Артуро Перес-Реверте

Карта небесной сферы, или Тайный меридиан

Морская карта — это не просто навигационное пособие, необходимое для того, чтобы попасть из одной точки в другую, морская карта — это и гравюра, и страница истории, а иногда — и приключенческий роман.

Жак Дюпюэ. «Моряк»

Вглядимся в эту ночь. Она почти совершенна, Полярная звезда сияет на своем месте, на воображаемой прямой, проведенной через Мерак и Дубхе, бету и альфу Большой Медведицы, в той точке, которую получаешь, пять раз отложив направо расстояние между ними. Полярная звезда будет пребывать здесь еще двадцать тысяч лет; увидев ее там, наверху, утешится каждый путник, ибо хорошо, что есть нечто неизменное, когда надо прокладывать курс и по морской карте, и по окутанному туманом ландшафту жизни. Если мы еще некоторое время посмотрим на звезды, мы легко обнаружим Орион, потом Персея и Плеяды. Это совсем нетрудно, поскольку ночь очень ясная, на небе ни облачка и даже ветра нет.

Зюйд-вест улегся на закате, и гавань — как черное зеркало, в котором отражаются огни портовых кранов, освещенных замков, стоящих высоко над морем, и проблески — слева зеленый, справа красный — маяков Сан-Педро и Навидад.

А теперь подойдем поближе к тому человеку. Опираясь на парапет, он стоит неподвижно. Смотрит в небо, тьма которого к востоку заметно густеет, и думает, что утром снова задует левантинец и снова поднимется волна. При этом кажется, будто он как-то странно улыбается, и если предположить, что кто-нибудь сейчас видит его лицо, освещенное снизу огнями порта, то он, несомненно, говорит себе можно улыбаться и получше — не так горько, не так безнадежно. Но мы-то знаем, в чем причина. Знаем, что последние недели в море, в нескольких милях отсюда, ветер и волна играли решающую роль в жизни этого человека. А теперь все это уже не имеет никакого значения.

Не будем упускать его из виду — ведь именно его историю мы и начинаем рассказывать. Посмотрев вместе с ним на порт, мы различим огни корабля, который медленно отходит от причала. Из-за дальности расстояния, из-за доносящихся сюда звуков города мы с трудом различаем приглушенный шум его машин и плеск вспененной его винтами воды, но догадываемся, что в эти минуты команда укладывает в бухты последние метры только что отданных швартовых. Глядя на корабль с высокой горы, этот человек испытывает два различных вида боли: одна боль расположилась там, где солнечное сплетение, она сделана из той же горькой тоски, что гримаса, которая похожа — мы скоро убедимся, что всего лишь похожа, — на улыбку Но есть и другая боль, более определенная и острая, она исходит справа: там мокрым холодом прилипла к боку рубашка, оттуда каплями по правому бедру, пропитывая ткань брюк, сочится кровь, выталкиваемая каждым сокращением сердца.

К счастью, думает он, сегодня сердце мое бьется очень медленно.

I

Лот № 307

Я избороздил в долгих плаваниях океаны и библиотеки. [1]

Герман Мелвилл. «Моби Дик»

Мы могли бы назвать его Измаилом, но на самом деле его звали Кой. Я узнал его в предпоследнем акте этой истории, когда он уже вот-вот должен был потерпеть кораблекрушение и плыть по волнам, подобно многим другим, на гробу, превращенном в спасательный буй, в то время как китобойное судно по имени «Рахиль» ищет своих детей и не может утешиться, ибо нет их. К тому дню, когда Кой решил заглянуть на аукцион «Клеймор», просто чтобы убить время, он уже некоторое время лежал в дрейфе.

В кармане у него было совсем немного денег, а в номере пансиона неподалеку от Рамблас — несколько книг, секстант и диплом первого помощника, на который Главное управление торгового флота наложило запрет сроком на два года, и случилось это четыре месяца назад, после того как сухогруз «Исла Негра» водоизмещением сорок тысяч тонн сел на мель в Индийском океане в 4 часа 20 минут, то есть тогда, когда вахту нес Кой.

Кою нравились аукционы, на которых продавались предметы, связанные с морем, хотя он и не мог участвовать в торгах. Но «Клеймор», расположенный во втором этаже здания на Консел-де-Сент, притягивал его и тем, что там был кондиционер, а после аукциона обносили шампанским и клиентов обихаживала длинноногая девушка с приятной улыбкой. Что же до выставленных на аукцион предметов, то он любил рассматривать их, представлять себе их судьбу, воображать, какие им пришлось перенести штормы до того, как они оказались выброшенными на этот последний берег. Засунув руки в карманы своей тужурки из темно-синего сукна, он весь аукцион внимательно следил за тем, кому достанутся те предметы, которые особенно пришлись ему по душе.

И часто бывал разочарован: например, великолепный водолазный скафандр, с вмятинами и славными шрамами, который вызывал мысли о затонувших судах, о подводных отмелях, о фильмах Жана Негулеско с гигантскими кальмарами и Софи Лорен, выходящей из воды в облепившей ее скульптурные формы рубашке, был приобретен каким-то антикваром, совершенно бестрепетно поднявшим картонку со своим номером. А морской компас фирмы «Brown & Son», старинный, в сохранившемся корпусе и прекрасно работающий, за который Кой душу бы продал, когда учился в мореходке, ушел за первоначальную цену какому-то типу, явно не имеющему никакого понятия о море; наверняка он выставит этот компас в витрине своего роскошного спортивного магазина, где его купят за цену в десять раз большую.

На сей раз аукционист пристукнул своим молотком лот номер 306 — хронометр «Улисс Нардин», принадлежавший когда-то Итальянскому королевскому флоту, который тоже ушел по первоначальной цене, и заглянул в свои записи, придерживая очки указательным пальцем. Манеры были у него мягкие, вкрадчивые, хотя галстук, повязанный под воротничком рубашки цвета само, казался все-таки несколько вызывающим. Между лотами он мелкими глотками отхлебывал воду из стакана, который стоял рядом с ним.

— Следующий лот — «Морской атлас побережья Испании» Уррутии Сальседо. Номер триста семь.

Это свое объявление он сопроводил почти незаметной улыбкой, которая, как Кой понял, наблюдая за аукционистом, приберегалась для тех лотов, чью ценность он хотел подчеркнуть. Жемчужина картографии XVIII века, добавил он после соответствующей паузы, особо выделив «жемчужину», точно по-настоящему страдал, расставаясь с нею. Помощник, молодой парень в синем халате, немного приподнял том in folio, чтобы его увидели в зале, и Кой грустно поглядел на атлас — в каталоге «Клеймора» сообщалось, что купить его не так-то просто, потому что большая часть экземпляров находится в музеях и библиотеках. Этот экземпляр прекрасно сохранился; скорее всего, в море бывать ему не приходилось, иначе влажность, карандашные отметки и работа с картами обязательно оставили бы свои неустранимые следы.

Аукционист объявил начальную цену, таких денег Кою хватило бы, чтобы, почти ни в чем себе не отказывая, прожить полгода. В первом ряду широкоплечий мужчина с большим лбом и длинными седыми волосами, собранными в хвостик, — его мобильный телефон, к возмущению публики, звонил уже трижды, — поднял картонку с номером 11; поднялись и другие картонки, и аукционист, высоко держа свой деревянный молоточек, внимательно следил за предложениями, очень вежливым голосом он повторял их вслух, профессионально провоцируя дальнейший подъем цены. Заявленная цена увеличилась вдвое, и большинство желавших приобрести атлас сошли с дистанции. Борьбу вели уже только четверо: крепкий мужчина с седой косицей, худой бородач, женщина — Кой мог видеть только половину ее светловолосой головы и руку с картонкой — и прекрасно одетый лысый господин. Когда женщина удвоила предложенную цену, тип с хвостиком рассерженно повернулся к ней, и Кой увидел его зеленоватые глаза, агрессивный профиль, большой нос и высокомерное выражение лица. На пальцах руки, державшей картонку с номером, было несколько золотых колец. Такой человек вряд ли стерпит, чтобы у него перебивали понравившуюся ему вещь. Он резко повернулся направо, к молодой, сильно накрашенной брюнетке, которая прежде, отвечая на звонки, тихим шепотом говорила что-то в телефон, вот ей-то теперь и приходилось испытывать на себе все последствия плохого настроения босса — он что-то раздраженно выговаривал ей вполголоса.

— Будут еще предложения?

Тип с седым хвостиком поднял руку, светловолосая женщина тоже подняла свою картонку — ее номер был 74, Зал напряженно застыл. Худой бородач предпочел устраниться, а после двух следующих повышений цены заколебался и хорошо одетый лысый господин. Тип с хвостиком поднял цену, снова зазвонил его мобильник, и все в зале нахмурились; секретарша передала ему телефон, он плечом прижал его к уху, одновременно поднимая картонку с номером, чтобы ответить на новое предложение, которое только что сделала светловолосая женщина.

В эту минуту весь зал болел за блондинку, все хотели, чтобы у типа с хвостиком кончились деньги или сел аккумулятор в телефоне. Уррутия в три раза превзошел заявленную сначала цену, и Кой обменялся веселым взглядом со своим соседом, маленьким смуглым человечком с густыми темными усами и гладко зачесанными назад, блестевшими от брильянтина волосами. Тот ответил на взгляд Коя вежливой улыбкой.

Человек стоял, сцепив руки на животе, и безмятежно крутил большими пальцами. Ростом он был мал, аккуратно, почти кокетливо одет, с галстуком-бабочкой в красный горошек и в пиджаке, являвшем собою помесь пиджака a 1а принц Уэльский и шотландского тартана, что придавало ему чертовски британский вид — как у турка, одетого от «Берберрис». Глаза его, немного навыкате, смотрели меланхолично и ласково, как у лягушек из детских книжек.

— Кто предложит больше?

Аукционист держал молоточек высоко, его вопросительный взгляд впился в типа с хвостиком, тот уже отдал мобильный телефон секретарше и сердито смотрел на аукциониста. Его последнее предложение, ровно в три раза превышавшее исходную цену, перекрыла светловолосая женщина, чье лицо Кой, как ни старался, не мог рассмотреть. И было трудно определить, что именно так раздражает типа с хвостиком — слишком высокая цена или же компетентность и профессионализм, воплощенный в этой женщине.

— Дамы и господа, кто предложит больше? — очень спокойно спросил аукционист.

Он обращался к типу с хвостиком, но ответа не получил. Все, кто был в зале, в напряженном ожидании смотрели в том же направлении, что и аукционист. И Кой тоже.

— Значит, атлас уходит по этой цене, видимо, она окончательная. Раз… Два…

Мужчина с хвостиком так резко вскинул руку с картонкой, словно держал в ней кинжал. По залу прошелестел шепот, а Кой опять постарался разглядеть женщину. Картонка с ее номером тоже взметнулась вверх, она перекрывала цену, предложенную конкурентом. Публика напряженно следила за поединком, словно речь шла о сражении не на жизнь, а на смерть, и в течение двух минут последовала быстрая серия ударов — еще не успевал опустить свою картонку номер 11, а вверх уже взлетал номер 74; такой темп был чрезмерным даже для аукциониста, который дважды делал паузу и отхлебывал воду из стакана, стоявшего у него на пюпитре.

— Будут еще предложения?

К тому времени, когда атлас Уррутии стоил в пять раз больше, чем в начале торгов, номер 11 совершил ошибку. Может быть, не выдержали нервы, хотя, возможно, ошибку допустила его секретарша, когда передала шефу вновь зазвонивший телефон в самый критический момент, — аукционист поднял молоточек в ожидании следующего предложения, а тип с хвостиком заколебался, словно обдумывал, стоит ли продолжать. Ошибку, если она, конечно, была, можно бы приписать и самому аукционисту, который, вероятно, поторопился истолковать резкое движение номера 11 как знак досады и отказа от дальнейшей борьбы. Впрочем, может, никакой ошибки не было, потому что и аукционисты, как все прочие смертные, имеют свои пристрастия и предубеждения, и вполне вероятно, что этому аукционисту номер 74 был симпатичнее. Как бы то ни было, через три секунды молоточек стукнул по пюпитру, атлас Уррутии остался за светловолосой женщиной, лица которой Кою так еще и не удалось увидеть.

Лот № 307 был одним из последних, и сессия завершилась без новых вспышек эмоций и без инцидентов; человек с седым хвостиком больше в торгах не участвовал, еще до конца аукциона он встал и вышел, сопровождаемый перестуком каблуков своей секретарши, правда, уходя он бросил бешеный взгляд на блондинку. Она тоже больше ни разу не подняла свой номер. Худой бородач удовольствовался весьма недурно выглядевшей морской подзорной трубой, а суровый на вид господин с грязными ногтями, который сидел прямо перед Коем, приобрел за цену, лишь немногим превышавшую первоначальную, модель корабля «Сан Хуан Непомусено» длиной больше метра и в достаточно хорошем состоянии.

Последний лот, набор старых морских карт Британского адмиралтейства, покупать никто не захотел.

Аукционист объявил сессию закрытой, все поднялись и перешли в небольшой зал, где фирма «Клеймор» подносила своим клиентам по бокалу шампанского.

Кой поискал взглядом светловолосую женщину.

При иных обстоятельствах он уделил бы больше внимания молоденькой девушке, которая направлялась к нему с подносом, уставленным бокалами шампанского. Девушка помнила его по предыдущим аукционам и, хотя знала, что он никогда не принимает участия в торгах, была явно к нему неравнодушна, несмотря на его потертые вылинявшие джинсы и белые теннисные туфли, несколько странно дополнявшие тужурку темно-синего сукна с двумя рядами пуговиц, теперь уже скромных, из черной пластмассы, а ранее на их месте сияли золотом пуговицы с якорьком торгового флота. На обшлагах виднелись следы споротых, тоже некогда золотых офицерских нашивок. Но даже в таком увечном виде тужурка эта была Кою дорога, наверное, потому, что в ней он чувствовал свою связь с морем. Особенно когда бродил в окрестностях порта и мечтал о тех ушедших временах, когда вот так, слоняясь по причалам, еще можно было найти капитана, который возьмет тебя в штат своего судна, когда еще существовали дальние острова, где можно было найти убежище, настоящие вольные республики, где никто и слыхом не слыхал о запрете на профессию сроком на два года, куда не доходили повестки морского трибунала и ордера на выдачу.

Тужурку эту, а также соответствующие брюки и фуражку сшили ему по мерке «Наследники Рафаэля Вальса» пятнадцать лет назад, когда он получил диплом второго помощника; Кой всегда брал ее во все рейсы и надевал в тех ситуациях — случавшихся все реже и реже, — когда от моряка торгового флота еще требовалось одеваться по форме. Он именовал ее пиджаком Лорда Джима — очень подходящее название в его нынешней ситуации, — с того самого времени, когда, по собственному его определению, для него началась эпоха Конрада. Кой считал, что уже прожил эпоху Стивенсона и эпоху Мелвилла; и когда он решался поглядеть на тот след, который оставляет за кормой любой человек, в эти три эпохи укладывалась вся его жизнь, и третья — конрадовская — оказывалась самой несчастливой. Ему недавно исполнилось тридцать восемь, впереди простирались двадцать бесконечных месяцев запрета на профессию, экзамен на капитанское звание был отложен на неопределенный срок, его выбросили на берег с такой характеристикой, от которой у любого судовладельца, порог которого он переступал, непроизвольно сдвигались брови; плата за комнату в пансионе неподалеку от Рамблас и ежедневные домашние обеды у Тересы безжалостно истощали его последние сбережения. Еще неделя-другая, и ему придется наниматься простым матросом на одно из тех проржавевших корыт с украинским экипажем и греческим капитаном, которые арматоры иной раз посылали с фиктивным грузом на верную гибель ради получения страховки. Выбор был невелик или нечто подобное, или надо устраиваться на берегу, но от одной мысли об этом Коя мутило, поскольку он в большой степени обладал главным достоинством моряка (хотя на мостике «Ислы Негры» оно ему и не помогло) — интуитивным чувством неуверенности, которое иной раз трактуется как недоверие; понять это может только тот, кто в Бискайском заливе видел, как барометр за три часа падает на три миллибара, или тот, кому в проливе Ормус внезапно перекрывает путь танкер водоизмещением полмиллиона тонн и длиной метров четыреста. Это очень неопределенное ощущение, какое-то шестое чувство, оно вдруг заставляет человека проснуться при малейшем изменении в режиме работы машин, или поселяет в нем тревогу при виде маленького черного облачка на горизонте, или вдруг ни с того ни с сего побуждает капитана появиться на мостике и словно бы невзначай все осмотреть. С другой стороны, это вполне естественно в такой профессии, где каждая вахта заключается, собственно, в том, чтобы сравнивать показания гирокомпаса и показания компаса магнитного, иными словами, сравнить одно неточное направление на север с другим, столь же недостоверным. А у Коя это чувство неуверенности, как это ни парадоксально, только усиливалось, когда он вынужден был ступать по твердой земле. К несчастью или, наоборот, к счастью, он принадлежал к тому роду людей, для которых единственное место, где они могут нормально жить, находится не менее чем в десяти милях от ближайшего берега.

Он отпил шампанского из бокала, поданного ему длинноногой девушкой, одарившей его кокетливой улыбкой. Он не был привлекательным мужчиной: роста ниже среднего, с чересчур широкими, мощными плечами, с массивными грубыми руками, унаследованными от отца, неудачливого торговца морским товаром; вместо денег он оставил сыну еще и неуклюжую походку враскачку, так ходит только человек, далеко не убежденный в том, что земля, по которой он ступает, достойна доверия. Однако резкие очертания широких губ и большого, агрессивного носа смягчались спокойным и ласковым взглядом темных глаз — такими глазами смотрят некоторые охотничьи собаки на своих хозяев. Впечатление от этого преданного взгляда подчеркивала улыбка, которая иной раз появлялась у него на лице, — застенчивая, искренняя, почти детская, — ею он вознаградил девушку и за бокал шампанского, и за приветливое выражение ее лица. А сейчас она удалялась от Него, прокладывая дорогу среди клиентов; под неизбежной, увы, юбкой длинные ноги ступали осторожно и точно, и ей, разумеется, казалось, что Кой не сводит с них глаз.

Вот именно — казалось. Потому что в эту минуту, поднося бокал ко рту, он осматривал зал в поисках светловолосой женщины. На мгновение взгляд его задержался на невысоком человеке в клетчатом пиджаке с меланхоличным взором, и тот вежливо наклонил голову. Кой продолжал разглядывать публику, пока не обнаружил блондинку: она снова стояла к нему спиной и разговаривала с аукционистом, держа в руке бокал с шампанским. На ней был замшевый жакет, темная юбка и туфли на низком каблуке. Кою очень хотелось ее рассмотреть, и он постепенно продвигался к ней, глядя на прямые золотистые волосы, высоко выстриженные на затылке и двумя асимметричными, но четкими и изящными линиями спускавшиеся к подбородку. Когда она разговаривала, ее волосы мягко колыхались и касались щек, абрис которых он, находясь сзади, мог только воображать. Преодолев две трети расстояния, разделявшего их, он увидел, что изогнутая шея вся покрыта веснушками, сотнями мельчайших веснушек, чуть более темных, чем ее кожа, не столь уж и светлая для блондинки, — ее цвет говорил о жизни на свежем воздухе, на солнце, под открытым небом. И вот когда он уже находился буквально в двух шагах от нее и собирался обойти ее и наконец-то рассмотреть, она попрощалась с аукционистом и повернулась. Он видел ее не более двух секунд — ровно столько, сколько ей понадобилось, чтобы поставить бокал на стол, сделав легкое движение рукой и чуть наклонившись, затем она удалилась. На краткий миг их глаза встретились, и ему хватило этого мгновения: он запомнил необычно темные глаза с синими проблесками.

А может быть, наоборот: синие глаза с черными проблесками, которые скользнули по лицу Коя, не видя его, но он-то успел заметить, что и лоб, и все лицо, и руки, и шея у нее покрыты веснушками; вся она была в веснушках, и от этого казалась необычной, очень привлекательной и чуть ли не девочкой, хотя ясно было, что ей уже много больше двадцати. Еще он заметил большие мужские часы в стальном корпусе с черным циферблатом, и носила она их на правой руке. И еще — она была на полголовы выше него.

И очень красива.

Через пять минут и Кой вышел на улицу. Сиянье городских огней освещало тучи, бегущие по темному небу на юго-восток, и Кой знал, что вот-вот поднимется ветер и ночью скорее всего пойдет дождь. Он стоял у входа, засунув руки в карманы тужурки, и раздумывал, куда повернуть, налево или направо; от этого решения зависело, перехватит ли он что-нибудь в ближайшем баре или направится на Пласа Реаль, где пропустит пару порций голубого джина «Бомбей», сильно разбавленного тоником. Нет, не пару, одну, быстро поправился Кой, вспомнив плачевное состояние своих финансов. Машин на улице почти не было, и сквозь листву деревьев, насколько хватало глаз, виднелись выстроившиеся в шеренгу светофоры, переключавшиеся с желтого на красный. Поразмышляв десять секунд, как раз в тот миг, когда последний в ряду светофор переключился на красный, а ближайший — на зеленый, Кой зашагал направо. Так он совершил первую в ту ночь ошибку.

ЗСНВ: Закон совсем неслучайных встреч. Основываясь на известном законе Мэрфи, гласящем, что если неприятность может случиться, то она и случится, — а закон этот, как убедился Кой за последнее время, действует неукоснительно, — он выводил собственные, для внутреннего, так сказать, потребления, законы, которым давал торжественно-научные названия. ЗПТСН — Закон «приглашай на танец самую некрасивую», или: ЗБКПМВ — Закон бутерброда, который падает маслом вниз; а также другие формулы, более или менее подходящие к его печальным обстоятельствам. Разумеется, толку от этого законотворчества не было никакого, разве что улыбнешься иной раз. Про себя. Но как бы то ни было — шутки в сторону — Кой был глубоко убежден, что во Вселенной (как и в джазе, который он очень любил) царит удивительный порядок, и все случайности и импровизации выверены настолько математически точно, что невольно задаешься вопросом, а не расчислены ли они наперед где-то там, неизвестно где. Вот и теперь он оказался в ситуации, описываемой только что сформулированным ЗСНВ.

Приближаясь к перекрестку, он — сначала — увидел большой автомобиль, цвета серый металлик, стоявший у тротуара с открытой дверцей. Потом, при свете фонаря, чуть подальше, он увидел мужчину, который разговаривал с женщиной. Сначала Кой разглядел мужчину, он был ближе; а через несколько шагов, когда уже мог различить его сердитое лицо, понял, что он ссорится с женщиной (раньше ее скрывал от Коя фонарный столб); женщина была светловолосой, с высоко подстриженным затылком, в замшевом жакете и темной юбке. Кой почувствовал, как желудок у него сжался, и в то же время он чуть не рассмеялся от неожиданности. И сказал про себя: иногда жизнь в своей непредсказуемости предсказуема. Чуть-чуть подумал и добавил: или наоборот. Потом определил курс и дрейф. Это он делал машинально, по привычке, хотя тот курс, который он проложил последний раз — курс к крушению, иначе и не скажешь, — привел его прямо в морской трибунал. И все же он взял на десять градусов левее, чтобы пройти как можно ближе к ссорящейся паре.

То была его вторая ошибка — он изменил здравому смыслу любого моряка: следуя этому здравому смыслу, надо с должной осторожностью приближаться к любому берегу — или опасности.

Видно было, что мужчина с седой косичкой взбешен. Поначалу Кой не слышал его: он говорил негромко, но Кой заметил, что рука мужчины поднята, а указательный палец наставлен на женщину, которая стояла не шевелясь. Палец приблизился к ней вплотную и стал тыкать ее в плечо, не сильно, но сердито, и она отступила на шаг, словно испугалась.

–..последствия, — услышал наконец Кой голос мужчины. — Вам понятно? Ответственность за последствия несете вы!

Он опять поднял палец, намереваясь снова ткнуть ее в плечо, она отступила еще на шаг, но мужчина явно знал, чего хочет; он схватил ее за руку, хотя, видимо, хотел не причинить ей боль, а убедить ее или припугнуть. Но он был в такой ярости, что женщина, почувствовав его хватку, вскрикнула и, отрываясь от него, снова отступила. Мужчина явно хотел схватить ее опять, но не сумел, потому что между ними уже стоял Кой и пристально смотрел на мужчину; тот замер с поднятой рукой, сияющей в свете фонаря золотом колец, и с открытым ртом — то ли он намеревался сказать что-то женщине, то ли не понял, откуда появился этот тип в морской тужурке и в теннисных туфлях, с широкими плечами, крепкими, сильными руками, якобы расслабленно висевшими вдоль швов потертых джинсов.

— Что вам угодно?

Он говорил с легким неопределенным акцентом, то ли андалусским, то ли иностранным. Удивленно и вопросительно взглянул на Коя, словно безуспешно старался понять, какое он имеет ко всему этому отношение. Лицо у него стало уже не злое, а ошеломленное. Особенно когда до него дошло, что этот нахал ему не знаком. Он был выше Коя — как почти все в этот вечер — и через голову моряка посмотрел на женщину, будто ожидал от нее объяснений по поводу неожиданного поворота сюжета. Кой ее видеть не мог — она стояла у него за спиной, не шевелясь и не произнося ни слова.

— Какого черта?.. — начал было он, но тут же умолк, причем с таким похоронным видом, словно ему только что сообщили о смерти близкого родственника. Стоя перед ним, свесив руки по бокам, Кой прикидывал, чем это обернется. Мужчина, хоть и был взбешен, говорил как образованный человек.

На нем был дорогой костюм, галстук и жилет, на ногах — отличная обувь, на левой руке, той, на которой он носил два кольца, блестели очень дорогие часы массивного золота и ультрасовременного дизайна. Кой подумал: каждый раз, как этот тип завязывает галстук, он поднимает килограммов десять золота. Фигура сильная, хороший разворот плеч, спортивный, но, решил Кой, совсем не из тех, кто ввязывается по ночам в драки на улице, у дверей «Клеймора». Он по-прежнему не видел женщину, хотя спиной чувствовал ее взгляд. Надеюсь, она по крайней мере не сбежит и найдет время, чтобы сказать мне спасибо, если мне все-таки не разобьют физиономию. И даже если разобьют. Мужчина в это время повернулся налево и уставился на витрину модного магазина, словно ждал, что оттуда кто-нибудь выйдет и вынесет ему объяснение в сумочке от Армани. В свете фонаря и витрины Кой разглядел, что глаза у него карие; это было немного странно, потому что раньше, на аукционе, они показались ему зеленоватыми. Мужчина повернул голову в другую сторону и посмотрел на витрину с обувью; тут Кой понял, что наличествуют оба цвета, правый глаз был карим, левый — зеленым; все как положено — бакборт и штирборт. Заметил он и кое-что более тревожное, чем цвет глаз: дверца автомобиля, огромного «ауди», была открыта, и в свете фонаря он увидел, что в салоне сидит секретарша и, покуривая сигарету, наблюдает всю сцену; увидел он и шофера, который как раз в этот миг поднялся со своего места и встал у бортика тротуара. Шофер, в отличие от мужчины с хвостиком, элегантным не был, а по лицу его Кой заключил, что и голос у него вряд ли выдает хорошее воспитание: нос перебит, как у боксера, а физиономию словно шили-перешивали несколько раз, причем несколько кусочков пришить позабыли. Цвет же у нее был смугло-зеленоватый, какой-то арабский. Кой вспомнил, что ребят такого покроя он видывал, они служили вышибалами в бейрутских борделях и на панамских танцульках. Эти субъекты имеют обыкновение держать финку в правом носке.

Хорошо все это кончиться не может, подумал он отрешенно. ЗМПМД: Закон «Много получишь и мало дашь». Сломают ему парочку насущно необходимых костей, а девица сбежит, как Золушка или Белоснежка, — Кой всегда путал эти две сказки, потому что там не было кораблей, — и больше он ее никогда не увидит. Но пока она еще оставалась здесь, он чувствовал на себе взгляд ее синих с темными искрами глаз, или нет, наоборот, вспомнил он, темных с синими искрами. Он чувствовал этот взгляд спиной. Есть, пожалуй, какой-то извращенный юмор в том, что сейчас из него вышибут дух из-за женщины, лицо которой он видел всего несколько секунд.

— Зачем вы вмешиваетесь в дело, которое вас не касается? — спросил мужчина с хвостиком.

Вопрос он поставил правильно. Он спрашивал уже без ярости, просто сосредоточенно; да, намного спокойней и даже с любопытством. Так, во всяком случае, показалось Кою, который уголком глаза продолжал следить за шофером.

— Да это же… Бог ты мой, — сказал мужчина, когда понял, что Кой не собирается отвечать. — Убирайтесь отсюда.

Сейчас и она скажет то же самое, решил Кой. Сейчас она выразит согласие с этим типом и спросит, кто звал тебя на их пирушку, и скажет, чтобы я катился подальше и не совал носа, куда не надо. И придется ему с красными ушами бормотать невразумительные извинения, потом дойти до угла, свернуть, и всему конец, к чертям собачьим. Вот сейчас она скажет…

Но она ничего не сказала. Она молчала, как и Кой. Словно ее тут и не было, словно она уже давно ушла; он стоял между ними обоими и молчал, смотрел в разноцветные глаза, которые были перед ним, на расстоянии одного шага и на ладонь повыше, чем его собственные. Он по опыту знал, что молчание действует сильнее, чем слова: кто его знает, что на уме у человека, который не произносит ни слова. Вероятно, мужчина с хвостиком придерживался такого же мнения, поскольку смотрел на него раздумчиво. Наконец Кой решил, что видит неуверенность в его далматских глазах.

— М-да, — сказал мужчина, — что же тут у нас получается… Вот еще защитничек нашелся…

Кой по-прежнему смотрел на него, не произнося ни звука. Если не тянуть, можно еще врезать ему коленом между ног, а потом попытать удачи с арабом.

Вопрос заключается в ней. Вопрос в том, что сделает она.

Мужчина вдруг с силой выдохнул и язвительно, демонстративно усмехнулся.

— Это просто смешно, — сказал он.

Ситуация явно привела его в растерянность. Кой медленно поднял левую руку, чтобы почесать нос; он всегда чесал нос, когда надо было подумать. Коленом, размышлял он. Сейчас скажу что-нибудь, он отвлечется, а я тем временем врежу ему коленом по яйцам. И тогда проблема будет заключаться не в нем, а в арабе.

По улице проехала «скорая помощь» с оранжевыми мигалками. Кой подумал, что скоро потребуется еще одна — для него самого, — и тайком огляделся в поисках чего-нибудь, что можно было бы взять в руку, но ничего подходящего не увидел. Тогда он потянулся к карману джинсов и большим пальцем нащупал связку ключей от пансиона. В конце концов, можно будет вмазать шоферу в рожу этой связкой, как он когда-то врезал пьяному немцу в дверях клуба «Мамма Сильвана» в Специи, когда тот накинулся на него. Этот-то сукин сын уж точно на него накинется.

Мужчина, стоявший перед Коем, поднял руку ко лбу и провел ею по голове, словно приглаживая и без того затянутые в хвост волосы, потом повернулся сначала в одну сторону, потом в другую. На губах у него застыла странная горькая усмешка, и Кой решил, что без улыбки он ему нравился гораздо больше.

— Вы скоро услышите обо мне, — сказал он женщине поверх плеча Коя. — Обязательно услышите.

И сразу же он взглянул на шофера, который сделал несколько шагов по направлению к нему. Словно получив приказ, шофер остановился. И Кой, все время ожидавший удара, напрягшийся всеми мускулами от адреналинового выброса, с облегчением расслабился. Мужчина с хвостиком снова пристально посмотрел на него, будто хотел навсегда запечатлеть его в памяти: роковой взгляд с субтитрами на испанском языке. Он поднял руку с кольцами и наставил на него указательный палец так же, как недавно на женщину, но все же не коснулся Коя. Этим он и ограничился — этот указующий жест был равен угрозе, потом повернулся на каблуках и пошел к машине, словно внезапно вспомнил о назначенной встрече.

И после быстрой смены кадров, которые Кой внимательно просмотрел: взгляд секретарши с заднего сиденья, ее сигарета, описавшая дугу в воздухе перед тем, как упасть на тротуар, дверь, захлопнувшаяся после того, как мужчина сел рядом с секретаршей, последний взгляд шофера, стоявшего у бортика, и этот взгляд был более долгим и многообещающим, чем взгляд его хозяина, потом снова звук захлопнувшейся двери и тихое урчание мотора, — все закончилось. Того бензина — в денежном выражении, конечно, — который эта машина пожирает только чтобы тронуться с места, мне бы хватило на еду дня на два, с грустью подумал Кой.

— Спасибо, — произнес женский голос сзади него.

Вопреки внешности, Кой вовсе не был пессимистом; для того, чтобы стать пессимистом, абсолютно необходимо утратить веру в человечество, а Кой так и родился без этой веры. Он просто созерцал жизнь на суше как спектакль, переменчивый, прискорбный и неизбежный; единственное, к чему он стремился, — это держаться подальше, чтобы свести ущерб к минимуму. Наперекор всему в нем до сих пор еще оставалась некоторая наивность, наивность частичная, относящаяся лишь к тому, что было далеко от его профессии. Четыре месяца, проведенные в сухом доке, не смогли искоренить в нем нажитое за долгую жизнь в море: ту рассеянность, отстраненность и как бы отчужденность, с какой иные моряки относятся к тем, у кого всегда под ногами твердая земля. Вот и он на некоторые вещи смотрел издалека или даже извне, сохраняя простодушную способность удивляться, как удивлялся в детстве, прилипая перед Рождеством к витринам игрушечных магазинов. Правда, теперь он уже был твердо уверен — и эта уверенность порождала в нем не разочарование, а, напротив, облегчение, — что ни одно из бередящих душу чудес ему не предназначено. Его успокаивало сознание, что он не входит в круг избранных, что имя его не значится в ведомости у волхвов. Хорошо, когда ничего и ни от кого не ждешь, когда в любой момент можешь вскинуть совсем не тяжелую дорожную сумку на плечо и отправиться в ближайший порт, не сожалея о том, что оставляешь позади.

Добро пожаловать на судно. Многие тысячи лет, еще прежде чем крутобокие корабли взяли курс на Трою, существовали люди с морщинами у рта и ноябрьскими дождливыми сердцами, которых сама их природа подталкивала рано или поздно с интересом заглянуть в черную дыру пистолетного ствола; для них море означало выход, и они безошибочно угадывали, когда наступало время покинуть берег. Еще прежде, чем Кой осознал, что он — один из них, он уже был таким — по врожденному инстинкту и по призванию. Как-то в погребке Веракруса одна женщина — а всегда попадались женщины, которые задавали подобные вопросы, — спросила его, почему он стал моряком, а не адвокатом или зубным врачом; он только пожал плечами, а ответил, когда она уже перестала ждать: «Море — оно чистое». Так оно и было.

В открытом море воздух был свеж, раны зарубцовывались быстрее, а тишина становилась такой плотной, что в ней уже можно было выносить вопросы, не имеющие ответа, и не мучиться собственным молчанием. Однажды, в ресторане «Сандерленд» в аргентинском портовом городе Росарио, Кой видел человека, который оказался единственным выжившим после кораблекрушения; единственным из девятнадцати. Пробоина в три часа ночи, судно стоит на якоре, все спят, через пять минут все кончено.

Буль-буль. Но что поразило Коя в этом человеке, так это его молчание. Кто-то спросил: как же может быть, что восемнадцать человек в трюме ничего не поняли? Он только молча посмотрел, ему было неловко — все настолько очевидно, что объяснять нечего, — и поднес ко рту кружку с пивом. И у Коя города с их улицами, запруженными людьми, освещенными, как витрины его детства, тоже вызывали чувство неловкости; он становился неуклюжим, был не в своей тарелке, как утка вдали от воды или как этот человек из Росарио, молчавший, словно те восемнадцать, еще более молчаливых. Мир был так сложно устроен, что смотреть на него можно только с моря; суша обретала спокойные очертания ночью, когда идет четвертая вахта и рулевой — всего лишь немая тень, а из внутренностей корабля доходит легкое подрагивание машины. Когда от городов оставались лишь далекие цепочки огней, а от самой земли — только проблесковые огни маяка прямо по курсу. Вспышки, которые тревожили, которые предупреждали и предупреждали: внимание, осторожно, держись подальше, опасность. Опасность.

Он не увидел этих сигналов в глазах женщины, когда вернулся к ней, со стаканом в каждой руке, пробравшись между толпившимися у стойки бара «Боадас»; и это была его третья ошибка за вечер. Не существует таких сухопутных лоций, где описывались бы все маяки, опасности и навигационные знаки, по которым можно было бы ориентироваться на суше. Не проложены здесь курсы, нет сверенных карт, не промерены ни в футах, ни в метрах мели, не указаны курсы к тому или иному мысу, нет здесь бакенов, ни красных, ни зеленых, ни желтых, ни правил вхождения в акваторию порта, ни чистого горизонта, чтобы определить координаты. На земле всегда идешь вслепую, определяешься только по счислению, и рифы замечаешь только тогда, когда уже слышишь рев волн в кабельтове от носа и видишь, как тьма светлеет над бурунами, разбивающимися о скалы. Или когда слышишь, как нежданный камень — все моряки знают, что существует некий камень со своим названием, который подстерегает их повсюду, — скала-убийца со скрежетом разрывает корпус корабля… В такую ужасную минуту любой командир корабля предпочел бы быть мертвым.

— Ты быстро, — сказала она.

— В барах я всегда быстрый.

Женщина взглянула на него с любопытством.

Она слегка улыбнулась, может быть потому, что видела, как он пробирался к стойке, прокладывая себе дорогу с решимостью маленького, юркого буксира, а не стал ждать в стороне от толпившихся клиентов в надежде привлечь к себе внимание официанта. Для себя он взял голубой джин с тоником, для нее — сухой мартини и донес стаканы, ловко балансируя ими и не пролив ни капли. А в «Боадас», да еще вечером, это вполне могло считаться заслугой.

Она смотрела на него через стакан. За стаканом — темная синева, перед нею светлая прозрачность мартини.

— Ты умеешь протолкнуться в баре, ходишь по аукционам и защищаешь слабых женщин, но какое у тебя дело в жизни?

— Я моряк.

— А-а.

— Без корабля.

— А-а.

На «ты» они перешли несколько минут назад. Получасом раньше, при свете фонаря, когда мужчина с седым хвостиком сел в «ауди» и она сказала «спасибо» спине Коя, а он повернулся, чтобы первый раз, по сути, посмотреть на нее, он сказал себе, что до сих пор было все просто, а теперь уже не от него зависит, задержится ли на нем этот задумчивый и немного удивленный взгляд, которым она оглядела его с головы до ног, словно пытаясь определить, к какой из известных ей категорий мужчин он принадлежит.

Поэтому он ограничился тем, что слегка улыбнулся той осторожной, немного стеснительной улыбкой, с которой матрос объявляет капитану, что нанялся на другое судно; в этот первый миг слова ничего не означают и собеседники знают, что только время расставит все по своим местам. Но для Коя проблема заключалась как раз в том, что никто не гарантировал ему, будет ли у него столь необходимое ему время, ведь ничто не мешало ей снова поблагодарить его и уйти самым естественным на свете образом, исчезнуть навсегда. Решение она принимала десять долгих секунд, которые он вытерпел в полной неподвижности и молчании. ЗРШ: Закон расстегнутой ширинки. Надеюсь, ширинка у меня не расстегнута, подумал он. Потом увидел, что она слегка склонила голову набок, ровно настолько, чтобы ее светлые прямые волосы, подстриженные асимметрично с хирургической точностью, коснулись левой веснушчатой щеки. Она не улыбнулась и ничего не сказала, а просто медленно пошла по улице, засунув руки в карманы замшевого жакета. На плече у нее висела большая сумка, которую она придерживала локтем. В профиль ее нос был не так уж и хорош — немного приплюснутый, как будто она его когда-то сломала. Это не делает ее менее привлекательной, решил Кой, а придает ей какую-то необычную силу.

Она шла, глядя в землю прямо перед собой и держась чуть левее, будто предоставляя ему возможность идти рядом. Они шли молча, поодаль друг от друга — ни взглядов, ни объяснений, ничего, — пока она не остановилась на углу, и тут Кой понял, что настала минута, когда надо либо прощаться, либо что-то сказать. Женщина протянула ему руку и вложила в его ладонь, большую и неуклюжую, он почувствовал крепкое, твердое пожатие, которое совсем не вязалось с девчачьими веснушками, но очень подходило к спокойному выражению ее глаз, а были они все-таки темно-синие, наконец понял Кой.

И тогда он начал говорить. Он говорил с той застенчивостью, которая всегда охватывала его, когда он обращался к незнакомым людям, он пожимал плечами со всей естественностью и улыбался, а его улыбка — он этого не знал — освещала все лицо и смягчала резкие черты. Он говорил, потом почесал нос и снова заговорил, не думая о том, ждет ее кто-нибудь или нет, в этом ли городе она живет или нет.

Он сказал все, что считал должным сказать, и остановился, слегка покачиваясь и затаив дыхание, как школьник, который только что громко ответил урок и без особых надежд ждет вердикта учительницы.

Она опять молча смотрела на него долгих десять секунд и еще раз склонила голову к плечу так, что волосы снова коснулись ее щеки. И сказала, да, а почему бы и нет, ей тоже хотелось бы чего-нибудь выпить. И они направились сначала на площадь Каталунья, потом по Рамблас и улице Тальерс. И когда Кой придерживал дверь бара «Боадас», пропуская ее вперед, он впервые ощутил ее запах — никакой парфюмерии, пахла ее кожа в золотистых пятнышках, нежная и горячая и, как представилось ему, на ощупь напоминающая шкурку кизиловой ягоды. В баре, пока они двигались к стойке у стены, он отметил, что посетители, и мужчины, и женщины, сначала смотрели на нее, а потом — на него; он подумал, что по какой-то любопытной причине и мужчины, и женщины сначала смотрят на красивую женщину, а потом уже — изучающим взглядом — на ее спутника, поглядим, мол, что это за тип. Словно проверяя, достоин ли он ее по внешнему виду и сможет ли удержаться на высоте положения.

— И что же делает в Барселоне моряк без корабля?

Она сидела на высоком табурете, положив сумку на колени и опираясь спиной на деревянную стойку, которая шла вдоль стены с фотографиями в рамках и сувенирами заведения. Вместо серег в ушах у нее были маленькие золотые шарики, на руках — никаких колец. Косметикой она почти не пользовалась.

Под воротником белой блузки с расстегнутой верхней пуговицей, на фоне бесчисленных веснушек он заметил блестящую серебряную цепочку.

— Ждет, — ответил он. Потом отхлебнул джина и, проглатывая его, заметил, что она рассматривает его старую форменную тужурку и, наверное, заметила более темные пятна на обшлагах там, где когда-то были галуны. — Ждет лучших времен.

— Моряк должен ходить в море.

— Некоторые думают иначе.

— Ты сделал что-то плохое?

Он кивнул с грустной полуулыбкой. Она открыла сумку и достала пачку английских сигарет. Ногти у нее были некрасивые, короткие, широкие, неровные. Когда-то она их обкусывала, это точно. Может, и сейчас грызет. В пачке оставалась одна сигарета, она прикурила, чиркнув спичкой из коробочки с рекламой известного ему бельгийского пароходства «Зеланд Шип». Он отметил, что прикуривала она, загораживая пламя ладонями, почти мужским жестом.

Линия жизни у нее была очень длинная, словно она прожила уже несколько жизней.

— Вина была твоя?

— По закону да. Это произошло во время моей вахты.

— Столкновение?

— Задел днище. Скала, не указанная на карте.

Так и было. Моряк никогда не скажет «наткнулся», «сел». «Задеть» — вот правильное слово, задел днище, навалился на причал. Если в Балтийском море при густом тумане один корабль протаранит другой прямо посередине и пустит его ко дну, то и в таком случае это называется — мы его забодали.

Открытая пачка из-под сигарет лежала на стойке, и Кой уставился на нее. Голова моряка, спасательный круг вместо виньетки и два корабля. Сколько времени он не видел такой пачки «Моряка» без фильтра, а ведь они были всегда. Теперь их редко увидишь, он даже не знал, что их все еще выпускают в этих белых, почти квадратных картонных пачках.

Забавно, что она их курит: морской аукцион, атлас Уррутия, да и он сам. ЗУС: Закон удивительных совпадений.

— Ты знаешь его историю?

Он показал на пачку. Она посмотрела на нее и удивленно подняла на него глаза.

— Какую историю?

— Историю Моряка?

— Этого?

И он ей рассказал, рассказал, что на ленточке бескозырки у моряка со светлой бородой написано название броненосца — «Герой», на котором он заканчивал свою службу, о его юности на борту парусника, изображенного с другой стороны. О том, как мистер Плеер и сыновья купили его вышитые картины и портрет, чтобы начать выпуск сигарет «Моряк». Кой умолк, она курила — сигарета у нее в пальцах постепенно укорачивалась — и смотрела на него.

— Это хорошая история, — сказала она через некоторое время.

Кой пожал плечами.

— Она не моя. Ее рассказывает Домино Витали Джеймсу Бонду в «Операции „Гром“. Я ходил на одном танкере, где было много романов Яна Флеминга.

Помнил он также, как на этом танкере, „Палестине“, он полтора месяца проторчал заблокированным в порту Рас-Танура, в Саудовской Аравии, в разгар международного кризиса, доски палубы раскалялись под бешеным солнцем, догонявшим зной до шестидесяти градусов, а члены команды лежали по койкам, задыхаясь от духоты и скуки. „Палестина“ была судном несчастливым, невезучим, из тех, на которых все враждуют, все всех ненавидят, перекрывают друг другу кислород: стармех, забившись в угол, бормотал себе под нос пьяную околесицу — ключ от бара прятали, и он пил спирт из медчасти, разбавляя его апельсиновым соком, — а первый помощник ни за что на свете не сказал бы капитану ни единого слова, даже если бы танкер через минуту напоролся на риф. В этой плавучей тюрьме у Коя было свободного времени больше чем достаточно, и он читал романы, Флеминга и другие, — в эти бесконечные дни, когда через открытый иллюминатор в каюту шел раскаленный воздух, от которого он только часто дышал открытым ртом, как рыба, вынутая из воды, а если поднимался с койки, на мятой грязной простыне оставался мокрый силуэт его обнаженного потного тела. На расстоянии трех миль от них в греческий танкер попала авиабомба, и дня два из его каюты был виден столб черного дыма, вертикально поднимавшийся в небо, а по ночам — зарево пожара, от которого горизонт становился красным, а темные силуэты стоявших на якоре судов — четко очерченными и очень уязвимыми. Тогда он каждую ночь просыпался от кошмара — ему снилось, что он плавает в море огня.

— Ты много читаешь?

— Читаю. — Кой потрогал свой нос. — Кое-что читаю. Но только про море.

— Есть и другие интересные книги.

— Возможно. Но мне интересно только про море.

Женщина снова посмотрела на него, а он пожал плечами и слегка покачался из стороны в сторону.

Только теперь ему пришло в голову, что ни слова не было сказано ни про типа с седой косицей, ни про то, что она там делала. Даже имени ее он не узнал.

Через три дня в пансионе „Ла Маритима“, в своем номере, лежа на спине, Кой созерцал мокрое пятно на потолке. „Kind of Blue“. В наушниках его плеера после „So What“, где контрабас тихо замирает, вступил корнет Майлса Дэвиса со своим знаменитым соло на двух нотах — вторая на октаву ниже первой, и Кой, словно замерший в невесомости, ждал освободительного разрешения темы, единственного вступления ударных, долгой реверберации тарелок и барабанной дроби, устилающей путь медленной, неотвратимой и поразительной меди корнета.

Кой считал себя музыкально безграмотным, но любил джаз — за дерзость и изобретательность. Он пристрастился к джазу, когда ходил третьим помощником на „Федаллахе“, сухогрузе пароходства „Зоелайн“, где первым помощником был галисиец по имени Ньейра, который взял с собой пять пленок смитсоновской коллекции классического джаза. Это были записи от Скотта Джоплина и Бикса Бидербеке до Телониуса Монка и Орнетт Коулман, а также Армстронга, Эллингтона, Арта Татума, Билли Холлидея, Чарли Паркера и других. Много ночных часов провел Кой под звездами с чашкой кофе в руке и с джазом, опираясь на поручень и глядя в открытое море.

Стармех, родом из Бильбао, по имени Горостиола, но более известный как Торпедист Тукуман, тоже любил эту музыку, и все трое дружили с джазом и друг с другом шесть лет, проходя одним и тем же квадрантом, а потом все вместе перешли на „Тештиго“, судно-близнец той же компании „Зоелайн“ и с тем же легким грузом, фруктами и зерном, ходили между Испанией, Карибами, Северной Европой и югом Соединенных Штатов. Это было самое счастливое время в его жизни.

Сквозь музыку в наушниках пробивались звуки радио, доносившиеся из патио, где всегда сушилось белье и где допоздна занималась дочка хозяйки пансиона. Она была девушкой угрюмой и совсем не обаятельной, Кой улыбался ей из вежливости, не получая в ответ ни улыбки, ни взгляда. Когда-то — в 1844 году, как утверждала табличка на двери, выходившей на улицу Арк-дель-Театре, — здесь размещались бани, теперь это был дешевый пансион для моряков. Он располагался между старым портом и китайским кварталом, и, разумеете», мамаша, грубоватая дама с выкрашенными в красный цвет волосами, предупреждала дочку с самых юных лет о той опасности, которую представляли для нежного создания постоянные их клиенты, люди неотесанные и бессовестные, коллекционировавшие женщин в каждом порту и сходившие на берег только ради спиртного, наркотиков и более или менее невинных девиц.

Из окна, перекрывая джаз в наушниках, доносился голос Ноэля Сото, который пел «Ночь самбы в испанском порту», и Кой прибавил громкость. Он был в одних трусах, на животе у него лежала раскрытая, обложкой кверху, книга «Капитан войны и моря» Патрика О'Брайена. Но мысли его находились очень далеко от морских странствий капитана Обри и доктора Мэтьюрина. Пятно на потолке напоминало контурную карту какого-то берега, с мысами и бухтами, и Кой мысленно прокладывал курс между двумя точками, сильнее всего выступавшими в желтоватом море потолка. И, естественно, думал о ней.

Когда они вышли из «Боадас», шел дождь. Мелкий, хотя довольно противный, дождь, словно лак, покрыл мостовые и тротуары, в которых отражались отблески огней, и прочерчивал пунктирные линии в снопах света проезжавших автомобилей.

Она, видимо, не боялась, что ее замшевый жакет намокнет, и они шли вниз по аллее, проходившей посередине улицы, между газетными и цветочными киосками, которые уже начинали закрываться. Клоун-мим, стоически выдерживавший изморось, пробивавшую борозды в густом слое белой пудры, и такой печальный, что повергал в тоску прохожих на двадцать метров вокруг себя, посмотрел на них, когда спутница Коя наклонилась, чтобы положить монетку в стоявший перед мимом цилиндр. Она шла так же, как прежде — чуть впереди и поглядывая на тротуар слева от себя, словно предоставляя Кою выбор — идти ли рядом с ней или тихо скрыться. Он украдкой поглядывал на ее профиль между двумя прядями волос, колыхавшихся при ходьбе; и ее темно-синие глаза иногда посматривали на него, будто за взглядом должно было последовать раздумье или улыбка.

В «Шиллинге» народу было немного. Он снова взял голубой джин с тоником, она решила пить только тоник. Официантка Эва, из Бразилии, подала бокалы, разглядывая ее с вызовом, а потом, приподняв бровь, пристально уставилась на Коя, постукивая при этом по стойке длинными ногтями, теми самыми ногтями, покрытыми зеленым лаком, которые три ночи назад совершенно сознательно вонзила в его голую спину. Но Кой только провел рукой по влажным волосам и продолжал улыбаться своей неизменной, тихой и очень спокойной улыбкой, так что официантка в конце концов только прошептала «ублюдок» и тоже улыбнулась, и даже не взяла денег за джин. Потом Кой со своей спутницей сели за столик перед большим зеркалом, в котором отражались бутылки, расставленные на противоположной стене.

Их разговор по-прежнему перемежался долгими паузами. Она была неразговорчива и к этому времени рассказала только, что работает в музее, и лишь минут через пять он понял, что она имела в виду Морской музей в Мадриде. Он пришел к выводу, что она изучала историю, а кто-то, возможно ее отец, был кадровым военным. Кой не знал, связано ли это как-то с ее обликом хорошо воспитанной девушки. Разглядел он и ее сдержанную твердость, и внутреннюю, тайную, уверенность, которая его пугала.

Лишь гораздо позже, когда они уже шли под аркадами площади Реаль, до Коя дошло, что тип с седой косицей так и не возник в их разговоре. Она сказала только, что атлас Уррутии действительно очень ценная вещь, хотя и не уникальная, но Кою так и не стало ясно, приобрела она его для музея или для себя. Да, интересный атлас, уклончиво сказала она, когда он намекнул на сцену между нею и мужчиной с хвостиком, что произошла на улице Консел-де-Сент, да-да, в приобретении таких вещей всегда кто-то заинтересован. Коллекционеры, добавила она, помолчав. Всякие такие люди. Потом слегка наклонила голову и спросила, как ему живется в Барселоне, и было совершенно ясно, что она хочет сменить тему. Кой рассказал о пансионе «Маритима», о своих прогулках в порту, о солнечных утрах на террасе «Универсаля» напротив здания комендатуры военно-морского округа, где, заплатив за кружку пива, можно сидеть три-четыре часа с книгой и плеером.

Потом заговорил о том, что его ждет, о том, что невозможно жить на суше без работы и без денег. В эту минуту ему показалось, что в конце аркады он видит усатого коротышку с зализанными волосами, в клетчатом пиджаке, который был сегодня на аукционе.

Кой внимательно посмотрел на него, чтобы окончательно убедиться, и повернулся к ней — заметила ли она, но в глазах ее не было никакого выражения, словно ничего особенного она не видела. Когда Кой снова посмотрел на коротышку в клетчатом пиджаке, тот, как ни в чем не бывало, шел заложив руки за спину.

Они оказались перед «Трубочным клубом», Кой быстро прикинул в уме, сколько еще оставалось в его бумажнике, и решил, что может позволить себе пригласить ее выпить еще стаканчик, ну а в худшем случае Роджер, здешний менеджер, поверит ему в долг. Ее явно поразило это необычное заведение, звонок на двери, старая лестница и бар на втором этаже, забавная стойка, диван и гравюры из «Шерлока Холмса» на стене. Джаза в это вечер не было, и они стояли одни-одинешеньки у стойки, а Роджер на другом ее конце решал кроссворд. Она захотела попробовать голубого джина и сказала, что запах ей нравится, а потом призналась, что в восторге от этого места, и прибавила, что не предполагала найти в Барселоне ничего подобного. Кой сказал, что заведение это вот-вот закроется, так как соседи постоянно жалуются на шум и музыку, в общем, она находится на палубе корабля, который скоро пойдет на металлолом. В уголке рта у нее оставалась капелька джина с тоником, и он подумал, как хорошо, что в желудке у него болтается только три порции джина, еще бы пара стаканов, и он потянулся бы к ней, чтобы пальцем смахнуть эту капельку, а не похоже, чтобы такая женщина позволила прикасаться к своему лицу какому-то там моряку, с которым едва знакома и с которым она, из чувства благодарности, держится вежливо и сдержанно. И тогда он наконец-то спросил, как ее зовут, она снова улыбнулась — на сей раз через несколько мгновений — словно ей надо было куда-то сходить за этой улыбкой, потом ее глаза пристально посмотрели в его или, точнее, пристально смотрели в его глаза в течение долгой и напряженной секунды, и она назвала свое имя. Он решил, что оно такое же необычное, как и ее лицо, это имя ей шло, она произнесла его один-единственный раз громко и внятно, затем отстраненная улыбка исчезла с ее губ. Кой попросил у Роджера сигарету для нее, но ей больше не хотелось курить. Поглядев, как она подносит стакан ко рту, как блестят сквозь стекло ее белые зубы, о которые влажно позвякивают кусочки льда, он опустил глаза ниже, на поблескивающую в расстегнутом воротнике блузки серебряную цепочку, на кожу, которая от этого блеска казалась еще горячее, и спросил себя, а был ли хоть один мужчина, который сумел сосчитать все эти веснушки до самого Края земли, до мыса Финистерре, которым оканчивается Иберийский полуостров. Пересчитал ли их кто-нибудь, спокойно, неспешно продвигаясь на юг, как хотелось бы сделать это ему. А потом, подняв глаза, увидел, что она правильно истолковала его взгляд, и, когда сказала, что пора идти, почувствовал, как сердце его пропустило один удар.

Из приемника хозяйской дочки доносился тот же голос, но теперь это была уже «Королева китайского квартала». Кой выключил свой плеер — Майлс Дэвис исполнял «Саэту», четвертую тему из «Испанских скетчей», — и отвел глаза от пятна на потолке. Книгу и наушники он бросил на простыню, потом встал и прошел по узкой комнате, которая сильно напоминала ему камеру в Ла-Лайре, куда он однажды угодил на двое суток вместе с Торпедистом Тукуманом и галисийцем Ньейрой, — озверев от бесконечных фруктов, они сошли на берег, чтобы купить свежей рыбы на уху, и Ньейра сказал, подождите меня минут пятнадцать, я глотну кофейку, а через некоторое время они услышали через окно, как он зовет на помощь, они вбежали и разнесли этот бар, перебили бутылки, переломали столы и ребра того типа, у которого оказался бумажник галисийца, а капитан, дон Матиас Норенья, здорово разозлился, ведь ему пришлось выручать их, подмазав венесуэльских полицейских пачкой долларов, которые он потом высчитал из их жалованья до последнего цента.

Когда он припомнил все это, ему стало немного грустно. В зеркале над умывальником он увидел свои крепкие плечи и усталое, небритое лицо. Кой открыл кран, и когда вода стала похолоднее, начал плескать ее себе в лицо и на шею, отфыркиваясь и тряся головой, как собака под дождем. Он сильно растерся полотенцем и некоторое время стоял неподвижно, рассматривая себя — крепкий нос, темные глаза, резкие черты лица, — словно оценивая свои шансы. Ноль без палочки, решил он. С таким рылом тебе ничего не светит.

Он вытащил ящик из комода, нашел конверт, в котором держал деньги. Их и так было немного, а за последние дни запас угрожающе сократился. Минуту он постоял, прокручивая в голове некую мысль, потом подошел к шкафу и вытащил сумку, в ней хранилось все его невеликое имущество: несколько зачитанных книжек, офицерские погоны, золотые просветы которых уже начали зеленеть, магнитофонные пленки с джазом, альбом для фотографий в форме портфеля — учебный парусник «Эстрелья дель Сур» идет в крутой бейдевинд, Торпедист Тукуман и галисиец Ньейра за стойкой бара в Роттердаме, он сам с нашивками первого помощника опирается о планшир «Ислы Негры» под Бруклинским мостом — и деревянная шкатулка, в которой лежал секстант. Это был хороший секстант фирмы «Вимс энд Плат» с семью фильтрами, зачерненными металлическими частями и золотистой латунной алидадой. Кой купил его в рассрочку, как только получил звание штурмана, с первого же жалованья. Системы навигационных спутников приговорили этот инструмент к смерти, но каждый моряк, достойный этого звания, знает — что подтверждается и электроникой, — как он надежен для определения широты в полдень, когда солнце стоит в зените, или ночью, по низкой звезде над горизонтом: навигационные эфемериды, таблицы, три минуты вычислений. Военные заботятся о своем оружии и чистят его, и Кой на протяжении всех этих долгих лет старался содержать свой секстант так, чтобы соленая влага не попадала на него, протирал зеркала и сверял возможные погрешности рефракции. Даже сейчас, на суше, он носил его с собой на берег, чтобы измерять высоты, сидя на скале у моря. Привычка осталась с тех времен, когда он ходил на «Монте Пекеньо», своем третьем судне, если считать «Эстрелью дель Сур». «Монте Пекеньо» был танкер водоизмещением 275 тысяч тонн компании «Энпетроль», и капитан дон Агустин де ла Герра любил придавать особую торжественность полудню, моменту определения местоположения судна. Он приглашал офицеров и стажеров на рюмку хереса после того, как они все, стоя на мостике, через затемненные фильтры своих инструментов и полагаясь на хронометр капитана, вычисляли высоту солнца над горизонтом. Это был капитан старой школы, не без грубости, но отличный моряк, еще того времени, когда большие танкеры порожняком ходили в Персидский залив через Суэц и возвращались груженые, огибая Африку вокруг Мыса Доброй Надежды. Как-то раз он за непочтительность спустил стюарда с трапа, а когда профсоюз подал жалобу, ответил, что стюарду еще повезло, потому что века полтора назад его попросту повесили бы на рее. На моем судне, сказал он однажды Кою, или ты соглашаешься с капитаном, или не раскрываешь рта.

Сказал он это за рождественским ужином в Средиземном море во время десятибалльного шторма, из-за которого им пришлось заглушить машины напротив мыса Бон. Кой, тогда студент мореходки и стажер на борту «Монте Пекеньо», разошелся с ним во мнениях по поводу какой-то ерунды, и тот швырнул салфетку и проговорил все это насчет того, что на его судне и так далее. Потом приказал Кою идти на вахту, на мостик на штирборт, где он и провел следующие четыре часа в темноте, и там его хлестал ветер, дождь и брызги волн, разбивавшихся о танкер. Дон Агустин де ла Герра был редким пережитком прежних времен, деспотичным и жестким, но когда панамский сухогруз с пьяным русским штурманом на вахте въехал им носом в корму ночью, а из-за дождя и града в Ла-Манше от радаров толку не было, он сумел удержать танкер на плаву и довел его до Дувра, не пролив ни капли нефти и сэкономив компании плату за буксиры. В наше время, говорил он, любой недоумок может перевернуть мир, нажимая на кнопки, но если электроника откажет, или американцам стукнет в голову выключить свои проклятые спутники — вот уж дьявольское изобретение, — или какой-нибудь большевик, сукин сын, вмажет тебе по заднице посреди океана, то хороший секстант, компас и хронометр доведут тебя куда хочешь. Так что практикуйся, парень, практикуйся. Кой слушался капитана и практиковался дни, месяцы, годы; с тем же секстантом, но уже позже, он определялся и в глухие опасные ночи, и в центре страшных штормов, прокатывавшихся от одного берега Атлантики до другого; весь мокрый, держась за трап, когда нос корабля то взмывал вверх, то проваливался в бездну, он, уставившись одним глазом в подзорную трубу, отчаянно подкарауливал появление едва заметного красноватого диска среди подталкиваемых норд-остом туч.

Ему стало немного грустно, когда он почувствовал знакомую тяжесть в руке, повернув алидаду, которая цеплялась за зубцы лимба, градуированного от 0 до 120. Потом прикинул в уме, сколько запросить с Серхи Соланса, который долгие годы восхищался этим секстантом, потому что, как он говорил, когда они, по обыкновению, заходили выпить в «Шиллинг», таких уже не делают. Серхи был хороший парень: если они вместе выпивали, он почти всегда оплачивал долю Коя — с тех пор, как Кой оказался на суше и на мели, — и не затаил на него зла за то, что Кой затащил в постель Эву, бразильскую официантку в тот вечер, когда ее грудь (95 см) без бюстгальтера, которого она никогда не носила, так дьявольски выпирала под тонкой майкой, а Серхи был слишком пьян, чтобы возмущаться. Кроме того, они вместе учились в мореходке, стажировались вместе на трейлере «Мигалоте», принадлежавшем компании «Родригес и Солньер», а теперь он готовился к экзамену на старшего помощника, чтобы работать на регулярной транс-средиземноморской линии, которая дважды в неделю делала рейс Барселона — Пальма-де-Майорка. Все равно что водить автобус, говорил он. Но с таким секстантом в каюте человек все-таки чувствует себя моряком.

Он установил алидаду в центр лимба и осторожно положил секстант на место. Потом подошел к комоду, взял бумажник и вытащил визитную карточку, которую три дня тому назад дала ему, прощаясь на углу Рамблас, та женщина. На карточке не было ни адреса, ни телефона, только имя и фамилия: Танжер Сото. Ниже четким круглым почерком, с кружочком над i вместо точки, она написала адрес мадридского Морского музея.

Закрывая шкатулку с секстантом, Кой насвистывал «Ночь самбы в испанском порту».

II

Трафальгарская витрина

Трудности бывают только на суше.

Д. Хефтен «Как противостоять шторму»

Потом он понял, что это было — как в пропасть прыгнуть, совсем уж удивительный поступок для Коя, который не помнил, чтобы хоть раз в жизни прокладывал курс второпях. Он принадлежал к тому сорту людей, которые, сидя в штурманской рубке, спокойно, не торопясь и добросовестно делают необходимые пометки на навигационной карте. До того, как он не по своей воле оказался без моря и без корабля, именно это и приносило удовлетворение от профессии, в которой столько всего требовалось, чтобы вовремя проложить точный курс между двумя точками, находящимися на разных широтах и долготах. Мало было в жизни удовольствий, сравнимых с этими часами, которые он проводил, вычисляя курс, дрейф и скорость судна, и в результате мог предсказать, что мыс такой-то или маяк такой-то появятся на горизонте через двое суток около шести утра в тридцати градусах по бакборту, а потом, в назначенный час, ждать, поднеся бинокль к глазам, на влажном от утренней росы мостике, когда как раз там, где и было вычислено, появятся серые очертания мыса или проблесковый огонь; отхронометрировав его период, он получал подтверждение правильности своих вычислений. В это мгновение Кой всегда внутренне улыбался, улыбался спокойно и удовлетворенно. Потом, наслаждаясь этой уверенностью, которую ему обеспечивали математика, навигационные приборы и собственный профессионализм, он приваливался к тихой и темной рубке или наливал себе кофе из термоса, довольный тем, что находится здесь, на хорошем судне, вместо того чтобы метаться в неопределенном мире суши, который, к счастью, отсюда представлялся лишь призрачным сиянием за горизонтом.

Однако пунктуальность, с которой он наносил курс на морские карты и которая упорядочивала его жизнь, не спасла его ни от ошибки, ни от провала. Сказать «земля прямо по курсу», а потом физически ощутить наличие этой самой земли и все последствия непосредственного сближения с нею — совсем разные вещи, и не всегда они вписываются в упорядоченность жизни. Земля существовала, на картах и вне карт, и она решительно заявляла о себе в самые неожиданные моменты, как обычно все подобное и происходит, пробивала утлое убежище — плавающий в необъятном океане кусок железа, на котором Кой чувствовал себя в полной безопасности. За шесть часов до того, как «Исла Негра», контейнеровоз компании «Мингес Эскудеро», села на мель на полпути между Мысом Доброй Надежды и Мозамбикским проливом во время вахты Коя, он, первый помощник, поставил капитана в известность, что карта Британского адмиралтейства особо предупреждает о неточности указания глубин в этом районе. Но капитан торопился, а кроме того, он ходил в этих водах двадцать пять лет по тем же картам и никаких проблем у него не возникало. Они опаздывали на два дня, так как в Гвинейском заливе попали в шторм, а еще вынуждены были вызвать вертолет, чтобы эвакуировать матроса, который сломал позвоночник возле намибийского Берега Скелетов. Английские карты настолько подробны, что их всегда покрывают папиросной бумагой, сказал капитан во время ужина. Путь свободен, двести сорок морских саженей от самых высоких мелей, и на карте ни одного мушиного следа. Так мы и пройдем между островом Терсон и островом Моуэтт-Грейв. Все произошло как по-писаному — папиросная бумага и мушиный след между островками.

Капитан был галисиец, шестидесяти с чем-то лет, небольшого роста, с красным лбом и седыми волосами. Он свято верил лоциям Британского адмиралтейства, прозывался доном Габриэлем Моа, сорок морских лет проложили борозды на его лице, и за все это время никто не видел, чтобы он потерял самообладание, даже тогда, в начале девяностых, когда, по рассказам, штормовой волной посреди Атлантики у него смыло одиннадцать контейнеров и он больше суток шел с креном в двадцать градусов.

Он был из тех капитанов, за которых судовладельцы и подчиненные руку в огонь сунут: сдержанный на капитанском мостике, серьезный в каюте, незаметный на суше. Капитан старинного разлива, из тех, кто офицерам и стажерам говорит «вы», кого никак нельзя заподозрить в ошибке. Потому Кой и держался того курса, на котором английские карты указывали неточность в измерениях глубин, и через двадцать минут после начала своей вахты он услышал, как стальной корпус «Ислы Негры» скрежещет по камню, содрогаясь под его ногами; и он, очнувшись, приказал по телеграфу: «Стоп машина», и тут капитан Моа с всклокоченными волосами выскочил на мостик в пижаме и уставился в темноту ночи с очумелым, бессмысленным выражением, какого Кой у него никогда не видел. Капитан только пробормотал три раза подряд «не может быть», а потом, словно так и не проснувшись полностью, пробормотал «стоп машина», хотя машину заглушили уже пять минут назад и рулевой недвижно застыл у руля, поглядывая поочередно на капитана и на Коя; Кой же смотрел на капитана с той ужасной уверенностью, которая дается внезапным озарением, смотрел на этого заслуженного командира, чьи приказания он полчаса назад исполнил бы, закрыв глаза, пусть даже в Малаккском проливе с выключенным радаром, и видел человека, который впервые не успел натянуть маску своей фальшивой репутации или, быть может, — ведь людей меняет и возраст, и внутренние причины, — маску того успешного моряка, которым он был когда-то, а сейчас он был таким, каким был на самом деле: ошеломленным стариком в пижаме, которого события застали врасплох, который не в состоянии отдать разумный приказ. Бедняга, он боялся, что пропала его пенсия, заслуженная за долгих сорок лет.

Предупреждение на британской лоции было не напрасным: во всяком случае, уж одна-то необозначенная подводная скала в проливе между Терсоном и Моуэттом была, и космический шутник хохотал где-то там, во Вселенной, потому что эта одинокая скала в безбрежном океане оказалась точнехонько по курсу «Ислы Негры», так же точно, как знаменитый айсберг — по курсу «Титаника», и пришлось это столкновение на вахту первого помощника Мануэля Коя. Как бы там ни было, оба — и капитан, и первый помощник — заплатили за все. Комиссия по расследованию, состоявшая из представителя компании и двух капитанов торгового флота, приняла во внимание послужной список капитана Моа и ограничилась тем, что досрочно и втихую отправила его на заслуженный отдых. Коя же упомянутая лоция Британского адмиралтейства разлучила с морем И вот он оказался в Мадриде; застыв перед фонтаном со статуей мальчика, который с улыбкой одержимого душил дельфина, Кой больше всего походил сейчас на потерпевшего кораблекрушение, выброшенного морем на шумный пляж в разгар купального сезона.

Засунув руки в карманы, он издалека — поверх множества автомобилей, поверх какофонии множества гудков — созерцал бронзовый галеон перед домом номер пять на Пасео-дель-Прадо. Да, он не знал гидрографических закавык на курсе, которым собирался следовать, но уж слишком давно он мысленно оставил позади ту точку, где еще можно было изменить курс и повернуть судно. Секстант «Вимс энд Плат», который его друг Серхи Соланс купил в конце концов по вполне разумной цене, обеспечил Кою билет на поезд Барселона — Мадрид, использованный им сегодня ночью, а также фонд выживания с гарантированной плавучестью на две недели, часть этого фонда находилась у него в кармане, а другая — в холщовой сумке, оставленной в камере хранения вокзала Аточа. Было двенадцать сорок пять солнечного весеннего дня, пестрый и шумный поток машин катился в сторону площади Сибелес, рядом с Паласио-де-Корреос, за которым скрывалась ставка верховного главнокомандования и служебные помещения Морского музея. Полчаса назад Кой посетил Главное управление торгового флота, расположенное на два квартала дальше, он хотел узнать, что у него нового по административной линии. Служащая управления, немолодая женщина с любезной улыбкой, у которой на столе стоял горшок с геранью, перестала улыбаться, когда, нажав соответствующие клавиши, увидела на экране монитора файл Коя. В апелляции отказано, сказала она безличным голосом. Официальное извещение он получит по почте. И перестала обращать на него внимание, вернувшись к своим делам. Быть может, отсюда, из этого кабинета в трехстах морских милях от ближайшего моря, эта женщина вдыхала романтику моря и ей не по душе были моряки, которые сажали свои корабли на мель. А может быть, все наоборот: она — бесстрастная, объективная чиновница, для которой посадить корабль на мель в Индийском океане — проступок, ничем не отличающийся от дорожного происшествия, а моряк, отстраненный от работы и занесенный в черный список работодателей, ничем не отличается от любого человека, лишенного суровым судьей водительских прав. Плохо то, размышлял Кой, что в этом последнем случае женщина не так уж и не права.

В наше время, когда спутники дают координаты и курсы, а мобильные телефоны смели с мостиков тех моряков, которые умели принимать решения, когда любой чиновник воображает, что может управлять трансатлантическими лайнерами и танкерами водоизмещением сто тысяч тонн, мало что отличает моряка, посадившего судно на мель, от водителя, вылетевшего с дороги, забыв нажать на тормоза или сев за руль в пьяном виде.

Он постоял, раздумывая о том, что предпринять дальше, пока все эти мысли не остались далеко позади по курсу. Наконец он решился. Поглядывая по сторонам, он подождал, когда ближайший светофор прервет бесконечный поток автомобилей, и потом уверенно зашагал под каштанами с молодой листвой, пересек улицу и подошел к входу в музей, где стояли в карауле курсанты мореходки в штанах с красными бахромчатыми лампасами, в белых портупеях и касках; прежде чем пропустить его через арку детектора на металл, они с любопытством разглядывали его тужурку. У него засосало под ложечкой, когда он, поднявшись по широкой лестнице, свернул на площадке направо и в конце концов оказался перед книжным киоском, рядом с огромным двойным штурвалом корвета «Наутилус». Налево была дверь в помещения администрации и служб, направо — выставочные залы. На стенах висели картины и модели кораблей, за столиком с выражением скуки на лице сидел моряк в форме, а за прилавком киоска, где продавались книги, гравюры и музейные сувениры, стоял штатский. Кой облизнул губы, у него внезапно пересохло во рту. Он обратился к штатскому:

— Мне нужна сеньорита Сото.

В горле тоже пересохло, и голос звучал хрипло.

Он быстро взглянул налево, на дверь, боясь, что сейчас появится она, и вид у нее будет либо удивленный, либо раздраженный: какого черта тебя сюда принесло и тому подобное. Он провел ночь без сна, прислонив голову к собственному отражению в темном стекле и раздумывая, что он ей скажет, но сейчас все это стерлось, как след за кормой. И, подавляя желание повернуться и уйти, он переминался с ноги на ногу, пока человек за прилавком, средних лет, в очках с толстыми стеклами и доброжелательным выражением лица, изучал его.

— Танжер Сото?

Кой кивнул, ощущая некоторую нереальность происходящего. Странно слышать, подумал он, это имя от другого человека. В конечном счете, решил он потом, есть же у нее собственная жизнь. Есть люди, которые говорят ей «привет», «пока» и тому подобное.

— Да, — сказал он.

И вдруг он почувствовал, что нет ничего странного или нелепого в том, что он приехал в Мадрид, что сумка его валяется в камере хранения на вокзале Аточа, что он пришел сюда ради встречи с женщиной, с которой он всего-то и провел часа два. С женщиной, которая его и не ждет.

— Она вас ждет?

Он пожал плечами.

— Возможно.

Человек за прилавком раздумчиво повторил:

«Возможно». Он недоверчиво разглядывал Коя, и Кой пожалел, что не сумел утром побриться, он брился перед тем, как отправиться на вокзал Сане в Барселоне, и сейчас на подбородке уже вылезла темная щетина. Он поднял было руку, чтобы потрогать ее, но на полпути все-таки остановился.

— Сеньора Сото вышла, — сказал человек за прилавком.

Испытывая чуть ли не облегчение, Кой кивнул.

Уголком глаза он увидел, что моряк за столиком, не отрываясь от своего журнала, разглядывает его потертые джинсы и обувь. Хорошо еще, что он сменил белые теннисные туфли на старые мокасины на рифленой подошве.

— Она сегодня еще будет?

Человек за прилавком бросил взгляд на морскую тужурку Коя, словно пытаясь установить, может ли служить это темное сукно достаточной гарантией респектабельности его владельца.

— Возможно, да, — ответил он после некоторого раздумья. — Музей закрывается в половине второго.

Кой посмотрел на часы и показал рукой на вход в выставочный зал. В глубине, по сторонам следующей двери, висели большие портреты Альфонса XII и Изабеллы II, дальше, в следующем зале, виднелись витрины, модели кораблей и корабельных пушек.

— Тогда я подожду вон там.

— Как угодно.

— Вы ей скажете, когда она придет? Моя фамилия Кой.

И он улыбнулся. Ее отсутствие давало некоторую отсрочку, это его успокаивало. Человека за прилавком тоже оставило напряжение, когда он увидел эту усталую и искреннюю улыбку, за которой проглядывались шесть часов в ночном поезде и шесть чашек кофе.

— Конечно.

Он пересек зал, резиновые подошвы мокасин заглушали его шаги по деревянному полу. Страх, от которого у него сжимались внутренности, уступил место чувству жутковатой неуверенности, как бывает во время качки, когда на мгновение теряешь равновесие и пытаешься ухватиться за леер, но там, где он должен бы быть, его нет. Кой надеялся успокоиться, разглядывая то, что его окружало. Он шел мимо огромной картины: Колумб и его спутники на суше, рядом с крестом, позади, на фоне карибской синевы, реют брейд-вымпелы, индейцы, не ведая, что их ожидает, склонились перед первооткрывателем…

Кой свернул направо и остановился перед витриной с навигационными приборами. Коллекция эта была великолепна, он полюбовался градштоками, квадрантами, хронометром Арнольда и замечательным собранием астролябий, октантов и секстантов XVIII–XIX веков, за каждый из которых кто-нибудь с удовольствием заплатил бы намного больше, чем он получил за свой скромный «Вимс энд Плат».

Посетителей было мало, а сам музей показался Кою больше и светлее, чем ему помнилось по прежним временам. Один старик тщательно изучал большую карту Гибралтара, молодая супружеская пара, по виду — иностранцы, рассматривала витрины в зале Великих географических открытий, а дальше, в зале, посвященном истории галеона «Сан Диего», стайка школьников слушала объяснения своего учителя. Кой бродил по центральному патио в лившемся из зенита свете потолочных светильников. Если бы его не преследовало воспоминание о женщине, из-за которой он оказался здесь, Кой получал бы настоящее удовольствие, рассматривая модели фрегатов и линейных кораблей, полностью оснащенных или показанных в разрезе, чтобы продемонстрировать сложное внутреннее устройство судна; всего этого он не видел со времени своего последнего посещения музея, а было это двадцать лет назад, когда он еще учился в мореходке и ходил сюда по улице Монтальбан. Несмотря на долгую разлуку, он сразу же и с удовольствием узнал своего тогдашнего любимца: трехпалубный корабль XVIII века, вооруженный 150 пушками, почти три метра длиной, который стоял в огромной витрине, — модель корабля, никогда не бороздившего морей, поскольку он так и не был построен. Вот это были моряки, подумал он, как думал каждый раз, рассматривая такелаж, парусную оснастку и рангоут корабля в уменьшенном масштабе, удивляясь высоте, на которую сильные и отчаянные люди карабкались, удерживая равновесие на ненадежных выбленках, чтобы убирать или крепить паруса в разгар шторма или битвы, когда свистят ветер и пули, а внизу — неумолимое море и раскачивающаяся под мачтами палуба. На мгновение Кой перенесся на этот корабль, он почувствовал себя капитаном крейсера, в предрассветных сумерках часами преследующего неуловимый парусник на горизонте. Оказался в том времени, когда еще не существовало ни радара, ни спутников, ни эхолотов, когда корабли были стаканчиками для игральных костей у самых врат ада, когда море было смертельно опасно, но одновременно предоставляло нерушимое убежище от всего на свете, от проблем, от уже прожитых и еще не прожитых жизней, от смертей, ожидаемых и свершившихся, — все это оставалось позади, на суше. «Мы пришли слишком поздно в слишком старый мир», прочитал он в какой-то книжке. Конечно, слишком поздно. Мы пришли, когда корабли, порты и моря были уже слишком старыми, когда вымирающие дельфины шарахаются от форштевней, а Конрад уже давным-давно написал «Линию тени», Джон Сильвер стал маркой виски, и Моби Дик превратился в добродушного кита из мультяшки.

Перед копией обломка мачты с «Санта Аны» Кой столкнулся с морским офицером — на нем была безупречная форма военного моряка с двумя золотыми нашивками капитана второго ранга. Моряк уставился на Коя, который выдерживал этот взгляд, но потом отвел глаза и направился в дальнюю часть зала.

Прошло еще двадцать минут. По крайней мере один раз в минуту Кой пытался сосредоточиться на словах, которые он скажет ей, когда она появится — если, конечно, появится; и двадцать раз ничего у него не выходило, он открывал рот, словно она действительно находилась перед ним, и был не в состоянии начать хоть сколько-нибудь связную фразу. Он стоял в зале, посвященном Трафальгарской битве, под картиной, изображавшей одну из сцен морского боя — «Санта Ана» против «Ройял Соверен», и вдруг у него снова засосало под ложечкой, его словно что-то гнало, вот именно — гнало, торопило бежать отсюда. Снимайся с якоря, идиот, сказал он себе; с этими словами он будто очнулся и хотел уже было сломя голову бежать вниз по лестнице, чтобы сунуть голову под кран с холодной водой, а потом как следует потрясти ею, чтобы вытряхнуть забивавшие ее сумбурные мысли. Вот проклятый дурак, ругал он себя, двадцать раз дурак. Сеньора Сото. Я даже не знаю, есть ли у нее кто-нибудь, а может, она вообще замужем.

