— Команданте будет чуть позже, то есть вовремя — деловито продолжил Олег Владимирович.

— А Юрий Алексеевич вот-вот подойдет. Доктор сказал, что процедуры много времени не займут.

— А что с ним такое? — с интересом осведомился с экрана Гера.

— Производственная травма, — ухмыльнувшись, сообщил присутствующим Олег Владимирович.

— К полковнику Факельному подошел местный егерь с книжкой и поинтересовался, отвечают ли писатели за свои высказывания, или они как дети малые.

— И что? — в один голос спросили Стивен и Тимоти.

— Я же говорю, производственная травма, — развел руками Олег Владимирович. — Дернуло же в свое время уважаемого Юрия Алексеевича написать, что борода — признак … э, лица с нестандартной ориентацией.

— Правильно полковник огреб, — убежденно высказался Алекс, любовно оглаживая бороду. — Был бы рядом, не преминул бы добавить.

Присутствующие с уважением посмотрели на сжатый кулак популярного писателя, по размерам существенно превосходящий детскую голову.

— Надеюсь, он уже принес свои извинения? — поинтересовался Стивен, слегка приподнявшись в кресле.

— Оба. Принесли, — внушительно сообщил Олег Владимирович. Приподняв край рукава белоснежной сорочки, он поглядел на часы и сообщил:

— Начинаем через пятнадцать минут. Кофейный автомат — в углу, самовар сейчас принесут. Если кто пожелает крепенького, бар за портьерой.

— Не могу не поддаться! — прямо с порога в очередной раз продемонстрировал белоснежные импланты еще живой классик. После чего бодро прихрамывая, проследовал к той самой, заветной портьере.

Звякнув кольцами, рывком отъехала плотная ткань. Щелкнула дверца, тут же послышались звуки, порождаемые стеклом. Присутствующие с интересом повернули головы, и услышали, как булькнула, сливаясь в широкий стакан, жидкость.

— Позвольте, вы же писали о том, что употребление алкоголя, табака и прочих затуманивающих разум веществ — удел слабых, — поинтересовался Гера.

— Мало ли, что я писал, — буркнул литератор после активного выдоха. После чего начал внимательно присматриваться к этикетке приличного односолодового шотландского пойла.

— Стресс у меня! Сначала час Хрюку в лесу отлавливал, потом получил в глаз от восторженного читателя, теперь вообще непонятно что предстоит. И вообще, что за непонятная страсть у наших людей: путать личность писателя с личностями его персонажей?

— А это, батенька, особенность национального характера, благодаря которой мы тут и собрались, — тоном заправского лектора высказался Олег Владимирович. — К примеру, вы и сами как-то обмолвились, что все нации созданы писателями. Другими словами, появление наций — результат подтасовки фактов и манипуляций образами.

— По крайней мере, это честно, — огрызнулся Юрий Алексеевич. — Я что, вот Алекс, к примеру огорошил читателей более тяжелой истиной: народа нет, есть люди.

— И на том стоять буду! — прогудел Рогов.

— Да никто ваши заявления и не оспаривает, — заметил Олег Владимирович. Просто, перед тем как приступить к работе, вы должны учесть, что наш человек, происходящий из традиционного общества, вообще очень уязвим. Особенно к образам. Поэтому, постарайтесь не злоупотреблять запуском в массы лозунгов типа: «Ради блага всех людей, встретил юсовца — убей». У нас команда интернациональная.

— Но ведь неплохо получилось? — надулся гордостью Юрий Алексеевич.

— Неплохо, в один голос согласились Стивен, Гера и Тимоти. — Даже слишком хорошо. Нам такого точно не хочется. Потому как мы и есть те самые юсовцы. И почему-то не любим самоубиваться.

— Так, не сбивайте! — продолжил Олег Владимирович. — Я всего лишь прошу учесть одну особенность нашего человека, гибельную для страны особенность. Это чрезмерная художественная впечатлительность. Русский по духу способен дорисовывать целые миры, получив в свое распоряжение даже очень скудный, мятый, затертый обрывок образа.

— Да, — согласился сидящий в кресле инвалид. — Артистичность души. Способность воспарить, а потом, подобно Икару, опалить крылья и грянуться грудью оземь. Чтобы оставаться в рамках, требуется или жесткая внутренняя самодисциплина, или шоры идеологии.

Стивен помолчал, немного подумал, и закончил:

— Наверное, я все-таки русский.

— Конечно русский! — без тени сомнения отреагировал Юрий Алексеевич. — Только наш человек способен размышлять над гигатонной ядерной войной и космическими поселениями, сидя в моторизованной каталке!

— «Приказ номер один, превративший одиннадцатью строками одиннадцатимиллионную армию в труху и сор, не подействовал бы на нее и даже не был бы вовсе понят ею, если бы уже три четверти века к нему не подготовляла бы вся русская литература… Собственно, никакого сомнения, что Россию убила литература», — процитировал Розанова Олег Владимирович.

— Безответственные у вас литераторы, — хладнокровно обронил Тимоти. — В «Технологиях…» я как раз о таких мерзавцах и предупреждал, хотя Розанова читать не доводилось. Зато довелось читать Бунина. Так вот, когда в 1906 г. расстреливали восставших матросов в Кронштадте и они копали себе могилы, комендант генерал Адлерберг издевался: «Копайте, ребята, копайте! Вы хотели земли, так вот вам земля, а волю найдете на небесах». После расстрела могилы сравняли с землей, и по ним парадным маршем прошли войска и прогнали арестованных. Этого не вспомнил Бунин, а вспомнил рубль, щедро выданный им бабе Махотке. И записал этот рубль в книгу откровений!

— В общем, я понял вашу мысль, Олег Владимирович, — обратился с экрана монитора Гера. — В реальном мире Россия непобедима. Кто пробовал, может подтвердить. Учтя уроки прошлого, враги вторглись не в вашу земную жизнь — мир огня и холода, железа и крови, домашнего тепла и лютой разрухи. Война была проиграна в мире воображения.

— Все началось раньше, много раньше, — заметил Алекс. — Дело пошло от символистов, футуристов и дошло до сатанизма Булгакова. К беде ведет не художественное возвеличивание дьявола, но мягкое убеждение читателя, что именно в этом — истина. А это всего лишь яд, произведенной больной душой талантливого морфиниста.

Начавший рисовать какую-то сложную схему, Тимоти оторвался от карандаша и бумаги, и высказался:

— Сложно, но выполнима. Главное, что нам, подобно политтехнологам Запада, не придется рисовать в воображении людей цепочку ложных целей, в итоге сводящуюся к банальному переделу активов и влияния.

