Сергей Анатольевич Носов

Полтора кролика

Несколько историй о странностях жизни

Морозилка

К двум часам ночи подали наконец долгожданный торт. Съев два куска – за себя и за мужа, – Маргарита Макаровна затосковала по телевизору, по милым ее сердцу юмористам. Она нашла в себе силы покинуть столовую и даже подняться на второй этаж, где пахло елкой, но до телевизора так и не дошла – обреченно опустилась в семи шагах от него в мягкое кресло, зная, что уже поленится встать и включить, перевела дух, расслабилась и задремала.

Скоро холл наполнился негромкими голосами. С десяток обитателей санатория пришли сюда, чтобы пощекотать друг другу нервишки, – захотелось им «страшных историй», такая вот новогодняя блажь. Маргарита Макаровна слышала, но не слушала. Дабы не будить Маргариту Макаровну, говорили вполголоса, но ведь, если с другой стороны посмотреть на проект, страшные истории всегда так рассказывают.

Общество по большей части дамским было, – тихими загадочными голосами повествовалось о кровожадных сектантах, серийных убийцах, замаскированных людоедах. Сквозь дремоту Маргарита Макаровна угадывала присутствие Кости Соловьева с третьего этажа, журналиста из спортивного еженедельника. Также выдавал себя отдельными репликами ее собственный муж, врач маммолог Ростислав Борисович. Других мужчин, кажется, не было.

Нет, Маргарита Макаровна не прислушивалась к чернушной чепухе, ей приятнее было вспоминать абрикосовый торт, – вот и сон, в который она надежно проваливалась, был сладкий, радостный, абрикосовый.

(Только, пожалуйста, не спрашивайте меня, откуда я знаю, что снилось Маргарите Макаровне; я же автор!.. Ну так вот.)

Те м временем Костя Соловьев, насколько это позволяла свеча, поставленная на телевизор и служившая единственным источником света, подливал дамам в бокалы шампанское. Электрический свет, разумеется, выключили.

– Милые женщины, – обратился к собранию Ростислав Борисович, неумышленно проигнорировав присутствие Соловьева, – то, о чем вы тут рассказываете, чертовски занимательно. Однако вы говорите о произошедшем с кем-то, не с вами. Пока спит моя благоверная, расскажу я вам одну удивительную историю, которая случилась лично со мной. Гарантирую, у вас похолодеют и спины, и ноги.

Дамы заметно оживились. Ростислав Борисович, вероятно, решил, что упоминание спящей жены чревато неправильным толкованием. Он поспешил объясниться:

– Нет, нет, Марго прекрасно знает эту историю. И вообще, я ей за многое благодарен… Вы не представляете, как она меня тогда поддержала. У меня был жуткий нервный срыв после того случая. Но она меня выходила, поставила на ноги. Не побоюсь этого слова, спасла.

Он поправил ей черный парик из натуральных европейских волос, немного съехавший на сторону.

– Пусть поспит, – нежно проговорил Ростислав Борисович. – Когда-то она работала медсестрой у меня в кабинете.

– Пусть, пусть, – соглашались присутствующие. – Рассказывайте, Ростислав Борисович, это так интересно.

Ростислав Борисович начал рассказ:

– Приключилось это со мной в городе Первомайске…

Тут же Соловьев перебил:

– А в каком именно Первомайске? Не в том ли, который сегодня Староскудельск?

– Вот, знает человек, – удовлетворенно произнес Ростислав Борисович. – Староскудельск – это историческое имя города. Только, пожалуйста, не говорите, что вы там бывали.

– Бывал? Да я там пахал в районной газете! Пятнадцать лет назад.

– Ничего себе! – воскликнул Ростислав Борисович, едва не разбудив жену. – Вы слышали?! Я ведь тоже… пятнадцать лет назад… попал в ситуацию!..

– Мы встречались? – прищурился Соловьев, напрягая память.

– Исключено. Я пробыл в Первомайске несколько часов. Тридцать первого декабря, между прочим! И ни с кем, кроме двух человек, я там не общался. А скажите, пожалуйста: раз вы работали в газете, наверняка должны были знать, не пропадали ли в Первомайске люди бесследно?

– Тогда по всей России люди пропадали, такие разборки шли, – отвечал Соловьев уклончиво.

– Нет, а в Первомайске, в Первомайске? – допытывался Ростислав Борисович. – Не было ли там серийного убийцы, или, лучше сказать, серийных убийц?…

Озадаченный вопросом Соловьев забормотал:

– Вообще-то, я только четыре месяца там проработал. Я к Новому году перебрался в Москву…

– Тогда да, – заключил Ростислав Борисович, – вы знать не могли…

Дамы, заинтригованные донельзя, чуть ли не хором потребовали немедленно приступить к рассказу.

– Итак, это приключилось со мной в Первомайске, – повторил Ростислав Борисович, после чего неторопливо допил из бокала шампанское и внимательно посмотрел на жену: Маргарита Макаровна безмятежно спала, равномерно заполняя собой внутренний объем кресла.

И он продолжил рассказ.

И завершил его примерно через двадцать минут.

И все эти двадцать минут Ростислав Борисович безраздельно владел вниманием аудитории.

Слушательницы, как потом они признавались, были немало удивлены, а некоторые смущены даже (во всяком случае, все как одна были глубоко тронуты) до странности доверительной, почти исповедальной интонацией Ростислава Борисовича, – все-таки от исполнителя «страшилок» никто не смел ожидать неподдельной взволнованности. Позже, когда эту поразительную историю будут пересказывать на всех этажах санатория, а на расчищенных от снега аллеях парка будут во время коллективных и попарных прогулок толковать о странной судьбе Ростислава Борисовича, все, кто слышал эту быль из его собственных уст, не пропустят ни единого случая, чтобы не вспомнить и не отметить повествовательную манеру Ростислава Борисовича, ее особенности: пылкость, доверительность, исповедальность. Правда, найдутся и скептики (в основном из числа узнавших содержание истории по блеклым некачественным пересказам); то, что вы приняли, скажут они, за пылкость, доверительность, исповедальность – наверняка лишь прием, обыкновенный отработанный трюк, рассчитанный на сиюминутный успех в женском обществе. Но кто же спорит с тем, что Ростислав Борисович, приступая к рассказу, хорошо понимал, перед кем и зачем выступает; если он и воображал себя создателем небольшого спектакля, то почему бы и нет? – из него бы мог получиться незаурядный актер.

Куда важнее, что, рассказывая, он, по общему впечатлению, сам хотел разобраться в чем-то, – вот что запомнится всем. В общем, история Ростислава Борисовича, станет местным фольклором и будет еще долго бытовать в среде отдыхающих не только этой смены, но и последующих смен – вплоть до апрельских, а может, и майских. Костя Соловьев, вспомнив свой опыт «пахоты» в районной газете, даже изложит эту историю письменно в виде будто бы художественного произведения, но, к сожалению, потерпит творческую неудачу. Во-первых, он, будучи человеком, слишком хорошо знакомым с реалиями Первомайска, сильно преувеличит значение своего авторского я, а во-вторых, как следствие – ошибется тоном. Действительно, передать на бумаге устный монолог Ростислава Борисовича очень трудно. Без некоторой литературной обработки здесь не обойтись. Если бы кто-нибудь из людей сведущих решился пересказать своими словами трепетный монолог Ростислава Борисовича, слегка его обработав в правильном направлении (например, сократив навязчивые апелляции к «милым дамам» и погасив несколько вспышек излишних эмоций), могло бы получиться типа того.

Типа этого.

– Извините за сравнение, друзья мои, но кто я был?… я был, как мотылек, летящий в огонь. Как мотылек!..

Представьте, ее звали Фаина. Никогда больше не встречал Фаин.

Началось все несколько раньше… месяца за три до Нового года.

Я не буду рассказывать, при каких обстоятельствах мы познакомились, хотя почему же? – это было в Глинске на железнодорожном вокзале, мне надо было в Москву, ей, как потом оказалось, в Первомайск, то есть по-сегодняшнему в Староскудельск. Мы в разные кассы стояли, моя очередь уже подходила, а ей еще было стоять и стоять. Она книгу читала. Она меня не видела, хотя я теперь сомневаюсь, кто кого первым заметил, я даже не уверен сегодня, что была она так на самом деле красива, как мне тогда показалось. Может, это я был первым примечен, выбран из толпы, – может, стал я жертвой какого-нибудь психологического жульничества вроде тех номеров, на которые способны цыганки. Кстати, в ней что-то такое было цыганское, и, прежде всего, конечно, глаза – черные, как не знаю что… как две дырочки в бездну. Но глаза я чуть позже увидел – когда вблизи. В общем, я на нее уставился, что мне по жизни, должен признаться, не свойственно – глазеть на женщин в толпе, но я уставился как ненормальный, да еще и развернулся против движения очереди, которой принадлежал, – смотрю, и одному удивляюсь: почему на нее другие не глядят? А ведь никто не глядел. Один я. Говорит ли это о чем-нибудь?… Вот, о том и речь.

Дальше дело так обстоит. Она в книгу смотрит, а я на нее; вдруг она прерывает чтение, словно чувствует, что за ней наблюдают, и метко, без всякой наводки выстреливает взглядом в меня. А что делаю я? А я ей знак подаю рукой, мол, можно стать здесь, передо мной, – пожалуйста, пропускаю. И вот она после секундных, как мне кажется, сомнений переходит в нашу очередь и становится передо мной, посылая мне глазами «спасибо», а я, окунаясь в ее глаза, говорю кому-то в пустоту «мы вместе» и, вынырнув наружу, замечаю, как она убирает книгу в сумочку, а там, знаете ли, какой-то урод на обложке и надпись типа «Расчленитель придет в понедельник». Спрашиваю: «Интересно?» – «Ну что вы, отвечает, чушь невообразимая!» – «А зачем читаете?» И знаете, что она на это ответила? Она ответила: «Смешно».

Ей долго оформляли билет до ее Первомайска, тогда еще в Глинске компьютеров не было в железнодорожных кассах, не уверен, что сейчас они есть; кассирша все звонила куда-то, справлялась о свободных местах, а я стоял у нее за спиной… да нет же, не у кассирши, ну зачем же глупости спрашивать?… стоял у нее за спиной и с трудом сдерживал себя, чтобы не обнять ее, чтобы не коснуться шеи губами.

Видите, я с вами как на духу. А иначе у нас рассказ не получится.

Ну так вот. Мы с ней вышли на перрон, заходим в садик такой привокзальный, там пивные ларьки, бетонный тюльпан-фонтан в смысле бывший, клены растут, она мне говорит: «Зачем вы грустный, не надо грустить». Я держусь бодрячком: «Это кто вам сказал, что я грустный?» Она говорит: «Так ведь это же видно». А у меня действительно тогда полоса была неудач, я весь белый свет возненавидел, жить не хотелось. Пациенток своих ненавидел, молочные железы, да у меня и практики в те месяцы было с гулькин нос… «Не грустите, посмотрите, как хорошо». А было и впрямь хорошо: осень, листопад (если, конечно, абстрагироваться от заплеванного перрона). И тут я вдруг разоткровенничался как-то, стал о себе рассказывать. Что это на меня нашло? Потом на отвлеченное меня потянуло: счастье, судьба, но что именно нес, не помню, – банальности наверняка. Однако слушала она меня очень внимательно, я потому и говорил, что видел, как она меня слушает.

Не знаю, какие особые чары на меня напускались, но и общедоступным одним приемчиком она не пренебрегла, голубушка. Он вам, милые дамы, хорошо знаком: нашего брата проще всего увлечь, если сообщить ему о его исключительности. Предельный случай, когда «ах, дорогой, ни с кем так хорошо не было, как с тобой», но и меньшие наши достоинства, когда им льстят, побуждают к ответной привязанности. Я весь так и растаял, когда она мою манеру мысль выражать нашла, так сказать, исключительной. То есть за мной признала талант какой-никакой, остроту ума как бы, парадоксальность. Дескать, никогда ни от кого не слышала ничего подобного. Что чуть ли не глаза ей раскрыл на человеческую природу. Чуть ли не спасибо за то, что есть я на свете.

А что я мог тогда сказать такого? Да ничего. Но чем-то как будто тронул ее, так получилось. Как бы.

Не помню, как мы с ней телефонами обменялись, да и было ли это? – как бы то ни было, но мой бумажник с ее адресом и телефоном в поезде на Москву слямзили у меня, а вот у нее мой телефон, значит, все же остался.

Да-с, все общение длилось у нас минут сорок, ну час. Поезд ее подошел, проводил я ее до вагона. Прощаясь, она меня поцеловала, как родного. Поманила бы, я бы так и поехал за ней в Первомайск. Удивительно, что не поехал, – в Москве у меня особых дел тогда не было.

Вероятно, уготовлен я был на другое число.

Загипнотизировала она меня, так вам скажу. Ну не мог я влюбиться, не мог. Не мой стиль. Я ж знаю себя.

Между тем со мною такое происходило!..

В Москву приезжаю – словно подменили меня – сам не свой, другой человек. Женщины как женщины меня вообще интересовать перестали – все, кроме одной, этой из Первомайска. И при том на меня, извините, такой сексуальный жор напал, или жар?… что лучше и не говорить об этом, а то не избежать скабрезностей. Вы же сами знаете, врачи циники, и я не исключение, но тут просто наваждение какое-то!.. О, как я распалял свое воображение! Словно я был гимназист прыщавый, а не тридцатипятилетний кандидат медицинских наук! Ну и скажите на милость, не сатана ли она после этого?

Скоро, правда, оно прекратилось.

Но ненадолго.

В двадцатых числах декабря телефонный звонок. Ушам не верю: Фаина! Приглашает меня в Первомайск встретить Новый год с ее младшим братом. Просто так приглашает. Словно на соседнюю улицу.

И вот я спрошу вас: что сей жест означает? Явно он означает нечто большее, чем приглашение в гости. Прекрасно помню, как удивила меня – и надо сознаться, весьма приятно – моя же решительность, потому что я ни одной минуты не сомневался, надо ли ехать. Да и вообще, получалось, что это я проявлял инициативу, а не она. Она ведь как сказала? «А почему бы, сказала, нам не встретить Новый год вместе с моим младшим братом?» Понимаете, был вопрос, всего лишь вопрос. И тут я торопливо: «О, говорю, какая замечательная идея!» – «Так приезжайте, мы будем очень вам рады».

Я и поехал. Тридцать первого декабря. Да что поехал – не поехал – рванул! И сказал бы кто-нибудь мне тогда, что я околдован, я бы плюнул в лицо дураку, настолько мой порыв казался мне естественным.

Нет, вру. Когда подъезжал к Первомайску, были сомнения, были. Уж больно все гладко у меня получалось. Возможно, я позже себе нафантазировал это, но, по-моему, нет, – была тревожная мысль-дразнилка, самодразнилка: дескать, ступишь сейчас на перрон, а вместо черноокой красавицы беззубая горбатая старуха будет стоять с длинным носом: «Что, голубчик, добрался?»

И знаете, если мне тогда действительно такая нелепая мысль могла прийти в голову, то с учетом пережитого, надо признать, она была неспроста мне навеяна… Но все по порядку!

Был я встречаем. Я ступил на перрон и увидел ее, и показалась она мне еще привлекательней, чем тогда в Глинске. На ней было длинное черное пальто с двумя рядами гигантских пуговиц, а головного убора не было, и то омерзительное, что падало с неба, вовсе не похожее на снег, самым чудесным образом преображалось в очаровательно сияющие изумрудные росинки в ее роскошных черных густых волосах. А зима была совсем не зима, дрянь какая-то. Новый год и плюс четыре на улице!

«Познакомься, это мой брат Гоша». – То есть она перешла на ты со мной, без всяких там церемоний. И я подумал: отлично!

Из окна допотопной «Волги» первой модели, уже тогда годившейся в антиквариат, я глядел на вечерний Первомайск. Было около шести, уже стемнело. Гоша был за рулем. Ехать ему приходилось по жуткой слякоти, все таяло и текло. Он смешно разговаривал с машиной, обращаясь к ней по имени, ласково так – Бронька, Бронечка, Броняша. «От слова броневик», – сказала Фаина.

Мне было с ними легко.

Они завезли меня на край города. Жили они в двухэтажном деревянном доме, доставшемся им от родителей. Комнат в нем было бесчисленное количество – во всяком случае, не менее шести. Фаина повела меня на экскурсию. Вот комната покойных родителей, туда не надо входить, вот Гошина комната, вот Гошина фотомастерская, с огромным фотоувеличителем, напоминавшим старинный рентгеновский аппарат… Надо заметить, я так и не успел посмотреть Гошины фотоработы (могу представить, какие там были кадры!).

Нет, Гоша мне тогда в целом понравился, но теперь я могу со всей определенностью утверждать, что на маньяка он был больше похож, чем она. Во-первых, как-то слишком заметно выражал он свое ко мне расположение. Во-вторых, вид у него был довольно многозначительный, словно он что-то знал, но скрывал. В-третьих, он сильно косоглазил, что, впрочем, не помешало ему справиться с управлением автомобиля, но все же мешало мне с ним общаться, – я не мог понять, на какой мне глаз глядеть, когда я с ним разговаривал; по идее, на тот, который на тебя смотрит, но ведь оба мимо смотрели.

Справедливости ради надо заметить, я с Гошей не много общался; он все норовил оставить меня наедине с Фаиной. По тогдашнему моему ощущению, все у меня с Фаиной изумительным ходом само собой получалось, без напряга с обеих сторон. Словно мы до того не один только час провели, а полжизни совместно. Определенно, без гипноза тут не обошлось. Я хоть и врач маммолог, но в психологии кое-что понимаю. Есть у меня даже теория по сему случаю, но не буду сейчас излагать. Я не чувствовал себя в их доме стесненным. И она не была стеснена моим появлением. Как будто муж к жене приехал после долгой разлуки. Причем, долгожданный. Был я своим в этом доме, пусть и видел все в доме впервые.

Гоша гремел на кухне кастрюлями, когда она повела меня в комнату для меня. Все прибрано для меня, все чисто. Несколько смутило, помню, ярко красное покрывало: мог ли что означать красный цвет? – но, признаюсь, в тот момент занимала меня более ширина кровати, ибо по величине этого параметра можно было косвенно судить о намерениях самой хозяйки. А кровать была отнюдь не односпальной… Мне показалось, что Фаина читает мои мысли, тут я быстренько – глядь на нее! – и усмотрел-таки, усмотрел: словно тень мотылька на губах… Чуть-чуть не проговорилась. И вот она взяла меня за руку и вывела в коридор. И шепнула мне на ухо: «Знаешь, я очень рада, что ты приехал». Она пошла по коридору, а я за ней, и тут я поспешил сделать то, что не посмел тогда, у железнодорожной кассы: я обнял Фаину, остановив. Вот так, за живот. Она нежно, не оборачиваясь, освободилась от моего объятья, сказав: «Надо на стол», то есть надо было сказать: «Надо собирать на стол», – и отправилась дальше, увлекая меня за собой своим неопознанным полем чудовищного притяжения.

Мы на стол накрывали втроем, я, по правде, больше дурака валял, потому что достать из холодильника салат оливье и селедку под шубой труда не составляло. Они наготовили много еды. Год, если помните, был для нашей страны не самый сытный. Но новогодний стол – это святое. Это у всех. Я тоже привез кое-что, – помню, икры баночку, водку, шампанское. Под елку незаметно поставил две коробки – подарки им. Но Гоша увидел: «Смотри-ка, уже Дед Мороз побывал, что-то принес». На что она отвечает вопросами: «А как наш сюрприз от Деда Мороза? Может, сейчас? Или потом?» – «А давай сейчас», – говорит Гоша.

И вот они велят мне никуда не выходить из комнаты и удаляются за сюрпризом. Мне, не скрою, приятно. Я жду. Радуюсь их отношениям.

Хорошие отношения. Очень дружно живут. Понимают друг друга с полуслова. Как-то, правда, общаются странно – не глядя почти друг на друга, во всяком случае, при мне, – но это если уж совсем придираться… Тогда я этому не придал значения, а теперь думаю: не потому ли так, что хотели они скрыть от меня всю полноту своего взаимопонимания, а то ведь, мало ли, разгляжу заговор?

Но тогда у меня и мысли такой быть не могло. Я счастлив был, как никто на свете. И казалось мне, что происходит со мной что-то чрезвычайно важное и нужное, что я сам становлюсь другим человеком, что я уже никогда, никогда не смогу жить по-прежнему. Тихая радость переполняла мое существо. И весь мир в эти минуты представлялся мне чистым, красивым, – словно стряхнули с него пыль мягкой кисточкой.

Хотя легкое ощущение странности, надо признать, не покидало меня. Еще бы. Уж слишком все получалось легко, ровно, без моих даже слабых усилий.

Слышу: поверху ходят, что-то двигают, сюрприз достают.

Ту т я вспоминаю, что не убрал водку в морозилку.

Беру бутылку, подхожу к холодильнику, открываю дверцу холодильника… (я за вечер в холодильник уже несколько раз заглядывал, а морозилку так ни разу и не открывал)… В общем, я открыл морозилку.

Н-да.

А ведь почти юбилей – ровно пятнадцать лет исполнилось, как я открыл морозилку. Если быть совсем точным, пятнадцать лет и четыре часа, плюс-минус десять минут.

Много-много воды утекло, много было событий!.. Например, вот женился… Ну да… На Маргарите Макаровне…

Нервный срыв… Когда б не она…

Хорошо. Извините… Я примерно представляю ход ваших мыслей насчет морозилки, и где-то он верен, но только отчасти. Я готов поспорить на что угодно, ни за что не догадаетесь, что было в морозилке.

Так вот! Там стояли два ботинка! Два совершенно новых черных ботинка! Покрытых инеем!

Каково?

Я закрыл холодильник, так и не поставив туда водку, сел на стул и стал думать. Полный ступор! Ни одной мысли. Ни одного объяснения!

Теоретически допустимо предположить, что один ботинок могли поставить в морозилку по какой-то запредельной рассеянности… Но только один!.. А тут оба!

Может быть, шутка? Тогда в чем юмор?

У меня чуть голова не лопнула. Мне казалось, я схожу с ума. Я решил, что была галлюцинация. Себе не поверил.

И тогда я снова открыл морозилку… Ботинки! Я пригляделся и различил носки, едва торчащие из ботинок. Я взял один ботинок и почувствовал, что он вовсе не пустой, что он с содержимым!.. Я вынул из морозилки, я заглянул внутрь ботинка и увидел ледяную гладь на уровне края… понимаете?… срез, заледенелый срез!.. Нечеловеческий ужас нахлынул на меня, я едва не потерял сознание!..

И вспомнилось мне в одно мгновение разное – и книжка ее про какого-то там расчленителя, и кроваво-красное покрывало, и двуручная пила, которую видел, между прочим, у входа… И разговорчики вспомнились типа: «Елка криво стоит». – «Потому что криво отпилена». – «А кто виноват?» – «Вместе ж пилили!» – «Ну ты пильщик известный». – «А ты?»

И многое еще вспомнилось что.

А их шаги приближались. Они уже стояли у двери – со своим окаянным сюрпризом! Я слышал, как они перешептывались, как что-то они обсуждали за дверью…

И словно пелена упала с глаз моих!

И словно мне голос был: «Спасайся, дурак!»

И рванул я к окну – закрыто окно! И со всего я размаха как навалюсь на раму, на двойную, и вместе с обеими рамами так и полетел туда, в сад!.. Как только не порезался, уму непостижимо!..

Перепрыгнул через забор и по всей этой первомайской новогодней слякоти бегом в сторону вокзала! Хорошо деньги были в кармане брюк, а куртка была, так она там так и осталась!

Мне повезло: без четверти двенадцать был проходящий. Продали мне билет в первый вагон, а там проводники Новый год отмечают. Больше нет никого, один я пассажир! Во всем поезде – я единственный!.. Они мне водки налили, холодной. У меня руки тряслись. Я о пережитом рассказывал. Проводники удивлялись, говорили, что в рубашке родился. Такая история.

Такую историю – ну, может быть, чуть-чуть другими словами – поведал о себе Ростислав Борисович.

Потрясенные рассказом Ростислава Борисовича слушатели с минуту молчали. Огонек свечи магнетически притягивал взгляды. Ждали, не прибавит ли к сказанному что-нибудь еще Ростислав Борисович. Не прибавлял. Только тихо, едва заметно посапывала во сне Маргарита Макаровна.

Молчание прервала Елена Григорьевна из другого корпуса, налоговый инспектор первого ранга. Она осторожно предположила, что Ростислав Борисович публику лукаво мистифицировал, попросту говоря, разыграл – уж очень невероятен его рассказ.

Послышались протесты. Было заявлено, что рассказ Ростислава Борисовича содержит много деталей, которых невозможно придумать. Например, те же ботинки в морозилке… Если бы он обнаружил в морозилке не ботинки, а… ну что-нибудь более традиционное, вот тогда бы можно было сомневаться в достоверности повествования… Но ботинки! Зачем они? Для чего? Такое невозможно придумать.

От Ростислава Борисовича пытались выведать тайну ботинок, но он уклонялся от интерпретаций своего рассказа, ибо не было у него на этот счет никаких здравых идей.

Тот же сюрприз… Что за сюрприз? Зачем?

– Здесь много очень иррационального, – сказал Ростислав Борисович. – Я часто думаю головой, но здесь лучше не думать.

Спросили: в милицию-то он заявлял или как?

– Нет. Не знаю почему, но что-то меня остановило.

Стали стыдить. Даже возмущаться.

И тогда встал доселе молчавший Соловьев. Он вышел на середину холла. Свеча горела за его спиной, лицо было в тени, но даже так становилось ясно по его почти невидимому лицу, что Соловьев сильно взволнован.

– Ростислав Борисович, вы совершенно правильно сделали, что никуда не заявили!

Звуковой образ коллективного недоумения. Шум.

– Я потрясен больше вас всех вместе взятых!.. – воскликнул спортивный журналист Соловьев, обращаясь ко всем вместе взятым, как он сказал. – Невероятное совпадение!.. Фантастическое соответствие!.. Знаете, кто во всем виноват?… Я!.. Я один и только я!.. Режьте меня на куски!.. Что вы на меня так смотрите?… Вот у вас от рук рыбный запах, к примеру!.. Как быть?… Потрите лимоном!.. А когда лук режете, вы ничего не жуете?… Вот потому и плачете!.. Надо жевать!.. Бутылку без штопора?… А?… Это все я!.. Все мое!.. Как открыть!.. Этим я занимался!..

Все ошеломленно глядели на Соловьева – кто с испугом, кто с ужасом: это, действительно, очень страшно, когда человек на ваших глазах сходит с ума.

Но тут Соловьев снова обратился лично к Ростиславу Борисовичу:

– То, что вы приняли за носки, торчащие из ботинок, было полиэтиленовыми мешками, уверяю вас, это именно так!.. Объясняю!.. Слушайте все!.. Когда я работал в газете, я вел там рубрику «Советы для дома»!.. Во всех газетах были такие!.. Помните?… Ну я ж объясняю вам… стулья… стулья царапают пол!.. Что делать? А наденьте на ножки пластмассовые пробки от винных бутылок!.. Или вот: вам туфли полировать надо… Отлично! Старые колготки и никаких проблем!.. Ну а если ботинки?… Жмут если?… Что делать, когда ботинки жмут?… Ну так я, значит, и вспомнил, как еще в школе меня научил наш сосед по лестничной площадке разнашивать ботинки… я и напечатал в газете!.. Очень просто: надо засунуть в ботинок полиэтиленовый мешок, налить в него воду и поставить ботинок в морозилку вашего холодильника!.. Вода, замерзая, начнет расширяться…

– Этого не может быть! – громко произнес Ростислав Борисович и резко встал.

– Уверяю вас, закон физики!.. Лед расширяется, ботинок разнашивается!.. Был сорок первый размер, стал сорок второй!.. Да у нас столько откликов было на публикацию, вы что!.. Некоторые тоже не верили, говорили, не может быть, пусть лед расширяется, но зато кожа-то сужаться должна, так ведь?!.. Да ничего подобного!.. Проверено на себе!.. А что вы хотите? Тогда в Первомайск только сорок первый размер завезли. Я помню. А если сорок второй надо? А сорок третий?… Да у нас в Первомайске после моей публикации у каждого десятого ботинки в морозилке стояли!.. А вы говорите!..

Последние слова Соловьев произносил уже без Ростислава Борисовича.

Ростислав Борисович, не проронив больше ни звука, вышел из холла. Никто и не заметил этого, так были все увлечены соловьевским монологом.

Зажгли свет.

Тут и Маргарита Макаровна проснулась.

– Я как выпью шампанское, сразу же засыпаю. – На губах у нее созревала улыбка: – Сад приснился… Африка, что ль?… Цитрусовый весь…

Елена Григорьевна, которая налоговый инспектор, проходя мимо Соловьева, проронила:

– Зря вы это. Лучше бы так он и жил со своей тайной.

– А где мой муж? Опять пропал? – Маргарита Макаровна захлопнула ладонью нежданный зевок. – А по ящику что?

Ростислава Борисовича тем временем уже искали по этажам. Нигде не было.

Маргарита Макаровна грузно отбортовалась от кресла и медленно перетекла к телевизору.

Вспыхнул экран. Подавали очередную порцию юмористов.

Полтора кролика

Жуть, а не погода. Особенно ветер.

От автобусной остановки до библиотеки было метров двести, зонтик бы все равно поломало. Рудаков натянул капюшон, прижал подбородок к груди. Вместо обещанного дождя бил в лицо снег – острый, как пыль стекловаты. На витрине магазина летней одежды с трудом сдерживали злорадство два манекена – там был у них рай.

Его заметили прежде, чем он перешел улицу. Магда Васильевна, встречая, предупредительно держала открытую дверь – она вышла без пальто, только в шерстяном платке, накинутом на красное платье. Рудаков ускорил шаг, потом и вовсе побежал.

– Мы уже думали, не придете.

Входя, царапнул ее не по-доброму взглядом. Впрочем, быть неприветливым он не хотел.

– Неужели кто-то пришел? – прохрипел Рудаков.

– А как же!

И верно, в конференц-зале сидели какие-то личности, об их числе, находясь в вестибюле, Рудаков мог только догадываться. Он снимал куртку – так сказать, вешался. По всему судя, ему еще предстояло иметь дело с телевизионщиками.

Их наличие Рудакова искренне удивило. Камеру установили здесь же, при входе. Местный канал, обзор культурной жизни по понедельникам.

– Это недолго, – сказала Магда Васильевна, не прочтя восторга на лице Рудакова.

– Я не смотрю телевизор, – сказал Рудаков тем двоим.

– Мы тоже, – ответил один, затевая возню с микрофоном.

Он же был за оператора, другой – вопрошатель (в кадре не предусмотренный, он стоял слева от камеры).

Первый сказал: «Снимаем». Второй спросил:

– Скажите, что вас побудило написать эту книгу?

– Что меня побудило? – повторил вопрос Рудаков, откашлявшись. – То и побудило, что написал. – Он еще произнес несколько фраз в том же духе.

Интервьюер помахал кистью руки у себя перед носом, призывая Рудакова смотреть на него, а не в потолок. Каждую фразу Рудакова он сопровождал одобрительным кивком – наверное, этому учат в их институтах.

– Объясните, пожалуйста, название вашей книги.

– То есть вы ее не читали, – сказал Рудаков, прищурясь.

– При чем здесь «полтора»?

– Не читали, – повторил Рудаков.

– Честно говоря, еще нет. Прочту обязательно.

– Для любого, кто читал мою книгу, название, полагаю, понятно. Но если угодно, я объясню.

Он объяснил.

– Как вы относитесь к современной литературе?

Рудаков глубоко вздохнул. Помолчал. Поморщился. Стал нехотя объяснять, как он относится к современной литературе. Собственно, никак. То есть как-то так никак, собственно. То есть как-то. Как-то так.

– Большое спасибо.

Магда Васильевна, деликатно исчезнувшая на время съемки, вновь появилась в вестибюле. Провожая Рудакова в конференц-зал, поинтересовалась: «Не любите?» Рудаков посмотрел вопросительно. Магда Васильевна уточнила вопрос: «Ну, давать интервью…» Рудаков промолчал, отвечая мысленно. «Плохо спали, наверное», – донимала догадками. Вместе вошли.

Конференц-зал был небольшим – просто комната.

Больше десяти, – прикинул Рудаков.

Больше десяти ненавязчиво приветствовали Рудакова, а он их.

Сел вместе с Магдой Васильевной за стол.

Читательницы. И один читатель.

Магда Васильевна представила Рудакова. Сказала:

– Несмотря на непогоду, у нас практически аншлаг.

Одиннадцать, – сосчитал Рудаков.

Мест свободных действительно не было – вероятно, стулья вносили по мере прибавления публики. Придет двенадцатый – внесут стул.

Магда Васильевна рассказывала о Рудакове и его замечательной книге. Она подготовилась.

Рудаков решил, что работников библиотеки здесь поболее половины. Но были явно и со стороны.

Телевизионщики тоже вошли, пристроились под портретом Белинского. Снимали то Магду Васильевну с Рыбаковым, то пришедших послушать и посмотреть. Потом – крупным планом – книгу Рудакова, поставленную на стол обложкой к зрителям.

Минут через десять они убрались восвояси, вместе с камерой, а Магда Васильевна, когда их не стало, все еще говорила. Она очень хорошо подготовилась.

Рудаков не смог бы пересказать ее доклад.

Встречи с писателями здесь проводят раз в две недели.

Рудаков издал свою первую книгу. Еще весной. Последним здесь был – еще в ноябре – юморист Убойнов.

Встреча с писателем, если посмотреть с другой стороны, это ведь то же самое, что и встреча с читателями; под писателем в данном случае надо подразумевать Рудакова.

Рудаков не мог понять по лицам читателей, не скучно ли им слушать Магду Васильевну.

Ей похлопали.

Двенадцатый не пришел.

Рудаков стал читать свои короткие произведения. Он их называл сказками. По мнению критика Рузовского, опубликовавшего в начале лета рецензию на книгу Рудакова, стиль Рудакова отличается особым ритмом и лапидарностью.

Его слушали оживленно, иногда смеялись.

Самый короткий текст из прочитанных Рудаковым назывался «Во».

Во

– Ковыляю лесом, никого не трогаю.

Вдруг:

«Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, я от зайца ушел, от волка ушел, а от тебя, медведь, и подавно уйду!»

И в кусты укатилось.

Во, думаю.

– Отчего деревянная? Так живую старик отрубил…

Я к нему: скрып, скрып. Вижу, лапа моя в горшке варится, шерстка разбросана – знать, щипала старуха. Спряталась на печи, думает, не замечу, а старик под корыто залез.

Съел я их.

Во, думаю.

– Это все?

– Все, – сказал Рудаков.

Ему похлопали.

– Особенность этого текста – его длина: семьдесят два слова, – сказал Рудаков. – У меня три рассказа по семьдесят два слова каждый. Тютелька в тютельку.

– Как интересно! – сказала Магда Васильевна.

Стали задавать вопросы.

Рудакова спросили, что побудило его стать писателем. И что означает название книги. При чем здесь кролики? И что он думает о современной литературе.

Спросили, какая книга лежит у него на рабочем столе. И какие три он взял бы на необитаемый остров.

Он сумел не зевнуть. Он решил: не иначе, каждую работницу библиотеки обязали задать хотя бы один вопрос. Скоро, впрочем, он убедился: иначе. Вопросы задают здесь не по обязанности, а по безотчетным побуждениям неясного свойства. Потому, наверное, что не хотят выходить на улицу, решил Рудаков. Он и сам не хотел.

Полная дама в брючном костюме спросила Рудакова о тайне современного человека. Она сказала:

– Мне кажется, у современного человека нет тайны. Поэтому про него не интересно ни писать, ни читать. А как думаете вы?

Рудаков думал по-разному. Человек сам тайна. Но что есть тайна? – думал Рудаков. И что человек? – предлагал всем подумать.

Рудакова спросили: да, что есть человек?

И чем современный человек отличается от вообще человека?

И еще: сколько просуществует человечество, спросили Рудакова.

И есть ли Бог, Рудакова спросили.

Есть ли, спросили его, ничего – в частности там, где ничего нет, и, если ничего все-таки есть, называя его «ничего» и тем самым внося в него содержание, не превращаем ли мы ничего в нечто?

– Вы пишете для взрослых, однако пренебрегаете матом. Почему в вашей книге совсем нет мата?

Этим обеспокоилась бальзаковского возраста леди в не по сезону темных очках.

– Должен быть? – спросил Рудаков.

– Нет, я не настаиваю на том, чтобы у вас на каждом шагу матюгались, но полное отсутствие мата бросается в глаза… или вы находите это естественным?

– Я не думал об этом, – пробормотал Рудаков, несколько сникнув.

Спор на тему мата ненадолго взбудоражил аудиторию; Рудаков угрюмо молчал.

– Видите, какие дискуссии вызывает ваша проза, – шепнула ему Магда Васильевна.

Речь зашла об абсурде. Отношение Рудакова к абсурду интересовало обладателя клетчатого пиджака, единственного, если не считать Рудакова, мужчину в этом помещении. Он называл имена великих абсурдистов, освященные мировой славой. Ощущает ли Рудаков свое место в определенном контексте?

– Нет, то есть да, то есть нет, – заговорил Рудаков с внезапной горячностью. – Я под абсурдом понимаю другое. Допускаю, что у меня умозрительные схемы, искусственные конструкции, игры ума, это не есть абсурд… Абсурд – это реальность, реальность, увиденная под определенным углом. Он здесь. Он повсюду. Все зависит от ракурса – как взглянуть. Любое событие может оказаться абсурдным… Вот, скажем, сегодняшний вечер – вроде все пристойно, правильно… А ведь это как посмотреть… Можно представить себе, кто-то напишет рассказ о нашей встрече, и она будет выглядеть крайне абсурдно.

– Разумеется, – сказала Магда Васильевна. – Если все исказить. Что-то затушевать, что-то выпятить. Окарикатурить.

– Да нет же, я о другом… Я о фатальности… как бы это сказать… неявных несоответствий. Представьте себе, что кто-то из нас мог бы оказаться не здесь, а в другом месте – в бане, или на свадьбе, или, может быть, в морге… Это я фантазирую в порядке бреда… Чувствуете холодок абсурда?

Никто не чувствовал.

– Ладно. Давайте в порядке бреда сочиним что-нибудь подобное… прямо сейчас. Хотите о вас, Магда Васильевна?

– Обо мне?

– Ну, не о вас лично, конечно, а о неком человеке, похожем на вас. Боже упаси, что это вы. Это не вы. Это я для наглядности.

– Лучше о вас.

– Хорошо. Пусть буду я. Не я лично, а некий автор, похожий на меня, который пришел на встречу с вами… то есть с читателями, похожими на вас. Нам важна ситуация.

– Оживление в зале, – констатировала Магда Васильевна.

Рудаков продолжал:

– Представим автора книги сегодняшним утром. Он, или как вам удобнее, пусть буду я, в общем, этот персонаж провел бессонную ночь. Тяжелые мысли и все такое. Утро настает, мрачное, холодное… ну и… – Рудаков сделал жест рукой, всех приглашая к сотворчеству, – наш персонаж закономерно решает…

– Принять снотворное, – громко сказала пожилая женщина в первом ряду и засмеялась.

– Повеситься, – сказал Рудаков и засмеялся тоже.

Он окончательно ожил. Его глаза заблестели.

– Вот что такое творческая кухня писателя, – объявила Магда Васильевна. – Так рождаются сюжеты. И почему же он решил, интересно, повеситься? В чем же, объясните, закономерность?

– Решил и решил. Жизнь не сложилась… мало ли что… какая разница… Короче, взял он веревку, сделал петлю, намылил…

– Сейчас не мылят, – сказал в клетчатом пиджаке, – это пеньковую мылили, а из синтетического волокна и так скользит хорошо.

– Век живи, век учись, – пробормотал Рудаков, слегка сбитый с толку.