Он повернулся и нерешительно начал обратный путь, но тут его взгляд случайно упал на табличку под витриной: «Перевязь и абордажная сабля, которая была на командире корабля „Антилья“ доне Карлосе де ла Роча в день Трафальгарской битвы..» Прочитав, он поднял глаза и увидел в стекле отражение Танжер Сото, которая стояла у него за спиной. Он не слышал, как она подошла, она стояла неподвижно и молча, смотрела на него отчасти с удивлением, отчасти с любопытством, такая же нереальная, как в первый раз, когда он заметил ее. Такая же неуловимая, как ее тень, запертая в витрине.

Кой был человек необщительный Мы уже говорили, что это его свойство, а также некоторые книги и преждевременно ясное понимание некоторых темных сторон человеческой натуры очень рано заставили его уйти в море. Однако такая точка зрения на мир или жизненная позиция оказалась не совсем уж не совместима с некоторой наивностью, иногда проявлявшейся и в его поступках, и в том, как он спокойно и молча взирал на других людей, и в несколько неуклюжей манере, с которой он держался на суше, и в его улыбке, искренней, рассеянной, почти застенчивой. В море он ушел совсем мальчишкой, и толкала его туда скорее интуиция, нежели осознанный выбор. Но жизнью невозможно управлять, как хорошим судном, вот и уходили мало-помалу швартовы в воду, наматывались иногда на винт, что влекло за собой соответствующие последствия.

В этом свете следует рассматривать и его любовные истории. Да, были у него, конечно, женщины. И среди них одна-две, которые задели его, коснулись не только кожи, а проникли в самое тело, в кровь и мозг, они запускали в нем физические и химические реакции, действовали как обезболивающие средства и производили все полагающиеся разрушения. ЗОУД: Закон обязательной уплаты долгов. Но к нынешнему времени от всего этого в памяти моряка без корабля остались лишь легкие уколы. Воспоминания, и вполне точные, но уже не задевающие, более похожие на ностальгию по ушедшим годам — а их прошло уже восемь или девять с тех пор, как для Коя в последний раз была важна женщина, — чем на ощущение истинной потери, физического отсутствия. По сути, эти тени все еще держались в его памяти, потому что принадлежали тому времени, когда для него все только начиналось, когда золотом горели галуны на сногсшибательной тужурке темно-синего сукна и на плечах рубашек, которыми он любовался, как любовался телом обнаженной женщины, тому времени, когда жизнь представлялась новой и хрустящей, как навигационная карта, еще не испещренная пометками и следами ластика. Когда он — правда, нечасто, — глядя на землю на горизонте, испытывал смутное желание, чтобы кто-то или что-то ждало его на берегу. Остальное — боль, измена, упреки, бесконечные ночи без сна рядом с молчаливой спиной казались в то время подводными камнями, низкими убийцами, выжидавшими своего неминуемого часа, и ведь не существовало карты, где были бы пометки, хотя бы предупреждающие о вероятном их присутствии. На самом деле он тосковал не по этим женским теням, он тосковал по себе самому, точнее, по тому человеку, каким он тогда был. И, возможно, в этом заключалась единственная причина, по которой эти женщины, точнее эти расплывчатые тени, последние якорные стоянки в его жизни, являлись к нему в Барселоне на призрачные свидания во время долгих вечерних прогулок возле моря. Он шел по деревянному мосту в Старый порт, закатное солнце зажигало своими лучами вершину Монтжуича и башню Иакова I, молы и пирсы «Трансмедитерранеа», где на старых кнехтах и причальных тумбах он рассматривал шрамы, оставленные на чугуне и камне тысячами швартовых и канатов давно затонувших или потерпевших кораблекрушение кораблей. Иногда он думал об этих женщинах или о своих воспоминаниях об этих женщинах, обходя центральные торговые улицы и киношки Маремагнум, и другие мужчины и другие женщины, одинокие, отстраненные, погруженные в себя, подремывали на лавочках и мечтали, глядя на море, на чаек, планировавших за кормой рыбацких судов, что шли по красной воде под Часовой башней, неподалеку от старого парусника без парусов и оснастки, который, как помнил Кой, стоял тут испокон веку, год за годом, и палуба его растрескивалась и выцветала от солнца и ветра, дождя и времени. Этот старый парусник нередко наводил Коя на мысль, что в свой назначенный час и кораблям и людям должно исчезнуть в открытом море, а не гнить на привязи у берега.

А сейчас Кой говорил уже пять минут без перерыва.

Он сидел у окна на втором этаже Морского музея, и когда оборачивался, едва не задевал зеленые ветки одного из каштанов, стоявших вдоль Пасео-дель-Прадо до самого фонтана «Нептун». Он ронял слова, словно наполняя пустоту, ему было бы неловко, если бы паузы слишком затягивались. Он говорил медленно и, прежде чем заговорить после короткого молчания, слегка улыбался. Его неуверенность исчезла, как только он увидел в стекле витрины ее лицо; говорил он спокойно, вполне овладев собой, ему хотелось избежать пауз и возможных вопросов или хотя бы оставить их на потом. Иногда он отводил глаза, но вскоре снова смотрел прямо ей в лицо. Ему необходимо было приехать в Мадрид, сказал он.

У него тут официальное дело, и с другом встретиться надо. Удачно вышло, что музей оказался по пути.

Он говорил что придется, так же, как тогда, в Барселоне, с откровенной, столь свойственной ему застенчивостью; она слушала и молчала, слегка наклонив голову, так что асимметрично подстриженные кончики волос касались ее подбородка. И темные глаза с кобальтовыми искрами, устремленные на Коя, снова казались ему темно-синими; ее легкая искренняя улыбка делала бессмысленными все его выдумки.

— Вот и все, — закончил он.

То есть — ничего, ведь он еще не сказал и не сделал ничего, только очень осторожно, самый малый вперед, приблизился к гавани в ожидании, когда на борт поднимется лоцман. Совсем ничего, и Танжер Сото знала это не хуже, чем он сам.

— Ну что ж, — сказала она.

Скрестив руки, она облокотилась на край своего стола и глядела на него задумчиво и пристально, как тогда; но на сей раз она чуть-чуть улыбалась, словно хотела поблагодарить его или за предпринятые усилия, или за его спокойствие, или за то, что он смотрел ей прямо в глаза, без бахвальства и без натужности. Она словно бы оценила то, каким образом он появился у нее, как произнес все необходимые слова, чтобы оправдать это появление, а потом замолчал, глядя на нее ясным взглядом и с ясной улыбкой в ожидании ее решения.

Теперь заговорила она. Заговорила, не отводя глаз, заинтересованно следя, какой эффект возымеют ее слова или, быть может, интонация, с которой она их произносила. Она говорила очень естественно, и тень приязни или благодарности скользила по ее губам. Она вспоминала о том странном вечере в Барселоне, сказала, что рада видеть его снова. И, наконец, они просто смотрели друг на друга — все, что могло быть сказано, уже было сказано. И Кой опять понял, что настало время уходить или же надо найти новую тему, предлог, черт его побери, чтобы остаться, иначе она проводит его до двери, поблагодарит за то, что зашел, хотя может и сказать, чтобы он пока не уходил.

— Надеюсь, тот тип тебя больше не беспокоил.

— Какой тип?

Перед тем как задать встречный вопрос, она помедлила — чуть больше, чем следовало, и он это отметил.

— Ну этот, с седой косицей, с разноцветными глазами, — Кой поднес пальцы к лицу, показывая на свои глаза. — Далматинец.

— Ах, этот…

И больше ничего не сказала, но Кой увидел, как сжались ее губы.

— Этот.. — повторила она.

Быть может, она сейчас думала о том человеке, но столь же вероятно, что она искала способ ускользнуть от ответа. Кой засунул руки в карманы и огляделся. Кабинет был маленький и светлый, снаружи на двери — он заметил входя — висела табличка: «IV отдел. Исследования и приобретения». На стене он увидел старинную гравюру с морским пейзажем, мольберт с гравюрами, планами и морскими картами. Застекленный шкаф был набит книгами и архивными папками, на столе лежали папки с документами и стоял компьютер, экран которого окружали бумажки-самоклейки, исписанные круглым почерком старательной школьницы; Кой сразу узнал этот почерк — в кармане у него лежала ее визитная карточка — по букве i с кружочком, заменяющим точку.

— Нет, больше он меня не беспокоил, — наконец произнесла она так, словно ей необходимо было порыться в памяти, чтобы вспомнить, о чем, собственно, речь.

— А тогда казалось, что он совсем не собирается мириться с тем, что Уррутия уплыл от него.

Он заметил, что она прищурилась.

— Найдет другой экземпляр.

Кой смотрел на линию шеи, сбегавшую в вырез открытой блузки цвета слоновой кости. Туда же спускалась прежняя серебряная цепочка, и ему стало интересно, что на ней висит. Если металл, подумал Кой, то он чертовски горячий.

— А я ведь так и не знаю, ты этот атлас для себя покупала или для музея? Дело в том, что этот аукцион…

Внезапно он умолк, так как увидел Уррутию.

В одном ряду с другими книгами большого формата он стоял в застекленном шкафу. Кой сразу же узнал кожаный корешок с золотым тиснением.

— Для музея, — ответила она и, помедлив секунду, добавила:

— Разумеется.

Она проследила взгляд Коя и тоже увидела атлас.

В сиянии солнечного света вырисовался ее веснушчатый профиль.

— Этим ты и занимаешься? Раздобываешь всякие редкие вещи?

Он увидел, как она слегка наклонилась вперед, качнулись при этом и кончики ее волос. На ней был расстегнутый серый вельветовый жакет поверх блузки, темная широкая юбка, черные туфли на совсем низком каблуке и черные же чулки, отчего она казалась выше и худощавее, чем на самом деле Девочка из хорошей семьи, еще раз отметил он и понял, что впервые видит ее при естественном освещении.

Сильные руки, интеллигентный голос. Здоровая, вежливая. Спокойная. На вид, во всяком случае, подумал он, взглянув на неровные короткие ногти.

— В определенном смысле, это моя работа, — кивнула она через мгновение. — Просматривать каталоги аукционов, отслеживать торговлю антиквариатом, посещать другие музеи и ездить туда, где появляется что-то интересное… Потом я пишу отчет, и начальство принимает решение. У попечительского совета очень небольшой фонд для исследований и приобретений, и я забочусь, чтобы средства тратились правильно.

Кой наморщил нос. Он вспомнил ожесточенную дуэль на аукционе.

— Значит, твой далматский друг погиб героически — сразив и тебя? Уррутия обошелся вам в целое состояние…

Она вздохнула с веселой покорностью судьбе и подняла открытые ладони, как бы показывая, что осталась ни с чем. Тут Кой снова обратил внимание на необычные мужские часы со стальным корпусом, которые она носила на правой руке. Больше на руках у нее ничего не было, ни браслетов, ни колец. И в ушах уже не было золотых сережек, которые он видел три дня назад в Барселоне.

— Да, он стоил нам очень дорого. Обычно мы столько не тратим… Тем более, что у нас в музее много картографии восемнадцатого века.

— Уррутия был настолько необходим?

Она снова наклонилась над столом и на мгновение замерла, опустив голову, потом подняла ее, и на лице было уже совсем другое выражение. Солнце опять осветило золотые пятнышки, и Кой подумал, что сделай он один шаг вперед, он сумел бы разгадать, какой аромат исходит от этой загадочной географической карты с точечной разметкой.

— Этот атлас, после пятилетних трудов, напечатал в тысяча семьсот пятьдесят первом году географ и моряк Игнасио Уррутия Сальседо, — начала она объяснять. — И это было лучшее пособие для мореплавателей, пока в тысяча семьсот восемьдесят девятом году не появился «Гидрографический атлас» Тофиньо, намного более точный. Экземпляров в хорошем состоянии осталось совсем мало, а в Морском музее вообще не было этого атласа.

Она открыла стеклянную дверцу шкафа, достала тяжелый том, положила его на стол и откинула переплет. Кой подошел поближе, они стали рассматривать атлас вместе, и он убедился в том, что и так интуитивно знал с первой минуты. Ни намека на одеколон или духи. От нее веяло только чистотой и прохладой.

— Хороший экземпляр, — сказала она. — Среди букинистов и антикваров немало бессовестных людей: если им удается заполучить такой атлас, они расшивают книгу и продают ее отдельными листами. Но этот остался в целости и сохранности.

Она осторожно переворачивала большие страницы, под ее пальцами шелестела бумага, плотная, белая, в прекрасном состоянии, несмотря на то, что со времени ее напечатают прошло два с половиной века. «Морской атлас побережья Испании», прочел Кой на фронтисписе с тончайшей гравюрой, на которой был изображен морской пейзаж, лев меж двух колонн с девизом «Plus Ultra» и различные навигационные инструменты. «Составлен из шестнадцати сферических карт и двенадцати планов, от Байонны во Франции до мыса Кре». Это было собрание морских карт и планов портов, отпечатанных в большом формате и переплетенных для вящей сохранности и удобства пользования. Первой в нем шла карта побережья между мысом Сан-Висенте и Гибралтаром, очень детальная, с указанием глубин в морских саженях и с подробнейшим указанием всех опасных мест.

Кой пальцем вел по береговой линии между Сеутой и мысом Эспартель, ненадолго задержавшись на городе, чье имя носила женщина, которая стояла рядом с ним. Потом он пересек пролив, поднявшись к северу, к Тарифе, и двинулся на северо-запад, снова задержавшись у Асейтеры, где крестики, обозначавши опасность, стояли гораздо более точно, чем на современной карте Британского адмиралтейства в проходе между Терсоном и Моуэтт-Грейвом. Кой хорошо знал карты Гибралтарского пролива; и почти все совпадало, причем настолько, что оставалось только удивляться такой точности, практически неестественной для гидрографии тех времен, когда не существовало не только снимков из космоса, но и технических достижений конца XVIII века. Он видел размеченные по градусам и минутам шкалы долготы и широты, справа находилась шкала широт, а шкала долгот повторялась четырежды — в зависимости от того, какой меридиан принимался за нулевой: Париж, Тенерифе, Кадис или Картахена. Кой вспомнил, что в те времена еще не был принят универсальный нулевой меридиан — гринвичский.

— Отлично сохранился этот атлас, — с восхищением произнес он.

— Просто великолепно. Этот экземпляр никогда не был на борту корабля.

Кой перелистал несколько страниц: «Сферическая карта побережья Испании от Агилас и горы Копе до башни Эррадора, иначе называемой Орадада»…

Эту часть побережья он знал наизусть — неприветливый каменистый берег с узкими скалистыми бухтами и подводными камнями. Там прошло его детство. Палец передвигался по плотной бумаге: мыс Тиньосо, Эскомбрерас, мыс Агуа… Очертания были выведены столь же точно, как и на карте Гибралтара.

— А здесь ошибка, — вдруг сказал он.

Она посмотрела на него скорее заинтересованно, чем удивленно.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— Ты знаешь это побережье?

— Я там родился. Даже нырял — за античными амфорами и прочими археологическими редкостями.

— Ты и водолаз?

Кой прищелкнул языком и покачал головой.

— Нет, в профессиональном смысле — нет, — он чуть улыбнулся, словно извиняясь. — Летом на каникулах подрабатывал.

— Но опыт-то у тебя есть…

— Какой там опыт… — пожал он плечами. — В молодости еще какой-то опыт был. А теперь я уже столько лет не суюсь в воду…

Она склонила голову к плечу и внимательно посмотрела на него. Потом снова посмотрела на его палец, еще лежавший на карте.

— А какая здесь ошибка?

Он сказал, какая. На карте Уррутии мыс Палое находится на две-три минуты южнее того места, где он расположен в действительности; Кой столько раз огибал его, что наизусть знал координаты. На самом деле этот мыс находится на 37°38′ северной широты — секунд он сейчас не помнил, а на карте Уррутии — примерно на 37°36′. Несомненно, потом эти координаты — с течением времени и усовершенствованием способов съемки — неоднократно уточнялись. В конце концов, сказал он, что значит пара морских миль для карты 1751 года, да еще выполненной в сферической проекции.

Она молчала, не отрывая глаз от старинной гравюры. Кой пожал плечами:

— По-моему, тебя такого рода неточности завораживают. У тебя в Барселоне был предел, выше которого ты не могла поднимать цену, или нет?

Она все так же сидела, опершись о стол и глядя на карту. Казалось, мысли ее витали где-то далеко, и ответила она не сразу.

— Конечно, был предел, — сказала она наконец. — Морской музей не Испанский банк… К счастью, цена не перекрыла наши возможности.

Кой тихонько рассмеялся, и она взглянула на него вопросительно.

— На аукционе я думал, что для тебя это что-то очень личное… Ты так упорно сражалась.

— Конечно, личное, — сказала она даже немного раздраженно. И снова посмотрела на карту так, будто что-то там приковывало ее внимание. — Это моя работа. — Она встряхнула головой, будто отгоняя какую-то мысль, которую не собиралась высказывать. — Ведь это я предложила приобрести Уррутию.

— И что вы в музее теперь с ним будете делать?

— Я его полностью изучу, каталогизирую, сниму копии для внутреннего пользования. А потом он перейдет в историческую библиотеку музея, как и все остальные приобретения такого рода.

В дверь вежливо постучали, она открылась, и Кой увидел капитана второго ранга, с которым недавно встретился в выставочном зале музея. Танжер Сото извинилась, вышла в коридор и некоторое время тихо разговаривала с капитаном в коридоре. Собеседник ее был немолод, но строен, золотые пуговицы и нашивки придавали ему значительность.

Иногда он посматривал на Коя, с любопытством, в котором сквозило ревнивое чувство. Кою не нравились ни эти взгляды, ни его чрезмерная улыбчивость, обнаружившаяся в течение разговора с Танжер. Настолько не нравились, что про себя он горько вздохнул. Как и большинство моряков торгового флота. Кой недолюбливал моряков военных: казалось, они слишком задирали нос, и вообще это был закрытый клан (они придерживались эндогамии, беря в жены лишь дочерей военных моряков, не пропускали воскресных месс в церкви и обзаводились чрезмерным количеством детей. А кроме того, в морских сражениях они участия не принимали и сидели дома в непогоду.

— Я должна уйти на несколько минут, — сказала она. — Подожди меня.

И пошла по коридору вместе с капитаном, который, перед тем как уйти, бросил на Коя последний, но ничего не говорящий взгляд. Кой получил возможность осмотреться, сначала он еще поразглядывал карту Уррутии, потом — те предметы, что были у Танжер Сото на столе, гравюру на стене — Тулонское сражение, лист четвертый — и книги в шкафу. Он уже совсем было собрался снова сесть, когда заметил стойку, на которой под наваленными сверху листами он обнаружил планы парусников, и, обратив внимание на рангоуты, понял, что все они были бригантинами. Под планами лежали аэрофотоснимки побережья, копии старинных морских карт и одна современная — номер 46А Института гидрографии Морского флота — от мыса Гата до мыса Палое, — которая полностью соответствовала той странице, на которой был раскрыт атлас Уррутии.

Отметив это совпадение, Кой улыбнулся.

Через минуту она вернулась, извиняясь за свое отсутствие с покорной гримаской. Начальник, сказала он. Совещание на высшем уровне по вопросу о графике отпусков. Совершенно секретное.

— Значит, ты работаешь на Военно-морской флот.

— Как видишь.

Коя это позабавило.

— Получается, ты вроде солдата.

— Ничего подобного. — Золотистые волосы метнулись направо и налево, когда она покачала горловой. — Я не на военной службе… Когда я защитила диплом по истории, я подала на конкурс. И четыре года работаю здесь.

Сказав это, она задумалась, глядя в окно. И прикрыв глаза. Потом, очень медленно, словно у нее из головы никак не шла какая-то мысль, вернулась к столу, закрыла атлас и поставила его в шкаф.

— Вот мой отец — он действительно был солдат, — сказала она.

В этих словах прозвучал оттенок не то вызова, не то гордости. Кой обрадовался — про себя, конечно, — ведь кое-что теперь становилось понятным: ее манера двигаться, какие-то ее жесты. И эта спокойная дисциплинированность, немного даже высокомерная, которая иногда явно помогала ей не выпускать руль из рук. — Он был военный моряк?

— Нет, просто военный. Он ушел в отставку в чине полковника и почти всю жизнь прослужил в Африке.

— Он жив?

— Нет.

Никаких эмоций в ее голосе не было. Понять, что она испытывает, отвечая на эти вопросы, не представлялось возможным. Кой посмотрел в темно-синие глаза, они без труда выдержали этот визуальный допрос, не выказав вообще никакого выражения. И тогда Кой улыбнулся.

— Поэтому тебя назвали Танжер.

— Поэтому меня назвали Танжер.

Они не торопясь шли мимо музея Прадо и ограды Ботанического сада, потом поднялись по Клаудио Мойано, оставив позади шум и сутолоку площади перед вокзалом Аточа. Солнце освещало серые киоски и лотки с книгами, бесконечными рядами поднимавшиеся вместе с улицей в гору.

— Зачем ты приехал в Мадрид?

Он смотрел на мостовую перед своими мокасинами. Он уже ответил на этот вопрос — только чтобы увидеть тебя — еще до того, как она его задала.

Общие места и надуманные предлоги тут не годились, и несколько шагов он сделал молча, потом потер нос.

— Я приехал повидать тебя.

Это у нее, по-видимому, не вызвало ни удивления, ни любопытства. На ней был вельветовый жакет, который она не застегнула, блузка, а перед выходом из музея она повязала на шею шелковый платок осенних тонов. Полуобернувшись, Кой смотрел на ее невозмутимое лицо.

— Зачем? — спросила она безучастно.

— Не знаю.

Некоторое время они шли молча. Потом, ни с того ни с сего, остановились перед лотком, на котором кучами громоздились уже не раз кем-то читанные детективы, словно обломки потерпевшего крушение корабля, выброшенные волнами на берег. Кой без особого внимания пробежал глазами по обложкам — Агата Кристи, Джордж Кокс, Эллери Квин, Лесли Чартерис. Танжер взяла одну из книжек, с отсутствующим видом посмотрела на нее и положила на место.

— Ты сумасшедший, — сказала она.

Они шли дальше. Между лотками бродили люди, они искали книги, брали их в руки, пролистывали.

Торговцы не возмущались, они просто не спускали глаз с покупателей. Все они были в свитерах, ветровках или куртках, их кожа задубела за годы, проведенные на солнце, на ветру, под дождем; Кою они напоминали моряков в каком-то невероятном порту, заблудившихся между волнорезами, возведенными из бумаги, испачканной типографской краской.

Кое-кто из них, присев между грудами книг, полностью погрузился в чтение. Один-два, из самых молодых, поздоровались с Танжер, и она отвечала, называя их по именам: привет, Альберто, пока, Борис.

Юноша в ковбойке, обшитой гусарским галуном, играл на флейте, она положила монетку в шапку, которая лежала перед ним, совершенно так же, как сделала это на глазах у Коя в Барселоне, бросив монету в цилиндр мима, грим которого испортил дождь.

— Я здесь хожу каждый день, это моя дорога домой. Иногда что-нибудь покупаю… Старые книги — это ужасно интересно, правда? В отличие от новых, они сами тебя выбирают, выбирают себе покупателя: эй, постой, вот она я, забери меня с собой. Они как живые.

Она прошла еще несколько шагов и остановилась перед «Александрийским квартетом» — четыре тома в мятых обложках по бросовой цене.

— Ты читал это? — спросила она.

Кой покачал головой. Этот Лоренс Даррелл, своей фамилией напоминающий об электрических батарейках, был ему глубоко безразличен. Первый раз в жизни он обратил внимание на его книги. Наверное, американец. Или англичанин.

— У него есть что-нибудь про море? — спросил он скорее из вежливости, чем из интереса.

— Нет, насколько мне известно, — она тихо и почти ласково рассмеялась. — Хотя Александрия как была, так и остается портом…

Кой бывал в Александрии и ничего особенного не запомнил: безветренные дни, жара, портовые краны, докеры, притулившиеся в тени контейнеров, грязная вода, чавкающая между корпусом корабля и пирсом, тараканы, которые хрустят под ногами, когда сходишь на берег. Порт как порт, единственное отличие в том, что ветер приносит облака красной пыли, которая проникает повсюду. На четыре тома никак не тянет. Танжер дотронулась пальцем до первого: «Жюстин».

— Все интеллигентные женщины, которых я знала, хоть раз в жизни хотели быть такими, как Жюстин.

Кой тупо посмотрел на книжку, не понимая, следует ли ему ее покупать или нет и не заставит ли букинист купить все четыре На самом деле его привлекали другие книжки: «Корабль мертвых» некоего Б.Травена и трилогия Холла и Нордхофа про «Баунти»: «Мятеж на „Баунти“», «Человек против моря» и «Остров Питкерн» в одном томе. Но она шла дальше; потом он увидел, как она улыбнулась, сделала еще несколько шагов и стала перелистывать книжку без переплета; «Хороший солдат» — прочел название Кой, с этим Фордом Мэдоксом Фордом Кой готов был примириться: ведь он вместе с Джозефом Кон радом написал «Приключение». Потом Танжер обернулась и пристально посмотрела на него.

— Ты сумасшедший, — повторила она. — Ты же меня не знаешь, — сказала она через несколько секунд. — Ты же ничего обо мне не знаешь.

Снова в голосе ее зазвучали жесткие нотки. Кой посмотрел направо, потом налево. Как ни странно, он не чувствовал себя пристыженным или не в своей тарелке. Он приехал повидать ее, он сделал то, что считал нужным сделать. Да, конечно, он многое бы отдал за то, чтобы быть мужчиной элегантным, с хорошо подвешенным языком, чтобы иметь возможность предложить ей что-то, пусть даже деньги, которых хватило бы на покупку всех четырех томов этого «Александрийского квартета» и на ужин в дорогом ресторане, где он называл бы ее Жюстин или любым другим именем по ее желанию. Но это — не про него.

Поэтому он молчал, стоял перед ней настолько естественно, насколько он это мог, и только чуть-чуть улыбался, одновременно искренне и застенчиво. Это было не много, но на большее он не был способен. — У тебя нет никакого права вести себя так… Сваливаться мне на голову, будто так и надо… За Барселону я тебе уже сказала спасибо. И что, по-твоему, я теперь должна с тобой делать? Забрать тебя к себе, как старую книжку с развала?

— Сирены, — сказал он неожиданно.

Она в удивлении уставилась на него.

— Какие еще сирены?

Кой слегка приподнял руки и снова опустил их.

— Не знаю. Гомер говорит, они пели. Звали моряков… Верно? И те ничего не могли поделать.

— Потому что были полными кретинами. Шли прямо на рифы, разбивали свои корабли.

— Я уже был там. — Лицо Коя помрачнело. — Я уже был на рифах, и теперь у меня нет корабля.

Пройдет еще какое-то время, пока у меня снова не появится корабль, а сейчас ничего лучшего я придумать не могу.

Она резко обернулась, сердито приоткрыв рот, точно на языке у нее вертелось что-то очень для него неприятное. Синие глаза яростно сверкали. Это длилось какое-то мгновение, но за это время Кой успел мысленно попрощаться с ее веснушками и с той мечтой, которая привела его к ней. Наверное, надо было купить эту самую «Жюстин», печально думал он. Но, как бы то ни было, моряк, ты сделал попытку.

Секстанта, конечно, жалко. Потом он решил улыбнуться. Я все равно улыбнусь, что бы она ни сказала, улыбнусь, даже если она пошлет меня к черту. Во всяком случае, последнее, что она обо мне запомнит, будет моя улыбка. Хоть бы мне удалось улыбнуться; как улыбался ее начальник, тот капитан второго ранга с золотыми пуговицами. Хоть бы рожа у меня не слишком перекосилась.

— Господи помилуй, — сказала она. — Ты ведь даже не красавец-мужчина.

III

Затерянный корабль

Пусть даже ты делаешь в море все как следует, исполняешь все правила, рано или поздно оно тебя убьет. Но если ты хороший моряк, ты по крайней мере будешь знать, где находишься в момент своей смерти.

Джастин Скотт «Морской охотник»

Он терпеть не мог кофе. Он выпил тысячи чашек горячего и холодного кофе во время бесконечных ночных вахт, трудных и ответственных маневров, погрузок и разгрузок в портах, в минуты разочарований, нервного напряжения и опасностей; однако он настолько ненавидел этот горький вкус, что воспринимал его только в сочетании с молоком и сахаром. На самом деле кофе для него был тонизирующим средством, таким же, как для других — рюмка спиртного или сигарета. Курить он бросил давно.

Что же до спиртного, то он крайне редко употреблял его в море, да и на суше нечасто переходил отметку Плимсолла, загружая в трюм не больше двух порций джина. И лишь когда ситуация, компания или место требовали значительных доз спиртного, он сознательно позволял себе пить «сколько влезет». И в таких случаях он, как и большинство известных ему моряков, был способен поглотить невероятные количества чего угодно со всеми последствиями, которые это влечет за собой в тех географических точках, где мужья блюдут добродетель своих жен, полицейские поддерживают общественный порядок, а вышибалы ночных клубов следят за тем, чтобы клиенты вели себя как положено и не удирали, не заплатив по счету.

Сегодня вечером об этом и речи не было. Порты, моря и вся его предыдущая жизнь находились слишком далеко от столика, за которым он сидел у входа в пансион на площади Санта Ана, глядя на гуляющих прохожих и разговаривающих в барах людей. Он заказал джин с тоником, чтобы отбить вкус кофе, липкая чашка еще стояла перед ним — по неловкости своей он всегда, размешивая сахар, проливал кофе на блюдечко, — и сидел, откинувшись на спинку стула, засунув руки в карманы тужурки и вытянув ноги под столом. Он устал, но оттягивал минуту, когда придется лечь в постель. Я тебе позвоню, сказала она. Позвоню сегодня вечером или завтра. Дай мне немного подумать. На вечер у Танжер была запланирована встреча, отменить которую она не могла, а потом она должна с кем-то поужинать, так что ему придется подождать. Это она ему сказала в полдень, когда они дошли до перекрестка проспекта Альфонсо XII и Пасео Инфанты Исабель и она распрощалась с ним, не позволив ему проводить себя до дома.

Она резко повернулась к нему и протянула руку, крепкое пожатие которой он хорошо помнил. Кой спросил ее, куда она, черт возьми, собирается ему звонить, ведь в Мадриде у него нет ни жилья, ни телефона и вообще ничего, а багаж его находится в камере хранения на вокзале. И тут он впервые увидел, как Танжер смеется. Это был очень искренний смех, вокруг глаз у нее образовались морщинки, от которых, как ни странно, она очень помолодела и похорошела. Такой славный смех — как у мальчишки, с которым сразу же хочется сойтись поближе, поскольку интуиция подсказывает, что это будет отличный товарищ — и для игр, и для приключений.

Именно так она и смеялась, держа руку Коя в своей, потом, извинившись за неуместную веселость, секунду-другую смотрела на него задумчиво, хотя смех еще не окончательно исчез с ее лица. Затем она назвала пансион на площади Санта Ана, напротив театра Эспаньоль, она там жила два года в бытность студенткой. Там чисто и недорого. Я тебе позвоню, сказала она. Увидимся мы или не увидимся, но я тебе обязательно позвоню, сегодня или завтра. Даю тебе честное слово.

Вот он и сидит здесь, перед пустой чашкой из-под кофе, уже отхлебнув джина с тоником — голубого в баре пансиона не нашлось, — который официантка только что принесла ему. Сидит и ждет. Весь вечер он не двигался с места, тут и поужинал бутербродом с пережаренной телятиной и бутылкой минеральной воды, предупредив, где его найти, если будут звонить. Кроме того, она могла и просто зайти сюда, и из-за этой вероятности он не отводил глаз от дальнего конца площади, чтобы высмотреть ее в ту минуту, когда она спустится сюда по улице Уэрта или по какой-нибудь другой из тех, что сбегают сюда от Пасео-дель-Прадо.

За припаркованными у тротуара автомобилями, между скамейками, стоявшими на площади, что-то бурно обсуждали нищие, пустив по кругу бутылку вина. Весь вечер они просили милостыню, шныряя по террасам уличных кафе, а теперь подводили итоги дня. Их было четверо — трое мужчин и одна женщина, у ног одного из мужчин пристроилась собачонка.

От входа в отель «Виктория» за ними пристально наблюдал жандарм, по виду настоящий Робокоп; он стоял, заложив руки за спину и широко расставив ноги на том самом месте, откуда минуту назад прогнал женщину-попрошайку. После того, как Робокоп исполнил свой долг, она, пробираясь между столиками, подошла к Кою. Дай мне немного денег, приятель, сказала она бесцветным голосом, глядя перед собой невидящими глазами. Дай. А она еще молодая, подумал он, наблюдая за тем, как компания нищих с собачонкой подбивает свою бухгалтерию. Когда Кой давал ей монетку, он заметил, что несмотря на испещренную пятнами кожу, русые с сединой волосы и смотрящие в никуда глаза, она еще сохраняла следы былой красоты — красиво очерченные губы, высокие скулы, осанка, тонкие, исхудавшие руки с длинными грязными ногтями. Суша вредна человеку, подумал он в который раз. Она овладевает человеком и пожирает его, как тот парусник в Старом порту. Он посмотрел на свои собственные руки, лежавшие на коленях, и отметил первые признаки разложения, ту неизбежную проказу, которой нельзя не заразиться в городах, на обманчиво твердой земле, общаясь с другими людьми и дыша сухим, пресным воздухом. Хорошо бы поскорее в море, сказал он про себя. Хорошо бы найти какую-нибудь посудину, которая ушла бы в море со мной на борту, пока еще не поздно. Пока я еще не подхватил тот вирус, который разъедает сердца, лишает их компаса и управления и в конце концов выбрасывает на берег с подветренной стороны на верную гибель.

— Вас к телефону.

Официантка только глаза раскрыла: он тут же вскочил и большими прыжками промчался по коридору, который вел в холл пансиона. Раз. Два. Прежде чем взять трубку, он досчитал до пяти, чтобы выровнялось дыхание. Три, четыре, пять. Я слушаю. На том конце провода была она; вежливо и спокойно она извинилась за столь поздний звонок. Да нет же, ответил он, еще совсем не поздно. Он ждал ее звонка. Перехватил бутерброд на террасе пансиона, а сейчас приступает к джину с тоником. Она еще раз извинилась, он снова повторил, что время совсем не позднее, и на линии установилось молчание. Кой оперся о стойку и принялся рассматривать сложный рисунок вен и сухожилий на своей широкой, короткопалой, сильной — отнюдь не аристократической — руке, ожидая, когда она заговорит. Она лежит на диване, подумал он. Сидит на стуле. Уже забралась в постель. Она одета, нет, раздета, уже в пижаме. Или в ночной сорочке. Она босиком, перед ней открытая книга. Или включенный телевизор. Она лежит на спине. Или на животе. И ее веснушчатая кожа в свете лампы отливает старым золотом.

Тут мне кое-что пришло в голову, сказала она наконец. Мне пришло в голову кое-что, и, может быть, тебя это заинтересует. У меня есть для тебя предложение. И я решила спросить, не придешь ли ты ко мне, да, прямо сейчас.

Однажды, когда Кой плавал третьим помощником, у него произошла встреча с женщиной. Встреча длилась минуты две — ровно столько времени, сколько потребовалось яхте — женщина загорала на ее корме, — чтобы пройти мимо «Отаго», а Кой в те минуты с мостика всматривался в море. Над палубой стоял мерный стук молотков, которыми матросы оббивали ржавчину с корпуса перед тем, как покрасить его суриком. Торговое судно стояло на якоре между Маламокко и мысом Саббиони, по ту сторону Лидо солнце сверкало в Венецианской лагуне, за нею, тремя милями дальше, виднелась колокольня и купола Святого Марка и крыши городских домов, плывущих в отраженном блеске света и песка. Слабый вест, узлов восемь — десять, легкой рябью покрывал море и разворачивал корабли кормой к пляжам, испещренным разноцветными зонтиками и кабинками, этот же бриз привел сюда из прохода Маламокко яхту, элегантная белизна поднятых по штирборту парусов скользила мимо Коя на расстоянии полукабельтова.

Он схватился за бинокль, чтобы получше рассмотреть яхту, он восхищался изысканностью линий обвода деревянного лакированного корпуса, оснасткой и сияющими на солнце металлическими деталями. У руля стоял мужчина, а на самой корме сидела и читала книгу женщина. Кой направил на нее бинокль: ее светлые волосы были собраны на затылке, весь ее облик напоминал тех одетых в белое женщин начала века, которых так легко воображаешь себе в этих местах или на Ривьере. Тех красивых праздных женщин, чьи лица прятались под широкими полями шляп и зонтиков. Сфинксов, чуть опускавших веки, созерцая синеву моря, читая или просто храня молчание. Кой жадно изучал это лицо через двойные цейсовские линзы, разглядывал линию профиля, опущенный подбородок, глаза, сосредоточенно устремленные в книгу, выбившиеся волосы на висках. В прежнее время, подумал он, из-за таких женщин мужчины убивали друг друга, разорялись и ставили на карту свое доброе имя. Ему хотелось увидеть того, кто, возможно, был ее достоин, но, переведя окуляры бинокля на человека у руля, он только и смог разглядеть, что тот стоит, повернувшись к другому борту, и лица его в этом ракурсе не рассмотришь, видны были лишь седые волосы и загорелое тело. Яхта удалялась, и, не желая терять последние мгновения, Кой снова направил бинокль на женщину. Секундой позже она подняла голову, посмотрела прямо в бинокль, на Коя, глядя через линзы и расстояние ему в глаза. Взгляд был не мимолетный, не пристальный, не любопытный, не безразличный. Это был взгляд настолько спокойного и уверенного в себе существа, что казался неземным. И Кой спросил себя, сколько же поколений женщин должно было смениться, чтобы они научились так смотреть. В это мгновение он страшно смутился, потому что рассматривал ее так пристально, в замешательстве он опустил бинокль и только теперь, глядя на яхту невооруженным глазом, понял: взгляд этот, глубоко проникший в его душу, был случайным, она просто рассеянно смотрела на стоявший на якоре корабль, который яхта миновала, направляясь в открытое море. Кой стоял на мостике, облокотившись на поручень, и наблюдал за тем, как яхта уходит все дальше и дальше в Адриатику. Когда Кой спохватился и опять поднес бинокль к глазам, он увидел только корму и черные буквы названия: «Riddle» — «Загадка».

Кой был не слишком умен. Он много читал, но только про море. Однако детство его прошло в окружении бабушек, тетушек и кузин на берегах другого — внутреннего и древнего — моря, в одном из средиземноморских городков, где тысячи лет женщины в черном собирались по вечерам, чтобы поговорить вполголоса или молча понаблюдать за мужчинами.

Из той поры он вынес некий атавистический фатализм, парочку расхожих истин и развитую интуицию. И теперь, сидя перед Танжер Сото, он думал о женщине с яхты. В конце концов, решил он, возможно, что это одна и та же женщина, та самая, в которой слились воедино все женщины мира, основа всех тайн и ключ всех решений. Та, которая умеет пользоваться молчанием, как, быть может, никто, потому что этим языком она уже много столетий владеет в совершенстве. Та, которая обладает мудрой ясностью сияющего утра, красных закатов и кобальтовой морской синевы, ясностью, закаленной в бесконечной печали и усталости, что копится не за одну лишь жизнь, в чем Кой до странности был уверен.

А кроме того и прежде того, нужно быть самкой, женщиной, чтобы во взгляде отражалась эта смесь пресыщенности, мудрости, утомленности. И чтобы обладать такой проникающей силой, подобной стальной игле, силой, которой не обучишься, которую не подделаешь, силой, рожденной долгой генетической памятью бесконечного числа поколений женщин, перевозимых, как военная добыча, в трюмах черных кораблей, женщин, чьи ноги кровоточили среди дымящихся руин и трупов, женщин, ткущих и распускающих сотканное длинными бессчетными зимами, рожающих мужчин для новых и новых троянских войн и ожидающих возвращения изнуренных героев, этих богов на глиняных ногах, которых они иногда даже любили, чаще боялись и — почти без исключений — рано или поздно начинали презирать.

— Хочешь еще льда? — спросила она.

Он покачал головой. Есть женщины, чуть ли не с испугом завершил он ход своей мысли, которые обладают таким взглядом с рождения. Которые смотрят так, как сейчас смотрели на него в маленькой гостиной, окна которой выходили на Пасео Инфанты Исабель и на освещенное здание из стекла и кирпича — на вокзал Аточа. Я расскажу тебе одну историю, сказала она, едва он вошел. Она закрыла дверь и провела его в гостиную, за ней неотступно следовал Лабрадор с короткой золотистой шерстью, который сейчас сидел рядом с Коем и смотрел на него темными печальными глазами. Я расскажу тебе одну историю про кораблекрушения и погибшие корабли — уверена, ты любишь такие истории, — и пока я буду говорить, ты не раскроешь рта. Ты не будешь спрашивать меня, правда это или выдумка, и вообще ни о чем не будешь спрашивать, ты будешь молчать и пить чистый тоник, потому что я, как ни жаль, вынуждена тебе сообщить, что ни голубого и никакого другого джина у меня в доме нет. Потом я задам тебе три вопроса, на которые ты ответишь только «да» или «нет». После чего я разрешу тебе задать мне один вопрос, один-единственный, и на сегодня хватит, после чего ты вернешься в пансион и ляжешь спать.

И это все. Договорились?

Кой ответил, избегая местоимений: договорились; ответил, быть может, несколько рассеянно, но вполне хладнокровно уяснив себе поставленные условия. Потом он сел, куда она показала, — на диван с бежевой обивкой, располагавшийся на красивом ковре; в этой гостиной с белыми стенами, на одной из которых висела фотография в рамочке, стояли комод, столик в мавританском стиле под люстрой, телевизор и видеомагнитофон, пара стульев, стол с компьютером возле шкафа, набитого книгами и бумагами, и музыкальный центр, из его динамиков доносился голос Паваротти — а может, и не Паваротти, — он пел что-то на манер Карузо. Кой пробежал глазами по книжным корешкам: «Иезуиты и бунт против Эскилаче», «История искусства и науки мореплавания», «Министры Карла III», «Практическое применение исторической картографии», «Mediterranean Spain Pilot», «Зеркала одной библиотеки», «Мореплаватели и кораблекрушения», «Каталог исторической картографии Испании. Собрание Морского музея», «Лоции средиземноморского побережья Испании»… Были тут романы и другие книги: Исаак Динессен, Лампедуза, Набоков, Лоренс Даррелл — тот самый автор «Александрийского квартета», книжка под названием «Зеленый огонь» некоего Петера В. Райнера, «Зеркало моря» Джозефа Конрада, и так далее, и тому подобное. Из этих книг Кой не читал ничего, кроме Конрада. Его внимание привлекла книжка на английском языке, название которой совпадало с названием известного ему фильма: «Мальтийский сокол». На желтом переплете этой старой, потрепанной книжки был изображен черный сокол и женская ладонь, на которой лежали монеты и драгоценные камни.

— Это первое издание, — сказала Танжер, заметив, какую книжку он разглядывает. — Вышла в Соединенных Штатах в день святого Валентина тысяча девятьсот тридцатого года. Цена — два доллара.

Кой взял книжку в руки. Дэшиел Хэммет, значилось на переплете, автор «Проклятия Дейнов».

— Я видел этот фильм.

— Конечно, видел. Его все видели. — Танжер повела рукой в сторону шкафа. — Сэм Спейд виноват в том, что я впервые изменила капитану Хаддоку.

На полке, чуть в стороне от всего остального, стояло полное собрание серии «Приключения Тинтина». Рядом с матерчатыми корешками тонких и длинных книжиц он увидел маленький кубок чеканного серебра и почтовую открытку. На ней он узнал вид антверпенского порта с собором в глубине.

У кубка не было одной ручки.

— Ты читал это в детстве?

Он все еще смотрел на кубок. «Детские соревнования по плаванию, 19…» Дату прочитать было трудно.

— Нет, — ответил он. — Я знаю про эти книжки, может, даже перелистал одну-другую. Что-то помню про метеорит, который падает в море.

— «Таинственная звезда».

— Наверное.

Квартира не была роскошной, но выглядела на порядок выше среднего. Диванные подушки, обтянутые хорошей кожей, на стене старинная картина, явно оригинал: писанный маслом пейзаж с рекой и вполне приемлемым парусником — хотя, отметил он, для такой реки и такого ветра парусов надо было бы поставить побольше, — со вкусом подобранные шторы на двух окнах, которые выходили на улицу, кухня, откуда она принесла ему тоник и лед, сияла чистотой, он успел заметить микроволновку, холодильник, стол и табуретки темного дерева. Одета она была почти так же, как утром, только вместо блузки натянула тонкий хлопковый свитер и сняла туфли. Ноги в черных чулках бесшумно, по-балетному переступали по квартире, и за ними всюду следовал Лабрадор. Так двигаться не научишься, подумал Кой. Сознательно этому не научишься, ни за что. Человек двигается либо так, либо иначе. Женщина садится, разговаривает, ходит, наклоняет голову, прикуривает сигарету так, как она это делает. Чему-то можно научиться, чему-то — нет. Как бы ни хотелось, определенную границу никто не переступит, если это в человеке не заложено. Жесты. Выражение лица. Манеры.

— Ты что-нибудь знаешь про кораблекрушения?

Вопрос сбил его с мысли, и он глухо хохотнул, не отрываясь от стакана.

— Полного кораблекрушения мне потерпеть пока не довелось, если ты об этом… Но все еще впереди.

Она нахмурилась, ирония ей была сейчас ни к чему.

— Я говорю о старинных кораблекрушениях, — она по-прежнему смотрела ему прямо в глаза, — о давно затонувших кораблях.

Он дотронулся до носа, прежде чем ответить: не слишком много. Кое-что он, конечно, читал. И, разумеется, знал все эти байки, которые так любят рассказывать моряки.

— Ты когда-нибудь слышал о «Деи Глории»?

Он попытался припомнить. Название корабля звучало знакомо.

— Десятипушечный парусник, — сказала она. — Затонул у юго-восточного побережья Испании четвертого февраля тысяча семьсот шестьдесят седьмого года.

Кой поставил стакан на низенький столик. Воспользовавшись тем, что он переменил позу, собака лизнула ему руку.

— Иди сюда, Зас, — сказала Танжер. — Не приставай.

Пес не двинулся с места. Он так и сидел возле Коя и лизал ему руку, и Танжер сочла необходимым извиниться. На самом деле это не ее собака, сказала она, а ее подруги, с которой они вместе жили в этой квартире, но месяца два назад из-за работы подруге пришлось уехать в другой город, и теперь она все время в разъездах. Так что Танжер досталась ее доля квартиры и Зас в придачу.

— Не беспокойся, — сказал Кой. — Я люблю собак.

Так оно и было. Особенно он любил охотничьих собак, верных и спокойных. Когда-то в детстве у него был сеттер цвета корицы, который смотрел так же, как Зас, а потом еще один песик, который поднялся на борт «Даггу IV» в Малаге и жил на судне, пока его не смыло волной на траверзе мыса Бохадор.

Он почесал Заса за ушами, и тот всем телом потянулся к его руке, весело виляя хвостом. Гав.

И тут Танжер приступила к рассказу о затонувшем кораблем.

Это была бригантина, называлась она «Деи Глория».

Она вышла из Гаваны 1 января 1767 года с двадцатью девятью членами экипажа и двумя пассажирами на борту. В грузовой накладной указывался хлопок, табак и сахар, пункт назначения — порт Валенсия. Хотя официально бригантина принадлежала арматору Луису Форнету Палау, на самом деле «Деи Глория» была собственностью ордена Иисуса. Как выяснилось позже, Форнет Палау был у иезуитов подставным лицом, через его посредство они руководили маленькой торговой флотилией, она предназначалась для обеспечения пассажирских перевозок и торговли, которую орден, в то время чрезвычайно могущественный, вел со своими миссиями и поселениями обращенных в истинную веру индейцев в соответствии со своими интересами в колониях.

И «Деи Глория» была лучшим кораблем этой флотилии, быстроходным и хорошо вооруженным, что было необходимо из-за постоянных нападений английских и алжирских корсаров. Бригантиной командовал доверенный человек — капитан по имени Хуан Баутиста Элескано. Этот опытный моряк родом из Бискайи состоял с иезуитами в очень тесных отношениях, поскольку его брат, падре Сальвадор Элескано, был одним из главных помощников генерала ордена в Риме.

В первые дни плавания бригантине пришлось бороться с противным ветром, однако вскоре она поймала ветры третьего и четвертого квадрантов, что помогло ей преодолеть Атлантику с ее бурями и штормами. Когда бригантина находилась к юго-западу от Азорских островов, ветер усилился, и настолько, что скоро начался шторм, который повредил мачты; помпы работали безостановочно.

К этому времени «Деи Глория» достигла 35-й параллели и продолжала свой путь на восток без особых неприятностей. Потом ей пришлось лавировать в направлении Кадисского залива с тем, чтобы избежать левантинца, дующего из пролива, а 2 февраля, не заходя ни в один порт, она уже миновала Гибралтар. На следующий день она обогнула мыс Гата и дальше шла на север уже в виду берега.

С этого времени положение стало усложняться.

Днем 3 февраля с кормы бригантины был замечен парус. Пользуясь юго-западным ветром, неизвестное судно быстро приближалось, и скоро стало видно, что их догоняет шебека. «Деи Глория» шла под одним только кливером, но шебека, находившаяся уже всего лишь в одной миле, показалась капитану подозрительной, и он приказал поднять и другие паруса. Шебека спустила испанский флаг, тем самым продемонстрировав, что является корсарским судном, и стала открыто преследовать бригантину. Это было алжирское судно, в этих водах часто случалось, что алжирцы меняли флаг, под которым ходили, и использовали Гибралтар как свою базу. Позднее удалось установить, что шебека называлась «Черги», а командовал ею бывший офицер британского флота, некий Слайн, известный также как капитан Майзен или Мисиан.

В этих водах у пиратского судна было тройное преимущество. С одной стороны, ход у него был быстрее, так как из-за повреждений мачт и такелажа бригантина не могла развить большой скорости.

Кроме того, корсару благоприятствовал ветер, позволявший шебеке заходить с подветренной стороны и отжимать бригантину от берега. Но главное, он во всем превосходил «Деи Глорию» — это был настоящий военный корабль, его многочисленный экипаж состоял из военных моряков, и пушек на его борту находилось по меньшей мере двенадцать против десяти на бригантине, которые к тому же были меньшего калибра, и стрелять из них пришлось бы торговым морякам. Однако погоня продолжалась весь остаток дня и всю ночь. Вероятно, не имея возможности искать убежища в Агилас, от которого шебека отрезала бригантину, капитан решил идти в залив Масаррон или Картахену, чтобы оказаться под защитой артиллерии тамошних фортов, если им не повезет раньше и они не встретят испанский военный корабль, который придет им на помощь. Но к утру, когда бригантина потеряла одну стеньгу, а пиратское судно находилось в непосредственной близости, у нее оставалось всего две возможности — либо спустить флаг, либо вступить в бой.

Капитан Элескано был настоящий моряк. Он не сдался, и «Деи Глория» открыла огонь, как только корсары приблизились на расстояние выстрела. Артиллерийская дуэль состоялась в нескольких милях юго-западнее мыса Тиньосо, она была краткой и ожесточенной, корабли сошлись почти борт к борту, и экипаж бригантины, эти торговые моряки, сражался мужественно. Один удачный выстрел поджег «Черги», но «Деи Глория» потеряла фок-мачту, и корсар пошел на абордаж. Его пушки сильно повредили бригантину, вода в трюмах прибывала, а сделать ничего уже было нельзя, так как экипаж понес большие потери. И тут, по одной из тех случайностей, какие бывают только в море, на «Черги» вдруг что-то взорвалось, и она взлетела на воздух в то самое время, когда ее люди уже изготовились цеплять бригантину абордажными крюками. Все они погибли сразу же, но взрывом снесло последнюю мачту на «Деи Глории», и она стала еще быстрее погружаться в воду. На поверхности моря еще дымились обломки шебеки, когда «Деи Глория» камнем пошла на дно.

— Камнем, — повторила Танжер.

Всю эту историю она рассказала очень точно, без отступлений и риторических излишеств. А интонации, подумал Кой, были такие же нейтральные, как у ведущих теленовостей. От его внимания не укрылось, что она уверенно придерживалась нити рассказа, не колеблясь, излагала детали, не сомневалась в датах. Даже описание погони за «Деи Глорией» она сделала технически правильно. Из этого следовало, что, каковы бы ни были ее мотивы, урок свой она выучила хорошо.

— Из корсаров никто не спасся, — заговорила она снова. — Что же до «Деи Глории», то вода была холодной, а берег далеко. До шлюпки, спущенной на воду перед боем, добрался только пятнадцатилетний юнга. Он дрейфовал, ветром и течением его сносило на юго-восток, и через день его подобрали в пяти-шести милях от Картахены.

Она умолкла, потянувшись за пачкой «Моряка», тех же сигарет, которые она курила в Барселоне. Кой смотрел, как аккуратно она открывает пачку, как берет в рот сигарету. Она предложила закурить и ему, но он отказался.

— Когда его доставили в Картахену, — она наклонилась и прикурила от спички, которую прикрыла ладонями, словно от ветра, — он рассказал о случившемся морским властям. Сообщил он не так уж много — он был потрясен событиями, боем и кораблекрушением. А на следующий день, когда мальчик должен был снова отвечать на вопросы, он исчез…

Но как бы то ни было, ключевые сведения, которые позволяют разобраться в происшедшем, он дал. Кроме того, он сообщил координаты того места, где затонула «Деи Глория», так как капитан приказал определить их на рассвете, а мальчику было поручено записать их. У него в кармане даже сохранилась бумажка, на которой он карандашом отметил долготу и широту… Еще он сказал, что с тех пор, как «Деи Глория» вошла в прибрежные испанские воды, штурман для своих расчетов пользовался картами Уррутии.

Она снова умолкла, выпуская дым, одной рукой она поддерживала локоть другой, той, в которой держала сигарету Она молчала, словно хотела дать Кою время, чтобы он успел сообразить, в чем суть последнего ее замечания, сделанного таким же безразличным тоном, каким она рассказывала и все остальное.

Он только дотронулся до своего носа, но промолчал.

Так вот что стоит, думал он, за всей этой историей — затонувший корабль и карта. Он тряхнул головой и чуть не расхохотался во все горло, и вовсе не от недоверия — во всех подобных историях могло быть столько же истины, сколько и выдумки, причем одно совершенно не исключало другого, — а просто от удовольствия, вполне понятного и естественного. Он чуть ли не физически ощущал это — море, карта, тайна. Красивая женщина как бы между делом рассказывает, а он сидит напротив нее и слушает. И какая ему разница, верит она или не верит в историю «Деи Глории». Ему важно другое — то чувство, которое грело его изнутри, — эта женщина словно приподняла краешек завесы над пустотой, где проглянуло нечто от единственной в своем роде субстанции, из которой ткутся сновидения. Возможно, это имело какое-то отношение к ней и к ее намерениям, а о них он ничего не знал, но в первую очередь это имело отношение к нему самому. К тому, из-за чего некоторые люди делают сначала один шаг, потом другой, третий и идут по дороге, ведущей к морю, выходят к нему и, погруженные в мечты о том, как бы оказаться за линией горизонта, перебираются из одного порта в другой. Поэтому Кой только молча улыбнулся и заметил, что она слегка прищурилась, будто ей попал в глаза дым от сигареты, однако он понимал, что его улыбка несколько сбила ее с толку. Он не был ни большим интеллектуалом, ни опытным соблазнителем, ему не хватало нужных слов. А еще он отдавал себе отчет в том, насколько неприглядна его внешность, грубые руки и неотесанные манеры. Но вот встать бы сейчас, подойти к ней, дотронуться до ее лица, поцеловать ее глаза, губы, руки… Да только он знал, что истолковано это будет наихудшим для него образом. Уложить бы ее на ковер и шепотом, на ухо поблагодарить за то, что сумела заставить его улыбнуться так, как улыбался он в детстве. За то, что она так красива и так обворожила его. И напомнила ему, что всегда есть какой-нибудь затонувший корабль, остров, убежище, приключение, какое-то место за морем на той размытой линии, где сны сливаются с горизонтом.

— Утром, — заговорила она снова, — ты сказал, что хорошо знаешь это побережье… Это правда?

Она сидела, не шевелясь, по-прежнему подпирая локоть одной руки другой и держа сигарету в пальцах, и вопросительно смотрела на него. Интересно, подумал он, как делают эту стрижку, такую асимметричную и такую совершенную. Как же, черт возьми, это делается?

— Это первый из твоих трех вопросов?

— Да.

Он слегка вскинул плечи.

— Конечно, правда. В детстве я там плавал, а потом сотни раз на чем только там не ходил и вдоль самого берега, и в открытом море.

— Ты умеешь определять координаты по старинным картам?

Практичная. Это точное слово. Она была практичной женщиной, все у нее по полочкам разложено. Можно подумать, слегка забавляясь, решил он, что она нанимает меня на работу.

— Если ты имеешь в виду карты Уррутии, то у него погрешность в одну минуту по широте означает ошибку в одну милю… — Он поднял руку перед собой, словно показывая по воображаемой карте. — В море всегда все относительно, но попробовать бы я мог.

И он погрузился в размышления. Ну вот, кое-что начинает проясняться. Зас снова лизнул руку, которую Кой протянул за стаканом, стоявшим на столике.

— В конце концов, — он отхлебнул тоника, — это моя профессия.

Она сидела нога на ногу и покачивала ступней, затянутой в черный чулок. Склонив голову набок, она смотрела на Коя, это означало, как Кой уже знал, что она что-то обдумывает или рассчитывает.

— Поработаешь на нас? — Она по-прежнему пристально смотрела на него сквозь дым своей сигареты. — Мы тебе заплатим, разумеется.

Несколько секунд он сидел с открытым ртом.

— Ты имеешь в виду: на тебя и на твой музей?

— Вот именно.

Он отставил стакан, закрыл рот, взглянул в преданные глаза Заса, оглядел комнату. Внизу, на улице, за автозаправочной станцией «Репсоль» и вокзалом Аточа, виднелась сложная вязь железнодорожных рельсов, освещенных лишь местами.

— Похоже, тебя это не очень привлекает, — прошептала она и презрительно улыбнулась. — Жаль…

Она наклонилась, чтобы стряхнуть пепел с сигареты, свитер натянулся, обрисовывая ее фигуру. Бог ты мой, подумал он. На нее почти больно смотреть.

— Да нет, — сказал он. — Ты меня просто ошарашила, — и он скривил губы. — Вряд ли твой капитан второго ранга, твой шеф…

— Это мое дело, — перебила она. — Я сама могу подбирать сотрудников.

— Знаешь, на Военно-морском флоте, наверное, достаточно компетентных людей, не сажавших свое судно на мель…

Она посмотрела на него долгим взглядом, и он сказал себе: приехали, приятель. Поднимайся и застегивай тужурку, не то дама выставит тебя пинками.

Ты этого заслуживаешь — за свое остроумие и длинный язык. За то, что ненормальный и вообще дурак.

— Послушай, Кой, — она впервые произнесла его имя, глядя ему в глаза. — У меня есть одна проблема.

Я провела исследование, я владею теорией и необходимыми сведениями… Но чтобы реализовать это, мне необходимо кое-что еще. Море я знаю по книгам, кино, пляжам… По моей работе. Конечно, есть и книги; прочитав их, ты как бы переживаешь шторм в открытом море или стоишь рядом с Нельсоном в битве при Абу-Кире или Трафальгаре… Но мне нужен еще кто-то… Кто окажет мне практическую поддержку. Обеспечит, так сказать, связь с реальностью.

— Это я прекрасно понимаю. Но все это тебе может предоставить министерство Военно-морского флота. Почему бы тебе не попросить их?

— Я и прошу. Тебя. Ты — не военный. Ты один. — Она оценивающе оглядела его сквозь голубые извилины табачного дыма. — С тобой мне будет во всех отношениях проще. Если я тебя найму, я и буду тебя контролировать… Я буду твоим начальником. Понимаешь?

— Понимаю.

— С военными это не пройдет.

Тут Кою нечего было возразить. Тут все ясно. Нашивок на рукаве у нее нет, и каждые двадцать восемь дней приходят месячные. Он был уверен, что у нее все происходит именно так, ни днем раньше, ни днем позже. Хорошо отлаженный механизм. Стоит только посмотреть на нее, и сразу понимаешь, что у нее дважды два — всегда четыре.

— Да уж, — сказал он. — Отчитываться, разумеется, будут не они, а ты перед ними.

— Вот именно. Атак я располагаю свободой действий, сроком в три месяца и некоторой суммой денег… Их немного, но должно хватить.

Кой опять взглянул в окно. Внизу подползала к платформе светящаяся змея поезда с яркими окошками. Он думал о капитане второго ранга, о том, что Танжер смотрела на своего начальника так же, как смотрит на него, о том, как она, умело владея оружием взглядов и мгновений безмолвия, убеждала его представить проект адмиралу. Очень интересный проект, дон Такой-то. В высшей степени компетентная молодая особа. К тому же дочь полковника. Красивая девушка, кстати сказать. В общем, она из наших. Кой спрашивал себя, какой еще выпускнице исторического факультета, прошедшей по конкурсу в музей, давали карт-бланш на поиски затонувшего корабля просто так, за красивые глаза.

— Почему бы и нет, — сказал он наконец.

Он откинулся на спинку и снова почесал Заса за ушами. Ситуация его забавляла, и он улыбнулся. Как бы то ни было, три месяца рядом с ней — прекрасная плата за секстант «Вимс энд Плат».

— А потом, — добавил он, словно размышляя, — делать-то мне все равно нечего.

Танжер не выказала ни удовлетворения, ни разочарования. Она только наклонила голову, как делала уже не раз, и кончики волос опять коснулись ее лица.

Она не сводила с Коя глаз.

— Спасибо.

Это слово прозвучало, когда он уже совсем было собрался спросить, почему она ничего не говорит.

— Не за что. — Кой потер нос. — А теперь моя очередь. Ты мне обещала ответить на один вопрос…

Что именно вы ищете?

— Ты же знаешь. Мы ищем «Деи Глорию».

— Это понятно. Я спрашиваю — зачем? Тебе это зачем?

— Мне лично? Не учитывая интересы музея?

— Да. Не учитывая интересы музея.

Свет косо падал на ее веснушчатое лицо и высвечивал линии плававших в комнате завитков дыма от почти догоревшей сигареты. Игра света и тени придавала ее волосам оттенок темного золота.

— Этот корабль преследует меня уже давно. А теперь я, видимо, знаю, где он находится.

Так вот оно что. Кой чуть не хлопнул себя по лбу, как бы признаваясь в собственной глупости. Он посмотрел на фотографию в рамочке: Танжер, девочка-подросток, светлые волосы, веснушки, майка, едва доходящая до смуглых голых бедер, прижалась к груди пожилого мужчины — белая рубашка, короткая стрижка, бронзовая от солнца кожа. Лет пятьдесят, прикинул Кой. А ей — лет четырнадцать. Они сняты на фоне моря, и между девочкой и мужчиной определенно есть сходство — один и тот же лоб и волевой подбородок. Танжер улыбается в объектив, и глаза ее на фотографии куда более ясные и сияющие, чем теперь. Она словно в ожидании — подарка, открытия, сюрприза. Кой вспомнил: ЗУУ. Закон убывающей улыбки. Наверное, в жизни так улыбаются только в четырнадцать, а потом возраст замораживает губы.

— Стоп. Никаких затонувших сокровищ уже не существует.

— Ты ошибаешься, — сурово взглянула она на него. — Еще существуют.

Чтобы убедить его, она заговорила об охотниках за сокровищами. Эти-то существуют на самом деле, носятся со своими тайнами и старинными картами, рыщут в поисках сокрытого на дне морском. Роются в кипах старых документов в севильском Архиве Индий, бродят по музеям и портам с таким видом, словно попали туда случайно, пытаются что-то выведать, не возбудив подозрений и не выдав никому своих замыслов. Она сама знает таких, они заходят в дом номер пять на Пасео-дель-Прадо в поисках необходимых им сведений, стараясь при этом скрыть свои намерения; они просят показать им какие-нибудь архивные материалы или старинные карты, напуская дымовую завесу липовых данных, чтобы не обнаружить своих истинных целей. Один из них, очень симпатичный итальянец, даже стал ухаживать за приятельницей и коллегой Танжер — этим способом он хотел добраться до тех материалов, которые посетителям не выдают. Это люди необычные, интересные, авантюристы особого рода, мечтатели и честолюбцы. В большинстве своем они кажутся книжными червями, этакие толстячки-очкарики, и совсем не похожи на мускулистых, загорелых, покрытых татуировками героев кинофильмов и телерепортажей. Девять из десяти гоняются за несбыточными мечтами, и только одному из тысячи удается добиться своего.

Кой погладил Заса, глядя в его преданные глаза.

Ав, ав. Рукой он ощутил его благодарный вздох.

Влажное дыхание.

— Если ты мне сказала правду, на борту бригантины никаких сокровищ не было. Ты говорила про хлопок, табак и сахар.

— Это правда.

— А сейчас ты сказала насчет одного из тысячи, так?

Она кивнула за завесой сигаретного дыма. Еще раз затянулась и снова кивнула. Сейчас она смотрела сквозь Коя, так, словно его тут не было.

— Послушай. Кроме груза, на борту «Деи Глории» была тайна. Эти два пассажира, нападение корсаров… Понимаешь? Есть и кое-что еще. В архивах военно-морского флота я читала отчет того юнги… Там не все сходится… А потом это его внезапное исчезновение. Просто взял и испарился.

Она потушила окурок, придавливая его в пепельнице до тех пор, пока не погас самый последний крошечный уголек. Упорная девочка, подумал Кой.

Не будь она упорной, она не влезла бы так глубоко в это дело, и не было бы у нее этого выражения игрока в покер, и не тушила бы она окурки с таким старанием, с каким ликвидируют только заклятых врагов.

Она прекрасно знает, чего хочет. А я, к счастью или к несчастью, оказался у нее на пути.

— Есть сокровища, — сказала она, — которые деньгами не измеряются.

Кой бросил взгляд в окно, вдаль — на местами освещенные железнодорожные пути, а потом вниз — на автозаправочную станцию, которая находилась напротив, как раз посередине между подъездом ее дома и вокзалом. Перед автозаправкой стоял какой-то мужчина и смотрел вверх, хотя с высоты шестого этажа определить это точно было нельзя.

И все-таки что-то в его повадке или внешности показалось Кою знакомым.

— Ты кого-то ждешь?

Она удивленно взглянула на него, ничего не ответила, потом встала и направилась к нему. Она внимательно смотрела не в окно, а на него, и только подойдя совсем близко, устремила взгляд вниз. Волосы метнулись вперед, закрыв ее лицо. Машинально она подняла руку и отвела их назад, и Кой загляделся на ее освещенный уличными фонарями профиль, которому сломанный нос придавал жесткое выражение. Видимо, она была озабочена.

— Этот человек торчит здесь уже некоторое время.

Танжер продолжала смотреть вниз и ни слова не ответила. Она задержала дыхание, а потом резко выдохнула — словно пожаловалась или отмахнулась.

Лицо ее помрачнело.

— Ты его знаешь?

Непробиваемое молчание. Сфинкс, венецианская, нет, ацтекская маска Нема, как призраки «Черги» и «Деи Глории».

— Кто был тот, с седой косицей? Почему вы ссорились тогда, в Барселоне?

Зас переводил глаза с одного на другого, удовлетворенно помахивая хвостом. Танжер еще несколько секунд молчала, словно не слышала вопроса. Она положила руку на оконное стекло, оставляя отпечаток своей ладони. Она стояла совсем рядом, и Кой снова почувствовал запах ее чистой нежной кожи.

В джинсах, ближе к левому переднему карману он ощутил легкое набухание. Он представил, что она стоит у окна нагая, в свете уличных фонарей. Он представил, что снимает с нее одежду, поворачивает ее к себе, и она ему это позволяет. Он представил, как берет ее на руки и несет на диван или на кровать, которая наверняка была в соседней комнате, а Зас, стоя на пороге, ласково помахивает хвостом. Он представил, что окончательно сошел с ума и следует за ней до маяка на краю света, через бури и кораблекрушения, и ей он нужен не только для практических целей. Он представил все это и многое другое как последовательность отдельных смонтированных вместе кадров, они быстро, горячо и отчаянно мелькали в его воображении, и тут он вдруг сообразил, что она смотрит на него и что выражение ее глаз точно такое же, как у той женщины на яхте вблизи Венеции, когда он следил за ней в бинокль и, забыв о расстоянии, разделявшем их, решил, что она читает его мысли.

— Я обещала тебе ответить только на один вопрос, — сказала она наконец, — а их было больше чем достаточно на сегодня… Остальные подождут.

Я хочу спать с этой женщиной, думал он, прыгая через ступеньку вниз по лестнице. Я хочу спать с ней не один раз, а много раз, бесконечное число раз.

Я хочу пересчитать все ее золотистые веснушки пальцами и языком, потом положить ее на спину, нежно раздвинуть ноги, и войти в нее, и целовать ее в это время. Целовать медленно, не спеша, не задыхаясь, чтобы, подобно морю, смягчающему очертания скал, смягчить те ее суровые черты, из-за которых она иной раз кажется такой далекой Я хочу зажечь искры света и удивления в ее темно-синих глазах, я хочу изменить ритм ее дыхания, вызвать сердцебиение и сладкие судороги плоти. И, как терпеливый охотник, чутко поджидать в сумраке, когда наступит то мгновение, сотканное из мимолетной краткости и поглощенности собой, когда женщина полностью погружается в себя и на лице ее появляется выражение, присущее всем женщинам, рожденным и еще не рожденным.

В таком состоянии духа Кой за полночь вышел на улицу, загоняя свое возбуждение в его холодное одинокое гнездо. И потому не было ничего странного, что он не свернул сразу же за угол и не направился по тому же тротуару к себе домой, а посмотрел в обе стороны Пасео Инфанты Исабель, перешел дорогу на красный свет светофора и двинулся направо, туда, где рядом с одной из освещенных колонок автозаправки все еще стоял тот человек. И по характеру, и по поведению Кой вовсе не был любителем драк. В те счастливые времена, когда ему было откуда сходить на сушу, даже в самых лихих вылазках он ограничивался ролью невольного участника, статиста и надежного товарища, из тех, кто, выпивая с друзьями, держа стакан в руке и чувствуя, что обстановка накаляется, что каша вот-вот заварится, — эй, срочное погружение! — все-таки через несколько мгновений уже раздает и получает удары, ни сном ни духом не ведая, отчего и почему. Чаще всего такое случалось во времена «экипажа Сандерса» и Торпедиста Тукумана, тогда Кой возвращался на судно с фонарем под глазом чуть ли не каждый раз, как он сходил на берег, и бывало это в холодные предрассветные часы, когда, подняв воротники, они вышагивали по мокрому пирсу, на котором поблескивали желтые отражения фонарей; они шли мимо портовых кранов и темных силуэтов кораблей, они — это, трое, четверо, десятеро мужчин, сонных и покачивающихся на ходу, и иногда им еще приходилось тащить на себе товарища, уже не державшегося на ногах, а позади всегда плелся кто-нибудь из компании, набравшийся до состояния, близкого к алкогольной коме; потеряв ориентацию в пространстве, он выписывал опасные виражи вокруг причальных тумб, у самой воды. «Экипаж Сандерса». Ян Сандерс был художник, он рисовал юмористические картинки для морского календаря «Сигма», и главными персонажами этих картинок были моряки одного экипажа — пьяницы, гуляки и драчуны; они яро ненавидели своего капитана, эдакого маленького тирана с большими усами; эта бравая команда попадала в аварии, драки и кораблекрушения во всех морях и во всех борделях мира. А их собственный, некалендарный, «экипаж Сандерса» состоял из Коя, галисийца Ньейры и стармеха Горостиолы по прозванью Торпедист Тукуман в те времена, когда все трое ходили на судах пароходства «Зоелайн» между Центральной Америкой и Северной Европой, и под этим собирательным именем их знали как в тропических ритмах всех якорных стоянок и всех портов Карибского моря, так и в морозном ознобе Нью-Йорка, Гамбурга и Роттердама, где ледяной ветер гулял по палубам и по мостику и уже не была видна ртуть термометра. Эта троица была основным, штатным «экипажем Сандерса», но к нему всегда «приписывался» кто-нибудь из портовых. Ньейра был двух метров ростом и девяносто пяти килограммов весом, Торпедист — на несколько сантиметров меньше и на несколько килограммов больше. Это приносило не только пользу, но и спокойствие духа, особенно в таких местах, как Панама, где моряков, выходивших на берег, предупреждали, чтобы они не шли дальше магазинчика «дьюти фри» в конце причала, потому что там их уже поджидали навахи и пистолеты. Кой казался карликом, когда шел между двух этих бесноватых великанов: руки — двадцатидюймовые канаты, кулаки-пропеллеры, и явная склонность после пятой порции виски крушить все, что ни попадя — бутылки, бары и физиономии. Где они проходили — с Коем на буксире, — не оставалось ничего живого. Как в том баре в Копенгагене, где было полно белобрысых мужчин и белобрысых женщин, которые в конце концов тоже оказались белобрысыми мужчинами, и где Торпедист Тукуман рассвирепел, когда, запустив лапу, куда не положено, обнаружил добрых полкило того, чего обнаружить не ожидал; после нескольких минут драки Торпедист с Ньейрой подхватили Коя за руки каждый со своей стороны и ударились бежать, держа курс на порт, на свое судно, а Коя — на весу, причем за ними гналось человек шесть полицейских — разумеется, белобрысых Клянусь, я думал, это баба, снова и снова повторял Торпедист, задыхаясь — фух-фух — на бегу, а Ньейра с другой стороны ржал над этой историей, да и Кой не мог удержаться от хохота, несмотря на разбитую губу, а Торпедист уязвленно поглядывал на него искоса.

И не вздумайте рассказывать об этом, ясно? Не вздумайте, кхе-кхе Козлы.

А сейчас перед ним был этот тип у бензоколонки, он не двигался, только смотрел, как Кой приближается к нему. Кой шел, засунув руки в карманы, он чувствовал прилив внутренней энергии, ту жизненную силу, которая заставляет говорить громко, петь во все горло и — с «экипажем Сандерса» или в одиночку — драться. Он был влюблен, как мальчишка, как щенок, и понимал это, однако такое положение его не тревожило, а наоборот — возбуждало. С его точки зрения, моряки Одиссея, которые затыкали себе уши воском, чтобы не слышать пения сирен, не могли даже выяснить, что они теряли. В конце концов, по старой поговорке, моряку без моря нужно или снова море, или новая любовь Оправдание не хуже любого другого В нынешнем его приключении, или как там это назвать, было «два в одном» — корабль, пусть и затонувший, и женщина. А что до последствий предпринятых шагов, действий и конфликтов, к которым неизбежно его приведут затонувший корабль, женщина и то состояние духа, в каком он находился, то сейчас — если перевести его мысли в слова — его это волновало не больше, чем прошлогодний снег Итак, он дошел до автозаправки, направился прямо к тому типу, что стоял в карауле у колонки, и по мере того, как расстояние между ними сокращалось, снова ощутил уверенность, которую испытывал, глядя на него из окна Он уже подошел почти вплотную, и тип поглядывал на него с явной опаской, и тут у Коя сошлись концы с концами: он вспомнил коротышку с аукциона, того самого, которого, как Кою показалось, он видел под аркадами Пласа Реаль и который сейчас, вне всяких сомнений, снова оказался перед ним в своем нелепом англоманском одеянии — словно приоделся для некоей пародии на утреннюю охоту в графстве Сассекс. Пародийность подчеркивалась его малым ростом и выражением лица, которое Кой хорошо запомнил, — глаза навыкате и глубокая меланхолия Английская упаковка резко контрастировала с его южным обликом: очень черные глаза и усы черные как смоль Волосы, блестящие на висках, и смуглая, а не просто загорелая кожа.

— Какого дьявола тебе надо?

Он немного отодвинулся, мускулы напряглись.

Руки чуть отошли от боков, он уже не раз видел, как низкорослые ребята подпрыгивали и впивались зубами в здоровых, как шкафы, амбалов или выхватывали наваху и всаживали ее в бедро прежде, чем ты успевал охнуть. Правда, этот был не из таких, во всяком случае, так казалось, быть может, потому, что одет он был как бы парадно, но гротескно — какая-то смесь из Денни де Вито и Питера Лорра, только что одевшихся у Барбура для пешей экскурсии по туманному Альбиону в дождливый день.

— В чем дело?

На лице у недомерка появилась меланхолическая улыбка. Кой отметил легкий латиноамериканский акцент. Аргентинец, наверное. Или уругваец.

— Одна встреча может быть случайностью, — сказал он. — Две встречи — совпадение. А три — это уже слишком.

Тот словно бы обдумывал услышанное. Кой заметил, что на нем идеально завязанный галстук-бабочка, а коричневые туфли безупречно начищены.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — произнес он наконец.

И улыбнулся чуть шире. Вежливо и словно бы огорченно. У него было хорошее лицо, дружелюбное, а усы придавали ему какой-то старомодный вид.

Его глаза навыкате тоже улыбались, глядя прямо на Коя.

— Я говорю, что мне осточертело всюду на тебя натыкаться.

— Могу только повторить, что не понимаю, о чем идет речь, — Он продолжал смотреть на Коя с полной уверенностью в себе. — Однако, в любом случае, ежели я вас чем-то обеспокоил, то, поверьте, я об этом весьма сожалею.

— Ты будешь сожалеть куда больше, если не скажешь, чего ты ко мне прицепился.

Коротышка вскинул брови, словно его удивили слова Коя. Угроза явно огорчила его. Как это некрасиво, говорило его лицо. Ты же хороший парень, не пристало тебе говорить такие вещи.

— Наши переговоры впереди, — сказал он.

— Что это ты несешь?

— Я хочу сказать, уважаемый кабальеро, что не стоит переходить границы.

Он произнес «кабачеро», «че» вместо мягкого «эль». Он меня водит за нос, подумал Кой. И смеется надо мной прямо в лицо. Одно мгновение он поколебался, а не стоит ли заехать недомерку в рожу, прямо сейчас, или затолкать в темный угол и вывернуть карманы, чтобы понять, кто он такой, этот тип дерьмовый. Кой уже почти решился, когда увидел, что из своей будки вышел служащий бензозаправки и с любопытством за ними наблюдает. Вляпываться или не вляпываться? Устрою скандал, мы сцепимся, а потом уже ничего не склеишь. Кой посмотрел наверх, на окна последнего этажа. Света в них не было. Либо она притворилась, что не поняла, либо стояла у окна и наблюдала за ними в темноте. Кой в растерянности почесал нос. Идиотское положение. Тут он заметил, что коротышка подошел к краю тротуара и остановил такси. Сделал следующий ход, как пешка на шахматной доске.

Кой постоял немного у бензозаправки, глядя на темные окна шестого этажа. Кажется, меня классно подставили, думал он. Разыграли как по-писаному, устроили корриду на арене, с пикадорами и публикой, а я им вместо быка. Дал себя одурачить, как пьяный матрос в порту. Он представлял себе, как она стоит там, наверху, и смотрит на него, но не видел за окном ни малейшего движения. Он еще постоял немного, подняв лицо вверх, он был уверен, что она его видит, и подавил в себе желание вернуться и потребовать объяснений. Шлепнуть бы ее пару раз как следует. И сразу же: я тебе сейчас все объясню, и еще — я тебя люблю. Потом слезы и пудра. Прости, что держала тебя за дурака, и так далее, и тому подобное.

Он моргнул, приходя в себя на середине вздоха, больше похожего на жалобу. Для всего этого наверняка существуют правила, предположил он. Правила, которых я не знаю, а она знает. Или сама их устанавливает. И, может, по этим правилам как раз сейчас решается, будет ли он продвигаться дальше либо с ним сейчас распрощаются: или — всего наилучшего, уходя, гасите свет, или — не говори потом, моряк, что тебя не предупреждали. С тобой еще по-хорошему обошлись. Но вопрос — предупреждали о чем? о ком?

В полной растерянности он дошел до ближайшей площади, потом медленно побрел вверх по улице Аточа, а потом долго сидел в первом попавшемся — там тоже не было голубого джина — баре у стойки, глядя на стоявший перед ним стакан и не прикасаясь к заказанному напитку. Эта была старая таверна, с оцинкованным прилавком, пластиковыми стульями, включенным телевизором и фотографиями футболиста Райо Вальекано на стене. В баре не было никого, кроме официанта, тщедушного парня с татуировкой на тыльной стороне ладони, он выглядел как-то уж совсем непрезентабельно в своей грязной, в пятнах рубашке, но пол, усыпанный скомканными салфетками и креветочной шелухой, он подметал с видом более чем презрительным. Перед Коем висело зеркало с рекламой пива «Сан Мигель», на том же зеркале мелом было написано меню заведения, и Кой видел свои глаза как раз между свининой с помидорами и осьминогом с уксусом, что вряд ли кому может поднять настроение. Эти глаза смотрели на него подозрительно, они спрашивали, что он собирается предпринять в ближайшее время.

— Я хочу с ней спать, — сказал он официанту.

— Все хотят, — ответил тот философски, не прекращая мести пол.

Кой кивнул и наконец поднес стакан ко рту. Отхлебнул, снова посмотрел в зеркало и состроил гримасу.

— Проблема в том, — сказал он, — что она ведет нечистую игру.

— Они всегда так.

— Но она очень хороша. Чертовски.

— Все они такие.