— Придется закрыть глазки и всей страной шагнуть в ранее немыслимое, в большой, открытый мир, — мгновенно понял суть поставленной задачи Юрий Алексеевич. — Даже, не знаю, каково это будет людям, привыкшим к разговорам ни о чем на прокуренных кухнях. Это… как затащить на ринг боксера-заочника или вытащить в настоящие горы того, кто только пел о них под водочку!

— Не думаю, что это вообще возможно. К тому же, большинство привыкло надеяться, что будет легко, — скептически скривился Гера.

— А и ладно, — хохотнул Рогов. — Может, коней в шампанском и не искупаем, но кошака пивом точно обольем!

* * *

Неожиданно, присутствующие, повинуясь какому-то неясному, но непреодолимому побуждению, встали. Все. В том числе и те, кто был за океаном. Стивен, и тот, отчаянно рванулся из кресла, напрягаясь всем предательски отказавшим телом, до вздувшихся на лбу вен, помогая себе руками.

И это ему почти удалось!

Только потом до собравшихся дошло, что в гостиную стремительно вошел молодой человек. На первый взгляд — более или менее обычного вида.

— Таких двенадцать на дюжину, — подумали присутствующие. Впрочем, мысль эта пришла им в головы, когда они уже стояли на ногах, вытянувшись по стойке смирно.

— Харизма, — решил Юрий Алексеевич.

— Наваждение, — подумал Гера.

— Здорово! — внутренне восхитился Стивен. — Как там у них в рекламе? Вот, вспомнил: надо чаще встречаться. Вот встретимся еще пару раз, и я не то что встану, бегать по утрам начну!

— Садитесь, прошу вас, — с некоторой укоризной обратился Вояр к присутствующим. — Ну что же вы так, в самом-то деле…

Только теперь собравшиеся заметили, что легендарный Команданте пришел не один. Его сопровождал пожилой генерал в полевой форме.

— И действительно, что это мы? — подумали приглашенные, и сели, начиная понемножечку приходить в себя.

— Пока мы понемногу привыкаем друг ко другу, — глуховатым, явно простуженным голосом сказал Виктор, — самое время расставить точки над «ё».

Во-первых, я никогда, даже в кошмарном сне, не видел себя на этой должности.

Второе, времени придумывать что-то оригинальное и сугубо свое просто нет. Признанные аналитики облажались столько раз, что веры им нет.

— Плоскатики, — пробурчал себе под нос Юрий Алексеевич. — Линейные мозги, линейные модели. Потолок — взаимодействие двух соседних огородов при отсутствии вредителей.

— Согласен, — кивнул Команданте. — Продолжаю.

Итак, пункт три. Ни мне, ни моим ближайшим сподвижникам не приходилось раздумывать над судьбами цивилизации и способами обустроить страну. Это делали вы. Мы реализуем то, что вы считали лишь мысленным экспериментом или средством привлечь читателя. Выбирая из предложенного многообразия рецептов самое вкусное. Альтернатива — диктатура крупных корпораций. Надеюсь, последствия вы представляете?

— Зримо, — включился в разговор Тимоти. — У нас, кстати, оно уже имеет место быть. Дело идет к явлению, которое я назвал бы не иначе как высокотехнологичным феодализмом.

— Иначе говоря, жесткая стратификация общества, полное перекрытие социальных лифтов, угасание научно-технического прогресса, — дополнил Гера.

— Ежу понятно, — фыркнул Юрий Алексеевич. — Технический прогресс возможен только на фундаменте добротного массового образования, а его давно уже нет.

— Примерно так, — согласился Стивен. — Оставшиеся ученые превращаются в подобие жрецов-хранителей технологий. А ля Древний Египет. Уже наблюдаем.

— И заодно, — вставил Гера, — реализуются давние планы Римского клуба по радикальному сокращению населения Земли. Останется полмиллиарда из нынешних семи с небольшим. Платежеспособный спрос рухнет. Разработка новых технологий станет ненужной и полностью прекратится.

— И ведь действительно, потребление невозобновляемых ресурсов сократится, — констатировал Юрий Алексеевич, — но платой будет наш общий крандец. Проще говоря, медленное умирание.

— Неинтересно, — резюмировал Стивен. — И уже давно. Про существование двойной бухгалтерии знают все. Но все ли понимают, что есть и две науки?! Одна — инструмент управления, та самая сила, о которой писал Бэкон. Вторая — для занять умненьких и для загадить мозги обывателю ворохом бесполезных, слабо структурированных фактов. Наука, изображающая себя таковой. По факту — дымовая завеса, поставленная власть имущими.

— Есть неприятности и попроще, — спокойно заявил Рохин. — Общество наше фактически расколото по социально-экономическим показателям. Каждый восьмой — в крайней нищете. Каждый третий — просто нищий. К среднему классу себя может с натяжкой отнести каждый пятнадцатый. К богатым — каждый сотый. И никто не доверяет власти.

— Я могу поинтересоваться? — спросил Стивен.

— Безусловно.

— В таком случае, скажите, что думают те, на чьих штыках вы сидите?

— У них сложные чувства, вступил в разговор Вояр. — Включите трансляцию.

— Делаем, — ответил техник.

— Товарищи, — обратился к присутствующим генерал, — это не игровой ролик. Сейчас вы услышите ответы случайно отобранных воинов ополчения. Специально их никто к опросу не готовил. На площади Ленина — более 10 тысяч человек.

В гостиную ворвались сильные голоса уверенных в себе людей. У них спрашивали, они отвечали.

— За что мы воюем?

— За Союз. Это же ясно!

— А кто во главе союза?

— Вояр, конечно. Главы территорий соберутся, и выберут. Открыто выберут, в прямом эфире по TV, чтоб все видели и слышали, кто за кого голосовал, и почему. И пусть только, суки, попробуют не так выбрать!

— Ладно, а их откуда возьмете?

— Так мы выберем. Мы — военные. Гражданским нельзя доверять выборы власти. Им вообще нельзя доверять. Они продадут свои голоса за кулек гречки, бутылку пива, гамбургер, мелкую денежку — за все, что ни предложат, хоть за пачку сигарет, лишь бы это что-то имело цену. Нет… Тем, кто за страну и людство смерти в глаза не смотрел, доверять нельзя. Ну, может некоторым, кто еше раньше…

— А военные не продадут?