Все та же в первом ряду подсказала:

– Встал на табуретку.

– Привязал, – обратился к ней Рудаков, как бы благодаря за поддержку. – Просунул голову. Стоит. Делает глубокий вдох. И тут…

– Звонит телефон…

– Телефон слишком банально. И тут взгляд его падает на будильник. Он видит часы, и он вспоминает вдруг, что в семь вечера у него выступление в библиотеке. И так тоскливо становится, нехорошо… Ему, конечно, и без того тоскливо, а теперь – просто гадко. За окном какая-то дрянь, ветер, ну вы понимаете… А ведь придут по такой погоде читатели, будут ждать его, звонить ему, перемывать ему косточки… Подождут-подождут и разойдутся в недоумении. Или еще лучше: к семи уже все известно станет, ну и представьте картинку – вы пришли на встречу с автором, сели, сидите, ждете, появляется Магда Васильевна и говорит: «Вечер отменяется, писатель повесился». Дикость! Как ни посмотри, все дикость. Вот он и решает, с петлей на шее: надо идти. Схожу вечером, а потом и повешусь. А то неправильно как-то, нехорошо. Надо завершать начатые дела.

– Занятно, – сказала Магда Васильевна.

– А дальше – все как здесь. Пришел, а тут телекамера, – спрашивают, как вы меня, этого автора: что вы хотели сказать вашей книгой?… почему так назвали?… при чем тут кролики?… почему «полтора»?… ваши планы на будущее?… есть ли тайна у современного человека?… Он, как я, отвечает, пыжится выразить мысль… Абсурдность ситуации видит лишь он. Ну и тот, кто воспринимает этот рассказ: по отношению к персонажам этот восприниматель – существо высшего порядка. Неплохой мог бы получиться рассказ, пожалуй… если опуститься на землю…

– Напишете? – спросила дама с большой малахитовой брошью.

– Нет, пусть другой кто-нибудь.

– Одна неувязка, – сказала Магда Васильевна. – Этот персонаж должен был поступить проще. Если он такой обязательный, он бы вот что сделал. Он бы позвонил в библиотеку, она уже в десять открыта, и сказал бы, что заболел. Мы бы отменили вечер, и он бы мог тут же повеситься со спокойной совестью.

– Кстати, да, – сказала полная дама в брючном костюме. – Почему же он не позвонил?

Рудаков плечами пожал – не знал, что ответить.

– Потому что абсурд, – сказала старушка, у которой слегка фонил слуховой аппарат.

Магда Васильевна встала.

– На этой оптимистической ноте предлагаю и завершить наш вечер. Позвольте, в посрамление упомянутого абсурда, сказать большое спасибо нашему гостю и подарить ему, разумеется, со смыслом… отнюдь не абсурдный… небольшой бюст Белинского, человека, именем которого названа наша библиотека.

Рудаков под аплодисменты принял дар. Бюст Белинского был не выше стакана.

Потом Рудаков раздавал автографы.

Потом в узком кругу работников библиотеки он пил чай с печеньем. Коньяк, предназначенный для почетных гостей, тоже не преминул обнаружиться на столе. Беседа была задушевной.

За разговорами о геополитике, провожаемый библиотекаршами до метро, он и не заметил, что ветер стих. Стало скользко однако. Полная дама в брючном костюме долго не хотела отпускать его одного.

Турникет, со своей стороны, не хотел его впускать почему-то. Вмешалась дежурная.

Абсурд не всегда деструктивен, он иногда конструктивен, иногда он спасение для человека. От этой оригинальной мысли Рудакова отвлекло звонкое объявление: всех на эскалаторе учили не касаться оставленных вещей и не подходить близко к краю платформы.

Держась за поручни, он по своей вагонной привычке ревностно вычислял отношение читающих к слушающим – получалось оно не в пользу первых, а точнее, равнялось нулю – за досадным отсутствием сегодня в вагоне что-либо читающих; если, конечно, не причислять к ним разгадывателей кроссвордов.

Во дворе из люка валил пар. Пар – до сих пор. Он и утром валил.

Между вторым этажом и третьим Рудаков был вынужден перешагнуть через бомжа, притулившегося около батареи. Рудаков этого не любил, но всегда был готов, раз дело такое, с этим мириться.

Вчера на многолюдной улице ему повстречался бородач, несший на плечах – именно так! – мешок с мусором. Он попросил у Рудакова сто рублей, чтобы «уехать отсюда». Рудаков не дал. Тогда тот сказал Рудакову: «Ты злой, брат».

Кто-то поднимался в лифте. Значит, работает. Рудаков думал, что нет. «Ну, ладно», – сказал себе Рудаков, поднявшись на пятый.

Сволочь какая-то залепила звонок жевательной резинкой. К счастью, звонок не нужен был Рудакову – он открыл дверь ключом.

Пахнуло мылом.

Рудаков прошел по прихожей, оставляя следы на линолеуме – мыльная лужа давно высохла.

Он держался спиной к дверному проему, ведущему в кухню, чтобы там не увидеть веревку. Завтра снимет, завтра все уберет.

Упал, не раздеваясь, на тахту и провалился, как в яму.

Завтра, все завтра.

Баллада о возвращении

Комната. Жена. Входит муж.

Муж. Какая великолепная погода! Воздух чистый, небо чистое, дождь прошел и теперь видны звезды… Ты помнишь такое, чтобы в городе были видны звезды? Не две-три, а тысячи, тысячи!..

Жена. И где же ты был?

Муж (бодро). Я был у Рудокопова.

Жена. Ах да, у Рудокопова… (Накрывает на стол.)

Муж. Зашел к Рудокопову, а у него сломался телефон, я не мог позвонить… Видишь ли, Рудокопов сейчас работает на Мердяхина, и мы с ним обсуждали разные варианты, очень полезная встреча…

Жена. Гриша, у меня к тебе разговор.

Муж. Серьезный?

Жена. Вполне.

Муж. Может быть, подождем до утра?

Жена. Нет, это разговор безотлагательный.

Муж. А мне кажется, любой безотлагательный разговор можно перенести на утро… Я понимаю, я задержался, ты волновалась, я не позвонил, но ведь утро вечера, сама знаешь, все-таки мудренее… Может, утром твой разговор покажется уже не таким серьезным… Давай не будем спешить… Хорошо?

Жена. Мне необходимо задать тебе очень важный вопрос.

Муж. Хорошо, задавай.

Жена. Только ты не напрягайся.

Муж. Ну. Я и не напрягаюсь. С чего ты взяла? Мне нечего скрывать. Я честно отвечу.

Жена. Нет, я вижу, ты уже напрягся.

Муж. Тебе кажется. Спрашивай.

Жена. Вопрос такой. Не удивляйся… Что бы ты сказал, Гриша, если бы ты узнал… что у нас в шкафу… прячется голый мужчина?

Пауза.

Муж. Как это?

Жена. Ну не совсем голый – в трусах.

Муж. В трусах? Ну если в трусах… (Весело, с облегчением.) Точно – в трусах?

Жена. Да, допустим, в трусах. Что бы ты сказал?

Муж. От кого прячется?

Жена. В данном случае, от тебя.

Муж. От меня… Это тест?

Жена. Да, тест. Из журнала.

Муж. Гм… Что бы я сказал?… Я бы сказал: «Ну ты даешь, Настенька!..»

Жена. Вот как. Сразу же Настенька. (Зло.) А без Настеньки никак нельзя, нет? Что Настенька, может быть, ни при чем, даже в голову не придет, да? Сразу же подозрения?…

Муж. Прости меня, но кто его в шкаф запрятал? Разве не ты?

Жена. Представь себе, он спрятался сам!

Муж. Очень трудно представить.

Жена. А то, что я – я! – прячу в шкафу голого мужчину, ты представить можешь!

Муж. Да ничего я не представляю! Это ты меня заставляешь! А я и не хочу ничего представлять!.. Зачем мне представлять голого мужчину? Да еще у себя в шкафу!

Жена. Проехали. Будешь пельмени? Предупреждаю: остыли.

Муж ест. Без аппетита.

Муж. А как я должен был сказать?

Жена. Никак.

Муж ковыряет вилкой в тарелке.

Муж. Читаешь какие-то идиотские журналы, а я виноват.

Жена. Ты ни в чем не виноват, ты просто такой же как все.

Муж. Зато ты ни на кого не похожа.

Жена. Да, это так.

Пауза.

Муж. Если бы я был как все, я бы дал ему в глаз. А тебе бы вломил сковородкой. (Пауза. Ласково.) Ну что, что я должен сказать? «Настенька, посмотри-ка, здесь кто-то есть, познакомь меня с молодым человеком»?

Жена. Он не молодой человек. Он мужчина зрелого возраста.

Муж. Я его знаю?

Жена. Нет, ты его не знаешь. Ты же не читал роман «Облом»?

Муж. Я читал роман «Обломов».

Жена. Врешь ты все, ты и «Обломова» не читал. Только щеки надуваешь: я читал, я видел, я знаю… Гд е ты был сегодня?

Муж. Я был у Рудокопова.

Жена. Слушай внимательно! И не перебивай. Представь: жена ждет мужа домой, муж где-то шляется, два часа ночи, звонок в дверь, наверное, муж пришел, впускает, а это не муж никакой, это другой, вваливается в трусах и просит убежища, за ним менты гонятся…

Муж. Ты мне что пересказываешь? Роман «Облом»?

Жена. Правдоподобно?

Муж. Не очень.

Жена. А по-моему, очень правдоподобно. Это жизнь, Гриша.

Муж. А почему он в трусах?

Жена. Он бежал из вытрезвителя. У него аффект. Понимаешь – аффект? Он трезвый, но ничего не соображает, мечется туда-сюда, туда-сюда по комнате. Как бы ты поступил на месте жены? Выгнал бы на лестницу? Сдал бы властям?

Муж. Мне себя трудно представить в такой ситуации. А зачем он бежал из вытрезвителя?

Жена. Ты не знаешь наших вытрезвителей? И ты еще спрашиваешь?

Муж. Опять?… Послушай, мы же договорились, ты никогда не будешь мне напоминать о вытрезвителе!.. Это было давно и все неправда!.. Во всяком случае, мне и в голову не приходило бежать из вытрезвителя… Нарисовали номер на ноге, положили на койку… И все. Даже выспался.

Жена. То ты, а то он. Он романист. Романы пишет! «Помогите мне, я – автор романа “Облом!”» Это репрессия, Гриша! И ты бы его выгнал на улицу?

Муж. Облом… (Задумался.) Ну и что? Что дальше?

Жена. А дальше звонок. Я говорю: «Муж».

Муж. Ты?… говоришь?

Жена. Да, я! – представь меня на месте жены! Я говорю – про тебя: «Это муж». И при слове «муж» он в панике прячется!..

Муж. В шкаф!

Жена. Ну наконец-то… Дошло!

Муж. Подожди. Ты хочешь сказать, что сейчас в шкафу кто-то сидит?

Жена. Ну, может, не сидит, может, стоит…

Муж. Подожди, ты хочешь сказать, что, если я открою сейчас шкаф, там кто-то есть?

Жена. Автор романа «Облом».

Муж. В трусах?

Жена. По всей видимости.

Муж. И можно открыть?

Жена. Можно, но осторожно. Не напугай человека.

Муж (подходит к шкафу). Так я открываю?

Жена. Если ты внутренне готов к этому, открывай. Только будь корректным. Не хами.

Муж. Вот так взять и открыть?

Жена. Гриша, я тебе все объяснила.

Муж. И он там?

Жена. Он там.

Муж. Тут подвох, тут какой-то подвох… Я не понимаю, в чем, но подвох… Итак, я открываю… А зачем?

Жена. Гриша, мы должны вместе разобраться с этой проблемой. Втроем.

Муж. Ребус какой-то.

Отходит от шкафа.

Жена. Почему же ты не открыл?

Муж. Я, наверное, идиот, извини, я не врубаюсь. И в чем же юмор, позвольте спросить?

Жена. Гриша, там находится человек, бежавший из вытрезвителя. Он испугался тебя и спрятался. Я не смогла его остановить. Он нуждается в помощи!

Муж. Это смешно?

Жена. (с раздражением). Это не смешно. А может, смешно. Кому как. Я не знаю. Ему не смешно, а мне смешно. Мне смешно, что ты мне не веришь.

Муж (недоверчиво смеется). Разыгрываешь… Как это так: «он нуждается в помощи»? А я не открою!.. Нет, нет, не открою…

Ты ведь что-то хочешь этим сказать… Хочешь – так скажи!.. Хочешь сказать, что я был не у Рудокопова?

Жена. При чем тут Рудокопов? Не зли меня.

Муж. Но я был у Рудокопова. Можешь ему позвонить. Правда, он уже спит, наверное.

Жена. И у него не работает телефон!.. Григорий, ты не веришь мне, что в шкафу автор романа?

Муж. Почему? Верю.

Жена. Нет, ты мне не веришь!

Муж. Это ты мне не веришь!

Жена. Ты поел? Если ты поел, иди спать, пожалуйста. Ты на редкость тупой.

Муж. А он останется там?

Жена. Не волнуйся, я его выпущу.

Муж. В трусах?

Жена. Я дам ему твои брюки. Потом вернет.

Муж. А почему ты ему сразу не дала мои брюки?

Жена. Не успела.

Муж. Понимаю. Пойми и ты, дорогая, ты должна это знать: из вытрезвителя сбежать невозможно!

Жена. Смелость города берет!

Муж. Нет, дорогая, легче из тюрьмы сбежать, чем из вытрезвителя!

Жена. Я не хочу больше обсуждать с тобой эту тему.

Муж. Ну конечно, она не хочет со мной обсуждать!.. Ты меня все время укоряешь чем-то. Но я был бы признателен тебе, если бы ты выражалась прямо и без всяких метафор. Рудокопов…

Жена. Замолчи! Я слышать не хочу эту фамилию!

Звонок в дверь.

Муж. Ничего себе!.. в такой час… (Впускает милиционера.)

Блюститель порядка. Старший лейтенант Здравомыслов. Приятного аппетита. Прошу меня извинить за вторжение. Надеюсь, никого не разбудил? Здравствуйте, мадам. (Мужу.) К представителям лучшей половины человечества я обращаюсь обычно «мадам», если обстановка приватна. Вы ведь не будете спорить со мной, наш язык небогат в отношении этикета.

Пауза.

Сразу хочу предупредить вас, что мое появление носит исключительно неофициальный характер, и вы имеете полное право прекратить наше общение в любой момент встречи. Я, как частное в данный момент лицо, тем не менее рассчитываю на ваше понимание и на поддержку.

Пауза.

Не подумайте, что я вас виню, скоропалительно осуждаю или таю в своем сердце некоторый запас обиды. Ни в коем случае! Напротив, по-человечески мне понятна ваша позиция, но прошу и вас войти в положение мною представляемого коллектива.

Пауза.

Муж. Какого еще коллектива?

Блюститель порядка. Работников медвытрезвителя № 2.

Пауза.

Жена. Нет, нет, это недоразумение!

Блюститель порядка. Только не спрашивайте у меня ордер на обыск, мадам! Нет ни ордера, ни понятых! Я пришел к вам, как человек к человеку. И это не фраза!

Муж. Что ему надо?

Жена. Понятия не имею!

Блюститель порядка. К сожалению, имеете, мадам, должен вас огорчить, но вы определенно имеете достаточное понятие о предмете моего беспокойства, и я призываю вас к благоразумию! Вы знаете, о чем я говорю, и вы тоже.

Муж. О чем он говорит? О чем?

Жена. Вы ошиблись квартирой!

Блюститель порядка. А вот и не так! По всем нашим данным он скрывается здесь. Нет, нет, это в порядке вещей – вы оказали приют якобы преследуемому лицу! Но фокус в том, что угроза – мнима, как ни крути, во всех отношениях. И я здесь, чтобы вы поверили в мнимость!

Муж. Какому лицу?

Жена. Не слушай его!

Муж. Он сказал, ты оказала приют – какому лицу?

Блюститель порядка. Евгению Денисовичу Хунглингеру, сбежавшему из нашего медвытрезвителя.

Жена. Ерунда!.. Бред!.. Не знаю никакого Хунглингера!

Муж (подозрительно). Это не тот ли, который написал роман «Облом»?

Блюститель порядка. Ага! Значит, знаете!

Жена. Гриша, молчи!.. Что ты суешься со своей эрудицией! Ты читал «Облом»? Не читал! Не читал, так помалкивай!..

Блюститель порядка. Если вы думаете, что Евгений Денисович подвергался насилию, это ошибка. Я не скрою, у нас есть горячие головы. Но в данном случае, он совершил ничем не спровоцированный побег, во многом вероломный, причем в тот момент, когда дверь в человекоприемник была открыта для впуска другого клиента. Поймите меня, это ЧП. Такого никогда не было! У нас остались его документы, его одежда, сумка с рукописью недописанного романа, его часы. Если я не возвращу Евгения Денисовича назад в наш вытрезвитель, завтра мне открутят голову. Нам всем устроят головомойку. (Кричит.) Евгений Денисович! Я знаю, вы здесь! Заявляю ответственно, вам ничего не угрожает! Выходите скорее!

Пауза.

Жена. Видите, никого нет.

Блюститель порядка. Я убежден, он тут. (Кричит.) Евгений Денисович! Евгений Денисович!

Пауза. Все вслушиваются в тишину.

Муж (вдруг). Не хотите ли вы сказать, что ваш… как его… Евгений Денисович прячется у меня в шкафу?

Жена. Григорий! Не суйся!

Блюститель порядка. Ну зачем же в шкафу? Я думаю, он элементарно пребывает в другой комнате. В крайнем случае, стоит за занавеской, в самом крайнем – спрятался под кроватью. Но почему именно в шкафу? Не надо доводить все до абсурда.

Муж (жене). Значит, в шкафу никого нет?

Жена. Ну что ты пристал со своим шкафом! Естественно, нет! Кто может быть в шкафу? (Милиционеру.) Мой муж ничего не знает, он только что пришел, его не было дома. Гриша, уходи, не мешайся под ногами.

Блюститель порядка. Вас не было дома? Вы недавно пришли? Так вы ничего не знаете?

Муж. Я был у Рудокопова. Впрочем, я не обязан перед вами отчитываться. И вообще, ваши документы, товарищ!

Блюститель порядка. Пожалуйста… (Дает мужу, обращаясь к жене.) Простите, мадам, я должен был предъявить сразу, как только вошел. (Мужу.) Значит, вы были у Рудокопова?

Жена. Гриша, верни удостоверение. Уходи, я сама разберусь.

Муж (сосредоточенно рассматривая удостоверение). Нет… здесь что-то не так. Уверяю тебя, что-то не так. Шкаф, шкаф…

Блюститель порядка. (забирая). А что касается шкафа, прием крайне наивный. Отвлекаете внимание, уважаемый. А нельзя ли ваш документ?

Муж. Дудки! Я у себя дома!

Блюститель порядка. Отлично. Я не настаиваю. Вы – дома. Вам малы ваши брюки, вот в чем загвоздка. Посмотрите, мадам.

Муж. Что он несет! Ты понимаешь хоть что-нибудь?

Блюститель порядка. Вам малы ваши брюки, из чего я заключаю, что ваши брюки не ваши.

Муж (опешив). А чьи?

Блюститель порядка. Мадам?

Жена. Это брюки моего мужа.

Блюститель порядка. Вот что хотел я услышать! Вы надели брюки мужа мадам!

Муж. Муж мадам – это я!

Блюститель порядка. Не смешите.

Пауза. Супруги, похоже, лишились дара речи – ошеломлены. Милиционер ходит по комнате.

Случай действительно нестандартный. Но я уже во всем разобрался. В оправдание своей медлительности, мадам, должен заметить вам, что вопреки распространенному мнению, многие работники органов правопорядка запоминают лица крайне неудовлетворительно. К сожалению, я отношусь к их числу. Нечто подобное наблюдается среди продавцов крупных универсамов. Бесконечная смена лиц, мелькающих перед глазами, угнетает некоторые участки коры головного мозга, и главным образом – ответственные за память. Скажу больше, для представителей силовых структур нашего профиля человеческое лицо – не самое главное. Мы редко смотрим на лица. Однако разденьтесь до трусов, и я не буду сомневаться ни единой секунды. Вы или не вы. Вы! Вы не были у Рудокопова!

Муж. Где же я был?

Блюститель порядка. Вы были в вытрезвителе. В нашем!

Муж. Убирайтесь вон сию же секунду!

Блюститель порядка. (поиск поддержки). Мадам?

Жена. Нет, это, правда, недоразумение…

Блюститель порядка. (с укоризной качая головой). Мадам… Разве я вас хоть в чем-нибудь упрекнул? Вы поступили гуманно.

Муж. Он сумасшедший!

Блюститель порядка. Вы, а не я, это вы, Евгений Денисович, повели себя, словно безумец! Неужели вам кто-нибудь угрожал? Неужели вы думали, что вам накостыляют?… Мы живем еще до известной степени в правовом государстве!.. Ну, спокойно, спокойно, все позади… будем друзьями… Идемте, идем… нас ждут…

Муж. Не пойду!.. Никуда не пойду!..

Блюститель порядка. Но я вас очень прошу… Я прошу вас, как читатель, если хотите, писателя… Пожалуйста… Вы побудете, и мы вас отпустим. Вам надо побыть. А иначе – абсурд.

Муж. Настя, Настя…

Жена. Гриша, он по-своему прав… пожалуй, тебе лучше пойти, как ты считаешь?…

Муж. Куда?

Жена. Ну, туда… Неважно куда… Гриша, я тебя выручу, ты не бойся, иди. Ты веришь мне? Или не веришь?

Муж. Почему я должен куда-то идти?

Жена. Ну как же ты не поймешь почему? Или ты, или не ты… Ну не будь эгоистом. Иди же. Так надо.

Муж. Я твой муж, Настя! Я трезвый!

Жена. Те м более, тебе нечего опасаться.

Блюститель порядка. Мадам, обещаю, мы вернем вам одежду вашего мужа.

Жена. Положись на меня, мой ненаглядный, и совесть наша будет чиста… (Целует мужа.)

Блюститель порядка. Клянусь, мадам, ни один волос не упадет с головы Евгения Денисовича!

Муж. Я не Евгений Денисович! Я не писал роман «Облом»!

Блюститель порядка. (с иронией). Да, конечно, вы были у Рудокопова.

Муж. Но ведь я не в шкафу! Настя, ведь я не в шкафу?!

Блюститель порядка. Идемте, идемте, там разберутся. (Уводит.)

Жена подбегает к шкафу. Трогает дверцу.

Жена. Евгений Денисович… Евгений Денисович!.. Вы спасены!

Вариант финала

‹…›

Блюститель порядка. Между тем вам малы ваши брюки, вот в чем загвоздка. Посмотрите, мадам.

Муж. Что он несет! Ты понимаешь хоть что-нибудь?

Блюститель порядка. Вам малы ваши брюки, из чего я заключаю, что ваши брюки не ваши.

Муж (опешив). А чьи?

Блюститель порядка. Мадам?

Жена. Подожди, дорогой, но эти брюки действительно не твои!

Муж. Разве?

Жена. Это брюки Рудокопова!

Муж. Не может быть!.. Я не знаю, как это могло получиться…

Жена. Так ты был у Рудокопова?

Муж. Да… но…

Жена. Ты действительно был у Рудокопова???

Муж. Настенька… я… был у Рудокопова… но это совсем не то, о чем ты подумала…

Блюститель порядка. Он был в нашем вытрезвителе!

Жена. Не рассказывайте мне сказки! Я знаю, где он был!

Муж (потерянно). На самом деле… я был в вытрезвителе…

Блюститель порядка. Что я говорил!.. Идемте, Евгений Денисович!

Жена. Какой он Евгений Денисович!

Муж. Настенька… он прав… я действительно был в вытрезвителе… Ну, что ты, Настенька, какой еще Рудокопов?… я пошутил… я не был у Рудокопова…

Жена. Был! Был! Был!

Блюститель порядка. Мадам, клянусь честью, мадам, Евгений Денисович был в нашем медвытрезвителе. Не волнуйтесь, мадам, мы вернем вам одежду вашего мужа. Идемте, идем…

Муж (торопливо). Да, конечно… идемте, идем…

Оба уходят. Жена бросается к шкафу.

Жена. (плача). Евгений Денисович… Евгений Денисович… Вы спасены!

Хорошая вещь

– Это надолго, – сказал Петя. – Э, да у них еще и светофор не работает.

– Ладно, – Лев Лаврентьевич застегнул верхнюю пуговицу на пальто. – Я пешком быстрее дойду. Здесь недалеко.

– Как хотите.

Не очень хотел. Было слякотно снаружи, мокро, грязно. Тяжелые ошметки падали на лобовое стекло, уж точно не снежные хлопья. Лев Лаврентьевич вновь расстегнул пуговицу, в машине тепло было, не выходил. Сегодня ему заплатили за статью, напечатанную еще весной в «Трудах конференции», – он уже не мечтал получить гонорар. Ехал бы на метро в родной спальный район, да вот не смог пренебречь предложением соавтора, аспирант Петя на своем «форде» отправлялся к Торговому центру. Настроение у Льва Лаврентьевича, несмотря на денежное вознаграждение, было прескверное. По правде говоря, жена его не достойна подарка – два дня они в ссоре. Мириться он сегодня все равно не намерен, а, стало быть, покупать подарок сегодня как-то нечестно – во всяком случае, по отношению к самому себе. Те м более что есть время еще. Еще три дня до Нового года…

– Вам сколько, Петя? Двадцать пять?

– Двадцать четыре.

– Ну, до тридцати можете смело не жениться. Это как минимум до тридцати.

Девушка в серебристой шубке разносила по машинам журнальчики. Лев Лаврентьевич опустил стекло. Реклама известного рода услуг. «За знакомство!» – прочитал Лев Лаврентьевич название. Как тост звучит. Вот и на обложке большегрудая блондинка топлес, широко улыбаясь, поднимала бокал шампанского. Может, у них тоже рождественская распродажа?

– Здесь всегда раздают, – сказал Петя, положив подбородок на руль, – мне и вчера на этом перекрестке дали, и позавчера… Большой тираж.

Мать честная! Да сколько же их тут! Лев Лаврентьевич перелистывал, поражаясь количеству. Фотографии размером с этикетку спичечного коробка, иногда покрупнее – по десять штук на странице – у Льва Лаврентьевича в глазах зарябило. А вот и реклама.

– «Приглашаются девушки на высокооплачиваемую почасовую работу», – читал Лев Лаврентьевич вслух. – «Независимо от результатов собеседования каждая пришедшая получает в подарок тысячу рублей». Нет, что делают! Как заманивают!

– Вы лучше тексты под фотографиями почитайте. Больше о жизни узнаете.

– «Очаровательная блондинка приглашает в гости состоятельных мужчин…» – читал Лев Лаврентьевич наугад. – «Горячая девочка подарит часы наслаждения…», «Две ласковые кошечки с неограниченными фантазиями ждут щедрого гостя…»

Открыл в другом месте:

– «Приеду с аксессуарами. Могу с подругой»… «Все кроме копро»… «Гарантирую отсутствие следов»…

– Это вы садо-мазо читаете… Страницы экзотики.

– Век живи, век учись, – пробормотал Лев Лаврентьевич. – Человечество с катушек съезжает. Давно съехало. Я таких и слов не знаю. Что такое «фастинадо»?

– Понятия не имею.

– «Пони-плей»?

– Судя по названию… кто-то лошадь изображает.

– Допустим, – согласился Лев Лаврентьевич. – «Бондаж». Я знаю, что такое бондаж.

– Слушайте, откуда вам знать? Вы с «бандажом» перепутали…

– Флагелляция – это что?

– Боюсь, что порка.

– Флагелланты… – вспомнил Лев Лаврентьевич. – В средние века были такие… Самобичующиеся… За грехи себя наказывали…

– Так те из религиозных соображений…

На одной фотографии была одетая. Причем принципиально одетая – целиком и цивильно, отнюдь не в черную кожу свирепой садистки. В свитер. Ворот свитера закрывал даже шею до подбородка.

– «Поркотерапия, – продекламировал Лев Лаврентьевич. – Избавление от депрессии, комплекса вины, душевного дискомфорта. Без интима». Нет, как это тебе нравится? Неужели кто-то пойдет «без интима»?

– Все может быть. Вы возьмите домой, с женой обсудите.

– Ха-ха, – сказал Лев Лаврентьевич, первый раз повеселев за неделю.

А что? Был бы терапевтический смысл в снятии стружки и в пилке-пилении, все бы мужья ходили здоровенькими, бодрыми, жизнерадостными и психически уравновешенными. А не подарить ли ей рубанок, большой такой рубанок со сменным модулем, или, скажем, дисковую пилу? Или аккумуляторный лобзик? Не поймет ведь. Обидится.

Самые нетерпеливые стали гудеть.

– Ну вот, – сказал Петя, – сумасшедший дом начинается.

– Петя, мы давно живем в сумасшедшем доме! Весь мир – сумасшедший дом, прости за банальность! А ты посмотри на лица прохожих, это же идиоты какие-то!.. По улице идти страшно, того и гляди тебя за плечо укусят!.. Нет, как тебе нравится? – зарубил топором нового мужа бывшей жены и съел!.. Съел!.. Съесть человека!.. А в поликлинику придешь – за больничным!.. проще дома удавиться!.. Плюс еще это… потепление климата!.. Спасибо, что подвез. Вернее, завез. Бог даст, выберемся.

Он пожал Пете руку, дверцу открыл.

– Возьмите, возьмите, у меня таких штук пять…

– Оставь, Петя, будет шестая…

– Ну, так выкиньте в урну.

Взял журнал и вышел из машины. Холодная жижа полезла в ботинки. Море разливанное чтобы дойти до берега. Не пошел – побежал, лавируя между неподвижными иномарками. Старался не касаться грязных бортов светло-серым пальто. Чавкало под ногами, брызгало из-под ног.

Тротуар уже близко был, когда едва не наткнулся на инвалидную коляску: безногий в чем-то таком камуфляжном катал себя, невзирая на хлябь, и просил милостыню у водителей.

Перешагнув недооттаянные остатки сугроба (благо ноги есть), Лев Лаврентьевич оказался на тротуаре; здесь было относительно сухо. Прежде чем отдаться людскому потоку, он обернулся: зловещее зрелище. В мозгу всплыло чудовищное слово «секстиллион». То есть «очень много», он сам не знал сколько. Не мог найти глазами Петину машину, которую только что покинул. Стояли в обоих направлениях и на трамвайных путях. Зачем автомобиль ему? – думалось об аспиранте. Он же раб его, раб.

А вот и урна. Лев Лаврентьевич, проходя, кинул в нее «За знакомство!». Попал.

Новое поколение урн теперь украшено надписью: «Люби свой город!»

А захотел бы Лев Лаврентьевич, вняв призыву, тем же манером ответить, что да, город свой любит и не сорит, интересно, этим признанием какой бы следовало украсить объект? Опять-таки урну?

«Люблю свой город» – на урне?

Некоторые несли елки. Дома искусственная имеется. Пусть украшает, раз есть желание. Кто бы подсмотрел, кто бы подслушал, из-за чего ссориться начинают, не поверил бы, что такое возможно – вдрызг! – как в этот раз: из-за глупого выяснения причин, почему Лев Лаврентьевич не знает длины окружности своей шеи. Сама-то она прекрасно знает, какова длина окружности шеи Льва Лаврентьевича, но, спрашивает себя, видите ли, почему она обязана это знать, когда он это знать не обязан. Невнимание к себе самому, по жениной логике, предполагает еще большее невнимание к ней самой, а это уже с его стороны чистой воды эгоизм, – как же тут не припомнить все обиды, накопившиеся за пятнадцать лет их счастливого брака?… Шея при чем? Наверное, рубашку с галстуком задумала подарить; пусть, хорошо, прекрасно – он на нем и повесится! Ход хотя и банальный, зато абсолютно беспроигрышный!

Сколько времени прошло – мало ли, много ли (минут, вероятно, пять) – Лев Лаврентьевич обнаружил себя в торговом зале. В неуютном царстве избыточности тщился каждый мелкий предмет, тщилась каждая бесполезность навязаться в собственность Льву Лаврентьевичу – на жену его с дальним прицелом. Он же, шедший мимо витрин, мимо полок и мимо прилавков, понимал, что лишний он здесь, на этом празднике изобилия – по крайней мере, сегодня. Ничего сегодня не способно было прельстить Льва Лаврентьевича – ни штанга для полотенца, ни держатели для туалетной бумаги, ни модули для хранения полезных предметов. Ни чехлы для подушек, ни щетки для унитазов, ни софиты для абажуров, ни табуретки для ног. Ни регуляторы для гардин, ни топоры для мяса, ни ножи для лосося, ни прессы для чеснока, ни подставки для специй, ни разделители для ящиков, ни игрушки для кошек, ни коврики для ванной, ни коробки для книг, ни книги для коробок…

Ни открыткодержатели. Ни мешочки из полиэстера. Ни чашечки с блюдцами для кофе эспрессо…

Ни даже для прихожей картины. Печать методом объемных мазков. Полный эффект оригинала.

Все раздражало Льва Лаврентьевича, но более всего манекены. Стали с некоторых пор манекены его бесить. Всех типов. Безголовые, например, – когда мода на безголовых пошла.

Но и с головами бесили – независимо от фактуры лица. Гладколицые, без глаз и ушей, без носа и рта, у которых голова, как яйцо страусиное; или с небывалыми харями инопланетных пришельцев; или, например, с нарочитыми искажениями пропорций человеческого лица – всех мастей микро– и макроцефалы; или, напротив, исполненные в крайне гиперреалистической манере, когда видны и морщины на лбу, и ямочка на подбородке, и когда перепутать легко эту нелюдь с продавцом-консультантом. Раньше были они не такими, раньше были они без претензий. Вот за что Лев Лаврентьевич их невзлюбил – за претензию! Глядя на манекен, Лев Лаврентьевич не мог не думать о человеке. Можно ли, глядя на манекен, не потерять веру в род человеческий, ибо не по подобию ли человека сотворен манекен? Вспомнилось Льву Лаврентьевичу, как по ящику некто объяснял основным свойством всех манекенов, а именно их способностью всегда функциональными быть, их же, даже раздетых, асексуальность. То есть манекен в принципе ни на что не готов провоцировать человека (кроме, конечно, покупки). Но, во-первых, это как еще функциональность понимать – может, есть и такие, для кого манекена основная функция вовсе и не быть обязательно вешалкой, а, во-вторых, вот Льва Лаврентьевича пример: если, по мысли того телевизионного умника, не способен манекен вызвать сильных эмоций, то отчего же так хочется Льву Лаврентьевичу дать манекену по морде? Не любому, допустим, не каждому, а хотя бы конкретно вот этому – что стоит в бордовой футболке и клубном шелковом пиджаке и у которого даже ресницы имеются, а взгляд едва ль не осмысленный, или хуже: едва ль не идейный? Лев Лаврентьевич сжал кулаки, но сдержался, не дал манекену по морде. Отошел. Вышел на улицу, ничего не купив.

Автомобильная пробка медленно рассасывалась.

«Забудь свой геморрой!» – призывал светящийся постер. Клинический случай, – сказал себе Лев Лаврентьевич, машинально прочитав адрес клиники. Все-таки он старался воздерживаться от чтения рекламных текстов. Не всегда получалось.

Возле «геморроя» стояла компания неопрятных молодых людей, один самозабвенно тренькал на гитаре и омерзительно блеял, думая, что поет, а его подруга, тоже думая, что он поет и что эта песнь достойна вознаграждения, приставала к прохожим с протянутой шляпой. Ко Льву Лаврентьевичу тоже метнулась, но сразу отступила, прочтя на его лице категоричное «не подаю». На самом деле, на лице Льва Лаврентьевича выражалось нечто более сложное: «Сначала играть научитесь и петь, а потом, сосунки, вылезайте на публику!» Мимо прошел, злой как черт. Почему, почему они так? Лев Лаврентьевич тоже четыре знает аккорда и может стренькать не хуже, чем тот, но почему же он ни при каких обстоятельствах никогда себе не позволит скромное свое умение кому-нибудь навязать – тем паче за мзду?! Если допустить невозможное и представить Льва Лаврентьевича за клянченьем денег (по роковой, допустим, нужде или, что допустимее, под угрозой четвертования), это будет (чего, конечно, никогда не будет) нищий, в рубище и без сапог, смиренный Лев Лаврентьевич, севший по-честному на грязный асфальт и положивший перед собой мятую кепку – но без гитары! Без песен! Без неумелых кунштюков!

И что такое «забудь свой геморрой»? Почему его надо забыть, если он уже есть? Как забыть – как сумку, как зонтик?… А это идиотское уточнение «свой»!.. Свой забыть, а чужой геморрой забывать не надо?

Он почувствовал, что, если не выпьет хотя бы чуть-чуть, то может сорваться.

Лев Лаврентьевич не стал спускаться в подземный переход, ведущий к станции метро, а, пройдя шагов двести, свернул в малонаселенный Т-ский переулок. Там, в подвальчике, размещалась рюмочная, с осени прошлого года именуемая «Эльбрусом», но по старой памяти больше известная как «Котлетная».

Не умея представить иных причин называться подвальчику «Эльбрусом», Лев Лаврентьевич полагал, что Эльбрус – это имя хозяина заведения.

Входя, мечтал о пятидесяти; у прилавка подумал о ста; стал платить и решил: сто пятьдесят. Ему дали в графинчике. Взял томатного сока стакан. Закусывать не хотелось, третий день не было аппетита.

Сел, налил себе в рюмку, разделив мысленно все на четыре. Спешить не надо. Надо с чувством, с толком, с расстановкой. Выпил, томатным запил, отглотнув понемножечку дважды. За соседним столиком двое сидели, пили пиво, на тарелке кучкой лежали щепки вяленых кальмаров. Лев Лаврентьевич терпеть не мог эту дрянь.

С тех пор, как «Эльбрусом» стала «Котлетная», котлеты здесь продавать перестали.

Закурил.

Музыки, к счастью, не было.

Впрочем, лучше музыку слушать, чем то, о чем говорили за соседним столиком. Один уговаривал другого сменить фамилию. «Ковнюков, смени, тебя же все равно все Говнюковым считают!» (То, что тот Ковнюков, понял Лев Лаврентьевич не на слух, а из контекста фразы.) Второй отвечал первому, что он и есть Говнюков, что это дед его еще до войны сменил Говнюков на Ковнюков, тогда как правильно Говнюков, и что он, Ковнюков, никогда не поменяет фамилию ни на Адмиралова, ни на Вышегорского, а если и поменяет, только обратно на Говнюкова, потому что это реальная фамилия, правильная, и надо ее уважать. Он несколько раз употреблял конструкции с местоимением «мы», но на слух уяснить затруднительно было: «мы – Ковнюковы» или «мы – Говнюковы». Наконец прозвучала фраза, надо думать, служившая девизом, с которым владелец необычной фамилии уверенно шел по жизни, бросив вызов судьбе: «Говнюков много, а Говнюков один». (Возможно, он сказал «Ковнюков один» – один черт.)

Что за хрень?… как такое можно нести?… – возмущался про себя Лев Лаврентьевич. Если так и дальше пойдет, его просто вытошнит.

Водка, правда, была ничего, а вот сок томатный ему тоже не нравился. Несоленый. Но он сам не солил – вполне осознанно. Говорят, томатный сок с поваренной солью действует разрушительно на печень.

Злил еще и тем Ковнюков-Говнюков, что Лев Лаврентьевич сам гордился всегда своим именем-отчеством. Что же тут красивого в Говнюкове, когда, если и есть что-то объективно красивое, так, конечно же, это Лев Лаврентьевич? Поразительное сочетание звуков, тончайшая аллитерация, волновые звуковые накаты: лев, лав. Лев. Лав. Ай лав ю, Лев. Ай лав ю, Лав. Ай лав ю, Лаврентьич. Женщины так ему никогда не говорили. А жаль.