Официант поставил веник в угол, прошел за стойку и взял себе пива. Кой посмотрел, как он медленно, не переводя дыхания выпил с полстакана, потом принялся разглядывать одну за другой фотографии Райо и наконец уткнулся в афишу корриды, состоявшейся семь лет назад в Лас-Вентас. Он расстегнул тужурку и сунул руку в карман джинсов. Вытащил несколько монет, разложил их в ряд на стойке и стал играть сам с собой — пытался вставить еще одну монетку между двумя другими так, чтобы не задеть ни ту, что слева, ни ту, что справа.

— Кажется, я попал в переделку.

На этот раз официант ответил не сразу. Он внимательно рассматривал пивную пену в своем стакане.

— Ну, если она того стоит, — помедлив, сказал он.

— Пока не знаю, — Кой пожал плечами. — Знаю, что есть затонувший корабль… как в кино… и сдается мне, что есть и плохие парни.

Официант впервые посмотрел на него. Казалось, он слегка заинтересовался.

— Они опасные?

— Кабы знать…

Они помолчали. Кой продолжал свою игру, а официант, облокотившись на стойку, приканчивал пиво. Потом он вытащил из-под стойки пачку сигарет и закурил, не предложив Кою.

Среди прочего в татуировку на его руке входили четыре синие точки между суставами большого и указательного пальцев — типичная тюремная метка.

Парень был молод, так что и срок у него был небольшой. Года два-три. Или четыре-пять.

— И мне кажется, — сказал Кой, — что я не отстану.

Официант медленно наклонил голову и ничего не ответил. Тогда Кой собрал монеты со стойки, оставил две и вышел из бара.

IV

Долгота и широта

… но на какой же широте и долготе я нахожусь? (Алиса не имела ни малейшего представления, что такое широта и долгота, однако ей нравилось, как солидно звучат эти умные слова.) [2]

Льюис Кэрролл «Алиса в Стране чудес»

Зас растянулся по полу, положив голову Кою на ботинок, и лениво шевелил хвостом. В косых лучах солнца, падавших из окна, поблескивала золотистая шерсть Лабрадора, а еще циркуль, штурманская линейка и транспортир, которые сегодня утром они купили в магазине Робинсона. Логарифмическая линейка и транспортир были фирмы «Бланделл Харлинг», а циркуль из латуни и нержавеющей стали — «W&HC», а еще Кой попросил два мягких карандаша, ластик, тетрадь в клеточку и последние издания «Описания огней и знаков» и лоции № 2 — по средиземноморскому побережью Испании, — которую выпускает Институт гидрографии Морского флота.

Танжер Сото оплатила покупки своей кредитной карточкой, и теперь все это лежало на столе в ее гостиной на Пасео Инфанты Исабель. Здесь же лежал атлас Уррутии, открытый на карте номер двенадцать, и Кой вел пальцем по чуть шершавой поверхности плотной, белой, нетронутой бумаги, которая пережила двести пятьдесят лет войн, катастроф, пожаров и кораблекрушений. «От горы Копе до башни Орадура, или Эррадора». В съемку входило шестьдесят миль побережья по горизонтали, на восток — до мыса Палое, и по вертикали на север, включая соленое озеро Мар-Менор, отделенное от Средиземного моря узкой песчаной косой Ла-Манга. Исключая ошибку, которую Кой заметил с первого взгляда — мыс Палое на пару минут южнее, чем на самом деле, — карта побережья для своего времени была очень точной: широкий песчаный залив Масаррон на запад от мыса Тиньосо, скалистый берег и бухта Портус на восток, порт Картахена с крестиком, обозначающим опасность, в узкости рядом с островом Эскомбрерас, и снова скалы до Палоса, коварные острова Ормигас с единственной спокойной бухтой Портман — на этой карте еще не отмечены минные поля, которые много лет спустя закроют ее для кораблей. На этой карте, как и на прочих картах атласа Уррутии, в левом верхнем углу находился красивый картуш: Преподнесена в дар Его Величеству Королю сиятельным сеньором доном Сеноном де Сомодевилья, маркизам де ла Энсенада, составлена сеньорам капитаном первого ранга доном Игнасио Уррутия Салъседо. Помимо даты — Год 1751 — картуш содержал еще одно указание: глубины отмечены в морских саженях, одна морская сажень равна двум кастильским варам. Палец Коя остановился на этой строчке, и он вопросительно взглянул на Танжер.

— Одна кастильская вара, — сказала она, — равнялась трем так называемым бургосским футам, то есть восьмидесяти трем с половиной сантиметрам.

Половина того, что вы, моряки, называете морской саженью. Шесть бургосских футов равны испанской морской сажени.

— Морская сажень — метр шестьдесят семь сантиметров.

— Верно.

Кой кивнул и снова вернулся к карте, разглядывая маленькие цифирьки, отмечавшие значения глубин рядом с якорными стоянками, мысами и скалами. Теперь у нас есть эхолоты, за полсекунды они дадут все сведения о рельефе морского дна и глубинах, но в середине XVIII века эти данные получали только в результате трудоемких операций с использованием простого лота — длинной веревки со свинцовым грузилом. И раз в атласе Уррутии глубины отмечены в морских саженях, надо будет перевести их в метры, чтобы работать с современными испанскими морскими картами. Каждые две единицы измерения на картах Уррутии соответствовали примерно трем с половиной кабельтовым.

На столе, рядом с карандашами и ластиком, стояли две пустые чашки из-под кофе. Возле них — чистая пепельница и пачка ее английских сигарет. Звучала музыка, что-то старинное, французское или, может быть, итальянское, очень приятная мелодия, которая навевала Кою мысли о парках с геометрически правильно подстриженными деревьями, мраморными фонтанами и дворцами, к которым ведут идеально прямые аллеи. Он смотрел на профиль женщины, склонившейся над картой. Ей идет, подумал он. Эта музыка шла ей также, как шла свободная рубашка цвета хаки, которую она надела поверх белой трикотажной майки. Мужская рубашка, военная, с большими карманами. В домашней одежде она выглядела не хуже, чем в деловом костюме, джинсы собрались узкими складочками под коленками и на икрах, открывая голые щиколотки — тоже в веснушках, с восторженным изумлением отметил он, — а на ногах у нее были теннисные туфли.

Сосредоточившись, Кой склонился над картой, внимательно изучая сетку долгот и широт. С тех пор как финикийцы стали ходить по Средиземному морю, вся навигационная наука служила тому, чтобы помогать моряку определять свое место на море по карте, поскольку, определив его, можно было задать курс и узнать, какие на нем подстерегают опасности.

Карты и всевозможные лоции были всего лишь руководствами, учебниками для практического применения астрономических, географических и хронометрических вычислений, а также их комбинаций, которые позволяли, с возможной для того времени точностью, определить свое «место» в море — широту относительно экватора и долготу относительно нулевого меридиана. Долгота и широта давали возможность определить положение на гидрографических картах с помощью шкал, образующих боковую рамку карты. Масштабы на современных картах даются в градусах, минутах и десятых долях, причем каждая минута широты равняется одной морской миле, то есть 1852 метрам. Справа и слева на карте отмечены параллели, а между этими цифрами — градусы и минуты широты, сверху и снизу отмечены меридианы, а между ними — градусы и минуты долготы.

С помощью штурманской линейки и циркуля находится точка пересечения координат, которая, в случае если расчеты произведены правильно, и является местоположением судна. Определение осложнялось дополнительными факторами, такими, как магнитное склонение, морские течения, и некоторыми другими, требующими дополнительных вычислений.

К тому же многое зависело и от того, по каким картам ориентироваться: по плоским, старинным, на которых параллели и меридианы идут под прямым углом, или по сферическим, более отвечающим истинной форме Земли, на которых расстояние между меридианами сужается по мере приближения к полюсам. От Птолемея до Меркатора [3] путь был долгий и сложный; гидрографические съемки стали совершенными только к концу XVIII века, когда появился морской хронометр и при определении «места» начали использовать «точное время». В древности же «место» устанавливали с помощью астрономических приборов: градштока, октанта и секстанта.

— Где затонула «Деи Глория»?

— Четыре градуса пятьдесят одна минута восточной долготы… и тридцать семь градусов тридцать две минуты северной широты.

Свой ответ она сформулировала так, чтобы не называть его ни на «ты», ни по имени. Кой кивнул и склонился еще ниже, отыскивая указанную точку на разложенной на столе карте. Почувствовав, как он двинулся, Зас немного заволновался, приподнял голову, но тут же снова опустил ее Кою на ногу.

— Наверняка они определялись по пеленгу, — сказал Кой. — Это наиболее вероятно, если они шли вдоль берега. Трудно представить, что за ними гонятся, а они с помощью октанта вычисляют высоту солнца… Наша проблема в том, что они определялись по счислению… вычисляешь скорость, курс, дрейф, пройденные мили. Погрешность может оказаться очень значительной. Во времена парусников моряки называли такое определение «воображаемой точкой».

Она смотрела на него. Серьезная, задумчивая. Не упускала ни слова.

— Ты много ходил под парусом?

— Да. Особенно в молодости. Год я был юнгой на «Эстрелья дель Сур», парусной шхуне, которую превратили в учебное судно. Потом много времени провел на «Карпанте» — это парусник одного моего друга… Ну и книжки, конечно. Романы и история.

— Только про море?

— Только про море.

— А земля?

— Мне больше нравится, когда земля у меня в двадцати милях, на «безопасном удалении».

Танжер кивнула, будто эти слова что-то подтверждали.

— Бой состоялся, когда уже рассвело, — сказала она наконец. — Было светло.

— Тогда они почти наверняка определялись по пеленгу. По привязкам. Достаточно пересечения двух линий… Но, думаю, ты и сама это знаешь.

— Более или менее, — улыбнулась она неуверенно. — Но никогда не видела, как это делает настоящий моряк.

Кой взял транспортир, квадратик из прозрачной пластмассы, в который была вписана проградуированная окружность, на ней цифрами отмечались каждые 10 градусов. Это приспособление дает возможность точно вычислить курс, переведя показания судового компаса на бумажные морские карты.

— Это легко. Находишь мыс или любую другую точку, которую легко опознать. — Он положил на карту ластик, обозначая местонахождение воображаемого судна. — Потом определяешь ее с помощью компаса и получаешь, к примеру, 45°. Потом берешь карту и проводишь от этой точки прямую на себя, то есть под 225°. Видишь?.. Потом берешь еще один пеленг — другой мыс, гору, все что угодно… Получаешь по компасу 315°, значит, восстанавливаешь прямую под 135°. Где прямые пересекаются, там и находится твое судно. Если привязки четкие, то это достаточно надежный метод. А если взять еще и третий пеленг, получится совсем хорошо.

Задумавшись, Танжер наморщила губы. Она смотрела на ластик так внимательно, словно это действительно был корабль, идущий вдоль отпечатанного на бумаге побережья. Кой взял карандаш и проследил береговую линию.

— Здесь есть берега низкие и песчаные, но главным образом — крутые, с заметными скалами. Много точек, чтобы взять пеленг. Думаю, штурману «Деи Глории» было нетрудно это сделать. Может быть, он это сделал даже ночью, если светила луна и берег был ясно виден… Но это труднее. В те времена не было таких маяков, как сейчас. В лучшем случае башня с фонарем. Да и то вряд ли она тут была.

Конечно, не было, сказал он себе, глядя на карту.

И конечно, в ту ночь с 3 на 4 февраля не было ни фонаря на башне, ни приметных знаков на берегу, вообще ничего обнадеживающего, кроме, быть может, силуэта берега в лунном свете по бакборту. Все это стояло у него перед глазами: паруса подняты; судно летит вперед, в такелаже свистит ветер, вода с шумом вырывается из-под киля, палуба накренилась на штирборт, на море, вздыбленном попутным ветром, — отблески лунного света. Доверенный, надежный человек — у руля, на палубе — вахтенный, напряженно и настороженно он смотрит назад, в темноту. На борту — ни единого огня, капитан стоит на юте, подняв лицо вверх, к фантасмагорической пирамиде из белого полотна, он внимательно прислушивается к тому, как скрипит рангоутное дерево и такелаж, и спрашивает себя, выдержат ли они, да еще после того шторма в Атлантике. Он молчит, чтобы никто из этих людей, которые верят ему, не догадался о его тревоге, но мысленно рассчитывает расстояние, курс, дрейф с тягостным чувством, так как уверен, что ошибочное решение приведет судно и экипаж к катастрофе. Разумеется, он пока не знает своего точного местоположения, и это еще больше увеличивает его тревогу. Кой так и видит, как он посматривает на черную полосу берега, находящегося всего в двух-трех милях, берега близкого, но недостижимого и столь же опасного в темноте, как и пушки вражеского корабля; потом капитан, как и все остальные члены экипажа, поворачивается назад, глядя в ночь, а в этой ночи — иной раз невидимая, иной раз обрисовывающаяся неясной тенью — рассекает волны в погоне за ними корсарская шебека.

И снова взгляд на берег, в ночь впереди, в море позади, и снова вверх, когда скрипнут мачты или такелаж, от чего замирает сердце у всех этих мужчин, стоящих у вантов с наветренной стороны, как безмолвные черные силуэты. И сам капитан, и все эти люди — кроме одного — завтра в это же время будут мертвы.

— И как ты оцениваешь наши возможности?

Кой поморгал, словно только что вернулся с палубы бригантины. Танжер внимательно смотрела на него и ждала ответа. Было совершенно очевидно, что она эти возможности сотни раз продумала, но хотела услышать из его уст. Он пожал плечами:

— Первая проблема состоит в том, что моряки с «Деи Глории» ориентировались по этой карте, а не по нашим современным. А нам надо ориентироваться по современным картам, хотя отталкиваться мы должны от старой карты. Надо будет выяснить расхождения между нынешними картами и атласом Уррутии. Вычислить точные градусы и так далее. Мы уже знаем, что мыс Палое у Уррутии находится минуты на две южнее, — он показал на карте карандашом. — Ты сама видишь, вся береговая линия от мыса Агуа у Уррутии почти горизонтальна, тогда как на самом деле она несколько поднимается к северо-востоку. Посмотри, где Ормига у него и где она на современной карте.

Он взял циркулем расстояние от мыса Палое до ближайшей параллели и поднес циркуль к вертикальной масштабной линейке с левой стороны карты, чтобы получить расстояние в милях. Она пристально следила за ним, ее рука неподвижно лежала на столе, совсем рядом с его рукой. Светлые гладкие волосы снова закрыли ей лицо и касались подбородка.

— Давай посчитаем точно… — Кой записывал цифры в тетради карандашом. — Так… 37°35′ у Уррутии дают нам… Да, точно: 37°38′ широты. На самом деле это 37°37′ и тридцать — сорок секунд. На современной карте секунды — это десятые доли минуты, так что мы имеем 37°37, 5'. Это означает погрешность в две с половиной мили здесь, у мыса Палое. А у мыса Тиньосо она может составлять всего милю. Эта погрешность весьма существенна, если речь идет о затонувшем корабле. Он может лежать у берега, на глубине двадцать — тридцать метров, где до него легко добраться, а может и далеко, там, где глубины увеличиваются, доходя до ста, двухсот и более метров, а там к нему не только не подобраться — даже определить его местоположение и то не получится.

Он умолк, глядя на нее. По-прежнему наклонив голову, она рассматривала значения глубин, отмеченных на карте. Кою было абсолютно ясно, что Танжер все это прекрасно известно. Наверное, ей всего лишь необходимо, чтобы кто-нибудь другой еще раз подтвердил ее правоту, подумал он. Наверное, она хочет, чтобы ей сказали — это возможно.

Остается прежний вопрос — почему я?

— А ты сможешь спуститься на пятьдесят метров? — спросила она.

— Думаю, да. Я спускался даже немного больше.

Но тогда мне было на двадцать лет меньше, чем сейчас. И загвоздка в том, что на такой глубине долго не выдержишь, по крайней мере с обычным аквалангом… А ты ныряешь с аквалангом?

— Нет. Боюсь до ужаса. И все-таки…

Кой продолжал соображать. Моряк. Плавает с аквалангом. Знает парусное мореходство. Яснее ясного, сказал он себе, что он тут не потому, что ей так уж нравится разговаривать с ним. Не строй себе иллюзий, парень. Ей твои красивые глаза ни к чему. Даже если предположить, что они хоть когда-то были красивыми.

— Как глубоко, по-твоему, ты можешь спуститься?

— Ты позволишь мне спуститься одному? Не будешь следить за мной?

— Я тебе доверяю.

— Вот это меня и удивляет. Что ты мне так доверяешь.

Когда она говорила «я тебе доверяю», она наконец повернулась к нему. Чертовка, подумал Кой.

Можно подумать, она ночи не спит, обдумывает каждый жест. Он заметил серебряную цепочку, убегавшую за вырез белой майки, к тем выпуклостям, которые угадывались под расстегнутой мужской рубашкой. Ему стоило некоторых усилий подавить в себе желание вытащить цепочку и посмотреть, что на ней висит.

— Без специального оборудования профессиональный водолаз довольно спокойно спускается на восемьдесят метров, — объяснил он. — И это большая глубина. Кроме того, если не только спускаешься, но и работаешь под водой, то устаешь и, значит, потребляешь больше воздуха, следовательно, дело усложняется… Нужны смеси и подробные таблицы декомпрессии — Глубина там небольшая. По крайней мере, я так думаю.

— Ты делала вычисления?

— В меру своих возможностей.

— Потому-то ты так уверена.

Кой улыбнулся. Эта была всего лишь полуулыбка, но ей, по-видимому, это не понравилось.

— Если бы я была совсем уверена, ты не был бы мне нужен.

Он откинулся на спинку стула. Зас в ответ на его движение поднялся и раза два ласково лизнул ему руку.

— В таком случае, — решил он, — спуститься, может быть, и удастся. Хотя определить местонахождение — штука сложная, даже с современными картами и глобальной системой определения координат, GPS. Найти судно или то, что от него осталось, непросто. И еще труднее, если прошло два с половиной века… Тут играет роль характер морского дна и многое другое. Дерево должно бы сгнить к чертям собачьим, или обломки затянуло грязью. А еще течения, плохая видимость.

Танжер некоторое время назад взяла пачку сигарет, но только вертела ее в пальцах. И смотрела на «Моряка» в бескозырке с надписью «Герой».

— У тебя большой опыт водолаза?

— Да есть немного. Я прошел водолазные курсы Военно-морского флота, два лета чистил корпуса судов проволочной щеткой, не видя ничего дальше собственного носа. На каникулах вместе с Педро Пилото поднимал со дна римские амфоры.

— Кто это — Педро Пилото?

— Хозяин «Карпанты». Друг.

— Сейчас это запрещено.

— Что? Иметь друзей?

— Поднимать со дна римские амфоры.

Она отложила пачку и смотрела на Коя. Ему показалась, что он заметил в ее глазах искру особого интереса.

— Тогда тоже было запрещено, — возразил он. — Но незаконность придавала нашим подвигам азарт.

Да потом ни один жандарм не будет обыскивать тебя после каждого погружения в том порту, где тебя каждая собака знает. Ты говоришь «привет», он говорит «привет», ты улыбаешься, и полный порядок.

В то время морское дно возле Картахены было просто усеяно археологическими редкостями. Мне больше всего нравились горлышки от амфор — они очень красивые — и кувшины… Песок с них я счищал ракеткой для пинг-понга. И нашел их немало, несколько дюжин, наверное.

— И что ты с ними делал?

— Раздаривал своим девушкам.

Это было не так, точнее, не совсем так. Протащив всю эту археологию под носом у портовых охранников, Кой с Пилото распродавали ее туристам и антикварам, а выручку делили пополам. А про девушек Танжер даже не поинтересовалась, много их было или мало. На самом деле из тех времен Кой с особым удовольствием вспоминал одну, ее звали Эва, она была дочерью американского инженера с нефтеочистительного завода на острове Эскомбрерас. Здоровая девушка, светловолосая, загорелая, с крепкой спиной виндсерфистки и красивыми бедрами; с Эвой он проводил то лето, когда уже поступил в мореходное училище. Она хохотала от любого пустяка, была покорна и нежна, когда на красных закатах они, облепленные песком и солью, занимались любовью в укромных, окруженных черными скалами бухтах, где волны лизали им ноги. Довольно долго Кой хранил в пальцах и губах ощущение ее тела, помнил запах соли и йода, морской воды, высыхающей на ее горячей коже. Хранил он некоторое время и фотографию: она стоит на берегу моря, в одних трусиках, с мокрыми волосами и пьет, откинув голову назад, вино из бурдюка, оно красной струйкой, как кровь, стекает между ее маленькими, вызывающе молодыми грудями. В голове у этой настоящей американки, чья историческая память не могла охватить более двух-трех веков, никак не укладывалось, что кусок обожженной глины с ручками, подаренный ей Коем — изящное горлышко амфоры для масла, датируемое первым веком, — два тысячелетия пролежал на дне моря, у самого берега которого они столько раз любили друг друга тем летом.

— Значит, ты хорошо знаешь эти воды, — сказала Танжер.

Это был не вопрос, а размышление вслух. Она, видимо, была довольна, и он махнул рукой над картой.

— Да, особенно местами. Главным образом между мысом Тиньосо и мысом Палое. Я даже видел обломки двух затонувших кораблей… Но никогда ничего не слыхал о «Деи Глория».

— О «Деи Глория» вообще никто ничего не знает.

На то есть несколько причин. Во-первых, у нее на борту было что-то секретное, это подтверждают скудные данные, полученные из показаний юнги, да и само его странное исчезновение. Кроме того, местоположение судна, о котором он сообщил морским властям…

— Разумеется, если оно соответствует действительности.

— Предположим, что соответствует… поскольку другими данными мы не располагаем.

— А если нет?

Танжер вздохнула, подняла брови и откинулась на спинку стула.

— Значит, мы с тобой напрасно потеряем время.

На нее словно вдруг накатила усталость, будто после рассуждений Коя она представила себе возможность неудачи. Это было всего лишь мгновение, она смотрела на карту, откинувшись назад, но тут же собралась, твердо положила руку на стол, выставила вперед подбородок и заявила, что существуют и другие причины, по которым затонувшее судно не разыскивали. Местоположение, которое указал юный помощник рулевого, находилось в труднодоступной по тем временам зоне. Потом, когда 1767 год ушел в далекое прошлое и развитие техники уже позволяло погружения такого рода, история «Деи Глории» утонула в покрытых пылью архивных документах, и никто о ней не вспоминал.

— Пока не явилась ты, — дополнил Кой.

— Вот именно. Кто угодно мог найти эти сведения, но нашла их я. Я обнаружила один документ и принялась за работу. А что еще я должна была делать? — Кончиками пальцев она почти любовно погладила изображение моряка на сигаретной пачке. — Это было похоже на мои детские сны. Море, сокровище…

— Ты говорила, что сокровищ на борту нет.

— И это правда: их там нет. То есть там нет слитков серебра, золотых дублонов, драгоценных камней. Но там есть волшебство тайны… Вот посмотри, я сейчас тебе кое-что покажу.

Сейчас, когда она двинулась к книжным полкам, она как-то изменилась, стала моложе, быть может потому, что движения ее были исполнены решимости и полы расстегнутой форменной рубашки разве — вались на ходу, или потому, что он еще ни разу не видел, чтобы ее глаза так улыбались и сияли такой синевой, как в ту минуту, когда она возвращалась к столу с выпусками «Тинтина» в руках: «Секрет Единорога» и «Сокровище Рэкхама Рыжего».

— В прошлый раз ты мне сказал, что не увлекался «Тинтином», верно?

В ответ на этот странный вопрос Кой только покачал головой и повторил, что нет, не увлекался, разве только совсем немного. Он любил «Остров сокровищ», «Джерри на острове» и другие книжки про морские путешествия — Стивенсона, Жюля Верна, Дефо, Марриета и Джека Лондона, но все это было до того, как он с головой погрузился в «Моби Дика».

Конрад, естественным образом, появился позднее, уже с «Теневой чертой».

— Это правда, что ты читаешь книги только про море?

— Да.

— Честное слово?

— Честное слово. Про море я прочитал все. Или почти все.

— А какая твоя любимая?

— Нет у меня одной-единственной любимой книги. Не бывает таких книг, которые существовали бы сами по себе, отдельно от других книг. Все книги про море, от «Одиссеи» до последнего романа Патрика О'Брайена, связаны между собой. Это единая библиотека.

— Библиотека Борхеса…

Она улыбнулась, и Кой в ответ просто пожал плечами.

— Не знаю. Борхеса этого я никогда не читал. Но море действительно похоже на библиотеку.

— Про сушу тоже бывают интересные книги.

— Возможно…

По-прежнему прижимая к груди две книжки, она рассмеялась и стала совершенно другой. Она рассмеялась искренне и весело, а потом сказала:

«Йо-хо-хо и бутылка рома на сундук мертвеца». Она сказала это хриплым голосом, как одноногий пират с повязкой на глазу и попугаем на плече; солнечные лучи, проходящие через окно, еще ярче вызолотили ее асимметрично подстриженные волосы, когда она снова села рядом с Коем, открыла книжки и перелистала их страницы. — Смотри, здесь тоже есть море, — сказала она. И здесь бывают настоящие приключения. Здесь можно тысячу раз напиться вместе с капитаном Хаддоком — например, про виски «Лох Ломонд» я уже давным-давно все знаю.

Я прыгала на Таинственный остров с парашютом, держа в руках зеленый флаг, сорок раз пересекала границу между Сильдавией и Бордурией, клялась усами Плекси-Гласа, плавала на «Карабуджане», «Рамоне», «Спидол Стар», «Авроре» и «Сириусе» — клянусь, ты не ходил на таком количестве кораблей, — искала сокровище Рэкхама Рыжего, бродила по Луне, когда Эрнандес и Фернандес в ярких костюмах давали свои клоунские номера на арене цирка «Ипарко». И знаешь, Кой, когда я одна, совсем одна, совсем-совсем одна, я закуриваю сигарету из пачки с портретом твоего приятеля «Моряка», воображаю, как мы любим друг друга с Сэмом Спейдом, как я нахожу мальтийских соколов, одного за другим, и слушаю, как известная знакомая Тинтина, Бьянка Кастафьоре, поет арию из «Фауста»…

Говоря все это, она выложила на стол две старые книжки, обе с коленкоровыми корешками — один синий, другой зеленый. На обложке одной из них были изображены Тинтин, Милу и капитан Хаддок в шляпе с плюмажем, позади в море распустил паруса старинный галеон. На второй Тинтин и Милу обследовали морское дно на подводном аппарате, по форме напоминающем акулу.

— В детстве я копила все деньги, которые мне дарили на праздники, на день рождения, на именины, на Рождество… Настоящий Эбенезер Скрудж…

— Он был моряк?

— Нет. Скопидом.

— Понятия о нем не имею.

— Не важно, — продолжала она. — Я складывала монетку к монетке, потом шла в книжную лавку и выходила оттуда с одной из этих книжек, затаив дыхание, наслаждаясь прикосновением к яркому картонному переплету… А потом, обязательно в одиночестве, открывала книжку, вдыхая запах свежей типографской краски, перед тем как погрузиться с головой в чтение и рассматривание картинок. Так, потихоньку, я набрала двадцать три выпуска… С тех пор прошло очень много времени, но и сейчас, раскрывая одну из этих книжек, я чувствую запах, которым для меня с самого детства пахнут приключения и жизнь. Эти книжки, вместе с фильмами Джона Форда и Джона Хьюстона, вместе с «Джаст Уильям», про которого писала Ричмэл Комптон, отформатировали дискету моего детства.

Она раскрыла «Сокровище Рэкхама Рыжего» на сороковой странице. Это была большая, полосная иллюстрация, на которой Тинтин в водолазном скафандре шагает по морскому дну к останкам затонувшего «Единорога».

— Посмотри внимательно, — сказала она. — Эта картинка многое определила в моей жизни.

Кончиком пальца она коснулась картинки с осторожной нежностью, словно боялась смазать краски. Кой смотрел не в книжку, а на нее, и видел, что она продолжала улыбаться с отсутствующим видом, с тем выражением лица, которое настолько молодило ее, что она снова становилась прижавшейся к отцу девчонкой с фотографии, висевшей в рамочке на стене. Счастливое лицо, подумал он. Такое лицо у человека бывает только тогда, когда счетчик еще стоит на нуле. А еще этот серебряный чеканный кубок без одной ручки. Детский чемпионат по плаванию. Первое место.

— По-моему, — произнесла она мгновение спустя, по-прежнему не отрывая глаз от книжки, — ты тоже так мечтал когда-то.

— Конечно.

Это он понимал. Пусть у него все было по-другому, и это все не имело ничего общего ни с этими книжками, ни с серебряным кубком, ни с фотографией и во обще ни с чем, что хранила ее память; но все-таки существовала некая точка, некая территория, где он легко понимал ее. И, скорее всего, Танжер вовсе не такая уж другая. Может, думал он, она одна из нас, хотя каждый из нас по определению ходит в море, охотится, сражается и тонет в одиночку Корабли, проплывающие в ночи. Далекие огни, показавшиеся на мгновение, да и то не по твоему курсу. Или отдаленный звук, шум работающей машины. И снова тишина, и снова тьма, и только отблеск на черной и пустой воде.

— Конечно, — повторил он.

И больше ничего не сказал. Для него этим образом, этой картинкой в книжке памяти был средиземноморский порт с трехтысячелетней историей, окруженный горами и замками с бойницами, из которых некогда глядели пушечные дула. Одни названия чего стоили — форт Навидад, док Курра, маяк Сан-Педро. Запах тихой воды, мокрых канатов и легкий юго-западный бриз, колышущий флаги пришвартованных кораблей и брейд-вымпелы на мачтах рыбацких траулеров. Неподвижные мужчины, праздные пенсионеры, сидящие на чугунных причальных тумбах. Сети, сушащиеся на солнце, ржавые борта торговых кораблей, стоящих у мола; и запах соли, дегтя и моря, древнего, насыщенного историей порта, куда входило множество кораблей и жизней и откуда они уходили. На этом фоне в памяти Коя был и смуглый худой мальчишка с рюкзачком за спиной, набитым школьными учебниками; он прогуливал уроки, чтобы посмотреть на море, чтобы пошататься у кораблей, с которых спускались на причал светловолосые мужчины с татуировками, говорившие на непонятных языках. Чтобы поглазеть, как отдают швартовы, которые шлепались в воду, а потом их поднимали на борт, и борт этот удалялся от причальной стенки, корабль разворачивался к выходу из порта, где стояли два маяка, и брал курс в открытое море, следуя путями, на которых не остается иного следа, кроме пены в кильватере, и на которые этот мальчик — он был твердо в этом уверен — обязательно вступит. Вот какой была его мечта, вот тот образ, который определил его жизнь — детская, не по возрасту сильная тоска по морю, путь куда лежал через Древние и мудрые порты, населенные призраками, обитающими среди портовых кранов и в тени причальных навесов. Борозды на чугуне, проложенные трением канатов. Мужчины, всегда спокойные, часами не двигавшиеся с места, для которых леска, удочка или сигарета служили лишь предлогом, казалось, им бы только смотреть и смотреть на море, и больше ничего им не надо. Дедушки, держащие за руку внуков; детишки теребят вопросами, показывают старикам на чаек, а те не могут отвести глаз от пришвартованных кораблей, от линии горизонта там, за маяками, словно ищут что-то потерявшееся в своей памяти — воспоминание, слово, объяснение того, что произошло много лет тому назад, или того, что, быть может, так почему-то и не произошло.

— Люди вообще очень глупы, — говорила Танжер, — мечтают только о том, что им показывают по телику.

Она поставила книжки обратно на полку и уже не садилась. Засунув руки в карманы джинсов, она смотрела на Коя. Сейчас вся она — ее глаза, улыбка — стала гораздо мягче. Кой кивнул, сам не понимая зачем. То ли затем, чтобы она продолжала говорить, то ли чтобы показать: он, мол, понимает.

— А все-таки что ты ищешь на «Деи Глории»?

Она медленно подошла к нему, и один короткий миг он был уверен, что она хочет коснуться его лица.

— Не знаю. Честное слово, не знаю. — Она стояла рядом с ним, опершись руками о стол и глядя на морскую карту. — Но когда я прочла показания юнги, написанные сухим бюрократическим языком, я почувствовала… Эта бригантина, пошедшая ко дну с поднятыми парусами… корсарская шебека, преследующая ее… Почему бригантина не укрылась в Агиласе? На лоциях того времени там обозначен замок и башня с двумя пушками на мысе Копе, бригантина могла бы получить там помощь.

Кой бросил взгляд на карту. Агиласа там не было, он находился юго-западнее мыса Копе.

— Ты сама назвала причину вчера, когда рассказывала мне эту историю, — сказал он. — Возможно, корсарское судно вклинилось между «Деи Глорией» и берегом, так что бригантине пришлось продолжать идти на восток. Мог подняться противный ветер, или капитан побоялся ночью подойти близко к берегу. На это можно найти тысячи причин… Как бы то ни было, судно пошло ко дну в заливе Масаррон.

Может быть, они хотели укрыться под защитой башни Асоия. Эта башня до сих пор сохранилась.

Танжер вздернула подбородок. Кой, видимо, ее не убедил.

— Возможно. И при всем том, это было торговое судно, однако, оказавшись в безвыходном положении, они ввязались в бой… Почему они не спустили флаг? Неужели капитан был настолько упрям? Или же на борту находилось нечто, чего нельзя было отдать вот так, за здорово живешь? Такое, ради чего стоило пожертвовать жизнями всех членов экипажа и о чем даже не обмолвился единственный спасшийся, еще совсем мальчик?

— А если он этого просто не знал?

— Может быть. Но кто такие эти два пассажира, которые в судовой роли обозначены одними инициалами Н. Э. и X. Л. Т.?

Кой, пораженный, почесал в затылке.

— У тебя есть судовая роль «Деи Глории»?

— Оригинала нет, а копия есть Я достала ее в главном архиве морского флота, в Висо-дель-Маркес. У меня там работает одна хорошая подруга.

Она умолкла, но было ясно, что в голове у нее крутится какая-то мысль. Она наморщила губы и больше уже не казалась мягкой. Тинтин остался в прошлом.

— Есть и еще кое-что.

Сказала и снова умолкла, словно не собиралась никогда и никому рассказывать об этом. Некоторое время она стояла неподвижно и молча.

— Это судно, — сказала она наконец, — принадлежало иезуитам. Помнишь, я тебе говорила? Их доверенному лицу, одному арматору из Валенсии по имени Форнет Палау. С другой стороны, Валенсия была портом назначения «Деи Глории».. И все это происходит четвертого февраля тысяча семьсот шестьдесят седьмого года, то есть за два месяца до того, как Карл Третий издал прагматический закон, по которому предписывалось «удаление иезуитов из испанских пределов и занятие их владений»… Ты понимаешь, что все это значит?

Кой ответил, что он не силен в истории Карла III.

Тогда она принялась рассказывать. И делала это прекрасно, говорила немногословно, приводила основные даты и факты, не увлекалась несущественными подробностями. Народный бунт 1766 года в Мадриде против министра Эскилаче, поколебавший испанский трон и инспирированный, по слухам, орденом иезуитов. Борьба этого ордена с идеями Просвещения, овладевавшими всей Европой. Враждебное отношение короля к иезуитам и его стремление избавиться от них. Учреждение тайного комитета под председательством графа де Аранда, который и подготовил указ об изгнании иезуитов, внезапное объявление монаршей воли 2 апреля 1767 года, немедленная высылка иезуитов, конфискация их имущества, а позже и запрещение ордена Папой Климентом XIV… На таком историческом фоне произошла трагедия «Деи Глории». Разумеется, никаких данных, которые указывали бы на непосредственную связь одного с другим, не существовало. Но Танжер была историком; она привыкла рассматривать и сопоставлять факты, предлагать гипотезы и развивать их. Такая связь могла быть, ее могло и не быть; но, как бы то ни было, «Деи Глория» затонула. Во всяком случае, подводя итог, затонувший корабль есть затонувший корабль — stat rosa pristina nomine, роза при имени прежнем, таинственно заметила она.

И она знает, где этот корабль затонул.

— И этого достаточно, чтобы предпринять поиски.

Она говорила, и лицо у нее становилось все жестче, словно, пока она приводила даты и факты, девчонка, показавшаяся над страницами «Тинтина», куда-то исчезла Она больше не улыбалась, глаза горели решимостью и уверенностью. Она уже не была девочкой с фотографии Она снова отдалилась, и Кой рассердился.

— А кто те, другие?

— Какие другие?

— Далматинец с седой косицей. Меланхоличный недомерок, который вчера вечером следил за твоим домом. Они не слишком-то похожи на историков. должна делать и чего не должна… Все мужчины, которых я знала, всегда хотели объяснять мне, что я должна и чего я не должна.

Она усмехнулась невесело и устало, Кой решил, что это была настоящая европейская усмешка досады. В ней было нечто неуловимое, роднившее эту усмешку со старыми белеными стенами, потрескавшимися фресками в церквах и женщинами в черном, которые смотрели в море сквозь листья виноградных лоз и олив. Вряд ли какая-нибудь американка могла бы так усмехнуться.

— Я тебе ничего не указываю. Мне только надо знать, чего ты от меня хочешь.

— Я тебе предложила работу…

— О, черт! Работу!

Он стоял покачиваясь, опечаленный, словно находился на палубе корабля, которому вот-вот придется выброситься на берег. Потом взял тужурку и сделал несколько шагов к двери, и Зас весело поспешил за ним. В душе у Коя был лед.

— Работу! — с сарказмом произнес он еще раз.

Она не тронулась со своего места перед окном.

Ему показалось, в глазах ее мелькнул страх. Хотя при таком освещении нельзя быть уверенным.

— Возможно, они думают, — сказала она, тщательно взвешивая каждое слово, — что речь идет о сокровище, и тому подобное. Но это не сокровище, а тайна. Тайна, которая, вероятно, в наше время никому не интересна, но для меня она важнее всего. Поэтому я и занимаюсь этим.

— Кто они?

— Не знаю.

Кой подошел к двери. Глаза его на мгновение задержались на чеканном серебряном кубке.

— Приятно было познакомиться.

— Подожди.

Он внимательно посмотрел на нее. Словно игрок с паршивыми картами на руках, который прикидывает, что за карты у противника.

— Не уходи, — сказала она. — Это полная ерунда.

Кой надел тужурку.

— Возможно. Попробуй докажи.

— Ты мне нужен.

— Безработных моряков и без меня хватает.

И водолазов. Среди них немало таких же дураков, как я.

— Мне нужен именно ты.

— Ты знаешь, где я живу.

Он медленно открыл дверь. В душе у него была смерть. Все то время, которое потребовалось, чтобы закрыть дверь, он ждал, что она кинется к нему, схватит за руку, заставит посмотреть ей в глаза, скажет хоть что-нибудь, чтобы задержать его. Возьмет его лицо в свои ладони, поцелует его долгим, настоящим поцелуем, и тогда плевать ему на разноглазых далматинцев и меланхоличных недомерков, тогда он будет готов с головой погрузиться вместе с ней, с капитаном Хаддоком и самим чертом-дьяволом в поиски «Единорога», или «Деи Глории», или любой, самой невообразимой фантазии. Но она стояла, облитая со спины золотистым светом, не шевелясь, не произнося ни слова. Кой опомнился уже на лестнице, услышав, как жалобно скулит Зас, оплакивая разлуку. Он чувствовал чудовищную пустоту в груди и под ложечкой, неприятное подрагивание икр. Его подташнивало, и на первой же площадке он прислонился к стене, поднес ко рту руки и увидел, что они дрожат.

Суша, пришел он к выводу после долгих размышлений, это не что иное, как широкая коалиция, существующая с единственной целью — досаждать моряку: здесь и пики, не отмеченные на картах, и рифы, и песчаные отмели, и мысы, окруженные предательскими банками, а кроме того, суша населена множеством чиновников, таможенников, капитанов портов, полицейских, судей и веснушчатых женщин. Погруженный в столь мрачные размышления, Кой целый вечер бродил по Мадриду.

Ему сопутствовали потерпевшие поражение герои кинофильмов и романов — Орсон Уэллс из «Шанхайской дамы», Еэри Купер из «Тайны затерянного корабля», Джим, за которым из порта в порт следует призрак «Патны». Разница была лишь в том, что не было ни Риты Хейворт, ни капитана Марлоу, чтобы ободрить его словом, так и шел он среди людей, молчаливый и рассеянный, засунув руки в карманы синей тужурки, останавливаясь перед красными светофорами и переходя улицы на зеленый свет, и был он такой же серый и бесцветный, как все остальные. Он вдруг почувствовал себя неуверенным, жалким и вообще не на своем месте. Он жадно поглощал пространство, стремясь найти пирс, порт, где надеялся обрести утешение в привычном — в запахе моря и плеске волн о причалы; но только когда на площади Сибелес он замедлил шаг, не зная, в какую сторону свернуть, до него вдруг дошло, что в этом огромном шумном городе моря нет. Это неприятное открытие настолько ошарашило его, что он покачнулся и даже зашатался, ему пришлось сесть на скамейку возле ограды парка, и двое военных в красных беретах, в форме с портупеей и с винтовками на ремнях, подозрительно покосились на него. Позже, когда он снова пустился бродить по городу и когда небо, открывающееся в западной стороне проспектов, начало краснеть, а в противоположной стороне все помрачнело и посерело и обозначились силуэты зданий, где загорались первые огни, его отчаяние перешло во все возрастающий гнев — это была едва удерживаемая ярость, в которой смешалось презрение к собственной персоне, отражавшейся в витринах, и бешенство, вызванное всеми этими прохожими, которые задевали его, толкали, когда он останавливался, нелепо жестикулировали, говоря по мобильникам, мешали ему спокойно пройти своими огромными пакетами из супермаркетов и сами двигались по-дурацки, то прибавляя шагу, то останавливаясь групками поболтать. Несколько раз он отвечал на толчки тем же и вдруг заметил, что возмущенное выражение лица очередной жертвы его настроения, — когда этот человек уловил ожесточенность Коя, его злой, угрожающий взгляд, мрачный, как приговор трибунала, — стало настороженным и удивленным. Никогда в жизни он не был настолько похож на неприкаянного Летучего Голландца — даже в тот день, когда комиссия по расследованию на два года отлучила его от моря.

Через час Кой уже был пьян, причем вовсе не заботился предварительно о цвете напитка. Он вошел в ближайший погребок на площади Санта Ана и, указав пальцем на старую бутылку «Терри Столетнего», чей праведный сон, наверное, лет пятьдесят никто не тревожил, удалился в угол вместе с нею и бокалом. Коньяк крепко шибает в голову, сказал Торпедист, после того как, стоя на коленях, вывернулся наизнанку и уже мог судить с пониманием дела.

Смертельный случай. Однажды, в Порт-Лимоне, Торпедист накачался бренди «Дуке де Альба» и полностью отключился, находясь на маленькой шлюшке, которая криками призывала на помощь, чтобы с нее сняли эти сто килограммов, не то они вот-вот раздавят ее; потом, когда он очнулся в своей каюте — а доставлять на судно его пришлось на фургончике, — он провалялся балластом трое суток с разлитием желчи, обливаясь холодным потом и умоляя прикончить его из милосердия. У Коя в этот вечер не было ни шлюшки, на которой можно было бы повиснуть, ни судна, на которое можно было бы вернуться, ни друзей, которые доставили бы его на место — на фургончике или просто пехом: Тукуман был неизвестно где, а галисиец Ньейра упал с трапа танкера, он всего только месяц проработал лоцманом в Сантандере и получил разрыв печени и селезенки, — но Кой все равно отдал должное коньяку, раз за разом прокатывая его по горлу, пока все не начало несколько отдаляться, пока язык, руки, сердце и ноги не перестали болеть, пока Танжер Сото не превратилась во всего лишь одну из тысяч женщин, которые каждый день рождаются и умирают в огромном мире, и пока он не увидел, что рука его, которая подносит бутылку к бокалу, движется как в замедленной съемке.

В бутылке оставалась половина, чуть ниже ватерлинии, когда Кой, сохранивший все-таки некоторую предусмотрительность, прекратил пить и огляделся.

Крен, хоть и небольшой, был определенно заметен, но тут он понял, что это он сам смотрит с такой точки, так как его голова лежит на столе. И подумал, что нет ничего более идиотского, чем в одиночку напиваться на людях. Тогда он медленно поднялся и вышел на улицу. Он шагал, стараясь скрыть свое опьянение, и, чтобы идти по прямой, параллельно бордюру тротуара, ориентировался плечом по стенам домов. На воздухе ему стало легче. Он остановился у памятника Кальдерону, сел на скамейку, упершись руками в колени, и затуманенными глазами стал разглядывать прохожих. Он увидел вчерашнюю троицу нищих с собачонкой, они сидели прямо на земле и распивали что-то из литровой бутылки, а Робокоп у входа в отель «Виктория» наблюдал за ними. В ответ на предложение какого-то алжирца купить гашиша Кой только покачал головой — с меня и так достаточно, приятель, — встал и пошел в пансион уже более твердой походкой.

К этому времени «Терри» уже несколько разбавился в его крови, моче или в чем-то там еще, и он уже мог воспринимать то, что видит. И благодаря этому он заметил далматинца, того самого, из Барселоны, с седым хвостиком и с разноцветными глазами, он сидел за столиком в баре у самой двери, положив ногу на ногу, и со стаканом виски в руке поджидал Коя.

— Вам надо все взвесить, — подытожил далматинец. — Все они хотят, чтобы мы к ним привязались.

Точнее, они хотят, чтобы мы хотели привязаться к ним. Но главное, они хотят, чтобы мы за это платили.

Своими деньгами. Своей свободой, своими мыслями… Поверьте, в их мире не существует слова «даром».

Он по-прежнему как ни в чем не бывало сидел со стаканом виски в руке, а Кой сидел напротив перед стаканом тоника со льдом и с лимоном, к которому даже не притронулся. Удивление его давно прошло, и теперь он с интересом слушал. Коньяк еще мягко перекатывался по его жилам. Иногда далматинец, позвякав кубиками льда, заглядывал в свой стакан и задумчиво подносил его ко рту, отхлебывал глоток и продолжал свою речь. Кой убедился, что в его испанском действительно звучал какой-то иностранный акцент, что-то среднее между андалусским и английским.

— И позвольте, я вам скажу одну вещь: уж если женщина что-нибудь вбила себе в голову, то нет человека… Я знаю, что говорю. Когда женщина в конце концов принимает решение, любое решение, она становится неумолимой. Клянусь вам. Я видел, как они лгут… Господи боже. Клянусь, женщина может хладнокровно лгать, разговаривая с мужем по телефону, и при этом лежать в моей постели. Просто невероятно.

Напротив находился магазин манекенов, и Кой изредка поглядывал на витрину. Под ее огнями поблескивала синтетическая плоть — голые тела в разных положениях, одни сидят, другие стоят, одни в париках, другие с лысым черепом, женщины и мужчины без гениталий. На полке ухмылялись головы без тел. У женских манекенов были груди с острыми сосками. А одной из них оформитель, то ли из чувства юмора, то ли из ханжеских побуждений, то ли по сознательной или бессознательной классической реминисценции, согнул одну руку в локте и стыдливо прижал ладонь к груди, а второй прикрыл срамное место — Венера, выходящая из раковины, но в виде андроида-репликанта серии «Нексус-6» из фильма «Бегущий по лезвию бритвы».

— А она тоже лежала в вашей постели?

Далматинец взглянул на Коя чуть ли не укоризненно. Его гладко зачесанные назад волосы были перехвачены черной резинкой. Ворот белой рубашки с пуговками на уголках воротника он не застегнул, галстука на нем не было. Кожа загорелая, но не чересчур. Безупречные туфли, удобные, хорошей кожи. На левом запястье дорогие часы, тяжелые, золотые. Золотые перстни. Руки с ухоженными ногтями.

Еще один перстень на мизинце правой руки, массивный, тоже золотой. В открытом вороте рубашки видны цепочки того же металла, с медальками и старинным испанским дублоном. Из рукавов пиджака выглядывают золотые запонки. Не человек, а витрина Картье, подумал Кой. Если все это расплавить, можно пару слитков отлить.

— Нет… Конечно нет, — далматинец был вроде бы искренне шокирован. — Не знаю, зачем вы так говорите. Мои отношения с ней…

Он умолк, словно то, о чем шла речь — о чем бы она ни шла, — было очевидным. Спустя мгновение он понял, что это вовсе не очевидно, и, позвякав кубиками льда, но так и не отпив из стакана, он ввел Коя в курс дела. Точнее, он ему изложил версию этой истории по Нино Палермо. Нино Палермо — это он сам, и потому ценность его версии была весьма относительной. Но он был единственным, кто собирался хоть что-то рассказать Кою, а более аутентичной версии Кой не знал и вряд ли когда узнает.

Поэтому он сидел и внимательно слушал, отводя глаза на витрину с манекенами, только когда Палермо слишком долго смотрел на него то зеленым, то карим глазом — уж слишком смущала Коя эта разноцветность. Он узнал, что Нино Палермо — владелец «Deadman's Chest», фирмы, которая занимается подъемом затонувших судов и спасением на море и зарегистрирована в Гибралтаре. Может быть, Кой слыхал о «Deadman's Chest», когда в прошлом году поднимали паром «Мыс Европа», который затонул в заливе Альхесирас с пятьюдесятью пассажирами.

Или, если говорить о другой стороне его деятельности, — это он прибавил после некоторой паузы, — лет пять назад, в связи с выкупом «Сан Эстебана», галеона с грузом мексиканского золота, обнаруженного у флоридских островов. Или позднее, когда напротив скалы Кальпе нашли римский корабль со статуями и керамикой.

Тут Кой громко произнес:

— Искатель сокровищ, — и далматинец криво улыбнулся, так что только в одном углу рта показался один-два зуба, но потом подтвердил — да, в определенном смысле.

Сокровище — понятие относительное, тут все по-разному бывает… И кроме того, друг мой, не вес то золото, что блестит. Бывает, как раз то, что не блестит, и оказывается чистым золотом. Бросив еще несколько неоконченных фраз, он переменил позу, потом снова закинул ногу на ногу, опять позвякал кубиками льда, но на сей раз сделал большой глоток, так что лед остался на мели.

— Это не авантюра, а работа, — сказал он с расстановкой, словно решил сделать все от него зависящее, чтобы Кой все-таки понял его. — Одно дело если человек ходит в кино или желает жить так, словно он сидит в четырнадцатом ряду со своей девушкой и жует поп-корн, и совсем другое — профессионально и серьезно вкладывать деньги, вести исследования и производить работы с прицелом на будущее… Я работаю на себя и своих компаньонов, собираю необходимый капитал, достигаю результатов и делю дивиденды, отдавая кесарю… Это понятно. Государство, законы, налоги… К тому же подарки музеям, разным учреждениям… И все такое.

— Но и вам кое-что перепадает.

— Разумеется. Я стараюсь, чтобы перепадало.

Еще бы! Знаете, деньги у меня есть. Конечно, я рискую деньгами компаньонов, но и своими тоже. На меня работают юристы, исследователи, опытные водолазы. Я — профессионал.

Сказав это, он помолчал — оценивал произведенное впечатление, впившись в Коя своими разноцветными глазами. Но вряд ли он мог подумать, что достиг эффекта, так как лицо Коя оставалось безразличным.

— Проблема состоит в том, — продолжал он, — что в этой моей работе необходима. — Не пойдешь же каждому рассказывать всю свою жизнь. Поэтому действовать приходится с оглядкой. Я не имею в виду ничего незаконного, но иногда… В общем, вы понимаете. Ключевое слово — благоразумие.

— А какое отношение ко всему этому имеет благоразумие?

Палермо сказал, какое, и пока он говорил, лицо его стало жестким, во взгляде появилась злость, она же исказила его губы. Кой заметил, что он сжал кулак, кулак той руки, на мизинце которой было массивное золотое кольцо, и Кой расхохотался бы при виде такого проявления гнева, если бы уже не заинтересовался настолько тем, что собеседник рассказывал ему с такой горечью и раздражением, почти граничившим с агрессивностью. Он нащупал след.

Поиски старинных затонувших кораблей всегда начинаются с самого простого следа, иной раз нелепого, и он… Бог ты мой. Случай в лице библиотечной ищейки по имени Корсо, который снабжал его старинными морскими картами, лоциями и прочими материалами — бессовестный, надо сказать, тип, из ряда вон, и стоил чертовски дорого, — предоставил ему книгу 1803 года о деятельности ордена иезуитов на море. Книга называлась «Черный флот. Иезуиты в Западных и Восточных Индиях», а написал ее Франсиско Хосе Гонсалес, библиотекарь морской обсерватории Сан-Фернандо. В этой книге Палермо и нашел «Деи Глорию».

— Там было… Боже мой. Я сразу понял. Человек сразу понимает, когда ему повезло. — Он почесал нос большим пальцем. — Я это носом чую.

— Вы, наверное, имеете в виду сокровище.

— Я имею в виду корабль. Хороший, старинный и красивый корабль. Сокровище — это потом, да и то если будет. Но не думайте, что… оно обязательно.

Нет, это не то слово.

Он опустил голову, разглядывая свой большой перстень. И тут Кой впервые рассмотрел его. Перстень, видимо, был сделан из старинной монеты.

Может, арабской, а может, турецкой.

— Море покрывает две трети земного шара, — вдруг сказал Палермо. — Вы представляете, сколько всего там скопилось за последние три-четыре тысячи лет? Пять процентов всех судов, которые когда-либо выходили в море… Я вам точно говорю. По меньшей мере пять процентов находятся на дне. Самый потрясающий музей — честолюбие, трагедия, память, богатство, смерть… Предметы, которые стоят денег, если их поднять, но и… Понимаете — одиночество, тишина. Только тот, у кого мурашки пошли по коже от ужаса при виде темного силуэта затонувшего корабля…. А этот зеленоватый сумрак там, внизу, если вы понимаете, о чем я… Вы понимаете, о чем я?

В Коя впились оба глаза — и зеленый, и карий, внезапно разгоревшиеся то ли лихорадочным, то ли угрожающим блеском, а может, и тем и другим вместе.

— Я знаю, о чем вы говорите.

Нино Палермо слегка улыбнулся ему с одобрением и рассказывал дальше. Он всю жизнь совался в воду, сначала за чужой счет, потом за свой собственный. Он бывал на обросших кораллами обломках судов в Красном море, нашел груз византийского стекла неподалеку от Родоса, искал фунты стерлингов на «Карнатике», а в Ирландии получил две сотни дублонов, три золотые цепи и распятие с драгоценными камнями, найденные на галеоне «Герона». Участвовал в работе команд на торговых кораблях «Гвадалупе» и «Голоса» и с Мэлом Фишером на «Аточе».

Но, кроме того, нырял к призрачным кораблям затонувшего флота у острова Мартиника, напротив Монте-Пеладо, был на затонувшей «Йонгале» в Змеином море и на «Андреа Дориа» в Атлантике. Видел «Ройал Оук» кверху килем на дне Скейп-Флоу и винт корсара «Эмдем» у Кокосового атолла. И на глубине двадцать метров в призрачном золотисто-голубом освещении — полураспавшийся скелет немецкого летчика в кабине «Фокке-Вульфа», покоящегося на дне неподалеку от Ниццы.

— Ведь не скажешь, что у меня нет профессиональной биографии.

Он замолчал, жестом подозвал официанта и заказал себе еще виски, а Кою — тоника, хотя он и к первому стакану не притронулся. Этот уже согрелся, сказал Палермо. Искать на дне — это его образ жизни и его страсть, продолжил он с вызывающим видом, словно говоря, попробуй, мол, докажи обратное. Но не все затонувшие корабли, добавил он, представляют интерес; уже в древности греческие ныряльщики много чего разыскали. И потому интереснее всего те кораблекрушения, после которых не осталось выживших: эти корабли остаются нетронутыми, поскольку нет точной информации о том, где они затонули. А теперь Палермо вышел на новый след. Отличный, нетронутый след в старинной книге. Это еще одна тайна, это — вызов и возможность найти ответ.

— И тогда, — он поднял свой стакан так, словно хотел бросить его кому-то в лицо, — я совершил ошибку. — Понимаете? Я связался с этой лисой.

Второй нетронутый стакан с тоником согрелся, как и первый. Пары «Терри» еще несколько рассеялись, в голове у Коя прояснилось, и он уже был в курсе изнанки этой истории. Или по крайней мере той версии, которую ему преподнес Нино Палермо, гражданин Великобритании, проживающий в Гибралтаре, владелец фирмы «Deadman's Chest», занимающейся подводными работами и спасением на море.

Полгода назад Палермо в поисках информации отправился в мадридский Морской музей, что и прежде делал не раз. Он хотел убедиться в том, что некая бригантина, которая вышла из Гаваны и не достигла пункта назначения, действительно потерпела крушение возле испанских берегов. На судне, видимо, не было ценного груза, однако кое-что не могло не заинтересовать: например, название «Деи Глория» встречалось в письмах, конфискованных во время изгнания ордена иезуитов при Карле III, о чем, как узнал Палермо, упомянул библиотекарь обсерватории Сан-Фернандо в своей книге о кораблях и мореходстве иезуитов. А он сам сопоставил цитату из этой книги: «но Господь в своей справедливости не попустил, чтобы „Деи Глория“ достигла пункта назначения с теми людьми и той тайной, что были на ее борту», — с описью документов севильского Архива Индий, архива в Висо-дель-Маркес и мадридского Морского музея… Сошлось. Удача. В каталоге Морского музея значился рапорт из Картахены, датированный февралем 1767 года, «о гибели бригантины „Деи Глории“ в бою с корсарской шебекой, предположительно называвшейся „Черги“». Это привело Палермо в Морской музей, к Танжер Сото, которая — будь проклят тот час и ее должность — заведовала этим отделом. После первого прикидочного разговора они пошли обедать в арабский ресторан «Аль-Муния» на улице Реколетос. Там за кускусом из барашка с овощами он кое-что весьма убедительно ей рассказал. Конечно, не открывая всего. Он старый воробей, понимает, что к чему. Он только едва коснулся, как бы между прочим, вопроса о «Деи Глории».

И — будь проклята эта образованная, компетентная, любезная ведьма — она обещала ему помочь. Так и сказала: я вам помогу. Сделаю вам копию этого документа, если он еще в нашем хранении, и все такое прочее. Я вам позвоню, сказала эта чертовка. И — ни звука, бог ты мой. Ни звука. Прошло уже несколько месяцев, и она не только не позвонила, но и пустила в ход все свое влияние в министерстве Военно-морского флота, чтобы лишить его доступа к архивам музея, даже к тем документам, которые касаются пребывания бригантины в Гаване, — он в конце концов нашел их в описи морского архива Висо-дель-Маркес, но не смог с ними работать, потому что, сказали ему там, с этими документами работают в министерстве обороны. Палермо, разумеется, руки не сложил. Он знал входы-выходы, и денег у него было достаточно. Он вел свое параллельное расследование, и теперь ему достоверно стало известно, что бригантина затонула неподалеку от Картахены и на ее борту был груз чрезвычайной важности — или пассажиры, или какие-то предметы. И преследование «Черги» — «Шерги» по-английски — британской корсарской шебеки с алжирской припиской, которая затонула в то же время и в тех же водах, — не было, возможно, случайным. Палермо много раз пытался переговорить с Танжер Сото и потребовать объяснений, но не тут-то было — в ответ он получал только глухое молчание. Она ловко ускользала от преследования, или ей просто везло, как тогда, в Барселоне, когда между ними встал Кой. Палермо — ну и дурак же я был — наконец-то понял, что она не только водит его за нос, но и втихую предпринимает собственные усилия. Это подозрение переросло в уверенность, когда на аукционе он увидел, что она охотится за Уррутией.

— Эта тихоня, — сказал Палермо, — решила… Бог ты мой. Ну, вы понимаете… Оставить «Деи Глорию» себе.

Кой кивнул головой, хотя на самом деле еще не переварил услышанное.

— А разве вы не знаете, — заметил он, — что она работает от Морского музея?

Палермо как бы против воли издал короткий хриплый смешок — Я тоже так думал. Но сейчас… Она из тех, кто кусает исподтишка.

Кой, все еще озадаченный, потер нос.

— А если так, то доложите ее начальству, и вся ее затея рухнет.

Палермо опять позвякал кубиками льда.

— Но тогда рухнет и моя… Я не такой дурак.

Он снова криво ухмыльнулся, показав два акульих зуба. Он улыбается как акула, завидевшая в полуметре от себя кальмара, подумал Кой.

— Это как гонки, понимаете? — добавил Палермо. — У меня шансов больше… Бог ты мой. Я был неосторожен, и она получила преимущество. Но такое преимущество… В общем, я отвоевал проигранное.

И отвоюю еще больше.

Кой пожал плечами.

— Желаю удачи.

— Отчасти моя удача зависит от вас. Мне достаточно посмотреть на человека, чтобы… — Палермо подмигнул карим глазом. — Ну, вы меня понимаете.

— Вы ошибаетесь. Я не понимаю.

–., чтобы узнать, сколько он стоит.

Кою не понравился устремленный на него взгляд. А может, ему пришлась не по душе доверительная, сообщническая интонация, с которой собеседник произнес последние слова.

— Со мной это не пройдет, — ответил он холодно.

— Не скажите.

Игривый тон не улучшил положения. Кой почувствовал, что его неприязнь снова оживает.

— И тем не менее. — Он постарался скривить рот пооскорбительнее. — И правда, почему бы вам не попробовать и не объединить усилия? Судя по всему, вы с ней два сапога пара.

Палермо, видимо, совсем не обиделся. С полным хладнокровием он оценивал предложение Коя.

— А почему бы и нет, — сказал он. — Хотя сомневаюсь, что она пойдет на это. Ей кажется, что все козыри у нее.

— Уже не все. Валета, во всяком случае, она потеряла.

И снова перед ним акулья улыбка. На сей раз вполне ожидаемая, от чего приятнее она не стала.

— Вы серьезно? — Палермо, явно заинтересованный, размышлял: —…вы больше не с ней?

— Конечно, серьезно.

— Это будет нескромный вопрос, если я спрошу вас почему?

— Я только что сказал: она ведет нечистую игру.

Почти как вы. — Тут Кой припомнил недомерка:

— И скажите вашему карлику-меланхолику, чтобы он успокоился. Я не буду бить ему морду, если встречу еще раз.

Палермо, собравшийся было отхлебнуть виски, посмотрел на Коя поверх стакана:

— Какой еще карлик?

— Хоть вы-то не прикидывайтесь. Вы прекрасно знаете, о ком я говорю.

Палермо так и не поднес стакан к губам, хитро прищурив свои разноцветные глаза.

— Поймите меня правильно…

Палермо начал говорить, но, подумав как следует, умолк якобы для того, чтобы отхлебнуть из своего стакана. Поставив стакан на стол, он сменил тему:

— Не могу поверить, что вы с ней расстались.

Теперь настала очередь Коя улыбаться. Но я все равно не могу так ухмыляться, как подначивает меня этот тип. Наверняка у меня не получится такой акульей морды, разве что на треску буду смахивать.

— Я и сам себе не совсем верю, — сказал он.

— Вернетесь в Барселону? У вас проблемы?

— Вот еще, — скучливо отмахнулся он. — Что, вас тоже интересует моя биография!?

Палермо поднял левую руку, словно ему в голову пришла ценная мысль. Он вынул визитку из толстого бумажника, набитого кредитными карточками, и что-то написал на ней. Кой посмотрел на визитку, прежде чем положить ее в карман: «Нино Палермо. Deadman's Chest Ltd. 42b, Main Street. Gibraltar». Ниже он приписал телефон мадридского отеля.

— Возможно, я сумею быть вам полезным, как-то компенсирую… — Палермо сделал паузу, откашлялся, отпил еще глоток и быстро взглянул на Коя. — Около сеньориты Сото мне нужен человек…

Он не договорил, давая собеседнику время самому завершить эту фразу. Секунду Кой, не двигаясь, смотрел на него. Потом наклонился вперед, упершись ладонями в стол.

— А пошел ты в задницу.

— Простите?

Палермо хлопал глазами, он словно бы ожидал совсем другого. Кой начал подниматься из-за стола и с тайным удовольствием отметил, что Палермо чуть сдвинулся назад.

— А то, что сказал. В задницу В жопу. Разве я не ясно выразился? — Ладони, упиравшиеся в стол, сжались в кулаки. — И все вы туда отправляйтесь — ты, карлик твой, «Деи Глория». И она тоже.

Палермо не отрывал от него взгляда. Зеленый глаз казался холоднее и внимательнее, чем несколько расплывчатый карий — как будто одна половина его тела испытывала страх, а вторая расчетливо выжидала.

— Подумайте хорошенько, — сказал Палермо и положил руку Кою на рукав, словно хотел не то убедить его, не то удержать. Это была рука с перстнем из золотой монеты, и Кой набрякшими мышцами предплечья с отвращением почувствовал его прикосновение.

— Уберите руку, — сказал он, — или я оторву вам голову.

V

Нулевой меридиан

Установив исходный меридиан, определяют географические координаты любых основных точек по широте и долготе.

Мендоса-и-Риос «Трактат по мореходству»

Он спал всю ночь и еще часть утра. Он спал так, словно во сне и была жизнь, или наоборот — словно хотел как можно дольше держать эту самую жизнь на отдалении и, просыпаясь, упрямо хотел продлить это состояние. Он вертелся в постели, крепко зажмурив глаза, чтобы не видеть светлого прямоугольника на стене. Еще в полусне он увидел этот прямоугольник и впал в отчаяние — световое пятно было совершенно неподвижным и только с течением времени почти незаметно перемещалось по стене. И, если не присматриваться, казалось таким же неподвижным, как и все на суше; еще не вспомнив, что он находится в номере пансиона в четырехстах километрах от ближайшего морского побережья, он уже понял — или почувствовал, — что и в этот день не суждено ему проснуться на борту корабля: на корабле свет из иллюминатора все время слегка колышется сверху вниз, слева направо, а тихое урчание машины — р-нн, р-нн — передается на переборки покачивающегося на волне судна.

Он быстро и без удовольствия принял душ — после десяти утра в этом пансионе из кранов текла только холодная вода — и, не побрившись, вышел на улицу в джинсах и чистой рубашке, накинув на плечи тужурку. Он шел в офис компании «Ренфе» за обратным билетом в Барселону. По дороге он выпил кофе, купил газету, которую выкинул, едва перелистав, и без определенного курса направился к центру города, потом уселся на скамейку на одной из тех маленьких площадей старого Мадрида, откуда видны деревья за оградой старинного монастыря, дома, в которых балконы уставлены цветочными горшками, а просторные подъезды с консьержками насквозь пропахли кошками. Пригревало солнце, располагая к приятной праздности. Он вытянул ноги и вынул из кармана потрепанную книжку — «Корабль мертвых» Б. Травена в мягкой обложке, которую все-таки купил на развале на улице Мойано. Какое-то время он пытался сосредоточиться на чтении, но как раз в ту минуту, когда хитроумный моряк Пип-пип, сидя на молу, воображает, что видит в открытом море «Тускалусу», которая возвращается домой. Кой закрыл книжку и сунул ее в карман. Слишком далеко был он от этих страниц.

Слишком был он унижен и опозорен.

Он поднялся и не торопясь направился обратно на площадь Санта Ана, мрачное его лицо казалось еще мрачнее от двухдневной щетины на подбородке.

Вдруг он почувствовал что-то неприятное в желудке и вспомнил, что ничего не ел уже целые сутки. Он зашел в бар, съел кусок тортильи, выпил рюмку каньи и после двух вернулся в пансион. До поезда оставалось полтора часа, вокзал Аточа был совсем рядом, он мог дойти туда пешком, а потом на электричке добраться до нужного ему вокзала Чамартин и потому спокойно собирал вещи: книжку Травена, чистую рубашку и грязную рубашку, которую он сунул в полиэтиленовый пакет. Туалетные принадлежности он завернул в рабочие штаны цвета хаки и положил все это в холщовую сумку. Надел теннисные туфли, а старые морские мокасины тоже упаковал. Каждое движение он делал с той методичной точностью, с которой когда-то прокладывал курс, хотя будь он проклят, если в этот момент в голове у него был какой-то курс: он просто старался сосредоточиться на том, что делает, чтобы не думать. Он спустился вниз, заплатил по счету и вышел на улицу с сумкой на плече. На площади, куда отвесно падал яркий солнечный свет, он прищурился и остановился, чтобы приложить руку к желудку, в котором камнем лежал тот кусок тортильи. Он взглянул в одну сторону, потом в другую и пошел дальше. Саркастическая ассоциация привела на ум «Ночь самбы в испанском порту». Там говорилось: сначала песня, потом вино, а в конце концов — одинокий плач гитары. Он просвистел полкуплета, сам не понимая, что делает, и умолк. Запомни, сказал он себе, и никогда больше в своей сволочной жизни не пой эту самбу. Он посмотрел на землю и увидел, что тень, бежавшая впереди него, тряслась, словно от смеха. Из всех недоумков мира — а, наверное, в мире их хватает — она выбрала именно тебя. Хотя это было не совсем так В конечном счете, это он ей навязывался, сначала в Барселоне, потом здесь, в Мадриде.

А ведь мышей никто не заставляет, прочитал он где-то. Никто не заставляет мышей куражиться и лезть в мышеловку А если еще точно знаешь, что в этом мире встречный ветер дует куда чаще, чем попутный.

Он дошел до угла, и вдруг из пансиона выскочила горничная и побежала за ним: сеньор Кой, сеньор Кой! Вас просят к телефону.

— Сволочи, — сказала Танжер Сото.

Она была девушка выдержанная, и в ее голосе едва слышалась легкая дрожь, нотка неуверенности, которую она старалась скрыть, произнося слова особенно четко. На ней еще был деловой костюм, юбка и жакет, она стояла, прислонившись к стене своей гостиной, сложив руки на груди, и, опустив голову, смотрела на тело Заса. По лестнице Кой поднимался с двумя полицейскими в форме, третий находился в квартире и укладывал в свой чемоданчик принадлежности для снятия отпечатков пальцев, его фуражка лежала на столе, из радиотелефона на поясном ремне доносился приглушенный шум переговоров. Со всеми предосторожностями полицейский осматривал квартиру. Полного разгрома не было — только выдвинуты ящики, сброшены на пол бумаги и книги, с системного блока снят кожух, провода отсоединены.

— Воспользовались тем, что я была на работе, — прошептала Танжер.

Кроме легкой дрожи в голосе, ничто не выдавало в ней слабости, она выглядела просто мрачной. Веснушчатая кожа побледнела, глаза были сухие, выражение лица твердое, пальцы впились в предплечья так, что побелели косточки. Она не отводила глаз от собаки. Зас лежал на боку с остекленевшими глазами, изо рта у него свисала ниточка белой пены, уже начавшей подсыхать. Полиция считала, что замок была взломан, а перед тем как полностью открыть дверь, преступники бросили собаке кусок мяса, отравленного каким-нибудь быстродействующим ядом, вроде этиленгликоля. Преступники знали, что искать и что они найдут. Бесполезного ущерба они не причинили, вынули бумаги из ящиков, забрали все дискеты и сняли жесткий диск с компьютера.

Действовали с точным прицелом. Профессионалы.

— Зачем было убивать Заса? — сказала Танжер. — Зас не сторожевая собака… Он со всеми хотел только поиграть…

На последних словах голос ее дрогнул, но она сразу же взяла себя в руки. Дактилоскопист закончил собирать свой чемоданчик, надел фуражку, попрощался и, перед тем как уйти, сказал, что за собакой приедут работники муниципальной службы. Кой запер дверь — он проверил: замок все-таки работал, — но поглядел на Заса и снова приоткрыл ее, словно запирать дом, пока в нем еще находится тело собаки, почему-то не правильно. Когда он направился в ванную, Танжер по-прежнему неподвижно, опершись на стену, стояла в гостиной. Он вернулся с большим полотенцем в руках и наклонился над Засом. Несколько мгновений он с нежностью смотрел в его мертвые глаза, вспоминая, как еще вчера пес лизал ему руку, как махал хвостом в ожидании ласки, какой преданностью и умом светились эти глаза. Внутри у Коя все сжималось — он испытывал глубокую печаль, жалость и в то же время неловкость от того, что его захлестнули такие ребяческие чувства, про которые любой взрослый давно забыл, или так он, во всяком случае, думает. Кою казалось, что с Засом он потерял недавно приобретенного молчаливого друга, одного из тех друзей, которых не ищут, потому что они сами выбирают тебя. Он думал, что такая печаль неуместна: он и видел-то пса всего пару раз, и у него не было никаких оснований верить в его преданность или горевать о его смерти. И все-таки он горевал, в носу и глазах пощипывало. Беззащитность, одиночество и неподвижность бедного пса он ощущал, как что-то очень личное. Может, Зас даже приветствовал своих убийц веселым помахиванием хвоста в ожидании доброго слова или ласки.

— Бедный Зас, — шепнул он.

Прощальным жестом он дотронулся до его золотистой головы и накрыл Заса полотенцем.

— Он умер в одиночестве, — сказал Кой.

— Все мы умираем в одиночестве.

Он провел у нее весь день и часть вечера. Сначала, когда муниципальные служащие уже увезли собаку, он сидел на софе и смотрел, как она ходит туда-сюда, наводя порядок. Он смотрел, как она молча складывает бумаги в стопки, ставит книги на полки, закрывает ящики, как стоит перед раскуроченным компьютером, упершись руками в бедра, и задумчиво оценивает нанесенный урон. Ничего непоправимого, сказала она в ответ на один из немногих вопросов, которые он задал ей в самом начале. Потом снова занялась уборкой, пока не привела все в порядок Под конец она опустилась на колени рядом с тем местом, где лежал Зас, и мокрой тряпкой стерла с ковра высохшие следы белой пены. Все это она делала сосредоточенно, размеренно, мрачно, как будто работа помогала ей контролировать свои чувства, преодолевать ту тьму, которая грозила захлестнуть ее с головой. Когда она наконец поднялась и огляделась, проверяя, все ли теперь в порядке, золотистые волосы закрывали ее лицо до самого подбородка, оставляя на виду лишь нос и покрытые веснушками скулы. Она подошла к столу и взяла пачку «Моряка».

— Вчера я разговаривал с Нино Палермо, — сказал Кой.

Она вроде бы и не удивилась. И даже ничего не сказала. Так и стояла у стола, поддерживая локоть той руки, в которой держала сигарету, ладонью другой.

— Он сказал мне, что ты его обманула, — продолжал он. — И что хочешь обмануть и меня.

Он ожидал, что она либо станет извиняться, либо обругает его, либо обольет презрением, но она просто молчала. Дым ровно поднимался к потолку.

Ни единой спирали, подумал он. Никакого волнения, вообще никакой реакции.

— Ты работаешь не на музей, — произнес он с расстановкой. — Ты работаешь на себя.

И вдруг он понял, на кого она похожа — на женщин с некоторых полотен. Тот же непроницаемый взгляд, который рождает беспокойство у любого мужчины. И уверенность в том, что этим женщинам известны вещи, о которых они не говорят, но если достаточно долго постоять у картины, то начинаешь интуитивно чувствовать эту тайну в их неподвижных зрачках. Превосходство, неодолимое и мудрое.

Понимание жизни, идущее от начала времен. И снова — как тогда, когда он впервые был у нее дома, — его донимала мысль, что бывают и девочки с таким взглядом, хотя не было у них еще опыта, чтобы обрести его, не было у них и времени, чтобы научиться ему. Наверное, так смотрела Пенелопа, когда после двадцатилетнего отсутствия явился Одиссей и потребовал свой лук.

— Я не просила тебя приезжать в Мадрид, — сказала она. — И не просила, чтобы ты устраивал неприятности себе и мне в Барселоне.

Кой, погруженный в свои мысли, смотрел на нее, открыв рот, и вид у него был довольно дурацкий.

— Это точно, — признал он.

— Ты сам захотел играть в эту игру. Я всего лишь установила правила. А подходят они тебе или нет — дело твое.

Только теперь она пошевелилась — поднесла к губам руку с сигаретой, и между пальцами сверкнул огонек. Потом снова застыла, и дым опять стал подниматься к потолку совершенно ровной струйкой.

— Почему ты мне врала? — спросил Кой.

Танжер тихо вздохнула. Ей все это уже надоедало.

— Я тебе не врала, — сказала она. — Я рассказала тебе ту версию, которая мне была удобнее… Не забывай, я тебя не звала, это мое приключение. И ты не можешь от меня ничего требовать.

— Эти люди опасны.

Прямая струйка дыма закрутилась легкими спиралями — она невесело и негромко рассмеялась.

— Отличный вывод! И большого ума требует, верно?

Она еще посмеялась, но, глянув на мокрое пятно на ковре, умолкла. Синие глаза ее потемнели.

— Что ты теперь собираешься делать?

Она ответила не сразу. Потянулась рукой к пепельнице, чтобы погасить сигарету. И гасила ее тщательно, не слишком нажимая, аккуратно и старательно, пока окурок не потух. И только тогда передернула плечами и вскинула голову.

— То же самое. Искать «Деи Глорию».

Потом медленно прошлась по комнате, проверяя, все ли приведено в порядок. Выровняла ряд «Тинтинов» на книжной полке, поправила фотографию в рамке, на которую Кой время от времени поглядывал: светловолосая девочка-подросток и загорелый улыбающийся мужчина без пиджака. Кой подумал, что она ведет себя так, будто у нее в жилах вода, а не кровь. И тут вдруг она остановилась, задержала дыхание, потом с силой выдохнула, и это был совсем не стон, а скорее хрип ненависти и бешенства. Одновременно она колотила рукой об стол, нанося короткие, резкие удары. Она, видимо, сама была поражена, или ей стало слишком больно. Она замерла, снова задержала воздух в груди, рассеянно глядя на свою руку, как будто не узнавала ее.

— Сволочи, — сказала она совсем тихо.

Она овладела собой, и Кой видел, какого труда ей это стоило. Она глубоко дышала носом, скулы ее напряглись, губы сжались, но она уже снова искала, чтобы еще привести в порядок, словно десять секунд назад ничего не произошло.

— Что они унесли?

— Ничего существенного. — Она по-прежнему оглядывала комнату. — Уррутию я вернула сегодня в музей, у меня остались две хорошие копии сферической карты, с которыми можно работать… Из современных карт они забрали только одну — с карандашными пометками. Были еще кое-какие данные на жестком диске, но ничего особо важного.

Кой чувствовал себя неловко. Ему было бы легче, если бы она плакала, жаловалась, возмущалась… В таких ситуациях мужчины знают, что делать. Или им кажется, что они знают. Во всяком случае, это как в кино — каждый исполняет свою роль.

— Забудь и думать об этом.

Она повернулась к нему с подчеркнутой медлительностью, словно в ее глазах он стал одним из предметов в гостиной, которые надо было поставить на место.

— Послушай, Кой. Я тебя не просила лезть в мои дела. И не просила давать мне советы… Это ясно?

Она опасна, подумал он. Может быть, даже опаснее тех, кто перевернул ее квартиру вверх дном и убил собаку. Опаснее меланхоличного недомерка и далматинца — охотника за сокровищами. Все это произошло, потому что она опасна, и они это знают, а она знает, что они это знают. Она опасна и для меня.

— Ясно.

Он кивнул — не то покорно, не то уклончиво.

Поразительно, но этой женщине ничего не стоило заставить его чувствовать за нее ответственность и в 1-то же время ощущать, что его тут только терпят. Танжер, видимо, было мало его односложного ответа.

Она смотрела на него, как боксер, которому наплевать на гонг и на предупреждения арбитра.

— В детстве я обожала ковбойские фильмы, — неожиданно сказала она.

В тоне ее ностальгических настроений не звучало. Казалось даже, что она слегка посмеивается над собой. Однако она была страшно серьезна.

— А ты их любил?

Он смотрел на нее и не знал, что сказать. Ему нужно было хоть полминуты, чтобы перестроиться, но она не дала ему времени на ответ. Да, видимо, ответа она и не ждала.

— Насмотревшись их, я решила, что существует два типа женщин: одни начинают кричать, когда на них нападают индейцы, а другие берут винтовку и стреляют.

Она говорила не агрессивно, а просто твердо, однако для Коя эта твердость звучала чертовски агрессивно. Она замолчала, и казалось, что она больше ничего не скажет. Но она подошла к фотографии в рамке и прикрыла глаза. Хрипловатым низким голосом она добавила:

— Я хотела быть солдатом и держать в руках винтовку.

Кой потер нос. Потом потянулся к затылку, и так несколько раз. Эти жесты выражали его неуверенность. Интересно, спрашивал он себя, то ли эта женщина читает мои мысли, то ли она сама вкладывает мне их в голову, а потом тасует и выкладывает на стол, как колоду карт.

— Палермо мне предложил работу, — сказал он наконец.

Он задержал дыхание и вытащил из кармана его визитную карточку с номерами телефонов. Повертел в пальцах перед Танжер. Она смотрела не на визитку, а на Коя. И смотрела так пристально, точно хотела увидеть, что делается у него в мозгу.

— И что ты ответил?

— Что я подумаю.

Она едва улыбнулась. Одна секунда на расчеты и две секунды — на недоверие.

— Ты врешь, — решила она. — Если бы это было так, ты не сидел бы сейчас со мной — Голос ее звучал вроде бы немного мягче. — Ты не такой.

Кой отвел глаза, посмотрел в окно, вниз и вдаль.

Ты не такой. Из какого-то пыльного закоулка памяти выплыло, как Брутус из виденной в детстве мультяшки спрашивает Папая, мужчина он или трус, а тот отвечает: «Я моряк». К огромному навесу над платформами вокзала Аточа подъезжал, находя дорогу в таинственном лабиринте путей и семафоров, поезд, извивающийся всеми своими суставами. Вдруг злость пронзила его, как удар ножа. Откуда тебе знать, какой я? Кой взглянул на свои часы. Билет второго класса лежал у него во внутреннем кармане тужурки, но поезд-то уже направлялся к Барселоне. А он здесь, как будто ничего не изменилось. Он посмотрел на ковер, на то место, где лежал Зас. Или наоборот — кое-что изменилось, и как раз поэтому он здесь. Или вообще он здесь черт знает почему Вдруг он вздрогнул, внутри у него словно вспыхнул свет — конечно, он знал, он здесь затем, чтобы однажды доказать что-то этой женщине.