— Нет, мы не продадим. Нас жизнь научила, что и как устроено в политике. Наших товарищей, поверивших в честное слово политиков, абреки просто растерзали и замучили. Мы не политики, и слово это — ругательное. Мы все сделаем, чтобы ни один из нынешних политиков не выжил, какой бы партии он ни был!

— Ладно, вы выбрали мэра, а кто его контролирует? Парламент?

— Нет! К черту парламент! Нам не нужна банда продажных дармоедов. Мы лучше сами проконтролируем. Оружие есть, воевать умеем, так что удержим в рамках и мэра, и чиновную сволоту и иных-прочих.

— Значит, у вас получится военная хунта. Так?

— Да. И это уж точно лучше, чем продажная демократия.

— Ладно. А кто будет принимать законы, если нет парламента?

— А на хрен эти законы нужны? Только чтоб адвокаты и банкиры наживались. Так их тоже не будет!

— Что, вообще не нужны законы? — Ну… Какие-то нужны, но только небольшие. Можно взять что-нибудь древнеримское. Древние римляне сочиняли коротко и ясно. Про это даже в энциклопедии сказано.

— Ладно. А строй какой? Капитализм или социализм?

— Ни то, ни другое. Хватит с нас этих «измов». У нас свое будет.

— Тогда прямой вопрос: что с правом собственности на землю, и на предприятия?

— Ну, это просто: земля должна быть у фермеров и у солдатских семей. И никакой там скупки земель крупными корпорациями и банками. За это сразу к стенке. Банк вообще должен быть один у каждой автономии. И чтоб мэр решал как обращаться с деньгами.

— Ладно, а предприятия какие должны быть? Частные, или государственные?

На этом этапе респонденты начали путаться. С одной стороны, они соглашались, что в современном мире нельзя прожить только на маленьких семейных предприятиях. Но, с другой стороны, они очень негативно относились к крупным коммерческим компаниям (называя эти компании «жуликами, ворами, и врагами народа»). Не лучше было у них отношение к государственным компаниям. Кто-то из офицеров заговорил о «шведском социализме» и «участии профсоюзов в управлении предприятием», но тоже запутался. Короче: в вопросе свободы бизнеса и дележа прибавочной стоимости служивые барахтались, как в виртуальной трясине, и пускали идеалистические пузыри.

— Обратили внимание, Алекс? — спросил Команданте.

Рогов обескуражено всплеснул руками, покачал головой, и всем вдруг стало ясно, что этот похожий на вдруг вставшего мишку здоровяк искренне обескуражен. Только что, на его глазах, когда-то написанное обрело плоть и кровь, прозвучало из уст молодых ребят, явно не читавших утопий о прекрасной стране, собранной из морского жемчуга островов и архипелагов. И еще Алекс видел, что видео никак не могло быть инсценировкой. Даже не потому, что такое было невозможно — в любой стране актеров в избытке. Дело было в другом: парню в джинсах и растянутом свитере грубой вязки, перед которым инстинктивно становишься навытяжку, это было просто не надо. Потому Рогов всего лишь изумленно выдохнул:

— Это же, фактически, мой текст, почти что слово в слово! Только вот услышать его в исполнении соотечественников… Никак не мог ожидать!

Осознать значение происшедшего ему удастся далеко не сразу…

— «О, как я угадал!» — с завистливой иронией процитировал Гера.

Но с экрана уже звучали голоса, рублеными фразами говорящие о необходимости введения такой штуки как социальный индекс, который некоторые собеседники называли показателем общественного статуса или степенью доверия или — общественным кредитом. Послушав их, старый, желчный мечтатель о прогулках в иные миры, лежащие словно страницы в переплете, удержал рвущиеся с губ саркастические замечания и глубоко задумался…

— Кстати, меня всегда привлекала идея о некотором метапространстве, в котором мирно уживаются человеческие и нечеловеческие сущности, боги, герои и мы, грешные, — неожиданно заметил Стивен, также медленно отходящий от шока узнавания.

Узнавания своих идей, причудливо преломившихся в десятках умов этих странных русских, но сохранивших главное: «Мы, человечество, растем и существуем, чтобы принять на свои плечи тяжелую ношу — стать Богами, творить Миры и Вселенные. А Земля — всего лишь колыбель, в которой после достижения определенного возраста оставаться просто неприлично.

Для этого мы должны сначала разобраться со своими мелкими проблемами здесь, чтобы они не висели более гирями на ногах. И нечего ждать! В самом деле, нельзя же брать пример с такого урода как Илюша Муромец, который до 33 лет только на печи ссался!»

— Известное дело, — задумчиво обронил Юрий Алексеевич, — философская школа турбореализма как раз так и считает, помещая наш материальный мир в один из пыльных углов метавселенной.

Многое из слышанного им сегодня до боли походило на то, что он писал в откровенно хулиганской серии «Русские идут». Лубок, конечно, но, как оказалось, людям близко и понятно.

— Бред, — лаконично прокомментировал Тимоти.

Ему тоже было не по себе. Видеть, как его же собственные идеи используются в психокондиционировании, со знанием результата, добровольно, на себе — это производило впечатление…

— Да не скажите, Тимоти! — вступил в разговор Олег Владимирович. — Давайте я покажу вам людей, биография которых до боли похожа на придуманные Алексом судьбы литературных персонажей? Или, предпочитаете увидеть героев Юрия Алексеевича? Может, на своих персонажей желаете посмотреть?

— Пусть это будут люди, описанные Алексом!

— Ладненько!

На экране появилось изображение молодого человека в потертой летной куртке.

— Совпадения имен нет, — продолжил Олег Владимирович. — Этого парня зовут Вадик Шашлов. Звездой Африки его никто и никогда не называл. Зато как совпадает все остальное! Вплоть до сожжения криминальных авторитетов в ресторане при помощи самодельного огнемета. В Мытищах тогда не только ресторан — стоянка дотла выгорела! И да, в дальнейшем наш герой отличился в небе Колумбии и Африканского Рога. Вот, кстати, и его шеф — на экране появилась фото плотного негра средних лет. Уж поверьте, этого hombre можно с полным правом называть Шоколадным Зайцем Апокалипсиса, тем более, что у него пара соответствующих заводиков имеется. Чисто кондитерской направленности. Да, можете не удивляться: дочку hombre зовут Амелией…

— Похоже, у жизни и вымысла больше общих точек, чем мы можем себе представить, — задумчиво сказал Стивен. — Кстати, было приятно и интересно, но остался вопрос: зачем?