Жизнь, если честно, скверно сложилась.

А жизнь всегда скверно складывается.

Как карточный домик.

Налил еще.

Спасибо родителям. Назвали Львом. Лучше и не придумаешь.

За родителей. Соком запил.

С фамилией не так повезло. Сама по себе вполне приемлемая, но в сочетании с именем как-то не очень. Лев Комаров. Семантический сбой. Что-то надо одно – или лев, или комар. Льву Лаврентьевичу фамилия Комаров с детства отравляла существование. А был бы он Говнюковым? Лев Говнюков… Страшно представить.

Теперь о политике рассуждали.

– Вот увидишь, Говнюков, первой отсоединится Шотландия. Затем – Уэльс.

– Англия первой отсоединится, – пророчествует Говнюков за соседним столиком. – Останутся Шотландия с Уэльсом без Англии.

– Да нет там никакой Англии, Говнюков, есть безымянная территория в границах Великобритании…

Достали.

Убил бы обоих.

Вошел дед бомжеватого вида. Лицо как будто знакомое, где-то Лев Лаврентьевич с ним определенно встречался. Судя по тому, что держал он в руке, а держал он в руке «За знакомство!», промышлял дедушка продажей бесплатного. Оценив ситуацию, направился к тем двоим.

– Купите за двадцать рублей, – попросил Говнюкова. – Вон какие, элитные. Одна другой краше…

– Отвали, – сказал Говнюков. – Сам ты элитный.

– Любо смотреть, – обратился дед к приятелю Говнюкова. – За десятку хотя бы.

Стоило оценить деликатность деда: десятка была той суммой, которую любой побирающийся мог просить без зазрения совести, дед же продолжал себя позиционировать как коммерсант; Лев Лаврентьевич оценил.

– Отвянь, – посоветовал говнюковский приятель.

Дед было подался в сторону Льва Лаврентьевича, но, встретившись глазами с ним, замер на месте, словно припоминая что-то, потом пугливо отвернулся и заковылял к выходу.

– Стой! – приказал Лев Лаврентьевич; он достал сторублевку и показал деду. Увидев, однако, что дед продолжает стоять на месте, сам подошел к нему.

Не столько руководствовался человеколюбием он, сколько поступал в пику Говнюкову с товарищем.

– Тебе, отец! – протянул деду.

В качестве вспомоществования.

Дед охнул, забормотал убогие слова признательности. Благородство и принципиальность были деду не чужды: он тыкал, чтобы взял, журналом во Льва Лаврентьевича, а Лев Лаврентьевич от себя «За знакомство!» отпихивал. «Перестаньте, – говорил он деду раздраженным назидательным шепотом, – мне это не надо, кому-нибудь продадите…» – «Нет!.. такие деньги заплочены… – вкрадчиво бормотал дед, – нет, нет, нет… вам нужнее, вы молодой…»

Может, на факультете работал? – все пытался вспомнить Лев Лаврентьевич, вглядываясь в желтое одутловатое лицо. Всяко бывает. Пал человек.

Изловчившись, дед согнул «За знакомство!» надвое и засунул Льву Лаврентьевичу в карман пальто, после чего стремительно уковылял на улицу.

Лев Лаврентьевич в состоянии несвойственного ему благодушия вернулся за столик. Налил себе третью. Задумался. Не этот ли тип лет пятнадцать назад читал курс основ теории управления?

– Ну ты и лох! – подал голос (громкий голос) Ковнюков-Говнюков. – Да их на перекрестках бесплатно раздают, бери сколько надо!

– Не всем, – уточнял говнюковский приятель. – Только водителям иномарок. Пешеходам не дают. И бомжам не дают.

– Вот как раз бомжам и дают. Это кто был, по-твоему? Не бомж?… Дают бомжам, чтобы они таким, как этот лох, продавали. Бомж продаст, а деньги поделят. Слышишь, лох! Ты знаешь, лох, какой ты лох? Ну ты и лох!

Оскорбление. Не только тон грязных нападок и не столько тон оскорблял Льва Лаврентьевича, сколько нелепая убежденность в том, что он способен купить бесплатный каталог сексуальных услуг. Но и тон! – тон сам собой был оскорбителен.

– Мы с вами на брудершафт не пили.

Сказав это, Лев Лаврентьевич наконец опрокинул третью рюмку, как бы показывая, что он сам по себе. В графинчике оставалось на четвертый прием.

– Да я с тобой не то что на брудершафт, я с тобой срать рядом не сяду!

Сволочь какая. Ну, погоди. Лев Лаврентьевич достал журнал из кармана, положил на стол, приступил к неторопливому перелистыванию с видом респектабельного человека, который знает, что приобрел и зачем.

– Разглядывает, посмотри.

– Дома вырежет, на стену повесит.

– Лох, лупу купи!

Спокойно! Лев Лаврентьевич вынул мобильник и, старясь как можно больше значения придать этому жесту, положил рядом с журналом. Налил из графинчика, что оставалось. Перелистнул страницу. Другую. Увидел одетую, ту. Был уже готов выпить – рука к рюмке тянулась, но – отсрочка! – мобильник взяла, не рюмку.

Почему его выбор пал на одетую? Не потому ли, что сам был одет?

– Смотри-ка, номер набирает.

Трубка:

– Алло.

– Привет! – громко и отчетливо произнес Лев Лаврентьевич. – Как дела?

– Мы знакомы?

– Вот смотрю каталог… Рассматриваю предложения.

– Хотите получить удовольствие? Или как? Удовольствие или удовлетворение?

Философский вопрос. Лев Лаврентьевич не стал вдаваться в нюансы. Хорошо бы показать говнюковским, что любая прихоть его исполняется беспрекословно.

– То, что надо, – сказал Лев Лаврентьевич. – То есть и то, и другое! Как раз в чем я сейчас в известной мере нуждаюсь. И еще самые разные штучки, вы меня понимаете. У меня много идей. В общем, спасибо.

Зря «спасибо». За что «спасибо»? И почему «в общем, спасибо»? Он почувствовал потребность явить себя перед публикой активным субъектом, по-мужски состоятельным.

– Вы не пожалеете, – сказал Лев Лаврентьевич.

Пауза длилась несколько секунд, по-видимому, высказывания Льва Лаврентьевича подвергались стремительному анализу.

– Ты тоже не пожалеешь… Возьми ручку и запиши адрес.

Лев Лаврентьевич взял ручку и стал записывать на салфетке адрес – очень небрежно, всего лишь для видимости.

Недалеко, где-то поблизости. Что позволяло Льву Лаврентьевичу сделать разговор более предметным:

– Это где обувной?

– На другой стороне. Рядом с аптекой. Вход со двора.

– Рядом с аптекой, – повторил Лев Лаврентьевич. – А я сейчас на углу… – он сказал, на каком он углу, и услышал:

– Отлично. Твоя госпожа абсолютно свободна. И ждет с нетерпением.

– До встречи, – сказал Лев Лаврентьевич.

Убрал мобильник. Выпил последнее. Ну и пусть себе ждет.

Встал и направился к двери. Если бы говнюковские так и остались молчать, он бы в дверях им сказал «до свидания». Но Говнюков не выдержал первым:

– Сто долларов, да?

– Сто евро, – и вышел, не оборачиваясь.

Уже на улице подумал, что надо было сказать «двести».

Легкая радость пробежала внезапной волной и тут же отозвалась в теле привычным ознобом: все-таки зябко.

Застегивая пальто на верхнюю пуговицу, он думал о необязательности знания длины окружности шеи для приобретения галстука. Стало быть, речь тогда шла не о галстуке. Галстук он вряд ли получит в подарок. Жизнь продолжается.

Возможностей было две: сесть на метро и отправиться домой (дома ему предстояло разобрать недоразобранные вчера антресоли…) или же натрескаться посущественнее где-нибудь без говнюковских, да так, чтобы предстать перед очами жены в предельно независимом выражении. Обдумывая преимущества второго проекта, Лев Лаврентьевич дошел до вывески «Лечение от заикания» и остановился. Что-то не верилось ему, что здесь от заикания действительно лечат. И то, что заикание в принципе поддается лечению, ему сейчас показалось очень сомнительным. Врут. Наверняка врут.

К счастью, он не заикается.

Оглянулся.

Говнюков с приятелем шли следом.

До них было метров сто, они только что выбрались из подвальчика. Из «Эльбруса». Что им надо еще? Зачем они потащились за Львом Лаврентьевичем? Пили бы пиво свое. Лев Лаврентьевич их в дурном заподозрил. Безлюдный переулок. Может, они вообразили себе, что у него денег невпроворот? Или хотят отобрать мобильник? Месяц назад какая-то мелюзга отобрала мобильник у четырнадцатилетнего племянника Льва Лаврентьевича; он не сумел защититься. Лев Лаврентьевич себя в обиду не даст.

По правую руку был сквер-садик; два фонаря бессмысленно освещали площадку, в иную погоду бывшую детской. Сейчас холодная жижа затопляла и сад, и площадку, посреди всего этого зловеще возвышалось металлопластиковое сооружение для катаний на попе, если мороз. Лев Лаврентьевич быстрым шагом смело преодолел пространство садика и вышел на весьма оживленную М-скую улицу.

Убедившись в том, что за ним не следят, Лев Лаврентьевич направился в сторону условного центра города. Автомобильное движение уже возобновилось вполне, и это угрожало обрызгиванием. Пару раз пришлось отскакивать. Иные прохожие, следуя своим путем, теснились ближе к домам. Лев Лаврентьевич подался ближе к дому и увидел того.

Он увидел того – дед изучал содержание урны. Вот те раз. Дед-то точно того. Деловито копается в урне. Ста рублей ему мало? Что же это такое? – сколько ни дай, все равно в урну полезет?

Лев Лаврентьевич поверил не сразу глазам, был момент, когда думал, что обознался, что это другой. Нет, был он. К сожалению, он. Старый знакомый.

Грустно стало. Такая тоска накатила!.. Но тоска идет за тоской. Лев Лаврентьевич прошел, не оглядываясь, – только повернул он за угол дома, как вспомнил, где и когда встречал этого деда – до этого.

Около урны! Только другой!..

Недавно совсем!

Лев Лаврентьевич так и увидел картинку: он поганый тот глянцевый в урну бросает журнал, а рядом с урной дедуся стоит – бомжеватого вида! Вот он и есть! Наконец-таки вспомнил!..

Да ведь только что было, двух часов не прошло!

А казалось, в далеком минувшем виделись где-то… На кафедре… На факультете…

Тьфу ты – да около урны!

Что же теперь получается? Получается, что бесплатный журнал сексуальных услуг, который Лев Лаврентьевич выкинул в урну, дед из урны достал? А потом извлеченный из урны журнал Льву Лаврентьевичу, как ни в чем не бывало, навязал в обратном порядке?… и Лев Лаврентьевич принял?… из урны журнал!.. Сам который в эту урну и бросил!..

Почему ж – «навязал»? Разве не Лев Лаврентьевич проявил инициативу, спровоцировав деда? Разве не сам? Не сам предложил ему разве сто несчастных рублей? В том-то и дело, что сам!

Можно и так посмотреть: деду сто рублей не нужны, раз он даже при деньгах роется в урнах, это очень важный момент, потому что тогда сто рублей вовсе не мзда и не спонсорский дар, а действительно плата. Плата за то, за что хотел ее дед получить – за бесплатный журнал! Сексуальных услуг. Изъятый из урны.

Значит, прав Говнюков: Лев Лаврентьевич за сто рублей купил бесплатный журнал.

Значит, прав Говнюков: Лев Лаврентьевич лох!

И это притом, что не знал Говнюков, откуда журнал – не знал, что из урны!.. и что сам Лев Лаврентьевич выбросил в урну!.. не знал!.. А если бы знал?

Нет, какой Лев Лаврентьевич лох, не дано даже знать Говнюкову!

Это удар. Под ногами земля пошатнулась.

Лев Лаврентьевич думал: что ж ты делаешь со мною, дедуся? Хорошо, я критичен к себе в мере той, что и к миру. А другой человек? А другой человек без морального стержня, стержня может и вовсе лишиться (речь идет о морали), потерять в человечество веру, сползя на стезю дозволенья всего, что в мозгу уродится – это ль будет не грех?

Надо думать, сто пятьдесят – оптимальная доза, когда думает мозг лучше всего.

Лев Лаврентьевич остановился.

Еще один городской сумасшедший по воде, как посуху, промчался на велосипеде; некто вышел из хозяйственного, вооруженный, как пикой, длиннющим плинтусом; проворный эвакуатор поспешно приступил к пленению неверно припаркованной «девятки», – а Лев Лаврентьевич все не мог успокоиться, все стоял на месте, не двигаясь – итожил промахи и ошибки.

Много было ошибок, начиная с той, что родился. И то, что женился. И то, что послушался Петю, соблазнился местом в машине и поехал жене за подарком (все равно ж не купил!..), и то, что журнал сексуальных услуг согласился выкинуть в урну, и то, что снова его ж и обрел… за сто рублей… но и это не все! То, что он позвонил той «одетой», это тоже ошибка! И серьезнее всех!

Глядя на водосточную, словно вспотевшую трубу, он осознавал всю серьезность последней ошибки.

Его мобильник засвечен. Он попал в базу данных. Его теперь просто найти. Естественно, будут искать, обязательно будут искать. Вызвался и не пришел. Сексбизнес не прощает обмана. По существу, он поступил, как телефонный хулиган: сделал фиктивный заказ (или правильно как называется?), только это не то, с чем допустимо шутить. Возможно, она отказала другому клиенту, рассчитывая на скорый визит Льва Лаврентьевича, следовательно, Лев Лаврентьевич причина ущерба, урона, потерь – как моральных, так и финансовых. Даже больше финансовых, чем моральных. Ему позвонят и спросят, где он. И объяснят, что за базар принято отвечать. Как бы то ни было, теперь от него не отстанут. Ему будут звонить и предлагать услуги известного рода. Даже ночью. Нет, именно ночью. Когда он спит (или не спит) в одной постели с женой. Которой не купил сегодня подарка.

Через перекресток проехали одна за другой снегоуборочные машины. Зачем – если сугробы растаяли?

Один выход – заказ отменить. Сейчас же. Пока ему не позвонили оттуда.

Не ждать оттуда звонка.

И он позвонил – отменить.

– Опять я, – сказал Лев Лаврентьевич.

– И где ж мы гуляем?

– К сожалению, обстоятельства изменились. Я не смогу.

– Что значит «я не смогу»? Где-то бродите рядом, и вдруг «не смогу»?! Что за дела. Приходите, не пожалеете. Нам никто не помешает. Я жду. Давайте, давайте.

– Вы действительно избавляете от депрессии? – спросил Лев Лаврентьевич, потому что ему действительно было интересно услышать ответ.

– И от комплекса вины. И от дискомфортных переживаний.

– Получается?

– Еще как!

– Позвольте сознаться: не верю. Никому не верю, а вам особенно.

– Миленький, да ведь это ж надо на себе испытать, прочувствовать, а уж потом – верю, не верю. Я высшей квалификации терапевт. Я работаю с гарантией как никак.

– Но без интима, – попытался поддеть ее Лев Лаврентьевич.

– Только не говори, что тебе нужен интим. Солнышко, тебе общение надо, а не интим. Я ведь знаю, с кем дело имею.

– А в чем гарантия, интересно? (И действительно: в чем, интересно, гарантия?)

– Месячная отсрочка от суицида после одного сеанса.

Звучало весомо.

– Блин, – оценил гарантию Лев Лаврентьевич. И услышал:

– Ну ладно по телефону трепаться. Адрес напоминаю.

Напомнила.

А почему бы и нет? Даже интересно с ней пообщаться. Все новые впечатления…

… Дверь открыл шкаф – широкоплечий, широкоскулый, и глаза у него были расставлены тоже предельно широко. Бритым наголо был.

Смерив взглядом Льва Лаврентьевича, он громко сказал: «Твой!» – и удалился на кухню.

Из комнаты вышла – Лев Лаврентьевич сразу узнал в ней «одетую» – полная женщина лет тридцати пяти-сорока, губы накрашены, стрижка каре; «одетая» была одета в спортивный костюм сочно-синего цвета и походила на ветеранку большого спорта – всего более на бывшую штангистку в среднем весе.

– Ну-с, в чем же наши проблемы?

– В смысле? – спросил Лев Лаврентьевич.

– Угрызение совести? Ощущение невыполненного долга? Нравственные страдания из-за собственного несовершенства? Нет? Пальто, будьте любезны, сюда. У вас что, вешалка оторвалась? Почему не пришито? Жена есть?

– В общем, да, – пробормотал Лев Лаврентьевич, повесив пальто на петельку для верхней пуговицы.

Интервью продолжалось:

– Я хочу знать причины депрессии. Что не устраивает?

– Меня все устраивает… но как-то все не так… неправильно как-то…

– Чувство вины?

– Да нет никакого чувства вины… Ни перед кем я не виноват…

– Ну конечно. Претензий к миру у нас больше, чем к себе. Во всем у нас человечество виновато.

– В целом у меня к человечеству нет особых претензий, разве что к отдельным его представителям есть, и большие… Но с другой стороны, согласитесь, в каком-то смысле человечество наше… увы, увы…

– Человечество – увы, а вы – ура.

– Да как раз не ура. Было бы ура, я бы с вами не разговаривал.

– Что пили?

– Водки… немного.

– Три тысячи, – сказала «одетая».

Он знал, что дорого будет. Отступать поздно. Достал деньги, она спрятала ассигнации в карман спортивных штанов.

– Будешь называть меня госпожой.

«Резковата», – подумал Лев Лаврентьевич.

Он хотел еще немного пофилософствовать на тему изъянов человечества, но госпожа спросила:

– Чашечку кофе?

– Да, чашечку кофе, если можно.

– А кто сказал, что можно? Я спросила, хочешь или не хочешь, а можно или нельзя, это не тебе решать, понял, урод? Что глаза вылупил? Руки по швам! Шагом марш в комнату!

Ноги сами развернули Льва Лаврентьевича, как ему было приказано, и повели в комнату едва ли не строевым шагом. При этом Лев Лаврентьевич наклонил голову, словно боялся удариться об косяк. Или получить по затылку.

В глазах у него потемнело – не то от страха, не то от предощущения недоброго чего-то, не то от понимания, что что-то не то. Однако заметить успел: комната как комната – торшер, небрежно застланная кровать, стол, на столе грязная скатерть, тарелка, на тарелке очистки банана. Орудий пыток он не заметил. Обыкновенная комната.

– Ты, наверное, решил, я шуточки шутить собираюсь? Я тебе покажу шуточки! Доска у стены – взять доску!

Взял.

– Положи концом на кровать! Не этим, тем, придурок! А этим сюда упри, в ножку шкафа! Расторопнее, бестолковщина!

Суетясь, Лев Лаврентьевич выполнял приказания.

– Ты почему, урод, в ботинках вошел? Не знаешь, где ботинки снимают? Может, тебя пол вымыть заставить? Я быстро!.. Что стоишь? Снимай здесь, раз вошел!.. Брюки снимай! Пиджак можешь оставить…

Лев Лаврентьевич залепетал что-то о несимметричности, не в том плане, что оставить пиджак в отсутствие брюк это явная асимметрия, а в том плане, что как же насчет солидарности быть, когда одна в штанах, а другой как бы нет…

Тут госпожа совсем рассвирепела:

– Ты мне что, гад, раздеться советуешь? Ты еще вякнуть посмел? Слушай, умник, если хочешь сказать, прежде скажи: госпожа, позвольте сказать, а сказать тебе или не сказать, это уже мое дело!.. Что уставился, как олигофрен? Сволочь, ты снимешь брюки или нет? До трех считаю! Раз… два…

Неизвестно, что бы случилось при счете три (может быть, выскочил бы тот, широкоплечий…), но Лев Лаврентьевич успел предупредить свою госпожу – брюки с трусами мгновенно снялись.

– Лицом вниз на доску! – скомандовала госпожа.

Лег. Он бы и без команды лег.

– Розги? Плетка? Линейка? Бамбук? Солдатский ремень?

Он понимал, что ему предлагают выбрать, но предпочесть одно другому он был не способен. Он хотел сказать: подождите, вряд ли я мазохист, ничего мне такого не требуется, просто я хотел побеседовать… Только онемел у него язык во рту, ничего внятного не мог Лев Лаврентьевич высказать.

– Рекомендую розги. Свежие, неиспользованные.

Слышал: она переставляет ведро (входя в комнату, он ведра не заметил). Неужели розги в ведре?

Его даже в детстве никогда не пороли, даже во втором классе, когда в паспорт дедушки он зачем-то вклеил почтовые марки…

Но ведь черным по белому было: «поркотерапия» – сам же читал! Чему теперь удивляться?! Или ты настолько во всем разуверился, что даже не веришь печатному слову?…

В воздухе свистнуло, и ему обожгло.

– А!

– Нравится? Я тебе покажу, что такое депрессия!

– А!

– Я тебе покажу, как сопли пускать!

– А!

– Я тебе покажу…

Но прежде, чем его в четвертый раз стегануло, Лев Лаврентьевич закричал, словно звал он на помощь:

– Аааааааа!

Ответом ему был громкий и резкий визг, явно не госпожой издаваемый.

– Зараза! – сказала мучительница.

Повернув голову, увидел что-то круглое на стене – вроде кастрюльки, и над этим предметом металось визжащее существо.

– Барометр, – сочла возможным пояснить госпожа. – При резком звуке выскакивает обезьянка. Если хлопнуть в ладоши или крикнуть, как вы. Это мне муж подарил.

И вовсе не властным был сейчас ее голос, а просто громким, чтобы обезьянка не заглушила слова. В голосе госпожи Льву Лаврентьевичу даже почудилась нотка нежности, но, возможно, только почудилась, хотя, как знать, как знать…

Обезьянка замолкла.

– Госпожа… вы замужем?

Должно быть, она поняла, что дает слабину, и, собрав волю в кулак, вновь остервенела.

– Я тебе покажу замужем!.. Я тебе покажу, что такое семейные узы!.. Я тебе покажу, как жене изменять!..

Ему бы сказать, что он не изменяет жене, разве что только сейчас, если это можно назвать изменой, – но нельзя, определенно нельзя, ибо сказано ж: «без интима»! Ему бы объяснить… да как тут объяснишь, когда:

– Вот тебе!.. Вот тебе!.. Вот тебе!..

– Хватит! – взмолился Лев Лаврентьевич, боясь вспугнуть обезьянку. – Довольно!

– Молчать!.. Ты еще и на двадцать зеленых не получил!.. Получай!.. Получай!.. Получай!.. Нет, вы видали такого, он решил, я деньги просто так беру?! Я тебе покажу «хватит»!.. Я тебе покажу «довольно»!.. Вот тебе, гад!.. Вот тебе, гад!.. Суицид, говорит!.. Жалобы на жизнь, говорит!.. Падение нравов, старый хрен, говорит!.. А за кого ты голосовал, ублюдок?… Я тебя научу, за кого голосовать!.. Я тебя научу не ходить на выборы!.. Я тебе покажу падение нравов!.. Я тебя научу любить человечество!..

– Госпожаааа!.. – простонал Лев Лаврентьевич и ойкнул, как икнул; это был последний хлест.

Выбившись из сил, госпожа тяжело опустилась в кресло. Он робко сползал с доски, боясь быть остановленным. Поспешно натянул трусы, брюки. Застегивался.

– Меня даже в угол никогда не ставили, – сказал Лев Лаврентьевич и всхлипнул.

– А зря.

Без ненависти сказала. Человеколюбиво.

Заправлял рубашку, не глядя на госпожу. Слышал, как она тяжело дышит. Все-таки скользнул взглядом: толстая, ручищи – во! Подумал: и хорошо, что без интима.

– Я на массажистку училась. Только сейчас этих массажистов хоть жопой ешь. Пришлось переквалифицироваться на психотерапевта. Кофе хотите?

– Нет, нет, благодарю.

– Сеанс окончен. Могу угостить.

– Спасибо, я пойду.

– Будет плохо, милости просим. – И уже в дверях: – Постоянным клиентам десятипроцентная скидка.

На воздухе было свежо, прохладно. Он подставил лицо сверху падающему – на сей раз это был снег. Пешеходы повеселели и подобрели. Все было вокруг не таким, каким было давеча. Было лучше и чище. Изнутри тоже чем-то необыкновенно чудесным, казалось, высвечивалось, и легкость в груди такая была, словно взлетай. Всех прощаю и меня простите. Аппетит разгорелся. Денег хватало на метро и на сосиску в тесте. Сначала сосиску в тесте, а потом уж в метро. Домой, домой!.. Ничего, завтра займет. Купит ей барометр с обезьянкой. Хорошая вещь.

Белые ленточки

Ксюшу укусил клещ.

Уж лучше бы два клеща укусили Глеба. Он так и сказал: «Лучше б меня два клеща укусили».

Клещевая атака на Ксюшину ягодицу была позловреднее почти непрерывного дождя, со среды до пятницы омрачавшего всем пятерым отдых. И вовсе не потому, что клещ обязан был быть инфицирован вирусом энцефалита – в это никто кроме Ксюши не верил, просто надо знать, какая Ксюша ранимая.

Даня и Таня, а также дизайнер Зайнер, не говоря уже о Глебе, пытались, кто как мог, успокоить укушенную Ксюшу, – дизайнер Зайнер, например, сказал, что его каждый год клещи кусают, и ничего, до сих пор жив, но Ксюшу слова утешения, от кого бы ни исходили они, только еще больше расстраивали, – она так поняла, что к судьбе ее все одинаково равнодушны, никто, никто, даже Глеб, не любит ее, и рыбная ловля им куда важнее Ксюшиной жизни. Всем стало понятно: отпуск подпорчен.

А ведь дни предвещались очень хорошие. Уже ночью прекратился дождь, к полудню на небе ни тучки не было, ласточки летали высоко, обещая и назавтра отличную погоду, и солнце, добросовестно весь день сиявшее, не за тучу в конечном итоге село, а по чистому небу сползло, и стрекотали в поле кузнечики, что тоже очень хороший знак. Тогда на закате и обнаружился клещ. Ксюша полезла в палатку снять наконец купальник и нащупала рукой на левом полупопии рядом с резинкой, то бишь на границе, где загар переходит в сокровенную белизну, лишнее что-то, чего раньше не было, – не то родинку, не то болячку. С помощью зеркальца установила истину:

– Глеб! Ты где бродишь? В меня клещ вцепился!

Клещ был большой, напитавшийся, величиной уже почти что с брусничину, знать, ловил он свой кайф неутолимый часов уже пять-шесть, а поскольку зеркальце немного искажало действительность в сторону увеличения размеров объектов, клещ показался Ксюше сущим чудовищем. Почему она его раньше не заметила, Ксюша не понимала.

Вытаскивали всей командой – методом утопления клеща в подсолнечном масле. Полагали, что, когда клещу нечем будет дышать (а дышал он, покуда кусал, предположительно задом), он сам изымет свою головку из тела Ксюши. Есть такой способ, хотя и небесспорный. Непосредственным исполнителем взялся быть, естественно, Глеб, Таня светила фонариком, а те двое давали советы. Все Ксюшу согласно подбадривали: клещ-де напился уже, сейчас выйдет сам. Но сам отчего-то выходить не торопился, несмотря на то, что все полупопие Ксюши уже было заляпано маслом. Пришлось Глебу вооружиться иголкой и пинцетом.

– Ты мне все расковыряешь там! – хныкала Ксюша. – Постарайся, чтобы там не осталась головка…

– Лежи спокойно, – приказал Глеб.

В конце концов клещ был извлечен и помещен в стеклянную баночку – для будущей экспертизы. Ксюша долго рассматривала вредителя, не веря, что головка при нем.

– Точно, энцефалитный.

– Маловероятно, – сказал Глеб.

По идее, надо отправить в лабораторию. Но, во-первых, завтра воскресенье, а во-вторых, еще как добраться хотя бы до районного центра? Пробный выезд из низины не удался сегодня ни Глебу, ни Дане – машины и того и другого решительно буксовали сразу же за ольшаником на первом подъеме. По лесной трехкилометровой дороге до грунтовки после дождя тем более невозможно будет проехать. То, что они все в западне, стало ясно им в среду еще, когда разверзлись хляби небесные. Оставалось уповать на сухую погоду (за сегодняшний, первый по-настоящему солнечный день уже заметно подсохло), в худшем случае – на помощь трактора, за которым, если что, придется чапать по грязи в поселок.

В обычных полевых условиях – ничего особенного, веселое приключение. Но когда ЧП, это проблема.

Самая большая проблема в том, что это проблема с Ксюшей.

Лучше бы двадцать два клеща, двести двадцать два клеща укусили Глеба.

– Больше чем уверена, энцефалитный. Я так и знала, что этим кончится. И не надо меня успокаивать! А где вы раньше были? Он меня несколько часов кусал, а вы никто даже внимания не обратили, как будто меня рядом не было. Так и помрешь, никто не заметит.

– Ты, конечно, всем хороша, – отвечал Даня с напускной серьезностью, – но подумай сама, как вот лично я заметить мог?

Я скромный, стеснительный. При всем к тебе уважении, при всем тебя обожании от попы твоей неповторимой глаза отвожу. Или ты думаешь, я только на нее и смотрю?… А Глеб еще? Вдруг ему не понравится?

– Хорошо бы без пошлостей, – сказала Таня.

– Видишь, Таня тоже ревнивая.

Это уже был разговор за водочкой, у костра. Туман с озера надвигался на берег. Звезды зажигались одна за другой. На складном столике дымила спиралевидная противокомарная вонючка. Пили из принадлежащих дизайнеру Зайнеру металлических дорожных стопариков, способных вкладываться один в другой (когда их вкладывали) и находить место в кожаном чехольчике.

– Выпей, Ксюша, и не думай о грустном, алкоголь любую заразу убьет.

Ксюша выпила и ушла спать в палатку, досадуя на несерьезное отношение к ее злоключению. В этом уходе никто не приметил демарша. Спальный мешок по случаю теплой ночи она обратила (мешок позволял) в одеяло. Она слышала, как говорили у костра о малозначительных предметах, но только не о клеще. Таня чему-то смеялась. Чоканья, хотя и не были слышны, угадывались безошибочно. После одного Глеб сказал, что в понедельник поедут. Он сказал, что если дорога подсохнет. «Если!» – повторила про себя Ксюша с обидой.

А потом они обнаружили, что бутылка была последней. Долго не могли поверить тому, долго искали, хлопали дверцами обеих машин. Решили, что дождь виноват, он, затяжной, сбил всю компанию с ритма, со счета… Так вам и надо, думала Ксюша.

Тушили костер. По местам расходились.

Дизайнер Зайнер долго боролся в своей палатке с бытовыми трудностями, невнятно комментируя скромные, но убедительные победы. Из палатки Дани и Тани раздавались их веселые пререкания. Одного только Глеба где-то носило. Он мог пойти в поле на звезды смотреть, это вполне в Глебовом стиле, а мог отправиться за камышовую заводь с фонариком, там у них приманка для раков. Ксюша ждала. Он явился, когда уже все угомонились. Ксюша хотела сказать, чтобы не привлекал фонариком комаров, но сдержалась: пусть будет им хуже обоим, раз не мыслит мозгами. Он лег, помолчал, потом, никудышный психолог, надумал к ней приласкаться, Ксюша гыкнула на него, и он сразу отстал.

Посреди ночи Ксюшу разбудил истошный вопль из леса. Будто кричала женщина, причем сумасшедшая, потому что это были не крики о помощи, не крики от боли и не что-нибудь другое умом объяснимое, а что-то совершенно бессмысленно беспричинное, если только в том не было умыслу всех напугать. Но все спали, одна Ксюша проснулась. Наверное, ночная птица, быть может, филин, иначе надо признать, что безумная баба ходит по лесу и зачем-то кричит, но разве так кричат птицы в наших краях, даже ночью, если это действительно птица? Глеб похрапывал безмятежно, и, как ни хотелось Ксюше его разбудить, она не стала будить Глеба. Она спряталась под одеяло с головой и стала думать: а пусть, пусть придет эта сумасшедшая баба с острым ножом и всех зарежет к чертям, так нам и надо. Вот так!

Ксюша встала последней, когда солнце уже раскалило палатку, так что больше не было сил прятать в спальный мешок от назойливой мухи лицо. Она попыталась муху поймать и вспомнила сразу, что на ночь выпила водки – всего-то делов, стопку-две, а чуть-чуть повело. Куда-то зеркальце запропастилось, Ксюша даже заглянула под надувной матрац, но не идти же к тому круглому, что висит с рукомойником на одной березе, – Ксюша очень тщательно ощупала рукой место укуса и, воздержавшись от выводов, решила пока ограничиться одним только этим тактильным исследованием.

Все уже позавтракали, а Таня мыла посуду.

Могли бы и разбудить.

Дизайнер Зайнер сумел уже поймать щуку на спиннинг и клятвенно обещал поймать еще одну – на уху.

Белый самолетный след на небе, как заметил Даня, быстро рассеялся, а значит, верно вчера решили: погода будет что надо.

Вчера в новостях говорили, что не допустят дождь над Москвой, а стало быть, торжествам и гала-концерту быть.

На самом деле, хорошо отдыхать без новостей. Что, собственно, они, по большому счету, и делали.

Глеб призвал снарядить экспедицию за грибами. Кому-то одному надо остаться в лагере. Дизайнер Зайнер с удовольствием останется в лагере и будет чистить четырех щук, которых он непременно поймает.

Таня увидела, как переплывает озеро уж. Кто бы мог подумать, что ужи на такое способны? Голова ужа высовывалась из воды. На ужа пошли все смотреть, кроме Ксюши.

Ксюша доела пшенную кашу. Специально для нее, чтобы не остыл, около костра был оставлен чайник.

Неожиданно перед всей компанией образовался незнакомый человек лет сорока пяти, первое, что в глаза бросилось всем, – это его клочковатые усы и кудрявые рыжие брови, а уже потом – кожаная сумка-планшетка на ремне через плечо. На нем была форма какого-то непонятного ведомства, но она так сильно выцвела, что надо было еще догадаться, форма ли это. Никто не заметил, как он спустился в низину.

– Здравствуйте. Я инспектор леса. Вот мое удостоверение. Извольте заплатить за отдых.

В какой степени инспектор леса был инспектором леса, это еще вопрос; по вескости представления был он не просто инспектор леса, был он – Инспектор Леса.

Было похоже на шутку.

– Что еще за фокусы? – возмутился Даня. – Почему мы должны платить?

– Да, – возмутилась Таня, – согласно какому правилу?

Инспектор Леса достал из сумки блок отрывных квитанций.

– Согласно постановлению районной администрации за номером двести двадцать семь. Могу предоставить текст документа. Коллеги! – обратился Инспектор Леса к собравшимся. – Прошу не пугаться, сумма терпимая, не кусачая! Сколько вас? Пятеро? Сколько полных дней проживаете? Сколько предполагаете жить?

Он довольно проворно – причем в уме – перемножил число людей на число дней и на тарифную ставку в рублях. Отчитался по результату:

– Пятьсот сорок рублей. Если есть калькулятор, проверьте.

– Кредитки не принимаете? – пошутила Таня, ставя на стол стакан с вымытыми ложками.

Дизайнер Зайнер заплатил за всех, сказав «потом разберемся».

– Вот квитанция. – И с небольшим опозданием Инспектор Леса ответил: – А что до кредиток, то нет.

Ксюша спросила:

– Вы не знаете, кто кричит по ночам женским голосом?

– Ты о чем, Ксюша? – удивился Даня. – У нас только ты да Таня могут кричать женским голосом.

– Очень смешно. Скажите, пожалуйста, этой ночью, когда мои товарищи спали, кто-то кричал в лесу, словно женщина. Это филин?

Инспектор Леса, похоже, прочно дружил с арифметикой и любил числа, он сказал:

– Сорок процентов из пятидесяти это филин.

– А остальные… десять? – спросила Ксюша.

– Остальные десять – кто-то другой.

– А скажите, пожалуйста, меня вчера укусил клещ, есть ли здесь разносчики энцефалита?

– Точной статистикой не располагаю, но имеются случаи. В прошлом году часто случалось.

– Ну, «часто случалось» это единицы все-таки, – встрял Глеб. – На тысячу укусов один опасный.

– Да, примерно так, – прикинул Инспектор Леса. – Один процент из пятидесяти.

– Странно вы как-то считаете, – сказал дизайнер Зайнер. – Вы хотите сказать, два процента из ста?

– Просто два процента, – сказал Даня.

– Из ста?

– Ясно, из ста.

– А он говорит, из пятидесяти.

Инспектор Леса не спорил. Он сказал примирительно:

– За каждым процентом стоит человек.

Дизайнер Зайнер и Даня переглянулись, Глеб почесал затылок.

– Правильно, – сказала Ксюша, – а есть ли в Первомайске санэпидемстанция… или не знаю что… лаборатория, куда бы можно было сдать клеща на анализ? Ну и самой показаться врачу?

– Зачем тебе Первомайск? – спросил Глеб. – Завтра понедельник. Подсохнет – и поедем в областную больницу. Сто километров каких-то. Потом вернемся.

– Завтра будет поздно, солнце мое. Необходимо сегодня, – сказала Ксюша. – Ходит ли сегодня автобус в Первомайск?

Инспектор Леса ответил загадочно:

– Полагаю, что есть. При больнице.

Все напряглись. Следовало догадаться, что это ответ на первый Ксюшин вопрос (о наличии санэпидемстанции в Первомайске); потом он сказал об автобусе:

– По расписанию – да.

– Вы знаете расписание? – спросила Ксюша.

– Конечно. – Инспектор Леса обратился к Дане и Глебу: – Три раза в сутки: утром в семь пятьдесят, днем в двенадцать тридцать и вечером…

– Извините, им не интересно. Пожалуйста, мне. Клещ укусил – только меня.

– Ну зачем же ты так, – сказал Глеб.

Глядя на Ксюшу, Инспектор Леса продолжил:

– … и вечером без десяти шесть. Если пойдете, остановка рядом с карьером, отсюда километра три с половиной. Хотя сегодня может и не быть дневного. Вы же знаете, какой день. В деревнях все по домам сидят. Ждут, когда привезут листы. И потом – телевизор… Программа… Но по расписанию – да.

Вновь подошла Таня (пока говорили, она отлучилась к машине за кремом против загара):

– А вы – уже?

– Мне не в чем каяться, – обратился Инспектор Леса ко всем присутствующим.

Усмехнувшись, Даня Глебу заметил:

– Что-то в этом есть диссидентское.

– Нонконформизм какой-то, – отозвался Глеб.

– Это как посмотреть, – сказала Таня, выдавливая из тюбика на ладонь.

Инспектор Леса сказал:

– В волости праздничный концерт днем, но у них свой автобус от администрации. В любом случае попутку всегда можно поймать.

– А вы сами пешком? – Ксюша спросила, не взяв у Тани протянутый тюбик.

– Я сам – да. На машинах сюда редко добираются. Счастливо отдохнуть. Ушел.

То есть это он так сказал о себе: «Ушел».

И действительно, Инспектор Леса – ушел.

Даня, Таня и дизайнер Зайнер долго еще обсуждали встречу с Инспектором Леса, его непрямолинейные высказывания, а также его гражданскую позицию в свете общественных настроений последнего времени.

Ксюша демонстративно пошла готовиться идти пешком, – демонстрация была замечена только Глебом, он поспешил за Ксюшей в палатку. Потому что идти пешком был не готов.

– Ну и что ты придумала? – спрашивал Глеб, сидя перед ней на корточках: Ксюша лежала на спине с поднятыми ногами и напяливала на себя тугие джинсы вместо только что снятых шорт. – Я что, тебе несчастья желаю? В чем дело? Ты так себя ведешь, словно все виноваты, что клещ укусил именно тебя.

– Где клещ? – спросила железным голосом Ксюша.

– В баночке.

– Где баночка с клещом?