Эта мысль так взволновала его, что отразилась на лице, а Танжер, заметив, как изменилось его выражение, вопросительно на него смотрела. Кой молчал, но молчал почти вслух. Он докажет ей то, что она не знает того, что, как ей кажется, она знает; докажет, что есть на свете и то, что она не сумеет контролировать так же просто, как контролирует выражение лица, слова, мизансцены и, судя по всему, его самого. Надо просто подождать, время придет. Но так будет, другого пути нет. И оба они знали, что на этот раз он не уйдет. Он поймался, проглотил сыр в мышеловке. Трахбах. Ну хоть недолго мучился, утешал он себя. Может, когда настанет мой черед, помучаюсь. А пока — все в порядке. Он вытянул ноги, потом снова забросил одну на другую и откинулся на софе. В икрах медленно и сильно пульсировала кровь. Ну и пусть впереди рифы. Плыви, смотри вперед, подставляй лицо ветру, облизывай соленые губы, но не давай себя обманывать.

Это ему теперь понятно.

Пора уже сказать что-нибудь, подумал он. Что-нибудь такое, что не имеет никакого отношения к моим чувствам. Чтобы она снова встала к рулевому колесу, точнее, чтобы я снова увидел, что она стоит у руля. В конце концов, действительно, командует здесь она, а до моей вахты еще очень далеко.

Он разорвал визитную карточку пополам и положил на стол. Никаких комментариев не последовало. Дело закрыто.

— А я все равно толком не понимаю, — сказал Кой, — если сокровищ нет, то почему Нино Палермо интересуется кораблем, затонувшим в тысяча семьсот шестьдесят седьмом году?

— Те, кто ищет затонувшие корабли, охотятся не только за золотом. — Танжер подошла ближе, села на стул напротив и наклонилась вперед, чтобы сократить расстояние между ними. — Если затонувший два с половиной века назад корабль хорошо сохранился, он сам по себе представляет немалый интерес. Государство платит за находку… Устраиваются передвижные выставки… И не только золота с галеонов. Есть вещи, которые стоят практически не меньше. Вот вспомни, к примеру, восточную керамику, которую нашли на борту «Сан Диего»… Стоимость ее не поддается оценке. — Она умолкла, слегка приоткрыв рот, потом продолжала:

— А кроме того… это вызов. Понимаешь? Затонувший корабль — тайна, которая притягивает многих.

— Да, Палермо говорил об этом. Зеленоватый сумрак и тишина, сказал он. И все такое прочее.

Танжер кивнула с очень серьезным, понимающим видом, как будто ей был известен настоящий смысл этих слов. Однако на кораблях — идущих своим курсом, затонувших, стоящих в доках — бывал все-таки Кой, а не она.

Кой позволил себе вздохнуть.

— А может, там есть и сокровище.

Она тоже вздохнула, но, скорее всего, совсем по другой причине. С таинственным выражением лица она подняла брови, словно вытащила сверток с сюрпризом.

— Кто знает?

Она так и сидела, наклонившись к нему, поднятые брови придавали ее веснушчатому лицу сходство с отчаянным мальчишкой, отчего ее привлекательность стала такой естественной, такой натуральноте-лесной, ее источала каждая клеточка этого молодого, золотисто-теплого существа, и близость, непосредственное касание кожи к коже становились непреложной необходимостью. Кой снова ощутил пульсацию крови в икрах, на сей раз это был отнюдь не страх. Снова вспышка света. Снова уверенность. Да, он добровольно ложится в дрейф, и больше не будет ни сожаления, ни раскаяния, В море все дороги долгие. В конце концов — ив этом его преимущество — нет у него спутников, которым надо залеплять уши мягким воском и которые привяжут его к мачте, чтобы не поддался он сладкому пению сирен, нет и богов, которые бы усложняли его положение своей любовью и ненавистью. Он быстренько подвел итог: пропащий, очарованный и одинокий. При таких условиях эта женщина — курс не хуже любого другого.

День постепенно угасал, и желтый свет, который сначала освещал низкие тучи, а потом переполз на вокзал Аточа, перечеркнув длинными, вытянутыми тенями запутанный лабиринт железнодорожных путей, теперь освещал комнату, лицо Танжер, склонившейся над столом, их темные фигуры над морской картой номер 4б3А Гидрографического института Морского флота.

— Вчера, — напомнил он, — мы установили, что находимся на 37°32′ северной широты… Это дает нам возможность приближенно провести линию, при том, что нам известно: «Деи Глория» пошла на дно в какой-то точке этой воображаемой линии, между Пунта-Кальнегре и мысом Тиньосо, находясь на расстоянии от одной до трех миль от берега. А может, и дальше. Это дает нам глубины от тридцати до ста метров.

— На самом деле меньше, — решительно сказала Танжер.

Она очень внимательно слушала объяснения Коя. Все было очень по-деловому, словно они сидели в штурманской рубке корабля. С помощью штурманской линейки они провели карандашом линию, которая начиналась на берегу, на полторы мили выше Пунта-Кальнегре, и шла до мыса Тиньосо под большой песчаной излучиной залива Масаррон. В западной части глубины были небольшие, но увеличивались по мере приближения карандашной линии к скалистому восточному берегу.

— В любом случае, — подвел итог Кой, — если корабль лежит на большой глубине, мы не установим его местоположения при тех возможностях, которыми мы располагаем. И тем более не сможем к нему спуститься.

— Вчера я тебе сказала, что по моим расчетам выходит не более пятидесяти метров.

Холод и тишина, вспомнил Кой. И зеленоватый сумрак, о котором говорил Нино Палермо. Кой кожей помнил ощущения, которые испытал при первом глубоком погружении, что было двадцать лет назад, помнил серебристую амальгаму водной поверхности, когда смотришь на нее снизу, голубое, а потом зеленое небо, постепенное исчезновение красок, манометр на своем запястье, стрелка которого показывала, как мало-помалу увеличивается давление вне его легких и внутри них, звук собственного дыхания в груди и барабанных перепонках при вдохе и выдохе через редуктор. И, разумеется, холод и тишину. И страх.

— Пятьдесят метров — уже слишком много, — сказал он. — Тогда нужно погружаться в таком снаряжении, которого у нас нет. Или делать короткие погружения с длительными периодами декомпрессии. Эти неудобно и опасно. Предел разумного риска в нашем случае составляет сорок метров. И ни метра больше.

Она по-прежнему склонялась над картой, задумчиво покусывая ноготь большого пальца. Глаза ее останавливались на отметках глубины вдоль карандашной линии, начерченной Коем, которая покрывала около двадцати миль. Значения глубин иногда сопровождались буквами П, И, К… Это означало соответственно: дно песчаное, илистое, каменистое. Слишком много песка и ила, думал он. За два с половиной века они много чего успели затянуть.

— Думаю, это подходит, — сказала она. — Хватит сорока.

Хотелось бы знать, спрашивал он себя, откуда у нее такая уверенность. В море можно быть уверенным только в одном — в том, что в море никогда и ни в чем нельзя быть уверенным. Если вам удастся сделать все как надо, правильно закрепить груз, во время шторма выбрать нужный галс и нужный ход, не попасть в волнение и ветер больше девяти баллов по шкале Бофора, древняя неприветливая стихия, может быть, и стерпит непрошеных гостей, но дерзостей никаких не позволит. Победа все равно останется за ней.

— Не думаю, что бригантина находится намного глубже.

Казалось, она полностью забыла о Засе и о разгроме, учиненном в ее квартире, с удивлением отметил Кой. Она сосредоточенно рассматривала градуированную рамку карты, и он еще раз восхитился такой целенаправленной волей. От нее он слышал только точные высказывания, никакого хвастовства, никаких поверхностных замечаний. А вот нормально ли это, черт его знает, говорил он себе. Я не знаю ни одной женщины, ни одного мужчины, которые умели бы настолько владеть собой. Ее преследуют, ей только что сделали недвусмысленное предупреждение, а она, по-прежнему уверенная в себе, делает отметки на морской карте. Или она шизанутая или как там таких сумасшедших называют, или она единственная в своем роде женщина. Вполне вероятно, что это действительно так. Ведь она может — после всего, что сегодня случилось, — спокойно работать с карандашом и компасом, как хладнокровный хирург — скальпелем. А возможно, дело в том, что не ее преследуют, а она сама преследует. И все мы — Нино Палермо, меланхоличный недомерок, шофер-араб, секретарша и я сам — всего лишь статисты. Или жертвы. Это все равно.

Он все-таки сосредоточился на морской карте.

Установив широту на параллели, надо было определить долготу, то есть точку, в которой эта параллель пересекала соответствующий меридиан. Оставалось всего ничего — выяснить, какой же это меридиан.

Условно, так же как линия экватора принята за нулевую параллель для установления широты к северу и к югу, за нулевой меридиан принят меридиан гринвичский. Навигационная долгота определяется тоже в градусах, минутах и секундах или десятых долях минуты и на 180° налево от Гринвича считается западной, а направо — восточной. Сложность состояла в том, что Гринвич вовсе не всегда был нулевым меридианом.

— С долготой вроде бы все ясно, — сказала Танжер. — 4°51′ восточной долготы.

— Я не так уж в этом уверен. В тысяча семьсот шестьдесят седьмом году в Испании не Гринвич считался нулевым меридианом.

— Конечно, не Гринвич. Сначала это был меридиан острова Йерро, но каждая страна принимала свой меридиан для отсчета. Насчет Гринвича согласие было достигнуто только в тысяча восемьсот восемьдесят четвертом году. Поэтому в атласе Уррутии, отпечатанном в тысяча семьсот пятьдесят первом году, отмечены четыре разных нулевых меридиана — Париж, Тенерифе, Кадис и Картахена.

— Ты много об этом знаешь, — Кой посмотрел на нее с уважением. — Может, больше, чем я.

— Я постаралась узнать. Это моя работа. Если знать, как искать, в книгах все можно найти.

Кой был не согласен, но промолчал. Всю свою жизнь он читал про море, но никогда не встречал ничего о том вскрике, который издает касатка, выпрыгивая из воды с откушенным акулой боком. Ни о самой короткой ночи в его жизни, когда на красноватом горизонте рейда острова Улу в нескольких милях от Южного полюса вечерние сумерки сразу же сменились рассветом. Ни о песнях докеров-негров из племени круменов, поющих лунной ночью в Пуант-Нуар, в Габоне, закончив погрузку бревен аукумеи и араху в трюм и на палубу и расположившись на баке. Ни об ужасе в Бискайском заливе, когда море и небо смешиваются за серой завесой пены, ветер доходит до 80 узлов, бушуют волны высотой 14 метров, они корежат принайтовленные на палубе контейнеры так, словно это картонные коробки, а потом смывают их за борт; вахтенные привязывают себя на мостике, а остальные, подвахтенные, — в каютах, их валяет по полу, бьет о переборки, они совершенно обессилены. Все это было как джаз: импровизации Дюка Эллингтона, саксофон-тенор Джона Колтрейна и ударные Элвиса Джоунса. Такого в книжках не прочтешь.

Танжер развернула генеральную карту, гораздо более мелкого масштаба, чем все остальные, и провела на ней воображаемые вертикальные линии.

— Это не может быть Париж, — сказала она. — Парижский меридиан проходит через Балеарские острова, и тогда получалось бы, что бригантина затонула между Испанией и Италией. Тенерифе тоже не годится — тогда это произошло бы в Атлантическом океане. Значит, остаются Кадис и Картахена…

— Только не Картахена, — перебил ее Кой.

Это было видно с первого взгляда. Если бы судно затонуло почти в пяти градусах к востоку от этого меридиана, то это произошло бы на двести пятьдесят миль дальше, там, где глубины — он придвинулся поближе к карте — составляют до трех тысяч метров.

— Значит, остается Кадис, — подытожила она. — Юнгу-рулевого нашли на следующий день, милях в шести южнее Картахены. Если вычислять долготу по Кадису, все сходится. Погоня. Расстояния.

$Кой смотрел на карту, пытаясь навскидку определить дрейф шлюпки рулевого. Он прикинул расстояние, ветер, течение, снос и кивнул. Шесть миль — это вполне вероятно.

— В этом случае ветер перешел на норд-вест.

— Возможно. В своем донесении рулевой сказал, что ветер изменился на рассвете. В этих водах так часто бывает?

— Зюйд-вест поднимается обычно по вечерам и, бывает, дует всю ночь, как, по твоим словам, и было, когда шебека преследовала «Деи Глорию». Зимой ветер обычно к утру переходит на норд-вест и дует с суши. А левантинец или мистраль могут столкнуть его до зюйд-веста.

Он искоса взглянул на нее. Она, уставившись в карту, снова покусывала ноготь большого пальца Кой бросил карандаш, и он покатился по карте.

Улыбнувшись, Кой сказал:

— А кроме того, нам придется рассмотреть все то, что не стыкуется с твоей гипотезой… Верно?

— Это вовсе не моя гипотеза. В те времена обычно определяли долготу по меридиану Кадиса. Вот смотри.

Она с хрустом развернула копию карты Уррутии, которую сегодня утром принесла из Морского музея.

Потом, показывая своим тупым ногтем линии различных меридианов, объясняла Кою, что именно меридианом Кадиса, поначалу определяемым городской обсерваторией, а позже — обсерваторией Сан-Фернандо, и пользовались главным образом испанские моряки во второй половине XVIII и большую часть XIX века. Меридианом Сан-Фернандо стали пользоваться только с 1801 года; так что в 1767 году основной точкой отсчета при определении долготы оставался меридиан обсерватории, расположенной в замке Гуардиамаринас в Кадисе.

— Поэтому вполне естественно, что капитан «Деи Глории» пользовался меридианом Кадиса при определении долготы. А если так, то смотри: все цифры сходятся, особенно эти 4°51′, которые юнга дал как последнее известное положение судна. Если будем отсчитывать от меридиана Кадиса на восток, «Деи Глория» затонула вот здесь, видишь? К востоку от Пунта-Кальнегре и на юг от Масаррона.

Кой посмотрел на карту. Не худшее место — относительно укрытое и недалеко от берега.

— Это по Уррутии, — сказал он. — А по современным картам?

— А вот здесь мы сталкиваемся с проблемой, потому что во времена, когда Уррутия делал свой атлас, долготы устанавливались с меньшей точностью, чем широты. С тех пор морской хронометр был сильно усовершенствован. Поэтому ошибки в долготах весьма существенны… Мыс Палое, который, как ты сразу же понял, располагается здесь с ошибкой в две минуты по широте, находится в 0°41, 3' от гринвичского меридиана. Чтобы определить его местонахождение относительно меридиана Кадиса на современных картах, надо сделать поправку, внести разницу долгот между Гринвичем и Кадисом. Так?

Кой кивнул. Он был удивлен и ждал, что будет дальше. Танжер не только выучила урок, она могла делать вычисления, как опытный моряк. Вряд ли он сам сумел бы удержать в памяти столько данных.

Ион понял, что Танжер, собственно, нуждалась в нем только для того, чтобы помогать ей в практической работе и проверять ее вычисления, но не более.

Конечно, идти по бумажному морю на пятом этаже над вокзалом Аточа — не то, что стоять на качающейся палубе корабля. Он сосредоточился на записях, которые она делала в блокноте.

— Значит, на современных картах Палое находится в 5°50′ по меридиану Кадиса. Но на карте Уррутии он обозначен в 5°34′, видишь? Итак, ошибка составляет две минуты широты и шестнадцать минут долготы. Я пользовалась таблицами поправок, которые привел Нестор Перон в своей книге «Применение исторической картографии». Если пользоваться ими по всему побережью от Кадиса до мыса Палосто можно наложить данные Уррутии на современные карты по Гринвичу.

Сумеречный свет уходящего дня освещал уже только стены и потолок, на стол ложились угловатые тени, и она прервалась, чтобы зажечь лампу, яркий блик которой отражали белые поля карты. По-. том она сложила руки на груди и оглядела проложенные линии.

— С учетом поправок, сообщенные юнгой координаты бригантины восточнее меридиана Кадиса, соответствуют 1°21′ западнее Гринвича на современных картах. Даже при том, что это не совсем точно, мы все же получаем допустимую погрешность: прямоугольник в одну милю высотой и в две шириной. Это район наших поисков.

— Не слишком ли мало?

— Ты сам сказал вчера — они определялись по пеленгам. С картой и компасом мы можем это уточнить.

— Это не так-то просто. Мы не знаем погрешности их компаса, мы не знаем, какое тогда было магнитное склонение, да и в тех обстоятельствах они могли слишком спешить… Может быть множество причин, по которым твои вычисления окажутся ошибочными. Нет никаких гарантий, что они совпадут с их расчетами.

— Но попытаться надо? Об этом ведь и речь.

Кой смотрел на карту и пытался перевести район поисков в проекцию реального моря. Площадь района поисков составит от шести до десяти квадратных километров. Сложная задача, особенно если вода там мутная или песок и ил слишком затянули останки «Деи Глории». Чтобы прочесать такой район, надо никак не меньше месяца. С помощью циркуля он вычислил долготу относительно меридиана Кадиса по Уррутии, потом перенес ее на карту 463А, чтобы определить западную долготу относительно Гринвича, потом сверил свои результаты с Уррутией.

Посмотрел таблицы поправок, сделанные Танжер.

В общем и целом, предприятие оказывалось не безнадежным.

— Может быть, это и реально…

Танжер пристально следила за каждым его движением. Она взяла карандаш и начертила прямоугольник на карте 463А.

— Суть в том, что «Деи Глория» должна быть в этом районе. На глубине от двадцати до пятидесяти метров.

— Какое там дно?.. Уверен, ты посмотрела.

Она улыбнулась и развернула частную, крупномасштабную карту 4631. Это был залив Масаррон от Пунта-Кальнегре до Пунта-Негра. Кой заметил, что это последнее издание, поправки для судоводителей были внесены в этом году. Масштаб был очень крупный, все детали проработаны, при значениях глубин стояли характеристики дна. Более точной карты этого района не существовало.

— Илистый песок и камень. Вода относительно прозрачная.

Кой взял циркулем масштаб и снова начал вычислять район поисков. Одна миля на две, напротив Пунта-Негра и Куэва-де-лос-Лобос. При том, что здесь минута долготы равна 0, 8 мили, интересующий нас сектор находится между 1°19, 5' и 1°22′ западной долготы и между 37°31, 5' и 37°32, 5' северной широты. Он с удовольствием смотрел на знакомое, в коричневых тонах побережье, на синеву мелей, светлеющую по мере того, как при удалении от берега глубины возрастали. Он сравнивал карту со своими воспоминаниями о тех местах и там, где тонкие линии изогипс сгущались, мысленным взором видел горы Виборас, Пахарос и Морро-Бланко.

— Все это очень ненадежно, — сказал он через минуту — Пока мы не окажемся в море, не определимся по пеленгу, по привязкам на суше, ни в чем нельзя быть уверенным. Пока бессмысленно точно определять район поисков. У нас есть всего лишь воображаемый прямоугольник, обозначенный на бумаге.

— Сколько нам потребуется времени, чтобы прочесать этот район?

— Нам?

— Да, — произнесла она и сделала точно выверенную паузу. — Тебе и мне.

Снова «тебе и мне». Кой даже не улыбнулся. Он покачал головой.

— Нам понадобится кто-нибудь еще, — сказал Кой. — Нам нужен Пилото.

— Твой друг?

— Да. Он столько походил по морям, сколько мне за всю жизнь не пройти.

Она попросила рассказать о Пилото, Кой сделал это очень бегло, хотя и чуть улыбался, вспоминая о друге. Он коротко рассказал о его юности, о Кладбище безымянных кораблей, о первой выкуренной сигарете, о тощем загорелом моряке с преждевременно поседевшими волосами, об их погружениях в поисках амфор, о ночных рыбалках в море, о том, как они в Пунта-де-ла-Подадера с наступлением темноты собирали кальмаров, которые на ночь выбирались на сушу О Пилото, о его бурдюке с вином, о черном табаке и его паруснике, покачивающемся на волнах. Может, Кой наговорил гораздо меньше, чем ему казалось, и только упомянул несколько не связанных между собой эпизодов, а все остальное было его собственными воспоминаниями, которые проявились лишь в легкой улыбке. И Танжер, которая внимательно слушала и не спускала с него глаз, поняла, что для Коя значит Пилото.

— Ты сказал, что у него есть судно.

— Да, «Карпанта». Парусник, длина корпуса четырнадцать метров, палуба на корме, центральная каюта, мотор в шестьдесят лошадиных сил и компрессор для баллонов с воздухом.

— Он сдаст его в аренду?

— Иногда он это делает. Жить-то надо.

— Я спрашиваю, сдаст ли он ее нам. Тебе и мне.

— Конечно. Он бы затопил судно, если бы я его попросил. — Он немного подумал. — Ну, не затопил бы, наверное. Но я могу просить его почти обо всем.

— Может, он много не запросит. — Танжер явно беспокоилась. — На первом этапе наши ресурсы очень ограничены. Это просто мои сбережения.

— Договоримся, — успокоил ее Кой. — И если бригантина действительно на такой глубине, как ты говоришь, оборудование нам потребуется минимальное… Обойдемся хорошим рыбацким локатором и буксирным аквапланом — для него потребуется только доска и метров пятьдесят каната.

— Прекрасно.

Она не спросила, можно ли доверять его другу.

Она только посмотрела на Коя, будто его слова достаточно.

— Кроме того, — продолжал Кой, — Пилото был профессиональным водолазом. Если ты гарантируешь ему нормальную оплату, которая покроет расходы, и долю — в разумных пределах, — если будет прибыль, то мы можем на него рассчитывать.

— Конечно, гарантирую. А что до тебя…

Он смотрел ей в глаза, ожидая продолжения, но она умолкла, тоже глядя ему в глаза. Может, где-то там и есть искорка улыбки, сказал он себе. Хотя, возможно, она улыбается потому, что теперь у нее есть два моряка, судно и нарисованный на морской карте прямоугольник размером одна миля на две. Или…

— Обо мне поговорим потом, — сказал Кой. — На данный момент ты покрываешь мои расходы.

Так?

Она не шевельнулась, глядя на него с прежним выражением лица и той искоркой, которая плясала в глубине темной синевы ее глаз. Наверное, игра света, подумал он. Отблеск вечерней зари или электрической лампы.

— Конечно, — ответила она.

Он решил, что останется ночевать, и это устроилось само собой, никто из них двоих не сказал ничего лишнего. Они работали допоздна, и наконец она распрямила плечи, покрутила головой, будто у нее заболела шея, рассеянно и утомленно улыбнулась Кою, словно все, что лежало перед ними в конусе электрического света — морские карты, записи, расчеты — перестало ее интересовать. Она сказала — я больше не могу, устала, и поднялась, с удивлением оглядывая комнату, казалось, она забыла, где находится; когда она наткнулась взглядом на то место, где лежал Зас, глаза ее потемнели и остановились.

Только теперь она, видимо, вспомнила все; и вдруг Кой, словно нечаянно открыв дверь, увидел, как она пошатнулась, и уловил, как мурашки побежали по ее коже, как будто из окна вдруг подул холодный ветер; она стояла, опершись рукой о стол, беспомощным взглядом обводила комнату, как бы ища убежища, но перед тем, как снова взглянуть на Коя, она уже пришла в себя. Она снова овладела собой; и он так и остался с открытым ртом, подготовившись сказать: я останусь, если хочешь, или: может, тебе лучше не оставаться одной сегодня ночью, или что-нибудь еще в этом роде. Он так и сидел с приоткрытым ртом, когда она, глядя на него, как-то вопросительно подняла плечи. Он еще помолчал немного, и она снова подняла плечи — так она задавала вопрос, ответ на который был ей безразличен. Тогда он сказал: может, мне стоит остаться, и она сказала: да, — тихо и с обычной своей холодностью, потом кивнула, словно считала, что так и надо, и вышла в спальню, откуда вернулась с армейским спальным мешком, с настоящим армейским спальным мешком цвета хаки, который расстелила на софе, подложив под мешок валик вместо подушки. Потом коротко сказала, где ванная, где чистое полотенце, и ушла, закрыв за собой дверь.

Далеко внизу, там, где по ту сторону вокзала стояла непроглядная тьма, обманчиво медленно двигались длинные пятна света идущих поездов. Кой подошел к окну и застыл, глядя на слабое свечение отдаленных кварталов, на уличные фонари внизу, на фары редких автомобилей, проезжающих по проспекту. Вывеска на бензозаправке сияла, но он никого не видел, кроме служащего, который вышел из своей будки, чтобы обслужить какого-то водителя.

Не было в поле зрения ни меланхоличного недомерка, ни охотника за сокровищами.

Музыку она не выключила. Эту медленную грустную мелодию Кой раньше никогда не слышал. Он подошел к магнитоле, посмотрел на этикетку диска — «Apres la pluie».

Кто такой этот Э. Сати, он не знал, — может быть, друг Жюстин, — но название показалось ему подходящим. Под эту музыку думалось о мокрой палубе дрейфующего в штилевом море корабле, о последних каплях дождя, о концентрических кругах, разбегающихся по серой водной поверхности, о крошечных волнах, напоминающих колыхание медузы или рябь на экране радара, о том, кто стоит, опершись руками на мокрые перила, и следит за убегающими к линии горизонта низкими черными тучами.

Он с тоской поискал в небе хоть одну звезду. Напрасно. Свет звезд не виден в сиянии города. Кой козырьком приложил ладонь ко лбу и, когда глаза его привыкли, различил все-таки две слабенькие светящиеся точки. Если в небе над городом и удается обнаружить звезды, то они всегда какие-то неживые, одинокие, лишенные блеска и смысла. В море же они приносят пользу, указывают путь, составляют компанию. В открытом море Кой проводил долгие часы ночной вахты на мостике, наблюдая, как весной Сириус и семь Плеяд уходят вечером за горизонт на западе, а летом вновь появляются, но на востоке и по утрам. Звездам он был обязан жизнью, а однажды, во времена бурной молодости, они спасли его от тюрьмы в Хайфе. Как-то темной августовской ночью, когда «Отаго» — небольшой сухогруз, который шел из Ларнаки в Силон с потушенными огнями, поскольку нарушал израильскую блокаду, — уже вот-вот должен был войти в территориальные воды Ливана, хотя маяк Зири — проблесковый огонь каждые три секунды, видимость шесть миль — еще не появился, Кой, стоя на палубе в ожидании восхода Кастора и Поллукса на восточном горизонте, заметил черный силуэт катера, патрулировавшего вдоль тех берегов, к которым они направлялись. «Отаго» (водоизмещение — 3000 тонн, порт приписки — Монровия, судовладелец — испанец, капитан — норвежец, экипаж — греческий), который, если судить по документам, возил соль, курсируя между Торревьехой, Триестом и Пиреем, застыл в полной неподвижности, пока капитан Рауфос в бинокль ночного видения разглядывал подозрительный объект, а потом, подтверждая его наличие, выругался сквозь зубы, как настоящий викинг. Потом — лево руля, малый ход, не курить, и они тихо скрылись в темноте, оставшись неопознанным объектом на израильском радаре, и взяли курс обратно, на мыс Греко. Острота зрения молодого Коя, свежеиспеченного второго штурмана, была вознаграждена бутылкой виски «Бальвени» и капитанским похлопыванием по спине, которое Кой ощущал еще неделю. После мореходки первым капитаном Коя был Сигурд Рауфос — широкоплечий, краснолицый, рыжий — отличный моряк. Как и большинство норвежцев, он не страдал недостатком английских капитанов — высокомерием и превосходил их в мастерстве. Он не доверял профессионалам без седины в волосах, мог провести свой корабль через игольное ушко, на стоянках никогда не был трезвым, а в море — пьяным.

Кой провел с ним триста семь дней в Средиземном море, а потом перешел на другое судно, и как раз вовремя: через два рейса на третий удача изменила капитану Рауфосу. «Отаго» шел с металлоломом из Валенсии в Марсель и попал в зимний мистраль силой 10 баллов. Перевернулся и пошел на дно с пятнадцатью членами экипажа на борту, пропал бесследно, если не считать сообщения, пойманного береговым радио Мон-Сен-Лу: «Отаго», находимся на 42°25′ с.ш. и 3°53, 5' в. д. Сильный крен. Мэйдэй, мэйдэй — терпим бедствие. Ни одного обломка, ни одного спасшегося, ни одного буя. Ничего. Только тишина и равнодушное море, которое хранит свои тайны веками.

Он посмотрел на часы: еще не было двенадцати.

Дверь в спальню Танжер оставалась закрытой, музыка кончилась. Он бесцельно прошелся по комнате, поглядел на корешки «Тинтинов», на аккуратно стоящие рядком книги, на открытку с видом Антверпена, на серебряный кубок, на фотографию в рамке.

Мы уже упоминали, что Кой был не слишком умен и сам знал об этом, а сейчас еще и находился в смятении чувств из-за Танжер Сото. Однако он обладал тем особым чувством юмора, которое дает возможность с полной естественностью смеяться над собой и собственной глупостью — эдакий средиземноморский фатализм: не догонишь, так согреешься.

Это отношение к себе мешало ему делать те глупости, которые на его месте сделал бы другой человек.

Кроме того, привычка наблюдать, искать знаки в небе, на море, на экране радара, а затем их интерпретировать развила в нем определенное чутье, тактическую интуицию. И знаки, которые он видел в этой квартире, представлялись ему исполненными смысла. Вроде бы они рассказывали о жизни ясной, как четкая сплошная — без сбоев и пробелов — линия.

Однако кое-что в этом жилье, как и некоторая хрупкость его владелицы, наводило на мысль о верхушке айсберга и вызывало в нем нежность. Вразрез с ее поведением, словами и теми маневрами, которые она предпринимала для достижения цели, шли почти незаметные мелочи — в деталях обстановки, в ее обманчивом хладнокровии, во всех тех ситуациях, когда Кой оказывался свидетелем, действующим лицом или жертвой, — и эти мелочи говорили об отсутствии расчета. Они не существовали в отдельности, они были частью ее реальной жизни, во многом укорененной в прошлом, в воспоминаниях — не проявленных, но служащих опорой всей конструкции. Из рамки на стене улыбалась девочка, защищенная крепким объятием загорелого мужчины в белой рубашке; и в этой улыбке Кой видел прямое родство с теми ее улыбками, которые он знал, даже с теми, что таили угрозу, но он видел и отличие — свежесть и непосредственность, ныне ушедшие. В той, давней, улыбке было столько света, сияния, столько еще не открытых жизненных перспектив и дорог, столько будущего и вполне вероятного счастья. На этой фотографии она улыбалась словно впервые — как первый человек, проснувшийся на первое утро после творения и увидевший только что созданный мир, в котором все начинается от нулевого меридиана и еще нет ни мобильных телефонов, ни загрязнения морей, ни вируса СПИДа, ни японских туристов, ни полиции.

В этом-то все и дело, я тоже когда-то так улыбался, подумал он. И все эти мелочи — кубок с вмятиной, фотография на стене — были лишь обломками крушения той улыбки. При этой мысли внутри у него словно что-то заплакало, будто давно умолкнувшая музыка, соскользнув вниз, увлажнила его душу.

Он ощутил свою беззащитность, словно это он, а не Танжер, улыбался на той фотографии рядом с мужчиной в белой рубашке. Никто никогда никого защитить не может. Он узнал на фотографии себя и почувствовал свое сиротство, одиночество, тоску и ярость. Сначала чувство покинутое™, отчаянного одиночества поднялось из груди, подкатило к горлу, к глазам, а потом перешло в беспримесную, напряженную ярость. Он посмотрел на ковер, где утром лежал Зас, поднял глаза и увидел на столе разорванную пополам карточку Нино Палермо. Кой постоял минуту, затем взглянул на часы, соединил разорванные куски и набрал номер. Набирал он не торопясь, но уже вскоре услышал голос охотника за сокровищами. Тот сидел в баре отеля и конечно же был бы рад увидеть Коя через четверть часа.

Портье в форме подозрительно разглядывал белые теннисные туфли, мятые джинсы и морскую тужурку Коя, пока тот через двойные стеклянные двери входил в холл «Паласа». Кой здесь никогда не был и потому, поднявшись по ступенькам, пройдя по коврам и белому мрамору, остановился в нерешительности. Справа висел старинный гобелен, слева был вход в бар. Он дошел до центральной ротонды и снова остановился под колоннами, окружавшими помещение бара. Где-то в глубине невидимый пианист играл «Камбалаче», но музыку заглушал невнятный говор посетителей. Было поздно, но почти все столики и диваны были заняты хорошо одетой публикой — мужчины в пиджаках и галстуках, привлекательные женщины в драгоценностях; безупречные официанты двигались бесшумно. На тележке в ведерках со льдом охлаждалось несколько бутылок шампанского. Очень элегантно и пристойно, подумал Кой. Ну прямо как в кино.

Он сделал несколько шагов, не глядя прошел мимо официанта, который спросил, не желает ли он столик, и взял лево руля, направляясь к Нино Палермо, которого только что увидел — тот сидел на диванчике под главной люстрой, висевшей в застекленном куполе ротонды. С ним была секретарша, которую Кой видел на аукционе в Барселоне, на сей раз она была одета в темное, в короткой юбке, доходившей до середины бедра, она сидела, скромно сомкнув колени и ноги в туфлях на высоких каблуках. Учебник для идеальных секретарш, глава «Как следует одеваться», страница пятая. Она сидела между Палермо и двумя мужчинами нордического типа. Охотник за сокровищами увидел Коя, когда тот подошел совсем близко.

Он встал и застегнул двубортный пиджак. Косица его была перевязана черной лентой. На нем был костюм цвета маренго, шелковый галстук, бледно-голубая сорочка и черные туфли; золото цепочек и часов сияло намного ярче, чем его улыбка. Засиял и перстень из старинной монеты, когда он протянул Кою руку Кой сделал вид, что не заметил этого.

— Рад, что вы проявили благоразумие, — сказал Палермо.

Но на половине фразы любезность его исчезла, он так и стоял, протягивая руку. Он посмотрел на нее, как бы удивляясь тому, что в ней нет руки гостя, и медленно, как бы в рассеянности отвел ее назад, изучающе вглядываясь своими разноцветными глазами в Коя.

— Вы зашли слишком далеко, — сказал Кой.

Замешательство Палермо сменилась надменностью.

— Вы вернулись к ней?

— Не ваше дело.

Казалось, Палермо размышляет. Взглядом он дал знак двум своим спутникам, ожидавшим его на диване.

— Вчера вы сказали, что… Разве не так? А когда вы недавно позвонили… Бог ты мой. Я решил, что вы согласны работать на меня.

Кой задержал дыхание. Палермо был выше его на голову, и Кой смотрел на него снизу вверх, угрожающе свесив по бокам руки с тяжелыми кулаками.

Он слегка покачивался на носках.

— Вы зашли слишком далеко, — повторил он.

Зрачок зеленого глаза был шире, чем у карего, но оба глаза казались равно ледяными. Палермо снова искоса посмотрел на своих спутников. И, презрительно скривив губы, сказал:

— Я не позволю себе докучать. Вы… вы — клоун, вот вы кто. Вы ведете себя как клоун.

Кой два раза медленно кивнул. Он почувствовал, как мускулы плеч, рук и живота напряглись, будто крепко затянутые рыбацкие узлы. Палермо повернулся, словно считал разговор оконченным.

— Я вижу, — сказал он, — эта лиса вас совсем обошла.

С этими словами он сделал движение, точно хотел вернуться на диван; но это было действительно только самое первое движение, потому что Кой быстро все рассчитал, он учел, что Палермо выше, отнюдь не слабак и у него двое спутников, но он знал также, что мужчину надо успеть ударить, пока он еще говорит, поскольку реакции в этот момент замедлены. И Кой снова приподнялся на носки, набираясь сил, мысленно проглотил, как мультяшный Папай, банку консервированного шпината, изобразил улыбку, чтобы обезоружить Палермо, и в то же мгновение двинул ему коленом по яйцам, и уже через секунду, когда Палермо, согнувшись пополам, хватал ртом воздух, нанес ему удар головой, так заехав ему в нос, что раздался треск, словно ломали мебель. Делать все это с хореографической точностью он научился во время стычки в портовом квартале Гамбурга, и если, что крайне маловероятно, после этого клиент еще кочевряжился, третий прием состоял в том, чтобы коленом дать в рожу, а на десерт добавить еще. Но сейчас этого не требовалось — Палермо, весь белый, упал на колени, как мешок картошки, уткнувшись лицом в бедро Коя и пачкая ему джинсы отвратительно красной кровью, которая хлестала у него из носа.

А секунд через пять все уже чертовски запуталось. Секретарша вопила благим матом, задрав ноги на диван, и, не заботясь о приличиях, всем показывала, что трусики у нее черные. Двое северян, поначалу ошарашенные, тут же подскочили на помощь. Уголком глаза Кой заметил, что все официанты и кое-кто из посетителей кинулись к нему, навалились, крепко схватив, подняли и потащили к двери, словно собирались линчевать его на глазах у возмущенных гостей отеля и служащих. Стеклянные двери раздвинулись, чей-то голос крикнул что-то насчет полиции, и в это мгновение Кой одновременно увидел освещенный фасад здания кортесов, зеленые огоньки такси у подъезда отеля — и меланхоличного карлика, который с недоумением смотрел на него от ближайшего светофора. Больше он ничего видеть не мог, поскольку его крепко держали за голову, но все же мелькнуло и ожесточенное лицо шофера-араба — ну просто все на свете собрались сегодня в «Паласе», — а потом его свирепо схватили за волосы, оттянули голову назад, а потом и раз, и два, и три, и четыре профессионально ударили в солнечное сплетение, и дыхание у него остановилось. Его швырнули на землю. Он хватал воздух ртом, словно выброшенная на берег рыба. ЗОВ: Закон отсутствующего воздуха, или никогда тебя нет, когда ты мне нужна. Он услышал вой полицейской сирены и сказал себе: все в порядке, моряк. Сядешь на шесть лет, и девочке придется нырять одной. После нескольких бесплодных попыток он понемногу раздышался, хотя воздух, входя и выходя из легких, причинял ему боль. Нижние ребра были как-то странно подвижны, и он подумал, что одно-два из них сломаны. Сволочная жизнь. Он лежал на земле лицом вниз, и кто-то, заведя ему руки за спину, защелкнул наручники. Утешала его только мысль, что в течение ближайших дней Нино Палермо, глядя на себя в зеркало, непременно будет вспоминать о Танжер Сото и о бедном Засе. Коя резко подняли, и в глаза ударил синий свет полицейской мигалки. Очень не хватало тут галисийца Ньейры, Торпедиста Тукумана и всех остальных членов «экипажа Сандерса». Но то были другие времена и другие порты.

VI

О рыцарях и оруженосцах

Существует великое множество догадок относительно острова, одни жители которого всегда говорят правду, а другие всегда лгут.

Р.Смаллиан «Как называется эта книга?»

Поприставав еще немного, цыганка ушла, и Кой подумал, что, быть может, стоило все-таки согласиться, пусть бы прочитала по руке его будущее. Смуглое лицо этой уже немолодой женщины было покрыто множеством морщин, а волосы подобраны под серебряный гребень. Крупная, задастая, она грациозно приподнимала юбку, склоняясь перед прохожими, которым предлагала букетики розмарина на обсаженном пальмами проспекте за замком Санта-Каталина в Кадисе. Но прежде чем уйти, она, разозлившись на Коя за отказ от букета и от гадания, пробормотала проклятие, которое теперь вертелось у Коя в голове: а дорожка-то твоя только в один конец. Не то чтобы он был суеверным моряком — в эпоху метеоспутников и GPS таких уже осталось немного — но все-таки кое-какие собственные соображения относительно жизни на море у него имелись.

Может быть, поэтому он, когда цыганка скрылась под пальмами проспекта Дуке де Нагера, стал с беспокойством разглядывать свою левую ладонь, украдкой поглядывая на Танжер, которая сидела рядом, за столиком на террасе кафе, и разговаривала с Лусио Гамбоа, директором обсерватории Сан-Фернандо, где они провели сегодня немало времени. Гамбоа был капитаном первого ранга Военно-морского флота, но сейчас был в штатском — ковбойка, брюки цвета хаки и парусиновые сандалии. Кругленький, лысый, говорливый, неухоженная борода с проседью, светлые северные глаза, сердечные манеры и неряшливость — во всем его облике не было ничего от военного. Без малейшего признака усталости он говорил уже в течение многих часов, а Танжер задавала ему вопросы, кивала в ответ и делала записи.

А дорожка-то твоя только в один конец. Кой снова посмотрел на линии своей ладони и снова сказал себе, что, наверное, все-таки надо было дать цыганке погадать по руке. А если бы прогноз ему не понравился, то ведь всегда можно подчистить его лезвием, как та чернильная крыса с флотским званием, Корто Мальтес, высокий, красивый, с золотой серьгой в ухе, которого совершенно не волновало, когда Танжер останавливала на нем свои глаза. Те глаза, что иногда, оторвавшись от Гамбоа, спокойно, без всякого выражения поглядывали на Коя, убеждаясь, что он тут и все под контролем.

В ребрах слева кольнуло, кулачная расправа, учиненная шофером-арабом, все еще давала о себе знать. Инцидент был исчерпан после тридцати двух часов отсидки в комиссариате Ретиро и вручения повестки об административном взыскании за нарушение общественного порядка, решение будет вынесено в судебном порядке в ближайшее время.

И потому ничто не мешало ему поехать с Танжер в Кадис. А Нино Палермо, выйдя из больницы, где ему была оказана неотложная помощь, причем ученые эскулапы постановили, что был то не перелом, а сильный ушиб, решил обойтись без судебного преследования и к помощи адвокатов прибегать не стал.

Радоваться тут было нечему, поскольку, как сказала Кою Танжер, когда встретила его у дверей комиссариата, Палермо был из тех, кто улаживает свои дела сам, без судей и полицейских.

Кой опять взглянул на свою ладонь. В отличие от Танжер, у которой через всю ладонь шла четкая и длинная линия, у него все было перепутано, как бегучий такелаж парусника после сложного маневра в непогоду; все его линии как будто положили в стаканчик для игральных костей, хорошенько потрясли, а потом высыпали на ладонь. И никакая, самая распроницательная цыганка, улыбнулся он себе, никогда не разобралась бы в таком клубке. Не было здесь ничего, что говорило бы о дорожке в один конец, — если что-то и можно было бы об этом узнать, то не по его ладони, а в этих глазах, что изредка на нем останавливались. Вот она, та одиссея, что предназначена ему Афиной.

Он посмотрел под столик. Танжер была в широкой синей юбке и кожаных сандалиях, она положила ногу на ногу, и медленно покачивала ступней. Он глянул на веснушчатые лодыжки, потом посмотрел на ее лицо, в эту минуту склоненное над блокнотом, в который она что-то записывала серебряным карандашом. Позади нее, почти добела вызолачивая стриженые волосы, солнце, пройдя полтора часовых угла после верхней кульминации, стояло над горизонтом Атлантического океана, прямо напротив пляжа Ла-Колета, ровно посередине между двумя замками. Кой смотрел на старые стены с пустыми бойницами, на сторожевые башни с купольными крышами, расположенные по углам, на-черный след воды, которая веками лизала и разъедала камень.

Вдалеке, с разумной осторожностью обходя банку Сан-Себастьян, неспешно продвигался курсом на норд парусник, поймавший свежий зюйд-вест. Пять баллов по шкале Бофора, определил Кой по барашкам, закручивающимся на волнах, которые поднимали легкие брызги, разбиваясь о перешеек между материковой сушей и замком, над которым за древними стенами возвышался огромный маяк. Безупречная синева неба и моря, яркая до рези в глазах, скоро начнет приобретать красноватые оттенки, предваряющие закат дневного светила.

— Есть в вашей истории, — сказал Гамбоа, — парочка странностей.

Кой отвел глаза от моря и прислушался. До этого Танжер общалась с директором обсерватории только по телефону и только по делу. Они отправились к нему в Сан-Фернандо сразу же, как приехали из Мадрида — поездом добрались до Севильи, а потом наняли машину до Кадиса, — чтобы получить у него материалы по «Деи Глории» и «Черги» и прояснить некоторые темные места. Потом Гамбоа пошел с ними в старый город и пригласил на тортилью с креветками в «Ка Фелипе» на улице Ла-Пальма, где посетителям демонстрировали живую рыбу под вывеской: «Почти все они играли роли второго плана в фильмах Жак-Ива Кусто».

— Если бы только парочка, — вздохнула Танжер.

Гамбоа, держа сигарету в руке, рассмеялся, и его северные глаза и бородатое лицо приобрели совсем детское выражение. У него были неровные, желтые от никотина зубы, между резцами — большая щель. Очень смешливый, он смеялся по любому поводу, одобрительно кивая при этом головой. Хотя Кой разделял предубеждения торговых моряков по отношению к морякам военным, Гамбоа ему нравился. Нравилась даже его естественная, дружелюбная манера ухаживать за Танжер — улыбаться ей, глядеть ей в глаза, предлагать сигареты, от которых она отказывалась, — все это было безобидно и мило. Когда в двенадцатом часу они явились к нему в обсерваторию, он тоже рассмеялся — радовался тому, что его мадридская коллега, с которой он поддерживал контакт только по телефону и по почте, оказалась такой красивой женщиной, в чем и признался без всяких околичностей. Потом, перед тем как протянуть руку Кою, он внимательно рассмотрел его, как будто деловые контакты с Танжер давали ему право определять, какого рода отношения связывают сотрудницу Морского музея и этого нежданного, но появившегося вместе с ней гостя — невысокого, с широкими плечами, большими руками и неуклюжей походкой. Представляя его, она сказала лишь, что это ее друг, он помогает ей в практической части. Моряк, у которого много свободного времени.

— Бригантина, — продолжал Гамбоа, — шла из Америки без охраны… И это странно, поскольку из-за корсаров и пиратов король издал указ, предписывающий всем торговым кораблям следовать с охраной.

Почти все время он говорил, обращаясь к Танжер, но иногда взглядывал и на Коя, словно не хотел, чтобы тот чувствовал себя лишним. Надеюсь, ты не в претензии, говорили его глаза. Понятия не имею, с какого боку ты причастен к этой истории, приятель, но надеюсь, ты не в претензии, что я с ней разговариваю и улыбаюсь ей. Заметь: вы здесь ненадолго, а она так привлекательна. Не знаю уж, то ли ты и правда моряк, у которого куча свободного времени, или просто предан ей с головой, или еще что, и не знаю, что там между вами, но хочу всего лишь немного порадоваться. Зарядить аккумуляторы, так сказать.

И больше ничего. Другого гонорара за свои услуги мне не надо. Совсем скоро она опять будет в полном твоем распоряжении, или как там это у вас, и лови свою удачу дальше, приятель. Жизнь и правда коротка, а такие женщины нечасто встречаются. По крайней мере, мне.

— В то время Испания не воевала с Англией, — заметила Танжер. — И, может, охрана не была обязательна.

Гамбоа прикурил надцатую сигарету, выпустил дым в щель между резцами и кивнул. Он был не только военным, но и историком флота. До того назначения на должность директора обсерватории он заведовал архивом Военно-морского флота в Кадисе.

— Может быть, вы и правы, — продолжал он, — но мне все же это кажется странным… В тысяча семьсот шестьдесят седьмом году Кадис владел монополией на торговлю с Америкой. Только одиннадцать лет спустя Карл Третий издал указ о свободе торговли и отменил привилегию Кадиса, который до той поры был единственным портом, куда могли приходить корабли из Америки… И получается, что бригантина шла из Гаваны не совсем законным курсом, если, конечно, придерживаться буквы королевских указов. Или не совсем обычным. — В задумчивости он сделал две долгих затяжки. — Если бы все было обычно, бригантина должна была зайти в Кадис, а уж потом следовать в Валенсию, конечный пункт назначения. — Он снова затянулся. — А по всей видимости, это не было сделано.

У Танжер был готов ответ. У нее вообще были ответы почти на все вопросы, решил Кой. Она не столько искала новые факты, сколько стремилась подтвердить уже известные ей данные.

— «Деи Глория», — объясняла она, — имела особый статус. Не забывай, она принадлежала иезуитам, а у них были некоторые привилегии. Они имели налоговые льготы, ходили в Америку и на Филиппины со своими капитанами и штурманами, пользовались собственными лоциями и морскими картами, и, как мы сказали бы сегодня, прозрачности в их финансовых делах не было… Это фигурировало в качестве одного из основных обвинений для обоснования их изгнания, которое готовилось в полной тайне.

Гамбоа слушал ее очень внимательно.

— Значит, иезуиты, да?

— Именно.

— Это объясняет кое-что необъяснимое.

Сколько часов она провела в своей квартире напротив вокзала Аточа, обдумывая все это! Сколько дней и месяцев лежала с этими мыслями в той кровати, которую он видел мельком, сидела за столом, заваленным книгами и документами, связывая концы с концами в своем бесстрастном мозгу, словно играла в шахматы с противником, чьи ходы она угадывала заранее! Прокладывала курсы, в которых учитывались все мы. Уверен, этот разговор, этого бородача, вид на море с этой террасы и даже час прилива и отлива она вычислила заранее. Осталось закрепить шкоты, подтянуть булиня — и вперед, в открытое море. Такие, как она, никогда и ничего не забывают на берегу. Скорее всего, она никогда не выходила в море, но в воображении уже сорок раз спускалась на дно к затонувшей «Деи Глории».

— Одним словом, — подвел итог Гамбоа, — жаль, что у нас так мало документов. — Он повернулся к Кою. — … Кадисский архив — единственный, который не был передан главному архиву Висо-дель-Маркес, где собраны практически все документы Эль-Ферроля и Картахены, относящиеся к более позднему периоду, чем та документация, которая хранится в севильском Архиве Индий. А в Кадисе был один упрямый адмирал, который наотрез отказался передавать здешнюю коллекцию документов. И что мы имеем в результате? Ясное дело, пожар — сгорели практически все документы восемнадцатого и девятнадцатого веков, а также оригинальные граверные доски, с которых печатался атлас Тофиньо.

Тут Гамбоа снова глубоко затянулся и хохотнул, глядя на Танжер.

— Ведь иначе и быть не могло, верно? Пожар обязательно должен был случиться. Зато работа твоя от этого становится такой романтичной!

— Но ведь не все же пропало, — возразила Танжер.

— Конечно, не все. Что-то осталось, но что именно и где, не знает никто. Чертежи «Деи Глории», например, оказались совсем в невообразимом месте — под кипами пыльных бумаг в кладовой, где хранились навигационные инструменты из арсенала Ла-Карраки, под документами о списании кораблей, под вахтенными журналами, морскими картами и кучей всякой ерунды, никем не описанной и не внесенной ни в какие каталоги. Я наткнулся на эти чертежи в прошлом году, когда искал кое-что… А когда ты позвонила, вспомнил… Удачно получилось, что эту бригантину строили здесь, в Кадисе.

На самом деле, пояснил Гамбоа для Коя, речь идет о чертежах не «Деи Глории», а корабля-близнеца, «Лойола», обе эти бригантины строились в Кадисе в 1760–1762 годах, почти одновременно. Правда, обе бригантины оказались невезучими. «Лойола» погиб еще раньше, в 1763 году, во время бури у острова Санкти-Петри. Вот жизнь — она затонула совсем рядом с тем местом, где всего год назад сошла со стапелей. Бывают такие невезучие корабли, Кою как моряку это, разумеется, известно. У «Деи Глории» и у «Лойолы» судьба оказалась несчастливой.

Он отдал Танжер копии этих чертежей, после того как показал им обсерваторию, здание с белыми колоннами и подвижным куполом, который сиял под солнечными лучами, беленые коридоры, где стояли витрины со старинными астрономическими инструментами и книгами по навигации и астрономии, линию на полу, проведенную точно в том месте, где проходит меридиан Кадиса и великолепную библиотеку со стеллажами темного дерева, забитыми книгами. Здесь на витрине, в которой лежали труды Кеплера, Ньютона, Галилея, «Путешествие в Южную Америку» и «Наблюдения» Хорхе Хуана и Антонио де Уллоа, а также книги об экспедициях XVIII века, целью которых было измерение меридионального градуса, Гамбоа развернул перед Танжер чертежи и документы. Он сделал для нее несколько копий, а то, что не поддавалось ксерокопированию, она фотографировала маленьким аппаратом, который принесла с собой в сумке. Она отсняла две пленки по тридцать шесть кадров, вспышка семьдесят два раза отразилась в стекле витрин, а Кой в это время из профессионального любопытства разглядывал старые навигационные таблицы эфемерид и стоявшие повсюду астрономические измерительные инструменты — свидетели века Просвещения, когда обсерватория Сан-Фернандо служила мореплавателям всей Европы: октант Спенсера, часы Берту, хронометр Йенсена, телескоп Доллонда. А «Деи Глория» уже была перед глазами у Коя — Гамбоа после хорошо рассчитанной театральной паузы развернул перед ними четыре листа фотокопий с чертежей в масштабе 1:55, которые он заказал специально для Танжер: стройная двухмачтовая бригантина длиной 30 метров и шириной восемь, с прямым парусным вооружением и бизанью на грот-мачте, с десятью четырехфунтовыми пушками. Теперь эти фотокопии лежали перед ними, на столике кафе.

— Хороший был корабль, — сказал Гамбоа, глядя на удаляющийся парус, который уже почти скрылся за замком Санта-Каталина. — Сами видите, какие чистые линии, какие мореходные качества. Современный корабль для того времени, быстрый и надежный. И если шебека могла за ним гнаться, значит, он сильно пострадал во время шторма в Атлантике.

И вопреки… — директор обсерватории внимательно взглянул на Танжер и улыбнулся. — Это ведь тоже загадка, верно? Почему он не зашел в Кадис, чтобы отремонтироваться?

Танжер не ответила. Поигрывая серебряным карандашиком, она рассеянно смотрела на белые купола купальни, которая стояла на сваях у самого моря.

— А «Черги» Гамбоа, не сводивший глаз с Танжер, повернулся к Кою. С корсаром все ясно, сказал он. Им крупно повезло, потому что среди новых документов обнаружились ценные сведения. Например, копия описания «Черги», оригинал которого находится в Мадриде, в архиве Висо-дель-Маркес. Чертежей этого судна, увы, нет, зато есть чертежи шебеки с аналогичными характеристиками — «Альконеро».

— Место и год постройки нам неизвестны, — сказал Гамбоа, вынимая из нагрудного кармана рубашки сложенный листок бумаги, — хотя мы знаем, что портами ее приписки были Алжир и Гибралтар.

Внешний вид известен со слов ее жертв или тех, кто видел ее на стоянках под британским флагом, который она меняла на мальтийский в случае необходимости, так как ее арматорами были мальтиец из Пеньона и алжирец… История ее походов между тысяча семьсот пятьдесят девятым и тысяча семьсот шестьдесят шестым годами довольно хорошо документирована; но самое подробное донесение было сделано, — директор обсерватории заглянул в бумажку, — доном Хосефом Масаррасой, капитаном загадочного «Поденко»; в сентябре тысяча семьсот шестьдесят шестого года ему удалось ускользнуть от корсарской шебеки, по его мнению — «Черги», после короткой стычки напротив Фуэхиролы; и поскольку его едва не взяли на абордаж, он, к его глубокому сожалению, имел возможность рассмотреть ее вблизи. На шканцах находился европеец, его описание совпадает с описанием некоего англичанина по имени Слайн, известного также как капитан Майзен, а многочисленная команда состояла из арабов и европейцев, вне всякого сомнения англичан. — Гамбоа снова заглянул в свои записи — Длина ее корпуса составляла тридцать пять метров, ширина восемь или девять. Узкий длинный корпус с широким развалом бортов в носовой оконечности обеспечивал шебеке хорошую мореходность Капитан Масарраса, которому встреча с «Черги» обошлась в пять человек убитыми и восемь ранеными, сообщил также, что вооружена она четырьмя шестифунтовыми пушками, восемью четырехфунтовыми и еще четырьмя старинными орудиями, стреляющими каменными ядрами. Капитан пришел к выводу, что вооружение это не новое, но в хорошем состоянии, и снято со старого французского корвета «Фламм», ранее захваченного шебекой. С таким вооружением она была очень опасна для менее вооруженных и более уязвимых судов, какими были «Поденко» и «Деи Глория»… Так что в случае, если «Деи Глория» вступила в бой с «Черги»…

— Я в этом уверена, — сказала Танжер. — Они вступили в бой.

Она отвела глаза от купальни и упрямо наморщила лоб. Гамбоа снова сложил листок и протянул ей. Потом он поднял руку, словно говоря, что возразить ему нечего.

— В таком случае капитан «Деи Глории» был большого мужества человек. Выдержать преследование, не укрыться в Картахене, вступить в ближний бой с «Черги» — на это способен не каждый. И этот переход из Гаваны без заходов в порты… — Он внимательно посмотрел на Коя, потом на Танжер и проницательно улыбнулся. — Думаю, что здесь и зарыта собака, верно?

Кой откинулся на спинку стула, на которой висела его тужурка: ко мне не обращайся, здесь командует она — вот что означало это движение.

— Кое-что мне еще надо выяснить, — помолчав, сказала Танжер. — Вот и все.

Она очень аккуратно положила в сумку листок, который ей дал Гамбоа. Он снова проницательно взглянул на Танжер. На мгновение добродушное лицо директора обсерватории утратило наивную доверчивость.

— В любом случае хорошая работа, — продемонстрировал он свою осмотрительность. — К тому же на борту, быть может…. Впрочем, не знаю.

Он шарил в кармане брюк, нащупывая пачку сигарет. Кой заметил, что делал он это дольше, чем требовалось, словно обдумывая, стоит ли добавить еще кое-что. В конце концов он произнес:

— Дело в том, что ни сам корабль, ни эпоха, ни маршрут не имеют ничего общего с сокровищами.

— А никто про сокровища и не говорит, — очень медленно сказала Танжер.

— Конечно. Нино Палермо мне тоже ни слова не говорил о сокровищах.

Повисло молчание. Ниже террасы находился мол, и до них доносились голоса рыбаков, которые работали в вытащенных на пристань лодках или гребли между маленькими суденышками, стоявшими на якоре кормой к ветру. По берегу бежала собака, она с тявканьем гналась за чайкой, которая спокойно планировала над урезом воды, а потом исчезла в небе над морем.

— Сюда приезжал Нино Палермо?

Танжер следила за полетом чайки, и вопрос прозвучал, когда птица уже почти скрылась из виду. Гамбоа прикуривал следующую сигарету, прикрывая ладонями огонек зажигалки. Ветер выдувал дым из его ладоней, а светлые глаза директора весело заискрились.

— А как же. Приезжал и тоже выпытывал.

На пару узлов зюйд-вест посвежел, прикинул Кой.

Столько и надо, чтобы закрутились барашки у волнореза, шедшего вдоль старинной городской стены.

Гамбоа рассказывал не торопясь и явно наслаждаясь возможностью поговорить. Ему нравились собеседники, и он никуда не спешил. С сигаретой во рту он шел между ними, иногда замедляя шаг, чтобы поглядеть на море, на дома в квартале Винья, на рыбаков, которые неподвижно сидели возле своих удочек, закрепленных между камнями, и созерцали Атлантический океан.

— Он приезжал ко мне месяц назад или около того… Он такой же, как и все они, напускает туману, говорит обиняками. Расспрашивал про разные корабли, про разные документы — чтобы скрыть то, что он действительно ищет. — Время от времени Гамбоа улыбался Танжер, и щель между резцами придавала его улыбке еще больше обаяния. — Он привез с собой очень длинный перечень вопросов, и в нем, как бы скрываясь между другими пунктами, на восьмом или десятом месте стояла «Деи Глория»…

Поскольку мы с тобой несколько раз говорили по телефону, я уже знал, что ты этим занимаешься.

И было совершенно очевидно, что у Палермо есть какой-то совсем свежий след.

Он умолк, глядя, как на леске бьется пойманная рыба. Кефаль. Рыбак, худой мужчина с огромными бакенбардами, в белой майке, осторожно снял ее с крючка и бросил в ведро, где она продолжала извиваться среди других серебристых веретен.

— И когда Нино Палермо упомянул «Деи Глорию», я тут же связал концы с концами, — продолжил свой рассказ Гамбоа. — Я принял его приглашение пообедать в «Эль Фаро», слушал его внимательно, кивал головой, сказал пару пустых фраз, дал ему сведения по самым, на мой взгляд, незначительным вопросам из его списка и распростился с ним.

— Что ты сказал ему про «Деи Глорию»?

Ветер теребил воротничок ее полурасстегнутой блузки, облеплял ноги легкой тканью юбки. Ее обаянию мужчины поддавались с легкостью, но она вовсе не играла роль эдакой победительницы, решил Кой.

И не прикидывалась беспомощным существом, нуждающимся в защите. Она была уверена в себе, сведуща. Откровенна с Гамбоа, как с коллегой, товарищем по работе: зачем нам обманывать друг друга, мы же оба — во враждебном мире, и т. д., и т, п., давай я тебе расскажу то, чего ты не знаешь. Жизнь — штука нелегкая, и каждый сам справляется, как может. Да, ты дал мне нужную информацию, и я тебе должна.

Умна, подумал Кой. Очень умна, или, может быть, интуиция у нее развита до ненормальности, и ей доподлинно известны все механизмы управления мужчинами. Он вспомнил капитана второго ранга из мадридского Морского музея, то выражение, которое было у него на лице, когда он говорил с ней в коридоре, рядом с ее кабинетом. Да-да, адмирал, она — своя. Бросалось в глаза, что и с директором обсерватории она ведет себя точно так же. Я — своя.

Гамбоа снова улыбнулся, словно вопрос, который она задала, казался ему излишним.

— Я сказал ему ровно столько, сколько надо. То есть ничего. Поверил он мне или нет — не знаю… Во всяком случае, он был очень осторожен. — Гамбоа повернулся к Кою, как будто ждал, что тот подтвердит его слова:

— Вы, наверное, знакомы с Нино Палермо?

— Он хорошо его знает, — сказала Танжер.

Уж слишком она поторопилась, подумал Кой. Он наблюдал за ней, и она знала, что он наблюдает, потому что отвела глаза и с преувеличенным интересом смотрела в сторону моря. Я, может быть, и знаком с Палермо, хотя и не слишком хорошо, продолжал он свой внутренний монолог, но ты, красавица, уж слишком поторопилась, сказала это на секунду раньше, чем следовало бы. А это не годится.

Тем более если ты такая умная девочка. Очень жаль, что ты до сих пор совершаешь такие ошибки. Или держишь меня за идиота.

— Не так уж и хорошо, — ответил Кой Гамбоа. — Вообще-то я был бы не прочь знать его получше.

— Ну, в этом деле у вас соперников не будет.

— Он вовсе не в этом деле, — сказала Танжер.

Директор обсерватории опять посмотрел на них, как бы снова стараясь понять, что за отношения их связывают. Потом сказал Кою:

— Отец его мальтиец, мать — англичанка, сам он из Гибралтара, то есть пиратские традиции в самом лучшем виде. Я знаю Палермо уже давно, с тех пор как приводил в порядок архивы в кадисском музее. Одну из попыток, и попыток самых серьезных, поднять «Сантиссима Тринидад» сделал именно он. В свое время «Тринидад» был самым большим военным кораблем в мире, этот четырехпалубник со ста сорока пушками был потоплен во время Трафальгарской битвы, хотя англичане хотели отбуксировать его в Гибралтар. — Гамбоа показал рукой куда-то в море. — Он здесь, совсем недалеко от Пунта-Камариналь. С ним хотели сделать то же самое, что шведы с «Васой» и англичане с «Мэри Роуз». Но попытка Палермо, как и большинство таких предприятий, кончилась ничем, поскольку испанское правительство…

–., как собака на сене, — подхватила Танжер.

— Именно. И сам не гам, и другим не дам.

Гамбоа бросил окурок в волны, разбивавшиеся о волнорез, и продолжал свой рассказ. Палермо — настоящий средиземноморец, с таким мафиозным душком, ну, в общем, Кой понимает, о чем речь: Марокко рядом, в ясные дни его берега видны из Гибралтара и Тарифы. Здесь проходит граница Европы.

Палермо зарегистрировал свою фирму «Deadman's Chest» лет шесть — восемь назад и был известен отсутствием щепетильности. У него были интересы в Сеуте, в Марбелье и Сотогранде, к работе он привлекал подозрительную публику по обе стороны пролива, в его распоряжении находилась команда контрабандистов-профессионалов и компании-однодневки, которые таскали для него каштаны из огня, когда дело заходило слишком далеко.

— Доказать ничего не смогли, но среди прочих нарушений ему инкриминировали ограбление останков «Нуэстра Сеньора де Сильяс», галеона, который шел из Веракруса с грузом серебряных слитков и потерпел крушение напротив Санлукара. — Гамбоа поморщился. — Не бог весть какое сокровище, но его водолазы поломали судно, когда вытаскивали слитки, и теперь для серьезных археологических исследований оно уже непригодно… За ним числится несколько таких подвигов.

— Он дельный парень?

— Палермо? Еще бы! — Гамбоа посмотрел на Танжер, словно ждал от нее подтверждения, но она молчала. — Может быть, он самый дельный из всех, кто крутится в этом бизнесе. Он работал на затонувших кораблях по всему миру, делал деньги, сочетая поиски сокровищ с подъемом и разделкой затонувших судов… Одно время он хотел делать дела вместе с людьми Мела Фишера — он работал у Фишера водолазом на подъеме «Нуэстра сеньора де Аточа». Они собирались провести большие работы в устье Гвадалквивира, где, по их подсчетам, находится восемьдесят затонувших кораблей, которые шли разгружаться в Севилью, и на борту у них было больше золота, чем в Государственном банке Испании. Но у нас тут не Флорида — официального разрешения они не получили. Были и другие проблемы. Палермо, как большинство охотников за сокровищами, придерживается убеждения, что поскольку всю работу делают они, а государство лишь дает разрешения, то восемьдесят процентов добычи должно отходить им. Но в Мадриде и слышать об этом не пожелали, и с местными властями в Андалусии договориться им тоже не удалось.

Гамбоа явно наслаждался беседой. Он любил поговорить, тема была ему близка, и он подробно рассказал Кою о месте Кадиса в истории кораблекрушений. С 1500 по 1820 год здесь затонуло от двухсот до трехсот судов, на борту которых было десять процентов всех драгоценных металлов, вывезенных Испанией из Америки. Однако мутная вода, ил, песок и подозрительность испанского правительства препятствовали поискам. Даже военным морякам — тут он скорчил гримасу — удалось с большой точностью установить места нескольких кораблекрушений, однако некоторые старички-адмиралы считают затонувшие суда могилами, покой которых тревожить не следует.

— Как прошла ваша встреча с Палермо? — спросил Кой.

— Любезность и осмотрительность с обеих сторон. — Директор обсерватории какое-то мгновение пристально смотрел на Танжер, потом снова повернулся к Кою:

— А вы его и правда знаете?

Кой шел, засунув руки в карманы, и в ответ только пожал плечами, но потом сказал:

— Она несколько преувеличила. На самом деле у меня с ним был самый поверхностный контакт.

Гамбоа явно заинтересовался.

— Как это — контакт?

— Просто контакт.

— А что значит «поверхностный»?

— Да то и значит. — Кой снова пожал плечами. — Дальше поверхности не пошел.

— Он ударил Палермо головой в нос, — сказала Танжер.

Ветер трепал ее волосы, и между золотистыми прядями мелькнула легкая улыбка. Гамбоа даже приостановился и по очереди посмотрел в упор на Коя и на Танжер.

— В нос? Вот это да, — сказал он Кою с уважением. — Расскажите об этом, дружище. Я просто умираю от любопытства.

Кой коротко, без подробностей рассказал. Собака, «Палас», нос, комиссариат. Когда он закончил, Гамбоа смотрел на него с веселыми искорками в глазах, но при этом задумчиво почесывал бороду.

— Черт возьми. А ведь даже тому, кто не знает о прошлом Палермо, ясно, что человек он опасный…

Да еще эти его разноцветные глаза сбивают с толку, просто непонятно, на какой глаз ориентироваться. — Он снова взглянул на Коя, словно оценивая его способности к разбиванию носов. — Значит, поверхностный контакт? Хм. Действительно, поверхностный.

Он еще посмеялся, а Кой посмотрел на Танжер, и она не отвела глаз, а продолжала слегка улыбаться.

— Я рад, что этот наглый козел наконец-то получил урок, — сказал Гамбоа, когда они снова двинулись в путь. — Я уже говорил, что он явился сюда, как все они. Напускал туману и заметал следы: расспрашивал про флоридские острова, про Саару-де-лос-Атунес, Санкти-Петри, Лагуну-Диаманте… Даже про устье Виго и знаменитые галеоны.

Они ушли от моря, углубились в старые улочки вокруг Кафедрального собора, рядом с кирпичной башней и стенами церкви Санта Крус. Площадь уходила вниз, из ниши в стене на них смотрел распятый Христос, очень старинные дома с облезшей от ветров и морской влажности побелкой показывали им свои балконы, фонари, жалюзи и горшки с геранью.

Здесь уже почти все ушло в тень, последние лучи закатного солнца убегали по крышам. Мостовая на площади, специально для Коя отметил Гамбоа, была выложена камнями Нового Света — балластом с кораблей, приходивших из Западных Индий.

— Вернемся к Нино Палермо, — продолжил он. — Как я уже говорил, ему не удалось застать меня врасплох, я позволил ему выкрутасничать, сколько ему угодно, но никакой стоящей информации не дал.

— Большое тебе спасибо, — сказала Танжер.

— Тут дело не только в тебе. Эта акула мне сильно подгадила однажды. Он тогда разыскивал четыреста слитков золота и серебра с «Сан Франсиско Хавьер», хотя, по другим сведениям, их там было полмиллиона… Но в таких случаях лучше не поднимать скандалов, от которых никому никакой пользы не будет, лучше промолчать, но крепко запомнить. Да-да, мы тоже не лыком шиты.

Они пробирались между запаркованными машинами и постоянно сталкивались с весьма подозрительными личностями. В этом квартале было множество затрапезных таверн, заполненных безработными рыбаками, бродягами и нищими. Какой-то парень в спортивных тапочках и с таким видом, будто только что преодолел стометровку с хорошим результатом, довольно долго шел за ними, не отрывая глаз от сумки Танжер, и в конце концов Кой вышел на мостовую, повернулся и так свирепо посмотрел на парня, что тот предпочел изменить курс.

Танжер из предосторожности прижала сумку локтем, а раньше она свободно висела у нее на плече.

— О чем конкретно просил тебя Палермо?

Гамбоа остановился, чтобы прикурить, предварительно предложив сигареты Танжер и Кою, но они отказались. Дым утекал между пальцев из лодочки его ладоней.

— О том же, о чем ты. Ему нужны были чертежи. — Он сунул зажигалку в карман и повернулся к Кою. — Для любой работы, связанной с затонувшими кораблями, чертежи имеют первостепенное значение. По ним можно понять устройство корабля, вычислить размеры и так далее… Под водой очень трудно ориентироваться, все это выглядит совсем не так, как в кино, — просто куча гнилых досок, да зачастую еще и занесенная песком. И потому очень полезно знать, где корма, какая длина трюма, где шкафут… С чертежами и рулеткой уже можно осмысленно искать. — Он пристально посмотрел на Танжер. — Конечно, в соответствии с тем, что именно собираешься найти.

— Речь идет не о том, чтобы искать что-то под водой, поначалу во всяком случае. Пока это просто исследовательская работа. Оперативная фаза наступит позже, если вообще наступит.

Гамбоа выпустил струйку дыма в щель между прокуренными передними зубами.

— Ну да, конечно. Оперативная фаза… — Он хитро прищурился. — А что за груз был на «Деи Глории»?

— Хлопок, табак и сахар из Гаваны. И тебе это прекрасно известно.

— Угу. — Гамбоа почесал в бороде. — Как бы то ни было, но если удастся найти корабль и перейти… Как ты сказала? К оперативной фазе, то все будет зависеть от того, что именно разыскивается. Если это документы или что-то недолговечное, то пиши пропало.

— Разумеется, — ответила она с непроницаемым видом, будто играла с ним в покер.

— Бумага размокла, и привет.

— Разумеется.

Гамбоа снова почесал в бороде и затянулся.

— Так же как гаванский хлопок, табак и сахар, верно?

Прозвучало это весьма насмешливо, и Танжер подняла руки, как пай-девочка.

— Так указано в судовой декларации. Она не так уж хорошо сохранилась, но все-таки дает возможность составить довольно точное представление о грузе, который находился на борту.

— Тебе очень повезло, что ты ее нашла.

— Действительно, повезло. Она прибыла с Кубы в тысяча восемьсот девяносто восьмом году, когда после Парижского договора оттуда вывозились испанские архивы. И попала не в Кадис, где, скорее всего, сгорела бы во время пожара, а в Эль-Ферроль и потом в Висо-дель-Маркес, где я нашла ее в отделе торгового мореходства.

— Большое везение, — снова сказал Гамбоа.

— Я пошла просто наудачу, порыться в архиве, и вдруг — эта декларация. Название корабля, дата, порт, груз, судовая роль… Все.

Гамбоа не сводил с нее внимательного взгляда.

— Или почти все, — сказал он с подковыркой.

— А почему вы думаете, что на «Деи Глории» есть что-нибудь еще? — задал Кой и свой вопрос.

Явно испытывая удовольствие, Гамбоа улыбнулся и покачал головой.

— А я и не думаю, дружище. Мне достаточно понаблюдать за сей юной дамой… И учесть, что Нино Палермо тоже заинтересовался этим делом. И еще сообразить — а я все-таки много лет в этом варюсь и вообще не вчера родился, — что от прямого перехода Гавана — Валенсия без захода в Кадис сильно попахивает секретной операцией, что бы там ни говорилось в гаванской грузовой декларации, которую каждый может без труда получить в Висо-дель-Маркес. А если еще учесть даты и личность арматора, то становится совершенно очевидно — на «Деи Глории» далеко не все было чисто. Да и этого потопленного корсара можно называть как угодно, но уж никак не простофилей.

Тут директор обсерватории прищурил глаз, рассмеялся и снова выпустил дым между передними зубами.

— И ее, впрочем, тоже, — добавил он, глядя на Танжер.

Она вдруг рассмеялась, совсем так же, как раньше, с той же мягкостью, храня при этом вид интеллигентный, таинственный и заговорщический. Гамбоа совсем не обиделся, казалось, его это развлекает, он был терпим к ней, как взрослый к плохой девчонке, которая почему-то вызывает у него симпатию.

Кой отметил: помимо многого прочего, что она умела, она и смеялась именно так, как надо; при этой мысли он снова почувствовал смутную досаду и неловкость, ощутил себя лишним. Скорее бы мы оказались там, в море, подумал он. Далеко ото всех, наедине, где ей просто придется смотреть только на меня.

Она и я. И какая разница, что искать — золото, серебро, слитки, черта в ступе…

Гамбоа, видимо, понял его состояние и дружелюбно посмотрел на него.

— Я не знаю, что она ищет, — сказал он. — Я даже не знаю, знаете ли это вы. Однако мало есть вещей, которые могут пролежать на дне два с половиной века и не испортиться. Древоядные черви пожирают древесину, железо ржавеет и покрывается отложениями…

— А что происходит с золотом и серебром?

Гамбоа ехидно взглянул на него:

— Она говорит, что не ищет ни золота, ни серебра.

Танжер слушала молча. На мгновение Кой перехватил ее спокойный взгляд — казалось, разговор этот ей не интересен.

— Так что происходит с золотом и серебром? — упорствовал Кой.

— Золото и серебро имеют то преимущество, — объяснил Гамбоа, — что море практически не наносит им вреда. Серебро темнеет, а золото… В общем, золото — это самое лучшее, что бывает на затонувших кораблях. Оно не окисляется, не зеленеет, не теряет блеск и цвет… Его поднимают со дна таким же, каким оно туда попало. — Он снова подмигнул и поглядел на Танжер. — Но мы уже говорим о сокровищах, а это слова запретные. Правильно?

— Никто не говорил о сокровищах, — сказала она.

— Конечно. Никто. И Нино Палермо не говорил.

Но такой стервятник и шагу не сделает из любви к искусству.

— Это касается Палермо, а ко мне не имеет никакого отношения.

— Ну разумеется, — теперь Гамбоа обращался к Кою и весело ему подмигнул. — Разумеется.

«Проезд Пиратов», прочитал Кой табличку на углу.

Эта узкая улочка с обшарпанными белыми стенами домов называлась не более и не менее, как проезд Пиратов. Он снова, не веря своим глазам, прочитал надпись на изразцовой табличке, проверяя, правильно ли он прочитал Он и раньше бывал в Кадисе, но он знал портовый район, в особенности ныне уже не существующие бары на улице Плосия, во времена «экипажа Сандерса» они частенько туда захаживали, но в этой части города он не бывал. Во всяком случае, здесь, в этом проезде, с этим названием, из-за которого он чуть было не расхохотался. Хотя что уж тут такого фантастического. Более подходящего названия не придумаешь для этой улочки и для нашей компании — моряк без корабля и искательница затонувших кораблей в древнем финикийском Гадире, откуда уже тысячелетия, век за веком, столько кораблей и столько людей уходили в плавание, чтобы никогда не вернуться В конце концов, в этом есть смысл. Если пираты и корсары шагали по этим темным, обкатанным временем камням, бывшему балласту в трюмах кораблей, которые везли золото из Южной Америки, то, может быть, призраки «Деи Глории» и его экипажа, покоящегося на дне морском, Танжер и он сам затронули какие-то нужные струны этого места. Может быть, то, что казалось прочно связанным с книгами и картинками, с владениями детства, с областью мечтаний, все же хоть в какой-то степени возможно и в жизни. Или, может быть, некоторые мечты и сновидения ждут своего часа в шорохе морской гальки и бумажных страниц, в камнях и старых стенах, пожираемых морем, в книгах, которые как распахнутые в приключение двери, в кипах пожелтевших бумаг, где прячутся начала волнующих и опасных морских странствий, превращающих одну жизнь во множество жизней, и в каждой — свой стивенсоновский и мелвилловский период и неизбежный период Конрада. «Я избороздил океаны и библиотеки», — прочитал он уже много лет назад. А вполне вероятно, что все гораздо проще: в этот мир можно попасть только таким образом и никаким иным — когда смысл ему придает женщина. Ведь наступает такая минута, когда, пройдя определенную точку в пространстве и времени, мужчина оставляет часть своей жизни на другой стороне земной сферы, и только женщина, та самая женщина, может побудить его посмотреть назад. Только она и может стать единственно возможным искушением.

Он посмотрел на Танжер, которая шла рядом с Гамбоа; прижимая сумку локтем и глядя вниз, она, все еще со спутанными морским ветром волосами, созерцала мостовую перед своими кожаными сандалиями, не обращая внимания на табличку с названием улицы — ей не нужны были таблички, она шла по своим собственным улицам. Проблема в том, думал он, что мореходная наука не помогает, когда ходить надо по суше и рядом с женщиной. Нет таких морских карт, по которым можно было бы прокладывать эти пути. Потом он спросил себя: какое же золото ищет Танжер — магическое золото детских снов или вполне конкретный, желтый и блестящий металл, не подвластный ни времени, ни морю?

— В любом случае, — говорил Гамбоа, обращаясь к Кою, — всякие поиски на морском дне без разрешения властей незаконны.

И пояснил, что законодательство относительно затонувших кораблей рассматривает самые разные аспекты: принадлежность судна и груза, исторические права, территориальные это воды или нейтральные, культурное значение и так далее. Великобритания и Соединенные Штаты обычно способствуют частной инициативе, рассматривая главным образом деловую, а не культурную сторону вопроса. Но в Испании, Франции, Греции и Португалии государство более сурово, у нас законодательство основано на римском праве и «Партидах», своде законов короля Альфонса Мудрого.

— Формально, — сказал Гамбоа под конец, — поднять со дна осколок амфоры без разрешения властей — уже преступление. Даже искать этот осколок — преступление.

Они вышли на площадь, над эспланадой возвышался Кафедральный собор с двумя белыми башнями и неоклассицистским фасадом. Под пальмами прогуливались супружеские пары и мамаши с колясками, детишки бегали между столиками открытых кафе. Свет дня постепенно меркнул, и голуби летели к карнизам собора, чтобы провести ночь между ионическими пилястрами. Один голубь чуть было не чиркнул Коя крылом по лицу.

— На этом этапе у нас нет никаких проблем.

Проводить исследования никому не запрещается, — сказала Танжер.

Гамбоа снова с удовольствием улыбнулся, показав передние зубы со щелью. Видно было, что он наслаждается. Ну-ну, обводи меня вокруг пальца. Меня-то, человека, пожившего на этом свете, да и капитана первого ранга к тому же.

— Ну конечно нет, — сказал он.

— Мы ничего не нарушаем.

— Вот-вот, и я говорю то же самое.

Танжер невозмутимо сделала несколько шагов вперед. Она по-прежнему смотрела на дорогу перед собой. Кой взглянул на линию ее склоненной шеи.

Впечатление обманчивой хрупкости. Бросив взгляд на Гамбоа, он понял, что тот с интересом изучает его.

— Может быть, позже, — сказала она, не поднимая головы, — если получим какие-то результаты, мы подадим серьезную заявку..

Кой услышал, что Гамбоа тихонько смеется.

И продолжает смотреть на него.

— Если Палермо не опередит.

— Не опередит.