— Затем, что если суммировать требования тех, кто с оружием в руках отстоял право на жизнь, — приглушая командный голос, прогудел молчавший до того момента генерал, — то получается следующее:

Во-первых, они не желают, чтобы плодами победы воспользовались сладкоголосые мерзавцы. Промежуточный итог: парламента у нас теперь нет.

Во-вторых, никто не желает, чтобы голос дебила и алкаша был равен голосу воина и труженика. Следствие: придуманный вами, Гера, социальный индекс обретает плоть и кровь, становясь не просто благим пожеланием, а просто одним из обстоятельств жизни простого человека.

В третьих, мы приступили к реализации идеи конкурсного правительства.

В четвертых, вы здесь лишь потому, что ваши идеи воплощаются независимо от отношения к ним критиков. Они удивительно соразмерны реальности, потому как реальность буквально стремиться подстроиться под Слово. Вы маги, господа-товарищи, что бы это ни значило!

— И мне, значит, скоро придется писать адаптированный под Россию вариант Хартии? — грустно осведомился Алекс.

— А вы как думали? — ехидно прищурился Команданте. — Это только в своих произведениях вы могли на место России вставить некую Сайберию. Согласитесь, не наш вариант!

— А потом… — начал Гера, но сбился и замолчал.

Озвучивать очевидные вещи в присутствии таких собеседников смысла не имело. Все уже поняли, как и где сомкнутся вымысел и реальность. По комнате будто бы прошел морозный вихрь, хотя натоплено было изрядно.

— Don» t worry, history will be kind to us for we intend to write it! — неудачно пошутив, попытался успокоить присутствующих Стивен. И синхронист, заглянувший в распахнувшуюся перед ним Бездну, впервые запоздал с переводом.

Словно в качестве еще одного подтверждения, по огромному экрану пошли кадры расстрела бандитской верхушки. Хладнокровного, вместе с детьми, женами, челядью и адвокатами. В упор, из тяжелого оружия. Прямо на кладбище, во время похорон одного из авторитетов. Съемка была настолько хороша, что на миг показалось, что кровь и куски мяса сейчас выплеснутся в комнату, вдруг ставшую тесной. Сходство с данным в «Ярости» описанием настолько резко бросилось в глаза, что взгляды присутствующих скрестились на дедушке русской фантастики.

— А я ведь говорил, — буркнул словно бы себе под нос Юрий Алексеевич. — «Хижина дяди Тома» ускорила освобождение негров на десятки лет, если не на сотни, «Овечий источник» вызвал народное восстание и смел остатки феодальных вольностей, а такая прекрасная поэма, как «Коран», и доныне сотрясает мир!

— Помним, помним, — примирительно поднял руки Олег Владимирович. Именно вы, задолго до всяких там турбореалистов, открытым текстом заявили, что именно вы, писатели, лепите человечество не вставая из-за письменного стола или не отходя от компьютера, а короли и президенты — это всего лишь наши исполнители, что даже не подозревают о том, кто правит миром. Мы тут, которые с Председателем, усвоили и прониклись, а потому — ждем от вас, господа, конкретных предложений. Hic Rhodos, или как они там говорили…

— Hic salta[4]? — обескуражено повторил Стивен. Остальные просто промолчали, подумав про себя: это ж надо, такое удумать…

— А что, собственно, думать? — через пару минут провозгласил патриарх отечественной фантастики. Объединение человечества — это как раз то, о чем грезили большевики, мечтали гуманисты, писали как о свершившемся факте творцы саг о приключениях ушедших за Млечный Путь. Надеюсь, никто не будет спорить, что единственно возможный путь развития — там, за границами атмосферы земли, солнечной системы, галактики?

— Эта… Вот… Ну, если прямо сейчас, — осторожно начал подбирать слова Рогов.

— Стесняюсь сказать, но в качестве руководства к действию выходит, что наиболее разумный путь, — это объединение с заклятыми друзьями, — с прямотой пьяного легионера высказался Стивен.

Безжалостная оптика показала, что теперь мыслитель с ограниченными возможностями сидит в кресле как-то иначе. Пытается развернуть плечи, взгляд ясный, прямой. Губы твердо сжаты.

— С таким выражением лица у меня взводные в первый бой шли, — тепло подумал Рохин. — Это ведь на самом-то деле, мужество, сказать такое…

— А я никогда и не стремился занимать этих постов, — с улыбкой заявил Команданте. Вы продолжайте, продолжайте! Депутаты такого не скажут.

— Тем более нет их больше, — хмыкнул желчный, как всегда, Гера. — Но идея хороша, я бы такого предложить не решился. На такие фокусы у нас разве что полковник Факельный способен!

— А что? — Юрий Алексеевич невозмутимо звякнул льдинками, тающими в стакане с «Гвенливетом». Для меня эти детские игры — в далеком прошлом. Ведь еще когда говорил, что надо. Выходит, теперь может и пригодиться?

— Может и пригодится. Как своевременно сделанная лабораторная разработка. Как идея, симпатичная множеству людей, — подтвердил Виктор. — Нет, на людях, открыто, они никогда в таком потрясении основ никогда не признаются — стыдно. Но вот когда дело дойдет до голосования, произойдет именно то, что вы описывалив аж в двух книгах.

— А какую считать первой? — поинтересовался патриарх отечественной фантастики.

— «Скифы», конечно, — та часть, в которой вы описывали выборы, — улыбнулся Олег Владимирович. — В архивах осталось масса документов, прямо свидетельствующих, сколько власть сделала и сколько потратила, чтобы сценарий, описанный вами в «Скифах» никогда не повторился в реальности.

И лично мне очень понравилось, как вы подводили читателя к разумности объединения Америки И России.

— Да, — подтвердил Рогов. — Тут ни отнять, ни прибавить! Это ж надо, начать с пары невинных абзацев о том, что кто-то «вошел на сайт статистических исследований, отыскал Россию и долго тупо рассматривал колонки цифр. На душе все тяжелее и тяжелее, в конце концов ощутил такую горечь, словно пожевал полыни. Последняя перепись пятнадцать лет назад, русских в России насчитывалось восемьдесят два процента, а сейчас только шестьдесят три. В прошлый раз на втором месте были татары, на третьем — украинцы, на четвертом чуваши… и так далее. Замыкали список китайцы, их было пять тысяч человек. Сейчас — девять миллионов. То есть уже на третьем месте, чуть-чуть пропустив вперед татар с их десятью миллионами. Судя по прогнозам, к следующей переписи, если все будет продолжаться такими же темпами, численность китайцев в России достигнет сорока миллионов. Сейчас мигрируют в Россию по миллиону в год, потом миграция усилится. То есть через пятнадцать лет каждый второй русский… можно ли его называть русским?… будет китайцем. Ах да, придумано подлое и очень политкорректное слово «россиянин»! Так вот, каждый второй россиянин, или попросту — житель России, будет китайцем.» Сразу возникает мысль, что присоединиться к белым людям как-то логичнее, они ближе. Ведь что ни говори про равенство и братство, в глубине любого из нас сидит тот самый, из пещеры, недолюбливающий чужих и иначе выглядящих.