– В кармане рюкзака. Сегодня в Первомайске ничего не работает! Завтра поедем на машине!

Она его, конечно, не слушала.

Вслед за Ксюшей Глеб вылез из палатки, «ну ладно» сказал. Пошел к друзьям договариваться, что купить. И относительно водки – сколько.

Когда миновали первое поле, Глеб догадался посмотреть на часы – было без пяти одиннадцать. Рано вышли, – за сорок минут до карьера дойдут и будут целый час ждать автобус.

Глеб знал цену Ксюшиной раздраженности. Собираясь куда-нибудь, они не могли не поссориться, но как только отправлялись в путь, немедленно забывали о разногласиях, как будто и не было ничего. В дороге, если и ссорились, то только во время остановок, не считая тех редких случаев, когда Ксюше дозволялось сесть за руль (тут она получала от Глеба по полной программе, смиренно терпя). Почему передвижение в пространстве, независимо от способа и цели передвижения, действовало на Ксюшу умиротворяюще, дисциплинирующе, а в плане психического здоровья даже целебно, Глеб объяснить не мог, но было бы глупо ему этим не пользоваться. Он знал, что Ксюша рано или поздно повеселеет. так вроде бы и получилось, когда колея, вдоль которой они, обходя лужи, шли полем по направлению к лесу, обнаружила приблизительное сходство с дорогой. Ксюша словно выдохнула – и таким замечательно отрезвляющим выдохом, какой только и ждут, когда говорят: «Выдохни!». А развлекла ее не какая-нибудь природная достопримечательность, но собственная забывчивость: она не узнавала пути, уже преодоленного ими прежде в другом направлении на машинах. «Неужели мы ехали здесь?» – сказала она, самокритично улыбаясь (вероятно, своей способности не замечать очевидного). Впрочем, сегодня ее веселости – это Глеб почувствовал сразу – оттенок обреченности все же будет присущ.

– Извини, я вспомнила, просто у меня двоюродный брат умер от энцефалита.

– Во-первых, почему «извини»? Во-вторых, как это «просто»? В-третьих, ты никогда не говорила этого.

– Или троюродный. Даже не знаю, как его зовут. Я еще на свет не появилась. Просто вспомнила, кто-то из родни умер от энцефалита ребенком.

– Прямо сейчас вспомнила?

– Ну да. А что такого?

Он не сказал, что думает. Умереть мог, но, если бы действительно умер, сразу бы вспомнила. Еще вчера.

– Что же, по-твоему, я придумываю?

– А зачем ты наплела про женщину, которая кричала в лесу?

– Ты ничему не веришь, – сказала Ксюша.

Веришь, не веришь. Какая разница, чему верит Глеб и чему он не верит? Да мало ли чему он не верит? Он, например, не верит в искренность тех, кто называет ее куколкой, потому что он знает, как им обоим завидуют. А притом что глаза у нее огромные и что искусственная блондинка, каждому, верит он, видно за версту, какая она непростая, нетривиальная, нестандартная.

Или вот, например, Глеб не верит тому, что Ксюша способна состариться. Разумеется, все стареют. Он может легко представить стариком себя: лысым, сутулым, хромым. Он даже может, дурачась, убедительно изображать из себя мемекающего маразматика. Но он не может представить старухой Ксюшу.

А еще он верит ее поощрительным откровениям, этим ее «ни с кем как с тобой», потому что он верит в себя и не верит, что она знает по-настоящему правду, потому что откуда ж ей знать, если у нее, верит он, было других с гулькин нос и никогда больше не будет.

Верит он Ксюше по крупному счету, а не верит по мелочам. Иногда «мелочи» выводят его из себя, особенно, когда Ксюша на них с упорством настаивает, но чаще он воспринимает их как занятную данность. Единственное, в чем не всегда Глеб уверен, это верит ли она сама своим выдумкам, – иногда он верит, что да, иногда он верит, что нет.

Дошли до щебенки. Автобусная остановка была обозначена бетонным сооружением, похожим на коробку, опрокинутую набок.

Карьер напротив остановки был весьма живописен. По краям карьера высокие сосенки кривыми корнями цеплялись за кромку обрыва. Судя по заржавелости оставленных внизу железяк, карьер уже давно не разрабатывали.

Захотели подняться, посмотреть с высоты на окрестности.

По левому склону огромные проплешины были покрыты мягким мхом.

Ксюша шла впереди. Глеб почувствовал потребность сказать хорошее.

– Как твой укус?

– Тебе интересно?

– Было бы неинтересно, не спрашивал бы.

– Откуда я знаю. Мне же не видно.

– Дай я посмотрю.

Она, не оборачиваясь, остановилась, расстегнула ремень и приспустила на одну сторону джинсы, – он увидел красное пятнышко. Подошел поближе, присел, приблизился глазами к нему. Прикоснулся губами и обнял ее ноги. Посмотрел наверх.

Она глядела вниз через плечо – снисходительно-укоризненно.

– Хочешь, я исполню брачный танец? – спросил Глеб.

– Ты хочешь меня рассмешить? – но она и без того рассмеялась, а это означало, что и танца не надо. – У тебя одно на уме, – нашла она необходимым зачем-то сказать и сама поняла, что произнесла ну очень истертую фразу, миллиарды раз на всех языках мира уже прозвучавшую до нее – может быть, даже больше раз, чем «я тебя люблю». – Какая чушь! – и, бросая вызов зазевавшимся комарам, стянула с себя футболку.

Комары, муравьи, клещи те же – все эти представители мелкой фауны просто не успели опомниться.

Мушки, мошки, травяные блошки.

Все зазевались.

Так ведь не в Индии живем.

Собственно говоря, как нечто автобусоподобное проехало по дороге, слышали оба, но что тут можно поделать? Ничего ровным счетом нельзя поделать.

Ксюша, Ксюша.

Глеб, Глеб.

По этому склону рос еще ландыш. Ландыш уже отцвел. Ландыш украшали большие бледные ягоды.

– Съешь одну ягоду и умрешь.

– Хочешь, съем две ягоды? – спросил Глеб.

– Два раза умрешь, – сказала Ксюша. – Не ешь.

Так и не поднялись наверх.

Смешнее всего было потом читать корявые надписи на бетонных стенах автобусной остановки. Ничего смешного в надписях не было, но почему-то было смешно. Ксюша подбивала Глеба что-нибудь изобразить свое, она даже нашла свободное место. Глеб достал шариковую ручку, но и первую букву не сумел вывести – ручка не хотела писать.

– А что бы ты написал? – спросила Ксюша, когда Глеб отказался уже от затеи.

– Не скажу.

И сколько она ни пытала его, не сказал.

Скоро стало понятно: дневной автобус не придет, ибо то, что проехало тогда, было скорее всего автобусом.

– Но как же так? – изумлялся Глеб. – Где логика?

Он легко мог представить, как опаздывает автобус на полчаса, но чтобы автобус прошел на полчаса раньше, этого он представить не мог.

– Или тот злодей нам сказал неверное время?

– Он мог ошибиться в любую сторону. Если прошел действительно наш автобус, нам лучше идти вперед самим, а если автобуса еще не было, лучше не отходить от остановки.

– Так ждать нам или не ждать?

– Давай подождем.

К числу оживленных дорог эта щебенка точно не относилась.

Ждать еще пришлось на обочине около двух часов. Проехал микроавтобус, переделанный в грузовичок. Проехали старые «жигули», переполненные детишками (на заднем сиденье было четверо), – Ксюша, разглядев, опустила руку, а чадолюбивый дед с бородой, отпустив на секунду руль, руками развел: мол, не могу. На грибников не очень похожи. Еще проехали мотоцикл с коляской и два лесовоза, груженные длинными бревнами. Вот и все. Этак можно здесь до автобуса до вечернего проторчать, и нет никакой гарантии, что его не отменят.

Решили идти. И пошли. Демон зловредности, заставлявший их бессмысленно ждать, сразу дрогнул и отступил: тут же появилась попутка.

Дядечка в бейсболке был за рулем, рядом с ним – весьма полнотелая дама.

У обоих приколоты, как знаки отличия, белые ленты к одежде.

Ехали в Первомайск. Глеб и Ксюша возликовали, садясь.

Водитель и полная дама продолжали, по-видимому, прерванный разговор:

– Что-то очень простая печать, – говорил он. – Я посерьезнее ждал. Типа голограммы, как на водочной наклейке бывает. Вот ту сложно подделать. А эту – легко.

– А зачем подделывать? Что с нее толку? Есть она или нет ее…

– Ну не скажи. А зачем тогда в паспорт ставить? Для чего-то ставят ведь, или как?

– Лось! – закричала Ксюша.

И точно: с левой стороны прочь от дороги, теряясь за деревьями, уходил лось.

– Где моя двустволка?! – возопил тем же тоном водитель, как если бы он сокрушался «где мои двадцать лет?!»

С километр-другой говорили о лосе.

Ксюша поежилась и, придвинувшись к Глебу поближе, положила голову ему на плечо. Они там – в ландышах, а тут, представляла, он – огромный – с рогами.

В зеркале заднего вида поймала взгляд водителя. Спросил за рулем:

– По каким делам в Первомайск? Листы подписывать?

– У нас открепительных талонов, – сказал Глеб, – нет. Мы на озере отдыхаем.

– Меня клещ укусил, – сказала Ксюша, – в больницу едем. Как у вас тут с энцефалитом дела обстоят? Остерегаетесь?

– То-то я смотрю вы без ленточек, – сказала дама.

– Надо людей остерегаться, не клещей, – высказался водитель. – А клещ, он и есть клещ.

– Лосиные блохи, это да, – говорила его пассажирка. – Вцепится такая в волосы, замучишься, отдирая. Но они ж безвредные, говорят. Этих блох лосиных у нас пруд пруди на деревьях. Клещи есть, но немного.

– Немного, – сказала Ксюша, – а меня укусил!

За рулем поинтересовался:

– Из каких краев? Из Питера? Из Москвы?

– Из Питера.

– А чем занимаетесь?

– Схемами, – кратко ответил Глеб (он не любил допросов).

За поворотом часть дороги размыло дождем – медленно объезжали промоину. Из ямы торчала сигнальная палка с насаженным на нее ведром.

– Мы на лисичках, – сказал водитель. – Вы же знаете, как они в Европе идут. Раз в двадцать дороже, чем здесь. На лисичках посредников много. А мы почти что в самом низу. Ниже нас только собиратели. Есть более выгодные направления, чем лисички. Банные веники, например. Вот в Питере как дела с вениками обстоят?

– У нас бани закрываются, – сказала Ксюша.

– Это государственные, общественные, а частные, наоборот, они только открываться будут. Куда же без бань? И без веников?

С ним рядом сказала:

– Мы можем весь Питер вениками завалить.

Ксюша представила Питер, заваленный вениками.

– Дубовые? – спросил Глеб.

– Березовые. Зато много, – ответил за рулем.

– И дешево, – сказала его компаньонка. – Очень дешево. Не прогадаете. Возьметесь?

– Что возьмемся? – не понял Глеб.

– Найти веникам сбыт.

– Ваши условия? – спросила Ксюша по-деловому.

– Пополам, – сказал за рулем. – Все по-честному. Веники у нас дико выгодные. Но чтобы партия не ниже пяти тысяч веников, да, Тоня?

Тоня, вот как звали ее, она сказала:

– Договариваетесь, когда и куда, сообщаете нам, и мы – грузовик.

– Не исключено, что рынок веников уже захвачен, – сказала задумчиво Ксюша, игнорируя Глебово «перестань». – Я видела в Гостином Дворе банные наборы с вениками, натуральными мочалками, французским мылом.

– Это дорогие, подарочные.

– Элитные, – подсказала Тоня.

– Нам не надо элитных. У нас простые, народные.

– Народный веник, – прикинула Ксюша бренд на звучание. – А что, хорошо.

Антонина продиктовала ей номер своего мобильного.

Въехали в поселок и остановились возле дома с ветряной вертушкой на крыше. «Мы ненадолго». Водитель и Антонина пошли в дом, оставив Глеба и Ксюшу одних в машине.

– Зачем ты эту комедию ломаешь? – Глеб спросил. – Они же будут на тебя рассчитывать.

– Почему комедию? Совсем не комедию. Может быть, дизайнер Зайнер заинтересуется. А то совсем без дела закис. Машину купит.

– Ну-ну, – сказал Глеб.

– Между прочим, это ты первым заговорил. Березовые или дубовые.

– Про березовые я ничего не говорил. Я только спросил, дубовые ли. Не надо.

– Иногда мне кажется, я тебя понимаю с одного только слова. Но боюсь, мне это только кажется.

За как бы восточные запахи отвечал подвешенный к зеркальцу заднего вида серебристый мешочек с искусственным ароматизатором. Ксюша опустила стекло, свежий воздух проник в машину.

Издалека, из-за старых могучих усадебных лип (по другую сторону дороги), из глубины поселка, доносились обрывки музыки, центр здешней общественной жизни был где-то там. Расстояние и препятствия искажали звуки до неузнаваемости, и все же Ксюше показалось, что из далеких динамиков раздается какой-то вальс (это действительно был «Синий вальс» композитора Одноралова, только ни Ксюша, ни Глеб все равно не знали этого вальса).

К машине приближалась процессия. Первой шла Тоня, за ней водитель – он нес ящик, а за ним еще два мужика, тоже с ящиками в руках. В ящиках, как оказалось, были лисички. Два ящика поместили в багажник, а один на сиденье рядом с Ксюшей, ящик словно был пассажир, и Ксюша теперь сидела между Глебом и ящиком.

Тронулись, но не проехали и тридцати метров, как водитель резко затормозил, – какой-то хмырь, размахивая руками, неуклюже перебегал дорогу. Он был в стельку пьян. Увидев остановившуюся перед ним машину, он тоже остановился, вытянул в ее сторону правую руку и попытался что-то изобразить на пальцах: не то знак победы – это сразу двумя, не то по отдельности: средним пальцем – знак неприличный, тогда как указательным вроде бы угрожал…

– Назюзюкался, – проговорил водитель, объезжая пьяненького, – а еще ленточку нацепил.

У него действительно была приколота белая ленточка к лацкану пиджака. Он был в пиджаке. Вообще говоря – был он в костюме и вполне дорогом. Вообще говоря – многие были одеты тут празднично (смотрела Ксюша в окно), не так затрапезно, как Ксюша и Глеб.

– Сегодня можно, – ответила Тоня, оглянувшись на пьяненького.

Другие жители были тоже при ленточках. Ксюша вспомнила, как перед отъездом видела передачу по ящику: обсуждали, какой длины должны быть ленточки, и хватит ли их на всех по стране.

На выезде из поселка снова пришлось остановиться, теперь уже из-за коров. Стадо, хоть небольшое, но все-таки стадо. Коровы расступались нехотя, не теряя достоинства. Пастух им доверял и не вмешивался. У одной к рогу была привязана белая ленточка.

– А вот это уже зря, – сказал водитель.

Оно, конечно, из лучших побуждений, но довезли Ксюшу и Глеба не совсем туда, куда Ксюша и Глеб стремились, – до травматологического пункта. «Славику здесь вынимали клеща», – сказал водитель, не сказав, кто такой Славик. Попрощались. То, что это травматология, оба поняли, когда уже вышли из машины и машина уехала. Вероятно, основные травмы получают в Первомайске в районе вокзала, потому что травматологический пункт размещался на вокзальной площади.

На вокзальной площади толпилась публика. Справа от автобусной станции возвышался помост. Дети в нарядных костюмах демонстрировали хореографический номер.

Дежурный костоправ развеселился:

– Вы бы еще в медвытрезвитель обратились. Нет, мне нетрудно клеща вытащить. Но когда сами справились, я вам на что? Вам нужна не первая медицинская помощь, а как минимум вторая. А я, извините, первая. Тут вечером народные гуляния со всеми вытекающими последствиями, особенно по черепной части. Вот это будет работка. Поезжайте-ка на автобусе, на двоечке, в Люксембург…

– Куда, куда?

– В имени Люксембург. В городскую больницу имени Розы Люксембург, забыл, что вы приезжие. Сейчас Покровская называется, но мы ее по привычке Люксембург зовем. На первой остановке после моста выйдете.

Прежде, чем отправиться в Люксембург, Ксюша и Глеб зашли на автобусную станцию уточнить расписание. До вечернего автобуса оставалось не менее трех часов. Диспетчер клятвенно обещал, что автобус будет. Это что касается из Первомайска, а что касается по Первомайску, то тут произошел небольшой сбой, и именно с «двоечкой», только об этом Ксюша и Глеб узнали, когда уже, обойдя помост и толпящуюся перед ним публику (теперь выступал жонглер), пришли на остановку обычного городского автобуса.

Оказалось, что № 2 сегодня в связи с футбольным матчем, приуроченным к общегородским торжествам, перенаправили по другому маршруту, о чем и поведали Ксюше и Глебу болельщики, ожидавшие автобус на остановке.

Первомайск не слишком велик. Пошли пешком.

В центральной части города сохранились строения позапрошлого века. В здании бывшей пожарной части размещался краеведческий музей.

Прохожие выглядели празднично, дети гуляли с воздушными шариками. С лотков продавали сахарную вату и леденцы.

Напротив городской администрации стоял на пьедестале бронзовый Ильич. У его ног лежали букеты красных гвоздик, перевязанные белыми лентами.

Удивил один пешеход, по всем признакам трезвый, но, как видно, со странностями. Глеб заметил его, когда тот целенаправленно переходил улицу. Он тем на себя обратил внимание, что явно направлялся к ним обоим. Поравнявшись с Глебом, он неожиданно схватил кисть его руки и крепко пожал. Ксюшу он не обременил рукопожатием, но, положив ладонь себе на сердце, поприветствовал то ли поклоном, то ли кивком. Затем быстрым шагом пошел своей дорогой.

– Твой знакомый, – сказал Глеб.

– Разве не твой? – спросила Ксюша.

– Таких не знаю.

– Не похоже, что обознался.

У реки было больше всего гуляющих. В городском саду крутилась карусель. Глеб и Ксюша остановились у вагончика с надписью «Хачапурня», обоим страшно хотелось есть. Сели за пластиковый столик под старой березой. За соседним супружеская чета предавалась внутрисемейному спору – правильно ли сегодняшний день считать праздником? Их дочь младшеклассница, отведав колы, пыталась привлечь к себе, играя прутиком, осторожную кошку.

Минут через двадцать Ксюша и Глеб предстали перед очами доктора, дежурившего по ведомству санитарно-эпидемического надзора. Судя по тому, как эта черноглазая, сильно немолодая женщина произнесла первый же вопрос в одно слово: «Жалобы?» – голосом она обладала мощным, сильнодейственным, волевым.

К отвороту белого халата была приколота белая лента. Белое на белом вызывающе не сливалось, напротив, усиливало, дразня взгляд, одно другим.

– Меня клещ укусил, – молвила Ксюша.

– А вас?

– Меня нет. Мы вместе.

– Выйдите в коридор.

Глеб вышел.

На журнальном столике лежали всевозможные памятки – брошюрки, листовки, книжицы-раскладки. Крысы, бешенство, туберкулез… Глеб выбрал страшилку про клещевой энцефалит и стал читать от нечего делать. Приятного мало. Воспаление мозга. Возможность фатального исхода. Кома. Инвалидность. А есть еще клещевой боррелиоз, вызываемый не вирусами, а какими-то особыми спирохетами, передающимися теми же клещами.

Минут через пять вышла Ксюша, вид у нее был удрученный.

– Ну как? – спросил Глеб.

– Записали в журнал – где и когда меня укусили.

– А что клещ? Не берут? – он увидел знакомую баночку в ее руке.

– Только завтра, – сказала Ксюша. – Похоже, мы не успеем на вечерний автобус.

– Я ж тебе говорил, надо было завтра приехать.

– Ну я не знаю, – сказала Ксюша нараспев. – Придется в гостинице ночевать.

Из кабинета вышла в белом халате.

– Вы кого привезли? – обратилась она к Глебу. – Он же не живой!

– Даже очень живой, – сказал Глеб, покосившись на баночку (интуиция ему подсказывала не принимать никаких упреков).

– Где живой? Вы его уморили.

– Полуживой, – сказала Ксюша. – Вон – шевельнулся!

– Не живых не принимают, – сказала доктор. – Это в Москве можно по фрагментам мертвого. А мы не Москва. – Она обратилась к Глебу: – Завтра покажете вирусологу. Сегодня лаборатория все равно закрыта. А завтра откроют с утра. Поместите его в холодильник, но только не в морозилку. Может, и доживет.

– А чем кормить надо? – спросила Ксюша.

Доктор посмотрела на нее, как на идиотку.

– Идемте, укушенная, вам укол сделают. Профилактический.

Увела в другой кабинет.

Согласно бейджику девушку звали Рогачева Юля.

– Мы хотим переночевать. И нам обязательно нужен холодильник.

– Нет проблем, – ответила Юля. – Все номера с холодильниками. Ваши паспорта, пожалуйста.

Она полистала один, потом другой.

– Извините, но у вас нет печати.

– И что?

– Я не могу вас разместить, если у вас нет печати.

– Как это? – не понял Глеб. – На каком еще основании? Печать – дело добровольное. Вы нас обязаны разместить.

– К сожалению, у меня указание без печати мест не давать.

– Да это же противозаконно!

– У нас тут свои начальники, а противозаконно или нет, я не буду спорить. У меня приказ – не пускать без печати. Что вам мешает получить печать?

– Что нам мешает? Мы из другого города, мы отдыхаем в лесу. Кто нам поставит печать?

– Вы не хотите каяться? Вы отказисты?

– У нас нет открепительных талонов!

– Ой, ерунда какая! Идите в пэпэ – откаятесь и вам поставят печать. Это же рядом, на той стороне площади.

– Подождите, вы не понимаете, без открепительных талонов нам на вашем участке никто не разрешит откаяться.

– Да я что, не знаю? Вы не первые. Сегодня уже человек пятнадцать приехало, и ни у кого открепилок не было. И все получили в паспорт печать. Никто не жалуется.

– Ничего себе порядки, – изумилась Ксюша.

– Это они для отчетности, – догадался Глеб. – Процент нагоняют.

– Я бы вас разместила, но это не в моей власти. А пункты работают до восьми.

– Хорошо, мы попробуем. Но пока мы будем каяться, не могли бы вы это подержать в холодильнике? – спросила Ксюша.

– Что такое? – насторожилась Юля.

– Ну, это… как бы вам объяснить… короче, мы биологи… изучаем различных… – она сдержалась и не сказала «вредителей», – представителей… короче, это хранить в холодильнике надо…

– Я не могу.

– Почему?

– Получите печать, это минутное дело, и поставите сами в свой холодильник.

– Мы теряем время, а он… оно… оно может умереть. Вам что, трудно? Оно есть не просит.

– Я не знаю, что это такое… Мне нельзя. Нам вообще брать вещи на хранение запрещено…

– Это не вещь.

– Тем более… Те м более сегодня…

– Слушайте, – вмешался Глеб. – Вот вам за аренду холодильника. За полчаса. Мы придем и переставим в свой.

– А вы точно придете?

– Нам надо где-то жить – как мы можем не прийти?

– А если вы все-таки не придете, что мне делать с этим?

– Мы придем, и вы ничего не делайте – до нас. Поставьте и забудьте.

– Ну я, конечно, поставлю… хотя…

Когда вышли из гостиницы, Глеб спросил:

– Может, объяснишь, зачем ты изобрела биологов? Была необходимость?

– Конечно. Иначе бы она не поверила!

– Так она и не поверила! Хуже того, ты ее напугала. Сегодня и без нас террористов боятся. А тут мы, неизвестно с чем. А вдруг это оружие бактериологическое!

– Что-то у меня голова немного кружится… Почему ты сегодня так нехорошо о людях думаешь?

Ксюша и Глеб пересекли площадь. В здании школы размещался ПП, о чем извещала табличка «Пункт Покаяния № 4 г. Первомайска».

Прошли в актовый зал. Члены комиссии за столами сидели, на каждом столе указатели с названиями улиц и номеров домов – все как на избирательном участке, когда выбирают. Только не было урн для бюллетеней. Бюллетеней тоже не было – на столах лежали покаянные листы.

Основная масса жителей микрорайона уже, несомненно, покаялась, – кроме Глеба, Ксюши и одной старушки, дремавшей за столиком над покаянным листом, кающихся больше не было.

Глеб сразу направился к председателю комиссии:

– Здравствуйте. Мы хотим покаяться, но у нас нет открепительных талонов.

– Без открепительных талонов, строго говоря, не положено.

– Мы и сами знаем, что не положено, но нас не пускают в гостиницу.

– Вообще-то каются по зову сердца, а не по соображениям выгоды.

– Мы именно по зову сердца. Просто мы проводим отпуск в лесу. Мы специально приехали подписать листы, подпишем – и завтра обратно.

– Паспорта есть?

– А как же?

– Хорошо. Главное, чтобы был документ. А он в любом случае будет учтен. Это ж не выборы, в конце концов, мы не бюрократы. Вы правильно поступили, что приехали. Я вам разрешаю покаяться. Вон столик для приезжих. Пожалуйста, исполните ваш гражданский долг.

Ксюша и Глеб подошли к нужному столику. Член участковой покаянной комиссии встретил их доброжелательным приветливым взглядом; он предложил им присесть. Ксюша и Глеб отдали свои паспорта и получили по одному покаянному листу. Текст составлен был в самых общих чертах: преступления большевизма, сталинизм и ГУЛАГ, но можно было по желанию вписать что-нибудь от себя в специально оставленные графы. Чтобы не было затруднений, на этот случай предлагался рекомендательный список тем. Глеб его не стал смотреть и сразу же подписал покаянный лист с типовым текстом, а Ксюша обратилась к дополнительному списку.

– Наверное, все Ивана Грозного вписывают?

– Ну, зачем же все. Кто что.

– А правда это все в музей пойдет?

– Да, все подписанные листы будут храниться в Москве, во Всероссийском архиве Всенародного Покаяния, при нем будет музей. Только что в новостях показывали.

– Ксюша, подписывай и пойдем, – сказал Глеб.

– Просто у вас тут до Ивана Грозного нет ничего. Можно подумать, история с Ивана Грозного начинается.

– Это рекомендательный список. А я не историк, – сказал член комиссии.

– Хочу вписать начало правления Владимира Мономаха.

– Ксюша, зачем тебе Владимир Мономах?

– Тогда был первый погром.

– Это не наша история, – сказал Глеб. – Пусть с ним украинцы разбираются.

– Как ты можешь так говорить? Почему это не наша история?

– Есть проблемы? – спросил, подойдя, председатель комиссии.

– Нет, все в порядке, – ответил член комиссии. – А вы, – обратился он к Глебу, – не давите на человека, каждый поступает, как ему велит совесть.

– Просто я диплом писала по Мономаху, я знаю.

Она вписывала Мономаха в свободную графу.

Председатель комиссии, оценив Ксюшину обстоятельность и информированность, по-видимому, проникся доверием к молодым людям.

– Я тоже считаю, что не все продумано. Можно было бы вполне обойтись без открепительных талонов, – сказал он. – Это на выборах важно, чтобы никто не проголосовал больше одного раза. Но никто же не будет каяться дважды. Вы же не будете дважды? – спросил он Глеба.

– Разумеется, нет, – ответил Глеб.

– Может, еще что-нибудь впишете? – спросил член комиссии Ксюшу, заметив, что она не торопится ставить подпись.

– Нет, полагаю, достаточно.

Ксюша подписала покаянный лист. Член покаянной комиссии сказал:

– В соответствии с поправкой от второго марта к Положению о паспорте гражданина РФ вам, по вашему желанию, можно поставить в паспорт памятную печать, извещающую о вашем участии в акции всенародного гражданского покаяния. Хотите ли вы этого?

– Да, – сказала Ксюша, – нам надо.

– Печать символическая, – информировал член комиссии, штампуя тыльную сторону обложки паспорта Глеба. – Ее наличие или отсутствие не может быть, – он проштамповал паспорт Ксюши, – причиной последствий. – Вернул паспорта. – Ни административных, ни каких-либо других.

– Некоторые начальники думают по-другому.

Это замечание Глеба осталось без ответа.

– В другой день уже не поставят, – сказал председатель, – только сегодня.

Ксюша вспомнила:

– У нас друзья отдыхают на озере. Можно мы и за них покаемся?

– Хватит, Ксюша, – сказал Глеб, – обойдутся.

– Почему ты так? Они же не могут, а мы бы за них могли.

– Я ни за кого не собираюсь больше, – сказал Глеб с раздражением.

– Необходимо личное присутствие, – мягко объяснил председатель, выражая голосом сожаление.

– Хотя бы за Даню. У него подпись простая, я могу.

– А вдруг он против, – сказал председатель.

– Что вы! Он двумя руками за!

– У вас есть его паспорт?

– Нет. Паспорт с ним остался.

– Жаль, но нельзя.

– Так ведь не обязательно в паспорт печать ставить. Пусть будет без печати, а лист я заполню.

– Как же вы заполните лист, если у вас нет паспортных данных?… Или есть?

– Ксюша, достаточно. Я устал.

– Почему ты думаешь только о себе? – возмутилась Ксюша.

– Давай без сцен, хорошо?

– Молодые люди, не надо сегодня ссориться. – Член комиссии встал и произнес торжественно: – Поздравляю вас с участием во всенародном гражданском покаянии. Вот вам белые ленточки в знак того, что вы покаялись.

Дав ленточки, он пожал руку – сначала Глебу, а потом Ксюше.

Глеб в момент рукопожатия вспомнил недавнего встречного – как тот ему тряс руку на улице. Теперь Глеб понял, в чем дело: у них тогда не было ленточек, и прохожий, тоже без ленточки, принял их тогда за своих. Он решил, что они, как и он, отказисты.

– Вы здоровы?

Резко повернув голову, посмотрел на Ксюшу. Это спрашивал член комиссии, пожимая ей руку. Ксюша была бледна, у нее как-то странно потускнели глаза.

– Воды? – спросил председатель.

– Нет… на воздух…

– Что с тобой, Ксюша? – встревожился Глеб.

– Идем, идем…

Они пошли к выходу, она держалась за Глеба, словно боялась упасть.

Другой член комиссии говорил старушке за столом справа:

– Не надо вычеркивать. Здесь не вычеркивают. Здесь, наоборот, вписывают.

И уже из-за спины до Глеба доносилось:

– Вы бы лучше не приходили, раз не хотите… Виктор Андреевич, пенсионерка «преступления большевиков» вычеркнула!.. Что делать?…

Они не дошли ста метров до гостиницы.

– Давай сядем, – сказала Ксюша.

– Что, так плохо? – спросил Глеб, садясь вместе с Ксюшей на ступеньку лестницы в чебуречную.

Табличка «Мероприятие» висела на двери.

– Знаешь, Глебушка, что мне больше всего в тебе не нравится? Твое безразличие.

– К чему же я безразличен?

– А ко всему. Ты ко мне безразличен. Ты к людям безразличен. Тебе безразлично, Мономах чьей истории принадлежит. Нашей, не нашей… Ты не хочешь ни за что ответственности нести. Ни за то, что в стране происходит, ни за то, что между нами с тобой… Ты не знаешь обо мне ничего. Потому что тебе я безразлична. И здоровье мое тебе безразлично. И все, чем я живу.

– Несешь чушь какую-то, сама себя не слышишь, – проговорил Глеб, рассматривая гирлянды над головой.

– А ты сам-то не хочешь покаяться? Не за других. За себя.

– Пред кем покаяться? В чем?

– А в чем-нибудь. Какая разница, в чем. Передо мной. Пока здесь. А то так и умру. Или дурочкой стану. Будешь локти кусать, что не сказал.

– Что я тебе не сказал? Почему дурочкой станешь? Или умрешь?

– Мне холодно. И трудно дышать. И голова.

Он поцеловал ее в лоб.

– Ого. Ты ж горячая.

– Если тебе не в чем, тогда я буду. Я тебе так покаюсь, что у тебя волосы дыбом встанут. А то больно ты у меня спокойненький, безразличненький…

– Ксюша, у тебя температура. Надо что-то делать.

– Ты мне – «нет» хочешь сказать? Ха-ха, – она засмеялась и тут же закашляла. – А я тебе – «да»! А я тебе – «да»! – пыталась выкрикнуть сквозь кашель.

Глеб встал. Он стоял, озираясь по сторонам, и не знал, что делать.

– С Даней, с Данечкой – вот с кем!.. Съел? Не ожидал, что с Данечкой?

Глеб склонил голову набок.

– Ну и как это называется? – спросил он спокойным голосом. – И что это значит? Это ты что, каешься или как?

– Да, это я каюсь, да!

– Если бы ты каялась, ты бы раскаялась, а ты не раскаиваешься, ты, наоборот, меня позлить хочешь. Не знаю, зачем. Грош цена твоим словам.

– Так ты не веришь, что я с Данечкой?…

– Чушь несешь, просто чушь какую-то!.. Даня на Таню надышаться не может, а ты говоришь!.. Даня – святой человек!

– Четыре раза с Данечкой. Не раз и не два, а четыре!

– Ты бы сказала, с дизайнером Зайнером, я бы, может, еще поверил… Но чтобы с Данечкой… Никогда…

Ксюша заплакала.

– Ты мне никогда не верил!.. Ты думал, я и с этим клещом шутки шучу. Достукался? Видишь?… Ты этого хотел? – Она глядела на свои руки, ее лихорадило. – Что – доволен теперь?

Он попытался еще раз испытать ее лоб, на сей раз не губами – рукой, Ксюша резко отпрянула.

– Как ты ко мне безразличен!.. Как ты ко мне безразличен!..

Из чебуречной вышел человек в форме, похожей на форму Инспектора Леса.

– Здесь не сидят, – сказал охранник. – У нас банкет.

– Ей плохо, – сказал Глеб, – у нее инфекция. Надо вызвать «скорую».

– Больница рядом – быстрее дойдете.

– Я ж говорю, она идти не может.

– Могу, – сказала Ксюша; она попыталась встать, но Глеб не дал, надавив на плечи.

– Сиди! Я мигом.

Ксюша всхлипнула.

– Умерла бы… или дурочкой стала… а ты бы так ничего и не узнал… Вы кто? – спросила охранника.

Охранник поправил белую ленточку на груди слева и не ответил.

– Не вставай, – сказал Глеб. – Добегу до больницы, и мы к тебе на «скорой» приедем. А вы не слушайте ее, – обратился он к охраннику чебуречной.

– Не бросай меня, Глеб…

– Ксюша, я быстро.

Он побежал.

Глеб промчался мимо гостиницы, добежал до угла, повернул направо, перебежал улицу наискосок, напугав делающий левый поворот автобус № 1, и побежал по направлению к Люксембургу. И трех минут не прошло, как он уже был там, куда совсем недавно приходил с Ксюшей.

– Я у вас был сегодня. Инфекционный энцефалит. Ей плохо. Она на улице с незнакомым. Надо вызвать «скорую» и надо забрать.

Из-за стойки регистратуры ответствовали:

– В сад и первая дверь.

Глеб выскочил наружу, забежал в сад и влетел в первую дверь:

– Жена на улице с незнакомым. Ей плохо. Надо вызвать «скорую» и забрать.

Он услышал:

– Без паники. Что стряслось?

– Энцефалит. Все признаки. Отправьте «скорую». Здесь близко.

– Что за признаки? – спросили Глеба.

– Не надо меня экзаменовать, я не студент! – выкрикнул Глеб. – Высокая температура, озноб, головная боль, удушливый кашель, мысли о смерти… Вот она! – он увидел ее в окно, идущую по улице за оградой.

Глеб выбежал и помчался перехватывать Ксюшу (а то бы прошла мимо).

– Ксюша, куда ты?

– Глебушка, я думала, ты ушел…

На ней лица не было.

Он схватил ее на руки и понес через сад в первую дверь.

Там были не только в белых халатах, но и в синих, и в обычной одежде, но все, кто был тогда в вестибюле, все оказались в положении «стоя»: кто стоял, тот так и остался стоять, а кто сидел, те немедленно встали.

Глеб с Ксюшей на руках произвел сильнейшее впечатление.

Забеспокоились.

В какой-то момент Глебу показалось, что о нем забыли. Что произошло что-то ужасное и что теперь им не до него. А ведь он виноват больше всех в том, что случилось. Он не знал, в чем виноват, но знал, что больше всех виноват. Также ужасна вина обстоятельств. Неужели так трудно раз и навсегда вывести этих клещей – потравить их какой-нибудь дрянью, напустить на них клещеедов каких-нибудь?… Должен же быть у этой заразы естественный враг? Почему так трудно построить дороги, которые не размывались бы дождем, и почему нельзя пускать автобусы по человеческому расписанию?

Глеб не находил себе места, при том что коридор был вместительный, длинный – ходи и ходи. Иногда он останавливался: там ли он, где ему следует быть? На том ли этаже, перед теми ли дверьми? Надо пойти и спросить – хватит отмалчиваться, отвечайте.

– Молодой человек, не могли бы вы здесь не курсировать? Вы нам очень мешаете.

Глеб уставился, не понимая смысла сказанных слов, на двоих обитателей клиники – один был похож на больного, а другой на больного не был похож – оба рядом сидели. Потом посмотрел на экран телеящика, смотреть на который он им помешал. Шла программа новостей. Сообщалось, что по числу участников Всенародного гражданского покаяния лидируют Северный Кавказ и Тува – 97 % и 99 % соответственно. В целом по стране покаяние проходит очень активно. В аутсайдерах находятся обе столицы, хотя и в них процент покаявшихся превысил усредненный процент принимающих участие в думских и президентских выборах (если брать во внимание последнее десятилетие). Говорилось, что еще в тринадцать часов по московскому времени число покаявшихся по стране превысило 50 %, так что уже тогда стало ясно: Всенародное гражданское покаяние состоялось!

Не похожий на больного говорил похожему:

– Как-то забюрократизировано все. Мы боролись не за это, мы не таким это все представляли…

– Ну а что вы хотите? – спросил на больного похожий. – Иного и быть не могло. Слышали, как президент выступал? Нет, все равно это гигантский, просто гигантский шаг вперед. Мы сегодня стали другими.

Глеб не двигался. На экране телевизора проценты мелькали.

Не обращая внимания на Глеба, похожий на больного спрашивал не похожего:

– Вы действительно думаете, что борцы с режимом и жертвы режима должны каяться наравне со всеми?

– С одной стороны, никто ничего никому не должен, а с другой стороны, и это будет по сути вопроса – конечно, должны. Мы все принадлежим этому социуму и этому времени, мы каждый отвечаем за то, что было, даже если это было не с нами…

Глеб пошел по коридору к окну. На стенах коридора висели картины – лесные пейзажи. На одной был изображен лось. Глеб вспомнил водителя и его предложение.

Внезапно ему пришла в голову мысль продавать веники прямо с грузовика. Причем вдали от бань. Где-нибудь, скажем, на Сенной площади. Он словно разговаривал с Ксюшей. Представь, говорил, ты идешь по Садовой, ни о каких банях не думаешь, а тут грузовик стоит, и продают банные веники прямо с борта. Дешевые. Не важно, ходишь ты в баню или нет, – увидев такое, сразу поймешь, как тебе повезло. Что это шанс. Шанс – не упустить веник. Мало ли что. А то уедет. И купишь веник, да еще не один. Не себе, так друзьям, родителям, знакомым. Неужели не купишь? Я бы купил.

Боже, о чем это я? – испугался Глеб своего монолога.

– Вы – муж?

Врач приближался.

– Муж, – сказал Глеб и сглотнул слюну.

– Ей, оказывается, делали инъекцию иммуноглобулина. Час назад, она правильно говорит?

– Где-то так. Еще не было пяти. – Он удивился: неужели прошел только час и так уже много произошло событий? – Но я не знаю, что за укол.

– Иммуноглобулин. Вообще-то иммуноглобулин обычно легко переносится, но в некоторых случаях бывают небольшие осложнения, чаще всего после первой инъекции. И потом, знаете ли, индивидуальная неперносимость, это все такие материи тонкие!.. А что за сыворотка? Чье производство, не знаете?