Они проходили мимо дряхлого здания с железным заржавевшим балконом над входной дверью.

Кой прочитал, что написано на привинченной к стене мраморной доске: «В этом доме от последствий ранения, полученного на борту корабля „Принсипе де Астуриас“ во время памятной Трафальгарской битвы, скончался главнокомандующий королевским флотом дон Федерико Гравина-и-Наполи»…

— Обожаю уверенных в себе девушек, — сказал Гамбоа.

Кой взглянул на него. Гамбоа говорил именно ему, а не ей; Кою не понравилась дружелюбная ирония, которая светилась в норманнских глазах директора. Ты еще поймешь, во что ввязался, говорили они. Знаешь ты это или нет, но я бы на твоем месте Держал ухо востро. Или: малый вперед, промеряй глубину. Под килем у тебя не семь футов, кругом скалы, эта женщина знает, что ищет, а я очень сомневаюсь, что и ты об этом осведомлен. Достаточно послушать, как она говорит и как ты молчишь.

Достаточно посмотреть на тебя и на нее.

Они распрощались с Гамбоа и шли по старому городу в поисках места, где можно было бы перекусить.

Солнце скрылось некоторое время назад, оставалось лишь светлое пятно на западе, за крышами, спускавшимися к Атлантическому океану.

— Вот здесь это было, — сказала Танжер.

Когда они остались одни, она, казалось, стала иной. Более спокойной и естественной, словно сдала какую-то вахту. Иногда она останавливалась, показывала ему что-нибудь примечательное. Сумку, висевшую на плече, она по-прежнему прижимала локтем, синяя юбка мягко колыхалась в такт шагам.

Они шли по старым улочкам, и неверный свет фонарей отражался в ее темных зрачках.

— Здесь был замок Гуардиамаринас, — сказала она.

Они остановились на улице, которая взбиралась вверх к римскому театру и старой крепостной стене, рядом с руинами, на которых стояли каменные колонны и две стрельчатые арки, давно уже не поддерживавшие никаких сводов. Дальше была третья арка, под которой был вход в узкую улочку. Пахло соленым морским воздухом, слышно было, как неподалеку бьются волны, а еще пахло древними камнями, мочой и нечистотами. Пахло так, сказал себе Кой, как пахнет в закоулках заброшенных портов, где нет осветительных мачт с гроздьями галогенных ламп, куда так и не заглянул век пластика и технологий, где все погружено в мертвые времена, неподвижные, как вода между пристанями, где бродят кошки и стоят мусорные баки, где светят подслеповатые фонари, где в темноте мелькают огоньки сигарет, под ногами хрустят бутылочные осколки, где проще простого найти кокаин по сходной цене и снять женщину на пятнадцать минут. Но и в порту Кадиса, находящемся в другой части города, уже ничего такого не было, прежние бордели и матросские пансионы сменились респектабельными барами и гостиницами. Не валялись под навесами и портовыми кранами скорлупки каштанов, не разыскивали свое судно на рассвете пьяные моряки, не шагали патрули морской полиции, не дрались американские матросы. Все это переместилось в другие точки земного шара, да и там выглядело теперь иначе. Оставались еще такие порты, как Буэнавентура в Колумбии, с узкими улочками, лотками фруктов, баром «Бамбо», борделями и женщинами в столь облегающих и легких нарядах, что они кажутся нарисованными на коже. Или Гуайякиль в Эквадоре с креветочными коктейлями и игуанами, лазающими по деревьям в центре города под бой всех четырех часов Кафедрального собора, ночными стражниками с фонарями и ракетницами у пояса, чтобы отпугивать грабителей. Но это уже исключения. Теперь порты располагаются за пределами городов, они превратились в подъездные пути для автофур, суда причаливают точно по расписанию, выгружают из трюмов контейнеры, а матросы, филиппинцы и украинцы, из экономии не спускаются на берег и смотрят телевизор.

— Вот здесь, где мы сейчас стоим, проходил кадисский меридиан, — говорила Танжер. — Хотя так было всего лишь двадцать лет после тысяча семьсот семьдесят шестого года, потом его провели по обсерватории Сан-Фернандо Однако уже с середины восемнадцатого века он заменил собой на испанских морских картах традиционный меридиан острова Йерро — французы заменили его на парижский, а англичане на гринвичский… Это значит, что если в то утро на «Деи Глории» определяли долготу по этому меридиану, то корабль затонул в четырех градусах и пятидесяти одной минуте от того места, где мы сейчас стоим. Если внести поправки по таблицам Перона, то точное местоположение затонувшего судна — пять градусов двенадцать минут восточной широты.

— То есть в двухстах пятидесяти милях отсюда, — сказал Кой.

— Да.

Они сделали несколько шагов и оказались под аркой. Фонарь с разбитым стеклом отбрасывал блики желтоватого света на окно с решеткой. Дальше, уже под открытым небом, Кой заметил культи разрушенных колонн. Здесь царило полное запустение.

— Первую обсерваторию здесь основал Хорхе Хуан, — сказала Танжер. — В башне, которой ныне уже не существует. Она находилась вот здесь, на территории, где сейчас коллеж..

Она говорила тихим голосом, словно место к этому обязывало. Или тьма, едва разбавленная желтыми бликами разбитого фонаря.

— Это все, что осталось от старого замка. А замок был построен на развалинах римского амфитеатра, в нем располагалась Академия гардемаринов.

Преподавали в ней и работали в обсерватории знаменитые моряки, настоящие ученые, такие, как Хорхе Хуан и Антонио де Уллоа, опубликовавшие свои труды по измерению градуса долготы на экваторе, Масарредо, великолепный морской тактик, Тофиньо, сделавший гидрографический атлас испанского побережья… — Она повернулась вокруг своей оси, разглядывая все, что ее окружало, и грустно прибавила:

— А после Трафальгара всему пришел конец.

Они прошли чуть дальше по этой улочке. На перекинутых через балконы веревках сушились простыни, как недвижные в ночи саваны.

— Но в тысяча семьсот шестьдесят седьмом году здесь все было по-другому. Тогда закрылся иезуитский мореходный коллеж, его собрание книг отошло к обсерватории, библиотека которой пополнялась и за счет покупок в Париже и Лондоне.

— Книги, который мы сегодня видели.

— Да, именно их ты и видел в витринах обсерваторской библиотеки. Трактаты по астрономии, мореходству и путешествиям. Это изумительные книги, и они до сих пор хранят свои тайны.

На старых камнях и оголенных кирпичах стен их тени соприкасались. На лицо Кою упала капля воды с повешенной сушиться простыни. Он поднял глаза и в темно-синем прямоугольнике неба увидел сияющую звезду По времени и по положению звезды Кой понял, что это Регул, передние лапы Льва, созвездия, которое перешло уже северное полушарие, как ему и положено.

— Академия находилась в замке, пока ее не перевели в другое место, а потом на остров Леон, ныне Сан-Фернандо, но обсерватория оставалось тут еще несколько лет, до тысяча семьсот восемьдесят девятого года. Тогда и меридиан Кадиса переместился на двадцать километров восточнее.

Кой дотронулся рукой до стены. Гипс распался под его пальцами.

— Что произошло с замком?

— В нем разместили казармы, а позже — тюрьму и в конце концов снесли. От него осталось две стены и арка. Вот эта арка.

Они обернулись и снова посмотрели на низкий темный свод.

— Что ты ищешь? — спросил он.

Он услышал, что она тихо, очень спокойно рассмеялась. На ее лице играли тени.

— Ты это знаешь. Я ищу «Деи Глорию».

— Я не про то. И не про сокровища и тому подобное… Я спрашиваю, чего ищешь ты для себя.

Он подождал, но ответа не последовало. Она молчала и не двигалась. По ту сторону арки появился свет фар, выхватил кусок улочки и снова скрылся. На мгновение он обрисовал ее профиль на стене.

— Ты знаешь, что я ищу, — сказала она наконец.

— Ничего я не знаю, — вздохнул он.

— Знаешь. Ты видел мой дом. Ты видел меня.

— Ты ведешь нечистую игру.

— А кто ведет чистую игру?

Она вдруг дернулась, словно хотела бежать, но все-таки осталась рядом с ним. Она была на расстоянии шага от него, и ему казалось, что он чувствует тепло ее кожи.

— Есть такая старая загадка, — помолчав, сказала она. — Ты хорошо отгадываешь загадки, Кой?

— Не слишком.

— А я хорошо. А эта — одна из моих любимых…

Есть где-то остров, на котором живут только рыцари и оруженосцы. Оруженосцы всегда лгут и предают, а рыцари — никогда. Понимаешь?

— Конечно. Рыцари и оруженосцы. Чего ж тут не понять!

— Хорошо. И вот один обитатель острова говорит другому: «Я тебя обману и предам…» Слышишь?

«Обману и предам». Вопрос: кто это сказал — рыцарь или оруженосец… Ты как думаешь?

Он растерянно потрогал нос.

— Не знаю. Это надо обдумать.

— Конечно. — Она смотрела на него прямо и твердо. — Обдумывай.

Она шла совсем рядом. У Коя закололо в кончиках пальцев. И голос его звучал хрипло:

— Чего ты от меня хочешь?

— Чтобы ты отгадал загадку.

— Я не об этом.

Танжер склонила голову набок и пожала плечами.

— Мне нужна помощь. Я не могу все сделать сама.

— На свете много мужчин.

— Вероятно. — Она помолчала. — Но у тебя есть некоторые достоинства.

— Достоинства? — Это слово озадачило его. Он было хотел найтись и ответить ей, но в голову ничего не пришло. — Наверное…

И остановился с полуоткрытым ртом и насупленными бровями. Тогда Танжер снова заговорила:

— Ты не хуже, чем большинство мужчин, которых я знаю.

А после паузы закончила:

— И даже лучше некоторых.

Не правильный какой-то разговор, раздраженно подумал Кой. Не такой разговор нужен был ему в ту минуту. Совсем не такой. А раз так, то лучше вообще обойтись без разговоров. Просто идти рядом с ней, молчать, угадывая теплоту ее веснушчатой кожи.

Лучше всего сейчас было бы спрятаться с подветренной стороны молчания, хотя языком молчания она владела куда лучше, чем он. Она владела им с незапамятных времен.

Он повернулся к ней и увидел, что она смотрит на него. Ниже светлой челки поблескивали ее темно-синие глаза — А ты, Кой, чего хочешь ты?

— Наверное, я хочу тебя.

Наступило долгое молчание, и он вдруг понял, что сказать это оказалось совсем просто, особенно вот так, в темноте, которая как бы набрасывала покрывала на лица и даже на голоса. Это оказалось настолько просто, что он услышал свои слова, прежде чем успел подумать, а потом чувствовал лишь некоторую неловкость и слегка покраснел, чего Танжер видеть, конечно, не могла.

— Уж слишком ты предсказуем, — прошептала она.

Она не отодвинулась от него, даже когда он наклонился к ней и протянул руку к ее лицу. Она только произнесла его имя, словно предупреждая, словно ставя крестик, обозначающий опасность на белизне морской карты. Кой, сказала она. И повторила: Кой. Но он только очень медленно и очень печально покачал головой.

— Я пойду с тобой до конца, — сказал он.

— Я это знаю.

И в этот миг, почти уже протянув руку, чтобы погладить ее по голове, он посмотрел через ее плечо и замер Под аркой в конце улочки он различил чью-то невысокую и смутно знакомую фигуру. Этот человек стоял и спокойно ждал. И тут автомобильные фары снова на мгновение осветили улицу, под аркой тени метнулись из стороны в сторону, и Кой узнал — узнал меланхоличного недомерка.

VII

Дублон Ахава

Так же спросят и в час восстания из мертвых, когда будет выловлена из воды эта старая мачта, а на ней дублон под шершавой корой ракушек.

Герман Мелвилл «Моби Дик, или Белый Кит»

Когда официант бара-ресторана «Терраса» поставил пиво на стол, Орасио Кискорос поднес его ко рту и сделал солидный глоток, искоса посматривая на Коя. Белая пена повисла у него на усах.

— Очень пить хотелось, — сказал он.

Потом, удовлетворенный, окинул взглядом площадь. Теперь собор был подсвечен, его белые башни и купол главного нефа выделялись на темном небе.

Гуляющие еще прохаживались под пальмами, были полны и открытые кафе. Несколько молодых людей пили пиво и играли на гитаре, сидя на лестнице у памятника святому Доминику из Силоса. Кискорос, видимо, заинтересовался музыкой и иногда поглядывал на молодых людей, ностальгически покачивая головой.

Его имя стало известно Кою всего четверть часа тому назад, и он до сих пор еще как-то не мог поверить, что они сидят все втроем и пьют пиво, как старые приятели. За этот короткий промежуток времени меланхоличный недомерок обрел имя, гражданство и характер. Звали его Орасио Кискорос, был он аргентинцем, и у него имелось — об этом он сказал сразу же, как только получил такую возможность, — срочное дело к уважаемым даме и кабальеро. Все это выяснилось далеко не сразу, потому что за его неожиданным появлением под аркой Академии Гуардиамаринас последовала такая реакция Коя, которую даже самый доброжелательный свидетель не сумел бы назвать иначе, как агрессивной. Точнее, когда Кой в свете автомобильных фар узнал недомерка, он без промедления и без колебаний двинулся прямо на него, даже не обратив внимания на то, что говорила Танжер. А она говорила:

— Кой, пожалуйста, подожди.

Он ждать не стал. На самом деле он и не хотел ни ждать, ни узнавать, какого черта ему нужно было ждать, хотел он лишь одного: сделать восемь — десять шагов, которые отделяли его от недомерка, схватить его за лацканы пиджака и прижать к ближайшей стенке под желтеющим светом фонаря. Кою. все это было просто необходимо. Необходимо разбить морду этому типу, не дать ему испариться, как тогда, на бензоколонке. Поэтому, не слушая Танжер, он одной рукой почти оторвал недомерка от земли, и тот вынужден был встать на цыпочки, а другой готовился нанести удар кулаком в лицо. С этого лица, обрамленного поблескивающей чернотой зачесанных назад волос и густых усов, на него смотрели темные глаза навыкате. Но сейчас он уже не походил на лягушонка-симпатягу. В этих глазах Кой увидел удивление. И даже горестный упрек.

— Кой! — снова позвала Танжер.

Он услышал, как внизу слева щелкнул пружинный нож, и заметил, что стальное лезвие находится у самых его ребер.

Отвратительная дрожь пробежала по его икрам — удар снизу вверх, с такого расстояния, и все закончится наихудшим для Коя образом. Такой удар может оказаться серьезным обоснованием для того, чтобы отчалить и отправиться в то путешествие, из которого не возвращаются. Однако Кой оказался в таком положении не впервые, и инстинктивно, не думая, он отпрянул всем телом и в тот же миг саданул недомерку по руке.

— Поди-ка сюда, ты, козел, — сказал он.

С голыми руками на нож — вполне недурно. Конечно, он шел ва-банк. Он снял тужурку, и, как когда-то в Порт-о-Пренсе его научил Торпедист Тукуман, намотал на левое предплечье и ждал удара, слегка нагнувшись вперед, обмотанной рукой он прикрывал живот, а правую готовил для удара. Он был в бешенстве и чувствовал, как мускулы спины и плеч напряглись, задеревенели от притока быстро пульсирующей крови. Совсем как в прежние времена.

— Поди-ка сюда, я тебе рога-то обломаю.

Недомерок не выпускал нож и не сводил с него глаз, однако было ясно, что он растерян. Маленький рост, взъерошенные волосы, расхристанная в схватке одежда, бледность из-за желтого света фонаря — все это придавало ему не то злобно-порочный, не то клоунский вид. Без ножа у него не было бы ни малейшего шанса, решил Кой. Недомерок слегка привел в порядок пиджак, обдернул полы и пригладил волосы. Встал на пятку одной ногой, потом другой, выпрямился и опустил руку с ножом.

— Надо поговорить, — сказал он.

Кой оценил расстояние. Если он сумеет подойти поближе и залудить ему коленом между ног, то недомерок отправится беседовать со своей незабвенной мамашей. Он едва поменял положение, но недомерок тут же осторожно отступил назад.

— Кой, — сказала Танжер.

Она подошла сзади и встала совсем рядом. Голос ее звучал спокойно.

— Я его знаю, — добавила она.

Кой коротко кивнул, не спуская глаз с недомерка, и в тот же миг нанес давно задуманный удар, но противник сполна не получил, потому что понял, что затеял Кой, и успел увернуться. Недомерок получил только по колену, нога подогнулась, и, повернувшись, он оперся лбом о стену. Кой воспользовался моментом, двинул ему сначала обмотанной левой, а потом правой заехал по шее, и тот упал на колени.

— Кой!

Этот вскрик только разжег его ярость. Танжер схватила было его за руку, но он стряхнул ее. К черту.

Кто-то должен ответить за все, и этот тип вполне годится. Потом пусть она говорит что угодно, к тому же он совсем не уверен, что хочет слушать ее объяснения. Пока дерешься, разговаривать некогда, и он снова ударил. Однако недомерок развернулся, и Кой почувствовал, что нож слегка оцарапал ему обернутую тужуркой руку. Похоже, он недооценил противника. Шустрый и весьма опасный. Кой отступил на два шага, набрал воздуха в легкие и обдумал свое положение. Спокойно, моряк. Приди в себя, иначе целой банки шпината не хватит, чтобы расхлебать эту кашу. Рост ростом, но для того, чтобы перерезать артерию, и не надо быть гигантом. А потом, он однажды видел, как настоящий карлик, шотландец, вцепился зубами в ухо здоровенного грузчика — тот с дикими воплями бегал по молу в Абердине и никак не мог стряхнуть карлика, который впился в него, как клещ. Так что не расслабляйся, моряк. И маленькая змейка жалит насмерть. Он дышал громко, но между вдохом и выдохом слышал пыхтенье недомерка. Потом тот поднял нож, словно демонстрируя его, и одновременно в примирительном жесте медленно поднял левую руку с открытой ладонью.

— У меня есть для вас предложение, — сказал недомерок.

— Засунь его себе в задницу.

Недомерок слегка повернул голову, словно хотел сказать: ты меня не так понял.

— Предложение от сеньора Палермо.

Вот-вот. Встреча старых друзей. Клуб охотников за сокровищами в полном составе. Это кое-что проясняло и в то же время делало еще более запутанным. Кой вдохнул раз, другой и пошел на противника, готовый к удару.

— Кой.

Вдруг Танжер встала между ними и посмотрела ему в глаза. Она была очень серьезна, собранна и тверда. Такой Кой не видел ее. Он открыл было рот, чтобы возмутиться, но так и остался с открытым ртом, тупо глядя на нее. Он был ошеломлен. Она погладила его по лицу, словно успокаивая разъяренную собаку или чрезмерно разошедшегося ребенка.

И поверх ее плеча, за кончиками золотистых волос он заметил, что меланхоличный недомерок сложил свой нож.

Кой к пиву не притронулся. Засунув руки в карманы и откинувшись на спинку стула, он наблюдал, как пьет Кискорос.

— Очень пить хотелось, — повторил он.

По дороге к площади, после того как Кой невольно поддался попытке Танжер успокоить его и его охватило ощущение, будто он плывет на облаке, меланхоличный недомерок, снова пригладив волосы, привел в порядок свою одежду. Если не считать слегка надорванного верхнего кармана пиджака — это открытие повергло его в печаль и даже придало его лицу обвиняющее выражение, — он снова обрел вполне респектабельный вид, правда, не лишенный чего-то эксцентрического, порожденного, вероятно, смешением черт южанина и чудаковатого британца.

— Я должен передать вам предложение сеньора Палермо. Вполне разумное предложение.

Его сильнейший аргентинский акцент казался даже нарочитым. Орасио Кискорос, представился он, когда буря улеглась. Орасио Кискорос, к вашим услугам. Конец фразы он сопроводил легким наклоном головы, произнеся ее, когда оба они с Коем уже успокоили дыхание. Он, как некоторые латиноамериканцы, говорил на правильном и чуть старомодном испанском, употребляя слова, которые по эту сторону Атлантики вышли из обихода. Он часто говорил «сеньор», «прошу извинить меня», «не будете ли вы так любезны». Формулу «к вашим услугам» он произнес, приводя в порядок костюм и поправляя бабочку, съехавшую набок во время потасовки. Когда полы пиджака разошлись, стали видны необычные подтяжки — синяя полоса, белая и снова синяя.

— Сеньор Палермо хочет прийти к соглашению.

Кой повернулся к Танжер. Она все время шла молча, промолчала и сейчас. Он понял, что она избегает смотреть ему в лицо, а ведь всего несколько минут назад она погладила его по щеке; она не хочет смотреть на него, решил Кой, чтобы не чувствовать себя обязанной давать неизбежные объяснения.

— Соглашение, — стал развивать идею Кискорос, — учитывающее интересы всех сторон, — Он взглянул на Коя и большим пальцем потрогал свой нос, как бы напоминая про сцену в «Паласе». — И кто помянет…

— Не вижу никакой необходимости входить в какие бы то ни было соглашения с кем бы то ни было, — заговорила наконец Танжер.

Голос холодный, заметил Кой, словно просачивается через кубики льда. Она смотрела прямо в темные глаза Кискороса, положив руку на стол; часы в стальном корпусе придавали что-то мужское этим длинным пальцам с короткими, не правильной формы ногтями.

— Он думает иначе, — ответил аргентинец. — Он обладает ресурсами, которых нет у вас: технические средства, опыт… И деньги.

Официант принес блюдо с кальмарами по-римски и жареной икрой. Меланхоличный недомерок очень вежливо поблагодарил его.

— Достаточно денег, — сказал он вновь, с интересом разглядывая содержимое блюда.

— Чего же он хочет от нас?

Кискорос взял вилку и деликатнейшим образом подцепил кусочек кальмара.

— Вы провели большую исследовательскую работу. — И он с наслаждением прожевал кальмара, чтобы не говорить с набитым ртом. — У вас есть ценные сведения, верно? Подробности, которых у сеньора Палермо нет вообще. Поэтому он подумал, что для обеих сторон выгоднее будет стать компаньонами.

— Я ему не доверяю, — сказала Танжер.

— Он вам тоже не доверяет. Значит, вы могли бы найти общий язык.

— Он даже не знает, что я ищу.

У Кискороса, видимо, был неплохой аппетит. Он попробовал икру и снова вернулся к кальмарам, запивая и то и другое пивом. На мгновение он чуть отвернулся от них, слушая гитару, звуки которой доносились с лесенки у собора, потом удовлетворенно улыбнулся.

— Возможно, он знает больше, чем вы думаете.

Но эти подробности вам лучше обсуждать лично.

Я, как вам известно, всего лишь должен был передать вам предложение.

Кой, до этой минуты не открывавший рта, спросил у Танжер:

— И давно ты знаешь этого типа?

Она помедлила ровно три секунды, прежде чем повернуться к нему. Пальцы руки, лежавшей на столе, сжались. Она убрала руку со стола и спрятала ее в складках юбки.

— Уже некоторое время, — сказала она очень спокойно. — Когда Палермо угрожал мне в первый раз, этот тип его сопровождал.

— Совершенно верно, — подтвердил Кискорос.

— Палермо использовал его, чтобы оказать давление на меня.

— И это совершенно верно.

Кой не замечал аргентинца. Он смотрел на Танжер.

— Почему ты мне об этом не сказала?

Танжер едва слышно вздохнула.

— Ты согласился играть по моим правилам.

— Что еще ты мне не сказала?

Она посмотрела на стол, потом — на площадь.

И снова повернулась к Кискоросу.

— В чем заключается предложение Палермо?

— Он предлагает встречу — Аргентинец взглянул на Коя, и тому показалось, что в этих лягушачьих глазах мелькнула насмешка. — Переговоры. На тех условиях, которые вы сочтете разумными. Ближайшее время он проведет в Гибралтаре, в своем офисе. — Он вынул из кармана визитную карточку и протянул ей. — Там вы его застанете.

Кой встал. Он оставил тужурку на спинке стула, не посмотрел ни на недомерка, ни на Танжер и пошел к лестнице, ведущей к собору. Голова у него горела, от ярости он сжимал кулаки в карманах. Случайно он прошел мимо молодых людей с гитарой, они передавали по кругу бутылку пива. По виду это были студенты, две девушки и четыре парня. На гитаре играл худой красивый юноша с сигаретой в углу рта, девушка, держась за его плечо, покачивалась всем телом в такт музыке. Вторая взглянула на Коя и улыбнулась ему. Все остальные посмотрели на него настороженно, когда она протянула ему бутылку.

Он отпил глоток, вытер губы тыльной стороной ладони и сел тут же, на лестнице, слушая гитару. Парень играл неважно, но поздним вечером, на полупустой площади, под пальмами и освещенным собором его мелодия производила впечатление.

Танжер с Кискоросом вышли из бара и направились к нему. На руке она несла сложенную тужурку Коя.

Вот дерьмо, подумал он. Я вляпался в это дерьмо по самые уши.

— Хороший город, — сказал Кискорос, глядя с улыбкой на молодежь. — Он напоминает мне Буэнос-Айрес.

Танжер молча стояла рядом с Коем. Он продолжал сидеть на ступеньке.

— Вы, наверное, моряк, — продолжал кискорос. — Я тоже был моряком. Военно-морской флот Аргентины. Мичман в отставке Орасио Кискорос.

Принимал участие в подводных операциях на Мальдивах.

Он наморщил лоб, словно с тоской прислушивался к слабому отзвуку прошлого, который никак не мог уловить.

— И какого черта тебя занесло так далеко?

В глазах его еще сильнее засветилась грусть. Он сунул руку в карман брюк, полы пиджака при этом немного раздвинулись, и вдруг до Коя дошло, что означали его странные подтяжки: синий, белый, синий — это же цвета аргентинского флага! Этот сукин сын носил подтяжки с цветами аргентинского флага!

— Кое-что переменилось у меня на родине.

Он сел рядом с Коем, на ту же ступеньку. Перед этим он подтянул брюки, чтобы не испортить складку.

— Вы слыхали о грязной войне?

Кой саркастически ухмыльнулся.

— Конечно. Тупамарос и все такое прочее.

— Монтанерос, — поправил Кискорос, подняв указательный палец. — Тупамарос — это в Уругвае.

И он вздохнул, уйдя мыслями в прошлое. Было неясно, то ли он сожалеет о том, что было, то ли испытывает ностальгию.

— Знаете ли, — добавил он через минуту, — в Аргентине шла война, хотя и не объявленная. И я исполнял свой долг. А теперь это кое-кому не нравится.

— А мне-то что за дело? — сказал Кой.

Кискороса это не обескуражило.

— И мне пришлось уехать, — гнул он свое. — Я уже говорил, что был водолазом. Я познакомился с сеньором Палермо во время работ на «Агамемноне», корабле Нельсона, затонувшем в Атлантике.

Кой резко повернулся к нему.

— На хрен мне нужна твоя биография?!

Горестные лягушачьи глаза моргнули.

— Ну как же, сеньор. Совсем недавно, в том переулке, я чуть было не убил вас. И я думаю…

— А пошел ты…

Кискорос проглотил грубость молча. Кой поднялся на ноги. Танжер стояла и смотрела на него.

— Он убил Заса, — сказала она.

Повисло молчание. Кой вспомнил, как пес своим горячим дыханием обдавал ему руку. Прошла уже неделя, но он так и видел его влажный нос и преданные глаза. Потом перед ним возникла мрачная картина — недвижная собака на полу с остекленевшими полуоткрытыми глазами. Внутри у Коя все сжалось, его охватила печаль, и с какой-то неловкостью он обвел глазами площадь, собор и фонари. Гитарные аккорды, казалось, сбегали по ступенькам вниз. Та девушка, что ему улыбалась, теперь целовалась с одним из студентов. Другой молодой человек поставил бутылку с пивом на землю.

— Увы, это так. — Кискорос тоже встал и отряхнул брюки. — Поверьте, сеньор, я очень об этом сожалею. Уверяю вас, очень сожалею. Я очень положительно отношусь к домашним животным. У меня самого был доберман.

Снова все помолчали. Лицо аргентинца приняло соответствующее обстоятельствам выражение.

— На свой лад, — не унимался он, — я продолжаю оставаться военным, понимаете? Исполняю приказы. В их числе было и проникновение в квартиру сеньоры.

Он скроил скорбную мину: был разработан план операции и все такое. Мендьета, сказал он вдруг.

Мою собаку звали Мендьета. Взгляд Коя упал на бутылку, которая стояла на лестнице совсем рядом.

В одну секунду он оценил свои возможности — схватить ее и разбить о голову недомерка. Подняв глаза, он увидел меланхоличный взор аргентинца.

— Вы, видимо, очень импульсивны, — любезным тоном сказал Кискорос. — Это создает проблемы. А у сеньоры, судя по всему, характер помягче. Но все равно нехорошо, когда дама занимается такими делами… Вот помню, в Буэнос-Айресе у нас был случай.

Одна из монтанерос убила двух моих товарищей, когда мы пришли брать ее. Она защищалась, как волчица, пришлось забросать ее гранатами. А потом оказалось, что у нее в постели был спрятан ребеночек.

Он сделал паузу и прищелкнул языком. Под латиноамериканскими усами что-то дрогнуло — видимо, он улыбался.

— Есть очень мужественные женщины, уверяю вас, — снова заговорил он. — Хотя потом, в мореходке, они уже не так хорохорились. Ну вы понимаете, о чем я… Впрочем, нет, вы этого не знаете… ИМУ. Так, наверное, понятнее.

Кой взглянул в глаза Танжер, но она смотрела на него не видя, словно погрузившись в созерцание страшных картин прошлого. Через несколько секунд она вернулась к действительности, пришла в себя, но в глазах ее оставалась синяя пустота. Она стянула на груди жакет, будто вдруг замерзла.

— ИМУ, — сказала она, — это инженерно-мореходное училище Военно-морского флота. Во время военной диктатуры там были пыточные застенки.

— Верно, — согласился Кискорос, обводя рассеянным взглядом площадь. — Именно так некоторые идиоты это и называют.

Ударные Шелли Манна тихонько начали «Man in Love», и Эдди Хейвуд вступил со своим первым соло на рояле. Кой был без рубашки; опершись на подоконник и высунувшись из окна гостиницы «Франция и Париж», он мысленно проигрывал мелодию вперед. Он слегка кивнул головой, когда в наушниках услышал ожидаемый и любимый пассаж. С четвертого этажа он смотрел на маленькую площадь, три больших фонаря в центре были потушены, темные кроны апельсиновых деревьев закрывали полотняный навес кафе «Паризьен». Казалось, на площади нет ни души, и Кой спросил себя, а не кружит ли где-то поблизости Кискорос. Но в реальной жизни, ответил он на свой вопрос, и злодеи спят. В реальной жизни все не так, как в романах и фильмах.

И сейчас, возможно, в какой-нибудь гостинице неподалеку отсюда аргентинец храпит, раскинувшись во сне, а его подтяжки аккуратно висят на крючке.

Он спит и видит во сне свои блаженные времена, пускает ток напряжением в 1500 вольт в подвалах ИМУ…

Дон-дон. Дон. Закончилось второе соло, и Кой ждал, когда с третьим вступит на саксе-теноре Колман Хокинс, это было лучшее соло во всей вещи, в нем чередовались средние и быстрые темпы, быстро-быстро-медленно, и ритмические каденции соответствовали им и звучали ожидаемо неожиданно.

«Man in Love». До него вдруг дошел смысл этого названия, и он улыбнулся темной площади, а потом поднял глаза к потолку. Там, этажом выше, была Танжер, ее номер располагался прямо над его комнатой.

Может, она спит, а может, и нет. Может, смотрит, как и он, в окно или сидит за столом со своими бумагами, проверяет информацию, полученную от Лусио Гамбоа. Или рассматривает «за» и «против» предложения Нино Палермо.

Они все-таки поговорили. Но сделали это далеко не сразу после того, как Орасио Кискорос распрощался с ними, церемонно пожелав им «всего наилучшего», что звучало бы вполне мило, если не знать, пусть даже отчасти, его прошлого. Он стоял, провожая их обманчиво меланхолическим лягушачьим взглядом; и когда они уже уходили с площади, он все еще стоял у собора, словно безобидный турист-полуночник. Кой обернулся посмотреть, там ли он еще, а потом взглянул на табличку с названием улицы, по которой они шли: «улица Ордена Иезуитов». В этом городе, подумал он, куда ни глянь, всюду знаки, символы, отметки, как на морских картах. Правда, на картах все гораздо точнее — закрашенные синим мели, отметки глубин и масштабная линейка, — чем эти старые развалины, якобы неожиданные встречи и таблички с названиями улиц на углах. Разумеется, это все были знаки, предупреждения об опасности, как и на бумажной карте, не было только легенды, чтобы правильно их понимать.

— Улица Ордена Иезуитов, — сказала она, увидев, что он смотрит на табличку. — Здесь находилась мореходная школа иезуитов.

Она никогда и ничего не говорила просто так, и потому Кой огляделся: слева — старое здание, справа — обветшавший дом Гравины. Он подозревал, что ему еще придется когда-нибудь вспомнить это место. Поднимаясь к площади Флорес, они не произнесли ни слова. Он дважды обернулся к ней, но она решительно шла вперед, смотрела прямо перед собой и прижимала сумку локтем; поблескивающие кончики волос и широкая юбка развевались в такт ее шагам, губы были плотно сжаты, и он взял ее за руку, чтобы она наконец остановилась. К его удивлению, она не воспротивилась; ее лицо оказалось совсем рядом, когда она повернулась к нему так, словно давно ждала любого предлога.

— По заданию Нино Палермо Кискорос уже довольно давно следит за мной. — Кою даже не пришлось ничего спрашивать. — Плохой он человек и опасный…

Она помолчала, словно раздумывала, надо ли что-то добавить.

— Тогда, под аркой Гуардиамаринас, я испугалась за тебя.

Она сказала это спокойно, холодно, без всяких эмоций. И снова замолчала, глядя через плечо Коя на площадь, на закрытые цветочные киоски, на здание почтамта и на столики угловых кафе, за которыми сидели припозднившиеся завсегдатаи.

— С тех пор как Палермо показал меня ему, — закончила она, — этот человек стал для меня постоянным кошмаром.

Она совсем не стремилась вызвать сочувствие, но, возможно, именно поэтому Кой не мог не пожалеть ее. Было все-таки в ней что-то от маленькой девочки, подумал он, несмотря на подчеркнуто взрослую самостоятельность и решимость отвечать за последствия своей авантюры. Фотография в рамочке.

Серебряный кубок. Девочка под защитой сильного мужчины, которого уже нет, наивность глаз, улыбающихся в ожидании того времени, когда могут сбыться все мечты. Он все еще узнавал эту девочку, несмотря ни на что. Точнее, он узнавал ее тем больше, чем дольше знал Танжер.

Он подавил желание приласкать ее, которое ощутил в кончиках пальцев; вместо этого он поднял руку, чтобы показать на бар, который они только что прошли. «Гальегос Чико». Местные вина, крепкие напитки, хороший кофе, еду можно приносить с собой — все это было написано в объявлениях на окне и двери; но в эту минуту Кою достаточно было всего одного пункта — «крепкие напитки», и он понимал, что ей надо выпить не меньше, чем ему. Они вошли; поставив локти на оцинкованную стойку, он попросил один джин с тоником для себя — ничего голубого он на полках не увидел, а второй, не спрашивая, для нее. Губы ее влажно поблескивали от джина, когда она подняла на него глаза и начала подробно рассказывать о том, как Палермо пришел к ней в первый раз, он был любезен, держался свободно, а когда явился во второй раз, выложил карты на стол и, подкрепляя свои слова отвратительным присутствием Кискороса, предъявлял требования и недвусмысленно угрожал ей. Палермо хотел, чтобы она хорошенько разглядела аргентинца, узнала его биографию и запомнила его в лицо; Палермо хотел, чтобы каждый раз, как она увидит его под своим окном или встретит на улице, или он явится ей в страшном сне, она вспоминала, в какую историю она впуталась. Она должна знать, сказал охотник за сокровищами, что плохим девочкам нельзя безнаказанно соваться в лес — их там ждут опасные встречи.

— Он так и сказал, — губы ее отвердели в горькой улыбке, — «опасные встречи».

И тут Кой, который пил свой джин и молча слушал, спросил, почему она не обратилась в полицию.

Она тихонько засмеялась — глухим, хрипловатым смешком, в котором было презренье, но не было веселья. А я и на самом деле плохая девочка, сказала она. Я пыталась обмануть Палермо, да и с музеем я не слишком хорошо поступаю. Если ты до сих пор этого не понял, то ты еще наивнее, чем я думала.

— Нет, я не наивен, — неловко сказал он, вертя в руках холодный стакан.

— Согласна. — Она смотрела ему прямо в глаза, без улыбки, но спокойнее, чем раньше. — Ты не наивен.

Она отставила свой стакан. Уже поздно, сказала она, посмотрев на часы. Кой допил джин, знаком подозвал официанта и положил на столик купюру. Немного их осталось, отметил он про себя с горечью.

— Они нам за все заплатят, — сказал он вслух.

Он не имел даже самого отдаленного представления о том, как может быть выполнено это решение и как он сумеет этого добиться; но ему показалось, что это обязательно надо сказать. Так положено, думал он. Есть такие обезболивающие фразы, утешительные штампы, которые произносят в кино и романах; и даже в жизни они имеют некоторую цену. Он взглянул на нее с опаской — боялся увидеть, что она над ним насмехается, но она, по-прежнему склонив голову набок, была погружена в собственные размышления.

— Мне все равно, заплатят они или нет. Это же гонки, понимаешь? Для меня имеет значение только одно — добраться туда раньше, чем они.

Вот-вот должен вступить сакс. Танжер сама как джаз, подумал Кой. Основная тема и неожиданные вариации. Она все время развивается в сторону главной темы, по схеме ААВА, но при этом следить за развитием приходится внимательно, так как в любой момент возможны неожиданности. Внезапно схема меняется на ААВАСВА, возникает новая, совсем неожиданная тема. Оставалось следить за ней, как за импровизацией, без партитуры — будь что будет.

На площади часы пробили трижды. Сквозь наушники и музыку их бой звучал приглушенно, а после этого сразу же вступил сакс Хокинса — третье соло, которое связывало все воедино. Кой закрыл глаза, с наслаждением слушая знакомые пассажи, они действовали успокаивающе, как все предсказуемое. Но в хрупкую мелодию вмешалась Танжер. Кой утратил нить, секунду спустя он выключил плеер, снял наушники и стоял в полной растерянности. На мгновение ему показалось, что он слышит там, наверху, шаги Танжер, как матросы «Пекода» слышали в кубрике стук ноги Ахава, выточенной из китовой челюсти, когда он ночами мерил палубу, предаваясь своим навязчивым мыслям. Потом Кой раздраженно бросил плеер на неразобранную постель. Все это было не правильно, жанры бессовестно смешались. Период Мелвилла, как и предыдущий — Стивенсона, давно ушел в прошлое. Теоретически Кой находился сейчас в периоде Конрада, а герои, которым дозволяется двигаться по территории Конрада, — люди усталые, более или менее просвещенные и вполне осознающие, что, стоя у руля, погружаться в мечты опасно. Это люди взрослые, они испытывают тоску и скуку, в их снах давно уже не проплывают процессии китов, сопровождающих белый призрак, огромный, как айсберг.

И все-таки «если…» дельфийского оракула, о котором Кой узнал тоже из Мелвилла, а тот из других книг, Коем не читанных, продолжало тихо звенеть в воздухе, как ветер в арфе такелажа, даже когда альбатрос, запутавшись пленным телом во флаге Ахава, скрылся под водой вместе с его кораблем, пока неутешная «Рахиль», блуждая в поисках своих пропавших детей, нашла лишь еще одного сиротку. Кой вдруг, к собственному изумлению, понял, что этапы, книжные или жизненные — как их называть, не так уж важно, — никогда не заканчиваются раз и навсегда и что, хотя герои утрачивают наивность и свежесть, необходимую для того, чтобы верить в корабли-призраки и затонувшие парусники, море-то остается неизменным, оно полно собственной памятью, и оно себе верит. Морю совершенно безразлично, что люди утрачивают веру в приключения, в затонувшие корабли, в поиски сокровищ. Те загадки И истории, которое хранит оно, обладают собственной, не зависимой ни от чего жизнью и будут обладать ею, когда жизнь на земле исчезнет навсегда.

И потому до самого последнего мига будут на земле те мужчины и женщины, что обратятся с вопрошанием к издыхающему киту, поднявшему голову к солнцу и вздымающему ввысь свой фонтан.

Вот и он, при всей возможной ясности обретенного понимания, при том, что его «Пекод» давно ушел в пучину морскую и сам он стал уже зваться Джимом, в его-то годы снова оказался Измаилом, закаляющим гарпун собственной кровью… Он смотрел, завороженный неизбежной судьбой, — он же столько раз про это читал, — на женщину с веснушками, которая молотком приколачивает испанский дублон к мачте: тук-тук. И это происходило не только в его воображении. Он снова подошел к окну, хотел подставить лицо ночному бризу, но тут услышал нервные шаги сверху, на палубе. Цок-цок, цок-цок. Ясно, она тоже не спит, гоняется за своими белыми призраками, за катафалками, чьи старые чугунные оси ломаются по пути. И он, он никогда не видел в своих мечтах, в своих рейсах, портах и предыдущих невинных жизнях такого Ахава, Ахава, представляющего такой соблазн, увлекающего тебя к твоей могиле.

— Между «Деи Глорией» и изгнанием иезуитов из Испании, — говорила Танжер, — существует непосредственная связь. Прямая и безусловная.

Было воскресенье, они завтракали под тентом кафе «Паризьен» напротив своей гостиницы: горя-. чий белый хлеб, какао, кофе, апельсиновый сок. Утро было ясное, с моря дул легкий бриз, по освещенному солнцем прямоугольнику площади, между ногами выходящих из церкви после мессы людей бродили голуби. Кой держал в руке половинку булочки, намазанной маслом, и, откусывая от нее, поглядывал на часовню и бело-охряный фасад церкви святого Франциска.

— В тысяча семьсот шестьдесят седьмом году в Испании правил Карл Третий, а до этого он был королем Неаполитанским… С самого начала его царствования иезуиты не скрывали своего неприязненного к нему отношения, среди прочего и потому, что тогда в Европе разворачивалась борьба за новые идеи, а иезуиты были самым влиятельным религиозным орденом… И врагов у них хватало повсюду. В тысяча семьсот пятьдесят девятом году их изгнали из Португалии, в тысяча семьсот шестьдесят четвертом — из Франции.

Перед Танжер стоял высокий стакан с какао, и каждый раз, как она отпивала глоток, на верхней гу-бе у нее оставалась бежевая полоска. Она появилась в кафе, явно только что выйдя из душа, с влажных волос скатывались капельки воды на рубашку в бело-синюю клетку с засученными рукавами, теперь же волосы ее подсыхали, чуть-чуть завиваясь при этом, отчего лицо ее казалось особенно свежим. Когда Кой видел полоску какао на ее губах, у него внутри все замирало. Сладко, думал он. Губы у нее сладкие, а она еще добавила в какао кусочек сахара. Какие же они на вкус, если коснуться их языком?

— Напряженность между иезуитами и просвещенными министрами Карла Третьего росла, — продолжала она. — Четвертый обет — обет безусловного послушания Папе Римскому — поставил орден в центр борьбы между королевской и церковной властями. Ведь для остальных орденов обязательными были только три обета — безбрачия, послушания и нестяжательства. Иезуитов обвиняли также в финансовых махинациях и засилье в университетах и в государственных учреждениях. Тогда еще свеж был в памяти конфликт с парагвайскими миссиями и война с индейцами гуарани. — Она наклонилась к нему над столом, держа стакан в руке. — Ты видел фильм Роланда Иоффе «Миссия»?.. Иезуиты были заодно с индейцами.

Кой плохо помнил картину: когда-то во время долгого перехода он раза три-четыре принимался смотреть ее по видео. Кажется, там играл де Ниро.

И, может быть, Джереми Айронс. Но про иезуитов он, как ни силился, ничего вспомнить не мог.

— И потому испанские иезуиты сидели на бочке с порохом, оставалось только поднести зажженный фитиль.

Никаких признаков присутствия Орасио Кискороса, отметил Кой, осмотревшись по сторонам. За соседним столиком сидела молодая супружеская пара с двумя светловолосыми ребятишками — туристы, перед ними лежали карта и фотоаппарат. Ребятишки играли пластмассовыми рогатками, похожими на те, которые он, сбежав с уроков, чтобы побродить по причалам, мастерил сам из деревянной рогульки, двух полосок резины, вырезанных из старых шин, кусочка кожи и маленького мотка проволоки. Грустно улыбнувшись, Кой подумал: а теперь такие игрушки продаются в магазинах и стоят какую-то ерунду…

— И этим фитилем стал мятеж против Эскилаче.

Хотя прямое участие иезуитов в нем не было доказано, известно, что именно тогда они собирались подвергнуть бойкоту просвещенных министров Карла Третьего… Эскилаче, итальянец по происхождению, среди прочего намеревался запретить ношение широкополых шляп и плащей, в которые так любили закутываться испанцы, и это, представь себе, стало предлогом, послужившим для начала серьезных беспорядков в стране. Беспорядки были прекращены, и Эскилаче отправлен в отставку, но на иезуитов возложили ответственность как на подстрекателей. Король принял решение изгнать орден из страны и конфисковать его имущество.

Кой машинально кивнул. Танжер говорила намного больше, чем обычно, словно ночью хорошо подготовилось. А иначе и быть не могло, сказал себе Кой. Раз уж на сцену вышел Кискорос и Нино Палермо сделал свое предложение, у нее не оставалось другого выхода, как выдать ему в качестве возмещения еще некоторое количество информации. Она должна была понимать: чем ближе к цели, тем меньше шансов, что он будет удовлетворяться крохами.

Но она по-прежнему жадно охраняет свой капитал и тратит его по капельке. Может, и поэтому, и потому еще, что Кой утратил некоторые иллюзии, он слушал ее рассказ с гораздо меньшим интересом, чем раньше. Он тоже провел ночь в размышлениях. Уж слишком много сведений, думал он. Слишком много слов, а конкретной информации слишком мало. Ты, красавица, думал он, рассказываешь мне то, что я учил двадцать с чем-то лет назад в школе. Ты хочешь навешать мне на уши всякой исторической лапши, а самую суть скрыть. Одной рукой подманиваешь, другой отталкиваешь.

Это ему осточертело, он презирал себя за то, что все еще сидит и слушает. С другой стороны, полоска какао на верхней губе, отсветы яркого утра в темно-синих глазах, мокрые кончики светлых волос, касающиеся веснушчатой кожи, — все вместе производило на него особое, почти анестезирующее действие. Каждый раз, взглядывая на эту незнакомку, Кой понимал, что зашел слишком далеко, слишком углубился в неизведанные области этой морской карты, чтобы, не получив ответов, бросить все на полпути. Рыцари и оруженосцы: я тебе солгу, и я тебя предам. На самом деле, история с затонувшим кораблем его не слишком-то волновала. А вот она сама — ее упорство, ее поиски, все то, что она готова была предпринять для воплощения своей мечты, — не давала ему изменить курс, хотя он и слышал, как в опасной близости волны разбиваются о скалы. Он хотел подойти к ним как можно ближе, видеть ее лицо, когда она спит, знать, что она проснулась, и ощущать на себе ее взгляд, касаться ее нежной кожи и узнавать — там, в глубине этого теплого тела, — улыбающуюся девочку с фотографии в рамке.

Она замолчала и смотрела на него подозрительно, словно прикидывая, а слушает ли он ее вообще.

Побаиваясь, что она сумела прочитать его мысли по лицу, он не без труда оторвался от них и снова посмотрел на голубей. Один голубь, какой-то очень уверенный в себе и молодцеватый, выпячивал груда перед пернатыми дамочками, кружившими рядом, а они, громко воркуя, искоса поглядывали на него.

В это мгновение детишки выскочили из-за соседнего столика и с боевым кличем устремились к мирным птахам. Кой посмотрел на отца, он, как оказалось, был полностью погружен в газету. Потом — на мать, она томным блуждающим взглядом обводила площадь. Наконец, он повернулся к Танжер, которая сидела спиной к ним. Она продолжала:

— В Мадриде все готовилось в полной тайне. По прямому указанию короля был создан небольшой комитет, в который не входили лица, поддерживавшие иезуитов и даже просто беспристрастные. Цель комитета состояла в том, чтобы собрать улики и подготовить эдикт об изгнании… Результатом «тайного расследования» стало официальное заключение, по которому иезуиты обвинялись в заговоре, проповеди тираноубийства, падении нравов, стяжательстве, властолюбии и незаконных деяниях в Южной Америке.

«Тайное расследование» — это уже звучало получше, и Кой чуть-чуть заинтересовался рассказом, продолжая следить за детишками. Хватило одного камня, чтобы молодцеватый голубь, вовсю распускаввший хвост, убрался восвояси, вторым камнем было прекращено идиллическое склевывание крошек под столами. Воодушевленные успехом, милые детки стали расстреливать голубей со смертоносной точностью сербских снайперов.

— В январе тысяча семьсот шестьдесят седьмого года, — продолжала Танжер, — в полнейшей тайне Совет Кастилии утвердил эдикт об изгнании. И с ночи тридцать первого марта по утро второго апреля в ходе успешной военной операции были окружены сто сорок шесть иезуитских монастырей… Всех иезуитов выслали в Рим, а шестью годами позже папа Климент Четырнадцатый распустил орден.

Она допила какао и вытерла губы тыльной стороной ладони. Она обернулась на шум, который подняли дети и голуби, посмотрела на это с полным безразличием и снова перевела глаза на Коя. А он в эту минуту думал: не представляю ее с детьми. И я точно знаю — как бы все ни обернулось, мне все равно не суждено состариться рядом с ней. Она станет старухой худой, элегантной, хотя и с обкусанными ногтями, и по-прежнему будет возиться с книгами и документами. В гордом одиночестве будет она доставать из саквояжа и перебирать сувениры прожитой жизни: длинную красную перчатку, старую морскую карту, сломанный веер, ожерелье черного янтаря, кассету с записями итальянских песен пятидесятых годов, фотографию бывшего любовника.

Мою фотографию, рискнул предположить он. Я хочу, чтобы это была моя фотография.

Он оторвался от своих фантазий, поскольку она продолжала говорить. Все, что произошло после изгнания иезуитов из владений испанской короны, нас не интересует, сказала она. Для нас важен период с Вербного воскресенья 1766 года, когда начался мятеж против Эскилаче, по ночь 31 марта 1767 года, когда был приведен в исполнение указ об изгнании иезуитов из Испании. За это время, как то было с тамплиерами в XIV веке, Общество Иисуса из уважаемого, могущественного и наводящего страх ордена превратилось в общество изгоев и пленников…

— Тебе не интересно?

— Очень интересно.

Словно уловив в его ответе иронию, она подозрительно взглянула на него. Кой смотрел на нее невозмутимо. В конце концов, думал он, она все-таки расскажет мне что-нибудь действительно стоящее.

Он бросил взгляд через ее плечо. Потные детишки возвращались с видом победителей, в качестве трофея они прихватили несколько перьев из хвоста молодцеватого голубя, который сейчас, должно быть, летел со скоростью сто восемьдесят километров в час по направлению к Кейптауну. Может, царь Ирод был не так уж и не прав.

Танжер снова умолкла, словно раздумывала, стоит ли говорить дальше. Она наклонила голову и постукивала пальцами по столу. Возможно, это означало нетерпение.

— Тебе действительно интересно?

— Конечно интересно.

Непонятно почему, но ее раздражение как-то примирило его с самим собой. Он уселся поудобнее и изобразил глубокое внимание. Танжер, немного поколебавшись, продолжила свой рассказ. Когда Карл III решил создать комитет «тайного расследования», во главе его он поставил Педро Пабло Абарка де Болеа, графа Аранду Этот арагонец из Уэски был военным и дипломатом и дважды удостоился титула гранда. Он был королевским наместником в Валенсии, когда, в самый разгар мятежа, король призвал его в Мадрид и поставил во главе правительства, а также Совета Кастилии, Кроме того, он стал наместником короля в Нобой Кастилии. Долгое время считалось, что этот умный, образованный и просвещенный человек был масоном, хотя следов его принадлежности к какой-нибудь масонской ложе найдено не было, и позднее историки перестали говорить о его масонстве. Более того — есть свидетельства того, что он был человек весьма разносторонний; видимо, именно он один из всех членов тайного комитета хорошо знал иезуитов, поскольку воспитывался у них, сохранил с ними дружеские связи и один из его братьев был членом этого ордена. Если сравнивать его с такими ярыми противниками иезуитов, как прокурор Кампоманес и министр юстиции Рода-и-Хосе-Моньино, позже ставший графом Флоридабланка, Аранду можно считать вполне умеренным. Но при этом он принял назначение, взялся руководить тайным комитетом и проводить в жизнь его решения. Расследование под руководством Аранды началось в Мадриде 8 июня 1766 года, его проводили Рода, Моньино и другие убежденные противники иезуитов, «томисты», как тогда их называли, в отличие от «друзей четвертого обета». И делалось все в такой тайне, что даже духовник короля ничего об этом не знал.

— И все же, — продолжала Танжер, — глава тайного комитета поддерживал отношения с неким выдающимся иезуитом… Это может показаться парадоксальным, но лучшим другом графа Аранды был падре Николае Эскобар, иезуит из Мурсии. Их дружба к тому времени несколько охладела, однако достоверно известно, что до тех пор, пока Аранда не оставил пост наместника в Валенсии, они были ближайшими друзьями. Это подтверждают несколько писем, поскольку, хотя Аранда и велел уничтожить переписку с падре Эскобаром, несколько писем все-таки сохранилось.

— Ты видела эти письма?

— Да. Их три, они находятся в библиотеке университета в Мурсии, под ними стоит собственноручная подпись Аранды. Мне помог получить эти копии 1 преподаватель кафедры картографии Нестор Перона. Я ему звонила, чтобы узнать, какие поправки нужно делать, чтобы работать с атласом Уррутии.

Еще одна жертва, подумал Кой. Нетрудно представить, какое впечатление — даже по телефону — может произвести Танжер на университетского преподавателя. Ошеломляющее.

— Должен признать: ты глубоко копала.

— Тебе никогда не понять, насколько глубоко я копала.

Как показалось Кою, это было уже поинтереснее.

С учебниками истории покончено, теперь мы подобрались к частной переписке. К письмам этого самого Аранды. Может быть, после общеизвестных фактов про «тайный комитет» и несгибаемого короля она наконец-то выведет куда-нибудь свой рассказ.

— Николае Эскобар, — говорила Танжер, — был заметной фигурой в ордене, входил в круги, приближенные к власти, был связан с духовной семинарией для отпрысков благородных семей, он курсировал между Римом, Мадридом, Валенсией и Саламанкой.

Лет за двадцать до тысяча семьсот шестьдесят седьмого года он возглавлял иезуитский коллеж в Саламанке, этом оплоте иезуитов, и там, в их типографии — кстати, одно из наших совпадений, — был отпечатан…

Она умолкла. Ждала удивления, восторгов и так далее. Кой не смог сдержать улыбки. Уж слишком легкая подача, но разве можно ее разочаровать… Ну хорошо, я согласен, мы — команда. Ты и я — команда. Ты это говоришь, и я в это верю.

— Уррутия.

Она, довольная, кивнула.

— Вот именно. Морской атлас Уррутии был напечатан в типографии иезуитского коллежа Саламанки в тысяча семьсот пятьдесят первом году под покровительством еще одного министра, маркиза Энсенады, много сделавшего для морского флота и навигационных исследований в Испании. А в то время, когда в Мадриде формируется «тайный комитет», падре Эскобар, друг выдающихся специалистов в навигационных науках, ученых Хорхе Хуана и Антонио де Уллоа, находится в Валенсии. Догадываешься, где именно?

— Нет. Боюсь, на сей раз я ни о чем не догадываюсь.

— В доме нашего старого знакомца, хотя я знакома с ним дольше — в доме Луиса Форнета Палау, подставного владельца иезуитских кораблей и арматора «Деи Глории».

Она явно была удовлетворена тем, какое выражение появилось на лице Коя. А потом стала медленно наклоняться над столом, пристально глядя ему в глаза, и в ее глазах он увидел волю — чистую, твердую, как черный, отшлифованный и сияющий драгоценный камень. Он понял: какое-то время тому назад мечта перестала быть мечтой. Мечта стала одержимостью — концентрированной, конкретной.

Пока она тянулась рукой к его руке, он лихорадочно искал слово, которым мог бы точно определить ее.

Он почувствовал тяжесть горячей ладони, ее пальцы переплелись с его пальцами. Нежная мягкость — и твердость, уверенность в себе. Такая уверенность в себе, что казалось, ничего естественнее этого жеста нельзя вообразить. Эта рука не собиралась ни утешать, ни ободрять, ни обманывать. В эту минуту она была откровенна — она делилась. И то слово — «одержимость», которое он все-таки нашел, казалось слишком жестким.

— «Деи Глория», Кой, — сказала она тихо, наклонившись над столом и не отнимая своей руки. — Мы говорим о бригантине, которая вышла из Валенсии в Америку второго ноября, когда тайный комитет работал уже пять месяцев, и вернулась к испанским берегам всего за несколько недель до того, как иезуитам был нанесен последний удар. — Она еще крепче обхватила его руку. — Понимаешь?.. Остальное, то есть кто или что могло находиться на ее борту, я расскажу тебе по дороге в Гибралтар. В общем, как раньше писали в журналах, продолжение следует.

VIII

Координаты по счислению

Координатами по счислению называется точка местоположения судна, определяемая по соображениям здравого смысла или по данным, в которых неизбежно содержится значительная доля неточности.

Габриэль Сискяр «Курс судовождения»

Отполированные пушечки сияли в солнечных лучах. На террасе кафе было полно народу, туристы-англосаксы вовсю фотографировали смену караула перед резиденцией губернатора, расположившейся в старинном монастыре, и явно не могли сдержать восторга от того, что у Британии еще остались колонии, откуда ей сподручно править морями. Под лениво колыхающимся знаменем на флагштоке часовой стоял неподвижно, как квадратная статуя с винтовкой «Энфилд» в проеме готической аркады, идеально вписываясь в мизансцену и декорации, а сержант выкрикивал уставные фразы на военном жаргоне, что-то про пароль и отзыв и прочее, и прочее. Наверное, насчет последней капли крови и Великобритании, которая уверена, что ты выполнишь свой долг до конца, думал, глядя на все это, Кой. Он вытянул ноги под столом, допил свое пиво и, прищурившись, посмотрел на небо.

Солнце уже прошло зенит, было очень жарко, но плюмаж облаков над горой Пеньон начал понемногу таять: левантинец переменился на зюйд, и через час-другой жара спадет. Он расплатился и через площадь пошел к Мейн-стрит. Потный сержант под прицелом десятков фотоаппаратов продолжал орать что-то воинственное невозмутимому часовому. Кой внутренне ухмыльнулся — сегодня в караул назначили глухого.

Он шел по главной улице Гибралтара. Толпа текла мимо выставленных товаров: здесь были и китайские пижамы, и майки с горой Пеньон и местными варварийскими обезьянками, платки, радиоприемники, напитки, фотоаппараты, духи, фарфор Льадро и Каподимонте… Кой заходил в порт Гибралтара в прежние времена, когда эта британская колония служила перевалочным пунктом для контрабандного марокканского табака и гашиша и еще не превратилась в туристическую мекку и финансовый тыл для заправил наркотрафика и двух тысяч англичан, обзаведшихся недвижимостью на Коста-дель-Соль.

Конечно, это туристическое безобразие творилось на всем средиземноморском побережье, но в Гибралтаре, наряду со всякими «Макдональдсами» и прочим фаст-фудом, где напитки подают в пластиковых стаканчиках, на Мейн-стрит магазинчики, принадлежащие индусам и евреям, перемежались банками и офисными зданиями с множеством скромных табличек у входа: адвокатские конторы, агентства по недвижимости, экспортно-импортные компании, общества с ограниченной ответственностью, акционерные общества, фиктивные общества — их здесь было зарегистрировано до десяти тысяч, — где отмывались испанские и английские деньги и велись самые разные дела. На границе развевался звездно-синий флаг Европейского Сообщества, и главным источником доходов стала не контрабанда, а туризм и офшорные приманки, место старых «крестных отцов» гибралтарской мафии заняли молодые законоведы, говорящие на прекрасном английском языке с андалусским акцентом, а пена старой жизни — морские волки с золотой серьгой в ухе и татуировкой на руках, последние экземпляры былого средиземноморского пиратства, томились в испанских и марокканских тюрьмах, жарили гамбургеры в «Макдональдсах» или околачивались в порту, с тоской поглядывая на те пятнадцать миль моря, что отделяют Европу от Африки, — еще лет десять назад они с девяностосильным подвесным мотором в безлунные ночи летали по волнам на своих выкрашенных черной краской «фантомах» со скоростью сорок узлов между Пунта-Карнеро и Пунта-Сирес.

У Коя от пота рубашка прилипла к спине, он перешел на ту сторону, где было чуть больше тени, и поглядывал на номера домов. Танжер сдержала слово, пусть и отчасти. По дороге из Кадиса в Гибралтар, пока он вел арендованный «рено» по петлям серпантина, взбегавшего к Тарифе и шедшего по горам вдоль обрывистого берега пролива, она закончила свой рассказ про иезуитов и «Деи Глорию».

Или по крайней мере ту его часть, которую собиралась рассказать ему: о причинах, по которым бригантина отправилась в Америку и вернулась обратно.

Потом, не сводя глаз с шоссе, она удостоила Коя изложением своей теории. Тайное расследование оказалось не таким уж и тайным. Какие-то утечки были, по каким-то признакам можно было судить о том, что готовится. Вероятно, иезуиты имели там своего информатора или же догадались о грядущих гонениях.

— Из всех членов комитета только граф Аранда не был настоящим «томистом». Он, конечно, не принадлежал к «друзьям четвертого обета», но и с Родой, Кампоманесом и прочими ярыми противниками иезуитов ни в какое сравнение не шел. Может быть, он сам и предупредил падре Николаев Эскобара, своего близкого друга… Разумеется, не прямо. Но для таких людей, искушенных в интригах и дипломатии, и молчание в определенный момент могло означать конкретную информацию.

Танжер помолчала: пусть Кой сам вообразит себе и эпоху, и персонажей. Ее левая рука лежала на левом колене, на широкой синей юбке, в нескольких сантиметрах от рычага коробки скоростей. Кой иногда задевал ее, переключаясь на прямых с четвертой скорости на пятую, или наоборот, когда предстоял резкий поворот.

— И тогда, — снова заговорила Танжер, — руководство испанских иезуитов выработало план.

И снова умолкла, заинтриговав слушателя. Ей бы романы писать, подумал он восхищенно. Мастерски владеет интригой. И потом, уж не знаю, сколько там от реальности в ее гипотезах, но такой самоуверенности я еще никогда не встречал. Умеет вываживать рыбку: знает, когда леску ослабить, чтоб не сорвалась, и когда натянуть, чтобы зацепить крючком как следует.

— Это был план рискованный, — наконец заговорила она, — успеха он совсем не гарантировал…

Но он основывался на глубоком знании человеческой натуры и политического положения в Испании. И, разумеется, на хорошем знании самого Педро Пабло Абарка, графа Аранды.

Она говорила коротко, невозмутимым тоном, словно сообщала официальные сведения; не отрывая глаз от асфальтовой ленты, которая, казалось, плавилась от жары, Танжер дала характеристику министру Карла III: высокородный аристократ, сделал блестящую военную и дипломатическую карьеру, франкоман по интеллектуальной склонности и по личным связям, разделял идеи Просвещения, прагматик, человек деятельный, порывистый и даже нагловатый. Большой ум по сравнению с членами Совета Кастилии и тайного комитета. Любил роскошь, имел дорогие кареты, великолепных лошадей, ливрейных лакеев; корриду и театр посещал в открытом экипаже; нравился простому народу, был честолюбив, расточителен и предан своим друзьям. Имел большое состояние, однако всегда нуждался в деньгах, чтобы вести привычный образ жизни, который граничил с экстравагантностью.

— Деньги и власть, — сказала Танжер. — В этих словах вся суть. Аранда был далеко не равнодушен к деньгам и власти, и иезуиты это знали. Не зря же он учился у них и поддерживал отношения с руководителями ордена.

План иезуитов, говорила она, был дерзким и тщательно разработанным. Лучший корабль ордена, самый быстрый и надежный, с верным капитаном тайно направился в Америку. Пассажиром на его борту был падре Эскобар. Документального подтверждения этого факта не существует, поскольку в Валенсии судовая роль «Деи Глории» не сохранилась, однако падре Эскобар был на борту «Деи Глории», когда она покидала Гавану 1 января 1767 года.

Его инициалы, как и инициалы его спутника, падре Хосе Луиса Толосы, — Н. Э. и X. Л. Т. — значатся в гаванской судовой роли. И они что-то везли с собой.

Что-то такое, что должно было заставить графа Аранду использовать свое влияние.

Кой коротко хохотнул, не отрываясь от дороги:

— Короче говоря, они собирались его купить.

— Или шантажировать, — возразила она. — Как бы то ни было, ясно одно: целью «Деи Глории», капитана Элескано и двух иезуитов было привезти нечто, что изменило бы ход событий.

— Из Гаваны?

— Да, из Гаваны.

— Но какое отношение имеет ко всему этому Куба?

Не знаю. Но именно там они взяли что-то, что могло заставить Аранду повлиять на тайный комитет… Что-то, что могло отвести бурю, которая вот-вот должна была разразиться над орденом.

— Это могли быть деньги, — предположил Кой. — Знаменитое сокровище.

Он улыбнулся, как бы лишая это слово его значения, но произнося его, он ощутил внутренний трепет. Танжер продолжала смотреть вперед, как сфинкс.

— Конечно, могли быть и деньги, — сказала она, помедлив. — Но в таких делах деньги не всегда главное.

— Это ты и собираешься проверить.

Он иногда посматривал на нее, не упуская из виду шоссе. Она не сводила глаз с асфальтовой ленты.

— Во-первых, я хочу установить местонахождение «Деи Глории». Во-вторых, я хочу узнать, что было у нее на борту… и никогда не достигло пункта назначения потому, что этому помешали — либо случай, либо сознательные действия врагов ордена.

Перед крутым поворотом Кой сбросил скорость.

По ту сторону ограды настоящие быки щипали траву под рекламным щитом, на котором пасся огромный нарисованный бык.

— То есть ты считаешь, что корсарская шебека оказалась там не случайно?

— Все возможно. Может быть, другая сторона узнала об операции иезуитов и решила предупредить опасность. Может быть, Аранда играл в обеих командах… А если на «Деи Глории» везли нечто компрометирующее его, то он и сам бы хотел заполучить это нечто.

— Но что бы это ни было, оно не сохранилось за два с половиной века. Лусио Гамбоа сказал…

— Я прекрасно помню все, что он сказал.

— Значит, ты все понимаешь. Деньги, драгоценности, может быть, и сохранились. Про все остальное забудь.

Перед следующим подъемом шоссе сбегало вниз между не правдоподобно зелеными лугами. Справа, на самой вершине горы, прилепилась белая деревушка. Вехер-де-ла-Фронтера, прочел Кой на указателе. Другая стрелка смотрела в сторону моря: мыс Трафальгар, 16 км.

— Пусть даже сокровище. Испанское золото. Серебро в слитках… Может, этого Аранду и вправду хотели купить. — Кой задумался, покусывая нижнюю губу — Но поднять все это так, чтобы никто не узнал…

Он улыбнулся — эта мысль его забавляла. Сокровище иезуитов. Штабеля золотых слитков в трюме.

Ночные погружения с берега, шорох гальки, увлекаемой обратной волной. Дублоны, Deadman's Chest, то есть грудь мертвеца и бутылка рома. И тут он расхохотался. Танжер молчала, и он снова и снова поглядывал на нее, не теряя из виду шоссе.

— У тебя, разумеется, уже готов план. У таких, как ты, план всегда готов.

Переключая скорости, он случайно задел ее руку, и на сей раз она ее убрала. Видимо, рассердилась.

— Ты не знаешь, из каких я.

Он снова засмеялся. Этот полный бред — искать сокровища — привел его в хорошее настроение.

Тридцать лет с плеч долой: Джим Хокинс корчил ему гримасы с книжной полки в трактире «Адмирал Бенбоу».

— Иногда мне кажется, что знаю, — сказал он искренне. — А иногда — нет. Но в любом случае я стану за тобой присматривать… Независимо от сокровищ.

И, думаю, ты хотела прикарманить мою долю. Компаньон, называется.

— Мы не компаньоны. Я тебя наняла.

— О, черт. Совсем забыл.

Кой просвистел несколько тактов из «Body and Soul». Все было в полном порядке. Она руководила хором сирен, дублон испанского золота, прибитый к мачте, блестел перед глазами моряка без корабля, а Тарифа тем временем осталась позади, как и ветер Пиренеев, вращавший призрачные крылья альтернативных источников энергии. Мотор «рено» перегрелся на бесконечных спусках-подъемах, и они остановились на смотровой площадке над Гибралтарским проливом.

День был ясный, и за узкой синей полоской четко были видны гора Ачо и город Сеута. Кой наблюдал, как танкер медленно двигался в сторону Атлантики, несколько отклонившись от курса, соблюдения которого требовало двустороннее движение в проливе, и теперь явно должен был изменить галс, так как с носа на него шел сухогруз. Кой представил себе вахтенного офицера на мостике — в это время вахту должен нести третий помощник, — который не отрывает глаз от экрана радара, до самой последней минуты надеясь, что сухогруз изменит галс первым.

— И вообще, Кой, ты слишком торопишься. Я ничего не говорила о сокровищах.

До этого она молчала не меньше пяти минут.

Она вышла из машины и теперь стояла рядом с ним, глядя на море и африканский берег.

— Наверное, — согласился он. — Но у тебя время на исходе. Тебе все равно придется рассказать мне остальное, прежде чем мы доберемся до места.

Внизу, в проливе, белый след танкера стал отклоняться к европейскому берегу. Вероятно, вахтенный офицер счел, что стоит немного уступить «купцу».

Десять градусов на штирборт, прикинул Кой. Без разрешения капитана на судне никому не дозволяется изменять курс, но отклониться на десять градусов, а потом вернуться на прежний курс — вполне разумное решение.

— Но мы еще не добрались до места, — тихо сказала она.

Офис компании «Deadman's Chest Ltd.» находился на Мейн-стрит, 42Ь, в доме колониального стиля с белыми стенами и выкрашенными в голубой цвет оконными рамами. Кой посмотрел на вывеску около двери и после некоторого колебания нажал кнопку звонка. Ему было не по себе, но Танжер отказалась встречаться с Нино Палермо на его территории. Так что Кою выпала задача разведать обстановку и, если ситуация покажется ему благоприятной, назначить встречу позже, но в тот же день. Танжер дала ему столь подробные инструкции, словно речь шла о военной операции.

— А если мне разобьют морду? — спросил он, вспомнив о ротонде в отеле «Палас».

— Для Палермо деловые вопросы важнее личных, — последовал ответ. — Не думаю, что он пожелает сводить счеты. Во всяком случае, пока.

И вот Кой глядел на отражение своего плохо выбритого лица в латунной вывеске и глубоко дышал, словно перед опасным погружением.

— Сеньор Палермо меня ждет.

При свете дня араб казался еще страшнее, чем ночью; он стоял в дверном проеме, анатомируя Коя своими похоронными глазами, а когда узнал его, пропустил внутрь. Небольшой, обшитый панелями благородного дерева холл был оформлен, так сказать, по-морскому — огромное рулевое колесо, водолазный скафандр, модель римской триремы под стеклянным колпаком. За столом современного дизайна сидела секретарша как живое напоминание об аукционе и ротонде отеля «Палас». В холле еще было кресло у низкого столика с журналами «Yachting» и «Bateaux», в углу стоял стул. А на стуле сидел Кискорос.

Одним словом, обстановка не располагала к улыбкам и приветствиям, поэтому Кой не стал ни улыбаться, ни здороваться, он просто стоял и ждал.

Араб закрыл за ним дверь. Особого человеческого тепла в трех парах устремленных на него глаз Кой не заметил. Араб подошел к нему сзади и тупо, механически, но очень ловко и быстро обыскал его.

— Он никогда не носит оружия, — почти ласково сказал Кискорос из своего угла.

Вот тут они и начнут меня метелить, подумал Кой, ребрами вспомнив добросовестность араба.

Отделают меня на все сто, а потом выставят — а смогу ли я выйти, это еще вопрос — с кулечком, свернутым из газеты, а в кулечке — все мои зубы. ЗГДТП: Закон «где дашь, там и получишь». Клянусь, даже эта сучка в черных трусах в стороне не останется.

— М-да, — услышал он.

В дверях кабинета стоял Нино Палермо. Коричневые брюки, рубашка в синюю полоску, без галстука, рукава подвернуты.

— Узнаю… — сказал Палермо с удивлением. — Бог ты мой. Смелости вам не занимать.

— А вы ждали, что придет она?

— Конечно, я ждал ее.

Своими разноцветными глазами охотник за сокровищами смотрел на него жестко и пристально, как змея. Кой отметил, что нос у него еще сохранял некоторую припухлость и синяки вокруг глаз сошли не совсем. Он увидел взгляд, который Палермо бросил через его плечо на араба, почувствовал, что тот придвинулся ближе, и невольно напрягся. По затылку, подумал он. Этот козел огреет меня по затылку.

— Проходите, — сказал Палермо.

Кой ступил в кабинет, любезный хозяин закрыл дверь, прошел к столу красного дерева, заваленному книгами, бумагами и морскими картами с много численными карандашными пометками, и аккуратно прикрыл все это развернутой «Джибралтар кроникл». На столе лежал и используемый вместо пресс-папье старинный слиток серебра весом килограмма два. Кой стоял и рассматривал — только чтобы не смотреть на Палермо — картину на стене: морской бой между североамериканским и английским кораблями. Два фрегата, уже сильно поврежденные, стреляли друг в друга из пушек. В углу картины на раме была прикреплена табличка. «Бой между „Явой“ и „Конституцией“», прочитал он. С учетом направления ветра, расположения парусов и волнения, пушечный дым был нарисован правильно. Хорошая картина, решил Кой.

— Почему она прислала вас? Она должна была прийти сама.

И зеленый, и карий глаз смотрели на него скорее с любопытством, чем со злобой. Кой не знал, к какому глазу обращаться, и в конце концов остановился на карем. Он казался более спокойным.

— Она вам не доверяет. Поэтому пришел я.

Прежде чем увидеться с вами, она хочет знать о ваших намерениях.

— Она в Гибралтаре?

— Она там, где надо.

Палермо медленно покачал головой. Он взял со стола маленький резиновый мячик и раз-другой сжал его в ладони.

— Я тоже ей не доверяю.

— А кто кому доверяет?

— Вы просто… Бог ты мой, — мускулы левого предплечья заметно напрягались, когда рука, украшенная перстнями и огромными золотыми часами, сжимала мячик, — идиот — вот кто вы такой. Она вами манипулирует, как марионеткой.

Кой по-прежнему смотрел в карий глаз Палермо.

— Это не ваше дело.

— Нет, именно мое. Оно было моим и только моим, пока не вмешалась эта лиса. Только моя добрая воля…

— Не надо заливать мне про добрую волю. — И Кой посмотрел в зеленый глаз. — Я видел, что ваш недомерок сделал с ее собакой.

Палермо перестал сжимать мячик и изменил позу. Казалось, ему стало неудобно.

— Уверяю вас, я бы никогда… Бог ты мой. Орасио превысил полномочия. Он привык к более жестким методам… у себя в Аргентине… В общем… — Он вдруг посмотрел на мячик так, словно он его раздражал, и положил обратно на стол, возле ножа из слоновой кости для вскрытия конвертов с рукояткой, изображавшей обнаженную женщину. — Думаю, он и у себя на родине немного перестарался… А потом еще Мальдивы. Орасио попал на обложку «Тайм» вместе с английскими военнопленными. Он очень гордится этой фотографией, всегда имеет при себе цветную копию… Потом пришла демократия, и, сами понимаете… Слишком многие узнали на этой фотографии того, кто прикреплял электроды к их гениталиям.

Он замолчал и слегка пожал плечами, как бы давая понять, что к этой части биографии Кискороса он никакого отношения не имеет. Кой кивнул. Палермо не предложил ему сесть, и он продолжал стоять.

— И вы дали ему работу.

— Он отличный водолаз, — признал Палермо. — А при его маленьком росте он иногда бывает очень полезен в определенных… Впрочем, не важно. — Он снова присел на край стола, золотые цепочки и медальоны звякнули. — Я собираюсь рассказать вам то, чего вы еще не знаете. Но вообще-то я всегда предпочитал вести дела с хорошими наемными работниками, а не с восторженными энтузиастами… Наемник, которому ты хорошо платишь, не оставит тебя в беде.

— Другой может заплатить больше.

— Больше плачу я.

Он помолчал, рассматривая золотую монету на перстне правой руки. Потом машинально потер ее об рубашку.

— Орасио — последний сукин сын. У этого бывшего аргентинского вояки отец — грек, мать — итальянка, сам он говорит по-испански, но притворяется англичанином… Однако это очень воспитанный сукин сын. А я люблю воспитанных людей. Его престарелая мамаша живет в Рио-Гальегос, и он каждый месяц посылает старушке деньги. Ну, просто сладкое аргентинское танго, правда?

Он приподнял руку, словно хотел провести по лицу, но раздумал.

— А что до вас…

Теперь в карем глазу ясно видна была злоба, а в зеленом — угроза.

— Послушайте, — продолжал он, — это переходит все границы. Мы зашли слишком далеко. Все мы.

Она. Я сам, возможно. Орасио убивает собак, а это уж… Бог ты мой. Дальше ехать некуда. Ну и вы, конечно. Вы…

Охотник за сокровищами снова приостановился, стараясь подобрать слово, которое бы точно обозначило роль Коя во всей этой истории.

— Смотрите, — он вынул ключ, открыл шкатулку и бросил на стол блестящую серебряную монету. — Знаете, что это? Мы, профессионалы, называем эту монету «восьмерик», то есть монета достоинством в восемь реалов, отчеканенная в тысяча семьсот тридцать девятом году по повелению Филиппа Пятого…

Подойдите, взгляните. Это те самые пиастры, о которых говорится во всех романах про пиратов и сокровища…

Палермо вытащил еще одну, побольше, и бросил ее рядом с первой. Это была памятная медаль: три фигуры, одна из них коленопреклоненная, и надпись: «The pride of Spain humbled by A Vernon». «Гордая Испания унижена А Верноном», перевел про себя Кой, вертя медаль в руках. На аверсе — несколько кораблей и другая надпись: «They took Cartagena April 1741». Взяли Картахену — имеется в виду колумбийская, конечно, — в апреле 1741 года. Он положил медаль на стол, рядом с пиастром.

— А получился пшик, не взяли они Картахену, — объяснил ему Палермо. — Адмирал Верной был разгромлен и отступил, не сумев взять город в осаду… Коленопреклоненная фигура, как предполагается, это испанец Блас де Лесо, который никогда не вставал на колени, среди прочего и потому, что был хромым и одноруким. Но город он защищал ногтями и зубами, англичане потеряли шесть кораблей и девять тысяч человек… Эти медали по поводу события, которое так и не состоялось, Верной вез с собой. Им следовало исчезнуть, и они были переплавлены. Все, кроме тех, что оказались на дне залива. Редчайшая вещь.

Он вынул из шкатулки горсть разных монет и, пропуская их сквозь пальцы, ссыпал обратно, при этом они издавали металлический звон. Золото и серебро сверкали между пальцами с перстнями.

Вот эту я поднял с затонувшего английского корабля, — сказал охотник за сокровищами. — И вот эту, и еще много других: серебряные «четверики», золотые дублоны, пиастры, макукины, то есть обрезанные по весу монеты, слитки, драгоценные камни… Я профессионал, понимаете? Я знаю как свои пять пальцев девять километров полок в Архиве Индий, а еще архивы Британского адмиралтейства, дворца Инквизиции в колумбийской Картахене, Симанкас, Висо-дель-Маркес, Медина Сидония… И я не потерплю, чтобы парочка любителей… Бог ты мой.

Да, разрушила труды всей моей жизни…

Он положил пиастр и медаль Вернона в шкатулку. И ухмыльнулся, как могла бы ухмыльнуться белая акула, которой рассказали последний анекдот про кораблекрушение.

— И потому я пойду до конца, — заявил он. — Буду действовать безжалостно и без промедления.

Я дойду до… Клянусь вам. А когда все будет кончено, этой женщине… Сами увидите. А вы — вы просто сумасшедший. — Он запер шкатулку и положил ключ в карман. — Вы не имеете даже самого отдаленного представления о последствиях, которые это будет для вас иметь.

Кой почесал плохо выбритую щеку.

— И вы посылали этого козла-недомерка в Кадис ради того, чтобы мы услышали это?

— Нет. Он должен был пригласить вас сюда, чтобы мы решили наконец дело. Предоставить вам последнюю возможность. Но вы, Кой…

Он не закончил фразу, но и так все было ясно: у вас нет полномочий вести эти переговоры. Кой тоже так считал, то есть в этом оба были согласны.

— Я пришел только для того, чтобы узнать, как обстоит дело. Она согласна на встречу.

Палермо настороженно прикрыл глаза. За опущенными веками мелькнула тень интереса.

— Когда и где?

— Гибралтар ей подходит. Но к вам в офис она не придет. Встречу лучше провести на нейтральной территории.

Кривая улыбка обнажила два крепких белых зуба. Акула попала в родную обстановку, подумал Кой.

Вынюхивает добычу.

— И что она считает нейтральной территорией?