— Шовинист и ксенофоб, проще говоря, — уточнил Стивен.

Выслушивая комплименты, патриарх довольно улыбался. Потом заметил:

— Это было самым сложным — начать. Дальше логическая цепочка разматывается просто ти быстро. Кто-то помнит, как?

— Помним, — отозвался Рогов. — Дальше было о климате. Примерно так:

«В России, — продолжал он с энтузиазмом, — на восьмидесяти процентах территории плюсовая температура удерживается чуть больше двух месяцев! Понятно, что из-за климата у нас во много раз больше тратится топлива, а сколько на одежду, обувь, шапки, которых в странах Европы вообще не знают? Стены приходится строить толще, дороги ремонтировать чаще, замерзающая на асфальте вода быстро все рушит. Я уж молчу, что сельское хозяйство неконкурентно из-за короткого лета.

Он посмотрел на меня в поисках поддержки, я обронил:

— Да, хреново.

— Вот-вот. Потому наши отрасли хозяйства неконкурентоспособны! Во слово какое длинное, но выговорил! Надо бы гнать иностранные слова, а то язык сломаешь… Неконкурентны… тьфу!.. тем, кто в Австралии, Южной Америке, молчу про Юго-Восточную Азию. Капитал туда убегает даже из России! На беду, квалифицированная… тьфу, еще одно чужое слово! Нет чтобы сказать просто «чернорабочие»… так вот эта белая рабочая сила тоже бежит из России, как крысы с тонущего корабля. А чернущщая… ну, в том же Китае хватает и чернорабочих. Все равно будет дешевле там.

Я кивнул, соглашаясь, убегание капиталов из России началось еще в начале девятнадцатого века, когда начали строить железные дороги и подключились к международной сети банков. Вывоз капиталов уже тогда достиг катастрофических размеров, не хватило средств на перевооружение армии и флота, а это привело Россию к поражению в Крымской, а затем в Русско-японской войне.

— Что-то слишком уж мрачно, — заметил я. — Как же другие на Западе живут?

— Да так и живут, — ответил он, погромыхивая голосом. — Возьми Канаду. Рядом богатейшие Штаты, Канада должна просто цвести, ведь соседи запросто могут вкладывать миллиарды и осваивать эту территорию… Ни хрена!.. В Канаде ненамного холоднее, чем на юге Украины, однако там пусто, как на Луне. Меньше, чем ноль и две десятых на квадратный километр! Это пустыня. Настоящая пустыня.

Он умолк на миг, но я и сам видел, к чему клонит. В перспективе Россия в ближайшие десять-пятнадцать лет превратится в безлюдное, заросшее лесом пространство, в какое превратилась Канада. Да, наиболее квалифицированная часть русских спешно покидает Россию, а остальные, лишившись естественных вожаков, спиваются, опускают руки. Сами по себе ничего не стоят, им обязательно нужны рядом сильные, умелые, на которых надо равняться».

И, чтобы впечатление от сказанного было сильнее, вы обронили, что, дескать, рады были бы оказаться неправым, но вот какое дело, выкладки все проверялись, и в конце неизменно оказывался тупик. Такое действительно производит на читателя сильнейшее впечатление.

— Потом Юрий Алексеевич говорил о проблеме выбора между Востоком и Западом, о тотальной творческой импотенции Востока, о том, что предлагаемые его оппонентами пути уточичны, ибо нет времени… — продолжил Гера. — И должен, сказать, он был крайне убедителен.

— Тем более, что правота товарища Факельного — бесспорна, — констатировал Виктор. — И это еще при том, что Юрий Алексеевич ничего не знал о Событии.

— Я — прежде всего, русский националист, — жестко обозначил позицию Никитин.

— Так вот: «Быть русским националистом — это прежде всего любить Россию и стараться сделать все для ее блага, для счастья ее народа. Если для счастья России надо Америку вбить в землю по ноздри — сделаем, но если для блага России лучше Америку поддержать, то почему мы должны бодаться с нею даже себе во вред»?

— В этом направлении и поработайте, товарищи, — попросил, покидая собрание Команданте. — Судя по всему, товарищ Факельный в свое время породил крайне перспективную идею. Грех не воспользоваться.

Глава 29

Будничное столпотворение в железнодорожных кассах южного направления. Как-никак, начало курортного сезона…

— Билять худой, — проворчал горбоносый красавец в адрес немолодого мужчины, не пожелавшего уступать дорогу гордому сыну гор. И тут же попытался пролезть дальше.

Однако, мужичок оказался неожиданно крепок, и место в очереди уступать не пожелал.

— Неприятностей хочешь? — прошипел джигит.

— Малый, — с жалостью, будто разговаривая с убогим, обронил мужчина, — мне видится, что все наоборот, их возжелал ты.

Сжав в кулак жилистую руку завсегдатая тренажерного зала, горец попытался изобразить замах, как это он всегда делал в таких случаях. Но встретив взгяд неожиданного противника, вдруг осознал, что сегодня явно не его день.

Толком не размахнешься. Тесно. Люди кругом. Взгляд этот. Что-то сильно не так, спинным мозгом почувствовал нахал. От нехорошего предчувствия по спине пробежал холодок.

Пожилой человек смотрел на джигита… Плохо смотрел. Безразлично. Как смотрят на проползающего мимо таракана за несколько минут до того, как помещение с пола до потолка зальют дихлофосом. Миг, и до тонкого слуха дитя природы донесся характерный, четкий щелчок металла.

* * *

Звук, перепутать который с чем-то другим невозможно. В кармане потертого плаща заступившего дорогу мужчины, встал на боевой взвод пистолет. Рука горца автоматически нырнула под пиджак, к удобно расположенный под ним кобуре. Сработал рефлекс мелкого бандита, зарабатывающего себе на жизнь лихостью, но не умом.