Разговаривая, врач теребил рукой белую ленточку.

– Наше? Австрийское?

Смотрел он чуть в сторону, мимо Глеба.

– Я же сказал, я не знаю, что за укол. В соседнем здании делали. Можно узнать.

– Да не надо. Все хорошо, ложная тревога. Сейчас все пройдет, уже, считайте, прошло. Температура упала, пациент успокоился, дремлет. Ну, будет слабость час-другой, это не страшно.

– То есть это не энцефалит?

– Когда присасывание клеща состоялось? Вчера?

– Вчера вечером сняли.

– Сутки всего. Нет, это не энцефалит и не боррелиоз. Там как минимум суток двое-трое пройти должно, а обычно болезнь себя обнаруживает через неделю после укуса, может и позже. Инкубационный период где-то до двадцати дней, где-то так… Должен вам сказать, что, насколько мне известно, нынешний эпидемсезон на инфицированных клещей не богат. Шансов заболеть у вашей жены не много. Ничтожно мало, я бы сказал.

– Ух, как вы меня успокоили!

– Тут у нас два варианта. Через полчаса, максимум час, мы убеждаемся, что ваша жена жива и здорова и отпускаем ее с вами на все четыре стороны. И второй, но это уже исключительно для успокоения вашей совести, так сказать. А наша совесть всегда спокойна, можете не сомневаться. Короче, мы помещаем ее до утра в отдельную палату. У нее есть страховой полис?

– Нет, мы не взяли.

– А печать в паспорте?… ну, вы понимаете, я о чем?

– Печать есть!

– В общем, в отдельную палату, пусть отдохнет, выспится. Дадим витамины. Без присмотра не оставим. Только должен предупредить, палата – платная.

– Хорошо. Я заплачу. Сколько?

– Вам скажут, – небрежно произнес доктор. – Вот и ладненько.

– Доктор, а можно я тоже останусь с ней – на всю ночь.

– Это что, в качестве сиделки, что ли?

– Ей будет спокойнее, я уверен.

– Необходимости в этом не вижу, но… У вас есть печать в паспорте?

– Конечно, есть!

– Мы можем проще поступить. Предоставить вам обоим палату на два места. Она стоит ненамного дороже – примерно на треть.

– Я согласен, доктор, – сказал Глеб. – А рано утром мы домой.

– Уже? Вы так торопитесь? Нет, нет, я не задерживаю… Погуляйте-ка чуть-чуть, у нас черемуха в саду, шиповник, вон вечер чудесный какой, а вам пока подготовят. А насчет финансовых вопросов потом подойдут, не волнуйтесь. Я денежными делами не занимаюсь.

Доктор уже хотел повернуться и куда-то к себе подняться по лестнице, но Глеб вспомнил еще об одном:

– Последний вопрос, доктор. Как вы считаете, она могла в таком состоянии… бредить?

– Бредить? Гм… Теоретически при очень высокой температуре элементы бреда возможны. Не знаю, как в данном случае… Температурный скачок был кратковременным… А в чем, собственно, бред заключался?

– Она говорила невероятные вещи. Просто что-то совершенно невообразимое, немыслимое. Я, конечно, не буду пересказывать, это касалось нашей частной жизни.

До сих пор врач говорил с Глебом, глядя куда-то в пол или в лучшем случае Глебу на правое ухо, а сейчас посмотрел прямо в глаза, словно хотел там обнаружить что-нибудь необычное; потом сочувственно взял Глеба за руку выше локтя.

– С высокой степенью достоверности готов утверждать, что это был бред, – тихо, почти ласково сказал доктор и ободряюще улыбнулся. – Забудьте. Я старше вас. Поверьте моему жизненному опыту, женщины… женщины даже в ясном уме часто говорят очень странные вещи. Ну? Так значит на двоих и с телевизором, да?

– Да, доктор, спасибо!

Он вышел на воздух. Остановился у доски объявлений. Ходячим больным этим вечером обещаны танцы. Вечерело, становилось прохладно. Только здесь, только на садовой дорожке, перед клумбой, засаженной чьими-то глазками, или, как там ее, календулой, Глеб почувствовал, как взмокла его спина. Впервые за полтора месяца захотелось курить. Плоды шиповника походили на огромных божьих коровок, были они в белую крапинку, – вероятно, шиповник чем-то болел. Странность своего присутствия здесь Глеб ощущал едва ль не физически. Что они делают в Первомайске? Почему такой длинный, такой нескончаемый день? Интересно, относится ли объявление о танцах к нему и Ксюше, – они ж хоть и ходячие, но не больные? «Уф», – сказал Глеб и глубоко вздохнул. Вспомнил, что не купили водки на озеро. Завтра купят перед отъездом утром – на вокзальной площади круглосуточный магазин. «Уф», – повторил Глеб и посмотрел на небо, на скользящие облака.

Юля Рогачева вышла на дежурство в четверг. Понедельник по ее графику был нерабочим днем, а на вторник и среду ее отпустили в Саратов – на свадьбу брата. Уезжала Юля с нехорошими предчувствиями: за подозрительной баночкой те двое так и не пришли. И вот сейчас она первым делом устремилась в служебное помещение, к холодильнику. Все так и было – баночка стояла на месте. Вряд ли кто-нибудь из коллег ее трогал. Юля взяла двумя пальцами эту непонятную баночку и, вынув из холодильника, посмотрела на свет, – какая-то козявка лежала на дне. По идее, надо было бы обратиться в милицию. Но что еще скажет Валерий Витальевич? Юля представила, какой нагоняй устроит ей старший менеджер. Она подумала-подумала и решила ничего никому не говорить, не показывать. Баночку задвинула в левый угол на верхней полке и заслонила от посторонних глаз пакетом с инжиром. Пусть там стоит, авось обойдется.[1]

Пал Матвеич

Раздался выстрел из ружья – опять! Я чертыхнулся и пошел к Матвеичу.

– Пал Матвеич! сколько можно?… У нас дети спать легли.

Он испугался за детей:

– Как легли? Уже? Я не знал… я не думал…

А сам положил вороний труп на садовый столик и тесак в руке держит. И вдруг:

– Маня, Маня! Принеси яблок детишкам!

Я:

– Не, не.

– Никаких «не»!

– Не, не.

– Я тебе «не-не»! Возьмешь без «не»!.. Маня, Маня!

Замешкался. Отказываться было поздно, зашел за калитку.

Марина Евгеньевна – словно только меня и ждала – из-за летней кухни выходит, яблок полный мешок мне протягивает, полиэтиленовый.

– Извините меня. Не могу уследить. Шестую ворону за день, беда просто… Ненасытный! – корит она Павла Матвеича. – Долго ли ты над людьми издеваться будешь? Да ты знаешь, дурень ты старый, о нас думают что? Что думают о нас в поселке-то, знаешь?

– Спасибо, нам столько не съесть…

– А я лапки, а я лапки… Ты меня ругать собралась, а я лапки ей тюк!

И в самом деле – тюк!

Ушла Марина Евгеньевна. Пал Матвеич ворону в ведро спихнул, положил на газету отрубленные лапки.

– Страх, что пишут. Читать не могу.

– А вы не читайте.

– А я и не читаю. Чего читать? Нечего. И так все ясно. До чего докатились. Некуда, некуда дальше!.. Все!

– Что и требовалось доказать, – соглашаюсь дипломатично (но, однако же, опрометчиво).

Он газетой тесак вытер. От разговора уйти уже не удастся.

– Дети, говоришь… Дети – это хорошо, когда дети. А вот вырастут они у вас, дети, и будут они вас, как вы нас, так вот и будут, учти!

Не отвечаю – молчу.

– Будут, будут… вы заварили, а им расхлебывать…

– Я ничего не заваривал.

– Да уж конечно, ты не заваривал, никто не заваривал, все само собой получается.

– Ладно, счастливо, Пал Матвеич, я пошел.

– Стой, «пошел»! от ответственности никто не уйдет, еще как отвечать придется, не думай.

Остановил. Тесак на стол положил. Смотрит на меня пристально, взглядом сверлит.

– Ты Брежнева помнишь?

– Ну, помню.

– Ведь не помнишь, забыл Брежнева!

– Почему это я должен забыть Брежнева?

– Ну и кто такой Брежнев был, если помнишь?

– В смысле что значит кто?

– А вот кем он был, ведь не помнишь?

– Генеральным секретарем. Достаточно?

– А ведь ты не знаешь, как при Брежневе было?

– Почему ж я не знаю, как при Брежневе было?

– Тебя спросят дети, когда подрастут, они пограмотней нас будут, будут интересоваться, как при Брежневе было… чем при Брежневе, спросят, плохо жилось? Чем плохо?

– При Брежневе, да?

– Да – при Брежневе! Что им ответишь?

– К вам пошлю!

– Вот! Ничего не ответишь! Потому что при Брежневе и была настоящая жизнь. А ты… ты: сталинист!..

Кто сталинист, я не понял.

– Кто – сталинист?

– Ты. Ты говоришь: сталинист! Про меня.

– Я не говорил, что вы сталинист.

– Какой же я сталинист? Разве я сталинист? – не на шутку заводится Пал Матвеич. – Да где же я сталинист? Сталин был Сталин. Я не спорю. Но какой из меня сталинист? Мне за Брежнева обидно. Не такой он был все-таки Брежнев, если при нем все было! А разве не было? Свобод захотелось? А чем при Брежневе не жилось? Вот дети спросят: чем не жилось? Еще не известно, что через пятнадцать лет будет…

– Это верно, – с этим я соглашаюсь.

– При Брежневе-то и была свобода. Кто хотел, тот и пользовался. Что, говорили меньше? Столько же и говорили. И про Брежнева, и про остальное. То же самое говорили. Только в газетах не писали. А говорить никому не запрещалось. Так, Маня?

Но Марины Евгеньевны рядом нет. Пал Матвеич продолжает:

– И свобода, я тебе скажу, была настоящая. Да такой свободы, как у нас при Брежневе, нигде в мире не было. Никогда. Что хочешь, то и делай. Не хочешь делать – не делай. Хорошо делаешь – молодец. Плохо делаешь – значит плохо спросили, пусть хорошо с тебя спросят… чтоб хорошо делал. А не нравится – не делай, тебе всегда замену найдут, и без дела сам не останешься, дел много. Не то что… Гвозди надо? – бери! Доски надо? – бери! Нельзя? Нельзя – не бери. Сам думай. Знай меру. Без меры куда денешься? Без меры никак. Анархия нам не нужна. А теперь куда ни посмотри, что видишь? Нет, при Брежневе порядок был. Какой-никакой, но порядок. И свобода была, и порядок был. Гд е порядок сейчас? Нет порядка. При Сталине, я согласен, свободы не было, зато хоть порядок был. А при Брежневе все было. И порядок, и свобода. А вы: «Несвобода!» Нет уж. Я это хорошо знаю, контролером сам столько лет проработал, на дороге на Октябрьской, знаю. Оштрафуй, попробуй, кого – бумагу на работу пошлешь, начальник, думаешь, выговор влепит, премии лишит? Да он еще эту бумажку и припрячет куда подальше, а то и не дойдет до него, другие припрячут. И правильно. Главное, припугнуть. Пусть помнит, что машина работает. А машина у нас не бульдозер была. Добрая машина. Добротная. О человеке думала.

– Ну это вы загнули.

– Сидит, зараза.

Последнее относилось к вороне, усевшейся на ветку осины.

– Пусть поживет, – вступился я за ворону. – Вы зачем им лапки отрубаете?

Пал Матвеич «о!» сказал.

– Я же их для души, для разрядки, – он обернулся, не слышит ли Марина Евгеньевна; нет, не слышит. – А разве даст она для души? Она только для дела. Вон, суровая…

– Это кого – (я не разобрал) – кого для души?

– Ворон для души хлопаю. Для разрядки. Люблю на ворон охотиться. А лапки… – тут Пал Матвеич, обогнув столик садовый, ко мне поближе подошел и сообщил доверительно: – Лапки, они для прикрытия. – Подмигнул.

Знал, что буду обдумывать, – выдержал паузу.

– А иначе не даст. Не даст охотиться. Я же ей как объясняю? Говорю, что за лапки мне фанеру дают, усекаешь? За то, что ворон истребляю. От них общенациональному хозяйству большой убыток. От ворон! А у меня отчетность как бы. Лапками, усёк?

– Да? – поражаюсь услышанному.

– Нет. Как раз нет. Мне главный агроном давно фанеры выдал, нам фанера очень нужна, только не за лапки, а за другое совсем…

Я – наивно:

– За что?

Пал Матвеич покачал головой, укоряя.

– Сам подумай, за что же еще? – И по шее себя характерным щелчком… – Щас угощу.

– Нет, – сообразил я, – в другой раз. Благодарствую.

– У… крепкость какая… В магазине такого не купишь… Понравится…

– Мне надо, пойду.

– На дорожку-то?… сто граммулек?… Идем в сарай.

– Нет, нет, в другой раз.

– Ну как знаешь, – огорчился Пал Матвеич.

Проводил меня до калитки.

– Спасибо за яблоки, – я сказал.

– Ешьте, ешьте… Мы с тобой как мужчина с мужчиной. Смотри, не закладывай меня, хорошо?

– О чем разговор, Пал Матвеич! Гоните себе на здоровье.

– Да я не про то. Про самогон все знают. Я про лапки. Чтоб жена не узнала, что я их – для души… А то ведь съест, съест…

– Только по ночам не стреляйте.

– Закон, – сказал Пал Матвеич.

На том и расстались.

Старый рассказ в «Бельведер»

В кафе вошли с промежутком в несколько секунд: первым – боявшийся опоздать В. Ю. Демехин, – встав посреди зала, он обозревал пытливым взглядом немногочисленных посетителей, – и следом за ним – молодые люди, вдвоем: он и она.

– Здравствуйте, Валентин Юрьевич.

Идентифицированный со спины и явно по признаку возраста (других «старичков» в кафе больше не было), он обернулся.

– Максим. Это я вам звонил.

Рюкзачок за спиной. Крохотная, похожая на запятую, бородка – в позапрошлом веке такую могли бы назвать иронической.

– Марина.

Рыжая челка, рыжие ресницы.

– Очень приятно, – не соврал Валентин Юрьевич.

Он опасался увидеть двух чопорных клерков, два черных костюма, два галстука в диагональную полоску (о таких предприятиях, как деловая встреча, Валентин Юрьевич судил лишь по иностранным фильмам), сам он, человек безусловно творческий, не без усилий над собой пренебрег, сюда собираясь, древним своим коричневым пиджаком, решив, что брюки к пиджаку все равно от другого костюма, – пришел в свитере. Молодые люди были в джинсах, причем она – в драных; все, к облегчению Валентина Юрьевича, предвещало непринужденность беседы. Разнополость переговорщиков тоже приятно порадовала Демехина – он ожидал увидеть особей своего пола. Наконец, кафе – не ресторан; скромное, без официантов. Демехин любил простоту. Простоту и естественность.

Во всяком случае, ему казалось, что он это любит.

Общаться с молодежью он тоже любил.

Во всяком случае, ему так казалось.

– Может быть, у стены?

– Очень хорошо, – одобрил Валентин Юрьевич выбор Максима: именно за столиком у стены, по его разумению, лучшее место для деловых разговоров.

– Кофе? – спросил Максим, когда подошли к столику.

– С пирожным, – сказала Марина и обратилась к Демехину: – Проявите солидарность?

– Нет, нет, – Валентин Юрьевич решительно отказался от сладкого. – Некрепкий, пожалуй. Американо.

Максим на правах пригласившей стороны по-хозяйски удалился к стойке купить три кофе и одно пирожное, а Валентин Юрьевич и Марина, разместившись за столиком, предались незатейливому общению.

– Трудно найти кафе, чтобы не было музыки, – сказал Валентин Юрьевич. – Хочется поработать, а тебе бум-бум, бум-бум… И так у нас повсеместно… Знаете, Марина, я вот в Германии, когда пью кофе, всегда слышу, о чем говорит собеседник.

– Я вас тоже слышу, – сказала Марина. – Здесь еще ничего.

– В целом, да, – согласился Валентин Юрьевич. – Здесь уютно.

Он ожидал вопроса о Германии, часто ли там бывает, – сказал бы тогда, что в Гамбурге живет внук. Но Марина спросила другое:

– Так вы пишете в кафе, значит, прямо так вот за столиком?

– Когда-то практиковал, – уклончиво ответил Валентин Юрьевич. – Я везде пишу. Вездепишущий.

Марина показательно улыбнулась, давая понять, что намеренно пропускает реплику.

Валентин Юрьевич поступил так же.

Марина потерла лоб.

Тогда Валентин Юрьевич задал вопрос по существу:

– Антология?

– Что? – спросила Марина.

– Ну это.

– Нет. Не совсем, – она нашла глазами Максима.

Максим приближался. В одной руке он держал блюдце с чашкой американо для Валентина Юрьевича, в другой – блюдце с чашечкой эспрессо для Марины. Валентин Юрьевич немедленно встал и направился к стойке – помочь. Он, однако, не рискнул взять еще и пирожное, сосредоточившись на одном – на блюдце с чашечкой эспрессо для Максима, – держа перед собой обеими руками, чтобы не расплескать, ступал медленно, осторожно. За это время Максим успел вернуться к стойке и принести блюдце с пирожным. Молодость проворна. Никто не спорит.

Теперь сидели втроем.

– Мне хвалили ваш «Незримый луч», – сказал Максим, надрывая пакетик с сахаром, – сам не читал, но прочту, если достану. Это, кажется, ваше последнее?

– Не пугайте, «последнее»! – засмеялся вальяжно Валентин Юрьевич Демехин. – Есть еще порох в пороховницах!.. Не надо меня хоронить.

– Я имел в виду… – начал было Максим, но Валентин Юрьевич не дал договорить:

– Нет, нет, это старая книга, ей лет десять уже.

– Вот как? Мне казалось, вы после не издавали ничего…

– Ну почему же… Кое-что выходило. Семь лет назад, к шестидесятилетию… друзья сборник повестей выпустили… Правда, небольшим тиражом… Для своих. Не для продажи. В чем-то вы правы, с издательствами я давно не связывался. Как-то не до того.

Он замолчал.

– Большая работа, – полувопросительно произнес Максим.

– Роман? – поинтересовалась Марина, проникая ложечкой в мякоть фруктового пирожного; оно называлось «Вечерняя тайна».

Валентин Юрьевич степенно отпил кофе и твердо поставил чашку на блюдце.

– Должно быть, очень большой, – сказал Максим.

Валентин Юрьевич покосился на него, заподозрив иронию.

– Иными словами, ситуация такова. – Максим перешел к делу. – Есть идея издать ваш старый рассказ. Надо подписать договор, если нет возражений. – Максим вынул из рюкзачка папку, раскрыл. – В двух экземплярах. Вот и вот.

– Можно моей, – Марина ручку из сумочки достала.

Валентин Юрьевич в свою очередь извлек из портфеля футляр с очками, а затем, помедлив – две книжки в мягкой обложке.

– Я тут это… захватил «Незримый луч»… вы вспоминали как раз… я надпишу…

– Ух ты, – сказала Марина. – А не последнее?… Извините! Я в том смысле «последнее», что есть ли еще… вдруг больше нет?…

– Предпоследнее, – пробормотал Демехин, надписывая.

Он попросил извинения за то, что на обложке экземпляра Максима след от загиба угла.

Максим тоже спросил, не жалко ли:

– Предпоследнее-то?…

– Ну ладно! Не часто встретишь своего читателя, – сказал Валентин Юрьевич, вспоминая, какое сегодня число, – пускай потенциального даже…

– Какая элегантная подпись! – восхитилась Марина. – Спасибо, – убрала в сумку подарок.

– А теперь вот здесь такую же, – сказал Максим, пододвигая договор поближе к Демехину.

Процедура дарения книг несколько взволновала Валентина Юрьевича. Он блуждал по тексту рассеянным взглядом, совершенно невосприимчивым к печатным знакам.

– Я, честно говоря, не понял тогда… по телефону… у меня их много… о каком рассказе речь, собственно? Как называется?

– «Литературный вечер», – ответил Максим.

Валентин Юрьевич прищурился, вспоминая.

– О чем?

– О литературном вечере, как мы понимаем, в Угловом переулке.

– У меня был такой рассказ?

– Был и есть, – и то, что Максим назвал «Литературным вечером» (или, вернее, то, что Валентин Юрьевич когда-то назвал «Литературным вечером»), легло на стол перед автором.

– Прелесть, – сказала Марина. – Еще на машинке. Почти самиздат.

– Это мое?

И:

– Мать честная! – Валентин Юрьевич признал свое детище. – Да ведь этого в природе не должно существовать!.. Силы небесные!.. Откуда?…

– Четверть века назад, – объяснял Максим, – вы отдали рассказ в «Бельведер»…

– Что такое «Бельведер»?

– Альманах такой замышлялся.

– Не помню.

– Вы не помните, а мы знаем, – сказала Марина.

– Отдали в «Бельведер», но тогда «Бельведер» так и не вышел. Морщин говорит, это чудо, что рассказ не затерялся. Если бы не Морщин…

– Кто такой Морщин?

– Сын Ольги Витальевны.

– А Ольга Витальевна… кто?

– Здрасьте-приехали. Вы ее в рассказе Ольгой Викторовной называете. Просто забыли.

– Морщин был на том вечере, – сказала Марина, – ну который вы тут описали… Вы же описали конкретное событие, так ведь?

Максим сообщил:

– Он у нас лекции читает по истории современной литературы.

– А еще он научный руководитель Макса, – добавила Марина. – Мы помимо прочего аспиранты.

– Короче, – продолжил Максим, – Морщин сохранил ваш рассказ, и это единственное, что осталось от того «Бельведера». А сейчас выпускается другой «Бельведер», от прежнего – только название. Там все другое – концепция, состав… Уже три номера вышли. К сожалению, у нас нет с собой, а то бы мы подарили, но мы как-нибудь с кем-нибудь вам перешлем…

– Нет, правда, – сказала Марина, – «Бельведер» – это по-взрослому. Для продвинутых.

Демехин сидел неподвижно, положив обе ладони на стол.

– Что-то не так? – спросил Максим, видя, что Валентин Юрьевич чересчур глубоко задумался. – Есть возражения? По-моему, очень славный рассказ. Правда, короткий… Зато плотность письма какая! Ни одного слова не выкинешь. А начало? Нет, ты послушай. – Он взял текст и стал читать, обращаясь лично к Марине, как если бы ей было незнакомо содержание «Литературного вечера»:

– «Рифма к слову «человек»…

атмосферный осадок…

белые мухи…

просто снег…

Просто, говорю, снег… Хлопья…

Хлопнула дверь за спиной…

Поднимаясь по лестнице, стряхиваю с воротника и шапки…

Притоптывая ногами – с ботинок».

– Здорово! – сказала Марина. – Это же стихи, а не проза.

Валентин Юрьевич произнес:

– У меня с этим рассказом связаны не очень приятные воспоминания.

– Я понимаю, – сказал Максим.

– Несколько лет назад я в очередной раз пересматривал свой архив и многое, как водится, уничтожил. Сдается мне, этот рассказ я отправил в расход, не перечитывая… Очень странно, что он у вас есть. Не говорите только, что рукописи не горят… Горят, горят. Некоторым просто необходимо гореть…

Марина отодвинула блюдце с пирожным – не понравилось.

– За нами следят, – сказала Максиму.

– Я давно заметил, – ответил Максим, не шевельнувшись.

Валентин же Юрьевич, сбитый с мысли, невольно обернулся: худощавый субъект за соседним столиком тупо смотрел в меню – должно быть, он заметил, что его заметили. Валентин Юрьевич, в свою очередь заметив это, сразу же, как будто ничего не заметил, от субъекта отвернулся пугливо.

– Пусть, – сказал небрежно Максим.

Демехин снова потянулся к портфелю.

– У меня много. Лучше я вам дам другой. Могу дать подборку целую. Больших, маленьких…

– Это потом. Для начала мы хотим напечатать именно этот.

– Да вот же у меня есть, – он достал из портфеля. – Тут несколько. Я взял. Посмотрите… Здесь хорошие. Все неопубликованное…

Максим, не глядя, сложил хорошие пополам и засунул проворно к себе в рюкзачок, лишь бы не спорить.

– Слушайте, этот устарел! – воскликнул Валентин Юрьевич. – Я уже не помню, что там у меня было, но боюсь, он сегодня будет выглядеть глупым, наивным… И я уже совсем другой. А это довольно личный рассказ.

– Себя стесняетесь, – произнесла Марина с упреком.

– Ничего не стесняюсь!

– Наив, конечно, присутствует, – сказал Максим. – Но кроме наива, там есть еще жесткость. И это сочетание наива и жесткости придает вашему тексту удивительную парадоксальность.

Марина сказала:

– Неужели вы думаете, «Бельведер» будет печатать случайную прозу? Перестаньте! Отличный рассказ!

– Да? – растерялся Валентин Юрьевич. – Вам понравился? Вот бы никогда не подумал, что подобное понравится молодым…

– Даже если оставить в стороне художественные достоинства, этот рассказ интересен как исторический документ, – сказал Максим. – Как пример непосредственной, очень эмоциональной реакции на крайне нестандартную ситуацию… Суть даже не в том, как было на самом деле, суть в неподдельной искренности, в неподражаемой интонации высказывания… Говорю вам вовсе не для того, чтобы сделать комплимент.

– Теперь так не пишут, – заключила Марина.

– Да что мы спорим, Валентин Юрьевич! Всего три страницы каких-то! Закончим формальности. Ставьте закорючку! И дело с концом.

Валентин Юрьевич поправил очки на носу.

– Вы приехали специально… заключить со мной договор?

– Вас это удивляет?

– Признаться, да.

– Уезжаем ночным поездом. Еще по городу хотим побродить. С вами, конечно, приятно беседовать, но… – он посмотрел на часы.

– Да мне-то что. Дело прошлое. Под вашу ответственность.

Демехин подписал договор.

– Я заметил, – сказал Максим, допивая кофе, – чем старше писатель, чем больше у него, так сказать, жизненный опыт, тем скорее он подпишет, не глядя. Ваше поколение ну очень доверчивое.

– Но вы не бойтесь, тут без подвоха, – сказала Марина. – А почему вы о гонораре не спрашиваете?

– Гонорар! – Валентин Юрьевич, словно вспомнил забытое слово.

– Здесь, – накладной фиолетовый ноготь Марины уверенно указал на соответствующую строку в договоре.

– О! – оценил Валентин Юрьевич, как его уважают.

– Вы все-таки рассказ перечитайте, – сказала Марина. – А то совсем себя уважать не хотите. Перечитайте – вдруг понравится.

– Вы читайте, а мы пойдем. Это ваш экземпляр.

– Рады были познакомиться. Спасибо за «Незримый луч». Успехов, здоровья.

Попрощались. Марина и Максим, прежде чем уйти, оба, не сговариваясь, посмотрели на худощавого субъекта за соседним столиком, но Валентин Юрьевич на этот раз не стал оборачиваться. Плевать.

Они ушли, а он, протерев стекла очков носовым платком, приступил к чтению своего давнишнего произведения.

Литературный вечер

Рассказ

Рифма к слову «человек», атмосферный осадок, белые мухи, просто снег. Просто, говорю, снег. Хлопья. Хлопнула дверь за спиной. Поднимаясь по лестнице, стряхиваю с воротника и шапки. Притоптывая ногами – с ботинок.

– Поздновато, голубчик. Уже все кончается, – хозяйка пустила меня в прихожую. – Давайте, давайте скорее, – кивнув на кучу шуб и дубленок, она поспешила в ту комнату.

Дверь в ту комнату была приоткрыта. Из той комнаты раздавался нечленораздельный бубнеж. Я торопливо разделся.

Однако еще минуту я топтался около вешалки, не зная, как пристроить тулуп – раз пять поднимал его с пола.

Наконец я прицепил тулуп к ручке холодильника и вошел в комнату.

Тех, кто посмотрел на меня, я приветствовал мимикой лица, обычной для таких ситуаций. Никто не ответил. Они слушали.

Я заметил: в их глазах отражались разные чувства – растерянность, брезгливость, испуг. Быть может, восторг у кого-нибудь, я не знаю. Я не рассматривал никого, но мельком увидел: кто-то отвернулся к стене, кто-то закрыл себе рот ладонью, женщина у окна теребит пальцами бусы.

Я посмотрел сразу туда – двое сидят за столом: один, он хозяин квартиры, глядит в потолок с холодной полуулыбкой, и другой – больной человек.

В области психопатологии я не сведущ. Я не знаю всех этих названий, я не разбираюсь в медицинских тонкостях. Я только знаю, больной человек.

Он умел читать. И, судя по всему, даже писать, потому что то, что он сейчас читал по слогам и глотая гласные, было придумано им самим, если это вообще было придумано. Читаемое было мерзостью. Поток грязи, а мы слушали. И это был не просто поток непристойностей, не просто брань, что у всех на слуху, с этаким, быть может, интеллигентским глянцем, не бытовая грубость, а гаже, – известным словам до осязаемости, до ощущения выпуклости, вдавленности, липкости возвращался их первозданный, буквальный смысл.

Женская уборная на железнодорожной станции. Он залез в выгребную яму. Он подглядывает.

Когда он кончил читать, никто не шелохнулся. Шок. Настоящий, неподдельный шок. Никто не мог проронить ни слова. И тогда… И тогда он пустил слюну.

– Друзья мои, – встал хозяин квартиры. – Я понимаю волнение всех охватившее. Я думаю, мы поблагодарим Поля за столь удивительный вечер и, я бы сказал, урок и пожелаем ему… пожелаем ему успехов. Так. Хорошо. Я прошу всех, кто хочет, остаться на обсуждение. Это будет минут через десять-пятнадцать, как раз чайник поспеет. Только, друзья, я хочу вам напомнить, что к двадцати двум ноль-ноль я обещал возвратить нашего друга Ольге Викторовне, поэтому давайте будем ценить время.

Мы выходили из комнаты. Некоторые пошли одеваться. Они одевались молча, хозяева их не задерживали. Один из гостей не выдержал. Уже одевшись, он вновь возвратился в общество. Он схватил хозяина за лацканы пиджака и стал трясти.

– Это ты, ты научил его, ты, сволочь!..

– Я ничему не учил, – отшатнулся хозяин, – он сам!

– Ты, гадина, ты, подонок!..

– Спокойно, спокойно, без оскорблений!

– Ты, гадина, ты!

Его оттащили.

– Он просто пьян, – сказал кто-то.

– Пьяный дурак, зачем пришел?

– Однако жестоко…

– Поля перепугал только…

– Кто-нибудь в комнате, поговорите с Полем. Что он там делает?

– Он пьет кипяченую воду.

– Дрянь, дрянь, дрянь, – доносилось уже со двора.

– Ну, а как вам? – повернулся ко мне хозяин.

– Омерзительно.

Кажется, он был польщен.

– Еще не такое бывает, – дружелюбно улыбнулся хозяин. – Сегодня наш друг не в ударе.

Из туалета вышла хозяйка. В руке она держала тряпку.

– Кого-то вывернуло.

– Дрянь, дрянь, дрянь, – доносилось с улицы.

– Прекрасно, – оживился хозяин, – это называется катарсис.

Хозяйка вымыла руки и стала звонить в серебряный колокольчик.

– Ну вот что, друзья, – сказал хозяин, когда все заняли свои места в комнате. – Давайте не будем предаваться эмоциям. Рассуждения на тему, что можно, а что нельзя, оставим в стороне. Не надо… Равно как разговоры о языке, о способах и границах словоупотребления… Хватит. Наговорились. Надоело. Все можно. Кто сказал, что нельзя? Нравственно или безнравственно, знает один лишь художник. Да и он ничего не знает. Все можно. Только не будем обманываться на счет перспектив. Я вот о чем: будем последовательны. Пусть даже те из нас, кто соотносит миссию художника с одержимостью проктолога, не питают особых иллюзий на предмет своей исключительности и не кичатся своим якобы радикализмом, «продуктивными методами» и тому подобным!.. Ибо, говорю я, все лозунги их, все концепции, их установки на борьбу со штампом и прочее – это все выкрутасы образованного ума и не более того. Я стою за презумпцию естественности в области художественного мышления. Я полагаю, мотивы создания произведений типа только что нами услышанного, не поддаются объяснению. Думал ли он или нет, когда творил, я не знаю. Но я знаю, я глубоко убежден, что ввиду природной, пусть даже болезненной раскрепощенности и абсолютной неиспорченности, незамутненности, беспримесности, ввиду безграничной свободы от условностей «ученого артистизма» и, если хотите, ввиду невинности, честности, именно честности, которая неведома так называемой литературе, заранее рассчитанной на вкус потребителя, а потому продажной по определению, – ввиду всего этого то, что мы слышали сейчас, есть высокая литература, и я берусь утверждать, что всякая другая литература есть ложь!

– Папа, папа, – послышалось за спиной. – Дяденька Богу молится!

Я стоял на коленях и ел снег. Я вытирал снегом лицо, глаза, губы.

– Вам плохо? Вам помочь?

– Мне хорошо, мне хорошо, во мне еще есть силы.

* * *

С минуту Валентин Юрьевич сидел неподвижно. Смутные ощущения беспокоили его. Наконец он вынул телефон и позвонил Максиму.

– Странный выбор, Максим. Вряд ли это кому-нибудь сейчас интересно. Полагаю, меня в «Бельведере» надо представить другим рассказом. Не этим.

– Опять двадцать пять. Послушайте, так дела не делаются, вы же договор подписали!

Судя по шуму, Максим и Марина шли по улице.

Валентин Юрьевич занервничал:

– Не понимаю, почему вы привязались именно к этому тексту! Если вам так надо историческое, я видел Солженицына, например, вы только представьте!.. живого… и у меня есть на эту тему эссе!..

– На хрена нам Солженицын, вы что, смеетесь? Мы даем подборку материалов о конкретном событии – о конкретном литературном вечере, о квартирнике в Угловом переулке… а вы мне про Солженицына!.. Нам уже три участника воспоминания написали и среди них профессор Морщин!.. Нам нужен ваш текст! Он самый ценный!.. Непосредственный отклик по горячим следам…

– Объясните мне, в чем событие? – взвыл Демехин. – В чем событие, не понимаю?!

– Валентин Юрьевич, мне ли вам ликбез проводить по истории литературы?

– Истории чего?… Ли-те-ра-туры?… А почему бы вам тогда опус того Поля не разыскать?!. Разыщите и напечатайте для полноты картины!

– Опус, как вы изволите выражаться, того Поля давно уже найден и много раз печатался. И переводился на иностранные языки. Кстати, вы, возможно, не помните, его настоящий псевдоним не Поль, а Жуль, это вы его в своем рассказе Полем называете, а во все мире он известен как Жюль. Жюль Жюлеев.

– Что значит «во всем мире»? – оторопел Валентин Юрьевич.

– А вот то и значит. И этот номер целиком посвящен ему – Жюлю Жюлееву. Вот так! В четвертом выпуске «Бельведера» будет впервые напечатан полный свод сохранившихся текстов Жюля Жюлеева, с комментариями и приложениями и статьями исследователей феномена Жюля Жюлеева. Мне даже неловко за вас, вы как на Луне живете. Ладно. Это не умаляет значения вашего текста. А то, что взгляд у вас негативный, это особенно ценно. Не давать же одну апологию!.. Так что перестаньте капризничать. Нехорошо.

– Жюль Жюлеев, – дрогнувшим голосом спросил Валентин Юрьевич, – жив?

– Умер в девяносто втором, по другим сведениям – в девяносто третьем, когда распустили часть психбольниц и специнтернатов… вы же помните?… из-за прекращения финансирования… У него была ужасная жизнь, Валентин Юрьевич… К счастью, опекунский совет уступил «Бельведеру» авторские права.

– Я буду, – спросил Валентин Юрьевич, – в приложении?

– Вы? Ну да. Посмотрите договор, там все есть. А что вас не устраивает, Валентин Юрьевич? Альманах переводится на пять языков, это международный проект. Вас никогда не издавали в Германии?… Извините, батарейка сейчас разрядится…

Убрав телефон, Валентин Юрьевич перевернул чашку донышком кверху. Но гадать на кофейной гуще не стал, направился к выходу. Он уронил перчатку, а когда нагибался поднять, увидел, как встает с места худощавый субъект.

Худощавый субъект целенаправленно приблизился к столику, только что оставленному Валентином Юрьевичем, схватил пирожное с блюдца (Марина и четверти не съела пирожного) и целиком, сколько было, засунул «Вечернюю тайну» в рот. Затем стремительным шагом направился к двери.

Валентин Юрьевич уступил ему дорогу на выход.

В кармане запиликало.

Звонила Марина.

– Мы забыли спросить, Валентин Юрьевич. А это правда, что вы тогда ели снег и на коленях молились?

Он молчал.

– Дело в том, что тот вечер был в конце марта. Макс говорит, что снега, скорее всего, не было и что вы не могли стать в снег на колени. Если и был снег, то очень грязный. Вы же не ели грязный снег, правда? Это ж гипербола, да? Литературный прием?

– Прием, – прохрипел Демехин и отключил связь.

За стеклом

Появляется некто в сюртуке. Это Достоевский. Глядит со страхом на публику. Хочет уйти, но нет обратной дороги: нельзя! Подает робкие знаки – кому-то, откуда пришел. Снова глядит на публику. Садится в кресло и тут же встает. Он крайне смущен. Достает карманные часы, трясет их, они явно не ходят. Приняв задумчивый вид, прогуливается по комнате. Он как будто кол проглотил.

Входит Толстой.

Толстой (громко). Здравствуйте, Федор Михайлович.

Достоевский не может ответить. Глядит на Толстого с укором.

Да вы говорите, говорите, нас никто не услышит.

Достоевский (шипит). Я вас жду, как не знаю кто… я тут один, а вас нету!

Толстой (с прихлопом и притопом – к ужасу Достоевского). Эх, ма… – Вот как надо! Вы еще не освоились?

Достоевский. Пожалуйста… только без этого… Тут… публика!

Толстой (поглядев в зал). Пусть смотрят. (Садится в кресло.) Итак, начинаем?

Достоевский. Я уже давно начал. Без вас.

Толстой. А теперь со мной. Вы, главное, разговаривайте, Федор Михайлович, разговаривайте.

Достоевский. Ага. О чем?

Толстой. Ничего, сейчас разговоримся. Ну-с? Плохая погода, не правда ли? (Себе.) Опять о погоде.

Достоевский. Очень плохая. Я буду ходить. Можно ходить? А вы сидите.

Толстой. Сижу. (Потягивается. Встряхивается. Выбирает барскую позу.)

Достоевский. Вы сидите, а я ходить буду, мне можно.

Толстой. Только за спину не заходите, я должен вас видеть.

Достоевский. Мне можно ходить. Я нервный. Достоевский ведь нервный. Так? Был.

Толстой. Ну уж вы так не нервничайте. Спокойнее, спокойнее… Федор Михайлович?

Достоевский. Да, Лев Николаевич?

Толстой. Спокойнее, говорю, не волнуйтесь. Вы из какого театра?

Достоевский. Да я не актер.

Толстой. Вот как?

Достоевский. Меня за портретное сходство взяли.

Толстой. Я и смотрю, борода собственная.

Достоевский. И без репетиции.

Толстой. Какие тут репетиции! Стойте и делайте вид, что беседуем. Главное, не молчать. Не молчать, понимаете?

Достоевский. Я ходить буду.

Толстой. Сидеть проще.

Достоевский. Я нервный.

Толстой. Бывает.

Достоевский. В смысле того.

Толстой. Понятно.

Достоевский. Его, в смысле.

Толстой. Кого?

Достоевский. Достоевского.

Толстой. А.

Пауза.

Над чем работаете, Федор Михайлович? Над новым романом?

Достоевский. Над новым романом.