— Смотровую площадку на Пеньоне, над аэропортом.

Палермо некоторое время размышлял.

— Почему бы и нет? Когда?

— Сегодня в девять.

Палермо посмотрел на часы и еще немного подумал. Жестокая улыбка снова появилась на его лице.

— Скажите ей: я буду… Вас я тоже увижу?

— Это вы узнаете там.

Отнюдь не дружественным взглядом охотник за сокровищами смерил Коя с головы до ног. И противно ухмыльнулся.

— Ты думаешь, ты крутой парень? — От резкого перехода на «ты» интонации его были еще противнее. — Бог ты мой. Ты такая же марионетка, как и все.

Марионетка — вот кто ты такой. Они нас используют, как… Используют и выбрасывают. Все они так делают. А ты… Я про тебя все знаю. Навести справки для меня труда не составляет… В общем, ты меня понимаешь. Я знаю, в чем твои проблемы. После Мадрида я решил разузнать про тебя. Танкер в Индийском океане. Два года запрета на профессию. Это немало, верно? Я бы, однако… В общем, у меня есть друзья, у друзей есть суда, и на них нужны моряки. Я бы мог помочь тебе.

Кой нахмурился. Как будто кто-то проник в твой дом и перетряс все твое имущество. Так и хотелось подойти к окну и посмотреть, нет ли там шпика.

— В помощи я не нуждаюсь.

— Оно и видно. — Палермо очень внимательно смотрел на него. — Но знай, ты никого не введешь в заблуждение… Ты, конечно, думаешь, что таких, как ты, больше на всем белом свете нет, но… Бог ты мой.

Я таких, как ты, уже сто раз видел. Думаешь, ты один книжки читал и кино смотрел… Это тебе не азиатские порты… Ты даже в плохонький фильм не годишься.

Питер О'Тул и тот повыше классом будет, чем ты.

А она… Она бросит тебя в море, как те корабли-призраки, пустые, без команды… Пойми же ты, в этом романе второго шанса не будет. В этой истории с затонувшим кораблем капитан потеряет свою должность раз и навсегда. А она… Она сама плюнет тебе в лицо…

И не смотри на меня так. У меня нет дара предвидения. Просто твой случай прост до смешного.

Однако он не засмеялся. Он мрачно сидел на столе, упираясь в него обеими руками. Глаза — и карий, и зеленый — смотрели куда-то мимо Коя.

— Я хорошо их знаю, — сказал Палермо. — Лисицы.

Он наклонил голову и некоторое время не произносил ни слова. Потом, словно соображая, где он находится, осмотрелся в своем собственном кабинете.

— Они пользуются таким оружием, о существовании которого мы и не подозреваем. И… Бог ты мой.

И они гораздо умнее нас. Мы целые века разговаривали во весь голос, пили пиво, ходили с приятелями в крестовые походы и на футбол, а они все это время что-то шили, стряпали — и наблюдали…

Золотые цепочки звякнули, когда Палермо направился к бару. Он вынул бутылку «Кати Сарк» и два широких низких стакана тяжелого хрусталя, бросил туда льда, щедро плеснул виски и вернулся к столу.

— Я знаю, что с тобой происходит. — Один стакан он держал в руке, а второй поставил на стол перед Коем. — Они всегда были и остаются нашими заложницами, понимаешь? — Он сделал один глоток, потом второй, не переставая глядеть на Коя поверх стакана. — И потому наша мораль и их мораль… Ну, в общем, мораль у них другая. Мы бываем жестокими из-за честолюбия или развращенности, по глупости и невежеству… А для них… Можно назвать это расчетом. Или необходимостью… Для них это оборонительное оружие, если хочешь. Они злые, потому что пользуются этим оружием, а пользуются они им, чтобы выжить. И если они ввязываются в драку, то бьются до последнего. Ведь отступать им некуда.

Он снова улыбнулся своей акульей улыбкой. Указательным пальцем правой руки дотронулся до запястья левой.

— Вот часы… И их надо остановить. И ты, и я поступим, как любой мужчина: возьмем молоток и разобьем их. Но женщина никогда этого не сделает.

Как только она до них доберется, она разберет их по винтику, распотрошит так, что никто и никогда их уже не соберет. И время они показывать не будут…

Бог ты мой. Я-то их повидал… Им ничего не стоит выпотрошить сильного взрослого мужчину одним жестом, улыбкой, словом.

Он скривил рот и отхлебнул из стакана. Злопамятная акула. Жадная.

— Они тебя убивают, а ты вроде бы продолжаешь жить, не зная, что уже давно мертв.

Кой подавил желание взять со стола не тронутый до сих пор стакан. И не только ради того, чтобы выпить, не в этом было дело, а чтобы выпить с мужчиной, который сидел перед ним. Времена «экипажа Сандерса» ушли в далекое прошлое, а старый мужской ритуал его притягивал, да и, в конце концов, это было бы естественно. В эту минуту он снова отчаянно заскучал по барам, где мужчины говорят непристойности заплетающимися от выпитого языками, пустые бутылки донышками вверх торчат из ведерок для льда, а женщины не мечтают — или уже не мечтают — о затонувших кораблях. Блондинки, не молодые, но отчаянные, такие, как в песне про моряка и капитана, они танцуют в одиночку, не заботясь о будущем. Они убежище, забытье по столько-то в час. И никаких фотографий в рамочках на стене ты не видишь, когда сходишь на берег, который на какое-то время становится обитаемым пространством, как бы промежуточной стоянкой, когда только и ждешь, как бы вернуться, пробираясь между портовыми кранами и навесами в предрассветные часы к какому-нибудь судну, что вот-вот отвалит от причала, где коты и крысы играют в «кошки-мышки». Как-то раз в Веракрусе Торпедист Тукуман сказал: я сходил на берег. Он сошел на берег, но дальше первого же попавшегося бара не двинулся.

— В девять, на смотровой площадке, — сказал Кой.

Его переполняло бешенство, опустошительное, направленное против самого себя. Он стиснул зубы, почувствовал, как напряглись лицевые мышцы. Повернулся на каблуках и пошел к двери.

— Думаешь, я тебя обманываю? — сказал ему в спину Палермо. — Бог ты мой. Будь она проклята. Тебе надо бы оставаться в море. Тут тебе не место. И, само собой, ты за это заплатишь. — Теперь в его голосе звучало ожесточение. — Все мы платим рано или поздно, настанет и твой черед. Ты заплатишь и за «Палас», и за то, что не захотел меня слушать. И тогда ты будешь искать уже не работу на судне, а норку, куда бы забиться… Тогда, когда мы покончим с тобой — она сделает свое, а я — свое…

Кой открыл дверь. Дорожка-то твоя в один конец, вспомнил он. За дверью, преграждая ему путь, неподвижно стоял араб с угрожающим видом. Секретарша с любопытством вытягивала шею, а Кискорос сидел на своем стуле в углу и полировал ногти, словно его все это не касалось. Бросив вопросительный взгляд на босса, араб отступил в сторону. Шагая к выходу, Кой услышал последние слова охотника за сокровищами:

— Ты все еще не веришь мне? Тогда спроси ее Про изумруды на «Деи Глории». Простофиля.

По счислению, как утверждают учебники навигации, определяют место судна тогда, когда все приборы на борту отказали к чертям собачьим, и нет ни секстанта, ни луны, ни звезд, и остается определяться по последней известной точке, компасу, скорости и пройденным милям. Дик Сэнд, пятнадцатилетний капитан, выдуманный Жюлем Верном, собирался таким образом вести шхуну-бриг «Пилигрим» на ее многотрудном пути из Окленда в Вальпараисо. Но предатель Негоро подложил железный брусок под нактоуз, изменив этим показания компаса, и юный Дик, преодолевая страшные штормы, обогнул мыс Горн, не заметив его, спутал остров Тристан-да-Кунья с островом Пасхи и в конце концов выбросил корабль на ангольский берег, думая, что находится в Боливии.

Подобных ошибок в морских анналах не зафиксировано; и Жюль Верн, как решил Кой, читавший эту книгу, когда учился в мореходке, совсем ничего не смыслил в практической навигации. Но сейчас воспоминание об этой книге принесло с собой озарение. Идти в море, определяясь по счислению, не так уж и трудно, если штурман верно рассчитывает пройденное расстояние, дрейф и наносит на карту местоположение судна. Трудности, весьма относительные в открытом море, становятся весьма серьезными по мере приближения к земле. Иной раз корабли теряются в море, но гораздо чаще и корабли, и люди, теряются на суше. Ставишь на карте точку, говоришь себе: я нахожусь вот здесь, а на самом деле находишься совсем в другом месте, рядом с мелью, рифами, берегом с подветренной стороны — и вдруг слышишь скрежет ломающегося корпуса. И всему конец.

Видимо, на борту все-таки есть предатель. Она подложила железный брусок под нактоуз, и каждый раз его расчеты исходят из ложных данных. И если поначалу это было не так уж и важно и даже придавало некоторую остроту игре, то теперь, в виду приближавшегося берега, становилось опасным.

Инстинктом моряка Кой чувствовал, что все сигналы тревоги включены, он так и видел мигание красных лампочек, пока шел вдоль Марина-Бэй, где, неподалеку от взлетной полосы аэропорта, были пришвартованы яхты. С запада дул легкий бриз, он посвистывал в такелаже парусников, и под этот аккомпанемент вела свою речь Танжер. Она рассказывала об изумрудах так невероятно откровенно, с таким спокойствием, словно то была самая будничная тема, которую они уже не раз обсуждали при каждом удобном случае. Не возразив ни слова, она выслушала обвинения Коя, которые он тщательно обдумал по дороге к спортивному порту, где она его ожидала. Когда он исчерпал все аргументы и умолк, глядя на нее с едва сдерживаемым бешенством и требуя объяснений, которые помешали бы ему собрать манатки и убраться восвояси, Танжер заговорила об изумрудах с такой естественностью, словно уже много дней только и ждала этого вопроса, чтобы рассказать ему все. Хотя поди знай, думал он, действительно ли это все — все.

— Изумруды, — сказала она раздумчиво, будто это слово о чем-то ей напоминало. И умолкла, глядя на море изумрудного цвета, раскинувшееся перед ними полукругом залива Альхесирас. Кой еще не успел выругаться в третий раз, когда она заговорила об этом самом драгоценном и самом хрупком камне.

Он действительно самый хрупкий, и в нем реже всего собираются все необходимые признаки — цвет, чистота воды, блеск и размер. Она даже рассказала, что изумруд вкупе с бриллиантом, сапфиром и рубином входит в группу основных драгоценных камней, что так же, как и остальные три, он является кристаллизованным углем и что если бриллиант — бесцветный, сапфир — синий, рубин — красный, то цвет изумруда столь необычен, что этот цвет называют тем же словом, что и сам камень.

Туг Кой остановился и выругался в третий раз.

Это было звучное и крепкое морское ругательство, в котором имя Божье поминается всуе.

— И сама ты лгунья чертова, — добавил он еще.

Она смотрела на него пристально и очень внимательно. Казалось, она взвешивает по одному каждое из этих пяти слов.

Взгляд ее, в отличие от изумрудов, которые она только что так хладнокровно описывала, был тверд, как заостренный темный камень. Она поглядела в конец пирса, где среди других мачт возвышалась грот-мачта «Карпанты» с тщательно закрепленным гротом. Потом снова посмотрела на Коя, но уже другими глазами. Ветерок шевелил ее волосы у покрытых веснушками щек.

— На борту бригантины были изумруды, отобранные на тех рудниках, которые иезуиты контролировали в Колумбии, на месторождениях Мусо и Коскуэс… Из колумбийской Картахены их морем доставили в Гавану, а потом в полной тайне переправили на «Деи Глорию».

Кой посмотрел вниз, на доски причала, и сделал еще несколько шагов. Потом снова остановился.

Взглянул на море. Ветер разворачивал стоявшие в заливе корабли носом к Атлантике. Он покачал головой, словно не соглашаясь с чем-то. Кой был настолько поражен, что никак не мог внутренне признать собственную глупость.

— У изумрудов есть два уязвимых свойства: во-первых, хрупкость, которая повышает риск при огранке, а во-вторых, включения, то есть пятна некристаллизовавшегося угля, что снижает ценность камня. То есть это означает, что камень в один карат может стоить больше, чем камень в два карата, но худшего качества.

Теперь она говорила негромко и почти ласково.

Словно втолковывала урок туповатому ученику.

С ближайшей взлетно-посадочной полосы взлетел военный самолет, на несколько мгновений заглушив ревом своих моторов слова Танжер.

–..для огранки, которую впоследствии делают мастера. Соответственно, изумруд весом в двадцать каратов без включений — камень редчайший и драгоценнейший. — Она умолкла, а потом прибавила:

— Такой камень может стоить четверть миллиона долларов.

Над морем, на которое смотрел Кой, самолет медленно набирал высоту. На другой стороне залива дымили трубы нефтеперегонного завода Альхесирас.

— На борту «Деи Глории», — продолжала Танжер, — было двести великолепных изумрудов, от двадцати до тридцати каратов каждый.

Она снова помолчала, встала прямо перед ним и пристально на него посмотрела.

— Неограненные изумруды, — настойчиво повторила она. — Каждый размером с орех.

Кой мог бы поклясться, что голос ее слегка задрожал. Каждый размером с орех. Но это было мимолетное впечатление, через секунду она уже снова полностью владела собой, как обычно. Все его упреки она выслушала с полным безразличием, не ощущая ни малейшей потребности извиниться. Это ее игра и ее правила. Так было с самого начала, и она знала, что Кой это знает. Я тебя обману, и я тебя предам. Никто не обещал, что на этом острове рыцарей и оруженосцев игра будет честная.

— Этой партии изумрудов хватило бы, чтобы купить короля… А точнее — откупить испанских иезуитов. Падре Эскобар хотел купить графа Аранду. А может, и весь тайный комитет… да и самого короля.

Кой понял, что почти против его воли бешенство уступает место любопытству. Даже не успев подумать, он выпалил:

— И они там, на дне?

— Может быть.

— Откуда ты знаешь?

— Я не знаю. Мы должны найти бригантину и проверить.

Мы должны. Множественное число она использовала как бальзам для его ран, и Кой понимал это.

— Я собиралась рассказать тебе это, когда мы окажемся там, понимаешь?

— Нет. Не понимаю.

— Послушай, ведь ты знаешь, насколько все это рискованно. Вся эта компания… откуда мне было знать, что с тобой произойдет. Да и сейчас я этого не знаю. И тебе не за что упрекать меня.

— Нино Палермо знает про изумруды. Похоже, каждая собака про это знает.

— Не преувеличивай.

— Ни черта я не преувеличиваю. Я все узнаю последним, как муж, которому наставили рога.

— Палермо предполагает, что изумруды есть, но не знает, сколько их. Не знает он и того, почему они оказались на бригантине. Он только слышал звон, да не знает, где он.

— А мне показалось, что он весьма подробно обо всем осведомлен.

— Слушай, что я скажу. Эта бригантина не выходила у меня из головы, даже когда я еще не могла знать, существовала ли она на самом деле. Ни Палермо, ни кто другой не знает столько про «Деи Глорию», как я… Рассказать тебе мою историю?

Я не хочу слышать очередное нагромождение лжи, вертелось у Коя на языке. Но он промолчал, потому что на самом деле хотел знать, что она расскажет. Ему нужны были новые пассажи, новые нотки, которые точнее изобразят ту странную мелодию, которую она вела в полной тишине. И, стоя на причале, глядя, как западный бриз, который дул ему в спину, шевелит ее волосы, он приготовился слушать историю Танжер Сото.

Все началось с письма, сказала она. С обыкновенного письма на желтоватом листе бумаги, исписанном с обеих сторон, с письма, которое один иезуит послал другому иезуиту и которое после роспуска ордена иезуитов оказалось в куче реквизированных документов. Письмо было написано шифром, к нему прилагалась расшифровка, неизвестно кем сделанная, возможно, каким-нибудь чиновником, которому было поручено просматривать изъятые бумаги. И вместе с другими документами на самые разные темы, но с похожими пометками оно проспало двести лет в темноте архива, внесенное в опись как Клир/Иезуиты/Разное № 356. Она наткнулась на него совершенно случайно, когда в Национальном историческом архиве готовила университетскую работу по знаменитой афере в Еипускоа в 1766 году. Письмо было подписано падре Николасом Эскобаром — в то время это имя ничего ей не говорило — и адресовано другому иезуиту, падре Исидро Лопесу:

Достопочтенный Падре,

Лишенные всяческой поддержки, оклеветанные перед королем и Его Святейшеством Папой, ненавидимые фанатически настроенными людьми, что Вам, разумеется, более чем известно, мы находимся в преддверии тщательно подготовленной Катастрофы, сохраняемой в глубочайшей тайне. Даже служители Церкви, настроенные против Общества Иисуса, не стесняются распространять и разносить клеветнические измышления, которые безнаказанно ходят в народе. Посему нам остается уповать лишь на собственные силы, ибо иные средства отняты у нас теми, кто полагает все это дозволенным для достижения своей цели и лишает воли не одного только нашего Монарха, коего наветами успели уже отвратить от нас, но и бывших наших друзей.

Все говорит о том, достопочтенный Падре, что против нашего Ордена удар будет нанесен столь же подлый, как то преступление, что было совершено во Франции, а также в Португалии безбожным Помбалом.

Через верный и прямой канал аббат Г, подтвердил известный Вам список лиц, готовящих ответный маневр и средства к его осуществлению. Но в этом большом и нелегком деле, скрытом от тайного комитета, таится источник нашей надежды Настоящее письмо, которое попадет к Вам известным Вам прямым и верным путем, я пишу, дабы укрепить Ваше сопротивление на время, потребное для осуществления предприятия, благодаря коему, как с определенным вероятием можно ожидать, воля самых могущественных наших противников окажется в нашей власти.

Получив наставление от высших лиц Ордена и уверившись в их пристальном внимании к этому предприятию, я располагаю отправиться в путь в надежде на то, что, к вящей славе Божией (уповая на Него и полагаясь на Его покровительство, я и выйду в море), ветры будут нам благоприятствовать. Двести аргументов в виде неограненных язычков зеленого пламени, не имеющих недостатков и размером с орех каждый из них (зрачок дьявола — так называет их наш добрый аббат), ожидают в колумбийской Картахене под бдительным присмотром падре Хосе Луиса де Толосы, человека молодого, надежного и верного. Надеюсь, что с Божией помощью прибуду в Гавану к концу месяца, надеюсь также, что вернусь в наш порт как можно скорее, соблюдая наиполнейшую скрытность и не заходя в Другие порты, как то дозволяют привилегии нашего Ордена. Наш возлюбленный дон П. П. обещал аббату подождать, а посему, невзирая на его новые устремления, мы можем считать, что пока сей государственный муж остается к нам расположенным, поскольку очень велика выгода, кою извлечет он из нашего предприятия.

В заключение сообщу Вам приятную новость, узнанную мною вчера от нашего дорогого аббата: некоторые лица из ближайшего окружения покойной королевы-матери по-прежнему благоволят к нам, как и благородный В., а также Э., хотя на последнего мы никогда не сможем полностью положиться из-за его склонности к интригам. Аббат остается в милости у короля и королевы, в его руках находятся все нити нашего дела, и он говорит, что дон П. П. испытывает большую заинтересованность в успехе нашего предприятия Посему впредь до моего возвращения остается Tacere et Fidere [4] И да будет Его Святая Воля.

Примите, достопочтенный Падре, заверения в уважении к Вам брата Вашего во Христе

Николаса Эскобара Марчамало.

Писано в порту Валенсия

1 ноября 1766 года от Р. X.

Со временем Танжер установила всех лиц, которые были упомянуты в письме. Королева-мать Изабелла Фарнезе, очень благоволившая к ордену иезуитов, скончалась за полгода до этого. Письмо было адресовано падре Исидро Лопесу, самому влиятельному испанскому иезуиту, занимавшему высокое положение при дворе Карла III и скончавшемуся в изгнании, в Болонье, через восемнадцать лет после роспуска ордена. Что же до инициалов, то они не представляют никакой трудности для тех, кто привык читать книгу истории: буквы П. П. означали Педро Пабло Абарка, граф Аранда. За инициалом Э. скрывался Лоренсо Эрмосо, индеец из Каракаса, обосновавшийся в Испании, интриган и заговорщик, который имел отношение к бунту против Эскилаче, а после изгнания иезуитов был взят под стражу, причем прокурор просил для него применения пыток tanquam in cadavere [5], затем он был выслан из страны. Буква В, обозначала Луиса Веласкеса де Веласко, маркиза Вальдефлореса, писателя и близкого друга иезуитов, который позже заплатил за эту дружбу десятью годами заключения в крепостях Аликанте и на острове Алусемас. Под инициалом Г, автор письма имел в виду аббата Гайдару, он был главной опорой иезуитов при дворе Карла III, которого он часто сопровождал на охоту. Полное его имя было Мигель де ла Гайдара, и его несчастная судьба могла бы послужить основой для нового «Графа Монте-Кристо» или «Железной маски»: его схватили за некоторое время до падения ордена, восемнадцать лет жизни он провел в заключении и умер в памплонской тюрьме, причем за все эти годы так и не были прояснены причины его заточения.

Судьба аббата Гайдары заворожила Танжер, и она выбрала его в качестве темы своей диссертации на степень лиценциата. Она изучила все документы о его судебных процессах и заточении в отделе Права национального архива в Симанкасе. Тогда же она установила название корабля, завуалированно упомянутого в письме — «Деи Глория», слава Божия. Таким образом она сумела также доказать, что прощальное письмо падре Николаев Эскобара падре Лопесу, в котором упоминался Гайдара, было написано за день до ареста последнего, произведенного 2 ноября 1766 года, и в этот же день падре Эскобар направился в Гавану на борту корабля, который на обратном пути затонет вместе с командой и пассажирами. Работа Танжер под названием «Аббат Гайдара, заговорщик и жертва» удостоилась самой высокой академической оценки. В ней содержалось огромное количество сведений о тюремном заключении, допросах и судебных процессах аббата, заточенного сначала в Батресе, а потом в Памплоне, где он и оставался до самой смерти, и никто так никогда и не выяснил истинных причин кары, которую на него обрушили граф Аранда и другие министры Карла III, за исключением его тесных отношений с орденом иезуитов, члены которого — и среди них тот, кому было написано это письмо, — будут взяты под стражу пять месяцев спустя после ареста аббата, а потом изгнаны из страны. Относительно путешествия падре Эскобара в Гавану и двухсот язычков зеленого пламени, о которых тайно сообщалось в письме, Гайдара так ничего и не сказал, хотя во время допросов эта тема несколько раз поднималась.

Тайна «Деи Глории» умерла вместе с ним.

Жизнь шла своим чередом, Танжер занялась другими делами. Конкурс в Морской музей, потом работа полностью поглотили ее внимание, новые интересы завладели ею. Итак шло до того дня, когда появился Нино Палермо. Рыская по книгам и каталогам, он обнаружил ссылку на рапорт морского отдела Картахены, датированный 8 февраля 1767 года, о гибели «Деи Глории» в бою с корсарским кораблем.

Указывалось и местонахождение документа — в числе прочих он был передан в Морской музей. Таким образом Палермо явился в музей в поисках информации, и случай свел его с Танжер. Именно ей было поручено выслушать этого охотника за сокровищами. Как и принято в его профессии, он приступил к делу не прямо, ходил вокруг да около, напускал туману и упомянул то, что действительно интересовало его, как бы между прочим. Но вдруг она уловила название — «Деи Глория». Эта бригантина пропала во время перехода из Гаваны в Кадис. Танжер моментально все вспомнила и связала концы с концами, которые до сих пор оставались несвязанными. Она постаралась, как могла, скрыть охватившее ее волнение. Когда пустыми обещаниями ей удалось отвязаться от охотника за сокровищами, она навела справки и поняла, что документ, который интересовал его, был передан в главный морской архив Висо-дель-Маркес. На следующий день она была там, и в отделе «Корсарство и нападения на суда» нашла «Деи Глорию»: Репорт о гибели бригантины «Деи Глории»

4 февраля 1767 года в бою с корсарской шебекой, предположительно «Черги». Все, что было официально известно о гибели корабля, включая донесение единственного выжившего, находилось тут. Вот она, разгадка тайны, развязка приключения, которое она почувствовала в том старом письме иезуита.

Объяснялось и то, почему бригантина не дошла до порта и о чем допрашивали аббата Гайдару в тюрьме до самой его смерти. Становилось понятно и назначение двухсот язычков зеленого пламени, которые должны были убедить членов тайного комитета, а может, и самого короля отказаться от преследования иезуитов.

Она была возбуждена, ошеломлена и зла до бешенства. Все это было у нее перед глазами уже несколько лет тому назад, а она не сумела увидеть. Не была готова. Но вдруг, как в запутанной головоломке, когда вставишь главный фрагмент, все начинает складываться в ясную картинку, Танжер вернулась к своим старым записям и заметкам, стала просматривать их заново. Теперь трагедия аббата Гайдары — а даже папский нунций той поры в своих письмах не смог ее объяснить его святейшеству — была совершенно ясна. Аббат знал, что именно находится на борту «Деи Глории». Придворное положение, близость к королю делали его удобным посредником в той гигантской операции по подкупу высших лиц страны, которую готовили иезуиты, и ему было поручено вести переговоры с графом Арандой. Однако кто-то пожелал или сорвать операцию, или попросту захватить добычу, и потому Гайдару взяли под стражу и стали допрашивать. Потом на сцене — случайно либо преднамеренно — появляется корсарская шебека «Черги», и дело кончилось плохо для всех. Иезуитов изгнали, бригантина затонула при непроясненных обстоятельствах, и Гайдара стал единственной ключевой фигурой в деле. Потому его и не выпускали из лап все восемнадцать лет, потому и допрашивали беспрерывно. И все разнородные факты и сведения вдруг обрели свой смысл: от него до самого конца хотели получить информацию о бригантине. Но аббат молчал, он унес тайну с собой в могилу. Только однажды он дал намек — в перехваченном письме, которое он написал в 1778 году, через одиннадцать лет после событий, иезуиту-миссионеру Себастьяну де Мендибуру, высланному в Италию: «Они спрашивают про зрачки дьявола, безупречные, воды столь же чистой, как моя совесть.

Но я молчу. Они меня пытают, но мое молчание превращается в пытку для них самих».

Обладая всеми этими сведениями, Танжер смогла практически шаг за шагом реконструировать историю изумрудов и последнего перехода «Деи Глории». Падре Эскобар отплыл из Валенсии 2 ноября, даже не подозревая, что в тот же самый день в Мадриде был арестован аббат Гайдара. Бригантина под началом капитана Элескано — родного брата одного из руководителей ордена — пересекла Атлантический океан и прибыла в Гавану 16 декабря. Там падре Эскобар дождался падре Толосу, «молодого, надежного и верного человека», который еще раньше в полной тайне отобрал двести изумрудов на колумбийских рудниках, контролируемых орденом Это были неограненные большие изумруды чистой воды, без всяких дефектов. Из Картахены он морским путем доставил их в Гавану, хотя путешествие его продлилось дольше, чем предполагалось из-за противных ветров между островами Большой Кайман и Пинос, и когда он наконец обогнул мыс Сан-Антонио и прошел мимо Кастильо-дель-Морро с его пушками, «Деи Глория» уже ожидала его, бросив якорь на тайной стоянке неподалеку от Гаваны. Драгоценный груз перенесли на бригантину, разумеется, ночью или же скрыли его между прочими товарами, означенными в судовой декларации. В судовую роль падре Эскобар и падре Толоса были вписаны как пассажиры, экипаж состоял из двадцати девяти человек, включая капитана, дона Хуана Баутисту Элескано, штурмана дона Кармело Бальсельса, пятнадцатилетнего юнгу дона Игнасио Палау, ученика мореходного училища и племянника валенсийского арматора Форнета Палау, а также двадцать шесть матросов. «Деи Глория» вышла из Гаваны 1 января, вдоль флоридского побережья прошла до тридцатой параллели, поднялась еще на пять градусов, держа курс на запад и пройдя между Бермудами и Азорскими островами, здесь она попала в шторм, рангоут был поврежден, к тому же пришлось пустить в дело помпы. Бригантина продолжала свой путь на восток, обошла Кадис, хотя заход в этот порт был обязателен для всех судов, следовавших из Америки, но на это нарушение ей давали право еще не отмененные привилегии ордена, и прошла Гибралтар ночью на 2 февраля. На следующий день, когда она обогнула мыс Гата и держала курс на норд-ост к мысу Палое и Валенсии, ее начала преследовать шебека.

История с корсарской шебекой, вероятно, навсегда останется загадкой. Она либо поджидала в какой-нибудь засаде на андалусском побережье, либо вышла из самого Гибралтара, но случайное это совпадение или нет, узнать не представлялось возможным. Было известно, что шебека ходила то под английским, то под алжирским флагом в зависимости от обстоятельств, что порт Гибралтара был для нее обычным местом стоянки, хотя как раз тогда между Англией и Испанией существовал хоть и непрочный, но все-таки мир. Может, корсары по чистой случайности начали охоту на бригантину, хотя их присутствие в нужном месте в нужное время, упорство, проявленное ими в погоне, наводили на размышления. Нетрудно вписать эту шебеку в сложную игру интересов и хитросплетения той поры. Кто угодно, хоть сам граф Аранда или любой из членов тайного комитета, кто отдал приказ об аресте аббата Гайдары и был политическим соперником Аранды, мог иметь какие-то сведения и позариться на сокровище иезуитов еще до того, как оно будет дано им в качестве взятки, и таким образом убить двух зайцев одним ударом.

Как бы то ни было, но преследователи не учли решимости капитана Элескано, в которой не последнюю роль играло, вероятно, присутствие на борту двух готовых на все иезуитов. Завязался бой, оба корабля затонули, изумруды остались на дне морском. Рапорт юнги удовлетворил морские власти, у них не было никаких оснований проводить более глубокое расследование — в те времена нападение корсаров никого не могло удивить. Потом, когда из Мадрида пришел приказ заняться этим делом всерьез, единственный свидетель исчез. Несомненно, столь своевременное исчезновение было устроено с помощью иезуитов, которые тогда еще могли заручиться содействием местных властей. Несомненно, в руководстве ордена изучалась возможность поднять изумруды, но было уже поздно: удар был нанесен, за ним последовало тюремное заключение и изгнание. Все было потеряно в неразберихе тех дней.

Молчание аббата Гайдары, изгнание и смерть посвященных сделали завесу тайны еще более непроницаемой, Остались свидетельства того, что официальный Мадрид предпринимал попытки найти сокровища, когда граф Аранда был еще в силе при дворе, однако успехом они не увенчались. Потом новые и новые события потрясали Испанию и Европу, «Деи Глория» была окончательно забыта. Она еще глухо упоминалась в книге «Черный флот», написанной библиотекарем обсерватории Сан-Фернандо в 1803 году, а в последний раз нечто связанное с нею произошло двумя годами позже, когда графу Годою, премьер-министру Карла IV, было сделано любопытное предложение «поискать изумруды на некоем корабле с Кубы, по слухам, затонувшем», как сам он писал в своих мемуарах. Эта идея поддержки не получила; по заметкам на полях записки, содержавшей это предложение, оригинал которой Танжер обнаружила в Национальном историческом архиве, видно, насколько скептически отнесся к нему Годой: «по причине необоснованности предложения и в связи с тем, что, как известно, изумрудов на Кубе нет».

И тогда «Деи Глория» затонула снова, на два века погрузившись в пучину забвения.

Танжер и Кой остановились у самого конца причала, возле носа пришвартованной там небольшой шхуны. Танжер смотрела на залив, где вдалеке четко вырисовывались здания на острове Алхесирас. Море было спокойно, зеленовато-голубую воду едва подернула рябь от западного бриза. На небе облаков прибавилось, они медленно двигались в сторону Средиземного моря. Возле порта множеством точек виднелись стоявшие на якоре суда. Может быть, «Черги» отправилась в свой последний поход именно отсюда, где она находилась под защитой английской артиллерии на горе Пеньон. Корсар смотрит в подзорную трубу, видит парус на горизонте, быстро выбирается якорная цепь. И — погоня.

— Нино Палермо знает про изумруды, — закончила свой рассказ Танжер. — Он не знает, сколько их и какие они, но он знает, что изумруды были. Он видел некоторые из тех документов, что смотрела я.

Он умен, знает свое дело и умеет соображать… Но всего того, что знаю я, он не знает.

— Во всяком случае, он знает, что ты его обманула.

— Не смеши меня. Таких людей, как он, не обманывают. Сними борются их же собственным оружием.

Она взглянула на другой конец причала, где была пришвартована «Карпанта». Между мачтами и такелажем соседних судов Кой заметил голову Пилото, что-то делавшего на палубе. Смуглый, с выдубленным солнцем лицом, глазами цвета зимнего моря, невыспавшийся и небритый, он, как всегда крепко, пожал руку Коя свой задубевшей рукой. Прибыл он рано утром. Из Картахены шел трое суток. Паровики — Пилоте всегда называл торговые суда паровиками — не давали глаз сомкнуть. Он уже вышел из того возраста, когда ходят в одиночку Давно уже вышел.

— Ведь выяснила-то все я, понимаешь? — говорила Танжер. — Палермо только замкнул цепь, причем совершенно случайно. В моей голове все уже было, только ждало своего часа… Знаешь, как бывает: ты чувствуешь, что когда-нибудь эти сведения тебе пригодятся, а до той поры они лежат где-то в дальних уголках памяти…

Сейчас она была откровенна, и Кой это понимал.

Сейчас она рассказывала свою настоящую историю, так прямо и говорила; во всяком случае, в той части, что касалась конкретных фактов, ей больше нечего было скрывать. Он знал все основное, знал связь между событиями, знал все, что таилось на дне моря и в чем заключалась тайна. И тем не менее это его не успокоило и не ободрило. Я тебе солгу, и я тебя предам. Непонятная, какая-то чужая нотка звенела где-то, нечто вроде едва заметного изменения числа оборотов в дизеле или возникновения в ансамбле нового инструмента, которое кажется случайным или необоснованным, оно почти до самого конца остается таинственным, необъяснимым и только в финале обретает свое истинное значение. Кою пришла на память одна вещь Телониуса Монка, классический блюз, который так и назывался: «Таинственный».

— Это интуиция, Кой, — сказала она. — Именно интуиция. Про такие мечты точно знаешь, что они воплотятся, — продолжала она, глядя на море так, словно видела эту воплощенную мечту, а Кой смотрел на ее юбку, развевающуюся на ветру, ноги в сандалиях, упавшие на лицо волосы. — Я столько работала… даже когда еще не знала, куда меня это приведет. Ты не можешь вообразить, с каким упорством я работала. До боли в глазах. И вдруг, в один прекрасный день — хлоп! Все обрело смысл.

Она обернулась, посмотрела на него, прищурив глаза от яркого света, и на губах ее была улыбка, улыбка, в которой сквозила и задумчивость, и, может, даже надежда. Улыбалась нежная кожа в веснушках у рта и на скулах, улыбалась с такой теплотой, что чувствовалось, как это тепло сбегает по шее к плечам, рукам и дальше, под одежду.

— Так, наверное, бывает с художниками, — добавила она, — у него чего только нет в голове, но вот какой-нибудь человек, слово, мимолетный образ в один миг создают в его воображении картину.

Это была улыбка красивой и мудрой самки, которая спокойна, потому что уверена в себе. Под этой улыбкой скрывалась плоть, подумал он с тревогой.

Была в ней та плавная изогнутость, идеально гармонировавшая с другими чистыми линиями этого тела, продукта сложных генетических комбинаций. А под этой кожей — горячие мышцы, под которыми прячется единственная на свете настоящая тайна.

— Эта история принадлежит мне, — сказала наконец Танжер. — Она с самого начала предназначалась мне, и вся моя жизнь, университет, работа в Морском музее направляли меня к ней, даже когда я об этом и не подозревала… И потому Палермо не имеет на нее никаких прав. Для него это — просто корабль, один из многих, и сокровище — вовсе не единственное на свете; — Она отвела глаза и снова глядела в морскую даль. — А для меня это — мечта всей жизни.

Он неуклюже поскреб небритый подбородок.

Потом почесал в затылке и наконец потер нос. Он искал, что сказать. Что-нибудь обыкновенное, будничное, чтобы его собственная плоть подзабыла о том впечатлении, которое произвела на нее улыбка Танжер.

— Даже если ты его найдешь, — нашелся он, — оно не станет твоим. На этот счет есть законы. Нельзя найти клад и присвоить его за здорово живешь.

Танжер не отводила глаз от залива. Под сгущающимися облаками, которые по-прежнему плыли на восток, море понемногу серело. Вдруг прямо над ними в разрыве сверкнуло солнце и побежало прочь по изумрудной воде.

— «Деи Глория» — моя, — сказала она. — И никто ее у меня не отнимет. Это мой мальтийский сокол.

IX

Женщины на палубе

Нет ничего, что я любил бы так же сильно, как ненавижу эту игру.

Джон Макфи «В поисках корабля»

— Пора, — сказала Танжер.

Он открыл глаза и увидел, что она ждет. Она сидела на банке из тикового дерева рядом и смотрела на него, словно давно уже наблюдала за ним, но только теперь тронула его за плечо. Кой, укрывшись своей тужуркой вместо одеяла, лежал на другой банке, головой к носу, ногами почти касаясь руля и нактоуза. Ветра не было, только тихо плескалась вода между корпусами кораблей, пришвартованных у причала в Марина-Бэй. В небе над слегка покачивающейся мачтой высокие кучевые облака окрасились в розоватые тона.

— Привет, — ответил он хрипло.

Он сохранил привычку просыпаться сразу и полностью. Да и как не привыкнуть, если столько раз приходилось вставать на вахту. Он поднялся, отложил тужурку и повертел головой, чтобы размять затекшую шею. Потом спустился ополоснуть лицо.

Поднимаясь на палубу по трапу, он рукой приглаживал мокрые волосы. Щетина на подбородке кололась, он вообще забыл сегодня побриться, так как спал днем, потому что они собирались выйти в море ночью. Она по-прежнему сидела на банке и озабоченно, словно альпинист, оценивающий все трудности подъема, смотрела на гору Пеньон. Длинную синюю юбку она сменила на джинсы, надела майку, а по талии обвязалась черным свитером. Кой вышел на палубу под вечерние крики чаек. Пилото натирал бронзу и латунь металлических частей суконкой, руки его были черны от осидола. Береги судно, часто приговаривал он, и оно сбережет тебя. «Карпанту», классическую одномачтовую яхту с центральной рубкой, построили в Ля-Рошели в те времена, когда пластик еще не вытеснил ироко, тик и медь.

— Пилото, — сказал Кой.

Серые, окруженные множеством морщин глаза с прищуром смотрели на него из-под кустистых бровей ласково и спокойно. По его словам — хотя на слова Пилото был скуповат, — он шел к своим шестидесяти годам с попутным ветром. Давным-давно, когда команды еще отдавались с помощью дудки, он служил сигнальщиком на крейсере «Канариас», а потом был и рыбаком, и матросом, и контрабандистом, и водолазом. У него были вьющиеся, очень коротко подстриженные волосы того же свинцового оттенка, что и глаза, темная, как дубленая, кожа и мозолистые умелые руки. Еще лет десять назад он вполне мог бы сниматься в фильмах про море, про ловцов губок и пиратов вместе с Гилбертом Роналдом и Аланом Лэддом, но теперь он немного располнел, хотя по-прежнему был широк в плечах, относительно строен и силен. В молодости он великолепно танцевал, и в те времена в барах Молинете женщины пускались на разные уловки, чтобы только станцевать с ним болеро или пасадобль. Да и сейчас еще у немолодых туристов, которые нанимали «Карпанту», чтобы порыбачить, искупаться или просто посмотреть окрестности Картахены, ноги так и просились в пляс, когда он, стоя у руля, делал несколько па.

— Все нормально?

— Все нормально.

Они познакомились, когда Кой был еще мальчишкой и сбегал с уроков, чтобы побродить в порту, поглазеть на суда под чужими флагами, послушать непонятную речь иностранных моряков. Пилото, сына и внука моряков, тоже носивших эту фамилию, Кой часто видел по утрам возле какой-нибудь портовой забегаловки, где этот честный труженик моря поджидал клиентов. Тогда он не только брал на свой старый парусник туристов, которых подпихивал рукой под зад, когда они взбирались на борт, в то время Пилото еще занимался водолазным делом — снимал намотавшиеся на винт концы, чистил обросшие и ржавые корпуса, поднимал упавшие в море навесные моторы, а в свободное время, как и все в те годы, понемногу подрабатывал контрабандой. Теперь ему Уже не по возрасту было подолгу торчать в воде, и он катал по выходным семьи с детьми, перевозил моряков с танкеров, стоявших на рейде напротив Эскомбреры, лоцманов во время штормов, украинских моряков, набравшихся выше ватерлинии, которых выбрасывали из заведений, как балласт за борт, правда предварительно начистив им морду. Чего только не видели «Карпанта» и Пилото! И солнце в зените при полном штиле, когда от зноя раскаляются причальные тумбы в порту. И лихую погодку, когда Господь взбрыкивал всерьез. И такелаж, вибрирующий, как струны арфы, от порывов средиземноморского зюйд-оста, лебече. И средиземноморские закаты, долгие, красные, когда вода неподвижна, как зеркало, и кажется, будто в тебе и во всем мире царит беспредельный покой, и понимаешь, что ты — всего лишь мельчайшая капелька в трехтысячелетней морской вечности.

— Мы вернемся часа через два. — Кой посмотрел на вершину горы Пеньон, от которой Танжер по-прежнему не отводила глаз. — И сразу же выйдем в море.

Пилото продолжал драить бронзовые кнехты.

Когда-то Кой, еще мальчишка, много узнал от этого человека про людей, про море, про жизнь.

На Кладбище безымянных кораблей, в последнем приюте старых судов перед тем, как их разрежут и продадут на металлолом, где Пилото с Коем устраивались перекусить приправленными лимонным соком сырыми ракушками и морскими ежами, Пилото научил его различать все части корабля задолго до того, как Кой поступил в мореходку. И здесь же, в этом пустынном месте, посреди ржавого железа, труб, из которых никогда больше не вырвутся клубы дыма, вытащенных из воды корпусов, лежавших на берегу как издохшие киты, Пилото вынул из кармана пачку «Сельтас» без фильтра и угостил Коя первой в его жизни сигаретой, дав прикурить от своей латунной зажигалки, остро пахнувшей горелым фитилем.

Кой взял тужурку и выпрыгнул на причал. Танжер присоединилась к нему. Как всегда, сумка висела у нее на плече.

— Какая погода будет сегодня ночью? — спросила она.

— Хорошая. Сильного ветра не будет. Может, немного покачает, когда обогнем мыс Европа.

Он удивился, когда заметил гримаску неудовольствия при слове «покачает». Вот смешно-то будет, если ее укачает. До этой минуты ему в голову не могло прийти, что она будет лежать, словно оглушенный тунец, или бессильно цепляться за борт.

— У тебя биодрамин есть?.. Наверное, надо бы тебе принять что-нибудь от морской болезни до того, как мы выйдем в море.

— Это не твое дело.

— Ошибаешься. Если ты страдаешь морской болезнью, ты будешь бесполезным грузом на борту.

А это меня касается непосредственно.

Ответа не последовало, и Кой пожал плечами. До своего «рено», припаркованного на набережной, они шли вдоль пристаней. Лучи склонявшегося к горизонту солнца сквозили через облака, висевшие над островом Альхесирас, и окрашивали в красноватые тона отвесную стену Пеньон, высвечивая старые доты, некогда отрытые для артиллерийских орудий.

Две дряхлые, давно вышедшие в отставку контрабандистские барки, выкрашенные черной и синей, давно уже вспузырившейся краской, догнивали среди ржавых моторов и пустых канистр. Чем ближе они подходили к стоянке, тем слышнее становились шумы города. В будке скучающий таможенник смотрел телевизор. К пограничному пункту для переезда на испанскую территорию выстроилась длинная очередь автомобилей.

На сей раз за руль села она. Положив сумку на колени, она аккуратно, уверенно и без спешки вела машину к ротонде на Трафальгарском кладбище по улице, шедшей позади бастионов над заливом. За все это время она не произнесла ни слова. Остановила машину, поставила на тормоз, посмотрела на часы и выключила мотор.

— Какой у нас план действий? — спросил Кой.

Нет никакого плана, ответила она. Они поднимутся на смотровую площадку и выслушают то, что скажет им Нино Палермо. Именно так и никак иначе, потом оставят машину на стоянке, отдадут ключи на хранение в прокатную фирму и отправятся в море, как и предполагали.

— А если выйдут осложнения?

Кой думал об Орасио Кискоросе и арабе. Палермо не таков, чтобы сделать какое-то предложение, услышать в ответ «там видно будет» и удовлетвориться этим. Эта мысль посетила Коя перед тем, как они сошли с «Карпанты», и он взял хорошо наточенный морской нож «Вичард» с острыми зазубринами у основания лезвия, которым Пилото в случае необходимости перерезал снасти. Сидя в машине, он чувствовал, как нож, лежавший в заднем кармане, вдавливается в правую ягодицу. Конечно, не бог весть какое оружие, но все-таки лучше, чем ходить на такого рода светские рауты с голыми руками.

— Думаю, никаких осложнений не будет, — ответила она.

Она взглянула на закрытые ворота кладбища.

Днем, после обеда, они немного поездили по городу и зашли на кладбище; Танжер довольно долго стояла перед надгробным камнем капитана морской пехоты Томаса Нормана, который скончался 6 декабря 1805 года от ран, полученных на борту «Марса» во время Трафальгарской битвы. Потом они поднялись на смотровую площадку, чтобы осмотреть место, где вечером должны были встретиться с Нино Палермо.

Кой продолжал наблюдать за ней, когда они шли мимо полуразрушенных бетонных догов, где прежде стояли пушки. Танжер очень внимательно осматривала все — шоссе, по которому они подъедут на встречу и которое дальше поднималось к туннелям Великой осады, где были установлены первые в истории орудия, которые стреляли вниз, военные бараки, побеленные и пустые, британский флаг над Кастильо-Моро, перешеек с аэропортом, просторный пляж Атунара, уходивший на северо-восток, на испанскую территорию. Она изучала местность, как командир перед боем, и Кой заметил, что и сам оценивает возможные преимущества и опасности, будто изучает карты и лоции перед ночной высадкой на берег.

— Ты не вмешиваешься, что бы ни происходило, — сказала Танжер.

Она не снимала руки с руля и все еще смотрела на ворота кладбища. Легко сказать, подумал Кой. Но вслух ничего не сказал. Он было даже подумал попросить Пилото поехать вместе с ними. Все-таки трое лучше, чем двое. Чем он и она. Но ему не хотелось слишком усложнять жизнь другу. Во всяком случае, пока.

Танжер опять взглянула на часы. Потом открыла сумку и достала пачку «Плейере». После Мадрида он ни разу не видел, чтобы она курила, и, наверное, это была та же пачка, потому что в ней оставалось всего четыре штуки. Она прикурила от автомобильной зажигалки и медленно затягивалась, надолго задерживая дым в легких.

— Ты уверена, что поступаешь правильно?

Она молча кивнула. На часах, которые она носила на правом запястье, минутная стрелка переползла с восьми сорока пяти на восемь пятьдесят. Огонек сигареты вплотную приблизился к ее коротким ногтям. Она опустила стекло и выбросила окурок.

— Пошли.

Совсем как в вестернах, которые она обожала: черно-белый Генри Фонда курит на рассвете, опершись о забор, перед тем как двинуться в путь. И все-таки ее поведение было простым и естественным — и жест, которым она снова завела мотор, и то, как вела машину вверх по шоссе, мимо отеля «Рок», как переключала скорость на спусках, — одним словом, никакой искусственности в ней не чувствовалось. Все было настоящим, она отнюдь не играла для него какую-то роль. И не стремилась произвести впечатление. Она была сама собой, когда вела машину, стараясь держаться подальше от обочины, за которой открывались опасные пропасти, хладнокровно вписываясь в опасные повороты, держа одну руку на руле, а другую на рычаге коробки скоростей; иногда внимательно поглядывала на вершину горы. И когда они наконец взобрались на самый верх, на маленькой эспланаде, окружавшей смотровую площадку, она сразу развернулась, поставив машину так, чтобы можно было без задержек выехать на шоссе. Полная готовность к отступлению, встревоженно подумал Кой, когда она, в своем завязанном на поясе свитере, открыла дверцу и вышла из машины с сумкой в руках.

Рядом, под стеной старинного бастиона, стоял «ровер». Это первое, что увидел Кой, выйдя из машины, — «ровер» и шофер-араб, который стоял, небрежно опершись на капот. Потом взгляд Коя прошел по дуге налево, охватив дорогу к старинным туннелям, отвесный склон вершины горы Пеньон, покинутые казематы, галерею над летным полем аэродрома, перешеек, а дальше — Испанию, мрачные горы, море, серое на западе и черное на востоке, и цепочку огней, зажигавшихся в сумерках там внизу, где виднелась Линеа-де-ла-Консепсьон. Неудачное место для разговора, сказал он себе. И только тогда посмотрел на балюстраду смотровой площадки, где ждал их Нино Палермо.

Танжер уже была там. Он пошел следом, вдыхая воздух, в котором смешались ароматы Средиземноморья — соленой воды, тимьяна, сосновой смолы; их нес с собой легкий ветерок, чуть-чуть шевеливший ветки кустов и деревьев. Кой снова огляделся, но никаких признаков присутствия Кискороса не обнаружил. Палермо стоял, опираясь спиной на балюстраду и засунув руки в карманы легкой ветровки без воротника. В этой куртке он выглядел еще более массивным, чем был на самом деле.

— Добрый вечер, — сказал он.

Кой машинально буркнул в ответ «добрый вечер», а Танжер промолчала. Она просто стояла и смотрела на Палермо.

— Что у вас за предложение? — спросила она.

Словно не замечая ее, Палермо обратился к Кою:

— Женщины всегда переходят прямо к делу, верно?

Кой не ответил, отказываясь принять тон сообщничества, который ему предлагал охотник за сокровищами. Он держался чуть позади, на некотором расстоянии, но внимательно ловил каждое слово.

Боссом тут была она, и сегодня вечером он исполнял роль телохранителя и не более того. Он ощущал тяжесть ножа в заднем кармане и думал, что араб, пожалуй, не стоит тех денег, которые ему платит Палермо: он обыскивал Коя, когда искать было нечего, а теперь, когда он хоть как-то да вооружен, его не обыскали. Хотя, возможно, так приказал Палермо, который хотел обставить эту встречу, как дипломатические переговоры.

Охотник за сокровищами перевел взгляд на Танжер. В сумеречном свете черты его лица начинали размываться.

— Нам играть в прятки смешно, — сказал он. — Мы только тратим порох даром, а в конце концов окажемся на том же месте.

— На каком? — спросила Танжер.

Голос ее звучал спокойно, в нем не было ни тревоги, ни издевки. Палермо тихо хохотнул.

— На месте кораблекрушения, разумеется. И если окажусь там не я, значит, там же будет и полиция.

Действующее законодательство…

— Мне известно действующее законодательство.

Палермо слегка передернул плечами, как бы давая понять, что в таком случае ему нечего добавить.

— Вы говорили, у вас есть предложение, — сказала Танжер.

— Верно. Бог ты мой. Конечно, у меня есть предложение. Подводим черту и открываем новый счет, сеньорита. Вы меня достали, и я вас достал. — Палермо сделал паузу. — В переносном смысле слова, разумеется. А теперь мы заключили мир.

— Не знаю, откуда вы взяли, что мы заключили мир.

Она говорила очень тихо, и, чтобы лучше слышать, он слегка наклонил к ней голову. Если не знать подоплеки, это движение могло бы показаться даже галантным.

— У меня есть возможности, которых у вас не будет никогда. У меня — опыт. Технология. Нужные связи.

— Но вы не знаете, где «Деи Глория».

На сей раз она говорила громко и внятно. Палермо только фыркнул.

— Я бы знал это, если бы вы не совали мне палки в колеса. Эта архивно-библиотечная мафия захлопнула дверь у меня перед носом. Чтоб вам… Вы обманули мое доверие.

— Нечего было обманывать. Вы отроду не знали, что такое доверие.

Палермо повернулся к Кою.

— Ты слышишь? Я бы от такой не отказался, клянусь. Бог ты мой. А вы уже?.. О, черт, — пробормотал он сквозь зубы, как бы задыхаясь, словно овчарка после долгой погони. — Пользуйся, дружище, пока она и тебя не выжала, как лимон, и не выбросила на помойку.

На небе начали зажигаться звезды, словно кто-то поворачивал выключатели. Лицо охотника за сокровищами все больше скрывала тьма, и теперь в отсветах огней Линеа-де-ла-Консепсьон, находившихся внизу за спиной Палермо, виден был лишь его силуэт.

— Изумруды, видишь ли, — он по-прежнему обращался к Кою. — Сокровище иезуитов. Думаю, ей все-таки пришлось рассказать тебе… Такое сокровище стоит… Бог ты мой. Оно стоит целое состояние даже на черном рынке. Это, разумеется, если она справится с делом и сумеет поднять их в испанских водах так, чтобы не попасть в лапы полиции.

То же свечение, которое обрисовывало широкоплечую фигуру Палермо, освещало лицо Танжер от подбородка и выше, четко очерчивало ее профиль на фоне светлых волос, от чего черты ее становились намного резче.

— А если справлюсь, — сказала она вызывающе, — то зачем мне делиться с вами?

— Вы забываете, сеньорита, что на след навел вас я, — возмутился Палермо. — И что я долго и упорно работал. Вы забываете, что у меня есть возможности навязать вам сотрудничество, причем взаимовыгодное… Ивы забываете, что случилось с самоуверенным мышонком.

Над ними, как темный занавес со светящейся вышивкой, простиралось уже совершенно черное небо Солнце, вероятно, уже на пятнадцать градусов ниже горизонта, прикинул Кой, увидев, что Малая Медведица стоит прямо над головой у Палермо, а Большая — над правым его плечом.

— Послушайте, — говорил охотник за сокровищами, — я хочу кое-что вам предложить… Бог ты мой.

Кое-что вполне разумное. Найти сокровище — не сундук открыть. Мэл Фишер двадцать лет потратил, пока нашел Аточуо… Я предоставляю свои возможности и свои связи. Включая взятки, кому надо, чтобы не мешали… Я даже знаю, как продать изумруды.

Это означает… Вы понимаете, что это означает? — Теперь он обращался только к Танжер. — Кучу денег, вот что это означает. Кучу денег для всех нас.

— В каких долях?

— Пополам. Половина — вам, половина — мне.

Она повела головой в сторону Коя.

— А ему?

— Ему… Это ваше дело, не так ли?.. Мне-то зачем брать его в долю?

Он снова хохотнул, как большая уставшая собака. Он стоял не шевелясь, опираясь на балюстраду, и за спиной его светились огни города.

— Вы должны сообщить мне только две вещи — долготу и широту, чтобы мы могли определиться по сферическим картам Уррутии. А также, разумеется, предоставить судовую декларацию и официальный рапорт о гибели корабля.

Танжер помолчала. Казалось, она взвешивает предложение.

— Все это можно найти в архивах.

Палермо выругался без всякого смущения.

— Да подите вы… Вы же сами перекрыли мне доступ к архивам так же, как в Барселоне увели из-под носа Уррутию. Но я все-таки сумел достать копию карты. И отправился наводить справки в архивы, а там мне сказали… — Он задержал воздух в легких, а потом с силой выдохнул. — Сами знаете. Эти документы исчезли… В описи проставлено «изъяты для научной работы». И точка.

— Очень сочувствую.

Палермо явно не испытывал благодарности за сочувствие.

— Ну уж нет, — сказал он злобно. — Это одна из ваших грязных штучек.

— Эти документы вы и искали у меня дома?

— Эти документы должен был добыть Орасио. — Палермо поколебался несколько мгновений. — А насчет собаки, уверяю вас…

— Забудьте про собаку.

Каждый слог падал, как ледяная капля. Палермо поежился и переменил позу. Теперь огни снизу освещали его грубые черты. Один толчок, думал Кой.

Один толчок, и этот тип пролетит сто, двести метров, а потом грохнется на скалы. Это можно было бы назвать ЗПТ — Закон правильного тяготения. Потом он вспомнил про араба возле машины и поразмышлял о том, что будет, если толчок достанется ему.

ЗНТ — Закон не правильного тяготения.

— Если мы объединим наши познания, — продолжал Палермо, — и перестанем мешать друг другу, я найду изумруды меньше чем через месяц. Обещаю.

У «Deadman's Chest» есть специальное судно, оно оснащено гидролокатором бокового обзора, глубиномером, локаторами, магнитомером, металлодетекторами, водолазным оборудованием и всем, что может понадобиться… А там, на месте, надо будет работать с чертежами, измерять, отмечать, разбивать на квадраты, счищать ил и песок… Об этом вы и понятия не имеете. А потом, изумруды такие хрупкие…

Только подумайте: разделить сросшиеся кристаллы, отчистить их… Вы и понятия не имеете о том, что такое электролитическая ванна, хотя бы для того, чтобы очистить обычную серебряную монету… А если вы их расколете… Даже представить страшно.

Он снова усмехнулся и отнюдь не весело.

Внезапно свет фар ослепил Коя, который все еще не совсем отошел от мысли о том, что можно столкнуть охотника за сокровищами в пропасть и что можно оказаться в ней самому. Теперь же он встрепенулся.

— Кроме того, нужны связи. — Палермо поднес зажигалку к сигарете. — Знать нелегальный бизнес, ведь находку надо сбыть. А это я могу. — Из-за того, что он держал сигарету в губах, голос его изменился. — Бог ты мой. Восемьдесят процентов торговли изумрудами в мире ведется нелегально, и заправляют этим еврейские мафии в Бельгии и Италии… Думаете, я не знаю, зачем вы ездили в Антверпен?

Антверпен. Кой бывал там, как и во множестве Других городов, — огромный порт, километры причалов, портовые краны, корабли. Значит, Танжер там тоже побывала, и для него это очередной сюрприз; хотя вдруг на память ему пришла почтовая открытка рядом с серебряным кубком в ее квартире на Пасео Инфанты Исабель. В общем, он решил слушать внимательнее и не строить себе иллюзий. Об этой женщине он никогда ничего утешительного для себя не узнает.

— Неужели она не рассказала тебе про Антверпен? — Огонек сигареты, которую Палермо держал в губах, ироническим глазком подмигивал Кою. — Не может быть! Так знай — до того, как вы познакомились в Барселоне, она немножечко попутешествовала. Нанесла несколько визитов… В том числе, — он понизил голос, чтобы не слышал шофер, — по одному адресочку на Рубенстраат к Шерру и Когену.

Большие специалисты по огранке, умеют изменить вид камня… Я же не в пустыне живу, кое-что и мне известно.

Кой вдыхал запах табака. Светло-серый дымок вился на фоне огней Линеа-де-ла-Консепсьон и уплывал прочь от темного силуэта у балюстрады, постепенно тая в воздухе.

— Значит, не рассказала. Это невероятно.

Я продал душу, подумал Кой. Я продал ей душу, и теперь я — легкая добыча. Для нее, для него. Даже для араба. Это все равно что плавать среди голодных акул. Если бы я был поумнее — а теперь совершенно ясно, что я дурак, — я бы сию же минуту со всех ног рванул вниз, на «Карпанту», крикнул Пилото, чтобы отваливал, и на всех парусах помчался бы прочь.

Красный глазок сигареты снова уставился на Коя.

— Значит, она еще не рассказала тебе про изумруды? Про то, что это самый выгодный из драгоценных камней?.. Я-то видел изумруды, и немало. Когда работал с Мэлом Фишером. И я тебя уверяю, что в Антверпене за партию старинных камней отвалят немалую сумму, даже если продавать их оптом.

А твоя подружка… Она-то это знает.

— А если я не приму ваше предложение?

Танжер прижимала сумку к груди, что-то мужское появилось в ее профиле. Ничуть не удивлюсь, решил Кой, если у нее в этой сумке — пистолет.

— Мы будем неотступно следовать за вами. — Огонек сигареты двигался в такт словам, которые Палермо произносил бесстрастным тоном, словно зачитывал инструкцию. — Район между мысом Гата и мысом Палое не так уж и велик, и когда я узнаю, на каком судне вы находитесь, я воспользуюсь вертолетом… Найду вас, так сказать, на месте преступления.

И если сочту, что мое дело проиграно, вызову патрульный катер береговой охраны.

И он в третий раз хохотнул, как запыхавшаяся собака. Вдалеке срывались с неба звезды, словно падшие ангелы, или неприкаянные души, или же как ракеты на излете. Вот и я так же. Оставьте-ка и мне местечко.

— Если я не в деле, — добавил Палермо, — у вас нет ни малейшего шанса Учтите еще, что существует и физическое воздействие.

Надолго повисло молчание, потом она сказала:

— Вы меня пугаете.

Испуганной она вовсе не выглядела. Слова ее упали как ледяная сосулька и прозвучали угрожающе. Палермо вынул сигарету изо рта и посмотрел на Коя.

— У нее есть характер, верно? У этой лисицы такой характер, что ого-го-го. Теперь понятно, почему она так крепко ухватила тебя за яйца Он снова затянулся, красный глазок разгорелся ярче. Ну просто молодец, думал Кой чуть ли не с благодарностью, редкий умница — всегда предоставляет Кою шанс спустить пар, облегчает ему жизнь. Все еще испытывая это теплое чувство, он развернулся и заехал ему в морду. Палермо был значительно выше, и, чтобы не дать маху, Кой приподнял локоть и со всей силой швырнул кулак вверх и наискось, впечатав горящую сигарету ему в десну. Услышал справа приглушенный вскрик Танжер, пытавшейся его удержать, но в этот момент уже снова кинулся на Палермо и вторым ударом бросил его спиной на балюстраду. Нет, не хочу, чтобы ты свалился в пропасть, сверкнуло у Коя в мозгу Не хочу тебя убивать, не порти мне игру, не падай. И Кой собрался было схватить его за куртку и влепить ему по третьему разу, но так, чтобы Палермо не упал через балюстраду с диким криком «ааааааа», которым кончают свои дни злодеи в кино; но к этому времени Палермо очухался и пустил в ход кулак. Кой почувствовал, как что-то взорвалось у него между левым ухом и затылком.

Звезды небесные и вспышки у него в мозгу перемешались. Словно смотришь в телескоп «Старфайндер»… Он запнулся и отшатнулся назад.

— Кожел! — прошамкал Палермо. — Ну кожел!

«Ж» вместо «з» означало, что Кою удалось прижечь ему десну сигаретой. Это, конечно, могло служить некоторым утешением; но пока он, покачиваясь, пытался удержать равновесие, послышался топот араба, бегущего по бетонному покрытию, и Кой понял, что вне зависимости от дикции Палермо его шансы сводятся к нулю и перед ним самим вряд ли уже станут вопросы артикуляции. ЗКВЧ: Закон катись все к черту. Он набрал воздуха в легкие, и, сгруппировавшись, снова бросился на Палермо, как ослепленный яростью бык. Если я опережу твоего арабского придурка, мы, ей-богу, вместе грохнемся за балюстраду. А нет, так посмотрим, кто будет смеяться последним.

Не вышло. Кто бьет первым, бьет дважды, но пословица не уточняет, что после первых двух ударов можно получить и двести. Араб схватил его со спины, Кой услышал, как тужурка треснула по шву, у Палермо хватило времени приготовиться, и через пару секунд Кой безуспешно пытался вдохнуть воздух, стоя на коленях, с подбитым глазом, звоном в ушах и шумом в голове. Он был в бешенстве на самого себя, на свои руки и ноги, которые отказывались слушаться его и делать свое дело. Он и раз, и другой попытался вновь вступить в драку, но ничего не получалось. Меня парализовало, думал он, эти козлы сделали из меня паралитика. Во рту был такой вкус, словно он долго лизал ржавое железо. Он сплюнул, понимая, что сплевывает кровь. Они меня сделали, как мудака последнего.

Он плохо соображал, голова кружилась. Он услышал голос Танжер и подумал: теперь ее очередь, бедная девочка. Он еще раз попытался встать, чтобы помочь этой ведьме веснушчатой. Они и одежки ее не коснутся, пока он в состоянии сжать кулаки. Но беда в том, что ничего он не мог сжать, даже встать и то не получалось, лежал навзничь, как боксер после нокаута. Но так просто он ее не оставит им, Палермо и арабу; хотя в своем роде она была похлестче, чем они оба, вместе взятые. И в последнем, отчаянном и безнадежном порыве, подавляя стон, он встал на ноги. И тогда вспомнил о ноже Пилото, полез в задний карман и, как кулачный боец перед схваткой, оглядел противников и публику. Оба мужика стояли рядом и смотрели на Танжер, которая застыла у балюстрады. Не двигались и они, словно что-то вдруг приковало к себе их внимание. Кой здоровым глазом пригляделся и понял, что неподдельный их интерес вызван предметом, который Танжер держала в руке, словно демонстрируя им. Мне, видно, совсем хреново: этот предмет, отливавший металлическим блеском, был очень похож — только похож, ведь такое все-таки трудно себе представить — на большой и весьма опасный пистолет.

Она ничего не сказала, пока они не проехали уже безлюдную в это время ротонду напротив Трафальгарского кладбища. Во всяком случае, не сказала ничего Кою, поскольку не к нему были обращены те несколько слов, которые она произнесла наверху, когда вместе с ним направлялась к машине, оставив у балюстрады парочку — ну просто вифлеемские пастушки, — окаменевшую при виде железки, которую Танжер в конце концов положила в сумку, явно испытывая сожаление. Это твоя вина, сообщила она Кою, как бы информируя его, а не упрекая; она крутила руль и переключала скорости, держа сумку на коленях, фары высвечивали крутые повороты на спуске с горы Пеньон, а он кашлял, как чахоточные в кино — кхе-кхе, — просто Маргарита Готье, да и только, и несколько капель крови, которая сворачивалась у него во рту, пробили бумажную салфетку и оказались на ветровом стекле. Дикарь. Он дикарь, и все это было не нужно, добавила она. Это было совершенно ни к чему и вообще лишь осложнило положение. Кой только сердито морщился, насколько позволяли ушибы. Что же до окончания беседы, которую Танжер вела с Нино Палермо перед мрачной рожей араба, не издавшего ни единого звука, то ее содержание свелось к тому, что охотник за сокровищами обозвал Коя прихвостнем и полным психом, а она старалась погасить чрезмерные эмоции. Кой человек импульсивный, привык поступать по-своему и все такое прочее.

— А вы, Палермо, дурак.

Револьвер, «Магнум-357», тяжелая игрушка с коротким стволом, которую Кой никогда прежде не видел в руках у Танжер, помогла Палермо переварить это, не слишком кривясь. А как насчет дела, спросил он. Я должна подумать, сказала она. Затем последовало уточнение: пока она не может сказать ему ни да, ни нет. Тогда Палермо, который вроде бы вновь обрел способность произносить все буквы алфавита, очень далеко послал ее и ее мамашу. Именно так — ее и ее мамашу. На сей раз он действительно разозлился. И ты, сучка, меня не обведешь вокруг пальца, идя ва-банк, рявкнул он, что полностью, хотя и безмолвно, было одобрено арабом. Сказать такое в двух метрах от карманной пушки, заряженной шестью пулями размером с желудь, не каждый может, это почти благородный поступок. И Кой, еще оглушенный и с разбитой физиономией, оценил его почти рефлекторно, из чувства мужской солидарности. Я сообщу вам о своем решении, очень корректно сказала она, впечатление было такое, будто она в жизни и мухи не обидела и вообще никогда не держала в руках эту жуткую игрушку. Кой вспомнил слова Палермо: она из тех, кто кусает исподтишка. Танжер держала восемьсот граммов железа, не целясь, в опущенной руке, дулом вниз, с чуть ли не разочарованным видом; и это конечно же выглядело гораздо более естественно, чем если бы она копировала приемы, виденные в телевизионных детективах.

Я вам сообщу, состоялся договор или нет. Будьте любезны, дайте мне несколько дней на размышление.

И Палермо, который, конечно, снова не поверил ей — если он вообще хоть когда-нибудь верил ей, — разразился сверхвиртуозно закрученной бранью, с барочными пассажами совершенно средиземноморского пошиба, выдающими его мальтийское происхождение. Мягче всего прозвучало высказывание о том, что ее свихнутому моряку надо обрезать все по самое не могу. Этот шедевр сквернословия плыл за ней по воздуху, когда они с Танжер шли к «рено» — а перед этим она положила руку ему на плечо, спросила, как он себя чувствует, и в ответ получила невнятное рычание.

— Как дерьмо последнее, — сказал он, когда Танжер задала ему этот вопрос во второй раз, уже сидя за рулем. И вдруг вся ее серьезность куда-то делась, и она расхохоталась. Расхохоталась, как мальчишка, весело, будто от радости; он ужасно удивился и посмотрел здоровым глазом на ее профиль, освещенный отблесками фар.

— Ты невероятный тип, — сказала наконец она. — Практически ты все мне испортил, но ты тип невероятный. — Она снова рассмеялась, будто бы даже с восхищением, и посмотрела на него с явной симпатией. — Иногда я даже думаю, что мне нравится смотреть, как ты дерешься.

Из-за отблесков фар глаза ее светились, как сталь, но — как сталь в лучах солнца. Она сняла руку с рычага переключения скоростей. Дотронулась до шеи Коя. Тыльной стороной. Провела по ней косточками пальцев, потом коснулась подбородка, небритого, с синяками. Словно приласкала. Кой, в полном изнеможении, плохо соображая, откинулся на подголовник. Он ощущал нежное тепло там, где она держала руку, и там, где, как нас учат телесериалы, находится сердце. И если бы не разбитые губы, он улыбался бы как дитя.

Отдав швартовы, «Карпанта» медленно отошла от причала. Сначала палуба парусника, неподвижно стоявшего среди отблесков огней в воде, слегка задрожала, когда машина прибавила оборотов, потом Пилото, стоявший у руля, дал малый вперед.

Фонари порта поплыли назад, сначала медленно, потом быстрее, так как «Карпанта» набирала скорость, устремляясь в открытое море и оставляя позади рассыпанные вдоль берега залива буи огней Линеа-де-ла-Консепсьон, завода в Сан-Роке и города Альхесираса. Кой свернул носовой конец, закрепил как следует бухту и направился в кокпит, придерживаясь за ванты, так как теперь, когда они вышли из порта, началась небольшая килевая качка.

Огни Гибралтара еще освещали «Карпанту», очерчивая силуэт Пилото, стоявшего за штурвалом; скулы его и подбородок снизу были подсвечены красноватым светом от нактоуза, где стрелка компаса понемногу отклонялась к югу.

Кой с наслаждением вдыхал ветер, в нем уже чувствовалась близость открытого моря. С самого первого раза, стоило ему ступить на палубу корабля, он всегда испытывал ощущение такого глубокого покоя, которое было очень похоже на счастье. Земля оставалась позади, и все, в чем он мог нуждаться, было при нем, вписываясь в ограниченное пространство судна. В море, думал он, все мое ношу с собой, как улитка свой домик, как путешественник свой рюкзак. Нескольких литров бензина и машинного масла, парусов и подходящего ветра достаточно было для того, чтобы все, имевшее значение на суше, стало не важным, не существенным. Голоса, шумы, люди, запахи, тирания минутной стрелки утрачивали всякий смысл. Отойти подальше от берега, оставив его за кормой, — вот что было главной целью. Вездесущее, грозное и колдовское море растворяло в себе муки, жгучие желания, душевные связи, ненависть и надежду, все это отдалялось, казалось лишенным смысла, поскольку в море человек становится эгоистом и поглощен лишь самим собой. И кое-что невыносимое на суше — мысли, разлуки, утраты — в море перенести можно. Море — самое сильное обезболивающее, и Кой видел, как люди, которые на суше лишились бы навеки рассудка и душевного покоя, на борту корабля сумели пережить свои трагедии. Ветер, волнение, качка, координаты, курс, суточный переход — только эти слова имеют значение в море. И правда, что истинная свобода — единственная возможная свобода, истинный мир Божий — начинаются в пяти милях от берега.

— Все в порядке, Пилото?

— Все в порядке. Через полчаса обогнем мыс Европа На юте, рядом с развевающимся на ветру флагом, не шевелясь стояла Танжер и глядела на остающиеся позади огни. Она придерживалась за бакштаг и смотрела вверх, на самую вершину темной массы Пеньон, словно не могла оторваться от того, что ее тревожило, или, быть может, от того, с чем не хотела расставаться. Теперь нос «Карпанты» смотрел прямо на юг, по бакборту уходили вдаль гирлянды огней главного порта, корабли, пришвартованные у пирсов, и узкий черный силуэт проблескового (каждые две секунды) маяка в южном доке.

Пилото лавировал, чтобы обойти большого «купца», стоявшего на якоре, потом выставил машину на две с половиной тысячи оборотов. Стрелка электронного лага в нактоузе показала пять узлов, и килевая качка стала заметнее. Кой спустился в каюту, включил радиостанцию «Sailor VHF», настроился на 9-й и 16-й каналы и вышел на ют, к Танжер. След, который оставляла «Карпанта» на воде, словно фосфоресцировал в свете кормового огня — А ведь Палермо прав, — сказал Кой.

— Не зли меня, — ответила она.

И ничего больше не сказала. Она не отводила глаз от огромной темной скалы, нависавшей над городом, как таящая угрозу туча.

— При желании он легко с нами разделается, — продолжал Кой. — И он, при его-то возможностях, действительно может найти «Деи Глорию» сам. Его предложение…

— Послушай, — она обернулась к нему, силуэт ее четко вырисовывался на фоне огней, уплывающих вдаль по левому борту. — Всю работу сделала я, пойми же ты это наконец. И «Деи Глория» — моя.

— Наша. Это наш корабль. Твой, мой. — Кой показал на Пилото. — А теперь и его.

Танжер, видимо, обдумывала его слова, а потом сказала:

— Конечно. Он должен заниматься своим делом, ты — своим… Но Палермо не ваше дело.

— Когда возникнут осложнения, Палермо станет нашим общим делом.

— Осложнения чуть было не вызвал ты. Ты и твои мужские инстинкты. — Она усмехнулась, но невесело, а выражения лица ее Кой разглядеть не мог. — Ты словно нарываешься на то, чтобы тебе попортили физиономию.

Ну-ну, подумал он. ЗКП: Закон кнута и пряника.

Сейчас ты, красавица моя, уже не улыбаешься мне, не гладишь подбородок. Не тот момент. Сейчас ты успокоилась, начала думать и обнаружила, что мои выходки нарушают твои планы.

— Пусть так, — вот и все, что он ответил ей, а потом прибавил:

— Ты ведь думаешь, что можешь управлять всеми, верно?

— Думаю, я отлично знаю, что делаю.

Она опять смотрела на темную громаду Пеньон.

Кой тоже посмотрел туда. Внизу на склоне горы он заметил маленькую синюю вспышку, а чуть выше — красноватые отблески, словно там что-то горело.

Вот бы араб вылетел с шоссе, и милая парочка сейчас бы жарилась там, как мясо на костре, помечтал Кой.

— А пистолет? — Произнося это слово, он ощутил, как в душе зашевелилась злость. — Нельзя же вот так запросто ходить с пистолетом.

— Как видишь, можно.

В поисках подходящего ответа Кой потер подбитый глаз и посмотрел на светящийся след «Карпанты». Поначалу он было решил, что этому предмету самая дорога через борт и в воду. Плюх. Не нравились ему пистолеты, винтовки и вообще оружие.

И ножи тоже не нравились, хотя «Вичард» Пилото, так и не употребленный им в дело, еще лежал в заднем кармане джинсов. Тот, кто носит с собой такие штуки, имеет совершенно определенное намерение дырявить, вонзать, перерезать. А это означает, что человек этот напуган до смерти или совсем уж дурного нрава.

— Из-за оружия, — сказал он громко, — всегда возникают проблемы.

— А иногда оно их решает, особенно если человек ведет себя по-идиотски.

Укусила все-таки. Он повернулся к ней.

— Послушай, ты как-то сказала, что тебе нравится, когда я лезу в драку.

— Я это сказала?

В сиянии света уже далекого города и отражения кормового огня в кильватере он увидел, что между кончиками растрепанных ветром волос губы ее изогнулись в улыбке. И Кой ощутил, что злость его перемешалась с множеством совсем других чувств.

— Спокойно, — рассмеялась она, — в тебя я не собираюсь стрелять.

На траверзе по левому борту уже виден был южный маяк — пять секунд огонь, пять секунд темнота. В открытом море килевая качка усилилась, и на мачте, едва освещенные слабым светом топового огня, свидетельствующего о том, что у «Карпанты» имеется мотор, то опускались, то поднимались еле живые флюгер и вертушка анемометра, так как ветра практически не было. Кой по привычке прикинул расстояние до берега, потом бросил взгляд бакштаг со штирборта, где большой торговый корабль, который раньше шел на них с оста, уже находился в открытом море. Положив руки на штурвал — классическое колесо с шестью шпагами, диаметром почти метр, расположенное в кокпите позади маленькой рубки с лобовым стеклом и парусиновым навесом, — Пилото понемногу менял галс, поворачивая к востоку, уголком глаза не теряя из виду огонь маяка. Кою не надо было смотреть на репитер гирокомпаса, светящийся в нактоузе рядом с автопрокладчиком, лагом и эхолотом, чтобы знать — они находятся на 36°6′ северной широты и 5°20′ западной долготы. Он слишком много раз прокладывал курс на этот маяк или от него на морских картах — на четырех картах Британского адмиралтейства и двух испанских, — чтобы забыть координаты мыса Европа.

— Как она тебе? — спросил он Пилото.

Он больше не смотрел на нее. Она так и стояла на корме, придерживаясь за штаги, созерцая черную гору, которая все больше удалялась от них. Пилото ответил не сразу. Кой не знал, то ли он обдумывает ответ, то ли сознательно его оттягивает.

— Наверное, — сказал Пилото наконец, — ты знаешь, что делаешь.

Кой в темноте скривил губы.

— Я тебя спрашиваю не о себе, Пилото. Я спрашиваю про нее.

— Она из тех, про кого рассказывают в море, когда они остаются на берегу.

Кой чуть было не сказал то, что и так само собой разумелось: она-то не осталась на берегу. Он мог бы еще и добавить: про таких, как она, моряки рассказывают в кубрике или на баке, причем неизвестно, правда это или выдумки. Она из тех, которых якобы знавали — или знаем — мы все, не важно, в каком порту. Это вертелось у Коя на кончике языка, но он удержался. Вместо этого он поднял глаза к темному небу над покачивающейся грот-мачтой. Большая часть звезд должна была бы быть видна, но их затмевали огни близкого берега.

— Могут возникнуть проблемы, Пилото.

Тот не ответил. Он перебирал шпаги по одной, выправляя курс и поглядывая на береговую линию.

Только через некоторое время он наклонил голову, словно посмотрел на показания лота.

— В море проблемы бывают всегда, — сказал он.

— В нашем случае не только море будет тому причиной.

На сей раз в молчании Пилоте чувствовалась тревога.

— Мы рискуем потерять «Карпанту»?

— Не думаю, что до этого дойдет, — успокоил его Кой. — Я имею в виду проблемы вообще.

Пилото, видимо, размышлял.

— Ты говорил, что, может, и деньжат удастся добыть, — высказался он в конце концов. — А это было бы неплохо… Сейчас работы мало…

— Мы ищем сокровище.

Это сообщение не потрясло Пилото.

— Сокровище, — повторил он безразличным тоном.

— Вот именно. Старинные изумруды. Стоят чертову уйму денег.

Пилото кивнул, словно соглашаясь, что старинные изумруды, разумеется, и должны стоить чертову уйму денег, но не об этом он сейчас думает. Потом он оставил штурвал ровно на столько времени, сколько потребовалось, чтобы снять висевший на нактоузе мех, закинуть голову назад и сделать большой глоток. Вытерев рот тыльной стороной ладони, он передал мех Кою и снова взялся за штурвал.

— Напомни мне как-нибудь чтобы я рассказал тебе все истории про сокровища, которые я слышал за свою жизнь.

Кой пил так же, как Пилото, держа мех выше головы и стараясь, чтобы вино не пролилось, хотя их и качало. Он узнал вкус. Картахенский клерет, свежий и ароматный.

— Это не совсем уж не правдоподобная история, — сказал он, сделав последний глоток. — По-моему, мы действительно можем найти этот затонувший корабль.

— Когда он затонул?

— Двести пятьдесят лет тому назад. — Он заткнул мех и повесил его на место. — Залив Масаррон. Глубина — небольшая.

Пилото скептически покачал головой.

— Ничего там уже не осталось. Рыбаки только и делают, что тралят дно, да и песком уже все занесло…

Если там и можно было что найти, так его уже давно подняли или оно пропало.

— Ты, Пилото, маловер. Как и твои коллеги с Тивериадского озера. Пока они не увидели, что Он пошел по воде, как посуху, они Его всерьез не принимали.

— Мне трудно представить тебя шествующим по водам.

— Еще бы. Я и сам не представляю. И ее — тоже.

Они обернулись поглядеть на нее. Танжер, по-прежнему не шевелясь, стояла у кормы черным силуэтом в свете береговых огней. Пилото вынул из кармана куртки сигарету, взял в рот, но не прикурил.

— Кроме того, — сказал он совсем некстати, — я старею.

А может быть, подумал Кой, очень даже кстати.

И Пилото, и «Карпанта» старели также, как та шхуна, которая гнила в барселонском порту, или как те большие корабли на Кладбище безымянных кораблей, которые ржавели под дождем и солнцем, их разъедала соль, облизывали волны на грязном песке.