— Не успею, — неожиданно осознал абрек, завороженно глядя на натянувшуюся ткань. — Мужик плаща жалеть не будет. Старый у него плащ. Совсем старый. Вон, как края рукавов обтрепались. Старья не жалко. Выстрелит прямо через карман.

Не завершив движения, рука драчливого придурка замерла. Глава предательски набухли влагой, взгляд, обращенный к старику, стал умоляющим. Тот смотрел в ответ безразлично, примерно как столяр на табуретку.

Осторожно, стараясь не делать резких движений, человек кавказской национальности, как пишут в протоколах, вынул руку из-за пазухи. Открытой ладонью вперед. Чтобы сомнений не было. Может, дядька все-таки не станет стрелять в безоружного?

Люди в очереди ни слепотой, ни глухотой не страдали. С разных сторон послышались разочарованные выкрики:

— Давай, мужик, вали его! Мы все подтвердим, что он первый на тебя кинулся!

— Давай, что медлишь? — спросили молодые ребята откуда-то сзади, и послышался еще десяток аналогичных сухих щелчков. — Мы добавим, если патронов не хватит! А то у тебя, небось, эта дешевая двухзарядка!

От лица недавно такого гордого джигита отхлынула кровь. Ослабели колени. Лишь громадным усилием воли удалось сдержать горячую струйку, потекшую было по ноге. Стараясь стать как можно незаметнее, горбоносый сжался, сгорбился, и, бормоча неразборчивые извинения, а потом и вовсе, открыто, в голос подвывая, бросился бежать. В родном тейпе за подобное поведение его бы просто заплевали, но старейшины далеко, а жизнь, она одна.

Эй, кто там говорил, что наши люди безнадежны и рабы по сути своей?! Вы дайте им оружие, тогда и поговорим!

* * *

… Джон Моран, один из наиболее влиятельных членов Конгресса и близкий друг действующего Президента, еще утром отключил все телефоны, а секретарю велел всем говорить, что его в радиусе досягаемости нет.

Он исчез. Пропал, канул, испарился.

Следовало подумать, и подумать крепко.

Лучше всего думалось в мастерской. Джон любил работать руками. Никакого ЧПУ, хотя он мог бы позволить себе купить хоть завод. Нет, только классической компоновки станки, голова и руки. От такой работы мозг очищается, и приходят зачастую неожиданные, но верные и точные решения.

Сегодня, как и всегда в случае тяжелых раздумий, он точил вещь достаточно головоломную. Куб токаря. Это, если кто не знает, кубик, в котором, не выпадая, болтаются еще три поменьше. На стеллаже этих кубов стоял уже добрый десяток, как память о миновавших житейских бурях.

Работать следовало предельно аккуратно, безупречно подготовленным инструментом, поэтому добрый час Моран занимался доводкой резцов.

И все равно, затеянное молодым российским лидером не давало ему покоя. Настолько, что он дважды неточно выставил самый главный, финишный резец, в заточном приспособлении.

— Команданте Виктор прав, — думал он. — Прав на все сто процентов. Зря мы вообще затеяли эту перестройку. Зря рушили Союз. Как, впрочем, и зря финансировали его создание… И чем нас, спрашивается, просто Россия не устраивала?!

Врагов, особенно таких, беречь надо, лелеять и холить. Не может нормальное государство без врагов жить. Развитие прекратится.

А воровать в оборонке уже начали так, что человек, несведущий и не поверит. Настолько чудовищны были цифры в последнем докладе специальной комиссии Конгресса. И ведь это только то, что не удалось скрыть. Три четверти военного бюджета уходит как в песок на разные сомнительные затеи. Добром это не кончится.

Страна с разгону влетела в пустоту. Отсутствие серьезного противника при огромных подконтрольных ресурсах приводит к совершенно определенным последствиям.

Гигантские количества паразитов, всю жизнь существующих от щедрот властей, ничем не прикрытое, наглое разворовывание бюджета, деградация системы образования, откровенное торможение научно-технического прогресса, непрерывное давление разного рода лоббистов, предствляющих интересы бездельников, очумелые от страсти к незаработанному толпы мигрантов, невесть что возомнившие о себе черномазые, и так далее и тому подобное.

Оно бы все и ничего… Особенно в перспективе События, которое враз сократит весь накопившийся балласт. Но это — при условии, что до балласта не дойдет, что за участь ему готовят. А ведь среди обреченных есть и достаточно умные. Если информация пойдет неконтролируемо, потеря управляемости и бунт, фактически, гарантированы.

Получается, что иного выхода, кроме того, что предлагает Вояр, просто нет.

* * *

Моран тяжело вздохнул. — Годы, однако, — с легкой печалью подумал он, с усилием снимая увесистый трехкулачковый патрон и устанавливая на шпиндель токарного станка планшайбу. Можно было, конечно, работать и в четырехкулачковом патроне, но это было бы чистейшим читерством, да и точность в таких случаях немного, но страдала. Джон же привык добиваться наилучшего из возможных результатов.

Полчаса спустя обрезок латунной болванки превратился в сверкающий куб. Установив в заднюю бабку сверло, мастер приступил к обрабоке первой из шести граней. Затем сверло сменила фреза. Дно отверстия должно быть плоским.

Волнение унялось, руки и голова работали четко и точно. Безупречная координация движений, идеальный инструмент, аккуратность, последовательность, внимание — все как всегда. Turners cube — вещь такая, ошибок и разгильдяйства не простит.

— В любом случае, сделанного не воротишь, да и вывезли мы тогда из Союза примерно на триллион, что было совсем не лишним. Надо же как-то кормить безмерно расплодившихся бездельников внутри страны.

Эх, кому расскажи век назад, засмеяли бы! Белые в Америке — меньшинство! Еще в большем, безнадежном и страшном меньшинстве оказались те, кто желает хоть что-то создавать. Наследники идеалов, на которых создавалась Америка, и в меньшинстве… Но ведь это правда. На изобретателей, трудяг, воинов смотрят как на голубиный помет. А ведь это их трудами была создана держава!

Большинству же нужно полное жвачки корыто и как можно больше зрелищ. Всех остальных эти животные считают просто уродами.

Что самое гадостное, их представители есть и в Конгрессе, и в Сенате. И Черный Президент, пришествием которого давно пугали, еще не самое страшное. Уж его-то я знаю с детства, вполне приличный парень, к слову сказать. Страшнее вырождение нации, отравившейся латиносами, желтыми, черными и прочим сбродом. Страшно и то, что уничтожив Союз, мы остались в одиночестве. Хотя, была ли она вообще, та нация? Так, с миру по нитке.