Толстой. Как название?

Достоевский. Откуда я знаю.

Толстой. Кто ж знает, Федор Михайлович, кроме вас?

Достоевский. «Преступление и наказание».

Толстой. Оригинально.

Достоевский. Нас никто не слышит?

Толстой. Нас только видят, как мы губами шевелим.

Достоевский. «Преступление и наказание». «Идиот». «Бесы».

Толстой. Разговор о литературе. Вполне.

Достоевский. «Братья Карамазовы». «Подросток». «Двойник». «Униженные и оскорбленные».

Толстой. А я, представьте, Шекспира выше сапог не ставлю.

Достоевский. «Сон смешного человека».

Толстой. И Пушкина не люблю.

Достоевский. «Игрок».

Толстой. Да вы сядьте, так лучше.

Достоевский. Мне постановщик стоять разрешил, я нервный.

Толстой. Только стекло не разбейте. Вам известно, что мы за стеклом?

Достоевский. Известно. Вот. (Смотрит в зал через невидимое стекло.) Как в аквариуме.

Толстой (глядя на Достоевского). Ну и что вы там видите?

Достоевский. Вижу участников Конгресса.

Толстой. Много?

Достоевский. Да так… Собираются… На нас глядят.

Толстой. Да? (Тоже смотрит в зал.) Ну, это еще не много. Федор Михайлович, продолжаем общение. Не на них смотрите, смотрите на меня.

Достоевский (прохаживаясь). «Дневник писателя» за 1878 год. «Дневник писателя» за 1879 год. «Дневник писателя»…

Толстой. Как вы подготовились хорошо! Прямо-таки в образ вжились, а переживаете.

Достоевский. «Крокодил, или Необыкновенное происшествие в Пассаже»…

Толстой. А вот на вашем месте был из нашего драматического актер… Женька Филимонов, так тот ничего не читал – ни «Идиота», ни «Игрока». Мы с ним все о футболе беседовали… Любите ли вы футбол, как люблю его я?

Достоевский. Не очень люблю.

Толстой. Зря. А теперь с флюсом дома сидит. Бедняга. Нет, вы больше похожи. Вылитый, как на картинке…

Достоевский. Еще «Неточка Незванова», «Бедные люди»…

Толстой. Это да… А у меня «Война и мир», «Анна Каренина»…

Достоевский. И вы… тоже… на Толстого… очень…

Толстой. «Живой труп», «Власть тьмы»… Федор Михайлович, непринужденнее. Вы меня извините, я как более опытный говорю.

Достоевский. Первый раз на сцене. Стекло мешает… Зачем стекло?

Толстой. Чтобы не слышно было, о чем мы с вами беседуем. И чтобы никто не бросил в нас чем-нибудь. Мало ли вандал какой-нибудь.

Достоевский. Будто на витрине стоишь.

Толстой. А вы сядьте.

Достоевский. Нет, не хочу сидеть. Фу, как неловко. Не привык, Лев Николаевич.

Толстой. Да вы проще, проще будьте. Я могу и землю попахать, если надо. В конце концов, мы оба классики. Вам сколько платят?

Достоевский. Сказали, что не обидят.

Толстой. А сколько?

Достоевский. Что не обидят, сказали.

Толстой. Так может… это… за любовь к искусству, нет?

Достоевский. Да я весь в долгах! За мной кредиторы охотятся! Мне деньги нужны!

Толстой. Гд е ж вас откопали такого?

Достоевский. На кладбище откопали.

Толстой. Как?

Достоевский. Там ваш этот… ну как там его… который у вас режиссер…

Толстой. У нас – режиссер?

Достоевский. Олег Михайлович который…

Толстой. Ну вот еще, режиссер!

Достоевский. Он кого-то того… хоронил… на кладбище…

Толстой. Теща у него дуба дала, месяц назад.

Достоевский. А потом ко мне подошел… после отпевания… и говорит: ты кто? Ты же вылитый Достоевский!.. Правильно, месяц назад было… А сегодня ни свет ни заря сам на машине приехал, я еще спал, а он меня будит – помоги, выручай, я тебе заплачу… посиди за стеклом!.. (Смотрит в зал – через стекло.) Вон ведь уставились. Ну чего ты уставился?… Не видел?

Толстой. Вы кому? (Тоже глядит в зал.)

Достоевский. Один отойдет, другой подойдет…

Толстой. Ладно, ладно, не надо. Отворачиваемся.

Отвернулись.

Я не понял, вы что, на кладбище живете?

Достоевский. Обитаю.

Толстой. Работаете там?

Достоевский. Приношу пользу посильную.

Толстой. Уж не могильщик ли вы?

Достоевский. Кто ж меня в могильщики возьмет? Могильщики – голубая кровь. Своя мафия.

Толстой. Не по части ли мрамора?

Достоевский. Ха!

Толстой. Гробовщик?

Достоевский. Был бы я гробовщиком, я бы здесь не торчал с вами… Я по мусорной части. Мне жить негде. Мне на кладбище угол дают.

Толстой. Вы… бомж?

Достоевский. Но с углом.

Пауза.

Толстой. А откуда Достоевского знаете?

Достоевский. Грамотный.

Пауза.

Если бы вы не опоздали на полторы минуты, а, наоборот, пришли бы пораньше, мы бы еще и порепетировать успели. И я бы так не стеснялся…

Пауза.

Толстой (без восторга, задумчиво). Ничего, ничего… в одиннадцать пленарное заседание, и мы до обеда свободны. Потом вечером фуршет в семь часов. Вечерний спектакль… Они будут есть, а мы с вами о литературе беседовать, о судебной реформе… крестьянском вопросе… я про духоборов могу, если интересуетесь… что есть искусство… правда, все равно не услышите…

Достоевский. Почему?

Толстой. Будем только рот открывать-закрывать. Там стекла у них нет. Ничего, ничего, Федор Михайлович, нас тоже покормят.

Достоевский. А вам… сколько?

Толстой. Мне?… Я все-таки профессионал. Сие есть тайна коммерческая. (Другим тоном.) Копейки. Мы больше заслуживаем.

Достоевский. Больше всех царю, наверное…

Толстой. Государь император от нас качественно ничем не отличается. Разве что у них с Распутиным народу побольше, там выставка на втором этаже… предметов быта. А вот Сталин и Ленин, я этих ребят хорошо знаю… те своего не упустят. Видели, в вестибюле посажены?

Достоевский. Я Сталина видел. Не очень похож.

Толстой. Для иностранцев сойдет.

Входят Софья Андреевна и Анна Григорьевна.

Софья Андреевна. Здравствуйте, мальчики. Мы не очень опоздали?

Анна Григорьевна. Привет. (Смотрит на публику.) Уже началось?

Толстой. Во, явились.

Анна Григорьевна (глядя на Достоевского). А это кто?

Толстой. Не узнаешь? Твой.

Анна Григорьевна. Мой?… А где Филимонов?

Толстой. У Филимонова флюс. Не будет сегодня.

Анна Григорьевна. Как так не будет? Он мне двести рублей должен.

Толстой. Увы. Я не виноват.

Анна Григорьевна. Ничего себе!.. Хоть бы предупредили, я же рассчитывала…

Толстой. Увы, увы, говорю.

Анна Григорьевна. Нет. Не похож.

Софья Андреевна. Ну что ты, милочка… по-моему, даже очень похож.

Толстой. Конечно, похож. Абсолютное сходство.

Анна Григорьевна. Не похож.

Софья Андреевна. На Филимонова – нет, а на Достоевского… Да ты посмотри на него, просто копия!

Анна Григорьевна. Говорю, не похож.

Толстой. Ей видней. (Подмигивая Достоевскому.) Правда, Федор Михайлович?

Софья Андреевна. И борода настоящая!

Толстой. А я что говорю!

Анна Григорьевна. А почему он молчит?

Толстой. Новичок. Первый раз. Он стесняется.

Анна Григорьевна. Федор Михайлович, вы почему молчите? Вы немой?

Толстой. Твой, твой!

Анна Григорьевна. Не каламбурь, пожалуйста.

Достоевский. Простите, я не имею честь быть с вами знакомым.

Анна Григорьевна. Ну вот, приехали.

Толстой. Федор! Не узнал, что ли? (Смеется.) Это же Анна Григорьевна, твоя жена, а это – Софья Андреевна. Моя.

Софья Андреевна (сделав книксен). Софья Андреевна.

Достоевский. Неправда.

Софья Андреевна. Нет, правда, Софья Андреевна. Правда, Лева? (Целует его в щеку.)

Толстой. Ну ладно, ладно, на нас люди смотрят. Интим запрещен.

Достоевский. Не верю. Неправда!

Софья Андреевна. Чему же он не верит? (Опять целует.)

Толстой. Чему ты не веришь, Федор?

Софья Андреевна. Что я жена Льва Николаича? Так это все знают. (Опять целует.)

Достоевский. Никогда жена Толстого не встречалась с женой Достоевского!

Софья Андреевна. Может, и не встречалась… А может, и встречалась… Откуда вы знаете?

Достоевский. И Толстой с Достоевским… тоже никогда не встречались! Не было такого!

Софья Андреевна. Не было, так будет.

Анна Григорьевна крутит у виска пальцем, глядя вопросительно на Льва Николаевича. То т пожимает плечами.

Толстой. Ты, Федя, не нервничай. Мало ли чего не было. Мы теперь семьями дружим. Теперь все по-другому.

Софья Андреевна (Анне Григорьевне). Строг он у тебя. Принципиален. Правду любит.

Анна Григорьевна. А что наш самовар? Мы пирожки принесли.

Софья Андреевна. Да, готов самовар?

Толстой. Минуточку. (Встает, берет самовар.)

Софья Андреевна. Как? Еще не готов?

Анна Григорьевна. Ничего себе!

Толстой. Я мигом.

Софья Андреевна. Лева, я тебя не узнаю.

Толстой. Опоздал. Чуть-чуть… Да и вы тоже… Сейчас. (Направляется с самоваром за кулису. Остановился.) Вы только без меня не молчите, общайтесь, общайтесь… Слышь, Федор, я тебе говорю, не спи, беседуй с барышнями. (Ушел.)

Пауза.

Анна Григорьевна. Нет, почему же… если Федор Михайлович спать хочет… должны ли мы его насиловать?

Софья Андреевна. Анна, вслушайся в свои слова!

Анна Григорьевна. Я что-то не так?

Софья Андреевна (публике). Пи-рож-ки! (Достает их из корзины.) Будем считать, что сама испекла. (Раскладывает на тарелке.) Ну-с?

Анна Григорьевна. Ну-с… А что, Федор Михайлович, над чем вы сейчас работаете?

Достоевский (угрюмо). Я уже говорил… ему. Он все знает.

Софья Андреевна (доставая чашки из шкапа). Еду я тут недавно в троллейбусе, два негра стоят. Один другому по-своему: будырум-гурыдум-блямбобо-дырымбумба… и вдруг отчетливо так: пирошшки!.. И опять: будырум-гурдырум-бормомбо-пирошшки… Бундубар-пирошшки-драмдрабо-пирошшки-румба-бурумба… пирошшки… Сразу ясно, о чем речь.

Анна Григорьевна. Отравились, наверное.

Софья Андреевна. Не исключаю… Федор Михайлович, вы пирожки с ливером едите?

Анна Григорьевна. Ест.

Софья Андреевна. А мой вегетарианец. Хотя тоже все ест.

Входит Толстой с самоваром.

Толстой. Самовар заряжен. (Ставит на стол.) Прошу.

Анна Григорьевна (констатация). Народ прибывает.

Софья Андреевна. Правильно. Отчего ж ему не прибывать. Федор Михайлович, вам особое приглашение надо?

Достоевский. Спасибо, не хочется что-то.

Толстой. Да ты что, Федор! Народ ждет, когда мы чай пить начнем! Садись, садись, не кочевряжься.

Софья Андреевна (Толстому). Сегодня ты виночерпий. Мне немного.

Толстой разливает по чашкам из самовара.

Анна Григорьевна. И мне немного. Чуть-чуть.

Толстой. А нам побольше… Прошу. Варенье не класть!

Анна Григорьевна (констатация). Глядят гады.

Толстой. Пусть, пусть посмотрят.

Софья Андреевна. Ну – тронули? За встречу?

Толстой. Не чокаясь. (Выпивает.)

Софья Андреевна и Анна Григорьевна пьют глотками.

Достоевский (глядя в чашку). Это что?

Толстой. Пей, Федор, не отравишься. Свое.

Достоевский выпивает, берет пирожок. Откусывает. Толстой запоздало крякает.

Толстой. День зря не потерян.

Софья Андреевна (уважительно). На апельсиновых корочках.

Анна Григорьевна (констатация). Глядят.

Достоевский. Крепко.

Толстой (публике – строго). Ну? Как чай пьют не видели?

Софья Андреевна. Тсс! Лева, будь корректен!.. войди в их положение…

Достоевский. Не было такого, не было!

Толстой. Чего не было-то?

Достоевский. Чтобы так было! Не было!

Толстой. Федор, ты ешь, ешь, закусывай.

Анна Григорьевна. Вообще-то, икорки бы не помешало для правдоподобия…

Софья Андреевна. С икрой бы зрелищно вышло…

Толстой. И так зрелищно.

Анна Григорьевна. Нет, без икры не так зрелищно.

Софья Андреевна. О чем, они думают, мы говорим?

Толстой. Как, Софьюшка? Ты спрашиваешь, о чем мы говорим, они думают?

Софья Андреевна. Да, о чем?

Толстой. Да кто ж их знает!

Анна Григорьевна. О крепостном праве.

Толстой. Крепостное право в шестьдесят первом году отменили…

Софья Андреевна. А сейчас какой?

Толстой. Гм… Восемьдесят первый, наверное… в смысле, восемьсот… нет?

Анна Григорьевна. Он умер в восемьдесят первом.

Софья Андреевна. Кто?

Анна Григорьевна. Мой муж. Он.

Достоевский. Я.

Софья Андреевна. Вы?

Достоевский. Двадцать восьмого января.

Пауза.

Анна Григорьевна. Значит, сейчас, пожалуй, восьмидесятый. Раз мы вместе все… Одна тысяча восемьсот…

Толстой. Семьдесят восьмой, пусть еще поживет.

Анна Григорьевна. Одна тысяча восемьсот семьдесят восьмой год… Славное было время.

Все глядят сочувственно на Достоевского.

Достоевский. В этот год скончался Некрасов.

Софья Андреевна. Все знает, все помнит…

Толстой. А знаете, Федор Михайлович где работает? Федор, можно скажу?

Достоевский. Не надо.

Анна Григорьевна. Ой, где?

Достоевский. Не говорите.

Толстой. От жены скрываешь.

Анна Григорьевна. Вы – художник? Я правильно угадала?

Достоевский. Нет.

Софья Андреевна. Вы очень похожи на лесника. На егеря.

Достоевский. Да, я лесник.

Толстой. Лесник? Хе-хе! Лесник… А еще правдолюбец!.. Лесник!.. Нет, нет, нельзя. Молчу.

Анна Григорьевна. Где, Федор Михайлович? Ну скажите, где?

Достоевский. Я, знаете, сочинитель… Я вас обманул, я не лесник, я сочинитель.

Толстой. Это мы знаем, Федор, какой ты сочинитель. Я ведь тоже не лыком шит.

Достоевский. Я пишу роман… исторический.

Толстой. Исторический?… Что-то новенькое.

Достоевский. Нет, нет, по-настоящему…

Анна Григорьевна. В лесу?

Достоевский. Нет, не в лесу. В другом месте. Это роман… как вам сказать… это роман о садовнике… Я каждый день пишу его, каждый день хотя бы несколько строк… Огромный сад. Или парк. В нем садовник живет. Он живет в крохотном таком домишке напротив южного входа… где хранят инвентарь… Спит вместе с метлами, лопатами и совками… Он ухаживает за… за клумбами. В этом саду очень много клумб. Сотни, наверное, клумб… Клумбы, клумбы и клумбы… Он ухаживает… Листья убирает, подметает дорожки… Незабудки там, анютины глазки… папоротник декоративный… А за оградой трамваи идут…

Софья Андреевна. Какая я пьяная!..

Достоевский. Записки садовника…

Толстой. Сумасшедшего…

Анна Григорьевна. Почему сумасшедшего?

Толстой. Сумасшедшего садовника…

Достоевский. А за оградой трамваи идут… грохочут… Там недалече кольцо…

Анна Григорьевна. Недалече?

Достоевский. Кольцо. Трамвайное… А в ограде есть, знаете, щель… Там проход, пролаз, прутья отогнуты… Выбираешься когда из крапивы… особенно на закате… и видишь лица в прямоугольниках окон… живые… – трамвай идет!.. грохоча… И словно он светится весь изнутри этим небесным свечением, и словно увозит в город отсюда, в жилые массивы пурпур заката… вместе с отрешенностью неподвижных людей, сидящих у окон… вместе с надеждами их, радостями и болячками, и обидами на судьбу… А над корпусом трансформаторного завода он во всей красоте, закат, говорю, пурпурно-лиловый… а кирпичная стена давно обветшала… и труба покосилась… и застыло облако, похожее на жука скарабея… И вдруг ты чувствуешь резкий запах сирени и вспоминаешь зачем-то, как отец тебе сделал из репейника однажды мишку, медведя, когда ты лежал с двусторонней пневмонией в больнице, и что час назад прошел дождь… и трамвай, он тоже прошел уже, все… и только где-то далеко: звяк-звяк… железом бьют об железо… и запах сирени, и скарабей… А отсюда вот, из груди, поднимается, знаете, волна к горлу… и ты, остановив дыханье, боишься назвать это счастьем, потому что очень уж оно невпопад, нежданно и неизъяснимо… И ты понимаешь, что кто-то другой чувствовал так же и то же… неважно когда… и после тебя… неважно когда… так же и то же… кто-то будет другой, в ком ты оживешь… потому что глядишь своими-несвоими глазами на мир… и значит, ничего не проходит бесследно… никто не уходит совсем…

Пауза.

Толстой. Посмотрите-ка, как тот на Федора уставился… (Глядит в зал на кого-то.)

Софья Андреевна (туда же). Точно – глядит!

Анна Григорьевна. Что он так таращится-то, а? Федор Михалыч, зачем он так таращится-то… на вас?…

Толстой. А не верит глазам, думает, настоящий… Узнал!

Достоевский (небрежно взглянув, отвернулся). Профессор Желваков. И он здесь.

Толстой. Знакомый, что ли?

Достоевский. Плохой человек. Из-за него полкафедры разогнали. Плохой.

Софья Андреевна. А чего ему надо, если плохой? Чего он тут делает?…

Достоевский. С докладом каким-нибудь… Мир тесен…

Софья Андреевна. Ну ты, Желваков!..

Достоевский. Оставьте его… Он не заслуживает внимания вашего…

Софья Андреевна. Ты, козел, пшел прочь, хрен профессорский!..

Толстой. Тыц! Не сметь выходить за пределы жанра!

Анна Григорьевна. Ой.

Пауза.

Софья Андреевна (придя в себя). А ты не кричи… землепашец нашелся… На кого кричишь?… На меня?… Посмотри на Федора!.. Тоже мне, Лев!..

Толстой. Поговори, поговори… Давно «Войну и мир» не переписывала?

Достоевский. Зачем вы ссоритесь? Как вы можете так?

Софья Андреевна. Не обращайте внимания, Федор. Нормалек. У нас отношения.

Пауза.

Анна Григорьевна. Как хорошо… Как вы хорошо рассказывали, Федор Михайлович!..

Достоевский. А?

Анна Григорьевна. Я так рада, что познакомилась с вами… Знаете, если б вы там замыслили это… как там было?… на двадцать шесть дней… работу… роман… я бы пошла… правда, пошла… стенографисткой…

Достоевский. А вы умеете?

Анна Григорьевна. Нет. Но если б умела, пошла… К вам.

Достоевский (растроганно). Спасибо. Спасибо.

Пауза.

Софья Андреевна. Некрасов умер, вспомнили тоже. У меня сестра в школе работает. Одиннадцатый класс, выпускной… Литературу преподает… Отчего Пушкин умер, спросила. Отвечает голубчик: хворал Пушкин, болезнь у него была. У Пушкина. И все говорят: от смертельной болезни… А кто-то говорит, отравился… Яд ему дали… Пушкину. Одна только девочка на весь класс и сказала: на дуэли его убили. А кто убил?… убил-то кто? – Пущин.

Толстой. Пушкин Пущина любил, Пущин Пушкина убил.

Пауза.

Анна Григорьевна. Девятнадцатый век… это ж сколько же лет прошло… А как вчера… Почему вы пирожки не едите?

Толстой. Налито!.. Господа, выпьем за наше общее прошлое…

Берут чашки.

Не чокаясь!

Пьют.

Анна Григорьевна. А я бы переписала… Всех «Братьев» бы переписала «Карамазовых»… и «Идиота»… Если б надобность была… Всех!.. (Встречается глазами с Достоевским.) Да я бы и так переписала, без надобности…

Толстой. Вот как поступают настоящие жены!

Софья Андреевна. Какая я пьяная!..

Анна Григорьевна (Достоевскому). Вы не думайте, я вам откровенно скажу, откровенно… вы лучше Филимонова…

Толстой. Тебе хорошо, ты естественный, ты как настоящий, а я, как Дед Мороз с бородой… Дела хочется… настоящего!..

Софья Андреевна. Землю попаши.

Толстой. Черт! На даче грядки не вскопаны!

Софья Андреевна. Вот! Помидоры посей!

Толстой. Помидоры не сеют!

Достоевский (Анне Григорьевне). Посмотрите, пожалуйста, он там?

Анна Григорьевна. Профессор Желваков? (Смотрит.) Нет.

Достоевский. Если бы я знал, что он здесь, я бы остался на кладбище…

Анна Григорьевна. На каком кладбище?

Толстой. Дела хочется!.. Настоящего!..

Анна Григорьевна. На каком кладбище?

Толстой. Дайте мне дело… и я сделаю дело!

Анна Григорьевна. Федор Михайлович, а вы ведь хороший… Зачем вы на кладбище?… Вы мне нравитесь. Правда. Если бы все было бы как тогда… тогда бы я сделала вам это…

Пауза.

Достоевский. «Это» – что?

Анна Григорьевна. Предложение.

Пауза.

Толстой. Мы жили вместе столько лет… с ней!.. (Показывает на Софью Андреевну.)

И она ушла от меня к Филимонову!.. (Мстительно.) Но он ее тоже бросил!..

Софья Андреевна. Ну что ты несешь? что ты несешь?!. Кто кого бросил?… кто ушел?!. от кого?!. От тебя?… И это говоришь ты… Ты, который за каждой юбкой?!.

Достоевский. Не надо, зачем вы?

Анна Григорьевна. Обычная сцена, не обращайте внимания. «У них отношения».

Софья Андреевна. Он и с тобой трахался в костюмерной!..

Анна Григорьевна. Федор, это неправда. Все было не так. Мы все играли Островского… А он… он…

Толстой. Я всегда был против абортов!

Анна Григорьевна. Он не такой!..

Софья Андреевна. Он приполз ко мне на коленях… он вымаливал прощение… И я, дура, его простила!.. Почему?… почему бабы дуры такие?

Толстой. Женщинам не наливать. (Достоевскому.) Прошу.

Достоевский. Я, пожалуй, не буду. Я нервный.

Толстой. Ваше здоровье. (Пьет один.)

Пауза.

Софья Андреевна. Пей, пей один, алкоголик! Пей!

Пауза.

Толстой (заев пирожком). Я вам вот что скажу. Все беды нашего театра от того, что мы потеряли суфлера. Театр без суфлера уже не то. На сцене обязательно должна быть суфлерская будка! Здесь!.. Что такое суфлер? Суфлер – это внутренний голос сцены!.. Это совесть сцены, вдумайтесь в мои слова!.. Я знал одного ветерана, целая школа была… он рассказывал… целый культурный пласт!.. Никто не знал пьесу лучше суфлера. Суфлер читал ее целиком! От начала и до конца! Единственный в театре! Причем множество раз!..

Софья Андреевна. Анна, прости меня, я тебя не хотела обидеть.

Анна Григорьевна. Не первый раз, Софи. Все хорошо.

Толстой. Сначала убрали суфлера… Потом отменили драматургию… Посмотрите в окно. Что мы видим? Одно запустенье!.. Деградация!.. Низость!.. Распад! Мы все похоронили культуру!

Достоевский. Я не хоронил культуру! Я вообще… не люблю похороны.

Толстой. Да, Федор, да! И я тоже – разлюбил лицедействовать!.. Я разлюбил сцену! И эту – тоже. Мне не нравятся мои последние роли! И эта роль не моя! Я не Лев! Я даже не Николаевич! Я не Толстой!

Софья Андреевна. Труха, труха, труха!

Толстой. Подскажи! Гд е выход? Мне необходима подсказка!

Анна Григорьевна. А где здесь окно? В какое окно я должна посмотреть?

Софья Андреевна. Стекло и труха! Стекло и труха!

Достоевский. Кто, кто, кто вам сказал, что они отравились?… Кто???

Пауза. Все глядят на Достоевского.

Почему вы решили, что они обязательно отравились?… Я вас спрашиваю!.. Почему вы даже не допускаете мысли, что пирожки могли им понравиться? Почему если негры, незнакомые негры, говорят о наших пирожках, так обязательно их ругают?… Кто вам сказал, что они ругают?… Может, делятся друг с другом радостью?… Может, вкусные, отличные пирожки!..

Толстой. Дон’т андерстенд.

Софья Андреевна (негромко). Лева, ты выходил – я рассказывала, как ехала в автобусе с двумя неграми…

Толстой. С двумя неграми?… Когда?

Софья Андреевна. Какая тебе разница, когда?… Просто они говорили о пирожках!

Достоевский (в зал). Просто надо уважать самих себя!.. Вот я о чем! О самоуважении!..

Софья Андреевна (тихо). Это ты, Анна, сказала, что они отравились…

Анна Григорьевна (любовь к истине). Федор, но ведь наши пирожки в самом деле не всегда хороши. Мы все это знаем.

Достоевский. Я устал от мазохистских анекдотов!.. Я устал от постоянного самоедства!.. Так нельзя!.. Надо быть выше собственных вкусов!..

Толстой. О вкусах не спорят!

Анна Григорьевна. Однако, Федор, ты когда-нибудь пробовал сосиски в тесте?…

Достоевский. Да при чем тут сосиски в тесте? Я что, о пирожках или о сосисках в тесте?!. Я о подходе!.. Какая труха? Какое стекло?… (Идет в направлении зала.)

Анна Григорьевна. Осторожно!

Звон разбитого стекла.

Там… (Испуганно.) Там ведь… Желваков…

Достоевского нет.

Ушел…

Софья Андреевна, Анна Григорьевна и Толстой глядят в зал.

Толстой (ошарашенно). Как это он?… Куда это он?… Без мотивации? (Пауза.) В народ?… В элиту?… На кладбище?…

Софья Андреевна. А говорили пуленепробиваемое…

Анна Григорьевна. Точку нашел критическую… Тюк – и разбилось!

Софья Андреевна. Какая странная история…

Анна Григорьевна. А как же… мы?

Толстой. Тише, тише… Нас слышат…

Сочинения Рудакова

по 72 слова каждое

Седьмая цифра

Счастливые… Она, конечно, их не съедала, как того требует строгий закон, но выявляла всегда, – каждый трамвайный билетик обязательно проходил экспертизу. Делала это машинально, не задумываясь: прежде чем положить билет в сумочку, складывала первые три цифры и три вторые. А что? Иногда сходилось. Убирала и забывала о счастье… В октябре ввели семизначную нумерацию. Внутри что-то сломалось. Лопухов сам ушел. Подсела на сериал. Купила ортопедические стельки. Почему надо за все платить? Стала зайцем. Зайчихой.

Во!

– Ковыляю лесом, никого не трогаю. Вдруг: «Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, я от зайца ушел, от волка ушел, а от тебя, медведь, и подавно уйду!»

И в кусты укатилось.

Во, думаю.

– Отчего деревянная? Так живую старик отрубил…

Я к нему: скрып, скрып. Вижу, лапа моя в горшке варится, шерстка разбросана – знать, щипала старуха. Спряталась на печи, думает, не замечу, а старик под корыто залез.

Съел я их.

Во, думаю.

Цирк

Видите ли, сначала шло все как по маслу. Не предвещая ничего нехорошего, клоун веселил своими калошами, и долго резвились на одной лошади десять джигитов. Знаете ли, потом пошли неурядицы. Канатоходца с каната сдуло, шпагоглотатель пригвоздился к стулу, у фокусника из рукава выскочил сдуру ошалевший кролик. К счастью, дрессировщик спас положение. В силу разума твердо веря, не размышляя о возможной потере, он предъявил страшному зверю свою голову. И мы благодарно в ладоши захлопали.

Шестое июня

Мне рекомендовано забыть это место – не посещать никогда.

А я вот пришел.

Многое изменилось, многое не узнаю, а могло бы измениться еще больше и гораздо в большем – в планетарном! – масштабе! – выбей тогда я дверную задвижку и ворвись в ванную комнату я!..

Надеюсь, у меня нет необходимости в десятитысячный раз объяснять, почему я хотел застрелить Ельцина.

Хватит. Наобъяснялся.

С тех пор, как меня освободили, я не бывал на Московском проспекте ни разу.

Станция метро «Технологический институт» – здесь я вышел, а дальше ноги сами меня понесли. Все рядом. До Фонтанки (это река) шесть минут неспешной ходьбы. Обуховский мост. Мы жили с Тамарой не в угловом доме, а рядом – на Московском проспекте у него восемнадцатый номер. Надо же: ресторан «Берлога»! Раньше не было никаких берлог. Раньше здесь был гастроном, в нем Тамара работала продавщицей. Я зашел в «Берлогу» взглянуть на меню. В частности подают медвежатину. Что ж.

Если это «берлога», то комнату в доме над «Берлогой», где я жил у Тамары, справедливо назвать «Гнездом».

В нашем гнезде над берлогой был бы сегодня музей, сложись все по-другому. Музей Шестого июня. Впрочем, я о музеях не думал.

Захожу во двор, а там с помощью подъемника, вознесшего рабочего на высоту третьего этажа, осуществляется поэтапная пилка тополя. Рабочий бензопилой ампутирует толстые сучья – часть за частью, распил за распилом. Я уважал это дерево. Оно было высоким. Оно росло быстрее других, потому что ему во дворе не доставало солнца. Под этим тополем я часто сидел в девяносто шестом и седьмом и курил на ржавых качелях (детская площадка сегодня завалена чурбанами). Здесь я познакомился с Емельянычем. Он присел однажды на край песочницы и, отвернув крышечку аптечного пузырька, набулькал в себя настойку боярышника. Я хотел одиночества и собрался уйти, но он спросил меня о моих политических убеждениях – мы разговорились. Нашли общий язык. Про Ельцина, как обычно (тогда о нем все говорили), и о том, что его надо убить. Я сказал, что не только мечтаю, но и готов. Он тоже сказал. Он сказал, что командовал взводом разведчиков в одной африканской стране, название которой он еще не имеет права предать огласке, но скоро сможет, и тогда нам всем станет известно. Я ему не поверил сначала. Но были подробности. Много подробностей. Не поверить было нельзя. Я сказал, что у меня есть Макаров (еще года два назад я купил его на пустыре за улицей Ефимова). У многих было оружие – мы, владельцы оружия, его почти не скрывали. (Правда, Тамара не знала, я прятал Макарова под раковиной за трубой). Емельяныч сказал, что придется мне ехать в Москву, основные события там происходят – там больше возможностей. Я сказал, что окна мои глядят на Московский проспект. А по Московскому часто проезжают правительственные делегации. Показательно, что в прошлом году я видел в окно президентский кортеж, Ельцин тогда посетил Петербург – дело к выборам шло. Будем ждать и дождемся, он снова приедет. Но, сказал Емельяныч, ты ведь не станешь стрелять из окна, у них бронированные автомобили. Я знал. Я, конечно, сказал, что не буду. Надо иначе, сказал Емельяныч.

Так мы с ним познакомились.

А теперь и тополя больше не будет.

Емельяныч был неправ, когда решил (он так думал вначале), что я сошелся с моей Тамарой исключительно из-за вида на Московский проспект. Следователь, кстати, думал так же. Чушь! Во-первых, я сам понимал, что бессмысленно будет стрелять из окна, и даже, если выйти из дома и дойти до угла, где обычно правительственные кортежи сбавляют скорость перед тем, как повернуть на Фонтанку, совершенно бессмысленно стрелять по бронированному автомобилю. Я ж не окончательный псих, не кретин. Хотя иногда, надо сознаться, я давал волю своему воображению. Иногда, надо сознаться, я представлял, как, подбежав к сбавляющей скорость машине, стреляю, целясь в стекло, и моя пуля попадает именно в критическую точку, и вся стеклянная бронь… и вся стеклянная бронь… и вся стеклянная бронь…

Но это, во-первых.

А во-вторых.

Я Тамару любил. А то, что окна выходят на Московский проспект, – это случайность.

Между прочим, я так и не выдал им Емельяныча, все взял на себя.

Мне не рекомендовано вспоминать Тамару.

Не буду.

Познакомились мы с ней… а впрочем, какая разница вам.

До того я жил во Всеволожске, это под Петербургом. Когда переехал к Тамаре на Московский проспект, продал всеволожскую квартиру, а деньги предоставил финансовой пирамиде. Очень было много финансовых пирамид.

Я любил Тамару не за красоту, которой у нее, честно сказать, не наблюдалось, и даже не за то, что во время секса она громко звала на помощь, выкрикивая имена прежних любовников. Я не знаю сам, за что я любил Тамару. Она мне отвечала тем же. У нее была отличная память. Мы часто играли с Тамарой в скрэббл, иначе эта игра называется «Эрудит». Надо было выкладывать буквы на игровом поле, соединяя их в слова. Тамара играла лучше меня. Нет, правда, я никогда не поддавался. Я ей не раз говорил, что работать ей надо не в рыбном отделе обычного гастронома, а в книжном магазине на Невском, где продают словари и новейшую литературу. Это сейчас не читают. А тогда очень много читали.

Ноги сами, сказал, привели. Рано или поздно, я бы все равно пришел сюда, сколько бы мне ни запрещали вспоминать об этом.

Просто за те два года, что я жил с Тамарой, тополь подрос, тополя быстро растут, даже те, которые кажутся уже совершенно взрослыми. Крона у них растет, если я непонятно выразился. Теперь ясно? А когда видишь, как что-то медленно изменяется на твоих глазах – в течение года или полутора лет, или двух, – тогда догадываешься, что и сам изменяешься – с этим вместе. Вот он изменялся, и я изменился, и все вокруг нас изменялось, и далеко не в лучшую сторону, – все кроме него, который просто рос, как растут себе тополя, – особенно те, которым не хватает света… Короче, я сам не знал, чем тополь мне близок, а то, что он близок мне, понял только сейчас, когда увидел, что пилят. Надо ведь было через столько лет прийти по этому адресу, чтобы увидеть, как пилят тополь! Вот и всколыхнуло во мне воспоминания. Те самые, которыми мне было запрещено озабочиваться.

Зарплата у нее была копеечная, у меня тоже (я чинил телевизоры по найму – старые, советские, еще на лампах, тогда такие еще не перевелись, а к моменту шестого июня одна тысяча девятьсот девяносто седьмого года уже не чинил – прекратились заказы). В общем, жили мы вместе.

Однажды я ее спросил (за «Эрудитом»), смогла бы она участвовать в покушении на Ельцина. Тамара спросила: в Москве? Нет, когда он посетит Санкт-Петербург. О, когда это будет еще! – сказала Тамара. Потом она спросила меня, как я все это вижу. Я представлял это так. Черные автомобили мчатся по Московскому проспекту. Перед тем, как повернуть на Фонтанку, они, по традиции (и по необходимости), тормозят. Перед его автомобилем выбегает Тамара, бухается на колени, вздымает к небу руки. Президентский автомобиль останавливается, заинтригованный Ельцин выходит спросить, что случилось и кто она есть. И тут я – с пистолетом. Стреляю, стреляю, стреляю, стреляю…

Тамара мне ответила, что у меня, к счастью, нет пистолета, и здесь она была неправа: к счастью или несчастью, но Макаров лежал в ванной, за трубой под раковиной, там же двенадцать патронов – в полиэтиленовом мешке, но Тамара не знала о том ничего. А вот в чем она была убедительна, по крайней мере, мне тогда так казалось, это что никто не остановится, кинься она под кортеж. А если остановится президентский автомобиль, Ельцин не выйдет. Я тоже так думал: Ельцин не выйдет.

Я просто хотел испытать Тамару, со мной она или нет.

Потом он меня спрашивал, светя мне лампой в лицо: любил ли Тамару? Почему-то этот вопрос интересовал потом не одного начальника группы, но и всю группу меня допрашивающих следаков. Да, любил. Иначе бы не протянул два года на этом шумном вонючем Московском проспекте, даже если бы жил только одной страстью – убить Ельцина.

На самом деле у меня было две страсти – любовь к Тамаре и ненависть к Ельцину.

Две безотчетные страсти – любовь к Тамаре и ненависть к Ельцину.

И если бы я не любил, разве бы она говорила мне «орёлик», «мой генерал», «зайка-зазнайка»?…

Ельцина хотели тогда многие убить. И многие убивали, но только – мысленно. Мысленно-то его все убивали. Девяносто седьмой год.

В прошлом году были выборы. Позвольте, без исторических экскурсов – не хочу. Или кто-то не знает, как подсчитывались голоса?

Во дворе на Московском, восемнадцать, я со многими общался тогда, и все как один утверждали, что не голосовали в девяносто шестом за Ельцина. Но это в нашем дворе. А если взять по стране? Только я не ходил на выборы. Зачем ходить, когда можно без этого?

Ему сделали операцию, американский доктор переделывал сосуды на сердце.

Ох, мне рекомендовано об этом забыть.

Я забыл.

Я молчу.

Я спокоен.

Итак…

Итак, я жил с Тамарой.

Возможность его смерти на операционном столе обсуждалась еще недавно в газетах.

И я сам помню, как в газете, не помню какой, меня и таких же, как я, предостерегали против того, чтобы жизненную стратегию не связывали с ожиданием его кончины.

Но я не хочу отвлекаться на мотивы моего решения.

А что до Тамары…

В двух шагах по Московскому – Сенная площадь. Большую часть барахолки на ней к тому времени уже разогнали. Но всегда можно было нащупать цепочку, ведущую к продавцу. В зависимости от того, какой продавец требовался. В данном случае, если кто не понял еще, – к продавцу того, из чего производится выстрел.

Вот такого продавца я и нашел в свое время на пустыре, где улица Ефимова упирается в Сенную площадь.

Короче, Емельяныч меня во всех отношениях не то чтоб поддерживал, а мы были вместе. Он только пил изрядно, и очень плохие напитки. Он покупал их в ларьке у Витебского вокзала.

Однажды он сказал, что за его спиной стоит целая организация. И что я в организацию принят.

В нашей организации он был на ступень выше меня, вследствие чего знал других – из нашей организации. Я же только Емельяныча знал. Он жил в соседнем доме, а именно в доме номер шестнадцать. Окна у него выходили на перекресток, и в случае появления Ельцина он бы мог метче стрелять из окна. Дело, однако, в том, что мы не планировали стрелять по машине. Зачем по машине, если она бронированная? Это бессмысленно. Это равносильно самоубийству и профанации общей идеи. Я так думал тогда, и Емельяныч – тоже. Но я уже об этом, кажется, говорил?

А вот о чем я еще не говорил: у нас был другой замысел.

Наступил июнь одна тысяча девятьсот девяносто седьмого года.

Пятого июня, за день до приезда Ельцина в Петербург, Емельяныч мне сказал, что Ельцин завтра приедет. Я знал. Все, кто хотя бы немного интересовался политикой, знали.

Президент хотел в Петербурге отметить сто девяносто восьмую годовщину со дня рождения Пушкина.