Как гнил сам Кой, выброшенный на сушу с подводной скалы в Индийском океане, не обозначенной на морских картах; а ведь тот же Пилото — или не тот же? — сказал ему двадцать с чем-то лет тому назад, что мужчинам и кораблям пристало всегда находиться в открытом море и там принять достойную кончину.

— Не знаю, — сказал Кой искренне. — Я правда не знаю. Вполне возможно, что мы останемся с носом. И ты, и я. А может, даже и она.

Как бы соглашаясь с тем, что такой вывод представляется наиболее логичным, Пилото медленно наклонил голову. Потом вынул из кармана зажигалку, крутанул колесико, фитиль загорелся, и он поднес его к сигарете.

— Но ведь дело не в деньгах? — едва слышно сказал он. — Во всяком случае, для тебя.

Кой вдыхал аромат табака, смешанный с острым запахом затушенного фитиля, и ветер, начавший за мысом Европа свежеть, быстро уносил этот запах на запад.

— Ей нужна… — Он вдруг замолк, чувствуя, что становится смешон. — В общем, помощь в этом случае может потребоваться реальная.

Пилото глубоко затянулся.

— Во всяком случае, тебе она нужна.

В нактоузе стрелка компаса показывала 70°. Пилото нажал кнопку на авторулевом, задавая курс.

— Я таких женщин знал, — прибавил он. — Хм.

И не одну.

— Таких женщин… Каких? Ничего ты, Пилото, про нее не знаешь. Я и сам не много знаю.

Пилото не ответил. Он отпустил штурвал и проверял, как парусник идет по приборам. Палуба под ногами у них слегка дрожала — работала система автоматической навигации.

— Она плохая, Пилото. Плохая — до мозга костей.

Хозяин «Карпанты» пожал плечами и сел на банку, чтобы курить в затишке, а не на ветру, который все заметнее свежел. Он поглядел на темный силуэт на корме.

— Все равно она замерзнет в одном свитере.

— Уж она-то сообразит одеться.

Пилото молча курил. Кой стоял, опершись о нактоуз, немного расставив ноги и засунув руки в карманы. Палуба стала влажной от ночной росы, она проникала сквозь незашитые дыры в тужурке, хотя Кой и поднял воротник и отвернул лацканы. Несмотря на это, он наслаждался привычным ощущением качающейся палубы под ногами и жалел только о том, что шли они в левентик, то есть ветер дул прямо в нос, и паруса ставить было нельзя. А при поставленных парусах и качка бы меньше чувствовалась, и мотор бы не урчал так настырно.

— Плохих женщин не бывает, — вдруг сказал Пилото. — Как и плохих кораблей. Это мужчины делают их плохими.

Кой ничего не ответил, и Пилото снова умолк.

По левому борту со стороны берега к ним быстро приближался зеленый огонек. Когда маяк вновь зажегся, Кой узнал длинный приземистый силуэт турбовинтового катера «HJ» береговой таможенной службы. Их база находилась в Альхесирасе, и это был обычный патруль — искали гашиш из Марокко и контрабандистов с Пеньон.

— Чего ты от нее хочешь?

— Хочу пересчитать все ее веснушки. Ты заметил? У нее их тысячи, и я хочу пересчитать их по одной, проводя по ним пальцем, как по морской карте, хочу прокладывать курс во все стороны света, бросать якорь на стоянках… Понимаешь?

— Понимаю. Ты хочешь, чтобы она была твоя.

Луч прожектора с таможенного катера поискал название «Карпанты», порт приписки и регистрационный номер, написанный на борту. Танжер с кормы спросила, что это означает, и Кой ей объяснил.

— Сволочи, — прошептал ослепленный прожектором Пилото, приставляя ко лбу ладонь козырьком.

Вообще-то Пилото никогда не ругался, Кой всего несколько раз слышал, как он бранится. Он был воспитан в правилах достойной бедности, но таможенников не выносил. Он слишком долго играл с ними в «кошки-мышки», еще с тех давних времен, когда на «Санта Лусии», весельном шлюпе всего с одним латинским парусом, подавал фонарем сигналы под прикрытием острова Эскомбрерас проходящим торговым кораблям, откуда ему сбрасывали пачки светлого табака. Часть шла ему, часть — жандармам на пирсе, львиная доля — нанимателям, которые никогда и ничем не рисковали. Пилото мог бы разбогатеть на табаке, если бы работал от себя, но он всегда довольствовался тем, на что можно купить жене новое платье к Вербному воскресенью или раз-другой вытащить ее из кухни и сводить поесть жаренной на решетке рыбы в каком-нибудь портовом трактире.

Бывало, конечно, и такое, что под нажимом друзей-приятелей или от избытка сил, которые надо было выплеснуть во что бы то ни стало, деньги, заработанные за целую ночь рискованного и тяжелого труда, сгорали за несколько часов — музыка, выпивка, продажные покладистые бабы — в барах Молинете, никогда не пользовавшихся хорошей репутацией.

— Не в этом дело, Пилото. — Кой все еще смотрел на Танжер, которая стояла на корме, освещенная огнями таможенного катера. — Во всяком случае, не только в этом.

— Конечно, в этом. И пока этого не будет, у тебя в голове не прояснится. Если, конечно, тебе это вообще удастся.

— Она сильная, могу поклясться.

— Все они сильные. Послушай, что я тебе скажу.

Стоит мне приболеть, жена ведет меня к врачу. «Посиди здесь, Педро, доктор сейчас придет»… Ну, ты ее знаешь. А ведь сама может загибаться от боли, но словечка не скажет. Есть такие женщины, что будь они телками, они рожали бы только бычков для корриды.

— Тут не только это. Знаешь, я видел ее старую фотографию… и помятый серебряный кубок. А еще собака лизала мне руку а потом ее убили.

Пилото вынул сигарету изо рта и щелкнул языком.

— Этого в вахтенный журнал не занесешь, — сказал он. — а все, что туда не занесешь, надо оставлять на берегу. Иначе гибнут и корабли, и люди.

Невдалеке от них таможенный катер делал поворот. Вместо зеленого бортового огня показался белый кормовой, а потом и красный. Закончив маневр, катер погасил прожектор, чтобы продолжить охоту, не привлекая к себе внимания. И теперь это было обычное судно, быстро продвигающееся на запад, в направлении Пунта-Карнеро.

«Карпанта» дала сильный крен, и Танжер появилась в кокпите. Из-за качки она шла очень неловко, словно малый ребенок, хватаясь за все, что попадется под руку, чтобы удержать равновесие. Проходя рядом с ними, она оперлась о плечо Коя, и он подумал, а не укачало ли ее. По какой-то странной причине эта мысль его ужасно веселила.

— Я замерзла, — сказала Танжер.

— Внизу есть куртка, можете взять, — предложил ей Пилото.

— Спасибо.

Они смотрели, как Танжер спускается в люк. Пилото продолжал молча курить. Он глядел на Коя, но не сказал ни слова, а потом все-таки заговорил, причем так, словно возобновил прерванную беседу:

— Ты всегда слишком много читал… Это еще никого до добра не доводило.

X

Берег корсаров

Жизнь от смерти отделяют два-три дюйма, ибо такова толщина корабельной доски.

Гарсиа де Полосное «Наставление по мореходству»

Восточный ветер перед рассветом перешел на берег, но как только солнце поднялось над горизонтом, переменил направление и стал встречным. Он был не слишком свежий, всего десять — двенадцать узлов, но этого хватило, чтобы волна стала настоящей короткой и крутой средиземноморской волной. И так, при килевой качке, с урчащим мотором, с заливаемым иногда волной ветровым стеклом кокпита, «Карпанта» обошла Малагу с юга, вышла на параллель 36°30′ и направилась прямо на ост.

Поначалу было незаметно, что качка действует на Танжер. Кой видел, как неподвижно она сидит в темноте на сиденье, принайтовленном на полуюте; она полностью утонула в бушлате Пилото, а поднятый воротник и отвороты наполовину закрывали ей лицо. Вскоре после полуночи, когда качка стала усиливаться, он отнес ей самонадувной спасательный жилет и спасательный пояс, карабин которого он собственноручно защелкнул на леере. Он спросил ее, как она себя чувствует, она ответила: прекрасно, спасибо, и он про себя ухмыльнулся, так как совсем недавно, когда он спускался за жилетами и поясами, он видел вскрытую пачку биодрамина на койке, которую ей отвел Пилото. Как бы то ни было, но, видимо, сидеть ей здесь, на ночном ветру, было лучше, чем лежать в каюте. Даже если ты чувствуешь себя прекрасно, сказал Кой, я бы на твоем месте пересел на другой борт, подальше от выхлопных газов. Танжер ответила, что ей хорошо и здесь. Он пожал плечами, вернулся в кокпит; она еще минут десять держалась, но потом все-таки пересела.

В четыре утра на вахту заступил Пилото, а Кой пошел поспать. В своей узкой кормовой каюте, где едва помещалась койка и шкафчик, он лег как был, одетый, на спальный мешок, и через несколько минут уже спал, провалившись в забытье без снов, в котором тенями проплывали корпуса затонувших кораблей в фантасмагорической зеленоватой тьме.

Разбудил его солнечный луч, проникший в иллюминатор и покачивающийся в одном ритме с «Карпантой». Он сел на койке, потер шею и подбитый глаз, оцарапав руку о двухдневную щетину. Пора бы уж и побриться, сказал он себе. Он прошел по узкому коридорчику к душевой и по дороге заглянул в другую кормовую каюту, в которой и дверь, и иллюминатор были открыты, чтобы устроить сквозняк. Танжер спала на животе, не сняв жилета и спасательного пояса. Лица было не видно, его закрывали растрепанные светлые волосы. Ноги в теннисных туфлях свешивались с койки. Опершись о косяк, Кой послушал, как она дышит — иногда неровно, иногда с тихим стоном. Потом пошел бриться. С глазом все было не так уж плохо, челюсть болела сильно, но только когда он зевал. Несмотря ни на что, думал он, утешая себя, свидание на смотровой площадке кончилось лучше, чем могло бы. Эта мысль ему понравилась, он включил воду, помылся, потом в микроволновке подогрел кофе; одну чашку, стараясь, чтобы не пролилось ни капли, выпил сам, вторую понес наверх, для Пилото. Высунувшись из люка, Кой увидел его голову — вязаная шапка и седая борода на бронзовом лице. На траверзе по левому борту угадывался андалусский берег, примерно в двух милях.

— Стоило тебе уйти спать, она траванула через борт, — сообщил Пилото, забирая у Коя чашку с горячим кофе. — Ее вывернуло до самого жвака-галса.

Ишь гордая, подумал Кой. Он очень жалел, что не видел этого зрелища: высокомерная царица морская, дна морского владычица, перегибается через борт, и ее выворачивает. Блеск.

— Не могу поверить.

Но было ясно, что он верит. Пилото задумчиво смотрел на него.

— Она будто только и ждала, чтобы ты убрался отсюда…

— В этом можешь не сомневаться.

— Но она ни разу не пожаловалась. Когда я подошел и спросил, не могу ли чем помочь, она послала меня к черту. Потом, немного придя в себя, отправилась спать, белая, как привидение.

Пилото отпил немного кофе и прищелкнул языком, как всегда, когда приходил к какому-то выводу.

— Не знаю, почему ты улыбаешься, — сказал он. — Девочка-то с характером.

— Даже слишком. — Кой горько усмехнулся. — Даже слишком.

— Но я ведь видел, как она из последних сил добиралась до подветренного борта… И не спешила. Шла медленно, боялась сделать резкое движение.

А когда потом проходила мимо меня, я видел: она белая, как стенка, но пороху хватило пожелать мне спокойной ночи.

После этого Пилото некоторое время молчал.

Вероятно, размышлял.

— Ты и правда уверен в том, что делаешь?

И протянул Кою чашку, предлагая допить кофе.

Кой отхлебнул один глоток и вернул чашку Пилото.

— Я уверен только в тебе.

Пилото почесал затылок под шапкой и через минуту кивнул. Не похоже было, что он удовлетворен ответом. Он прищурился, глядя на трудно различимую землю, которая едва темнела в густом тумане на севере.

Парусники им встречались редко. Туристический сезон на Коста-дель-Соль еще не начался, и в поле их зрения находились только два спортивных судна, одномачтовый француз, а потом и голландский кеч, которые шли в сторону Гибралтарского пролива.

К вечеру на траверзе города Мотриль противоположным курсом в полукабельтове от них прошла шхуна с английским флагом на бизань-мачте. Остальные были рыбаки, занятые ловом, и из-за них «Карпанте» то и дело приходилось маневрировать.

Правила предупреждения столкновений предписывают любому кораблю держаться как можно дальше от рыболовецких судов, занятых ловом, и потому во время своих вахт — Пилото и Кой сменяли друг друга каждые четыре часа — Кою приходилось выключать авторулевого и браться за штурвал, чтобы не зацепить сеть или трал. Он это делал только потому, что так положено; рыбаков он недолюбливал, поскольку из-за них многие часы на мостике провел в состоянии полной неуверенности, когда по ночам испещрившие горизонт суденышки засоряли экран радара или когда они толпились на стоянках, особенно во время дождя и тумана. А еще он считал их мрачными эгоистами, которые без зазрения совести опустошают любой доступный им участок моря. Существование, исполненное опасностей и тяжкого труда, делало их угрюмыми, они жили со дня на день, уничтожая один вид рыбы за другим, не заботясь о будущем, которое не простиралось для них дальше завтрашнего дня. Самыми бессовестными среди них были японцы — при явном соучастии испанских дельцов и подозрительном попустительстве государственных органов, регулирующих рыбную ловлю, они уничтожали в Средиземном море красного тунца с помощью сверхсовременных гидролокаторов бокового обзора и малой авиации. Хотя, конечно, не только рыбаки были виноваты. Он видел задохнувшихся китов, которые погибали от того, что втягивали в себя вместе с водой полиэтиленовые пакеты, он видел, как целые стада дельфинов, обезумев от загрязнения моря, выбрасывались на берег, а дети и волонтеры, плача, пытались их вытолкнуть обратно в то море, в которое они не желали возвращаться.

Целый день они лавировали между рыбацкими суденышками, действия которых были совершенно непредсказуемы, на полном ходу они могли сделать правый или левый поворот, выбрасывая или поднимая сети. Кой с профессиональным спокойствием маневрировал, хотя при этом думал, что на мостике большого теплохода, в открытом море или в водах тех стран, которые не слишком следят за судоходством, моряки действовали бы с меньшей оглядкой.

Парусники и рыболовецкие суда теоретически пользуются преимущественным правом, но в реальной жизни им лучше держаться как можно дальше от мощных теплоходов, идущих на полном ходу под каким придется флагом да еще с экипажем, сокращенным арматором до минимума из соображений экономии и состоящим из индийцев, филиппинцев и украинцев, которыми командуют случайные офицеры; курс выбирается кратчайший ради экономии времени и топлива, на мостике вахта минимальная, особенно по ночам — машины без присмотра, вахтенный офицер клюет носом и практически полностью полагается на приборы. И если уж днем редко кто меняет ход и галс, то по ночам такой корабль превращается в смертельную угрозу для любого маломерного судна, которое попадается ему на пути, вне зависимости от того, что предписывается международными правилами предотвращения столкновений. Если такой теплоход на скорости в двадцать узлов, что означает двадцать морских миль в час, вдруг появляется из-за горизонта, он может за десять минут накрыть любое маленькое суденышко. Однажды, на переходе от Дакара до Тенерифе, сухогруз водоизмещением 7000 тонн, на котором Кой служил вторым помощником, налетел на рыбака. Было пять минут пятого, Кой только что сдал вахту на мостике «Гавайан Пайлот» и спускался по трапу в свою каюту, когда услышал с правого борта такой звук, будто что-то треснуло от носа до кормы. Он перегнулся через борт как раз вовремя, чтобы увидеть черную тень тонувших в кильватере обломков и свет фонаря, не сильнее, чем от слабенькой лампочки, который бешено плясал на воде, а потом пропал. Он быстро поднялся на мостик, где первый помощник спокойно смотрел на репитер гироскопа. Кажется, мы потопили рыбака, сказал Кой. Первый помощник, грустный и флегматичный индус по имени Гужрат, только молча посмотрел на него. Во время твоей или моей вахты, спросил он наконец. Кой ответил, что в четыре ноль пять слышал треск и видел огонь, который сразу же погас. Первый снова задумчиво посмотрел на него и вышел глянуть за корму, потом бросил взгляд на экран радара, который ничего особенного не показывал. Во время моей вахты не случилось никаких чрезвычайных происшествий, подвел он итог и отвернулся к гироскопу Позже, когда первый помощник донес соображения Коя до капитана — высокомерного англичанина, который писал судовые роли отдельно на британских подданных и отдельно на всех прочих, в том числе и офицеров, — тот счел, что не произошло ничего такого, что следовало бы записать в вахтенный журнал. Мы тут в открытом море, сказал он. Зачем усложнять себе жизнь.

В десять вечера они достигли 5° западной долготы по Гринвичу. Танжер только изредка поднималась на палубу, и то, как сомнамбула, практически все время она проводила в своей каюте, и Кой, проходя мимо, пару раз видел, как она спит, и замечал, что содержимое пачки биодрамина быстро сокращается. Когда же Танжер не спала, она сидела на корме, неподвижно, в полном молчании, повернувшись лицом к берегу, который проплывал с левого борта. Она едва прикоснулась к еде, которую приготовил Пилото, но согласилась съесть еще немного, когда он сказал ей, что это будет хорошо для желудка. Она ушла спать сразу же, как стемнело, и мужчины в кокпите вдвоем наблюдали, как зажигаются звезды. Всю ночь дул встречный ветер, они шли на моторе. Поэтому они вошли в порт Альмеримар в шесть утра следующего дня, намереваясь пополнить запасы бензина, провизии и немного отдохнуть.

Швартовы они отдали в два часа дня при вполне благоприятном ветре — дул свежий зюйд-зюйд-ост, и, миновав бакен у Пунта-Энтинас, выключили мотор, поставили сначала грот, потом и фок, и шли бейдевинд на вполне приличной скорости. Качало уже меньше, и Танжер чувствовала себя вполне сносно.

В Альмеримаре, когда они стояли, пришвартовавшись рядом со старым рыбацким судном с Балтики, которое экологи превратили в исследовательское и использовали для слежения за китами в море Альборан, она помогала Пилото драить палубу. Казалось, она нашла с ним общий язык, и он относился к ней внимательно и уважительно. Пообедав в морском клубе, они пили кофе в рыбацком баре, и там Танжер стала рассказывать ему все перипетии последнего дня «Деи Глории», которая шла почти тем же курсом, что и они. Пилото заинтересовался мореходными характеристиками «Деи Глории», и она отвечала на все его вопросы с самоуверенностью отличницы.

Умная девочка, шепотом сказал Пилото Кою, когда они возвращались в порт, нагруженные пакетами с едой и бутылками воды. Кой, который смотрел, как она, неся в обеих руках пакеты из супермаркета, идет перед ними по пирсу — в джинсах, майке и спортивных тапочках, тонкая в талии, с растрепанными ветром волосами, — молча кивнул. Может, слишком умная, чуть не сорвалось у него с языка. Но не сорвалось.

Больше морской болезнью она не страдала.

Солнце клонилось к западу, прямо за кормой, и «Карпанта» на всех парусах шла галфвинд, так как ветер перешел на южный, мимо залива Адра со скоростью четыре узла. Подбитый глаз у Коя открылся, и он исполнял роль впередсмотрящего, в кокпите Пилото своими привычными к починке парусов и сетей руками зашивал разорванный в Гибралтаре пиджак Коя, причем не делал ни одного неверного стежка, хотя «Карпанту» и качало. Танжер высунулась из люка и спросила, где они находятся, и Кой ей сказал координаты. Вскоре она поднялась по трапу с морской картой в руках и села рядом с ними. В рубке она развернула ее, и Кой увидел, что это карта № 774 Британского адмиралтейства — от Мотриля до Картахены, включая остров Альборан. На больших расстояниях английские более крупномасштабные карты были удобнее, чем испанские.

— Именно здесь и примерно в это же время на «Деи Глории» заметили корсара, — рассказывала Танжер. — Он шел в кильватере у бригантины, постепенно догоняя ее. Мало ли что это могло быть за судно, но капитан Элескано никому не доверял, ему показалось подозрительным, что шебека стала догонять его, когда они уже прошли Альмерию и дальше по побережью бригантине нигде не удалось бы найти помощи. И он приказал добавить парусов и постоянно следить за шебекой.

Танжер указала на карте примерные координаты «Деи Глории» в тот момент: восемь — десять миль на юго-запад от мыса Гата. Кой легко вообразил эту картину: все сгрудились на корме, капитан, стоя на мостике, в подзорную трубу изучает преследователя, падре Эскобар и падре Толоса смотрят встревоженно, а где-то в каюте заперта на ключ шкатулка с изумрудами. И вдруг капитан приказывает добавить еще парусов, матросы полетели по вантам, фок, перед тем, как наполниться ветром, заполоскался на бушприте; бригантина, почувствовав увеличение площади парусов, раза два дала сильный крен. По воде ровной линией тянется пенный след, и на нем, ближе к горизонту, — белые паруса шебеки «Черги», которая начала преследование в открытую.

— До темноты оставалось мало времени. — Танжер посмотрела на солнце, которое все ниже склонялось к корме «Карпанты». — Примерно как сейчас.

И ветер был южный, а потом перешел на юго-западный.

— Именно это сейчас и происходит, — сказал Пилото, который уже покончил с тужуркой и смотрел на море с барашками и на небо. — Ветер еще перейдет на пару румбов до того, как стемнеет, и за мысом сильно посвежеет.

— Прекрасно, — обрадовалась Танжер.

Ее темно-синие глаза оторвались от карты и с надеждой смотрели на паруса и на море. Кой заметил, что ноздри у нее раздувались и дышала она глубоко, словно видела перед собой паруса «Деи Глории».

— По донесению юнги, — продолжала Танжер, — капитан Элескано колебался, перед тем как отдать приказ поднять все паруса. Бригантину сильно потрепало во время шторма в Атлантике, и верхние мачты были ненадежны.

— Ты имеешь в виду стеньги, — уточнил Кой. — Это называется стеньги. И если, как ты говоришь, они были повреждены, то от лишних парусов они могли сломаться… Если бригантина шла галфвинд, как мы, то она, скорее всего, подняла фок, грот, бизань и нижние стаксели, может быть, даже грот — и фок-марсели, а брамсели ставить не стали, чтобы не рисковать… Во всяком случае, до поры до времени.

Танжер кивнула. Она смотрела за корму, словно видела в кильватере корсара.

— Она, наверное, просто летела. «Деи Глория» была быстроходным судном.

Поглядел назад и Кой.

— Шебека — тоже, судя по всему.

Теперь он перенесся в воображении на палубу корсара. Судя по тому, что рассказывал об этом судне Лусио Гамбоа в Кадисе, «Черги» шла в это время на всех парусах: огромный кливер, закрепленный на бушприте, на грот-мачте — все паруса, на бизань-мачте — бизань и контр-бизань; шебека рассекает волны своим длинным узким корпусом, специально созданным для плавания в Средиземном море, ее орудийные порты закрыты, но орудийная прислуга наготове, этот чертов англичанин, большой сукин сын, капитан Слайн стоит на носу и не сводит глаз с добычи. Погоня обещала быть долгой, бригантина ведь тоже быстроходное судно, и экипажу придется набраться терпения, так как догнать «Деи Глорию», если у нее, конечно, не случится какой-нибудь поломки, они могли не раньше рассвета. Кой постарался представить их себе: отребье, все самое страшное, что есть в портах. Мальтийцы, гибралтарцы, испанцы, североафриканцы. Такие, как они, опасны всюду — в родном доме, в борделе, в кабаке. Корсары и каперы промышляли вроде бы законно, так как имели патенты своих стран на то, чтобы грабить и топить торговые корабли противника, что — конечно, чисто теоретически — должно было спасти их от веревки в случае, если бы они оказались в руках врага.

Буйная, жестокая порода, отчаянные люди, терять им нечего, зато приобрести они могли все под командой своих бессовестных капитанов, которые действовали по патентам мавританских царьков и его британского величества — уж как придется — и имели сообщников во всех портах, где за деньги приобретается что угодно. В Испании тоже были такие — уволенные из Военно-морского флота офицеры, лишенные звания, впавшие в немилость, авантюристы, гонявшиеся за богатством не по земле, а по морям, готовые поступить на службу к любому, кто их возьмет; зачастую это были торговые компании, которые снаряжали корсарские суда, а добытые таким образом товары они преспокойно продавали на бирже. В те времена, подумал Кой с сарказмом, обесчещенный и безработный моряк — такой, как он сам, например, — должен бы кончить именно так.

Хотя море непредсказуемо, но два с половиной века назад он мог бы очутиться в этих же самых водах, в виду мыса Гата, и на шебеке, и на палубе преследуемой бригантины, на всех парусах уходившей от погони.

— Мы никогда не узнаем, была то случайность или нет, — сказала Танжер.

Она задумчиво смотрела на море. То ли корсар вышел в море на авось, в надежде на случайную добычу, то ли им руководила какая-то недобрая воля из Мадрида, откуда последовал приказ перехватить «Деи Глорию», сорвать интригу иезуитов и захватить изумруды. Вполне возможно, что в тайном кабинете кто-то вел двойную игру. Но это, вероятно, одна из тех загадок, которая никогда не будет решена.

— Возможно, шебека шла за ней от самого Гибралтара, — провел Кой пальцем по карте горизонтальную линию.

— Или ждала где-нибудь в засаде, — подхватила она. — В течение нескольких веков в этих местах корсары крутились постоянно… Они подходили к самому берегу, вставали в укромных местах, укрываясь от ветра, запасались водой, ну и конечно, подкарауливали добычу. Вот посмотрите, — она показала пальцем точку между Пунта-де-лос-Фрайлес и Пунта-де-ла-Полакра. — Вот эта бухта, которая сейчас называется Эскульос, еще в начале девятнадцатого века называлась бухтой Предводителя Магомета, а предводителем в те времена назывался и капитан на мавританских кораблях… А вот еще поглядите — остров Мавра. Именно поэтому все населенные пункты строились либо на высотах, либо подальше от берега — чтобы обезопасить себя от пиратских набегов.

Стой же целью строились сторожевые башни, с которых подавались сигналы всей округе.

Солнце, опускавшееся все ниже, бросало красноватые отсветы на ее веснушчатое лицо. От ветра карта хлопала в у нее руках. Она смотрела на близкий берег с такой сосредоточенностью и жадностью, словно ландшафт открывал ей тайны древности.

— В тот день, третьего февраля, наверняка ничто не встревожило капитана Элескано. Он-то уж знал все опасности, которые его подстерегают. Поэтому корсар не мог застигнуть его врасплох и погоня была долгой. — Она повела пальцем по карте вверх. — Погоня длилась всю ночь, при том что ветер был попутный, но корсар смог подойти к бригантине, только когда у нее сломалась фок-мачта из-за того, что капитан решил поднять побольше парусов.

— Понятно, — сказал Кой, — в конце концов он решился поставить брамсели. Если он пошел на это, когда рангоут был у него поврежден, значит, корсар уже совсем нагонял его. Безнадежный, по-моему, маневр. — Кой посмотрел на Пилото, как бы советуясь с ним.

— Наверное, он хотел дойти хотя бы до Картахены, — ответил тот.

Кой с любопытством посмотрел на друга. Обычно флегматичный, Пилото вдруг, казалось, загорелся интересом. Словно и на него, изумленно думал Кой, оказывала влияние общая атмосфера. Танжер действовала на них, завораживая близкой к разгадке тайной, и все они постепенно становились членами экипажа того призрачного корабля, погруженного в зеленоватый сумрак. Прибитый к сгнившей мачте золотой дублон капитана Ахава сиял для всех.

— Конечно, — ответил Кой. — Но он не дошел.

— А зачем он вступил в бой, почему не сдался?

Как всегда, у Танжер был наготове ответ:

— Если корсары были берберами, то пленников ожидала известная участь — рабство. А если они были англичане… Между Англией и Испанией был тогда недолгий мир, и это усугубляло положение экипажа «Деи Глории». Если мир, значит, нападение было незаконным, а в таких случаях свидетелей обычно ликвидировали. А потом, были же еще изумруды…

Нет ничего удивительного в том, что капитан Элескано и его люди сражались до конца.

Держа мех с вином в руке, Пилото изучал карту.

Он сделал глоток и прищелкнул языком.

— Таких моряков больше нет, — сказал он.

Кой был с ним согласен. Мало того что вообще море сурово и безжалостно, мало того что вообще жизнь на борту корабля тяжела, ко всему этому прибавлялись опасности войны, артиллерийского обстрела, абордажа. Шторм и так страшен, а если еще и сражение… Он вспоминал свою практику в мореходном училище на паруснике «Эстрелья дель Сур», и его охватывал озноб от одной только мысли, что он взбирается по мокрым вантам, чтобы взять рифы, а вокруг него свистят пули, проносятся пушечные ядра, риф-сезни рвутся, летят щепки.

— Мужчин таких больше нет, — прошептала Танжер.

Она смотрела на море и на наполненные ветром паруса «Карпанты», и по голосу ее ясно было, что она тоскует по тому, чего никогда не знала: по тайне, спрятанной в старинных книгах и не менее старых картах, по морям, где можно ходить на всех парусах и где на глубине лежат останки никем еще не открытых затонувших кораблей, по изумрудам, лежащим на дне морском, по мечтам, которые воплощаются в реальность. Ветер задувал волосы ей на лицо, и на нем сияли темно-синие глаза, видевшие, казалось, только накренившуюся палубу, блеск морской воды, пену в кильватере — погоню, представлявшуюся ей столь драматической, в которую, кроме того, втягивались еще двое — моряк, лишенный моря, и моряк, лишенный мечтаний. И Кой вдруг понял, что Танжер Сото хотела бы оказаться на одном из двух кораблей в тот далекий вечер 3 февраля 1767 года. Он не был уверен, что знает, на каком именно — на преследователе или на преследуемом. Хотя, возможно, ей это было все равно.

Как и предсказывал Пилото, ветер к вечеру стал попутный, и теперь они шли фордевинд, а когда обогнули мыс Гата — в сумерках, солнце уже зашло за линию горизонта, — проблески маяка кусками выхватывали скалистую береговую линию. Они взяли грота-рифы и шли на норд-ост, поставили фок, закрепив его теперь к бакборту. Прежде чем совсем стемнело, Кой и Пилото подготовили все для ночного плавания: натянули леера вдоль бортов, а самонадувные жилеты с поясами и карабинами, бинокли, фонари и белые ракеты положили так, чтобы все было под рукой в случае необходимости. Потом Пилото наскоро приготовил ужин, в основном из фруктов, включил радар, зажег свет в нактоузе и сигнальные огни, свидетельствующие о том, что они идут под парусами, и пошел спать, оставив Коя на вахте.

Танжер осталась с ним. Она стояла, засунув руки в карманы бушлата и подняв воротник, и смотрела на редкие огни, светившиеся далеко на альмерийском побережье, очертания которого были видны на фоне еще не погасшего на западе неба.

Она удивилась, почему так мало огней, и Кой сказал, что этот район, от мыса Гата до мыса Палое, — единственное место испанского Средиземноморья, не пораженное проказой туристического бизнеса. Горы, каменистый берег да малое число автомобильных дорог сотворили это чудо — почти нетронутое цивилизацией побережье. Пока, во всяком случае.

С другой стороны, по правому борту, маленькие пятнышки света выдавали присутствие теплоходов, следовавших параллельным курсом, но гораздо мористее. Они находились на достаточно большом расстоянии от «Карпанты», но Кой старался не терять их из виду, и время от времени определял в уме их координаты: постоянный пеленг при сокращении расстояния означает неизбежное столкновение, как гласит старинная моряцкая мудрость. Он склонился над нактоузом: «Карпанта» шла курсом сорок градусов и делала четыре узла. Ветер был благоприятный, вода за кормой журчала, и парусник скользил по морской глади под темным куполом неба, на котором уже появились звезды. Неизменный часовой норда, Полярная звезда, стояла точно над левым бортом. Танжер проследила его взгляд.

— Сколько звезд ты знаешь? — спросила она.

Кой пожал плечами. Тридцать — сорок, сказал он, те, что нужны для дела. Вот это — главная звезда, Полярная. Левее — Большая Медведица, похожа на закрученную комету, а чуть выше — Цефей. Созвездие в виде буквы W — это Кассиопея.

— А как ты их находишь, среди такого-то множества?

— В разное время года в определенный час одни созвездия виднее, чем другие… Если взять за исходную точку Полярную звезду и проводить от нее воображаемые линии и треугольники, можно определить основные созвездия.

Танжер с интересом смотрела в небо. Красноватый свет из люка едва освещал ее лицо. В глазах у нее отражались звезды, и Кой вспомнил песенку времен своей юности:

Я учил любовь мою

Песенке про звезды.

Он улыбнулся в темноте. Кто бы мог сказать, двадцать-то с лишним лет назад!

— Если построишь треугольник, взяв две нижние звезды Большой Медведицы и Полярную звезду, одна из его вершин — видишь? — будет указывать на Капеллу, альфу Возничего. Вон там, над горизонтом…

Сейчас она едва видна, но потом поднимется выше, поскольку звезды вращаются с востока на запад вокруг Полярной звезды.

— А что это за горка из звезд? Словно виноградная гроздь…

— Это Плеяды. Когда они поднимутся выше, будут гораздо ярче.

Она тихо-тихо повторила: «Плеяды», и долго не отводила глаз от этого созвездия. От звездных точечек в зрачках она становилась на удивление юной.

Фотография в рамочке, помятый серебряный кубок возникли в его памяти под аккомпанемент старой песенки:

Имя звездочек назвать

Милая просила.

— А вот эта, яркая, — Андромеда, — показал он ей. — Она рядом с квадратом, который образует созвездие Пегас. Древние астрономы видели в нем крылатую лошадь, изображенную сзади… А вот здесь, смотри внимательнее, чуть правее, Туманность Андромеды… Видишь?

— Да… Вижу.

В ее голосе слышалось возбуждение — она открывала нечто новое для себя. Что-то бесполезное, неожиданное и прекрасное.

Нет, той ночи не забыть,

Когда моя милая

Сотни, тысячи имен звездам подарила.

Кой напевал очень тихо, почти про себя. Парусник, покачивающийся на волнах, сгущающаяся темнота ночи, близость Танжер погружали Коя в состояние, весьма похожее на счастье. Человек выходит в море, думал он, чтобы пережить подобные моменты.

Он протянул ей бинокль, и Танжер рассматривала небо, Плеяды, Туманность Андромеды, отыскивая светящиеся точки, которые он ей показывал.

— Ориона пока еще не видно. Это мое любимое созвездие… Орион — это охотник, у него есть щит, пояс, ножны меча. На одном плече у него Бетельгейзе, на другом — Беллатрикс, а нога называется Ригель.

— А почему оно твое любимое?

— Самое красивое, наверное. Красивее, чем Млечный Путь. И однажды оно спасло мне жизнь.

— Вот как. Расскажи.

— Да тут почти нечего рассказывать. Мне было лет тринадцать — четырнадцать, я отправился в море ловить рыбу на лодчонке с парусом. Поднялся шторм, и ночь меня застала в море. Компаса у меня не было, я не мог определить направление… Вдруг я увидел просвет в тучах и узнал созвездие Орион.

Я взял курс и добрался до порта.

Танжер немного помолчала. Наверное, представляет себе меня в тринадцать лет. Ребенок, затерявшийся в волнах, высматривающий в небе знакомые звезды.

— Охотник Орион, Пегас… — Она обежала взглядом небо. — Ты и правда видишь все эти фигуры?

— Конечно. Это очень легко, когда смотришь на звезды много лет подряд… Да все равно, скоро они напрасно будут сиять над морем — не они уже указывают людям путь в море.

— Это плохо?

— Не знаю, плохо или нет. Просто грустно.

Очень далеко, впереди по курсу, со штирборта виднелся огонь, который то появлялся, то исчезал в тени паруса. Кой внимательно на него посмотрел.

Скорее всего, это было рыбацкое судно или теплоход, он шел совсем близко к берегу. Танжер разглядывала звездное небо, а он немного подумал об огнях — белых, красных, зеленых, синих, да и вообще любого цвета. Человек, далекий от моря, даже вообразить себе не может, что они значат для моряка. Это предельно выразительный язык, которым говорят о смертельной опасности, о вероятной угрозе, о надежде. В этом языке — поиски и обретения тяжкими ночами, среди высоких штормовых волн, в мертвом дрейфе, когда бинокль просто прирастает к лицу, а глаза напрягаются в надежде обнаружить маяк или бакен среди тысяч ненавистных, дурацких, никчемных огней берега. Существуют огни-друзья, огни-убийцы и даже огни, которые вызывают угрызения совести. У Коя был такой случай, он служил вторым помощником на танкере «Палестина», и они делали рейс из Сингапура в Персидский залив. Как-то ночью, в три часа, ему показалось, что он видел — очень далеко — две красные ракеты. Твердой уверенности в том, что он заметил просьбу о помощи, у него не было, и он разбудил капитана. Капитан, полуодетый, сонный, поднялся на мостик, осмотрелся.

Больше ракет не было, и капитан, бездушный служака родом из Гипускоа, счел неразумным менять курс, и так, сказал он, они уже потеряли много времени с того момента, когда миновали маяк Рафлс и Малаккский пролив. В ту ночь Кой провел свою вахту, не отрываясь от канала 16: вдруг услышит, как кто-то взывает о помощи? Ничего он не услышал, но тем не менее так никогда и не смог забыть две красные ракеты — а вдруг это была последняя надежда какого-нибудь моряка в отчаянном положении?..

— Расскажи, — попросила Танжер, — что происходило той ночью на борту «Деи Глории».

— Я думал, ты и так знаешь.

— Есть вещи, которых я знать не могу.

Голос ее звучал совсем иначе, чем раньше. Кой с удивлением отметил, что это был голос близкого человека, почти нежный. И от этого он заерзал на банке и даже не знал, что отвечать. Она терпеливо ждала.

— В общем, — сказал он наконец, — если ветер был такой же, как сейчас, и они шли фордевинд, то логично предположить, что капитан…

— Капитан Элескано, — уточнила она.

— Да… Капитан Элескано приказал поднять все паруса на фок-мачте и стаксели — если они у них были. Наверняка он велел не поднимать паруса на грот-мачте, чтобы бизань не мешала управлению рулем и не закрывала паруса фок-мачты; или, может быть, он убрал бизань и поставил марсель. Возможно, добавил еще парусов, хотя вряд ли он рискнул бы сделать это ночью. Можно быть уверенным только в одном — он сделал все для того, чтобы максимально увеличить скорость, не рискуя сломать поврежденные мачты.

Попутный ветер немного посвежел, волнение на море усилилось. Кой посмотрел на анемометр, а потом на огромную тень паруса. Покрутил рукоятку лебедки на штирборте, подтянул немного шкот, и «Карпанта» накренилась немного, но выиграла полузла.

— Как ты мне рассказывала, — продолжал он, остановив лебедку и закрепив шкот, — ветер был посильнее, чем сейчас. Сейчас у нас ветер шестнадцать узлов, что означает четыре балла по шкале Бофора…

А у них, вероятно, было узлов двадцать или чуть больше, то есть пять или шесть баллов. Разумеется, они шли быстро, фордевинд, и быстрее, чем мы сейчас, слегка накренившись на штирборт.

— Что они делали?

— Спали, наверное, совсем немного, особенно два твоих иезуита. Разумеется, все пристально следили за преследователем, хотя вряд ли могли его различить в темноте. Если в это время светила луна, с юта они могли иногда видеть его паруса… Оба шли без огней, чтобы не выдавать свое местоположение. Вахтенные стояли у мачт, подремывая или поглядывая назад, в ожидании, что им прикажут подниматься по вантам… Остальные — возле орудий: их предупредили о возможном нападении корсара. Капитан — все время на мостике, смотрит не отрываясь назад, прислушивается к тому, как трещат мачты, как полощут паруса… Рулевой — на руле, держит курс… В ту ночь, конечно, на руле был лучший рулевой.

— А юнга?

— Где-то возле капитана и шкипера, в ожидании приказаний. Записывает в вахтенный журнал все, время, лавировку… Это ведь был еще мальчик?

— Пятнадцать лет.

Кой услышал нотку жалости в ее голосе. Она чуть не сказала: совсем еще ребенок. А он подумал, что, во всяком случае, паренек остался в живых, и, быть может, именно для того, чтобы рассказать о гибели «Деи Глории».

— В те времена в море уходили в десять — двенадцать лет, обучение ремеслу начиналось рано. Он, наверное, был в восторге от приключения. В таком возрасте страха еще толком не чувствуют. А этот был уже ветеран — два-то раза он уж точно пересек Атлантику.

— Умница он был — очень точно все описал. Только благодаря ему мы и сумели, хотя бы приблизительно, восстановить ход событий. И благодаря тебе.

Кой поморщился.

— Я могу только представить себе, как происходило то, о чем ты рассказываешь.

Розовые отсветы из люка по-прежнему падали на лицо Танжер. Она так жадно слушала его объяснения, с таким вниманием, какого к своей персоне он на берегу ни разу не ощущал.

— А что было на шебеке?

Кой постарался вообразить, что происходило на борту корсарского судна. Пираты-профессионалы за работой.

— При таком ветре и при таком курсе, — строил он предположения, — они, наверное, имели немалое преимущество благодаря огромному косому фоку, поставленному на фок-мачте. Шебека — средиземноморский корабль, специально сконструированный для переменных ветров и почти полного штиля.

В такую ночь они, несомненно, развили большую скорость. Они могли поднять и марсель, и брамсель на грот-мачте. Я думаю, они старались идти ближе к берегу, чем «Деи Глория», чтобы перекрыть ей возможность укрыться в Агиласе, когда на рассвете ветер переменится.

— На бригантине это, наверное, вызывало тревогу.

— Разумеется, а как же иначе?

Он посмотрел на еще более черную, чем ночь вокруг, линию берега, огонь маяка на мысе Гата уже скрылся из виду. Впереди, за темным мысом, начинала открываться ярко освещенная бухта Сан-Хосе.

Имея эти два пеленга, он мысленно прокладывал курс на воображаемой карте. Он видел, как матросы «Деи Глории» карабкаются на мачты, берут или отдают рифы в зависимости от ветра и маневров, как они хватают онемевшими пальцами жесткую парусину, навалившись животом на реи, а под ногами, упирающимися в ванты, — пустота.

— Думаю, что так примерно и было, — закончил он. — Капитан Элескано всю ночь, конечно, надеялся, что оторвется от преследования. Наверняка он маневрировал, стараясь в темноте ускользнуть от шебеки, но этот, как его, Слайн тоже знал все возможные уловки. Когда рассвело, команда «Деи Глории» упала духом, увидев, как сокращается расстояние между ними и «Черги», которая по-прежнему отрезала их от берега… Шкипер делал свои вычисления, и тогда-то капитан бригантины принял отчаянное решение — ставить брамсели. Стеньга сломалась, и корсар неумолимо приближался.

Когда Кой сказал «неумолимо приближался», он заметил, что огонь прямо по курсу, который иногда скрывал фок, стал вроде бы ближе, а пеленг не изменился. Он схватил штайнеровский бинокль и по наветренному борту, придерживаясь за штаги, поднялся на полубак, туда, где рядом с брашпилем лежал якорь.

Огонь был странный, для простого рыбацкого судна — слишком большой, но и ни на что другое не похожий. Если бы это был большой теплоход, как можно было предположить по размеру этого огня, то где же красный сигнал на бакборте и зеленый на штирборте, или же оба, если он идет на них нос в нос? Ничего подобного он не видел, и все-таки, решил он, это непонятное судно слишком близко от них.

Ночами стоять у штурвала — мерзкое дело, сердито пробурчал он себе под нос, возвращаясь в кокпит. Танжер вопросительно взглянула на него.

— Надень спасательный жилет, — сказал Кой.

Что-то было не так, чутье моряка подавало тревожные сигналы. Он спустился вниз, активизировал радар, который находился в режиме ожидания, и на зеленом экране появилось черное эхо. Он снял показания радара и понял, что этот огромный и страшный предмет находится всего в двух милях и идет прямо на них.

— Пилото! — позвал он.

Он понятия не имел, какая надвигается на них громадина, но понимал, что столкновение произойдет вот-вот. Взбегая по трапу, он произвел в уме некоторые вычисления. По правилам плавания по водным путям Средиземного моря торговые корабли, следующие курсом на зюйд, должны держаться в пяти милях от берега. «Карпанта» шла примерно так же, значит, это могло быть судно, которое следует несколько ближе к берегу, чем диктуют правила.

Скорость его — около пятнадцати узлов, плюс пять узлов «Карпанты», что равняется двадцати милям в шестьдесят минут. Две мили оба корабля пройдут за шесть минут — ровно столько времени оставалось на маневры для обоих, иначе произойдет столкновение. Шесть минут. Или даже меньше.

— Что происходит?

— Есть проблемы.

Он отметил, что она надела самонадувной спасательный жилет с огнем поиска, который активируется от соприкосновения с водой. Он накинул свой, взял фонарь и по левому борту, попав в пятно света красного ходового огня, прошел на нос. Чужие, опасные огни придвинулись ближе, но ни малейших признаков изменения курса не было заметно. Кой зажег фонарь, начал подавать проблесковые сигналы, потом повторил те же действия, освещая огромный парус «Карпанты». Кто бы ни находился на мостике того корабля, он просто не мог не заметить его сигналов. Кой осветил циферблат своих часов. Без пяти двенадцать. Хуже не придумаешь. На мостике приближающегося судна вот-вот должна была смениться вахта. Положившись на радар, вахтенный офицер наверняка сидел за столом и вносил записи в судовой журнал перед сдачей вахты, а сменщик еще не пришел. А на руле, верно, был какой-нибудь сонный филиппинец, украинец или индиец и клевал носом, а то и вовсе отлучился в гальюн. Сволочи.

Он быстро вернулся в кокпит. Пилото уже был там, он спросил, что происходит. Кой показал на огни прямо по курсу.

— Господи, — прошептал Пилото.

Танжер, в красном спасательном жилете поверх бушлата, растерянно смотрела на них.

— Это корабль?

— Это сукин сын, и он нас сейчас потопит.

В руке она держала карабин пояса безопасности и глядела то на одного, то на другого, словно спрашивая, что ей теперь делать. Кою она сейчас казалась страшно беззащитной.

— Не пристегивайся, — сказал он ей. — Так будет лучше.

Пристегиваться к судну, которое вот-вот переломится пополам, — по меньшей мере неразумно. Он скатился по трапу и впился в экран радара. Они шли под парусом и теоретически имели преимущество, но сейчас это было бессмысленно. С другой стороны, они уже слишком близко, у них нет времени на маневр, чтобы уйти с курса большого корабля. А не было никаких сомнений в том, что это очень большое судно. Даже слишком большое. Кой проклинал самого себя — за то, что раньше не заметил опасности. Он по-прежнему не видел судовых огней, ни красного, ни зеленого, а тем не менее «купец» шел прямо на них, между ними оставалась одна-единственная жалкая миля. Он почувствовал, как задрожала «Карпанта» — Пилото запустил мотор. Кой снова поднялся на палубу.

— Он нас не видит.

А ведь все ходовые огни у них горели, и световые сигналы они подавали, и на топе мачты установлен хороший радарный отражатель. Кой полностью застегнул на себе спасательный жилет. Он был в бешенстве и растерянности. В бешенстве на самого себя — потому что увлекся звездами и разговором и не заметил надвигающейся опасности. В растерянности — потому что не видел бортовых огней встречного судна, ни красного, ни зеленого.

— А нельзя предупредить их по радио? — спросила Танжер.

— Уже поздно.

Пилото отключил автоматику и правил вручную, но Кой понимал, в чем проблема. Теоретически, уходить надо на штирборт, потому что, если «купец» заметит их в последний момент, он сделает такой же маневр. Но, поскольку он шел слишком близко к берегу, этот маневр был для него опасен, и, учитывая все это, вполне возможно, что он поступит наоборот, уйдет левее, мористее. ЗНОС: Закон наихудшего оборота событий. И если так будет, то, стремясь удалиться от неизвестного судна, «Карпанта» окажется прямо на его пути.

Во что бы то ни стало надо было добиться, чтобы их заметили. Кой схватил белые ракеты, лежавшие в кокпите, и вернулся на нос. Огромный корабль сиял, как город в праздничную ночь, и сиял всего в полумиле от него. С моря доносился глухой шум — это работали машины «купца». Он влез на полубак и последний раз осмотрелся, стараясь — перед тем как их потопят — хотя бы понять, что произошло. И всего в двух кабельтовых он увидел жуткую громадину — нос «купца», черный призрак, обрисованный своими собственными огнями. В их свете было видно огромное количество контейнеров, закрепленных на палубе, и теперь вдруг Кой понял, что произошло. Издалека бортовые огни были не заметны в свете более ярких фонарей, освещавших палубу.

А вблизи, снизу, их загораживали сам нос и широкие скулы «купца».

Оставалось меньше минуты. Встав на колени на полубаке, продвинувшись как можно дальше вперед за фок, он снял верхнюю крышку ракеты, отвернул нижнюю, вытащил пусковой шнур, вытянул руку с подветренной стороны, другой рукой выдернул шнур. На такую силу, подумал Кой, вряд ли он был рассчитан. Послышался громкий хлопок, облако дыма вырвалось из ракеты, и ослепительный свет залил Коя, парус и море вокруг «Карпанты». Одной рукой держась за бакштаг, другую вытянув вверх, Кой, в ярчайшем свете, видел, как еще несколько секунд нос корабля шел на него, но потом, на расстоянии меньше ста метров, начал отворачивать на штирборт.

Свет от ракеты уже угасал, когда Кой заметил, что на огромной высоте белая скула «купца» нависает над «Карпантой». Он выбросил ракету в море, Пилото в это время изо всех сил крутил штурвал. И темная громада, ярко освещенная лишь далеко вверху на палубе, прошла совсем рядом, рыча своими машинами.

Парусник, отброшенный волной, заплясал как безумный. И тогда огромный фок, развернутый ветром к другому борту, сбил Коя с ног, и он полетел с полубака в море.

Холодная. Слишком холодная, тупо повторял про себя Кой, когда вода сомкнулась над ним. Он почувствовал водяные завихрения, когда парусник прошел мимо него, потом, в том пространстве, которое его окружало, вода закипела еще сильнее — то были огромные винты «купца». Шум машин грохотом отдавался в воде, и Кой понял, что утонет обязательно, поскольку затягивало вниз, а буквально через мгновение ему все равно придется открыть рот для вдоха, и в легкие убийственной и бесконечной струей хлынет соленая вода. В голове его не мелькали картины прожитой жизни, напротив, его одолевала слепая ярость — такая нелепая смерть! — и отчаянное желание выгрести, выбраться на поверхность, выжить.

Выжить во что бы то ни стало. Но трудность заключалась в том, что водяные струи вертели его в черном сферическом пространстве, и понятия верх и низ утратили всякий смысл, и непонятно было бы, куда грести, даже если бы у него еще оставались на это силы. Вода начала проникать ему в ноздри, а это крайне неприятное, отвратительное ощущение, и он сказал себе: вот и все, я тону. Решено и подписано.

И он открыл рот, чтобы одновременно со смертельным глотком воды произнести последнее проклятье, но — вдохнул, к огромному своему удивлению, чистый воздух, увидел звезды на небе и стробоскопические вспышки огня поиска, укрепленного на плече самонадувного спасательного жилета, слепившие его с правой стороны. А левым, лучше видящим глазом, он видел, как удаляется сияющий «купец», а с другой стороны, в полукабельтове от себя, зеленый бортовой огонь, то появляющийся, то пропадающий за огромной тенью фока «Карпанты».

Он попробовал плыть к ней, но спасательный жилет сковывал движения. Ему было прекрасно известно, что ночью судно может сто раз пройти мимо человека в воде и не увидеть его. Он поискал свисток, который должен был находиться в специальном кармане рядом с огнем поиска, но его там не было.

Кричать же на таком расстоянии было бессмысленно. Его качала короткая рваная волна, за ней «Карпанта» постоянно скрывалась из виду. Из-за этой волны и меня им не видно, подумал Кой безнадежно.

Но все же поплыл к паруснику — медленно, стараясь не терять силы. Он надеялся хотя бы сократить расстояние. Обут он был в спортивные туфли, они мешали, но не слишком, и он решил не снимать их. Он не знал, сколько времени ему придется провести в воде, а туфли все же хоть какая-то защита от холода.

В Средиземном море особо низких температур не бывает, а в это время года здоровый человек, оказавшись за бортом даже ночью, может рассчитывать, что несколько часов он продержится.

Он опять видел огни «Карпанты», на которой, судя по всему, убрали фок. По положению, которое парусник занимал относительно его самого и удалявшегося «купца», Кой был уверен: поняв, что Кой упал за борт, Пилото убрал паруса и заглушил мотор, а теперь собирается возвращаться назад. Конечно, и Пилото, и Танжер стояли у бортов и высматривали его среди волн. Может быть, они выбросили спасательный круг со светящимся буем на месте падения и теперь возвращались к нему, чтобы проверить, не обнаружил ли его Кой. А его собственный огонь поиска, прикрепленный к жилету, им наверняка не был виден.

Зеленый огонь правого борта прошел прямо перед ним, совсем близко, и Кой закричал и замахал рукой — бесполезно. Из-за того, что он махал рукой, гребень волны накрыл его, а когда, отфыркиваясь от соленой воды, которая залила ему нос, рот и глаза, он вынырнул на поверхность, вместо зеленого огня он увидел белый, кормовой, который удалялся от него.

Это уж слишком нелепо, подумал он. Он начинал замерзать, а этот огонь, который сверкал у него на плече, видел, казалось, только он сам и никто больше во всем мире. Надувной жилет, в общем, поддерживал его голову над водой. Сейчас он уже не видел «Карпанту», только вдалеке виднелось зарево света — над уходящим «купцом». Вполне вероятно, сказал он себе, что меня не найдут Вполне возможно, что батарейки кончатся, этот чертов огонь погаснет и я останусь в полной тьме ЗТС: Закон «Тушите свет».

Когда-то за игрой в карты один старый механик сказал ему: «Никогда так не было, чтобы какой-нибудь дурак да не потерялся. А если ты оглядываешься кругом и никого не видишь, значит, ты и есть этот дурак». Кой осмотрелся; темная вода плескалась о воротник его спасательного жилета. И никого не увидел. А иногда случается, что кто-то умирает, и если это не другой, то тогда — это ты, дополнил он про себя слова старого механика. Вверху он видел небо, испещренное точками звезд, по ним он бы мог определить, где берег, но это было бессмысленно — все равно он слишком далеко, чтобы доплыть туда. Если Пилото записал координаты места, где он упал за борт, и передал по радио сигнал «человек за бортом», то настоящие поиски не начнутся прежде, чем рассветет; значит, часов пять-шесть ему придется провести в воде, таким образом, ему прямо и непосредственно угрожает гипотермия. Он ничего не мог предпринять, оставалось только экономить силы и беречь тепло. Поза HELP. Heat Escape Lessening Posture, как писали в наставлениях по выживанию.

Поза максимального сбережения тепла или что-то в этом роде. И он принял пренатальную позу, согнул ноги, подтянул колени к животу и скрестил руки на груди. Это смешно, думал он. В моем-то возрасте…

Но пока устройство на плече посылало световые сигналы в ночь, надежда оставалась.

Огни. Отдавшись качавшим его волнам, закрыв глаза и только изредка делая какие-то движения, чтобы не замерзать и в то же время не тратить энергию даром, ловя через опущенные веки световые вспышки у себя на плече, Кой продолжал думать об огнях. Это было как наваждение. Огни дружественные и огни враждебные, огни кормовые и стояночные, зеленые и красные ходовые огни, маяки — синие, зеленые, белые, световые буи, звезды. Узкий путь между жизнью и смертью. Волна снова накрыла его и перевернула, как поплавок. Он вынырнул, тряся головой и хлопая глазами, чтобы сморгнуть разъедавшую глаза соль. И снова волна, снова его накрыло, но тут, вынырнув на поверхность, он увидел на расстоянии всего десяти метров — два огня: красный и белый.

Красный — на правом борту «Карпанты», а белый был светом фонаря, который держала стоявшая на носу Танжер, пока Пилото маневрировал, чтобы подойти к Кою с наветренной стороны.

Лежа на койке в своей каюте, Кой слушал, как журчит вода — снаружи. «Карпанта» снова шла на норд-ост, ветер был благоприятный, а «человек за бортом», который уже перестал быть «человеком за бортом», дремал себе в теплом коконе из одеял и спального мешка. Его подняли с кормы, заведя под мышки закрепленный петлей конец. Он стоял на палубе, неуклюжий, мокрый, и на плече у него мигал огонь поиска до тех пор, пока он сам не сорвал его и не выбросил в море. Ноги у него подгибались, его начала бить сильная дрожь, и Пилото с Танжер, накинув на него одеяло, повели вниз, в каюту. Там он, оглушенный, покорный, как безвольный и бессильный ребенок, позволил им раздеть себя и вытереть полотенцами. Пилото старался не очень сильно растирать его, чтобы холод, скопившийся в руках и ногах, не устремился слишком быстро по кровеносным сосудам к сердцу и голове Он лежал на койке навзничь и чувствовал себя как на облаке, в каком-то сонном забытье, но все-таки ощущал прикосновения к своей коже загрубелых ладоней Пилото и мягких рук Танжер. Ее пальцы коснулись его, когда она считала пульс, слабый, замедленный. Еще раз — когда поддерживала его со спины, чтобы Пилото было удобнее снять с него майку, и еще раз, когда она снимала с него носки, и еще раз — когда они снимали с него трусы, и тогда ее рука, легкая и нежная, на несколько секунд задержалась у него на бедре. Потом они застегнули молнию на спальном мешке, набросили сверху одеяла, погасили свет и оставили его одного.

Он шел и шел через зеленый сумрак, призывающий его к себе, вниз, в глубину, он стоял бесконечные вахты, в туман, в дождь и снег, смотрел в экран радара, мерцающий мириадами звездочек. Он прокладывал курсы, а на палубе лошади грызли деревянные контейнеры, в которых вроде бы тоже были лошади, и молчаливые капитаны поднимались на мостик и спускались вниз, не говоря ему ни слова.

Серая спокойная вода была недвижна, как свинец, слегка подернутый рябью. Над морем, портами, кранами, сухогрузами шел долгий-предолгий дождь.

Промокшие насквозь мужчины и женщины не шевелясь сидели на причальных тумбах, словно глубоко погрузились в свои океанские сны. А там, внизу, под безъязыким бронзовым колоколом, в середине голубого шара, опустив головы с этой особой складкой кожи у рта, напоминающей улыбку, и поставив вертикально хвосты, висели в воде и мирно спали сном невесомости киты.

«Карпанту» покачивало, но не сильно — легкая килевая качка. Кой приоткрыл глаза в темноте каюты, угревшись в этом уютном тепле, которое возвращало жизнь его измученному, привалившемуся к переборке телу. Он здесь, живой, ему удалось ускользнуть из разверстой пасти моря, столь же безжалостного в своих играх, сколь и непредсказуемого в своем милосердии. Он на борту хорошего корабля, которым управляет дружеская рука, он может спать, сколько захочет, потому что есть глаза и руки, которые охраняют его сон, они ведут его за призраком погибшего корабля, что ждет их в зеленоватой мгле, куда он только что чуть не погрузился навеки. Женские руки, дотрагивавшиеся до него, когда его раздевали, снова, приоткрыв одеяла и спальный мешок, коснулись его запястья, проверяя пульс, и лба, чтобы убедиться, что жара у него нет. И он вспомнил о том, другом прикосновении, когда эта рука лежала у него на бедре, и почувствовал, как приподнимается его отогревшаяся плоть. Он улыбнулся про себя, спокойно и сонно, даже с некоторым удивлением. Хорошо быть живым. И снова заснул, хмурясь от того, что мир перестал быть широким, а море — просторным. Ему снилось, что он отчаянно тоскует по неведомым морям и диким берегам, по островам, где не бывает ни постановлений об аресте, ни полиэтиленовых пакетов, ни пустых банок. И остаток ночи он бродил по портам без кораблей, среди женщин, у которых были другие мужчины. А эти женщины смотрели на него, потому что были несчастливы, и они словно хотели заразить его своим несчастьем.

Он беззвучно плакал с закрытыми глазами.

И чтобы утешиться, уперся затылком в деревянный борт корабля, слушая журчание воды по ту сторону трехдюймовых досок, которые отделяли его от Вечности.

XI

Саргассово море

В Саргассовом море, где кости всплывают, чтобы побелеть, чтобы лгать проходящим мимо кораблям и насмехаться над ними.

Томас Пинчон «Радуга гравитации»

Кой вышел на палубу на рассвете, «Карпанта» стояла неподвижно в безветренном море, совсем рядом с отвесным берегом, под ясным небом, на западе оно меняло свои черно-серые тона на темно-синие, а с востока солнце посылало красные лучи параллельно поверхности воды и зажигало алым огнем скалы, море и мачту «Карпанты», застывшей на красном зеркале воды.

— Это было здесь, — сказала Танжер.

На коленях у нее лежала развернутая морская карта, рядом, с чашкой кофе в руке, курил Пилото.

Кой прошел на ют. На нем теперь были сухие брюки и майка, но во взъерошенных волосах и на губах еще оставались кристаллы соли, напоминая о ночном приключении. Он огляделся, стаи чаек, прежде чем сесть на воду, планировали в воздухе и пронзительно кричали. Берег был на расстоянии чуть больше мили к западу, а дальше открывалась вогнутая линия залива. Кой увидел знакомые места: Пунта-Перчелес, Пунта-Негра, вдали — остров Масаррон, а еще дальше, милях в восьми к востоку, — темную громаду мыса Тиньосо.

Он вернулся в кокпит. Пилото принес ему чашку теплого кофе, и Кой выпил ее залпом, поморщившись на последнем глотке, когда распробовал это горькое пойло. Танжер сверяла с картой берег, который был у нее перед глазами. Она натянула на голову вязаную шапочку Пилото, и светлых волос не было видно.

— Здесь у «Деи Глории» сломалась мачта, — продолжала она, — и ей пришлось вступить в бой.

Кой кивнул, но продолжал рассматривать близкий берег, пока она рассказывала о подробностях давней трагедии. Все, что она выяснила, все, что собрала по крупицам, роясь в кипах пожелтевших документов и рукописных свидетельств, сверяясь по атласу Уррутии, она излагала по порядку, спокойно и так уверенно, словно сама принимала участие в тех событиях. Кою еще не доводилось слышать, чтобы человек, рассказывая что-то, был так уверен в том, что говорит. Не отводя глаз от темного полукружья берега, уходившего вдаль на северо-восток, Кой попытался воссоздать свою собственную версию — как оно было или, точнее, как могло быть. Для этого ему стоило лишь припомнить прочитанные книги, собственный свой морской опыт, свою юность, прошедшую под парусами на этом море, которое вернула ему она. И ему нетрудно было вообразить, что происходило здесь два с половиной века назад, и когда Танжер вдруг прерывала свой рассказ и смотрела на него своими синими глазами, как и Пилото — серо-голубыми, Кой пожимал плечами, потирал нос и заполнял лакуны ее повествования. Он уточнял детали, рисовал воображаемые ситуации, описывал маневры, он как бы перенесся в то раннее утро 4 февраля 1767 года, когда ветер сразу после восхода солнца с зюйд-оста перешел на норд и оба — охотник и добыча — шли бейдевинд. При таких условиях, с поставленными под ветер бизанью, гротом, фоком, марселями на «Деи Глории» и косыми, наполненными ветром парусами шебеки, по словам Коя, они должны были иметь скорость от семи до восьми узлов, причем корсар находился в более выгодных условиях. Оба сильно накренились на штирборт, вода хлещет через шпигаты, рулевые — у руля, капитан думает только о ветре и парусности, идет гонка, в которой проиграет тот, кто первым сделает ошибку.

Ошибки. Кой как-то слыхал, что в море, как в фехтовании, самое главное — держать противника на расстоянии и предвидеть его действия. Темная плоская туча, вырисовывающаяся вдалеке, чуть более темное пятно на морской зыби, почти незаметная пена на поверхности воды, там, где под ней скала, — все это признаки смертельной опасности, которой можно избежать только при постоянной бдительности.

И потому море — полное подобие жизни человека.

Как говорит старинная морская мудрость, рифы надо брать тогда, когда тебе в голову приходит вопрос; а не пора ли взять рифы? В море скрывается опасный и хитрый мерзавец, который, при всем своем внешнем дружелюбии, только и ждет, когда ты совершишь оплошность, чтобы кинуться на тебя. Легко и безжалостно убивает море неосторожных и глупых, и моряк может надеяться — самое большее — на то, что море отнесется к нему хотя бы терпимо, не обратит внимания, не заметит. Море не знает милосердия, оно, как ветхозаветный Бог, никогда не прощает — разве что случайно или из каприза. Когда отдаешь швартовы, слова «милосердие» и «сострадание», как и многие другие, остаются на берегу. И в каком-то смысле, думал Кой, это даже справедливо.

Ошибку, решил Кой, в конце концов совершил капитан Элескано. Или, возможно, то была не ошибка, а просто закон моря в тот раз был благосклоннее к корсару. Шебека явно нагоняла бригантину, одновременно отрезая ее от берега, где та могла бы найти защиту под прикрытием орудий башни Масаррона, и капитан принял решение поставить брамсели, невзирая на то, что знал о ненадежности стеньг. Дальнейшее вообразить было нетрудно: капитан Элескано в крайнем напряжении смотрит вверх, матросы, балансируя на выбленках, вися с подветренной стороны над морем, тянут фалы, закрепляют шкоты, брамсели наполняются ветром. Юнга подбегает к полуюту, у него на бумажке записаны координаты, которые только что установил штурман, капитан рассеянно приказывает вписать их в вахтенный журнал. Юнга тоже смотрит вверх, одновременно засовывая бумажку с карандашными записями в карман. И вдруг — треск, жуткий треск ломающейся деревянной стеньги, снасти и паруса рухнули на подветренный борт, запутавшись вокруг марселя на фок-мачте. Бригантина рыскнула, предчувствуя гибель, у людей замерла душа, как замирает перед тем, как покинуть тело, ибо все в ту минуту поняли, что судьба их решена.

На верхней палубе матросы рубили ненужный уже такелаж, выбрасывали его и паруса за борт, а внизу, на орудийной палубе, капитан Элескано отдал приказ открыть огонь. Орудийные порты были открыты с самого рассвета, пушки заряжены, прислуга наготове. Капитан, наверное, решил сделать поворот, ошеломить противника, подставив ему правый борт, где уже над орудиями склонялись люди, ожидая, когда в открытых портах покажется корпус и паруса шебеки. Корабли чуть не касались друг друга ноками реев, когда завязался бой, так, во всяком случае, гласил официальный рапорт, составленный со слов юнги.

Это означает, что они были совсем рядом, на корсаре изготовились к пушечному залпу и абордажу, когда «Деи Глория» развернулась правым бортом, в открытых орудийных портах которого был виден огонь зажженных фитилей, и дала залп в упор из пяти четырехфунтовых орудий. Это должно было причинить шебеке немалый ущерб, но все-таки под своими косыми парусами она могла идти вперед, пересечь кильватер бригантины и дать ответный залп — смертоносный. Два шестифунтовых орудия и четыре четырехфунтовых — пятнадцать — двадцать килограммов чугуна и картечи снесли все от кормы до носа; они перерезали снасти, мачты, пронзали человеческую плоть. На корсаре раздавались восторженные крики при виде раненых и умирающих, которые ползли по скользкой от крови палубе, но корабли продолжали сближаться, пока не застыли почти рядом, не прекращая артиллерийского огня.

Капитан Элескано был упрямый бискаец. Решившись не подставлять покорно шею под нож убийцы, он, верно, то поднимался на верхнюю палубу, то спускался на орудийную, чтобы подбодрить своих пушкарей. Вокруг валялись разбитые орудия, летали ядра, шрапнель, щепки, мушкетные пули; сверху падали куски снастей, обломки мачт, обрывки парусов. К этому времени обоих иезуитов, скорее всего, уже не было в живых, а может быть, они сидели внизу, в каюте, оберегая шкатулку с изумрудами, чтобы в последнее мгновение выбросить ее в море. Залпы шебеки, несомненно, покончили с бригантиной.

Фок-мачта, на которой паруса висели, как саваны, переломилась и рухнула на залитую кровью палубу.

И наверное, пятнадцатилетний юнга съежился между бухтами канатов, он держал в дрожащей руке палаш и ждал конца, глядя, как едва различимая в пороховом дыму шебека приближается к самому борту «Деи Глории», готовясь к абордажу Однако он заметил, что «Черги» горит: от пушечных залпов в упор загорелись нижние паруса, убрать которые никто не успел из-за неожиданности маневра; и теперь, охваченные огнем, они падали на палубу, быть может, рядом с пороховым зарядом или открытым люком порохового погреба. Превратности моря. И вдруг — сполох огня, сухой грохот взрыва, погибающую бригантину пнуло воздушной волной, как гигантским кулаком, грот-мачта тоже переломилась; в небо взметнулся черный дым, щепки, пепел, человеческие останки. И, опершись на залитый кровью фальшборт, оглушенный взрывом, юнга, с вытаращенными от ужаса глазами, увидел, что там, где была шебека, остались только дымящиеся деревянные обломки, которые выбрасывали снопы искр, погружаясь в море. В это мгновение «Деи Глория» резко накренилась, зачерпнула бортом, вода хлынула в разбитый корпус, и юнга очнулся в воде, среди деревянных обломков и обрывков снастей. Он был совершенно один, рядом с ним качалась на волнах шлюпка, которую за несколько минут до боя капитан Элескано приказал спустить, чтобы освободить палубу.

— Наверное, все так и было Более или менее, — сказала Танжер.

Все трое молча смотрели на гладкое, как могильная плита, море. Там, внизу, полузанесенные песком, лежали кости сотни погибших, останки двух кораблей и кучка изумрудов, стоивших целое состояние.

— Естественнее всего предположить, — продолжала она, — что «Черги» разнесло при взрыве и ее обломки разлетелись далеко друг от друга. А бригантина ушла под воду целиком, если не считать снесенных мачт. Глубина тут небольшая, и, скорее всего, она легла либо на киль, либо на борт.

Кой изучал карту, высчитывал расстояния и глубины. Солнце начало пригревать ему затылок.

— Дно здесь — ил и песок, а также отдельные камни, — сказал он. — Возможно, останки бригантины так занесло, что мы не сумеем ее расчистить.

— Возможно. — Танжер наклонилась над картой так низко, что их головы чуть не соприкоснулись. — Но этого мы не узнаем, пока не спустимся туда. Та часть, которую занесло, должна сохраниться лучше, чем та, которую омывали течения и трепали штормы. Морские древоточцы, конечно, свое дело сделали, древесину уничтожили. Железо заржавело и распалось. Многое зависит и от того, холодная или теплая вода… При низких температурах корабль может сохраниться практически полностью, а при высоких — исчезнуть совсем.

— Здесь вода не очень холодная, — вставил Пилото. — Разве только подводное течение…

Он по-прежнему был заинтересован всей этой историей, но как бы со стороны. Мозолистыми пальцами с такими же короткими и обломанными ногтями, как у Танжер, он машинально вязал и развязывал узлы на обрывке шкота. На обветренном, дубленном солью лице светились глаза, выцветшие от средиземноморского солнца; они спокойно смотрели то на Коя, то на Танжер. Этот стоический взгляд был хорошо знаком Кою — взгляд рыбака или моряка, который не надеется ни на что большее, чем вытянуть полную сеть и вернуться в порт ровно с тем уловом, который даст возможность прожить следующий день. Пилото был не из тех, кто строит себе иллюзии И слово «изумруды» было для него чем-то столь же невещественным и неконкретным, как та точка, откуда над морем поднимается радуга.

Танжер уже довольно давно сняла вязаную шапочку. Теперь она небрежно опиралась на руку Коя.

— Пока мы не найдем корпус бригантины и с помощью чертежей не определим, где что находилось, ни в чем нельзя быть уверенными… Главное, чтобы можно было добраться до кормы. Там находилась каюта капитана и шкатулка с изумрудами.

Она вела себя совсем не так, как на берегу. Более естественно, без вызова. Кой чувствовал легкое давление ее ладони на своем плече, чувствовал близость ее тела. От нее пахло морем, солнцем, которое медленно поднималось над горизонтом. Сейчас я тебе нужен, подумал он. Сейчас я тебе нужен больше, чем прежде, и это очень заметно.

— Возможно, они выбросили изумруды в море, — сказал он.

Она покачала головой, зашевелилась и тень, падавшая на карту 463А. Танжер немного помолчала и сказала, что да, это возможно. Но, во всяком случае, у них имеется точное описание шкатулки — она была сделана из дерева, с железными и бронзовыми деталями, двадцати дюймов в длину. Железо плохо сохраняется в воде, и оно, наверное, превратилось в неузнаваемую черную массу, бронза сохраняется лучше, но от древесины, конечно, не осталось и следа, а изумруды срослись в единое целое. Все это должно теперь выглядеть как темный камень с красноватым оттенком и зелеными прожилками бронзы.

Им придется искать его среди останков затонувшего корабля, и это непростая задача.

Ясно, что непростая. Кою она представлялась сверхсложной. Искать иголку в стоге сена, как сказал между двумя приступами смеха и двумя сигаретами Лусио Гамбоа. А если остов бригантины занесло, то ил и песок придется оттягивать специальными рукавами. Оч-чень весело.

— Но как бы то ни было, — подытожила Танжер, — сначала надо найти его.

— А как у нас тут насчет гидролокатора? — спросил Кой.

Пилото довязал двойной гачный узел.

— С этим все в порядке, — ответил он. — Сегодня в Картахене нам его установят, а еще репитер гирокомпаса для каюты. — Он посмотрел на Танжер исподлобья и с некоторым подозрением. — Но надо будет оплатить все это.

— Разумеется, — откликнулась она.

— Лучший рыбопромысловый локатор, «Патфайндер Оптик» три креста, как ты меня и просил… — Пилото повернулся к Кою. — Чтобы закрепить преобразователь на транце, много труда не потребуется.

Танжер вопросительно смотрела на них. Кой объяснил ей, что с этим гидролокатором у них будет девяностоградусный обзор под килем. Вообще он используется для обнаружения рыбных косяков, но помимо этого он дает ясное представление о характере дна. Для них же особенно важно, что благодаря цветному дисплею на «Патфайндере» можно определять плотность донных отложений, их структуру и обнаруживать любое «отклонение от нормы». Он видит любой камень, любой находящийся на дне предмет и отражает даже разницу температур различных слоев. Если из песка, к примеру, выступают части затонувшего орудия, чугунные бронзовые детали, то локатор их пометит на экране более темным цветом. Конечно, это рыбопромысловый гидролокатор, он не столь точен, как те приборы, которыми пользуется, наверное, Нино Палермо, но при глубине менее пятидесяти метров и на него можно положиться. Они будут тщательно прочесывать район, где предположительно затонула «Деи Глория», и помечать координаты любого предмета, который привлечет их внимание, и таким образом у них получится карта морского дна с отметками мест возможного нахождения останков корабля. Потом они приступят ко второй фазе: каждую заинтересовавшую их точку они обследуют с помощью акваплана — плавучего мостика, который удерживает водолаза над местом поиска.

— Странно все это, — сказал Пилото.

Он снял подвешенный к нактоузу мех с вином, закинул голову и отпил несколько глотков, глядя в небо. Кой понимал, что хотел сказать Пилото. Если корабль находился бы на такой небольшой глубине, рыбаки уже много раз задели бы его сетями. И об этом стало бы известно. А в таком случае кто-нибудь бы уж полюбопытствовал, спустился бы на дно. Да каждый любитель подводного плавания не упустил бы такой возможности.

— Вот именно. Я тоже не пойму, почему я никогда не слышал от рыбаков никаких разговоров про затонувшее в этих местах судно. Они здесь знают дно морское лучше, чем собственный дом.

Танжер показала им на карту, где повсюду, рядом со значениями глубин, были рассыпаны мелкие буковки, п, и, с.

— Смотрите, здесь ведь есть и скалы. Это могло уберечь останки бригантины.

— От рыбаков — возможно, — возразил Кой. — Но деревянный корабль, зацепившийся за подводные скалы, долго не продержится. На такой малой глубине с ним быстро покончат течения и штормы.

Так, как на картинках в твоих любимых комиксах, в «Сокровище капитана Рэкхама», например, в жизни никогда не бывает.

— Возможно, — ответила она.

С упрямым видом она смотрела в море, а глаза Коя и Пилото встретились. Все это — в который уже раз! — показалось им верхом нелепости. Да ничего мы не найдем, казалось, говорил Пилото, передавая мех с вином Кою. Я всем этим занимаюсь только потому, что я твой друг, ну и потому, что ты мне платишь, точнее, платит она, но мне-то это все равно.

А вот тебя эта женщина сбила с курса. И самое забавное, она даже еще и не твоя.

И вот перед ними открылась Картахена. Они прошли вдоль берега, под отвесной стеной мыса Тиньосо, а теперь «Карпанта» входила в порт, которым когда-то пользовались древние греки и финикийцы.

Финикийский Картадошт, Новый Карфаген Ганнибала, Пунические войны… Сидя на корме, Кой не отрываясь смотрел на остров Эскомбрерас. Когда-то в юности он под отвесным южным берегом нырял за римскими амфорами; амфорами для вина и масла, с изящными горлышками и удлиненными ручками, с латинскими клеймами гончаров, иногда такими же четкими, как в тот день, когда они ушли на дно морское. Двадцать лет назад здесь было немереное количество всяких интересных вещей, попавших на дно после кораблекрушений, а еще рассказывали, что в давние времена моряки, проходя в виду храма Меркурия, приносили здесь жертвы этому богу. Сколько раз нырял здесь Кой, а потом, не обращая никакого внимания на скорость, с которой поднимаются пузырьки от его выдоха, возвращался к «Карпанте»; она ждала его, застыв на изумрудном зеркале, и ему была видна кривая, соединявшая ватерлинию и киль. Однажды, когда он — впервые — спускался на пятьдесят метров, точнее, как показал глубиномер на его запястье, на пятьдесят два, он все-таки делал это медленно, с паузами, чтобы компенсировать возрастание давления на барабанные перепонки; он погружался постепенно в эту зеленоватую сферу, где все цвета понемногу исчезали, превращаясь в разные оттенки зеленого, пронизанного таинственным, рассеянным светом. Он уже не видел поверхности, когда, так же медленно, опустился коленями на чистейший песок морского дна; Кой чувствовал холод морских глубин, ощущал его даже животом под неопреновой курткой. Пять и две десятых атмосферы, подумал он, озадаченный собственной дерзостью, но ему же было всего восемнадцать лет. Вокруг него, насколько хватало глаза в зеленоватом сумраке придонья, десятки амфор, разбитые и целые, лежали на гладком песке, другие, полузанесенные, только частью своей выступали из него, некоторые находились в гордом одиночестве, иные держались вместе, образовывая маленькие горки, повсюду виднелись острые осколки донышек и горловин, и за двадцать столетий никто не коснулся этой древней керамики, никто ни разу не поднял эти сосуды к солнечному свету. Между этими широкими и узкими, удлиненными и круглыми горлышками то и дело появлялись противные морды угрей и каких-то неизвестных Кою темных рыбин. Опьянев от ощущения своего единства с морем, очарованный зеленоватым сумраком и зрелищем всей этой античной красоты, Кой снял маску, правда, не выпуская загубник, чтобы лицом соприкоснуться с мрачным величием, его окружавшим. Но вдруг он встревожился, снова надел маску, освободил ее от воды, с силой выдыхая носом воздух И в ту же секунду увидел, что Пилото, с удлиненными резиновыми ластами ногами — еще один темно-зеленый силуэт в этом зеленом мире — спускается к Кою из верхней точки сферы на длинном поводке убегающих вверх пузырьков воздуха; он двигается медленно, как все в этом подводном мире, и сердито показывает на свой наручный глубиномер, одновременно крутя пальцем у виска: ты, парень, совсем спятил, что ли? Поднимались они вместе, очень медленно, вслед за блестящими воздушными медузами, и в руках у каждого из них было по амфоре. И когда они почти уже добрались до самой поверхности, когда солнечные лучи уже проникали через бирюзово-изумрудное водное зеркало, Кой приподнял свою амфору, перевернул, и из нее излился тончайший морской песок, сиявший в солнечных отсветах, как золотая пыль, окружив античный сосуд нежным, словно золотая мечта, облаком.

Кой любил это море, древнее, недоверчивое и мудрое, как те бесчисленные женщины, которых удерживала в себе генетическая память Танжер Сото.

На его берегах лежит отпечаток веков, думал Кой, глядя на город, о котором писали Вергилий и Сервантес; Картахена прячется в глубине естественной бухты между высокими стенами скал, в течение трех тысячелетий надежно защищавших ее от врагов и ветров. Несмотря на упадок, который чувствовался во всем: в обветшалых и грязных фасадах, в полуобрушенных балконах, в отсутствии всяких попыток восстановить то, что можно еще было восстановить, — впечатление складывалось странное, город словно находился в состоянии войны и разрухи, — но как единое целое с моря он виделся прекрасным, казалось, что в узких его улочках отдаются шаги мужчин, сражавшихся как троянцы, размышлявших как греки и умиравших как римляне. Уже виден был древний замок на небольшой горе над крепостной стеной по ту сторону волнорезов, который защищал вход в порт и подъезды к Арсеналу. Слева и справа от «Карпанты» проплывали старые заброшенные форты Санта Ана и Навидад, пустые бойницы которых, словно глаза слепцов, по-прежнему смотрели на море сурово и угрожающе.