Приходится констатировать, что грезившегося отцам-основателям плавильного котла не получилось.

* * *

Поэт заметил верно, запад есть запад, восток соответственно, это восток. И с места они не сойдут. Безумием было надеяться привить протестантскую мораль недавно слезшим с пальмы диким обезьянам и приятно смуглявеньким потомкам гордых идальго. Не говоря уже о прочих… Всяких. Заплатим мы за это страшно. Уже сейчас видно, что безмерно расплодившиеся уроды пытаются сделать извращения, противные самой сути человека, признанной нормой.

Хотя, что это я о будущем? Уже платим. Четверть заключенных в мире — наши. Каждого шестого приходится кормить, выдавая талоны. Деньгами — нельзя, помрут от передоза или просто пропьют. Пробовали, помним.

Муже, ското и прочих ложцев не останавливает даже их принципиальная бездетность. Они с энтузиазмом превращают в уродов чужих детей. Если так пойдет и дальше, то у нас утвердится новая форма правления: содомитская. И скотоложеская, кстати.

Вот пример: гордым, но вонючим и неразборчивым идальго, с азартом совокупляющимся с индейскими женщинами, Европа должна быть искренне благодарна за сифилис. В конце-то концов, откуда было испанцам знать, что индейцы, кроме своих жен, сильно любят сбрасывать пар с ламами? Так и пошло. От лам — к индианкам, от индианок к испанцам, а уж от тех — всему миру подарок.

В общем, наш социум нуждается в чистке ничуть не меньше русского. Такой, чтобы от уродов только мокрые пятна остались… И вот еще что: страшные пьяные комми на медведях остались в прошлом. Теперь мир дружно ненавидит размахивающего дубиной кривоногого ковбоя.

Армагеддон стал неизбежностью. Его можно лишь слегка отсрочить, но не предотвратить. В свое время мы в погоне за прибылью выводили производства в Азию и страны третьего мира.

Предполагали, что когда придет Волна, то построенные на наши деньги в Китае города примут избранных. Не тут-то было! Чего ради китайцам, имеющим Бомбу, пускать на свою территорию наглых бездомных? И даже авианосцы тут — не аргумент. Они — против безоружных дикарей, а Китай ведь практически не пострадает.

Потому, желтолицые скоро смогут взыскать с нас за непредусмотрительность.

* * *

… Отблескивающий особым, маслянисто-желтым, приятным глазу цветом свежеобработанной латуни, кубик встал в простенькое приспособление. Всего лишь разрезанная втулка с четырьмя продольными проточками под зажимаемые ребра.

Полчаса сосредоточенной работы, и проточка из трех ступеней на первой грани исходного куба был закончена. Сменив резец, Джон принялся растачивать донышко каждой ступени вбок, формируя первую из граней трех внутренних кубиков.

— Китай, да… Кто бы что ни говорил, они не забыли ничего. Ни опиумных войн, ни грабежа, растянувшегося на столетия, ни двадцати миллионов жертв во времена второй Мировой. И это не русские, шарахающиеся из стороны в сторону. Сосредоточившийся Китай способен выдерживать однажды взятое направление поколениями, не обращая внимание на смену лидеров. Национальная идея для них — не пустой звук. Это они пока продолжают нам улыбаться, пока…

Расточив одну грань, Моран аккуратно ослабил фиксаторы, вытащил оправку и перевернул деталь на другую сторону.

Процесс повторился. Ступенчатое отверстие, расточка фрезой, подрезка граней. Монотонные, повторяющиеся операции вернули мысль на наезженную дорогу.

— С джапами вышло еще поганее. Хотя, казалось бы, куда уж поганее, чем с китайцами.

Победить-то мы их победили, да вот только в угаре от собственной мощи никто не вспомнил о том, что в таких случаях надо бить наповал. Или не нарушать законов Божьих вовсе.

Надо же было додуматься, сбросить две бомбы, не подумав, как это может отозваться через много-много лет… Теперь мы видим, что тени на обгоревших в ядерном огне развалинах продолжают взывать к вечному Небу. И пепел, что давно унес ветер, все так же стучит в сердца японцев. Они помнят…

Запретив им иметь армию, мы сами дали им возможность развиваться бешеными темпами. Теперь узкоглазые способны сделать бомбу за пару недель, а любимое развлечение у них — создание роботов. Разных, совсем разных.

Нам пока что улыбаются, сгибая спины в ритуальных поклонах. Сегодня мы сильнее. Но ключевое слово — сегодня. А завтра?

А завтра узкоглазые с той же улыбкой сунут нам в печень остро отточенную железку, сплюнут, и пойдут пить чай.

Думаю, когда они сочтут, что час расплаты пробил, нас ждет множество высокотехнологичных сюрпризов. По большей части, у нас же и украденных.

Однако, стоит только зазеваться, и Америка узнает, на что способны дикари, до сих пор верящие, что произошли непосредственно от древних богов. Боюсь, что люди с менталитетом дикарей-людоедов, вооруженные высокими технологиями, способны на многое. И не факт, что после того, как пройдет Волна, все они погибнут.

Но пока что мы находимся в том волшебном промежутке между сегодня и завтра, когда вдруг понимаешь, что еще многое можно успеть. И мы успеем!

* * *

Упали последние пылинки стружки. По инерции сделав пару оборотов, замер шпиндель. Вот и еще одна грань полностью обработана. Аккуратно собирая стружку, Джон подумал: — Да, ресурсы. Восток умеет ждать. Умеет и ударить, когда время пришло. Но для этого нужны ресурсы. Нефть, газ, металл. Война требует многого.

Мы сдуру чрезмерно ослабили Россию, и туда устремились китайцы. Без всякой войны они уже контролируют шесть процентов экономики. На следующий год будет восемь.

Когда-то на всем Дальнем Востоке их было менее двухсот тысяч. При Советах — вообще около сорока, вместе с корейцами и вьетнамцами. Той статистике можно было верить. Сколько сейчас, точно сказать невозможно. То ли шесть, то ли восемь миллионов. И ведь не разберешься толком. Пользуясь тем, что для европейца все азиаты на одно лицо, подданные Поднебесной умудряются вдесятером пользоваться одними и теми же документами.