Александр Сергеевич Пушкин – наш национальный поэт.

Я предвкушал покушение.

Емельяныч сказал мне, что руководство организации разработало схему. Завтра вечером, шестого июня, президент посетит Мариинский театр, в прошлом Кировский – оперы и балета. Меня заблаговременно проведут за кулисы. Ельцин будет в первом ряду. А дальше, как убили Столыпина.

С той только разницей, что я выйду на сцену. Из-за кулис.

То, из чего стреляют, я купил, однако, на свои деньги, а не на деньги организации, с которой Емельяныч был крепче связан, чем я.

Но ведь я же не думал о карьерном росте!

А что Тамара? Ее уже тошнило от фамилии Ельцин. Тамара просила меня о нем не говорить. По правде скажу: она боялась, что моя ненависть к нему вытеснит любовь к ней. И где-то она была права. Правильно, что боялась. Ненависть к нему я помню сильнее, чем к ней любовь. А я ведь любил… Как я любил Тамару!..

У меня тоже, однако, хорошая память.

Гоша, Артур, Григорян, Улидов, некто «Ванюша», Куропаткин, еще семеро…

Имена, фамилии, клички. Я ничего не скрыл.

Емельяныча я не назвал и не выдал следствию организации в целом.

Емельяныч не был любовником Тамары.

А их – всех. А зачем так надо было громко кричать?

Следователи поначалу считали ее моей сообщницей. Их интересовала сеть отношений.

Пусть разбираются сами, если хотят.

Не мое дело. Но их работа.

В садике напротив я встречал жильца соседнего дома, мне этого человека показал Емельяныч, он сказал, что сосед.

Сосед Емельяныча был писателем. Бородатый, в шерлок-холмсовской кепочке, он часто сидел на скамейке.

Мне кажется, он был сумасшедшим. На мой вопрос, сможет ли он убить Ельцина, он ответил, что Ельцин и он принадлежат разным мирам.

Я спросил его: с кем вы, мастера культуры? Он не понял вопроса.

Нет, я помнил. Я помнил, как на закате горбачевской перестройки большая группа писателей ездила к Ельцину в Кремль, чтобы выразить президенту поддержку. И не было среди них ни одного, кто бы хотя бы запустил в Ельцина хрустальной пепельницей!.. А ведь сорок человек – это число! И наверняка их не проверяли на предмет проноса оружия!.. Любой бы мог пронести!.. И вот теперь я спрашиваю: Валерий Георгиевич, почему вы не пронесли пистолет и не застрелили Ельцина? И не слышу ответа. И я спрашиваю: Владимир Константинович, почему вы не пронесли пистолет и не застрелили Ельцина? И не слышу ответа. И я других спрашиваю – их было сорок! – и не слышу ответа! И я не слышу ответа! И ни от кого не слышу ответа!

А этот, который в кепке в саду, он мне говорит, что не был зван.

А был бы ты зван, ты бы застрелил Ельцина?

Кто ты такой, чтобы быть званым? Что написал такого, чтобы быть званым и застрелить Ельцина?

Что ты пишешь, ваще, и кому это надо, если все идет своим чередом и этот черед предопределен высшим решеньем?

Иногда мне самому хотелось писателем стать. Ведь наверняка Ельцину понадобится поддержка, и наверняка он позовет в Кремль новых, и я буду среди них, с пистолетом (о, проклятое слово!) в штанах (за ремнем) – где-нибудь с пистолетом в штанах за ремнем – и неужели я не достану мой пистолет в момент «дорогие россияне…»?… и не сделаю это?

О, ради этого я б написал!.. Я бы что угодно написал, чтобы оказаться в числе приглашенных!

Что касается пистолета. Я хранил его в ванной, за трубой под раковиной.

Тамара не знала.

Хотя я много раз говорил, что он достоин пули в живот, и она была со мной как будто согласна.

Емельяныча я не выдал и не выдал организацию, стоявшую за его спиной.

Следствие пошло по другому пути.

Гоша, Артур, Григорян, Улидов, некто «Ванюша», Куропаткин, еще семеро…

Писателя в кепке я приплюсовал тоже.

Было утро шестого июня. Я дома еще находился. Мысленно я готовился к вечернему подвигу. Но о славе не думал.

На девять часов намечен контрольный звонок. Девять, девять пятнадцать, а он не звонит. Почему не звонит Емельяныч?

В девять тридцать я сам позвонил.

Он долго не снимал трубку. Снял наконец, соединился. Я услышал знакомый голос и понял, что пьян Емельяныч, как пять Емельянычей. Мозг мой не хотел верить моему слуху. Как могло такое быть? Ведь Ельцин уже прилетает! Как ты смел, как ты мог?… Успокойся, все отменилось. Как отменилось? Почему отменилось? Не будет спектакля, говорит Емельяныч. «Золотой петушок» околел. В смысле опера. (Или балет?)

Я закричал о предательстве.

Успокойся, мне Емельяныч сказал, возьми себя в руки. Будет случай еще. Но не сегодня.

Все утро я не находил себе места.

В гастрономе под нами был санитарный день. Травили с утра тараканов, и отпустили домой продавщиц. Пришла Тамара, от нее пахло химией.

На Московском проспекте, я еще не сказал, очень большое движение. Транспорт шумит. За два года, что жил я с Тамарой, я сумел себя приучить к этому шуму.

Я в комнате был. Помню (хотя вспоминать мне потом запретили), что я себя занимал поливкой цветов. Именно кактусов. Тамара в эти минуты душ принимала. И тут снаружи у нас шуметь прекратило. То есть – за окнами. Но шумело в ванной комнате – душем. А за окнами – тишь: прекратилось движение транспорта.

Это лишь одно означало: освободили для Ельцина путь. Он прилетел и скоро доедет до нашего перекрестка. Я-то знал, что он прилетит. Еще бы, ведь мне надлежало по прежнему плану его завалить этим вечером в опере (или, не помню, в балете?)…

И вот теперь балет отменен (или опера?).

«Золотой петушок», сказал Емельяныч.

В общем, я у окна. На Московском затишье. Менты стоят на той стороне. И никакого движения. Ждут. Но вот промчался ментовский мерс (или больше, чем мерс?) – для контроля готовности пропустить президентский кортеж. Так всегда они посылали вперед для контроля готовности.

И все-таки надо взять пистолет и выйти наружу. Так мне внутренний голос велел. А другой внутренний голос мне говорил: не бери пистолет, просто выйди и посмотри, а пистолет, сам ведь знаешь, тебе не поможет.

И все-таки я решил взять пистолет. Но Тамара душ принимала.

Тамара, когда душ принимала, закрывалась от меня на задвижку. Она стала так делать где-то в апреле. Она считала, что душ, если шумел, то меня возбуждал – причем сверх всякой меры. Но это было не так. Во всяком случае, было не так, как ей представлялось.

В апреле был у нас один почти необъяснимый такой эпизод.

С тех пор она стала от меня закрываться.

Но я о другом, и при чем тут какая-то ванная?

Да, я, вспомнив о своем тайнике, подбежал к ванной и застучал в дверь. Я закричал громко: открой!

Опять? – грозно спросила Тамара (голос деланно грозный). Это мне: Уймись! Успокойся!

Открой, Тамара! Нельзя терять ни секунды!

Уймись! Не открою!

А ведь она не знала, что у меня пистолет спрятан там за трубой.

А если бы знала?

А вообще, что она знала? Чем была занята ее голова? О чем она думала? Она ведь ничего обо мне не знала! Не знала, что я хочу убить Ельцина. И что в ванной у меня тайник!

И если бы я действительно так возбуждался от шума воды, разве бы я не сломал дверь? Да я бы выбил ее левым плечом! После того апрельского случая у меня было много возможностей прорваться к ней в эту ванную во время ее в этой ванной мытья! Однако я ни разу не выбил задвижку – и где же тогда я возбуждался?

Да ведь она ж меня провоцировала (я потом догадался) этой задвижкой нарочно.

Но я о другом.

Я бы выбил задвижку, если б не внутренний голос – второй, а не первый. Уймись. Иди на улицу и не выдавай волнения. Пистолет не пригодится тебе. План отменен. Так что выйди и посмотри. Просто побудь. Пока он не проехал.

Я так и выбежал в домашних тапочках, чтобы не терять ни секунды.

Я выбежал из дома, но уже во дворе перешел на обычный шаг. Вышел из подъезда свободно. Ельцин еще не проехал. Шли по тротуару прохожие. Как обычно ходят они. Некоторые останавливались и смотрели в перспективу Московского. Далеко, за Обводным каналом, виднелись Триумфальные ворота, памятник победе в турецкой войне.

Обычно улицы, когда проезжали государственные деятели, перекрывались не менее, чем за десять минут, так что время было еще.

Со стороны набережной Фонтанки перегородили движение. Там стояли машины, впрочем я их не видел с того места, где был.

Странно смотреть на пустой проспект. Пустота проспекта тревожит душу. Ни одной припаркованной машины. Убрано все.

Еще проехала одна милицейская.

И повернула с Московского на Фонтанку, то есть налево – там было свободно.

То, что Ельцин поедет тем же маршрутом, не было ни для кого тайной. Это единственный путь.

Я посмотрел на крышу ЛИИЖТа, недавно переименованного в ПГУПС – нет ли снайперов где?

Вроде бы не было.

Диспозиция – вот. По правую руку – мост через Фонтанку, имя ему – Обуховский. На той стороне сад, светофор, милицейская будка. Особая достопримечательность – высокий верстовой столб в виде мраморного обелиска – в восемнадцатом веке здесь по Фонтанке проходила, говорят, черта города.

Не по минутам даже – по секундам помню эти события. Вот – едут: приближаются по Московскому. Президентский автомобиль шел не первым, а тот, что был впереди, уже со мной поравнявшись, убавил скорость – впереди налево ему поворот. Я смотрю, конечно, на президентский – и другие глядят, не только я, и другие зеваки-прохожие, – я ж смотрю и думаю, а правда ли, там он сидит, может, он в другом, а в этом – ложная кукла… Ложная кукла за истинно бронированным стеклом? И тут я вижу руку его, несомненно, его, слегка шевелящуюся в немом приветствии – за стеклом, где сиденье заднее, – а кого он приветствует, как не меня? Меня и приветствует! Это когда он со мной поравнялся.

Притормаживая. Сбавляя скорость. (Впереди поворот.)

А далее происходит невероятное.

Ему наперерез чья-то бросилась тень. Я даже не сразу разобрал, кто это – женщина ли или мужчина. А когда увидел, что женщина, в первую секунду подумал, не Тамара ли моя. Не вняла ли Тамара моей подсказке?

Сердце екнуло, подумал когда о Тамаре.

Но с какой стати Тамара, когда она должна быть под душем? Да нет, конечно, была не она.

И произошло еще более невероятное – остановилась машина. А вслед за ней и другие – и весь кортеж. А дальше – еще невероятнее: вышел он.

Дверь отворилась, и вышел он!

Было шестое июня одна тысяча девятьсот девяносто седьмого года.

Он стоял в шагах десяти от меня, и та женщина тоже стояла – шагах в пятнадцати!

Такое невозможно представить! Но так было! Он вышел и к ней подошел!

И все его клевреты стали вылезать из машин своих и солидарно к той женщине подходить.

Губернатор! Он тоже вышел!

И вышел Чубайс!

О, вы не знаете, кто такой Чубайс? Мне рекомендовано забыть это имя! Но как же забыть, когда помню? Как же забыть?

И зеваки, случайные пешеходы, они тоже стали подходить ближе к нему, и я вместе с ними!.. Я – бессознательно – вместе с другими – шаг за шагом – ближе, ближе – к нему!..

Было будто бы это все не сейчас, а когда-то до этого!

Как в прежние времена, когда он – было несколько тогда эпизодов! – общался с народом! На заводе, на рынке, на улице, где-то еще…

Смело общался с народом!

Я слышал – мы все слышали – их разговор!

Женщина лет сорока. Эта она остановила президентский кортеж. Вы не поверите, она говорила о состоянии библиотек.

Вот как она сказала: у нас большие проблемы с библиотеками, я сама учительница русского языка и литературы, и хорошо знаю, как обстоят дела, Борис Николаевич. А еще, Борис Николаевич, у библиотекарей и учителей, а также у врачей в поликлиниках очень низкие зарплаты.

А он ей отвечал: это неправильно, надо во всем разобраться.

А помощник ему говорил: обязательно разберемся, Борис Николаевич.

А я думал: где мой пистолет?

У меня не было с собой пистолета!

А она ему вдруг о себе говорит: меня зовут Галина Александровна, я живу на Маклина, дом девять дробь одиннадцать, в одной комнате со взрослеющим сыном… дом в аварийном состоянии, квартира у нас коммунальная…

А он ей говорит: дадим вам новую квартиру.

А помощник ей говорит: во всем разберемся.

И все это рядом – передо мной! А я не взял пистолет!

Другие тоже стали спрашивать, но нечетко, сумбурно. К ним у него не было интереса.

Я тоже хотел: Борис Николаевич, неужели вы, правда, не пойдете сегодня в балет? (… или в оперу?) (Я еще не терял надежду.)

Но тут широкая спина заслонила от меня президента.

А спросил бы – хрен бы они сказали.

Следователь, кстати, был настолько любезен, что показал мне потом газету: Ельцин, оказывается, в этот день возлагал цветы к монументу Пушкина.

Он грузно определил свое тело в машину. И все помощники и клевреты разбежались по своим авто. И весь кортеж медленно тронулся и повернул с Московского на Фонтанку.

Учительница стояла и смотрела на них, отъезжающих. К ней приставали журналисты из президентского пула. Мент-подполковник просил нас покинуть проезжую часть.

Скоро на Московском возобновили движение.

И я очнулся.

Я стоял под светофором в домашних тапочках и понимал, что такого шанса никогда больше не даст мне судьба. Почему я не взломал дверь в ванную? Но разве мог я догадаться, что такое случится и что он выйдет наружу из бронированного автомобиля?

Мог! Мог! Мог! Я просто обязан был это предвидеть!

Я видел себя стреляющим в президента. Я видел падающего – его. Я видел удивленные лица зевак, не смеющих поверить в освобождение от тирана.

Я бы мог даже спастись. У меня не было такой задачи. Но я бы мог бросить мой пистолет и побежать в подворотню.

Я просто видел, как я бегу в подворотню дома номер восемнадцать и пересекаю двор. Те, кто, опомнившись, мчатся за мной, думают, что я идиот, – ведь там впереди очевидный тупик… Это я идиот? Это вы идиоты! А как насчет прохода налево? Там есть довольно широкая щель между глухой стеной и углом пятиэтажного дома. Вот я пробегаю мимо тополя, который тогда еще не спилили, и устремляюсь налево, и вот я уже в прямоугольном дворе, в котором нет ни одного подъезда, если не считать двери в бывшую прачечную… А? Каково? Отсюда два пути – во двор по адресу Фонтанка, сто десять, или во двор по адресу Фонтанка, сто восемь, мимо бетонных развалин древнего туалета. Лучше – в сто восемь. Меня никто не ждет на Фонтанке!.. А можно рвануть по лестнице на крышу, а по крышам здесь одно удовольствие уходить!.. По крышам легко убежать аж до самой крыши Технологического института!..

Или по глухой невысокой кирпичной стене вскарабкаться, это возможно, на пологую крышу строения, принадлежащего военному госпиталю… Через больничный сад я быстро дойду до проходной на Введенском канале… а можно через решетку – на Загородный, с другой стороны квартала!

Я бы запросто мог уйти!

А мог бы остаться. Мог бы сдаться. Я бы сказал: Россия, ты спасена!

О, они бы мне памятник еще поставили! Прямо там, в саду напротив дома Тамары! Прямо рядом с мраморным верстовым столбом, восемнадцатый век, архитектор Ринальди!

Только мне не нужен памятник! И доска мемориальная мне совсем не нужна на доме Тамары!

Вы не знаете, как я Тамару любил!

Вы не представляете, как я ненавидел Ельцина!

И этот шанс был упущен. Я бродил по городу. Я добрел до Сенной, потом до Гороховой. Переходя деревянный Горсткин мост, я хотел утопиться в грязных водах Фонтанки. Деревянные быки торчали из воды (это против весеннего льда), я смотрел на них и не знал, как буду жить.

Лучше бы я тогда утопился! Было бы намного лучше…

Я не помню, где я был еще, я не помню точно, о чем думал. Я даже не помню, зашел ли я в рюмочную на Загородном или нет. Экспертиза потом показала, что был я трезвый. А мне казалось, что я не в себе.

Одно я знаю точно, я знал, что никогда себя не прощу.

В этом городе ночи в июне белые, но мне казалось, что потемнело, или это, может быть, в глазах моих стало темнеть. Помню, пришел домой. Помню, Тамара телевизор смотрела. Я не хотел, чтобы Тамара услышала выстрел, я хотел застрелиться на заднем дворе. Вошел в ванную, достал пистолет, зарядил. Спрятал за ремень брюк. Посмотрел на себя в зеркало.

Ужасная рожа. А застрелюсь – будет хуже еще.

Я решил с ней не прощаться. Я не мог вынести минуты прощанья. Я устремился к двери, чтобы уйти. И тут она вышла из кухни, где ящик смотрела, и мне сказала.

Она мне сказала.

Она сказала мне: где ты был?… ты все пропустил?… ты ничего не знаешь?… ты только подумай, передавали во всех новостях, сегодня прямо перед нашими окнами такое случилось! Учительница остановила машину Ельцина! Одна живет в однокомнатной квартире со взрослым сыном, и он обещал дать им новую квартиру!

Я замер.

Вот, вы все ругаете Ельцина, сказала Тамара, а он квартиру дать обещал.

Дура! Дура! Дура!

Закричал я.

И выстрелил пять в нее раз.

Я не скрывал своих намерений и на первом же допросе сообщил, что хотел застрелить Ельцина.

Меня куда-то возили. Меня допрашивали высокие чины. Я рассказал про пистолет, про трубу в ванной. Назвал все имена, потому что они думали, что я убил сообщницу. Гоша, Артур, Григорян, Улидов, некто «Ванюша», Куропаткин, еще семеро… Плюс тот в кепке писатель.

Только Емельяныча я не выдал. И организацию, стоявшую за его спиной.

Сначала они не верили, что я одиночка, а потом вообще не верили ничему.

Странно. Могли б и поверить. В то время одну за другой разоблачали попытки. Служба безопасности рапортовала о том. Еще до меня, помню, разоблачили банду кавказцев, сняли с поезда в Сочи, не дав им приехать в Москву. Один потенциальный убийца прятался на каких-то московских чердаках, имея нож при себе, – он дал признательные показания на допросе, судьба его мне не известна. Писали в газетах, сообщали по радио.

А вот обо мне – никто, ничего.

Про учительницу Галину Александровну, что жила на проспекте Маклина и остановила машину Ельцина на Московском проспекте, слышали все. А про меня – никто, ничего.

Я так и не знаю, в какой африканской стране выполнял интернациональный долг Емельяныч.

Доктор медицинских наук, профессор Г. Я. Мохнатый меня уважал, относился по-доброму. Но было непросто, я думал о многом.

Мне рекомендовано эти годы забыть.

Я живу во Всеволожске, вместе с отцом-инвалидом, у которого скончалась вторая жена. У меня есть отец. Он инвалид.

Иногда мы играем в скрэббл, а по-нашему – в «Эрудит». Мой отец почти не ходит, но память у него не хуже моей.

В Санкт-Петербург я попал за долгое время впервые. Мне рекомендовано сюда не попадать.

Я сожалею, что так получилось. Я не хотел ее убивать. Моя большая вина.

Но как мне кому объяснить, как я, по сути, Тамару любил?! Кто любил хоть кого-нибудь, тот поймет. У нее была масса достоинств. Я не хотел. Но и она. Ей не надо было. Зачем? При таком избытке достоинств и такое сказать! Нельзя же быть непроходимой дурой. Нельзя! Дура. Такое сказать! Нет, просто дура! Дура, дура, тебе говорю!

Любовь к Парижу

Официант принес счет в элегантной папочке на крохотном металлическом подносике. Берг, прикинув сдачу и будущие чаевые, положил в папочку зеленую купюру с готическим мостом и второй раз за эту минуту посмотрел на часы. Вероятно, официант решил, что посетитель торопится, но, если бы он действительно спешил, не стал бы, наверное, пить чашечку кофе более часа. Лицо Берга выражало досаду, быть может, растерянность, но отнюдь не нетерпение: он теперь сам не знал, куда и зачем пойдет. Просто пора уходить – встреча не состоялась. Ждать дальше было бессмысленно.

В этот момент и подошла к его столику рыжеволосая мадам, – минут двадцать назад ей уже довелось быть замеченной Бергом. Тогда ему бросилось в глаза необычное выражение лица – что, собственно, и отличало ее от других посетителей кафе, – какое-то восторженно-блаженное, словно ей что-то мерещилось чрезвычайно возвышенное и приятное; она одна сидела за столом, вот так улыбалась и бессмысленно водила пальцем по краю фужера, наполовину наполненного красным вином. В ней не угадывалось ничего специфически русского, но Берг почему-то решил, что наверняка русская, и, потеряв к ней интерес, отвернулся, чтобы больше не смотреть в ее сторону и не думать о ней. Теперь, услышав «Привет!», Берг несколько напрягся, сразу осознав, что зацепил ее взглядом тогда не случайно. Берг не был любителем встреч с прошлым. Время от времени он начинал жизнь с белого листа, не озадачивая себя подробной и долгой памятью.

– Так и думала, прилечу в Париж и кого-нибудь встречу. Можно? – присела к нему за стол.

Берг не знал, что говорить, поэтому так сказал, будто то имело значение:

– Едва не ушел.

– Здорово, – сказала она, широко улыбаясь. – Сколько же лет прошло? Десять, двенадцать?

Подсказка.

Но… Десять-двенадцать – это эпоха. Две эпохи. В масштабах берговских сроков десять-двенадцать – это позапрошлая жизнь.

Он не стал врать: «Ты совсем не изменилась», – он сдержался. Но, если бы так сказал, она бы поверила. Он видел, что она знает, что выглядит молодо – моложе, чем есть. И видел, что знает, что ее невозможно не помнить – как бы давно и в чьей бы жизни она ни мелькала.

Но она, по-видимому, не знала, а если знала, забыла, особенность Берга, доставлявшую ему множество неудобств, – его, как он сам считал, патологическое неумение запоминать лица. Это друзья-художники Берга были способны запоминать раз увиденное лицо едва ли не на всю оставшуюся жизнь, он же со своей стороны обладал другой профессиональной способностью (увы, в быту не дававшей ему никаких преференций) – держать в голове номера страниц, даты, формулировки, цитаты. Он мог почти дословно повторить свою же прошлогоднюю статью, но он забывал имена людей едва ли не в момент знакомства с ними, точнее, он просто не утруждал себя необходимостью запоминать их. Это можно было бы назвать безразличием к окружающим, а можно было назвать свойством головы. Такая у него голова. Имена из библиографических указателей он запоминал легко и надолго.

– Одно плохо в Париже, негде покурить по-человечески. А так здорово. Ты здесь живешь?

Вся сияет, и блеск в глазах. Пишите, господа художники, портрет счастливого человека.

– Не совсем, – ответил Берг.

Он по опыту знал, что если вспомнить имя, вспомнится все остальное.

– Слушай, – сказала она, – я тебе точно не помешала?

И он вспомнил – не имя еще, а то, что имя у нее было – в смысле было и есть – с прибамбасинкой, нестандартное. Типа Гертруды или даже Лукерии.

– А давай что-нибудь съедим, – неожиданно предложила его новоявленная визави, – съедим и выпьем. Тут подают какие-то невероятные устрицы. Или вот – хочешь улиток? Я плачу. Только без предрассудков, пожалуйста. У меня куча денег, и я просто обязана их все потратить в Париже.

Здрасьте-приехали – с какой еще стати она должна за него платить? От угощений Берг отказался категорически.

– Нет, ты должен обязательно что-нибудь выпить. Какого-нибудь элитного коньяка.

– Я не пью.

– Как не пьешь?

– Совсем не пью.

– Вот это да. И давно ты не пьешь?

– Около года.

– Ничего себе. Кто бы мог подумать. Помнишь, купались в фонтане?

– В пруду, – сказал Берг.

Она твердо сказала:

– В фонтане.

Он помнил, что не в фонтане, хотя плохо помнил, с кем и при каких обстоятельствах, и до какой степени коллективно, но если где, то только не в фонтане, хотя какая разница, пусть в фонтане будет. Но был пруд.

Он сказал:

– Ты на меня не смотри, хочешь, выпей и что-нибудь съешь.

Сами по себе купания где бы то ни было, равно как и походы по крышам, ни к чему особенному не отсылали – мало ли что вспомнится из того, что забылось. Молодые были, безбашенные.

– Я, пожалуй, еще бокал «Шато Жискур», если это тебя не будет смущать.

Она заказала бокал «Шато Жискур» на не вполне чистом английском, а когда Берг подтвердил, что отказывается даже от кофе (сколько ж можно), опять же по-английски, в присутствии официанта, сказала Бергу, что он не прав. Потом произнесла: «Минуточку», – и ушла в туалет.

У Берга был метод, он его сам придумал. Надо в уме повторять алфавит и на каждую букву вспоминать имена. Их на самом деле не много. Имен. (А букв еще меньше.) Обычно срабатывает.

А – Анна, Алена, Алина, Арина, Аглая… Б – Броня, Бэлла… В – Валя, Варя, Вика, еще Василиса… Г – Галина, Генриетта…

Сработало на И:

Ира, Инга, Илона – тут и щелкнуло в голове: Инна!

Инна. Инесса.

Гора с плеч.

Припоминание обрело хотя и смутные, но все ж очертания. Даже стали припоминаться детали контекста – имена пары-другой персонажей одного из тех необязательных кружков, с которыми в разное время пересекался главный круг знакомых Берга, – круг, в центре которого был готов Берг представить себя.

Берга иногда удивляло, что знакомству с ним некоторые люди придавали значение. Ничего лестного в том он для себя не находил. Было бы лучше, если бы его забывали вовремя.

Инесса вернулась.

– Короче говоря, – сказала Инесса, – с Юрочкой все покончено. Ты, наверное, не помнишь Юрочку?

Кого-кого, а уж Юрочку помнить он тем более не обязан.

– Мы потом с ним поженились. А теперь все. Четыре года прожили вместе.

Берг не хотел думать о Юрочке, но в памяти замерцал один кандидат на Юрочкину роль. Личность совершенно бесцветная. Берг даже удивился, что в его памяти способен себя обнаружить столь бесцветный персонаж.

– Здорово, – сказала Инесса, отняв от губ бокал вина, – просто счастье какое-то, там у окна сидел Хемингуэй, писал роман, представляешь?

– Тут многие побывали, – сказал Берг.

– Я все простить могла бы ему, всех любовниц, все измены, но Париж, Париж я ему никогда не прощу!.. Он меня ведь три года за нос водил. Ездил в Париж будто бы в командировки, иногда и в командировки, но не всегда!.. Больше всего он, знаешь, чего боялся? Чтобы я в Париж не сунулась. И правильно боялся. Тут у нас достаточно общих знакомых, все бы сразу раскрылось. Да ты и сам ее знаешь.

– Думаю, что нет, – сказал Берг.

– Ладно бы я из квартиры не вылезала, я ж по миру поездила! Я в Гонконге была. В Египте была. Даже в Новой Зеландии была. В Европе где только не была. Италию всю объездила – Милан, Венеция, Флоренция, Рим… А в Париже никогда не была. Только теперь вот. Не поверишь, я первый раз в Париже. Это он, это он меня от Парижа отговаривал. Это он мне про Париж гадости рассказывал. Ты можешь поверить в то, что я в то поверила?

– В то? – переспросил Берг.

– В то, что Париж – грязный скучный городишко?! Не можешь?

– Могу ли я поверить, что ты поверила, что Париж грязный скучный городишко? – сформулировал Берг вопрос, не будучи уверенным, что именно на него от него ждут ответа.

– Я сама не могу поверить, а я ж поверила!

Бергу стало интересно. Спешить ему было некуда.

– Я ж с детства знала, что Париж это Париж. Что Париж это всегда ого-го. А тут – поверила. Сволочь мой Юрочка, вот что я тебе скажу. Ты помнишь Веронику? Ну, лупоглазенькую?…

Напряг память.

– Ну, как же не помнишь, она еще с Голоноговым была…

– Господи, да я и Головоногова не помню! – воскликнул Берг.

– Голоногов, а не Головоногов. Не важно. В общем, когда мой Юрочка от нее первый раз приехал, он был, как лимон выжатый. Он мне сказал, что хуже места нет, чем Париж. Что часы и минуты считал, когда из Парижа улетит. Я говорю: как же так, это же Париж!.. А он: какой Париж? Дыра, а не Париж. Ну, торчит башня, так она только на фотографиях башня, а так – не пойми что, а не башня… Я говорю: а Нотр-Дам?… А он говорит, ты Гюго в детстве начиталась, лучше бы тебе не видеть Нотр-Дама. И фотографии у него все какие-то гадкие получились. И люди на фотографиях какие-то уродливые все… Я говорю, ты нарочно одних клошаров снимал? Каких клошаров, говорит, это и есть парижане!.. И мусор на улицах, и вместо урн человеческих, как у обычных людей, полиэтиленовые мешки на вешалках…

– Это из-за терроризма, – вставил Берг.

– А я тогда знала? Вижу: мешок на вешалке, или как ее… а в мешке пивные банки мятые… И еще мешок. И еще мешок. А он специально это все снимал, чтобы на меня впечатление произвести. Чтобы меня отвратить от Парижа. И дома снимал самые неинтересные. И получился на его фотографиях Париж убогим городком. Я была поражена. Он мне так сказал: «Тебе бы Париж сильно не понравился. Это самое большое мое разочарование за последние годы». Невероятно, я поверила! А почему мне ему не верить? Я же думала он туда по делам, медицинское оборудование закупать…

– Занятно, – сказал Берг.

– На Сену, говорил, смотреть смешно, ее переплюнуть можно… Ну что, говорит, за безобразие: Сена – и торчит статуя Свободы?! Ты смеяться будешь. Это он мне, что я буду смеяться. Они, говорит, уже всех достали свободой своей, равенством и братством. Одни понты.

Инесса скривила рот. Мимика лица у нее была богатая, разнообразная, Инесса находила забавным гримасничать – то округлить глаза, то сморщить нос, то улыбнуться одной стороной рта. Берг подумал, что ее трудно, наверное, фотографировать – не уловить.

– Меня и на работе спрашивали: как Париж твоему? Я честно говорю: моему не понравилось. А мне не верят: это где, в Париже не понравилось, да ты чё?… А я сама уже теорию изобретаю – про то, что мы все во власти мифов живем… «Париж, Париж!» А на самом деле – ну, Париж, ну и что? Я ж ему верила, Юрочке. Представляешь, он надо мной какую власть имел!.. Ох, дура была, ох дура!.. Он ведь в этот Париж, как на каторгу собирался. Говорил, что лучше бы на Колыму полетел, там интереснее. И климат лучше.

– Климат? На Колыме?

– Да, он парижский климат тоже ругал. Он говорил, что все мерзнут в Париже. Что все тут экономят на отоплении. И вообще оно мало где предусмотрено, потому что существует такой стереотип – Париж город теплый, не знает морозов, и, поскольку все во власти этого стереотипа, топить здесь не принято. Поэтому в домах парижских всегда холодно, и даже летом. Вот Гоголь приехал в Париж «Мертвые души» писать, да так замерз, что бежал из этого Парижа в Италию. Но во времена Гоголя еще иногда камины топили, а сейчас и их нет. И я действительно за его поганое здоровье, за Юрочкино, когда он в Париж собирался, переживала. Как бы он не простудился в Париже. А когда я с ним в прошлом году собралась, ну чтобы ему не так тоскливо было в Париже, он меня не взял, сказал, только без жертв, пожалуйста. Отправляйся-ка ты в Барселону. Вот это город!

– Барселона хороший город, – согласился Берг.

– А Париж плохой? Он сказал, что, когда я увижу Париж, я просто разучусь мечтать, все во мне светлое будет загажено, потому что реальный Париж – это насмешка над мечтой человеческой. И я поверила ему! Самой странно сейчас, как я могла поверить?! А вот так – взяла и поверила. Потому что его как идею любила, Париж… Ален Делон, Ренуар, д’Артаньян…

– Неужели ты ни с кем не разговаривала, кто в Париже был?

– Конечно, разговаривала. Только я ведь себе вдолбила в мозги, что Париж это миф и дыра, потому что Юрочке верила, и ничем меня не переубедить было… Мне говорят: ах, Париж, ах, Париж!.. А я говорю: это в вас все те же стереотипы говорят. Просто вы себе признаться боитесь в том, что Париж это миф и дыра, вот теперь и ахаете, ах, ах. Вы и зубные щетки с идиотскими приспособлениями покупаете, потому что вам по телевизору их показывают, а своим умом вы все жить разучились. Вот Мопассан бежал из Парижа и был прав, потому что башня эта – чудовище, и нормальному человеку, если он действительно нормальный, глядеть на нее без отвращения противоестественно, я так говорила, только ведь ко всему, говорила, привыкнуть можно, вот теперь все и восторгаются, делают вид, что это что-то особенное, а она как была чудовищем, так и осталась. О! Меня не переспорить было. Я так в себе уверена была, что и других переубедить могла, тех, кто в Париже был. Такое у меня мстительное чувство было к Парижу. Я ему за то мстила, что он не таким оказался, каким должен был быть. И все из-за него, из-за Юрочки.

Инесса заказала еще бокал вина, Берг с трудом отказался от даров моря.

– А потом все раскрылось, очень банально раскрылось, даже говорить не хочется. А когда я поняла, что он от меня так Веронику скрывал – с помощью вранья этого бесстыжего, тут уже, знаешь ли, шок. Да что мне Вероника эта! Подумаешь, Вероника… Неужели ты не помнишь ее? Ладно, плевать. Я бы ему простила ее, если бы этого вранья не было. Я бы ему всех простила. Я бы все простила ему. Но только не Париж!.. Так меня обмануть!.. Меня!.. которая с детства Парижем бредила!..

– Все-таки ты очень доверчивая, – сказал Берг.

– А Юрочка у меня еще и ревнивый. Такие у него стандарты двойные. Я так решила, иди ты, Юрочка, подальше куда, а я тебе изменю. Я тебе с Парижем изменю. Я тебе так изменю, как ты даже представить не можешь! Со всем Парижем сразу!.. Боже, как я перед ним виновата!.. Перед Парижем… Никто так не виноват перед ним, как я!.. Париж – это чудо. А я – дура. Была дура! А теперь нет. Пусть Юрочка останется в дураках!..

– И давно ты прозрела? – спросил Берг.

– Две недели назад. Седьмого сентября, если тебе интересно. Я что придумала? Вот что. Если ты такой, то и я такая. Я продала Юрочкину машину, вообще-то это наша общая, но он ее почему-то считал своей, «Форд Мондео», новенький почти, а у меня доверенность, вот я и продала с огроменной скидкой за срочность. И еще кое-что. Я бы и квартиру продала, если бы время было. Юрочке написала записку, чтобы не тыркался в милицию. Это моя месть ему. Я все деньги в Париже потрачу. Все! Я хочу, чтобы меня Париж простил. Я о Париже – в самом широком смысле. Думаешь, ему до меня дела нет? Кто он и кто я? Ну и что, что так? Главное, чтобы у меня перед ним этого не было… понимаешь?

– Этого – чего? – спросил Берг.

– Ну этого, не знаю, ну, чувства вины, что ли…

– Да, – сказал Берг, не найдя более внушительных слов.

– И пусть. И живу я здесь в собственное удовольствие. И каждый миг моей жизни в Париже мне в кайф. Я всего три дня здесь, я еще ничего не успела. А он пусть судится, сколько хочет, мне наплевать… Я счастливейший человек. Я влюблена. В Париж влюблена. Когда я иду по бульвару Клиши и передо мной этот угловой дом с балконами, простой дом с балконами, мне плакать хочется… Или когда я выхожу из гостиницы на Вандомскую площадь и вижу колонну, я думаю о них обо всех – и о Наполеоне, и о Курбе, и об этой несчастной принцессе Диане, она точно также тогда из гостиницы выходила… у меня сердце готово выпрыгнуть из груди…

– Подожди, ты в какой гостинице остановилась?

– Ритц. Я остановилась в гостинице Ритц.

– Подожди. Ты знаешь, сколько стоит номер в отеле Ритц?

– Как же я могу не знать, если я там остановилась?

– Да, извини, – пробормотал Берг.

– У меня чудесный номер с видом на улицу Камбон. Там есть и пороскошнее номера. Я бы могла и покруче снять, деньги тут ни при чем, просто я не настолько буржуазна… не настолько буржуазна, чтобы торчать от мраморной ванны, дорогой мебели, шикарной кровати квин-сайз… Я в этой квин-сайз утонула, честно тебе скажу. Зачем мне эта квин-сайз одной?… Как-то это нечестно с моей стороны. Не очень мне в ней комфортно. Я Бодлера люблю, проклятых поэтов. А тут… Я, может, еще съеду куда-нибудь поближе к Монмартру… Я еще, может, ночь под мостом проведу. А почему бы и нет? Это Париж. Кстати, ты когда-нибудь пил настоящий «Жан Дюсу»? У меня в номере бутылка «Жана Дюсу» пятидесятилетней выдержки. Почему бы нам с тобой не приговорить ее?

Берг посмотрел на Инну пристально, – действительно ли она забыла, что он не пьет, или это игра такая?

За одиннадцать месяцев дружбы с анонимными алкоголиками Берг дважды срывался.

– Я все равно все деньги на Париж потрачу. Я не уеду отсюда, пока все на Париж не изведу, так и знай. Я кутить хочу, в Париже хочу. Я Париж хочу. У меня денег куча. Ну что, парижанин, идем?

Поправляя очки, Берг еще сам не знал, что он сейчас Инне ответит, он приоткрыл рот – но лишь для начала, – предполагалось, что далее будут произнесены осмысленные слова, – отвечать, однако, не пришлось: Маша, запыхавшаяся, с растрепанными волосами появилась в дверях.

– Вот! – сказал Берг.

Берг встал.

Маша увидела его и устремилась к нему, едва не натыкаясь на другие столики.

– Я не перевела часы!.. По московскому как раз вовремя!..

– Два часа разницы, – пояснил Берг персонально для Инны.

Инна кивнула, изобразив улыбку понимания.

Берг взялся знакомить.

– Маша, – сказал он Инессе. – Инна, – сказал он Маше. – Когда-то мы с Инессой варились в одном котле у Слободского.

– У какого Слободского варились вы с Инессой? – спросила Инна, как если бы она была Машей (Маша сумела вопрос не задать).

– В студии Слободского, – сказал Берг, приподняв брови. – Или нет?

– Леша, меня зовут Надя, – сказала, стало быть, и не Инна вовсе, а Надя. – Ты меня с кем-то перепутал.

– Леша? – переспросила Маша.

Берг смотрел в глаза Наде, что не мешало ему замечать, как стреляет взглядами по их лицам ничего не понимающая Маша, – а собственно, что тут сравнивать? – одинаково недоумевают оба, Надя и Берг, разве что с той, может быть, разницей, что Берг (кажется ему) уже обо всем догадался.

– Я Борис, – сказал Берг.

Немая сцена длилась недолго, – громко воскликнув «о боже!», Надежда ударила по лбу себя и, словно запустившись от этого удара, начала громко, даже очень громко смеяться. Но это был не совсем хохот, это был смех, спазматический смех, надрывный, временами захлебывающийся, – тушь мгновенно размазалась по лицу.

Берг тоже смеялся, но без слез.

Маша и хотела бы посмеяться, но не могла, – она дипломатично улыбалась, как улыбаются в расчете на будущие объяснения.

– Это ничего, это пусть, – Надя наконец смогла говорить. – Какая разница. Ерунда. Надо обязательно отметить знакомство. У меня в номере «Жан Дюсу»… Или нет!.. Это потом. Машенька, вы первый раз в Париже? Давайте для начала что-нибудь посетим. Вот что, Боря, можно успеть в Катакомбы. Или в Центр Жоржа Помпиду, например. А вечером – в «Мулен Руж». Не знаю, туда заказывают билеты или как?… В Гранд Гиньоль, если хотите… Вот куда – в Гранд Гиньоль!..

– Извини, – сказал Берг.

У Берга с Машей были другие планы.

Попрощавшись, они ушли.

Не самое страшное

1

Есть истории, которые лучше вообще не рассказывать. Тем более, если знаешь конец. Во-первых, небезопасно, во-вторых, могут не так понять. Могут вообще не понять. А могут понять, но не те, кому надо. Правда, под Новый год некоторые такого рода истории обнаруживают способность восприниматься вполне адекватно, на них даже появляется недолгосрочный спрос, например, как на ту, что хотел рассказать некто Фомич о писателе Тургеневе, если я это правильно понял… Только я сейчас не о Тургеневе и не о таинственном Фомиче (о котором знать ничего не знаю), а о вполне реально представленном в нашей повседневности человеке, зовут его Судаков Евгений Валерьевич.

Судаков был менеджером по персоналу, фирма, в которой он работал, процветала. Все у него было хорошо, все ему удавалось. Здоровьем он отличался отменным, не курил, пил в меру, пользовался зубной пастой, рекомендованной лучшими стоматологами. В будущее смотрел с оптимизмом. Как-то раз (дело было в конце декабря) лежал Судаков на диване и от нечего делать крутил ручку старого радиоприемника. Жена его и дочь в этот вечер осуществляли решительный шопинг, результатом чего быть обещал, как он догадывался, новогодний подарок, возможно, Большой Словарь Афоризмов на 64 тысячи единиц. Он ценил мудрость, а также – краткость и точность. Он представлял, как жена и дочь скоро придут с мороза и как будет жена отвлекать его разговорами, чтобы дочь с увесистым свертком успела прошмыгнуть незамеченной в комнату или, в крайнем случае, запрятать подарок между дверей. Дочь у него училась в музыкальной школе по классу виолончели, а жена была вегетарианкой и состояла в обществе защиты животных.

Круглый стол на тему, кажется, экономики… Судаков не знал, что за волна. Он бы проскочил ее, не заметив, но внимание остановила какая-то странная, почти неврастеническая манера вести беседу. Участники передачи словно были напуганы чем-то. И словно их волновало что-то другое, вовсе не то, о чем они сейчас говорили. Их трое было, одного двое других называли Фомичом, без имени, только по отчеству, и эта странная бесцеремонность придавала всей программе оттенок неуместного междусобойчика. Фомич низким голосом вещал о снижении котировок фьючерсных контрактов на нефть, часто путая слова и забывая термины. Внезапно он замолк, не завершив фразы. Послышалась возня. Пыхтение. И вдруг:

– Фомич, ты где?… Ты здесь, Фомич?… Он здесь или нет?

– Здесь он, здесь, – отвечал второй первому.

– Я здесь, ребята. Я с вами.

«Да что же это за непрофессионализм такой?» – возмутился про себя Судаков.

Вот тут и попросили Фомича рассказать историю.

Фомич. Какую историю?

Первый. Какую-нибудь.

Второй. А то что-то жутко стало, Фомич.

Фомич. Какую же вам историю рассказать?

Первый. Любую, Фомич, только не страшную.

Второй. Не надо страшных историй, хорошо, Фомич?

Фомич. Все истории страшные. Я только страшные знаю.

Первый. Врешь, не только страшные.

Второй. Фомич, не пугай нас, ты же видишь, нам и так страшно…

Первый. Ну давай, давай, ну рассказывай…

Судаков не верил ушам. Что за бред? Только что говорили о ценах на нефть…

Фомич. Ладно. Слушайте. Отца звали Сергей Николаевич, он был отставным кавалерийским офицером. Мать Варвара Петровна происходила из богатой помещичьей семьи. Детство Тургенева прошло в родительском имении в Орловской губернии. Федор Лобанов, крепостной секретарь, был его первым учителем. Однажды шестилетний Тургенев нашел гриб, обыкновенный гриб – свинушку. Это может показаться странным, но в ХIХ веке свинушки относили к разряду съедобных грибов, по крайней мере, их считали безвредными…

Первый. Фомич, ты что? Что с тобой?

Фомич. А что? В чем дело, собственно?

Второй. Ты где, Фомич?

Фомич. Что значит «где»? Здесь.

Первый. Фомич, тебя нет. Один голос.

Второй. Фомич, подай голос.

Фомич. Ну?

Первый. Вот: «ну» есть, а самого нет…

Фомич. Ну? Ну?

Первый. Не нукай, Фомич. Ты где? Почему тебя нет? Скажи что-нибудь! Мне страшно, Фомич…

Второй. Не пугай нас, Фомич. Ты зачем так, Фомич?…

Фомич. Ну?

Первый. Опять «ну»!

Фомич. Сами-то, сами-то… на себя посмотрите!.. сами-то вы где?

Второй. Мы здесь! Что за вопрос?!.

Первый. Мы тут… Мы шевелимся…

Фомич. Шевелятся они! Если вы тут шевелитесь, ну-ка, хлопните в ладоши…

Второй. Это как, Фомич?

Фомич. Ага! Не можете! Потому что рук у вас нет, вот почему!..

Первый. Фомич… что ты мелешь, Фомич?…

Второй. Это неправда, Фомич…

Фомич. Если неправда, ногой топните. Ну?

Первый. Что же это такое, Фомич…

Фомич. Нет у вас ног! Ничего у вас нет! Одни голоса.

Второй. А где же мы сами?

Фомич. А кто его знает…

Первый. Фомич, ты сказал «его»… Кого знает – «его»? Это кого – «его»?

Фомич. Я просто так сказал. Никого.

Первый. Нет, Фомич. Не просто так. Отвечай. «А кто его знает», это твои слова – кого знает?

Фомич. Ну, того, кто слушает… нас.

Второй. А нас кто-то слушает?

Фомич. Думаю, да.

Первый. Кто нас слушает?

Фомич. Откуда я знаю. Не может быть, чтобы нас никто не слушал.

Второй. А вдруг мы там – у него? Он слушает – а мы у него…

Первый. Я в прихожей, за вешалкой стою… Может, такое быть?

Второй. А я в комнате, за занавеской… Там дует. Фомич, мне холодно.

Первый. А ты где, Фомич?

Фомич. А я в ванне… Я в ванне лежу – лицом вниз.

Второй. А зачем лицом вниз, Фомич?

Фомич. Это уже мое дело, зачем.

Первый. Фомич, а у тебя есть… лицо?

Фомич. Любопытство – порок… мои дорогие. Ыыы… Ы. Ы.

Второй. Фомич, а что у тебя с голосом?

Фомич. Ничего, все в порядке. Ы. Ы.

Первый. Фомич, а если он в машине сидит – кто нас слушает, а? Мы где тогда?…

Фомич. Ы… ыыы… ы… он не в машине… ы.

Второй. Фомич, а вдруг он нас – раз и того?…

Первый. Выключит, что ли?

Второй. Ну да. Мы останемся там у него?… Или нет?

Первый. Без голосов?…

Фомич. Пусть только попробует. Ы.

Второй. Фомич, не говори «ы».

Фомич. Ы. Ы.

Первый. Ты зачем так, Фомич?

Фомич. Ы. Ы.

Второй. Что с Фомичом?

Первый. У него голос… ы… пропадает…

Второй. А сам?

Первый. Ы… не знаю…

Второй. Фомич!

Фомич. Ы. Ы. Ы.

Первый. Ы. Ы.

Второй. Ребята, вы что?… Ы… зачем?…

Фомич. Ы.

Второй. Ребята… ы… вы куда…

Первый. Ы… Ы… Ы…

И – тишина.

«Что это было?» – Судаков чуть-чуть повернул ручку и попал на другую волну: передавали рекламу бескалорийного майонеза. Он повернул в обратную сторону, и, проскочив прежнюю волну, попал на «Щелкунчика». Ту волну он так и не сумел нащупать – там определенно молчали.

Я забыл сказать, что приемник у Судакова был на батарейках, а сам Судаков сидел в полумраке, потому что минут сорок назад произошла авария на подстанции, и в доме не было электричества. Впрочем, в комнате было относительно светло, благодаря уличным фонарям. Глядя на занавески, Судаков мог наблюдать за скольжением проворных теней: шел снег.

Что-то упало в прихожей за вешалкой.

Он встал и пошел в прихожую на шум. Но, не доходя метров двух до вешалки, остановился.

Из ванной определенно доносилось причмокивание.

– Кто здесь? – спросил Судаков не своим голосом.

Представьте, вы в прихожей одни, и кто-то из-за спины кладет вам на плечо руку.

Судаков не нашел в себе сил обернуться. Члены его онемели. Но спасло Судакова не это, спасло его то, что у меня перебор. Семь тысяч знаков мне заказано для святочного рассказа. Как ему повезло, Судаков теперь уже никогда не узнает. Ладно, друг мой, живи, еще не вечер. Оставайся собой, плати налоги. С Новым годом тебя! Всем – счастья.

2

– Счастья желает. И чтобы налоги платили! – объявил с ухмылкой дежурный-инспектор, дочитав рассказ до конца.

Был дежурный-инспектор среднего роста, коренаст и в звании капитана. Иллюстрированный журнал, им изучаемый, расположен был на поверхности стола существенно под углом относительно края, отчего и сам читатель сидел кривовато: капитан как будто остерегался лишний раз коснуться предмета.

– Вы только взгляните, Лидия Петровна, тут и картинка такая же – ничего не понять. Можете мне сказать, что тут нарисовано?

Лидия Петровна шла мимо стола капитана с кипятком в кружке; по журналу она лишь взглядом скользнула.

– Нам ли с вами удивляться чему-то… Благодарности – ноль. Еще и обвинят чуть что.

К тому, о чем задавался вопрос, сказанное Лидией Петровной не имело ни малейшего отношения, но оба – и капитан, и прапорщик (он был третьим в приемной комнате) – нашли сказанное справедливым. Каждый несет ответственность. И каждый – свою.

Кто бы спорил, что фельдшеру всех труднее в медвытрезвителе? А кому сейчас легко, как говорится-спрашивается?

Не далее как в понедельник у одного доставленного обнаружилась дырка в животе – едва успели переправить в больницу. В ноябре в коматозном состоянии привезли подобранного, блевал с кровью, желтый был, как обои в профилактическом кабинете, едва не загнулся в печеночной коме. Иной раз алкаш алкашом, а присмотришься – он еще и обдолбанный. Коматозников с непонятной природы интоксикацией общий невод сюда заносил постоянно. Особенно Лидия Петровна не любила «писателей» (персонажей, объявлявших себя писателями, доставляли с частотой один раз в полтора месяца). Ей казалось, что писатели, то ли по моде какой, то ли по самомнению, то ли по изощренной хитрости, косят поголовно под эпилептиков, а состояние после эпилептического припадка, что хорошо известно каждому фельдшеру, легко спутать с тем сочетанием признаков, которое и определяет среднюю степень опьянения.

Если бы ей сказали, что выглядит на свой возраст, была бы она польщена.

Поправив белый халат, Лидия Петровна разместила себя за ветхим письменным столом, который она, по правде сказать, недолюбливала, – не столько за то, что был он хром и убог, сколько за то, что по графику изменял ей с другими.

– То ли жена, то ли привидение, – бормотал дежурный-инспектор, продолжая рассматривать журнальную иллюстрацию к прочитанному рассказу.

– Ну так я пошел за ним, – сказал прапорщик. – Последний остался. Или будем держать до утра?

Фельдшер возмутилась:

– К черту последнего! Отдохнуть хочется!

– Иди, – распорядился дежурный. – Отдашь одежду – никаких споров! Без рукоприкладства!

– Зря сдержался, – пожалел прапорщик, – теперь спать не буду.

– Я и говорю, продолжай сдерживаться, – напутствовал уходящего дежурный-инспектор.

Наедине с капитаном фельдшер сказала:

– Прикажите ему парфюмом пользоваться.

– Это не от него, это оттуда, – вступился за прапорщика дежурный-инспектор.

– Про «оттуда» я и сама знаю, – сказала фельдшер не без нотки раздражения в голосе;

проветривание, в числе других санитарных мер, относилось к сфере ее обязанностей, на что и намекал, как ей показалось, дежурный-инспектор.

(Как раз туда, откуда «оттуда», прапорщик сейчас открывал, грохоча, полудверь-полурешетку.)

– Или, по-вашему, я уже не различаю запахи? – Она опустила в кипяток сразу два чайных пакетика (чай Лидия Петровна любила очень крепкий). – Это да, что работа физическая, потеть приходится, но и обо мне хорошо бы подумать. Али не женщина я?

Капитан перелистывал страницы журнала, справляясь одной правой, левую руку он выпрямил в локте и, хотя в том не было необходимости, твердо ею держался за край стола. Журнал был глянцевый, дорогущий, толстущий, цветастый, переполненный всякой чепухой вроде астрологических прогнозов, баек и анекдотов, рейтингов чего бы то ни было и подведений итогов уходящего года; крохотульные интервью со всевозможными знаменитостями, о которых дежурный-инспектор не знал ничего и ничего не слышал, были фирменными штуками номера. Но всего более в журнале было рекламы.

– Вот и майонез, – обрадовался дежурный-инспектор.

– Какой еще майонез?

– Бескалорийный.

Фельдшер вспомнила детство:

– Мне, когда маленькая была, купил папаня детскую книжку, сборник рассказов для девочек, а там типографский брак – четыре страницы абсолютно чистые. А я решила, что им печатать нечего. Не хватило рассказов, вот и выпустили с чистыми страницами. Я решила, что писателей мало, что они не успевают сочинять. Хотела даже помочь издателям, собиралась рассказ написать на четыре страницы, про девочек. Чуть-чуть не написала. А то писателем стать смогла бы. Не срослось.

– Почему Фомич? Почему Фомич, а не другой кто-то? – недоумевал дежурный-инспектор. – Почему не Петрович? Почему не Семеныч?

Он задумал прочитать рассказ по второму разу, но начал не с начала, а с того места, где Фомич первый раз спросил: «Ну?»

– Перестаньте, – сказала, заскучав, Лидия Петровна. – Читать вредно. Глаза испортите.

В это время и вошел в приемную комнату клиент, сопровождаемый прапорщиком.

Борода у господина сочинителя была всклокочена, сам он был уже обут и одет, и не только в ботинках он был, брюках и свитере, но и в пальто. Сумка на ремне тоже была при нем – в целости и сохранности. Дома он обнаружит в ней мятый пластмассовый стаканчик.

Увидев начальника за столом, сочинитель заявил громко:

– Вы мне порвали воротник на рубашке!

Фельдшер снисходительно улыбнулась.

– Не сочиняйте, – твердым, но спокойным голосом ответил дежурный-инспектор и захлопнул журнал. – Я вам не рвал ничего.

– Он! – указал сочинитель пальцем на прапора.

Фельдшер сделала знак за спиной клиента, и прапорщик, вняв совету, немедленно ретировался в процедурную.

– Сядьте, пожалуйста, – сказал дежурный-инспектор. – Не будем буянить, это нам не к лицу. Вот журнал регистрации лиц, – он достал журнал регистрации лиц.

Журнал регистрации лиц перед гламурным журналом с красавицей на обложке смотрелся непрезентабельно. Капитан предъявил клиенту последние записи.

– Извольте. О применении по отношению к вам каких-либо мер физического стеснения нигде и ничего не сказано. Убедились? И давайте больше не будем об этом. Поговорим о более интересном. Вы меня заинтриговали.

Я прочитал. Да, вполне занимательно. Только не совсем понятно, что вы хотели выразить вашим произведением.

Сочинитель выпрямил спину, словно собрался что-то сказать, но не сказал ничего.

– Много туманного, неясного, – продолжал капитан. – Хотя написано завлекательно, но для чего? В чем идея? Просто мне любопытно.

– Сочувствую, – сказал сочинитель.

– А не надо сочувствовать. Просто хочется разобраться. Кто причмокивал? Там кто-то в ванной причмокивал, я не понял, кто и зачем. И я не понимаю, кто руку на плечо положил.

Сочинитель не спешил отвечать.

– И что с голосами случилось. И почему исчезли все? Да, это ж самое главное – почему голоса исчезли? И Тургенев зачем? Это тот ведь Тургенев?

Сочинитель молчал.

– И почему «Не самое страшное»? А что «самое страшное»? Просто я не все понял, а хотелось бы больше понять.

– Это святочный рассказ.

– Я понимаю.

– Псевдосвяточный, – уточнил сочинитель, нервно поглаживая бороду.

– Я понимаю. И что?

Сочинитель спросил:

– Это допрос?

Послышался тяжелый вздох Лидии Петровны.

Дежурный-инспектор помрачнел.

– У меня товарищ был, Фомичев, капитан, как и я… у них во втором всего тридцать коек было, он начальником был… мы его, когда не на службе… Фомичом звали… Погиб.

Лидия Петровна поставила кружку на стол. Ощутилось практически бесшумное присутствие прапорщика за стеной в процедурной. Секунды молчания могли бы сложиться в минуту. Чтобы этого не случилось, автор «Не самого страшного» звучно пошевелился на стуле и кашлянул. Поскольку капитан не торопился прерывать молчание, сочинитель спросил, глядя куда-то под стол:

– При исполнении?

Ответ последовал не сразу:

– Цирроз.

По-прежнему глядя куда-то под стол, сочинитель непроизвольно шевельнул бровями, что капитан интерпретировал как оценку причины смерти своего товарища:

– Опять вы неправы. Я знаю, о чем вы подумали. Это вовсе не при исполнении.

– Умеренные алкоголики, – подала голос фельдшер, – в меньшей степени страдают циррозом, чем люди непьющие.

Помолчали.

– Я свободен? – спросил сочинитель.

– В известных пределах. Дело за формальностями.

Капитан как бы в подтверждение своих слов взял со стола протокол, заранее им составленный, и подержал его перед глазами, но, не найдя в нем ничего нового (потому как ничего нового в нем и быть не могло), положил на стол.

Голос его дрогнул:

– Вы как будто знаете что-то, что другим неизвестно.

– Я?

– А что вы знаете? Вы ж ничего не знаете. А все слушать вас должны. Как вы про обустройство России говорить будете. Про моральные ценности. Детективы читаешь – смеяться хочется. Кто вы такие? Откуда беретесь? Мозг человека – самое сложное, что есть во Вселенной. И сам человек. Глядишь на него, как он тут в кальсонах лежит весь заблеванный, – ужас охватывает. За Вселенную страшно. Это ж и есть предел эволюции. Понимаешь? Тринадцать миллиардов лет. Взрыв. Излучение. Пыль. Водород. Материя. Порядок. Человек – это порядок. Упорядоченность. Что-то нас упорядочило – по высшему счету. Атом к атому, молекула к молекуле. И вдруг – на полу. И главное, какая разница между мной и им, когда он в кальсонах и языком не ворочает? Да никакой. Если с позиции тринадцати миллиардов – никакой разницы. Что он, что я, что ты, что она. И сложнее нас ничего нет во Вселенной. Даже когда на полу в кальсонах. И вдруг – пшик. И что-то другое. А что? Вы ж не знаете, что. А туда же. Фомичев мне про сковородку говорил. Вот мы спорили с Фомичевым, что предпочтительнее – когда на сковородке жарят или когда там нет ничего. Он говорил, что лучше на сковородке, лишь бы быть. Плохо, но все равно ты хоть как-то есть. А по-моему, лучше когда просто нет ничего. Вот жил-жил, и все. Пустота. Даже пустоты нет.

– Ы.

Их глаза встретились.

– Ы. Ы. Ы, – зло произнес клиент, мстительно улыбаясь.

Капитан огорчился:

– Зачем вы так? Нехорошо.

Он встал, подошел к противоположной стене и поправил портрет президента (действительно висевший неровно); затем вернулся на место.

– Олег Андреевич, – сказала фельдшер, – уже без десяти час.

– А ему на метро не надо, – с нервной веселостью ответил капитан, – он на соседней улице проживает.

– Если не до часа, тогда только после пяти.

– Да оставьте вы эти инструкции, Лидия Петровна! Сейчас выпроводим, не переживайте. Сколько там? – заглянул капитан в протокол. – Семьсот тридцать рублей? Все возвратим. До единой копейки. А то нас некоторые обвиняют.

Сочинитель по-прежнему улыбался, только, пожалуй, еще более зло.

– Вселенная, говорите? Ничего, ничего, будет вам Вселенная, скоро кончится ваша синекура. Всего два вытрезвона на весь город осталось. А было пять!

– А двадцать пять не хотите? – воскликнула фельдшер. – Мне через год на пенсию. Я когда начинала, двадцать пять вытрезвителей было!

– Больше пьем, меньше вытрезвляемся, – сказал капитан. – А еще палки в колеса вставляют… инструкциями, приказами… Вселенная тут ни при чем.

– Как же так? – возопил автор рассказа, обращаясь ни к кому конкретно и ко всему свету сразу. – Я на ногах не держался? Кому-то мешал? Не ровно шел по земле?… Почему же не было экспертизы?

– Клиент не заметил, – с горькой усмешкой произнесла фельдшер.

– Еще бы, – сказал капитан. – Их всех только одно беспокоит: почему не было экспертизы. О другом они не думают. А Лидия Петровна беглым взглядом промилле определяет, сколько в крови, хотя достаточно только степень.

– Даже сейчас не менее трехсот, – определила на глазок Лидия Петровна. – А степень – легкая. На данный момент.

– Означает ли это, что вы даете заключение на возможность выписки? – спросил капитан Лидию Петровну нарочито официальным тоном.

– Так точно, – сказала фельдшер.

Капитан повеселел:

– Ваш тут коллега летом побывал. Не помню фамилии. Он даже страсбургским судом угрожал. Всё тоже за экспертизу переживал, почему ему экспертизы не было. Да потому что вас, подобранных, как людей жалеют. Была бы экспертиза по всем строгостям науки, с вас бы брали уж явно не шестьсот пятьдесят!

– С меня шестьсот пятьдесят? – спросил сочинитель.

– Ваше право, можете и в Госбанке оплатить, просто это более хлопотно… Чем здесь.

– Интересно, за что?

– Вы меня заинтриговали, только поэтому я такой заинтригованный, – ответил капитан. – Подождите, квитанцию выпишу.

Заполняя квиток, дежурный-инспектор продолжал говорить, то и дело отвлекаясь от документа:

– Конечно… вас послушать, мы жульё, мы такие злодеи. Почки тут отбиваем, обворовываем. Думаете, не знаем, что вы от нас деньги в носки прячете?… Я не про вас лично, а собирательно. А вот не знаете, я вот позавчера жизнь человека спас. Да, Лидия Петровна, я ведь вам еще не рассказывал? А вот напомнили. Подхожу к окну вечером, часов в одиннадцать, вижу: копошится в сугробе. Жена оладьи печет, я в окно гляжу: привстанет, и снова – бух. Вижу – замерзнет. Другой бы, если сознательный, экипаж вызвал, или, как вы изволите называть, «батон»… и был бы прав, иначе – труп, а я не стал никого вызывать, сам спустился. Вытащил из сугроба, он спасибо лепечет, вижу, очки на одном ухе болтаются, ну даже не бомж! Плохо ему. Говорит, немного не дотянул. До парадной метров двести дойти, а тут ноги не слушаются, падаю, стоять не могу. Ну как быть? Поволок я его на себе, правильнее сказать, на руках понес, так и донес – и до парадной, и до самой двери на втором этаже. И если б не я, был бы труп у нас окоченелый. Не допустил.

– Вот готовый рассказ! Святочный! Настоящий! – с жаром воскликнула Лидия Петровна.

Сочинитель сказал:

– Вам зачтется.

Капитан ответил:

– Надеюсь.

– Вы очень медленно пишете, – сказал сочинитель.

– А вы быстро? – резко спросил капитан. – Мы с Фомичом, с капитаном Фомичевым то есть, ездили на Шелонь в позапрошлом. Утром пришли на камни, туман такой сгустился, не то что поплавка, своих сапог не видно. И точно – как у вас. Я ему: «Фомич, ты где?» А он: «Здесь я», и только голос один, а самого нет его. Просто вспомнилось, когда читал ваш этот. Как будто голос услышал.

Сочинитель сказал:

– Два капитана.

– Отлично сказано, – сказал капитан.

Сочинитель подписал оформленный капитаном счет.

Капитан открыл сейф, вынул ячейку № 7.

– Кроме денег теперь. Вот – документы. Паспорт… членский билет… кредитная карта… Далее… Телефон… Крестик нательный, серебряный… шариковая ручка… Вы уж извините, в опись не все включили, но, что не включили, все возвращаем… Номерок из гардероба, происхождение не установлено… Фотография предположительно жены…

Капитан оторвал взгляд от описи, чтобы оценить реакцию собеседника. В любом случае, как бы ни было там, тот мог ответить хотя бы на «предположительно», и тогда бы разговор, глядишь, получился куда б задушевнее, но сочинитель не захотел откликаться на провокацию, пускай и невинную, – он промолчал.

– Ну и это еще… журнал, с вашим рассказом.

– Можете взять.

– Могу, – согласился капитан.

– В качестве трофея, – добавил сочинитель.

– Нет. Так не пойдет. Только от чистого сердца.

– Как вам угодно.

– Это как вам угодно. Но трофеев мы не берем. Только от чистого сердца.

– От чистого сердца, так от чистого, – сказал сочинитель.

Капитан сомневался.

– Надписать?

– Вы ж с обидой надпишете.

– Как фамилия? – спросил автор.

Поразмыслив, капитан ответил:

– Ершов.

И еще подумав:

– Олег. Если с отчеством, то Андреевич.

Он все еще не был уверен – не в том, как он зовется по паспорту, а в целесообразности дарственной надписи: клиент владел ситуацией и отдавал себе в этом отчет. Капитан опасался насмешки.

– Там Судаков, а я Ершов. Тоже ведь странность.

Сочинитель подписал протокол, полистал журнал и нашел себя. Он написал над своей фамилией левее рисунка: «Капитану Ершову – от чистого сердца». И посоображав секунды четыре, приписал: «На память о Фомичеве».

– Был человек, – сказал дежурный-инспектор, прочитав написанное. – Спасибо.

– Я свободен теперь?

– Вполне, – капитан Ершов встал и пожал сочинителю руку. – Берегите себя.

Бывший клиент твердым шагом пошел на выход.

Он, однако, замешкался на пороге, зацепившись карманом пальто за дверную ручку, – через открытую дверь повеяло свежим холодным воздухом, пара-другая снежинок влетела в приемную комнату. Сочинитель закрыл дверь за собой, и только тогда капитан Ершов вспомнил, какой здесь густой и тяжелый воздух. Он убрал оба журнала в ящик стола, сначала журнал регистрации лиц, потом гламурный, с рассказом, и подошел к окну открыть форточку. Фельдшер Лидия Петровна достала из кармана халата круглое зеркальце и стала смотреть на себя с выражением легкой брезгливости.

– Я бы не хотела на сковородке, – сказала она, рассматривая мешки под глазами своего зеркального отражения. – Но и когда совсем ничего, когда пустота, мне тоже не хочется.

Капитан смотрел в окно: давно таких не было хлопьев. Что-то в их изобильной пушистости было детское и неземное.

Лобовое стекло «батона», оставленного до новой смены во дворе, уже заметно припорошило. Кто-нибудь обязательно напишет пальцем гадость. Капитан даже знал, какую.

Хозяева сада

И, кажется, вечор еще бродил

Я в этих рощах.

Ночь, теплая, уже не белая, августовская ночь. Последний (наверное, последний) трамвай. Мы выходим из пустого вагона, идем по безлюдной Садовой. Оба одеты не по-городскому: на мне резиновые сапожки, отец в стареньких кедах, за плечами у него рюкзак, в котором лежит большая хозяйственная сумка; у нас фонарики – на плоских больших батарейках, которые забавно проверять на язык.

За оградой в глубине Михайловского сада едва мерцают огоньки – два, три, четыре… то появляются, то гаснут. Это пришедшие раньше нас. Увидев огоньки, отец воодушевляется: значит, мы не одни – есть что собирать! – значит, выползок ожил!.. Кажется, нам действительно повезло – днем был дождь; все складывается как нельзя удачно.

Влажная почва и теплая ночь – главные условия хорошей охоты.

Ворота закрыты, висит замок – на ночь сад закрывается. Будем проникать со стороны Садового моста, в год моего рождения его стали называть Первым Садовым, чтобы не спутать с тогда же нареченным Вторым, но я еще об этом не осведомлен, потому что моя голова еще не забита ненужным.

Мне девять лет.

Ограда завершается округлой секцией; пики, исходящие из одной точки, под разными углами целятся в пространство Марсова поля. Залезаем на парапет; хватаясь за пики и нависая над береговым скосом, перебираемся в сад. Отец доволен: нас никто не заметил. Не зажигая фонариков, идем в темноту, подальше от освещенной Садовой. Трава влажная, это хорошо, они любят сырость.

Отец включает фонарик, мы видим край газона; крохотные кучки земли – это следы недавнего присутствия выползков. Самих, однако, выползков нет. «Шумно идем, – говорит отец, – попрятались». Я знаю: у них великолепный слух. Неужели у них есть уши? Мы проходим еще в темноте – тихо-тихо, почти на цыпочках. Некоторое время стоим, замерев. Тишина. Город уже уснул. Где-то далеко, за Фонтанкой, проезжает машина. Над нами кроны старых деревьев – безветрие, – листья лип не шумят. Оборачиваюсь на темный силуэт пристани-павильона. Днем здесь играют в шахматы за столиками и на скамейках. Что это за силуэт – словно кто-то сидит? Может быть, уснул шахматист?

«Посвети», – тихо произносит отец, я включаю фонарик, направляя луч ему под ноги, и словно кто-то в землю зарытый хочет ощупать поверхность земли высунутым мясистым мизинцем – вот что мы видим: настоящего выползка! Отец медленно наклоняется к нему, замирает на секунду-другую и, быстро схватив двумя пальцами, стремительно вытаскивает из норки. Я поражен: я никогда не видел таких длинных червей! Сантиметров тридцать, не меньше!

Это не простой земляной червяк, это не из тех, которых я собирал в деревне. Большой ночной выползок, вот кто он. Днем он прячется глубоко под землей, ночью поднимается наверх, чтобы высунувшись из норки, поработать цепким ртом, собирая гниющие травинки и листья. Земля Михайловского сада очень богата выползками. Теперь я сам это вижу. Куда ни посветишь фонариком, всюду они. Но поймать выползка не так-то легко. Только коснешься – и он мгновенно исчезнет. Прячется под землю с невероятной скоростью. С легкостью проскальзывает между пальцев. Надо уметь. Я учусь. Если схватить не у самой норки, ускользнет обязательно. Мне удается вытащить из земли только четвертого. Приноровился, у меня получилось. Огромный, не стыдно испугаться такого.

Нас прибывает. Теперь с десяток фонариков блуждает по саду. Свет у всех тусклый, рассеянный – выползки боятся яркого света.

Вдвоем легче: светит один, другой наклоняется. Отец и я – только нас двое, остальные собиратели все одиночки.

Мы, наверное, похожи на грибников, перепутавших день с ночью.

Как это им удается исчезать с такой быстротой? – думаю о выползках и не могу их понять. Какая сила утягивает их под землю?

Тень императора Павла наблюдает за нами из окна замка. Михайловский замок, я знаю, называют еще Инженерным, я не знаю только, что там есть техническая библиотека и что я буду туда приходить – искать по реферативным журналам иностранные аналоги для наших изобретений. Я не буду биологом, а стану инженером, как не стал биологом, а стал инженером отец, хотя он был в детстве юннатом, ходил в кружок при Зоологическом музее, ездил в экспедиции, научился рисовать птиц и знает, что выползков едят не только кроты, но и лисы, и барсуки, и даже при определенных обстоятельствах люди.

Мои родители инженеры, они работают в «почтовом ящике», проектируют какие-то приборы, устройства, дома я слышу слова «снять характеристики», «довести до ума», их работа настолько секретная, что мне нельзя даже упоминать о ней в школе, только я не знаю сам толком, о чем же мне нельзя упоминать.

Я знаю, что в убийстве Павла был замешан его собственный сын. Как это – сын убивает отца? Не представляю. Рядом с Михайловским садом – только с другой стороны – был убит еще один император. Вижу темные очертания храма, построенного на месте убийства. Говорят, Спас-на-Крови собираются срыть. Рядом невысокий дом, когда-то принадлежавший церкви. В коммунальной квартире бывшего церковного дома росла моя мама – ей было двенадцать, когда в храм попал, но не взорвался немецкий снаряд. Странно, до войны она часто гуляла по саду, но даже не слышала никогда о существовании выползков. Вот удивится, когда принесем полную сумку.

Больно ли червяку, когда его насаживают на крючок? Отец говорит: наверное, больно, только сам червяк об этом не знает. Спустя тридцать лет правительство Норвегии, вняв «зеленым», тем же задастся вопросом и профинансирует научные исследования по этой теме. Ученые придут к выводу: червяку не больно. Червяк боли не знает, скажут ученые. А то, что он извивается на крючке, – это все рефлекторное.

Чем глубже ночь, тем смелее выползки показываются из своих норок, брать их становится проще. Особенно много в южной стороне сада – там, где гранитные ступени ведут к Михайловскому дворцу.

Здесь все Михайловское – сад, замок, дворец.

Почему-то им нравится обитать поблизости от каменных плит.

И еще они любят, когда рядом деревья.

Здесь дубы, липы и тополя.

Мертвый древний дуб – нам вдвоем не обхватить руками, – из его ствола вырублено многофигурное нечто. На всю высоту. А высота – трехэтажного дома. Он и днем страшноват, ночью лучше и вовсе не светить фонариком на лобастые головы…

Отец говорит, что эти головы старше его самого. И что мастер вложил какой-то в них смысл. Никто не знает какой. Мертвый дуб не переживет реконструкцию сада – лет через тридцать его распилят на части.

В Ленинграде еще не практикуют ночную подсветку исторических зданий. Замок Павла со шпилем, храм, дворец теряются в темноте. Ночь безлунная. Боятся ли выползки луны? На Садовой гаснут светильники – экономия света. Как это – быть червяком? Жить в земле? Выползать ночью наружу?

Почему он червяк, а я человек?

Это правильно. Но справедливо ли это?

На работе у отца сплошь рыбаки. Собираются на Селигер за налимом. Налим любит выползков. Сумка, полная выползков, будет храниться у нас в холодильнике.

Тайна, известная мне: другой император, бронзовый, вместе с конем был в блокаду засыпан песком и землей, – и вот здесь, в этом саду, возвышался над ним высоченный курган – представляю какой. Очень загадочный памятник – в мирное время к нему не знали, как относиться: плохой он или хороший. Царь, конечно, плохой, его хотел убить Александр Ульянов. А памятник, он хороший? Зачем же его перетаскивают с места на место? Нет его больше в саду, но я знаю, он где: он во внутреннем дворике, это рядом, я видел. Тяжелая маркиза надежно закрывала в музее окно, но щелка все же была, и он там стоял. (Маркиза – не женщина, а занавеска.) Вернее, лошадь стояла. Император сидел неподвижный верхом. Он был, как и мой отец, засекречен. Пройдут годы, его рассекретят и установят на месте ленинского броневика, того самого, рядом с которым я принят был в пионеры.

Инженер из меня почему-то вышел плохой. Расставляю слова, чем и живу.

А еще здесь были грядки во время блокады. Дождевые черви, разрыхляя садовую почву, приносят известную пользу земле, а овощи они не едят. Может быть, выползки, которых мы собираем, – потомки тех, что разрыхляли почву блокадного огорода.

Пытаюсь представить себя разрыхлителем почвы – в норе. Нет у меня ни рук, ни ног, ни глаз, ни ушей… есть только длинное-предлинное голое тело, которым прижимаюсь к чему-то (я же не знаю слово «земля»!)… рот, он есть, упирается в землю (но я не знаю ни «рта», ни «земли»), я вытягиваюсь вперед, проникая в твердое заостряющейся головой… у меня нет головы, но был бы я человеком, и была бы у меня здесь голова… и, проникнув ненамного вовнутрь, начинаю, телом сжимаясь, разбухать головой, которой нет у меня, но была бы, если бы я был человеком… так я расширяю пространство норы. А потом сокращаюсь. И снова, длинный-предлинный, упираюсь ртом в твердую землю…

Самое жуткое, что я совершенно один. Нет ни родителей, ни друзей. Никого. Я один – сокращающийся и удлиняющийся… заглатывающий крохи земли и кусочки гнилушек…

А если бы мне сильно не повезло и я бы родился не в семье людей человеком, а червяк породил бы меня червяком… был бы я всю жизнь червяком… и никто бы не знал, что этот червяк – это я… Никто, ни одно существо на свете!.. И если бы мой отец, у которого я б не родился, насаживал меня на рыболовный крючок, разве бы думал он обо мне?… Ему бы и в голову не пришло, что на крючке это я… что это я извиваюсь… Да я бы сам о себе не знал ничего (что это я, я б такого не знал!..)… Даже тогда, когда бы я вылезал наполовину из норки и было бы мне хорошо, я бы не думал ни о себе, ни о мире, в котором живу, потому что червяк не знает, как думать, а просто живет…

Мы, собиратели выползков, бродим по саду и невольно встречаемся на Большой Проплешине (днем здесь мальчишки гоняют мяч). Один, который с ведром, угощает двух других «Беломором». Отец не курит уже несколько лет – говорит, что свое откурил. «Не с одной», – говорит который с корзиной и, дав прикурить первому, гасит спичку. Потом со второй спички дает прикурить второму, с третьей – сам прикурил. Обсуждают добычу и кто поедет куда. Кто за налимом, кто за язем, кто за сомом. Спорят, как лучше приманивать крупную рыбу. Мы с отцом возвращаемся к павильону, что придуман архитектором Росси. Я отчетливо вижу: никто на стуле не спит. Спрашиваю отца, почему нельзя вдвоем прикуривать от одной спички. Он отвечает, что это окопный закон. Снайпер успеет прицелиться на огонек и снять второго.

Я не понимаю, шутит он или нет. Если был бы здесь снайпер, где бы сидел? На крыше дворца? На суку столетнего дуба? Оглядываюсь по сторонам, всматриваюсь в темноту.

С Невы доносится гудок. Плывут корабли. Выползки привыкли к ночным гудкам, они их не боятся. Мосты разведены, но нам с отцом не надо тревожиться, – мы живем на этой стороне, а через Фонтанку мосты не разводят.

Мы перелезаем через ограду, минуем замок и цирк, идем вдоль Фонтанки пустынным городом. Сумка, полная выползков, лежит у отца в рюкзаке.

Выползки живут по нескольку лет. Неужели это правда, что они не чувствуют боли? Трудно поверить. Трудно представить, но, может, кто-то из них – мой ровесник?… Господи, как хорошо, что я человек!

Примечания

1

Меня часто спрашивают, как могло так получиться, что мой скромный рассказ «Белые ленточки», опубликованный в «Новом мире» за год до известных событий (2011, № 1), вызвал столь мощное общественное движение.

Не знаю. Честное слово, не знаю. Сам удивляюсь. (Примеч. авт.)

Content

Сергей Анатольевич Носов
Полтора кролика
Несколько историй о странностях жизни

Морозилка

Полтора кролика

Баллада о возвращении

Хорошая вещь

Белые ленточки

Пал Матвеич

Старый рассказ в «Бельведер»

За стеклом

Сочинения Рудакова по 72 слова каждое

Шестое июня

Любовь к Парижу

Не самое страшное

Хозяева сада

Примечания