Китайцы не завоевывают. Они просачиваются и грабят. Подчистую выкорчевывая кедр и лимонник. Вывозя с лесопилок даже пни и оставляя за собой пустыню.

В приграничных городах давно выкуплены дома и созданы национальные анклавы, куда русский просто не войдет. Даже милиция.

Японцы тоже считают, что Дальний Восток и Сибирь им не помешают. У них-то совсем ничего нет, разве что, душа да руки. Баловаться с длительной инфильтрацией не будут. Времени просто нет.

Они будут действовать проще, прямолинейнее, как в начале века. Купив местную верхушку, просто высадят оккупационный корпус. Надо только договориться с китайцами. Если те, конечно, согласятся делиться тем, что давно считают своим.

Впрочем, они согласятся: враг-то общий. Так что, договор состоится. А когда это произойдет, будет плохо, очень плохо…

Было бы время, и оставались бы там у власти те, кого смели в мусорную корзину истории, можно было бы попробовать помочь России накачать чуток мускулов, да и стравить ее с азиатами.

Но времени как раз и нет.

Кубик вновь повернут в оправке. Третья грань. Новые мысли на ту же тему.

— Рождерс, статья этого журналиста о вырождении элит. Берни писал о России и прочих лимитрофах типа Украины, Прибалтики и Молдовы, но ими дело не ограничивается. Эта зараза есть и у нас. Не в такой степени, но есть.

— А может, и в такой, если не хлестче, — возразил Морану внутренний голос, всегда представлявшийся Джону принадлежавшим старому, циничному скептику-лепрекону, надежно спрятавшему фамильный горшок с золотом и втихомолку посмеивающимся над всем окружающим миром. Иллюзии для этого существа не существовали, пустыми умствованиями альтер-эго не маялось, чем и было крайне полезно. Очищенная от эмоций логика доступна не каждому.

Четвертая грань. Обработав ее Джон устроил себе кофе-брейк. Ненадолго.

Вспомнился гранит скрижалей, рвущийся к небу. Он знал тех, кто оплатил труд каменотесов и продиктовал слова, которые следовало высечь на на неподвластном времени граните.

— Идиоты. Плоские мозгами, будто ленточные черви, — подумал он. — И аналитики их таковы же. Прямые извилины, линейные модели. Что толку, что обсчитывают их самые мощные в мире компьютеры. Вот этих ребят точно пора останавливать. Они уже складируют в укромных местах миллионы пластиковых мешков для тел, заказывают оружие и боеприпасы, и готовятся к тому, что представляется им неизбежностью.

Пятая грань.

Закончив расточку, Моран подумал.

— А ведь странно. Если бы я не знал, кто такой Вояр, то по его манере действий решил бы, что это чистейшей воды минитмен. Из тех, пропитанных духом настоящей Америки. Странно все это.

Мы столько лет готовились к смертельной схватке с русским, а ведь у нас общего намного больше, чем это принято замечать.

И они уж всяко симпатичнее цветных. Вот только это их поголовное пьянство…

— Ты опять неправ, — вновь откликнулся голос со дна души. — Про пьянство русских просто принято громко кричать. Статистика говорит иное, ты же в курсе, Джон, припомни-ка.

— Пожалуй, так, — согласился со внутренним скептиком Моран. Второе меньше наших, в пять раз меньше англичан. Про ирландцев … промолчу. Про французов, у которых в винодельческих районах детей грудью не кормят, вспоминать не буду. О немцах и прочих чехах-тоже.

Но возразить все-таки могу. Те пьют после работы, а вот русские-вместо! И до упаду!

— Это тебе просто нравится так думать, — вновь отозвалось в душе, — косорукие лентяи просто не смогли бы восстановить страну после той войны.

Они просто надорвались. Об этом, кстати, писал их поэт еще в начале века: «Мы, как послушные холопы, держали щит меж двух враждебных рас, Монголов и Европы».

— Наверное, так, — согласился Джон. — Они действительно надорвались. А нам, если мы действительно когда-то мечтали о более совершенном Союзе, не стоит подличать и мелочиться. «Товарищи, мы станем — братья»…

В конце концом, трагедии у нас случились похожие. Им — не удалось построить того Союза, о котором мечтали люди, нам — той страны, о которой грезили Отцы-Основатели.

Не зря Вояр первым делом заявил о том, что его цель — тот самый, так и не получиывшийся у нас «более совершенный союз»! Имеем ли мы право оттолкнуть протянутую руку?

Может быть, если взяться за дело вместе, то все получится?!

Остановив станок, Моран перенес деталь на верстак и тщательно залил проточенные грани термоклеем. Плотно и исключительно аккуратно. Он не допустил, чтобы осталась хоть маленькая пустота. Иначе внутренние кубы сдвинутся в самый неподходящий момент, и деталь будет испорчена.

Все. Последняя, шестая грань. Рассверлили, проточили, подрезали. Теперь греем воду и опускаем в нее кубик. Ненадолго, иначе клей превратится с сопли, и его придется удалять дольше. Так, хорошо, клей размягчился но не потек. Выковыриваем его.

Усмехнувшись, Моран осмотрел получившуюся игрушку и поставил ее на стеллаж.

— В следующий раз буду точить китайские шары, они интереснее, — подумал он.

Аккуратно убрав инструмент, Джон вымыл руки, переоделся, и включил телефоный аппарат.

— Ричи, — сказал он секретарю. — Позвони на аэродром. Мы вылетаем в Москву. Немедленно.

— Как там писал этот хитрый японец? Конец истории? Да нет ребята, хрен вам всем! История продолжается! — подумал Моран, садясь в автомобиль.

Конгрессмен никогда не читал русской классики, но слова о том, что история была пришпорена и понеслась вскачь, молотя дураков по головам золотыми подковами, ему бы понравились. Так началась история Великого Объединения, вскоре позволившая Человечеству дотянуться до звезд.

Примечания

1

Пословный перевод с английского «Бедный мужской судья». Как составная часть фразы «to be a poor man's judge of character» — «плохо разбираться в людях». А уж какой смысл вложил в название автор, только он сам и знает — д. А.

2

реальная история — прим. автора

3

тоже реальная история и реальный человек — прим. авт.

4

Здесь Родос, здесь прыгай (лат. Hic Rhodus, hic salta) — афоризм, восходящий к Эзопу. Высказывание предлагает собеседнику, хвастающемуся своими успехами, которых никто не видел, доказать свой талант тут же, на месте… — д. А

Content

Юрий Михайлович Семецкий
Poor men's judge

Авторское вступление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Примечания