Здесь я родился, думал Кой. Из этого порта я впервые отправился в плавание по книгам и океанам. Здесь я начал ощущать тягу к далекому, неведомому и преждевременную тоску по тому, чего еще и не знал. Здесь я представлял себе, как на шлюпе, зажав нож в зубах, иду на кита, а на носу стоит наготове гарпунер. Здесь я, еще, собственно, ничего не зная о жизни, догадался о существовании того, что называется девятым валом, я понял, что девятый вал где-то поджидает каждого живущего на земле. Здесь я видел надгробные плиты, лежащие на пустых могилах моряков, здесь я почувствовал и осознал, что весь мир — это корабль, который из гавани вышел, но обратного пути у него нет. Здесь, несколько раньше, чем стоило бы, я узнал о тех предметах, которые могут заменить меч Катона и яд Сократа, — о пистолете и пулях.

Он улыбнулся про себя своим мыслям, глядя на Танжер, которая стояла возле якоря, положив руку на штаг с подобранным фоком, и смотрела вперед, на порт, куда «Карпанта» входила на моторе. Пилото в кокпите стоял у штурвала, тут все ему было настолько знакомо, что он бы мог вести свое судно с закрытыми глазами. По правому борту, навстречу им, направляясь из дока Сан-Антонио в открытое море, шел серый корвет Военно-морского флота, молодые моряки перевешивались через борт и не сводили глаз с застывшей, как позолоченная носовая фигура старинного корабля, Танжер. Ветер с суши уже доносил до «Карпанты» запахи недалеких гор, голых, сухих, выжженных солнцем; меж бурых скал здесь растет тимьян, розмарин, приземистые пальмы и кактусы; в иссушенных оврагах на укрепленных каменной кладкой террасах зеленеют фиговые и миндальные деревья. Конечно, тут есть и стекло, и бетон, и сталь, и землечерпалки, и бесконечная цепочка подлых фонарей, марающих своими пятнами берега, но все же — стоит лишь повнимательнее вслушаться в журчание реки памяти — здесь чувствуется душа Средиземноморья: оливковое масло и красное вино, ислам и Талмуд, кресты, сосны, кипарисы, могилы, церкви, закаты, красные, как кровь, белеющие вдали паруса, камни, тесанные человеком и временем, тот единственный предвечерний час, когда все замирает в полной тишине, нарушаемой лишь стрекотом цикад, ночи у костра, сложенного из собранных после прилива дров, медленно взбирающаяся на небо луна, которая заливает своим светом горные вершины, морем островов поднимающиеся над безводной сушей.

А еще сардинки, лавровый лист и маслины, нанизанные на вертел, арбузные корки, тихо покачивающиеся на легкой вечерней зыби, предрассветный шепот гальки, увлекаемой в море обратной волной, красные, белые, синие лодки, вытащенные на берег и лежащие под развалинами ветряных мельниц и серыми кронами оливковых деревьев, желтеющие на оплетенных лозами шпалерах тяжелые виноградные грозди. И тут же, рядом, — застывшие фигуры, их взор прикован к синеве безбрежной, продубленные морем бородатые герои, которым ведомо о том, как гибнут корабли в тех бухтах, что предназначены жестокими богами, чья суть сокрыта мраморным обличьем увечных изваяний, столетиями пребывающих в молчанье сна с открытыми глазами.

— А это что? — спросила Танжер.

Она пришла к нему на корму и показывала куда-то налево, за док Навидад, расположенный рядом с двумя бетонными туннелями, куда в прежние времена заходили подводные лодки. Там, на черном берегу Эспальмадора лежали останки кораблей, которые скоро пойдут на металлолом.

— Это Кладбище безымянных кораблей.

Пилото обернулся к ним. Он прикусил зубами наполовину выкуренную сигарету и смотрел на Коя, в глазах его проплывали тени воспоминаний и в то же время отражение какой-то тревоги, которую он поостерегся высказать. Между сваленными на берег мостиками, палубами, трубами, трапами, наполовину погрузившись в воду своими проржавевшими корпусами, они лежали, словно издохшие, выпотрошенные киты с обнаженными ребрами шпангоутов — стальные листы обшивки уже были срезаны и громоздились на берегу. Сюда вел последний путь, в который отправлялись приговоренные к смерти корабли, уже лишенные имени, номера и флага, чтобы погибнуть под автогеном. Новые планы городской застройки обрекали это кладбище на исчезновение, но пройдут еще месяцы, пока здесь разрежут всех приговоренных, соберут повсюду разбросанные фрагменты их трупов. Кой заметил старый сухогруз, от которого осталась одна корма, наполовину в воде, а две другие трети его затерялись в хаосе ржавого железа на берегу. В этом хаосе можно было различить дюжину якорей, ржавчина с них осыпалась на грязный песок, три трубы, почему-то прекрасно сохранившиеся, еще со следами краски, которой были нанесены цвета арматора, а чуть дальше, возле сторожевой вышки, надстройку старинного, вековой давности пакетбота «Коженевски», давным-давно он был польским или русским, наверное; Кой помнил еще его проржавевший мостик, некогда выкрашенный белилами, прогнившие доски и почти целую рубку, тут он мальчишкой воображал себя моряком, он чувствовал шум машин под ногами, видел впереди открытое море.

В течение многих лет это было его любимое место, оно будило в нем мечты о море, когда он, с удочкой или гарпуном на резинке и ластами, направлялся к волнорезу, или потом, когда помогал Пилото чистить корпус «Карпанты», стоявшей на мелководье у Эспальмадора. Здесь, в бесконечные портовые вечера, когда солнце скрывалось за недвижными скелетами старых кораблей, они с Пилото — вслух или молча — беседовали о том, что кораблям и мужчинам следует достойно кончать свой жизненный путь в море, а не идти на слом на берегу.

Тут между ними разногласий не было. Много позже и очень далеко отсюда, на острове Десепсьон, расположенном южнее мыса Горн и пролива Дрейка, Кой испытал то же чувство, когда высадился на песок этого острова, такой же черный, как и здесь, и увидел тысячи и тысячи китовых скелетов и костей, устилавших землю до горизонта. Из спермацета, который из них добывали, делалось светильное масло задолго до того, как Кой родился; а кости, как насмешка, оставались здесь, в этом странном антарктическом Саргассовом море. Среди китовых останков лежал старинный заржавевший гарпун, и Кой глядел на него с глубочайшим отвращением. В конце концов, правильно назван этот остров — остров Десепсьон, остров Разочарования. Загубленные киты. Загубленные корабли. Загубленные люди. Гарпун всегда попадает в ту же плоть, потому что история — все та же.

Они причалили к пирсу спортивного порта и шли по причалу, при каждом шаге ощущая, что земля слегка покачивается под ногами. По ту сторону морского клуба, у торгового пирса стоял сухогруз «Феликс фон Лукнер» пароходства «Зеланд Шип», который, как хорошо было известно Кою, обычно делал регулярные рейсы Картахена — Антверпен. Кою вспомнились долгие ожидания, под дождем, при сильном ветре, в желтоватом зимнем свете, фантасмагорические силуэты портовых кранов над абсолютно плоским берегом, шлюз и бесконечные маневры при входе в порт. И хотя он знавал на земле местечки и получше, но все-таки почувствовал легкий укол ностальгии.

Все трое зашли в бар «Валенсия», рядом с памятной доской, век назад собранной из изразцов, со стихами из «Путешествия на Парнас», которые Сервантес посвятил Картахене; бар находился у городской стены, построенной Карлом III, когда «Деи Глория» всего три года пролежала на дне морском; они взяли по большой кружке пива и сели на террасе напротив больших часов городского муниципалитета; легкий бриз, умерявший полуденный зной, шевелил листья пальм, за которыми видна была верхняя часть обелиска — памятника морякам, погибшим в сражениях при Кавите и Сантьяго-де-Куба, где имена погибших людей начертаны рядом с именами погибших кораблей, уже век вместе покоящихся в абсолютной подводной тишине. Потом Пилото отправился за локатором, а Танжер бродила с Коем по пустынным узким улочкам старого города, под балконами с геранями, под застекленными эркерами, откуда иной раз какая-нибудь женщина, оторвавшись от шитья, с любопытством разглядывала их. Теперь большая часть балконов была закрыта ставнями, в эркерах не видно было штор — дома уже ждали своего последнего часа, и у их дверей накапливался мусор; Кой надеялся — напрасно — увидеть хоть одно знакомое лицо, услышать привычную с детства музыку сквозь жалюзи какого-нибудь окна, встретить мальчишку, играющего на перекрестке или на ближайшей площади, в котором он бы узнал либо знакомые черты, либо самого себя.

— Здесь я был счастлив, — сказал он внезапно.

Они стояли у порога полуразвалившегося дома, между двумя кое-как еще державшимися зданиями.

С обнаженных стен свешивались обрывки обоев, торчали проржавевшие гвозди, на которых давно уже ничего не висело, заметны были менее выцветшие места — там раньше стояла мебель, где-то болтались оборванные электрические провода. Он смотрел на эти стены, стараясь вспомнить, что в прежнее время находилось внутри: книжные полки, мебель красного и орехового дерева, коридоры, выложенные плиткой, комнаты с овальными слуховыми окнами наверху, пожелтевшие фотографии, окруженные белесым ореолом, от чего фантасмагоричность их становилась еще явственнее. Не было уже ни часовой мастерской в первом этаже, ни лавок угольщика и бакалейщика на углу, не было и таверны с мраморным фонтаном посередине, рекламой водки «Анис дель Моно» и афишами коррид на стенах, а когда-то из открытых дверей этой таверны пахло вином, стойку заслоняли спины неразговорчивых мужчин, которые, склонившись над темно-красными стаканами, проводили здесь долгие часы. И нескоро еще маленького мальчика в коротких штанишках, который нес по этой улице по сифону в каждой руке или прилипал носом к ярко освещенным витринам, где были выставлены подарки к Рождеству, заберет себе море.

— Почему ты уехал? — спросила Танжер.

Голос ее звучал непривычно мягко. Кой не мог оторвать глаз от стен несуществующего дома. Он только показал рукой назад, туда, где по ту сторону города находился порт.

— Это была моя дорога, — медленно повернулся он. — Я хотел сделать то, о чем другие только мечтают.

Она наклонила голову в знак того, что понимает и соглашается. Потом глянула на него тем странным взглядом, каким иногда смотрела на Коя, — так, словно видит его первый раз.

— Далеко же она тебя увела, — шепотом сказала она.

Казалось, она завидовала ему. Кой пожал плечами и улыбнулся. В этой улыбке отразилось утекшее время и не одно кораблекрушение. Это была намеренная улыбка, вполне себя осознающая.

— Есть такие строки… — сказал он и снова посмотрел на стены уже не существующего дома. — Я их прочитал здесь, наверху Без труда вспоминая, Кой громко процитировал:

— «Ступай сюда, страдалец, здесь новая жизнь, не отделенная от старой виною смерти; здесь небывалые чудеса, и чтобы их увидеть, тебе не надо умирать. Сюда, сюда! Погреби себя в этой жизни, ведь она для твоего теперешнего сухопутного мира, ненавистного и ненавидящего, еще отдаленнее и темнее, чем забвение смерти. Ступай сюда! Поставь и себе могильный камень на погосте и ступай сюда, ты будешь нам мужем!» И, наслушавшись этих голосов, несшихся с Востока и Запада ранехонько на заре и на исходе дня, душа кузнеца отозвалась:

«Да, да, я иду!» Так ушел Перт в плавание на китобойце…

Кой снова пожал плечами, а она продолжала смотреть на него с прежним выражением, не отводя синих глаз от его губ.

— Ты стал тем, кем хотел стать.

Это был почти шепот, такой же задумчивый, как и раньше. Кой развел руками.

— Я был Джимом Хокинсом, потом я был Измаилом, какое-то время я думал, что стал Лордом Джимом… Потом понял, что никогда не был ни одним из них. И в каком-то смысле это принесло мне облегчение. Как будто я отделался от обременительных друзей. Или от свидетелей.

Он последний раз взглянул на голые стены. Оттуда, сверху на него смотрели призрачные тени: женщины в трауре, беседующие в слабеющем свете уходящего дня, масляная лампадка перед образом Девы Марии, мерный стук коклюшек, вывязывающих кружево, черный кожаный кисет с серебряной монограммой и пахнущие табаком совершенно белые усы. Корабли с поднятыми парусами, плывущие под шелест перевертываемых страниц. Я сбежал в те места, которых уже не было, из места, которого уже нет. Он снова улыбнулся несуществующему дому:

— Как говорит Пилото, не мечтай, когда стоишь у руля.

В ответ она ничего не сказала и вообще надолго умолкла. Она вынула из сумки пачку с портретом моряка в бескозырке с надписью «Герой», достала сигарету и, не положив пачку обратно в сумку, медленно прикуривала; она не выпускала из рук этот раскрашенный кусок картона, словно он удерживал ее от собственных фантазий.

Они поужинали овощным рагу с окороком и жареной картошкой с яйцами в «Посада де Хамайка» на той стороне улицы Каналес. Здесь к ним присоединился Пилото, руки у него были в мазуте и масле, он сообщил, что локатор установлен и с ним все в порядке. Слышался шум разговоров, табачный дым слоями поднимался к потолку, по радио, где-то в глубине зала, пел Росио Хурадо — «Лола уходит в порты». Эта старая харчевня претерпела изменения, вместо клеенок, которые Кой помнил всю жизнь, на столах лежали новые скатерти, на стенах появились изразцы, декор и даже картины, только клиентура осталась прежней, особенно в полдень, когда здесь собираются жители близлежащих домов, каменщики, слесаря из находившейся рядом мастерской и пенсионеры, которых привлекала недорогая и вполне домашняя кухня. Во всяком случае, как он сказал Танжер, наливая ей красного вина с газированной водой, уже ради одного старинного названия стоило посетить это местечко.

На десерт, когда Пилото снимал шкурку с мандарина, они обсуждали план поисков. Они уйдут в море перед рассветом, чтобы начать работу при хорошем освещении. Они уже остановились на том, что первоначальная зона поисков будет заключаться между 1°20′ и 1°22′ западной долготы и 37°31, 5' и 37°32, 5' северной широты. Этот прямоугольник, миля на две, они станут прочесывать, идя от меньшей глубины к большей, начиная с пятидесяти метров.

Соответственно, заметил Кой, передвижения «Карпанты» станут позже заметны с берега, к которому они мало-помалу начнут приближаться. При двух-трех узлах они, с помощью «Патфайндера», смогут изучать параллельные полосы шириной от пятидесяти до шестидесяти метров. Район поисков разделяется на семьдесят четыре таких полосы; учитывая время, необходимое для маневрирования, изучение каждой такой полосы потребует около часа, то есть в целом около восьмидесяти часов работы. Значит, в реальности надо рассчитывать на сто — сто двадцать часов, иначе говоря, на прочесывание этого района им потребуется дней десять — двенадцать. Разумеется, при условии хорошей погоды.

— Метеорологический прогноз хороший, — сказал Пилото. — Но я уверен, что несколько дней у нас пропадут.

— Две недели, — подсчитал Кой. — И это минимальный срок.

— Может, и три.

— Может.

Танжер внимательно слушала, поставив локти на стол и переплетя пальцы под подбородком.

— Ты сказал, что мы можем привлечь внимание, если нас увидят с берега. Это значит, что мы вызовем подозрения?

— Поначалу вряд ли. Но когда мы начнем приближаться к берегу… В это время некоторые уже ходят на пляж.

— А потом еще существуют рыбаки, — заметил Пилото с долькой мандарина во рту. — Да и Масаррон недалеко.

Танжер посмотрела на Коя. С тарелки Пилото она взяла мандариновую шкурку и разрывала ее на мелкие кусочки. Над столом стоял густой мандариновый дух.

— Мы сможем как-то объяснить свои действия?

— Наверное, сможем. Мы, к примеру, рыбачим или ищем что-то потерянное.

— Скажем, мотор, — предложил свой вариант Пилото.

— Вот именно Навесной мотор, упавший в море.

У нас есть то преимущество, что Пилото с его «Карпантой» здесь хорошо знают, а значит, не будут слишком интересоваться. Что же касается стоянок, тут проблем не будет. Одну ночь проведем в Масарроне, другую в Агиле, потом несколько раз переночуем в Картахене, а остальное время будем становиться на якорь где-нибудь подальше от места поисков. Парочка, которая нанимает яхту на пару недель, ни у кого не вызовет подозрений.

Последнюю фразу Кой сказал, разумеется, в шутку, но Танжер это не позабавило. Виной тому, возможно, было слово «парочка». Она оценивала ситуацию, нагнув голову и вертя мандариновые корки в пальцах. Днем, до того, как они вошли в порт, она вымыла голову, и теперь кончики асимметрично постриженных, пушистых волос снова касались ее подбородка.

— Здесь патрулируют? — спросила она с тревогой.

— Да, — ответил Пилоте. — Две службы — таможенники и жандармы.

Кой объяснил, что таможенники патрулируют в основном по ночам и ищут контрабанду. Так что о таможенниках нечего беспокоиться. Жандармы же наблюдают за береговой линией и соблюдением законов о рыбной ловле. «Карпанта» вроде бы в их ведение не входит, но если они изо дня в день будут видеть ее в одном и том же месте, то вполне могут полюбопытствовать, чем они тут занимаются.

— Для нас хорошо, что Пилото знает всех и вся, даже жандармов. Теперь все стало по-другому, но в молодости он имел дела кое с кем из них. Ну, ты понимаешь: светлый табак, спиртное, процент от прибыли… Он всегда умел заработать на жизнь.

Фатализм и мудрость, древние, как море, по которому он ходил, сквозили во взгляде Пилото; то было наследие бесчисленных поколений, смотревших в лицо противным ветрам.

— Живи сам и давай жить другим, — сказал он очень просто.

Когда-то и Кой пару раз помогал ему в таких тайных ночных экспедициях у мыса Тиньосо или у мыса Палое, он до сих пор вспоминал это с мальчишеским волнением. В темноте, неподалеку от прямого луча маяка, они ждали, когда приблизятся огни торгового судна, которое замедлит свой ход, чтобы спустить на палубу «Карпанты» пару тюков. Американский табак, виски, японская электроника. Потом — выгрузка в какой-нибудь никому не известной бухточке, когда к борту по грудь в воде подходили неясные тени и забирали груз. Для юного Коя все это не отличалось от прочитанного в книжках, он страстно мечтал о таких таинственных походах в полной тьме, а страницы «Контрабандистов из Монфлита», «Дэвида Балфура» и «Золотой стрелы» служили не только полным оправданием этой противозаконной деятельности, но и примером. Однако когда они возвращались в порт, уже совершенно чистые, и бросали причальный конец на пирс, там их уже поджидал либо жандарм, либо унтер-офицер таможенной службы и отбирал львиную долю; так что у Пилото, который рисковал «Карпантой» и свободой, оставалось лишь на то, чтобы дожить месяц, другие же обогащались за его счет. Живи сам и давай жить другим. Так-то оно так, но всегда почему-то один живет лучше другого. Или за счет другого. Однажды, когда они в баре «Тайбилья» ели бутерброды с ветчиной и помидором, некто подошел к Пилото и предложил ему более сложную операцию: надо было в безлунную ночь выйти навстречу марокканскому траулеру. Чистый гашиш, сказал тот тип. Пятьдесят килограммов. И заработаешь в тысячу раз больше, чем за свои обычные вылазки. Кой, застыв с бутербродом в руке, смотрел, как Пилото внимательно выслушал предложение, не торопясь допил свое пиво, поставил пустой стакан на стойку и оплеухами выставил того типа за дверь.

Танжер заплатила за ужин, они вышли. Погода была приятная, они медленно брели к Мурсийским воротам и старому городу. Морской пехотинец застыл перед белой дверью управления порта; в этом самом здании, сказала Танжер, и допрашивали юнгу с «Деи Глории». У входа в кинотеатр «Мариола» — зеленые светляки и скучающие таксисты, за столиками уличных кафе — мужчины и женщины. Иногда Кой встречал знакомое лицо, обменивался молчаливым приветствием, кивком головы, а то и парой реплик — привет, как дела, пока — без всякого желания увидеться когда-нибудь еще и услышать ответ. У них уже не оставалось ничего общего. Он заметил одну из подружек своей юности, превратившуюся в настоящую матрону, двоих детишек она вела за руки, третий спал в коляске, рядом шел муж с проплешиной и седыми волосами, в нем смутно угадывались черты одноклассника Коя. Она шла в свете кошмарных постмодернистских фонарей, которые мешали проходу по тротуарам, и, видимо, не узнала Коя.

А все-таки ты меня знаешь, усмехнулся про себя Кой.

Ведь это я ждал тебя у ворот Сан-Мигель, ведь это с тобой мы касались друг друга руками в кафе «Мастия». А помнишь вечеринку на Новый год, когда твои родители куда-то уехали: «Je t'aime, moi non plus», Серж Гейнсбур и Джейн Биркин обнимаются на пластинке, а прочие парочки делают это почти в полной тьме? И совсем темная комната, кровать твоего брата, над которой кнопками пришпилен флажок мадридского «Атлетико»… а уж что было с твоим отцом, когда он, неожиданно вернувшись домой, обнаружил нас в постели и поломал весь кайф… Знаешь ты меня, конечно, как не знать.

— Поиски, — сказал он, — меня волнуют гораздо меньше, чем то, что последует… если мы, разумеется, найдем «Деи Глорию». Пока мы ходим туда-сюда, оправдаться гораздо проще, а вот если мы будем торчать в одном месте… Чем дольше это будет продолжаться, — он посмотрел на Танжер, — а ведь я не знаю, сколько времени на это потребуется…

— Я тоже не знаю.

По улице Аире они дошли до таверны «Мачо». Ступеньки на крутом подъеме Баронеса вели к развалинам старинного собора и римского театра, к этим ступенькам выходили улочки, почти все уже исчезнувшие, но навсегда запечатлевшиеся в памяти Коя.

За ними прежде находился квартал, населенный портовыми рабочими и рыбаками, где на перекинутых с балкона на балкон веревках сушилось белье, теперь же здесь, в полуразвалившихся домах ютились иммигранты-африканцы; они кучками стояли на углах и либо смотрели на прохожих мрачно-подозрительно, либо с заговорщическим видом предлагали: гашиш хотеть? Вчера из Марокко. Прижимаясь к стенам, под старинными оконными решетками с цветочными горшками, точно командос во время ночной операции, пробегали по улицам кошки. Из таверн тянуло запахом вина и жареных анчоусов, а вдали, под фонарем, освещавшим образ Девы Марии, прохаживалась, как заскучавший часовой, одинокая проститутка.

— Надо будет сделать обмеры, сверяясь с чертежами, — сказала Танжер, — чтобы понять, где корма, а где нос. И тогда уже искать капитанскую каюту…

Или то, что от нее осталось.

— А если ее полностью занесло песком?

— В таком случае мы оттуда уходим и возвращаемся со всем необходимым для таких работ.

— Командуешь ты. — Кой не смотрел в глаза Пилото, хотя чувствовал на себе его пристальный взгляд. — Тебе и решать.

Таверна «Мачо» давно уже сменила название, больше здесь не пахло маслинами и дешевым вином; но все-таки от прежних времен осталась стойка, винные бочки и атмосфера винного погребка, столь памятная Кою. Пилото пил коньяк «Фундадор», голая женщина, вытатуированная на левом предплечье, похотливо извивалась каждый раз, как он подносил рюмку ко рту. Кой уже давно замечал, что с годами синие линии на коже становились все менее четкими. Пилото сделал эту татуировку, когда был совсем еще мальчишкой, во время стоянки «Канариас» в Марселе, а после его три дня лихорадило. Кой чуть было не сделал нечто подобное в Бейруте, когда ходил третьим помощником на «Отаго»: в салоне по стенам были развешаны образцы, он выбрал очень красивого крылатого змея, но когда протянул голую руку мастеру и игла почти коснулась кожи, он отдернулся. Положил десять долларов на стол и вышел.

— Есть и другие осложнения, — сказал он. — Нино Палермо. Наверняка он уже кого-то приставил к нам, и за нами следят. Ни капли не удивлюсь, если он даст нам спокойно искать, а как только мы найдем, явится собственной персоной.

Кой отпил глоток голубого джина с тоником, ароматная прохлада прокатилась по горлу. После ночного купанья он еще не полностью отделался от привкуса морской соли.

— На этот риск приходится идти, — сказала Танжер.

Двумя пальцами, большим и указательным, она держала ножку бокала с мускатом, который едва пригубила. Кой смотрел на нее поверх своего стакана. И думал о револьвере. Он уже успел — тихо чертыхаясь — обыскать ее вещи. Кой собирался выкинуть револьвер за борт, но нашел только блокноты с записями, солнечные очки, одежду и несколько книг.

А еще пачку гигиенических тампонов и дюжину хлопковых трусиков.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Перед тем как произнести эти слова, он взглянул на Пилото. Пусть уж лучше ничего не знает про револьвер, ему не понравится, что на борту «Карпанты» есть оружие. Совсем не понравится.

— И всегда знала, — ледяным тоном ответила она. — Ваше дело — найти корабль, а Палермо я займусь сама.

Есть у нее козыри в рукаве, сказал себе Кой. Есть у чертовки в рукаве козыри, и знает их только она сама, иначе не была бы так уверена в себе, когда речь зашла об этом гибралтарском козле. Голову прозакладываю, она просчитала все варианты — возможности, вероятности, опасности. Хорошо бы только знать, какая роль отводится мне.

— И еще одно… — Клиентов было мало, хозяин стоял у противоположного конца стойки, но Кой все же понизил голос:

— Изумруды.

— А что — изумруды?

В глазах Пилото Кой прочел ту же мысль, которая мелькнула и у него: в покер с ней лучше не играть. Даже если ты не новичок.

— Предположим, мы их найдем, — ответил он. — Обнаружим шкатулку. Палермо сказал правду? Ты. уже искала, кому их сбыть? Их надо будет чистить и все такое… Нужны мастера этого дела.

Она нахмурилась. Искоса взглянула на Пилото.

— По-моему, сейчас не время…

Кой сжал кулак и слегка стукнул об стойку. Раздражение его нарастало, и на сей раз он не желал скрывать этого.

— Послушай. Пилото увяз в этом деле по самую шею, как и мы с тобой. Он рискует «Карпантой», ему грозят серьезные неприятности с законом. Надо гарантировать ему…

Танжер подняла руку. У меня рука, может, и дрожала бы, подумал Кой. А если честно, руки у меня дрожат все это время, черт возьми. А ей — хоть бы что.

— То, что я плачу, покрывает риск на данный момент. Потом, когда найдем изумруды, удовлетворены будем мы все.

Слово все она особо выделила и твердо посмотрела на Коя. Потом снова взяла свой мускат, сделала совсем крошечный глоток и поставила на стойку, а Кой думал, из каких же персонажей слепила она свой образ. Она наклонила голову, словно раздумывала, следует ли сказать что-нибудь еще или нет. Вероника Лейк, думал Кой, с восхищением глядя на щеку, полузакрытую асимметрично подстриженными волосами. «Мальтийского сокола» она как-то упоминала, но нет, пожалуй, Ким Бейсингер из фильма «Тайны Лос-Анджелеса», его Кой видел раз двести на видео, когда ходил на «Федаллахе». Или Джессика Рэббит из «Кто подставил Роджера Рэббита?». Яне плохая, меня такой нарисовали.

— А насчет изумрудов, — добавила она минуту спустя, — могу сообщить вам, что покупатель у меня есть. Я вела переговоры, Нино Палермо был прав. За камнями приедут сразу же, как только мы поднимем их. Не будет ни проволочек, ни осложнений. — Она умолкла и твердо, с вызовом поглядела на них обоих. — Деньги тоже будут сразу. Хватит на всех.

Кой разглядывал веснушки, он чувствовал, что так просто это не получится. Точнее, он знал, что не получится. Они все еще были на острове рыцарей и оруженосцев, но последний рыцарь умер и похоронен много веков тому назад. И на ссохшемся его черепе навеки застыло по-дурацки удивленное выражение.

— Деньги, — машинально повторил он, отнюдь не убежденный.

Он потрогал нос и посмотрел с вопросом на Пилото, который слушал вроде бы с полным безразличием. Несколько секунд спустя он прикрыл глаза в знак согласия.

— Я старею, — объяснил Пилото. — «Карпанта» едва окупает себя, а с социальным обеспечением я никогда дела не имел… Я бы купил себе небольшую лодку с мотором и по воскресеньям брал бы внука на рыбалку.

Что-то вроде улыбки мелькнуло на его заросшем седой щетиной лице. Внуку было четыре года. Когда Пилото водил его гулять в порт, малыш старательно, по наказу бабушки, считал выпитые им кружки пива, а дома ябедничал. К счастью, он умел считать только до пяти.

— Ты купишь себе лодку, Пилото, — сказала Танжер. — я обещаю.

Непроизвольным жестом она положила ладонь на его руку. Жестом товарищеским, почти мужским.

И как раз на поблекшую татуировку, на голую женщину, отметил Кой.

Первые звуки «Lady be Good» аккордами хриплой гитары ставили точки, обозначающие пунктирный ритм, у нотных знаков, которыми отражались огни города в черной воде между кормой «Карпанты» и пирсом. Мало-помалу архаичную перекличку струн бас-гитары поглощало вступление остальных инструментов, кларнетов Киллиана и МакГи, соло пианиста Арнольда Росса и альт-саксофона Чарли Паркера. Кой слушал очень внимательно и вглядывался в яркие точки на воде, словно звуки из наушников, потоком заливавшие его голову, материализовались в этих бликах на черной маслянистой поверхности. В саксе Паркера, решил он, ощущается запах спиртного, прокуренного бара, где все мужчины без пиджаков, а обе стрелки часов стоят вертикально, ножами воткнувшись в самый живот ночи.

У этой мелодии, как, впрочем, и у всех остальных, был привкус портовых стоянок — одинокие женщины у дальнего конца стойки, темные силуэты, покачивающиеся возле мусорных баков, красные, зеленые, синие неоновые огни, выхватывающие из тьмы красные, зеленые, синие профили мужчин нерешительных, мечтательных, пьяных. Простая жизнь, привет, пока, единственная проблема — выносливость желудка, хотя есть и еще одна: убью, на месте убью! Крутить романы с принцессой Монакской времени не было, ах, сеньорита, как вы хороши собой, позвольте пригласить вас на чашку чая, да-да, я тоже обожаю Пруста. И потому в Роттердаме, в Антверпене, в Гамбурге были порнокиношки, бары топлес, продажные мадонны с вязаньем в руках за стеклянными витринами; и философически спокойные коты наблюдали, как бросало от одного тротуара к другому славный «экипаж Сандерса», который выблевывал выпитый скипидар с черной этикеткой, мечтая о том мгновении, что вернет им тихое урчание машин под стальными листами палубной обшивки, скомканные простыни на койке, серые предрассветные сумерки, проникающие в каюту через занавески иллюминатора. Та-ра-ра-ра-ра. Донг. Та-ра-ра. Саксофон Чарли Паркера по-прежнему утверждал, что согласия не будет, что сама мысль о нем чуть ли не безумна. Вот в портах Азии, Сингапуре и многих-многих других, во время стоянок на внешнем рейде, когда судно твое чуть поворачивается вокруг якорной цепи, выходишь на палубу, опираешься о планшир в ожидании катера с Мамашей Сан и ее девочками, и вот они, эти шумно чирикающие птички, уже поднимаются по трапу, услужливо поддерживаемые третьим помощником; затем Мамаша Сан деловито отмечает мелом на дверях кают: один крестик — одна девочка, два крестика — две девочки.

Атласная кожа, нежное тело, гибкие ноги, покорные губы. Нет пробльема, морьяк, прьивет, пока. Нет, такого еще никто не делал, говорил Торпедист Тукуман, пока сам не сделал такое — с тремя девочками одновременно. Кой никогда не видел, чтобы хоть кто-то из моряков мрачнел, когда впереди по носу, прямо между клюзами, была Азия или Карибы. Зато наоборот: сильные мужчины плакали, когда приходило время возвращаться домой.

Он поднял голову и посмотрел вдаль. С той стороны мола стоял шведский парусник, экипаж ужинал в кокпите под фонарем, вокруг которого кружились ночные бабочки. Иногда, пробиваясь через музыку в наушниках, до него долетала громко сказанная фраза или смех. Они все были светловолосые, огромные, размер XXL, с детишками, которых пристегивали к вантам спасательными поясами на длинном конце, чтобы они целыми днями голышом бегали по палубе без особого присмотра. Светловолосые, как та женщина-лоцман в порту Ставангер, которую он знавал, когда они два месяца болтались там в простое на «Монте Пекеньо». Это была северная красота, какой она представляется по фотографиям и кинофильмам; высокая и большая тридцатичетырехлетняя норвежка имела звание капитана торгового флота, в открытом море она легко и свободно поднялась с катера по веревочному трапу к ним на борт, и у всех мужчин на мостике перехватило дыхание, она командовала маневрами, вводя испанский танкер во фьорд; по радиотелефону, висевшему у нее на шее, на безупречном английском отдавала приказы буксирам, причем дон Агустин де ла Герра уголком глаза смотрел на нее, а на него во все глаза смотрел рулевой. Stop her. Dead slow ahead. Stop her.

A little push now. Stop [6]. Потом она выпила с капитаном стакан виски, выкурила сигарету, после чего Кой, тогда еще молодой стажер, проводил ее. Эта сильная женщина в брезентовых штанах и толстом красном анораке улыбнулась ему на прощанье. So long, officer. Три дня спустя, когда экипаж танкера совсем очумел от скандинавских девчонок, Кой встретил ее в «Энсомхет», рядом с красными домами Страндкайена, в роскошном и печальном баре, где было полно мужчин и женщин, чье веселье заключалось в том, что они долгими часами потихоньку напивались и молчали как рыбы, пока кто-нибудь не выхватывал из кармана парабеллум. Кой зашел в бар случайно; с ней был флегматичный норвежец, бородатый, он словно только что сошел с норманнского драккара; она узнала стажера с испанского танкера.

Маленький испанец, сказала она по-английски. The shorty Spanish boy. Улыбнулась и пригласила выпить с ними. Через час, по предположениям Коя, флегматичный викинг еще стоял за стойкой в том же баре, а Кой, голый, мокрый от пота, овеваемый прохладным ночным ветром из открытого окна, выходившего на фьорд и заснеженные, поднимавшиеся над морем, вершины, не мог и не хотел оторваться от этой женщины с широкой спиной, сильными бедрами, светлыми глазами, которые прямо смотрели на него из темноты, и когда Кой давал ей хоть немного вздохнуть, губы шептали странные слова на варварском наречии. Ее звали Инга Хорген, и два месяца, пока «Монте Пекеньо» стоял в Стравангере, Кой, вызывая зависть всего экипажа, от кока до капитана, проводил с ней столько времени, сколько мог. Иногда они пили пиво и водку в компании с флегматичным викингом, и он никогда не возражал против того, что каждый раз, когда она с блестящими глазами вставала и выходила из бара немного неуверенной походкой, shorty Spanish boy следовал за этой валькирией, которая была выше его на полголовы. Она показала ему Лисефьорд и Берген, научила интимным словечкам по-норвежски и открыла некоторые тайны женской анатомии. Он даже научился верить, будто влюблен, и узнал, что далеко не все женщины — из лени или из предосторожности — влюбляются заранее. Узнал он и то, что, если склониться поближе и повнимательнее всмотреться, блуждающие по потолку глаза и отсутствующее лицо женщины, когда ты проникаешь в самые ее глубины, являет собою лик всех тех женщин, что тысячелетиями жили в этом мире. Но в конце концов, когда однажды на танкере произошли какие-то осложнения, shorty Spanish boy сошел на берег позже, чем обычно, и отправился прямо в дом из темных бревен с белыми оконными рамами и застал там флегматичного викинга, столь же пьяного, как у стойки бара, с единственным отличием — он был голый. Иона — тоже.

Она смотрела на Коя с пьяной безразличной улыбкой, а потом сказала что-то; что именно, до сознания Коя так и не дошло. Может, она сказала: иди сюда, а может: иди отсюда. Он медленно закрыл дверь и вернулся на танкер.

Донг, донг. Донг. Чарли Паркер, который вот-вот умрет, положил саксофон на пол и отправился выпить рюмку у стойки или — что более вероятно — вколол себе что-нибудь в мужском туалете. Гитарные аккорды остались в одиночестве, в последней части Билли Хаднотт снова вел мелодию, но тут поднялся на полуют Пилото и сел рядом с Коем на скамейку из теки.

В руке у него была бутылка коньяка, они прихватили ее с собой в таверне «Мачо». Он жестом предложил Кою выпить, но тот покачал головой в такт музыке, которая истончалась, исчезала в его ушах. Пилото отпил глоток и поставил бутылку на планшир. Кой отключил наушники.

— Что делает Танжер?

— Читает у себя в каюте.

Маяки Сан-Педро и Навидад мигали по ту сторону мола, обозначая вход в порт. Зеленый и красный, проблесковый огонь, четырнадцать и десять секунд — это Кой помнил с тех пор, как помнил себя.

Он посмотрел выше. Над стенами темноты, окружавшими порт, ярко освещенные замки Сан-Хулиан и Галерас, казалось, плыли в воздухе, как на картинах старинных художников. Сияние города затмевало звезды.

— Пилото, что ты об этом думаешь?

Часы на муниципалитете пробили одиннадцать, какие-то другие часы начали вторить им с опозданием.

— Она знает, что делает. По крайней мере, она держится так, будто знает…. Вопрос в том, знаешь ли ты?

Кой накручивал на плеер провод от наушников.

Он слегка улыбнулся в отсветах маслянистых огней на воде.

— Она привела меня обратно в море.

Пилото не сводил с него глаз.

— Как отговорка это годится, — сказал он. — Но меня словами не проведешь.

Он сделал еще один глоток и передал бутылку Кою. Кой обхватил губами горлышко.

— Я тебе уже как-то говорил: я хочу пересчитать все ее веснушки. — Он утер рот тыльной стороной ладони. — Хочу пересчитать все ее веснушки.

Пилото ничего не ответил, он снова взял бутылку. Ночной сторож прошел по дощатой плавучей пристани, шаги его гулко отдавались в тишине. Он обменялся приветствиями с Пилото и Коем и направился дальше.

— Знаешь, Пилото, нас, мужчин, по жизни мотает, как придется… Мы стареем и умираем, так и не поняв хорошенько, что происходит… А женщины, они — совсем другие.

Он умолк, откинулся назад, безвольно опустив руки. Головы его касался флаг, висевший на мачте рядом с антенной GPS, которая формой своей напоминала букву 2. В ночном безмолвии, казалось, слышно было, как потихоньку ржавеют болты на полубаке.

— Иногда я смотрю на нее и думаю: она знает обо мне такое, чего я и сам не знаю.

Пилото — по-прежнему с бутылкой в руке — тихонько рассмеялся.

— То же самое говорит моя жена.

— Я серьезно. Они — другие. Они — вроде бы ясновидящие, и это ясновидение у них как болезнь, Понимаешь?

— Нет.

— Это что-то генетическое… Таким ясновидением обладают даже дуры.

Пилото слушал его внимательно, с удовольствием; но в том, как он наклонял голову вперед, чувствовалось, что к словам Коя он относится скептически.

Он осматривался, оглядывая море и сияющий огнями город, словно искал человека, который привнес бы долю здравого смысла в эти бредовые рассуждения.

— Они всегда рядом, — продолжал Кой, — смотрят на нас, наблюдают. Веками наблюдают за нами, ты понимаешь? И многому за это время научились.

Он опять умолк, Пилото тоже молчал. Со шведского парусника доносились обрывки фраз, шведы убирали со стола перед тем, как отправиться спать.

Потом часы муниципалитета пробили первую из четвертей. Вода была настолько неподвижной, что казалась твердой.

— А она опасна, — сказал наконец Пилото, — как те моря, в которых водоросли обвивают корабли и те сгнивают, не в состоянии двинуться с места…

— Саргассово море.

— Ты мне сказал, что она плохая. Я же скажу только, что она опасна.

Пилото снова передал Кою бутылку с коньяком, тот просто держал ее в руке, не поднося ко рту.

— То же самое сказал мне Нино Палермо. Когда я разговаривал с ним в Гибралтаре. Как тебе это?

Пилото пожал плечами Он ждал, совершенно спокойно.

— Я же не знаю, что он тебе сказал.

Кой передал ему бутылку, Пилото сделал большой глоток.

— Мы, мужчины, бываем злыми по глупости. Из упрямства. Мы злы из честолюбия, из пристрастия к роскоши, по невежеству… Понимаешь?

— Более или менее.

— Я хочу сказать, что они — другие.

— Они не другие. Они просто выживают.

Кой замолк, пораженный точностью формулировки.

— То же самое сказал Нино Палермо.

Потом протянул бутылку Пилото, но ничего больше не сказал. Пилото наклонился, забирая бутылку.

— Зачитался книжками.

Он выпил последний глоток, завинтил крышку, поставил бутылку на палубу и глядел на Коя, ожидая, пока тот отсмеется.

— От чего она защищается?

Кой поднял руки, словно пытаясь ускользнуть от ответа. Какого черта я буду тебе это рассказывать, говорил этот жест.

— Она борется за то, чтобы вернуть ту девочку, которой она когда-то была. Девочку, со всех сторон защищенную, мечтательницу, победительницу на детских соревнованиях по плаванию. Девочку, которая росла очень счастливой, а потом счастье кончилось, и она узнала, что все умирают в одиночку… А теперь она не может признать, что той девочки больше нет.

— Ну а ты тут при чем?

— Она просто меня заводит, Пилото.

— Врешь. Такие дела так или иначе решаются, а тут совсем другой случай.

Он прав, ответил Кой про себя. В конце концов, заводят-то меня не впервые, но я никогда не доходил до такого идиотизма. Обычные глупости, как у всех.

— А может, это как с кораблями, которые проходят мимо по ночам… Как бы объяснить… Ты стоишь у борта, мимо идет судно, о котором ты ничего не знаешь — ни названия, ни флага, ни куда оно идет… Видишь только огни и думаешь, что и там кто-то стоит, опершись на планшир, и смотрит на твои огни…

— Какого цвета огни ты видишь?

— Какая разница! — Кой сердито передернул плечами. — Откуда мне знать… Красные. Или белые.

— Если они красные, у того судна преимущественное право. А тебе — лево руля.

— Я же в переносном смысле, Пилото. В общем, понимаешь?

Пилото не сказал, понимает он или нет. Но в его молчании весьма красноречиво сквозило неодобрение всяческих метафор — про корабли, про ночи, про что угодно. Не рыскай, как бы говорил Пилото.

Тебя надули, и точка. Раньше или позже этим все равно кончится. Причины — дело твое, а вот последствия и меня касаются.

— И что ты собираешься делать? — спросил он через некоторое время.

— Что я собираюсь делать? — повторил Кой. — Не имею ни малейшего понятия… Наверное, оставаться здесь… Присматривать за ней.

— А помнишь пословицу: коварней моря только женщина?

Пилото изрек эту стародавнюю мудрость и надолго погрузился в космическое молчание. Он созерцал отражения огней порта в маслянисто-черной воде.

— Очень жаль, что так получилось с твоим танкером, — прервал он молчание. — Там все было ясно.

Проблемы бывают только на земле.

— Я в нее влюблен.

Пилото давно уже встал. Он разглядывал небо, задаваясь вопросом, какая погода будет завтра.

— Бывают женщины, — говорил Пилото, словно не слышал Коя, — у которых в голове есть странные мысли. Это как триппер. Свяжешься с такой, и — готово, заразился.

Он наклонился взять бутылку, а когда выпрямился, в огнях города стали видны его глаза — совсем близко.

— В конце концов, — сказал он, — это, наверное, не твоя вина.

С этими своими глубокими морщинами, которые отбрасывали черные тени, с коротко постриженными седыми волосами, в темноте ночи приобретавшими пепельный оттенок, он казался утомленным Одиссеем; ни сирены, ни гарпии его уже не волновали, как не волновали совсем уж юные и доступные девочки на пляжах и невнятные — иди сюда, иди отсюда — взгляды, то ли презрительные, то ли равнодушные. И вдруг Кой всеми силами души позавидовал Пилото, позавидовал его возрасту, когда уже вряд ли станешь платить за женщину жизнью или свободой.

XII

Курс зюйд-вест норд-ост

Пути морские и дороги земные отличны друг от друга, и отличий сих суть три: суша есть твердь, море же изменчиво. Суша недвижна, море колеблемо.

Дороги земные знаемы суть, морские пути неведомы.

Мартин Кортес «Краткий компендиум земного шара»

На рассвете четвертого дня слабый вест начал переходить на зюйд. Кой с тревогой посмотрел на показания анемометра, потом на небо и море. Антициклон в начале лета — дело обычное, и на первый взгляд все было спокойно: легкая рябь на воде, ясное небо, только кое-где белели кучевые облака; но вдали он заметил быстро несущиеся перистые облака.

Да и барометр начал падать — три миллибара за два часа. Еще утром, после погружения в синюю холодную воду моря, Кой послушал метеосводку и записал в вахтенный журнал, что образовалась область низкого давления, которая клином продвигается по северной части Африки, приближаясь к Балеарам, над которыми застыла область высокого — 1012 миллибар — давления. Если изобары циклона и антициклона чересчур сблизятся, с открытого моря задуют сильные ветры, и «Карпанте» придется прекратить поиски и укрываться в каком-нибудь порту.

Он отключил авторулевого, взялся за руль и сделал поворот на сто восемьдесят градусов. Теперь нос снова смотрел на север, на освещенный солнцем берег под еще темной вершиной Виборас; «Карпанта» приступила к прочесыванию сектора, который на их поисковой карте был обозначен как полоса номер 43. Отсюда следовало, что «Патфайндер» просканировал уже более половины намеченного района, но безрезультатно. Хорошего тут было мало, если не считать того, что они отсекли полосы с наибольшими глубинами, где погружения оказались бы очень сложными. По траверзу с левого борта, в направлении Пунта-Перчелес Кой заметил рыбацкое судно, оно забросило сети так близко к берегу, будто собралось ловить ракушки и гальку на пляже. Он вычислил курс и скорость, пришел к выводу, что они не должны слишком сблизиться, хотя поведение рыбаков, как известно, непредсказуемо. Кой еще раз взглянул на небо, включил авторулевого и спустился в каюту, где монотонный шум мотора был гораздо слышнее.

— Полоса сорок три, — сказал он. — Курс — норд.

Солнце уже поднялось высоко, и в каюте, несмотря на открытые иллюминаторы, было страшно жарко. Танжер сидела у стола с разложенными картами, возле локатора, радара и репитера гирокомпаса и, как прилежная ученица, впившись глазами в экран, записывала долготу и широту каждый раз, как на дне обнаруживалось что-то необычное. Кой посмотрел на приборы: глубина 36 метров, скорость 2, 2 узла. «Карпанта» шла на авторулевом, и по мере ее продвижения, менялась картина дна на экране «Патфайндера». Они уже достаточно набрались опыта, чтобы по изменениям оттенков цвета без труда определять характеристики дна: светло-оранжевый означал песок и грязь, темно-оранжевый — водоросли, светло-красный — отдельные камни и гальку.

Рыбные косяки представали в виде движущихся красновато-коричневых пятен с зелеными прожилками и голубоватыми краями; крупные предметы — отдельно стоящие большие камни и даже металлические обломки затонувшего рыбацкого корабля, отмеченные на карте, вырисовывались на экране ярко-красными пиками.

— Опять ничего, — сказала она.

Локатор показывал песок и водоросли. Только дважды на экране появился кроваво-красный цвет, указывающий на возвышения рельефа дна на глубине сорок восемь и сорок три метра. Тогда они не могли прекратить сканирование и ограничились тем, что записали точные координаты, и после ночевки на якоре между Пунта-Негра и Куэва-де-лос-Лобос, вернулись туда наутро. Кой еще не совсем оправился от легкой простуды, единственного последствия того ночного купания, однако в должной мере компенсировать давление в лобных пазухах и барабанных перепонках она бы ему помещала, и потому на дно отправился Пилото — он облачился в свой чиненый неопреновый костюм, закрепил за спиной баллон со сжатым воздухом, а на правой голени — нож, надел самонадувной жилет и карабином пристегнул к поясу стометровый конец. Кой плавал по поверхности, в ластах с маской и трубкой, наблюдая за пузырьками, которые поднимались от древнего каучукового редуктора «Снарк III Силвер», от которого Пилото категорически не желал отказываться, поскольку не доверял современным пластмассам и утверждал, что старый хлам уж точно не подведет. Когда он поднялся на «Карпанту», он сообщил им, что локатор показал большую подводную скалу, за которую зацепились рыбацкие сети, и три больших металлических бидона, проржавевших и заросших водорослями. На одном из них еще можно было прочитать название судна — «Кампса». Через плечо Танжер Кой рассматривал рельеф дна, который вырисовывался на мониторе. Она не отрывалась от жидкокристаллического экрана и держала над расчерченной квадратами картой серебряный карандаш; ее белая майка взмокла на спине от пота, в такт качке покачивались и кончики влажных волос, которые она перехватила банданой. На ней были шорты цвета хаки, и сидела она ногу на ногу. Короткие седые завитки Пилото, сидевшего у самого иллюминатора и ладившего рыболовные снасти, то попадали в колеблющееся пятно солнечного света, то оказывались в тени. Изредка он поднимал глаза от своей работы и посматривал на Коя и Танжер.

— Погода может перемениться, — сказал Кой.

Не сводя глаз с монитора, Танжер спросила, означает ли это, что им придется прервать поиски.

Вполне вероятно, ответил Кой. Если поднимется ветер и сильное волнение, локатор начнет давать сбои, да и самим им придется нелегко. А раз так, то не лучше ли им передохнуть в Агиласе или Масарроне?

Или даже вернуться в Картахену.

— До Картахены двадцать пять миль, — сказала Танжер. — Я не хочу никуда отсюда уходить.

Она произнесла это, не отрываясь от «Патфайндера» и расчерченной на квадраты карты. Хотя они и менялись, но все-таки большую часть времени перед монитором проводила она, вглядываясь в разноцветные кривые до рези в покрасневших глазах, и только тогда уступала место Кою. Когда волнение на море немного усиливалось, она бледнела, волосы прилипали к потному лицу, и становилось ясно, что качка и постоянный гул мотора доставляли ей почти нестерпимые мучения. Но она ни разу ни словом не пожаловалась. Она заставляла себя что-нибудь съесть, а потом закрывалась в душевой, долго плескала водой себе в лицо и уходила полежать. Кой знал, что биодрамина в ее упаковке с каждым днем становится все меньше. Иногда, пройдя несколько полос и устав от жары и постоянного шума мотора, они бросали якорь, и Танжер с кормы бросалась в море и заплывала очень далеко; она плыла по прямой, кролем, с широким и уверенным замахом в гребке. Она плыла размеренно, дышала правильно, не поднимала ногами лишних брызг, а ладони вонзала в воду, как ножи. Бывало, и Кой тоже прыгал в море, чтобы немного поплавать с нею, однако она старательно держалась на расстоянии, делая вид, будто они оказываются далеко друг от друга просто случайно, без всякого умысла с ее стороны Иной раз она ныряла и плыла под водой, широко разводя руками, волосы ее колыхались в такт русалочьим движениям, и стайки мелких рыбешек над отмелями шарахались в сторону. Плавала она в черном купальнике с узкими лямками, этот купальник с глубоким вырезом в форме буквы V, открывавший медную от миллионов веснушек спину, очень ей шел. Наплававшись, она поднималась по лесенке на корме и трясла головой, разбрасывая брызги с мокрых волос. Ноги у нее были длинные и стройные, немного, быть может, худые — слишком высокая и тощая, как-то заметил шепотом Пилото. Груди были небольшие, но вызывающие, как и вся она. Когда у себя в каюте она снимала купальник и надевала майку, торчащие соски оставляли на трикотаже мокрые круги, которые, высохнув, превращались в пятна соли. И наконец-то Кою удалось увидеть, что висит у нее на серебряной цепочке — стальной жетон с ее именем и фамилией, ДНК и группой крови. Нулевая отрицательная. Настоящий солдатский жетон.

На экране вдруг появились красноватые тона, и Танжер собралась было записать долготу и широту, но тревога оказалась ложной. Она снова откинулась на спинку кресла, не выпуская карандаш из пальцев с обкусанными ногтями, которые во время этих напряженных бдений грызла непрерывно. У нее было серьезное, сосредоточенное выражение лица, как у первой ученицы в классе. Коя это очень забавляло.

Глядя, как она, ничего не замечая вокруг, смотрит в свои записи, на карту или на экран, он пытался представить ее себе девочкой со светлыми косичками в белых носочках. Он был твердо уверен, что до того как она начала тайком покуривать в туалете и грубить монахиням, до того как стала мечтать о сокровище Рэкхама Рыжего, ей непременно хоть раз да вручили перед всем классом ленту лучшей ученицы. Совсем нетрудно представить, как она, насупив брови, без запинок отвечает на уроке латыни спряжение «rosa, rosae», на химии — про H2 SO4, декламирует «В одном селе Ламанчском» и все такое прочее.

Ну и католические молитвы, конечно.

Он склонился над столом рядом с ней, чтобы взглянуть на квадратики, которыми они расчертили карту района поисков. За переборкой негромко хрипело радио: корабль Военно-морского флота запрашивал буксировщиков, а они все никак не появлялись. Иногда украинские моряки или марокканские рыбаки что-то подолгу выдавали в эфир на своих родных языках. Хозяин рыбацкого судна жаловался, что «купец» порвал ему сети. Из-за аварии на мостике патрульный катер жандармерии задерживался в порту Томас-Маэстре.

— Ну, потеряем два-три дня, — сказал Кой. — Времени-то у нас достаточно.

Карандаш Танжер, отмечавшей что-то на карте, замер в воздухе.

— Времени у нас в обрез. Мы должны использовать каждый час.

Она говорила сурово, почти с упреком, и Кой снова разозлился. Метеорологии совершенно до лампочки, что ты там должна.

— Если поднимется сильный ветер, — объяснил он, — мы ничего сделать не сможем. Из-за волнения локатор надежно работать не будет.

Он видел, как рот ее приоткрылся — она готовилась ответить, но потом прикусила губу. Только постукивала карандашом по карте. На переборке висели двое часов, одни показывали местное время, вторые — по Гринвичу. Она некоторое время смотрела на них, потом взглянула на свои часы в стальном корпусе.

— Когда это начнется?

Кой потер нос.

— Точно не скажешь… Может, вечером. Или под утро.

— Значит, пока мы продолжаем работать.

И отвернулась к монитору «Патфайндера», давая понять, что вопрос решен. Кой поднял глаза и встретился взглядом с Пилото. Свинцово-серые глаза друга говорили: давай сам. Тебе решать. И смотрели они настолько насмешливо, что Кой отвел свои и быстро ретировался под тем предлогом, что ему будто бы нужно снова подняться на палубу. Там он снова стал вглядываться в небо, в даль, туда, где летели легкие облака из тонких отдельных волосков, как хвост белой кобылицы. Хорошо бы и вправду начался шторм, думал Кой, пусть поднимется волна, пусть задует страшный левантинец, тогда нам придется убираться отсюда на всех парусах, а у нее, верно, биодрамина уже не осталось, и я наконец-то увижу, как она блюет через борт. Чертовка.

Его пожелания сбылись, по крайней мере, отчасти.

Биодрамин у Танжер не кончился; однако на следующее утро, на заре, солнце едва прорывалось сквозь красноватые облака, которые позже грозно почернели, ветер перешел на зюйд-ост и закручивал белые барашки на волнах. К полудню качка стала весьма ощутимой, давление опустилось еще на пять миллибар, анемометр показывал шесть баллов. А сейчас, предварительно отметив со всевозможной тщательностью последние координаты на расчерченной квадратами карте — полоса 56, — «Карпанта», со взятым одним рифом на гроте и марселе, шла курсом на Агилас.

Кой отключил авторулевого и перешел на ручное управление, стрелка компаса показывала на зюйд-зюйд-вест, на горизонте, там, где было уж совсем серо, вырисовывалась громада мыса Копе; Кой расставил ноги, чтобы чувствовать себя устойчивее при бортовой качке; через рукоятки штурвального колеса он ощущал давление воды на руль и ветра на паруса «Карпанты», которая иногда глубоко проваливалась носом в расселины между волнами. Анемометр в нактоузе показывал, что скорость ветра достигает 22–24 узлов. Иногда гребень волны поднимался над кормой и тогда соленая вода заливала кокпит, а пена стекала по лобовому стеклу. Пахло солью и морем, и ветер свистел в такелаже, на каждой следующей рее звуча октавой выше, в сопровождении перезвона фалов при каждом крене.

Было совершенно ясно, что Танжер никакой биодрамин не нужен. Она, в красном непромокаемом комбинезоне, который одолжил ей Пилото, сидела на бортике кокпита с наветренной стороны, спустив ноги на палубу, и явно наслаждалась плаванием.

К большому изумлению Коя, она не выказала неудовольствия, когда из-за поднявшегося ветра им пришлось прекратить поиски; за последние дни она словно бы привыкла к изменчивости моря, начала обретать тот фатализм, которым проникаются все моряки. В море то, чего быть не может, не может быть, и вообще невозможно. Сейчас, сидя на бортике, со спущенными широкими лямками комбинезона, в майке, босая, с повязанным на лбу платком, она выглядела совершенно потрясающе, и Кою стоило немалых усилий отвести от нее взгляд, чтобы посмотреть все-таки на компас и на паруса. Укрывшись от ветра в кокпите, Пилото спокойно курил. Порой, полюбовавшись немного Танжер, Кой чувствовал устремленный на него взгляд друга. Ну чего ты от меня хочешь, молча отвечал ему Кой. Все происходит так, как происходит, а не так, как кому-то хотелось бы.

Анемометр показывал шесть баллов, порыв ветра заставил Коя покрепче ухватиться за рулевое колесо. Уже семь. Немало, но и не слишком много. На «Карпанте» они с Пилото попадали и в девятибалльные штормы, с ветром 46 узлов, который дико завывал в такелаже, и шестиметровыми короткими, быстрыми волнами, как в тот раз, когда у них снесло фок и они двадцать миль шли с убранными парусами на одном моторе; тогда они точно, пройдя всего в пятистах метрах от скал, вписались во вход в порт Картахены; а когда пришвартовались и сошли на берег, Пилото со всей серьезностью опустился на колени и поцеловал землю. По сравнению с этим семь баллов, конечно, не так много. Но когда Кой взглядывал вверх, на серое небо над покачивающейся мачтой, он видел высокие перистые облака, они мчались слева наперерез линии ветра, который дул ниже, на уровне моря, а на восток вытягивалась вполне уже оформившаяся гряда низких темных туч более чем угрожающего вида. Очень скоро поднимется левантинец. А потому, решил Кой, расслабляться никак нельзя.

— Я возьму второй риф, Пилото.

Кой сказал это, заметив, что Пилото смотрит на грот и, конечно, думает то же самое. Но хозяином тут был Пилото, и такого рода решения мог принимать только он, а потому Кой ждал; Пилото кивнул, вынул изо рта сигарету, бросил ее в море на подветренную сторону и поднялся на ноги. Они завели мотор, чтобы поставить «Карпанту» кормой к волне и ветру; две трети площади грота полнились ветром, остальное было намотано на гик. Теперь штурвал взяла Танжер. В эту минуту гребень большой волны захлестнул палубу, обдав Коя со спины, и он одним прыжком очутился в кокпите, рядом с Танжер. Их тела соприкоснулись при очередном крене, и, чтобы не упасть, ему пришлось схватиться за штурвал, как бы невольно заключив ее в объятия.

— Можешь понемногу приводиться к ветру, — сказал он.

Закрепляя фал грота, Пилото с усмешкой посмотрел на них. Она взяла лево руля, паруса обвисли; и еще до того, как «Карпанта» опять набрала скорость, волна снова сильно ударила ее в борт, руль повело, Танжер дернуло, она спиной коснулась груди Коя, который стал выворачивать штурвал вместе с ней, возвращая судно на правильный курс. Наконец-то впереди по левому борту, под наполненным ветром гротом, снова появился мыс Копе, серая громада на фоне низко летящих туч. Стрелка лага установилась на пяти узлах. И опять их с кормы настигла волна, окатив с головы до ног. Кой видел, как поднялись от холода волоски на открытой шее и руках Танжер, она обернулась к нему, и на осыпанном уже не только сотнями веснушек, но и тысячами брызг лице, которое впервые оказалось так близко от его губ, играла странная, нежная и благодарная улыбка, словно этим мгновением она была обязана ему, и только ему. Рот ее приоткрылся, словно она вот-вот произнесет те самые слова, которых иные мужчины ждут целую вечность.

В двухэтажном ресторане, стоявшем на берегу, на террасе, под деревянным решетчатым навесом, крытом пальмовыми листьями, оркестр играл бразильскую музыку. Два парня и девушка неплохо работали под Винисиуша де Мораэша, Токинью и Марию Бетанию. Некоторые посетители, сидевшие за столиками, просто не могли удержаться и, не вставая с места, двигались в такт мелодии. Девушка, довольно красивая мулатка с большими глазами и африканским ртом, отбивала ритм в бонго и пела, не отрывая взгляда от молодого бородатого гитариста. На столиках стоял ром и кайпиринья, вдоль моря росли пальмы, и Кой подумал, что все это очень похоже на Рио-де-Жанейро или Баию.

Поверх низкой деревянной балюстрады, отделявшей террасу от берега, она посмотрел на еще заметную вдали фигуру Пилото, он шел в сторону спортивного порта, над которым небольшим леском поднимались мачты пришвартованных за небольшим волнорезом яхт. Рыбацкую биржу и причалы защищала от морских волн высокая гора, которую венчал замок Агилас, постепенно таявший в воздухе с наступлением темноты. С другой стороны волны разбивались о небольшой мыс и остров, чьи очертания напоминали орла — Агила, по этому острову и порт получил свое название; однако ветер улегся, и на темно-сером песке пляжа, где море было совсем тихое, поблескивая, отпечатывались капельки теплого моросящего дождика. В сумеречном свете виднелась башня главного маяка, выкрашенная черными и белыми полосами; понаблюдав немного за вспышками огня, Кой совершенно точно определил: два белых проблесковых огня каждые пять секунд.

Он повернулся к Танжер и увидел, что она пристально на него смотрит. До этого он рассказывал ей какую-то совсем необязательную историю, связанную с пляжем и музыкой. Начал он говорить просто так, чтобы заполнить неловкое молчание, которое повисло между ними, когда Пилото, допив кофе, попрощался и ушел, оставив их один на один, в компании бразильских мелодий и тихо угасающего над бухтой серого дня. Теперь же Танжер, казалось, ждала продолжения, но к этой истории больше нечего было прибавить, и Кой не знал, чем бы еще заполнить паузу. К счастью, оставалась еще мелодия, которая приобретала дополнительные краски от близости морского берега и тихо шуршащего по пальмовым листьям мелкого дождика. Можно было молчать, не насилуя себя, и он взял свой стакан с белым вином, поднес его к губам. Танжер улыбнулась, поиграв плечами в такт музыке. Она уже выпила свою кайпиринью, которая зажгла особым блеском темно-синие ее глаза, неотрывно смотрящие на Коя.

— Что ты так на меня смотришь?

— Так, просто смотрю.

Ему опять стало неловко, и он повернулся к морю, потом долил еще вина в свой и без того почти полный стакан. Проницательные глаза не отпускали его.

— Расскажи мне, — сказала она, — что в море теперь стало не так.

— Ничего подобного я не говорил.

— Говорил. Раньше. Расскажи, что же изменилось в море.

— Это произошло не сейчас. Море уже было другим, когда я только начинал.

Она по-прежнему внимательно смотрела на него, казалось, ей действительно интересно. На ней была широкая синяя юбка и белая блузка, которая оттеняла загар последних дней. Шелковистые гладкие волосы золотой завесой спадали на щеку — Кой видел, что днем она мыла голову. Ради дня отдыха она надела не мужские стальные часы, а серебряный браслет-недельку, кольца которого отблескивали в свете свечи, вставленной в горлышко бутылки, что стояла на их столике.

— Надо понимать так, — спросила она, — что море уже не помогает?

— Не в том дело… — Кой повел рукой. — Помогать-то оно помогает. Дело в том, что… Ну ладно, в общем, так: теперь уже нелегко оторваться от всего.

— От чего?

— Есть телефон, факс, Интернет… Ведь в морское училище поступаешь потому… Даже не знаю. Наверное, потому, что хочешь уехать. Узнать другие места, порты, женщин…

Его рассеянный взгляд остановился на певице-мулатке.

— У тебя было много женщин?

— В данный момент не помню.

— Много проституток?

В бешенстве он посмотрел прямо ей в глаза. Ах, как тебе нравится эта чертова игра, подумал он. На него был устремлен непроницаемый и неумолимый темно-синий взгляд. Она вроде бы забавлялась, но и любопытство ее тоже разбирало.

— Несколько, — коротко ответил он.

Танжер искоса разглядывала мулатку.

— Негритянок?

Он залпом отпил полстакана вина. И крепко стукнул донышком об стол.

— Да. Были негритянки. И китаянки. И метиски…

Как говорил Торпедист Тукуман, в проститутках хорошо то, что им нужны деньги, а не разговоры.

Танжер, судя по всему, не рассердилась. Она снова взглянула на певицу. Потом задумчиво улыбнулась, и Кой не обнаружил в этой улыбке ничего приятного для себя.

— А какие они — негритянки?

Теперь Танжер разглядывала его сильные обнаженные руки — он был в рубашке с закатанными рукавами. Кой тоже несколько мгновений смотрел на нее, потом откинулся на спинку стула. Он лихорадочно придумывал какую-нибудь подходящую грубость.

— Даже и не знаю, что тебе сказать. Ну, к примеру, у некоторых из них клитор — розовый.

Она захлопала глазами, рот у нее приоткрылся.

На секунду он почувствовал извращенное удовольствие. Ага, досталось тебе, коза ты эдакая. Но перед ним снова был невозмутимый взгляд — металл темно-синего цвета, в котором отражалось пламя свечи, — и ироническая гримаска на лице.

— Зачем ты представляешься грубым хамом?

— А я такой и есть. — Он допил все, что оставалось в стакане, и пожал плечами. — Человек может быть и грубым, и хамом, и вдобавок — последним кретином… На твоем этом острове все сочетается со всем…

— А ты уже решил, кто я — рыцарь или оруженосец?

Он задумался, вертя в руке пустой стакан.

— Ты чертова ведьма.

Это было не оскорбление, а просто констатация факта, совершенно объективного и очевидного.

Иона приняла ее, не переменившись в лице. Она смотрела на него так пристально, что в конце концов Кой подумал, а на него ли она смотрит.

— Кто это — Торпедист Тукуман?

— Его уже нет.

— Кто был Торпедист Тукуман?

О, господи, подумал Кой. Выдержанная. Умная.

Дьявольски умная. И снова положил руки на стол, посмеиваясь почти что про себя. Горьким смехом, который развеял его злость, как ветер разгоняет облака.

Посмотрев на нее, он опять увидел ее глаза, но выражение их изменилось. Она тоже улыбалась, но без малейшего сарказма. Это была искренняя улыбка.

Я вовсе не хотела тебя обидеть, моряк. И в глубине души он понимал, что так оно и есть, она не хотела его обидеть. Он попросил официантку принести ему голубого джина и сделал вид, будто вспоминает — ему самому на память сразу же пришел мультипликационный Папай, который сидит с рюмкой и воскрешает в памяти былые приключения, вспоминает ночи с Оливойей и так далее. И поскольку Танжер хотела услышать что-то в этом роде и спокойно ждала, а ему не нужно было ничего изобретать, все было у него в памяти, он без малейшего усилия увидел самого себя, персонажа из мультика, который дергается на ниточке голубого джина, сбегающего струйкой ему в глотку. И он начал рассказывать про Торпедиста Тукумана, про «экипаж Сандерса», про железную лошадку, которую они украли с карусели в Новом Орлеане, про бар «У Аниты» в Гуайакиле и «Счастливчика Ландерса» в Кальао, про самый южный бордель в мире — бар «Ла Турка» в Ушуайе на Огненной Земле. И про драку в Копенгагене, и про схватку с полицейскими в Триесте, когда Торпедист и галисиец Ньейра опять сломали челюсть жандарму, а потом дали деру, подхватив Коя под мышки, так что он перебирал ногами в воздухе, но до судна они все-таки добрались в целости и сохранности. И еще он рассказал Танжер — она ловила каждое его слово, вся подавшись вперед над столом, — про самую фантастическую драку, подобной которой никогда на свете не бывало: в Роттердаме буксир развозил моряков и докеров по судам и пирсам, и все они смирно сидели на длинных банках, но вдруг перепившийся голландский докер свалился на Торпедиста Тукумана, и драка вспыхнула, как пороховая бочка. «Вива Сапата!» — орал галисиец Ньейра, — и восемь десятков сильно нагрузившихся спиртным мужчин, раздавая кулачные удары, свалились в результате в трюм, Кой выбрался на палубу глотнуть воздуха, Торпедист Тукуман изредка высовывался из люка и отправлялся назад, в гущу сражения. А закончилось все таю буксир доставлял в совершенно бессознательном состоянии изукрашенных синяками и ссадинами моряков и докеров, от которых на милю разило перегаром, точно на нужное судно или пирс, где и выгружал соответствующие тела, словно тюки с тряпьем. Очень похоже на то, как развозят пиццу, заказанную по телефону.

Как пиццу, повторил Кой. И умолк, на губах его блуждала улыбка. Танжер притихла, почти не дышала, точно боялась разрушить карточный домик.

— Но что же изменилось, Кой?

— Все. — Улыбка исчезла с его лица, он отхлебнул из стакана, и ароматный голубой джин прокатился по языку. — Теперь уже нет путешествий, потому что практически не осталось настоящих кораблей. Сейчас корабль — все равно что самолет, и не ты теперь путешествуешь, а тебя переправляют из пункта А в пункт Б.

— Разве раньше было по-другому?

— Конечно, по-другому. Раньше в путешествии было возможно одиночество, человек находился между пунктом А и пунктом Б, зависал в этом промежутке, и промежуток этот был долгим… Он путешествовал налегке, и его не заботило то, что он оставлял позади…

— Но море же остается морем. В нем по-прежнему есть тайны и опасности.

— Все стало не так, как раньше. Сейчас это все равно что прийти на пустой причал и увидеть дым пароходной трубы далеко, на самом горизонте…

Когда учишься в мореходке, говоришь правильно: штирборт, бакборт, шканцы и так далее. Стараешься хранить традиции, веришь в капитана, как в детстве верил в Бога… Но все не то… Я мечтал о настоящем капитане, вроде конрадовского Мак-Вира из «Тайфуна». Мне самому хотелось когда-нибудь стать таким капитаном.

— А что такое «настоящий капитан»?

— Это человек, который знает, что делает. Который никогда не теряет голову. Который поднимается на мостик во время твоей вахты, видит, что тебе перекрыл дорогу встречный корабль, и не орет: лево руля! сейчас воткнешься! — а молчит и ждет, пока ты сделаешь все, как надо.

— А у тебя был настоящий капитан?

Кой наморщил лоб. Хороший вопрос. Мысленно он перелистал альбом со старыми фотографиями, на одних оставила следы соленая вода, другие заляпаны дерьмом.

— Всякие у меня были капитаны, — сказал Кой. — Были жалкие пьяницы и трусы, были люди высшей пробы. Но я всегда верил в них. Всю жизнь, до самого последнего времени, я испытывал уважение к самому слову «капитан». Я уже говорил тебе, Для меня капитан — это как у Конрада: «Ураган настиг и этого молчаливого человека, но ухитрился вырвать из него лишь несколько слов»… Впервые в жизни в сильный шторм я попал в Бискайском заливе, огромные волны заливали нос «Мигалоте» до самого мостика. Люки у нас были макгрегоровские, прилегали неплотно, вода попадала в трюм, а загрузили нас каким-то минералом, который от воды сразу же растворяется… Как только волна накрывала нос, казалось, нам уже не выправиться, и капитан, дон Хинес Саес, не выпускавший штурвала, очень тихим шепотом, сквозь зубы, произносил: «Господи»… На мостике нас было человек пять-шесть, но слышал только я, потому что был совсем рядом. Остальные не слышали. А когда он посмотрел в мою сторону и увидел, что я так близко, он и шептать перестал.

Музыканты закончили свое выступление и под аплодисменты удалились. Из динамиков на потолке полилась консервированная музыка в записи. Гитарная струна трижды звякнула. Какая-то пара встала из-за стола, чтобы потанцевать. Уходишь ты лишь потому, что я этого хочу. Болеро. Одну десятитысячную долю секунды Кой колебался, а не поддаться ли искушению и не пригласить ли ее. Лицо к лицу, объятие, танец. И пусть целуют тебя другие губы, я этого хочу, пел динамик. Он представил себе, как обхватывает рукой ее талию, как неловко наступает ей на ноги. Да и наверняка она из тех, кто отгораживается от партнера локтями.

— Раньше, — продолжал он, забыв про болеро, — капитан должен был принимать решения. А теперь он просто подписывает документы в порту, и если разница в полтонны, он звонит арматору: что делать, подписывать, не подписывать? А там, в кабинете, сидят три мазурика в галстуках и говорят ему: не подписывать. И он не подписывает.

— А что все-таки осталось от моря? Когда ты по-настоящему чувствуешь себя моряком?

Когда случается беда. Например, когда пробоина в борту или что-то ломается, все ведут себя как люди.

Однажды, когда он ходил на «Палестине», у них вырвало руль, и они больше суток болтались без управления напротив Мыса Доброй Надежды — до тех пор, пока за ними не пришли буксиры. И тогда все вели себя как настоящие моряки. Но вообще-то все они просто океанские перевозчики и члены профсоюзов, а настоящее товарищество возрождается только в критические моменты — в случае серьезной аварии, в непогоду. В шторм.

— Даже слово «шторм» звучит страшно.

— Штормы бывают страшные и очень страшные.

Самое неприятное для моряка, когда он вычисляет курс своего судна и курс, которым двигается шторм, и выясняется, что курсы их пересекаются… То есть и судно, и шторм окажутся в одном и том же месте в одно и то же время.

Он замолчал. Нет, есть вещи, которых он никогда не сможет ей объяснить. Ветры силой 11 баллов у Новой Земли, стены серой и белой воды, вздымающиеся облаком пены к самому небу, скрип и скрежет корпуса, матросы, которые, привязавшись к койкам, вопят от страха, бесчисленные «мэйдэй» в радиоэфире — призывы о помощи с кораблей, терпящих бедствие. И несколько человек, не потерявших головы, — они управляют судном, или крепят груз в трюме, или внизу, в машинном отделении, между котлами, турбинами и трубами, не зная ничего о том, что происходит наверху, сосредоточенно следят за показаниями приборов, за миганием сигнальных лампочек, мгновенно исполняют команды, они прислушиваются к плеску горючего в баках, боятся, как бы в корпусе не возникла трещина и вода не попала в топливо, как бы не отказали котлы… ведь тогда они окажутся в полной власти морской стихии. Это моряки, и они стараются спасти корабль, а с ним — и свои жизни; когда проходит самая высокая волна, они торопятся сделать все, что нужно, до того, как налетит следующий шквал, в эти промежутки они выполняют маневры, если уже невозможно удерживать судно носом к волне, и самое страшное, когда во время маневра неожиданно в борт бьет волна-убийца, крен доходит до сорока градусов и вцепившиеся во что попало люди с ужасом думают, будет ли корабль крениться и дальше…

— В таких ситуациях, — вслух сказал Кой, — все становится так, как было раньше.

Ему было неловко, что прозвучало это уж слишком ностальгически. Нельзя же тосковать по ужасу.

Тоску он испытывал по тому, как вели себя некоторые люди в ужасных ситуациях; но объяснить это за столиком ресторана — да и в любом другом месте — он бы не сумел. Я слишком много говорю, решил он вдруг. В этом ничего плохого не было, но он просто не привык именно так рассказывать о своей жизни.

Он отдавал себе отчет, что Танжер — из тех людей, при которых говорить легко, их искусство состоит в том, чтобы ставить нужные вопросы и молчать столько, сколько нужно собеседнику, чтобы дойти до сути. Ловкий трюк — научись и всегда всем будешь нравиться, особо не надрываясь. В конце концов, все любят говорить о себе. И потом хвалят: какой он прекрасный собеседник. А он и рта не раскрыл. Кретины.

Впрочем, Кой сам и есть болтун и кретин, от киля до клотика. Пусть он и понимал это, но знал он и другое: ему было очень хорошо, когда его слушала Танжер.

— Сейчас та романтика мореплавания, — сказал он минуту спустя, — о которой мечтаешь мальчишкой, осталась только на маленьких старых суденышках, совершающих каботажные рейсы. Они проржавели, под новым названием проступает прежнее, командуют ими толстые капитаны, которым платят гроши… Я ходил на таком корабле, потому что после того, как получил диплом второго помощника, долго не мог найти работу. Он назывался «Отаго», вряд ли когда еще я так наслаждался своим делом и морем… Даже на судах «Зоелайн» так хорошо не было.

Впрочем, понял я это гораздо позже.

Она спросила: а не потому ли, что тогда он был молод? Он поразмышлял и потом согласился с нею.

Да, вполне вероятно, признал он, что я был счастлив, потому что был молод. Но с постоянной переменой флагов, под которыми ходят торговые суда, с капитанами-чиновниками и арматорами, для которых судно мало чем отличается от автофуры, все пошло к черту. На некоторых судах экипаж сокращен настолько, что они даже пришвартоваться не могут без помощи портовых рабочих. Филиппинцы и индусы сейчас считаются элитой морской профессии, а русские капитаны, набравшись водки, то тут, то там сажают на мель свои танкеры. Только парусник еще может дать ощущение того, что море остается морем. На паруснике чувствуешь, что ты наедине с морем. Но на это не проживешь, добавил он. Взять хотя бы Пилото…

В ее стакане оставался только лед. Пальцы с коротко остриженными ногтями играли кубиками льда в стакане, и лед мелодично позвякивал. Кой хотел было жестом позвать официантку, но Танжер покачала головой.

— Ты сильно меня поразил, в ту ночь, с ракетой…

И она замолчала, но улыбка ее стала определеннее. Он тихо хмыкнул — опять ему предлагалось говорить о себе.

— Ничего удивительного. Я был еще больше поражен, когда оказался за бортом.

— Я не о том. Когда я увидела эти надвигающиеся на нас огни, я просто окаменела от страха. Я не знала, что делать… А ты делал одно, потом другое, и видно было, что делаешь ты это чуть ли не машинально. Как будто катастрофа — это самая обычная вещь на свете. Ты не нервничал, даже голос у тебя не изменился. И Пилото вел себя так же. Словно оба вы — фаталисты, и фатализм входит в правила игры.

Кой только пожал плечами, поглядев на свои неуклюжие большие руки. Ему никогда и в голову не приходило, что он будет обсуждать с кем-то такие вещи. В его морском мире, откуда его не так давно выставили, все это было совершенно очевидно и не требовало пояснений. Пояснения необходимы только на берегу.

— Да, таковы правила игры, — сказал он. — Одно из условий — вероятность катастрофы. Конечно, вероятность не слишком велика. Но когда катастрофа происходит, то — молись или чертыхайся, но сражайся до конца, если ты человек. Но вероятность эту ты принимаешь. Это — море. Будь ты хоть самым лучшим моряком на свете, море все равно может тебя погубить. И единственное тут утешение — делать все, что в твоих силах… Наверное, капитан «Деи Глории» был такой.

При упоминании о «Деи Глории» Танжер помрачнела. Она сидела, подпирая подбородок рукой, а теперь склонила голову набок, так что волосы коснулись плеча.

— Не слишком большое утешение, — сказала она.

— Мне годится. Годилось, видимо, и капитану «Деи Глории».

Вдоль береговой линии бухты зажглись фонари, и желтоватые пятна света покрывались мелкой рябью моросящего дождя.

— Там, в море, наверное, очень темно, — сказала она, в голосе ее слышалась невольная дрожь, и он внимательно посмотрел на нее: она вглядывалась в ночь.

— Это так ужасно — упасть в море ночью, — добавила она несколько мгновений спустя.

— Да, весьма неприятно.

— Тебе очень повезло.

— Повезло. Обычно в таких случаях найти человека невозможно.

Танжер положила правую руку на стол, совсем рядом с рукой Коя, но не коснулась ее. Кой, однако, почувствовал, как все волоски на его предплечье встали дыбом.

— Мне это снилось, — говорила она. — Снилось много лет… что я падаю в темноту, плотную, черную…

Он с любопытством взглянул на нее, немного сбитый с толку ее доверительным тоном. И тем, что иной раз она заговаривала о темной стороне жизни.

— Наверное, это сны про смерть, — продолжала Танжер очень-очень тихо.

И замолкла. Она сидела не шевелясь, внимательно глядя поверх балюстрады, в темноту, там моросил теплый дождь. Кажется, думал Кой, она видит что-то дальше, за чернотой моря.

— Про смерть, такую же одинокую, как у Заса.

В темноте.

Она сказала это после очень долгого молчания, едва слышно, почти шепотом. Казалось, она по-настоящему испугана или потрясена. Кой в замешательстве, пытаясь разобраться в своих чувствах, поерзал на стуле. Поднял руку, хотел было положить на ее руку, но не довел жест до конца.

— Если когда-нибудь это случится, — сказал он, — я бы хотел быть рядом и держать тебя за руку.

Он не знал, как это будет воспринято, но ему было все равно. Он сказал это искренне. Он вдруг увидел перед собой маленькую робкую девочку, которая боится одинокой дороги в бесконечной тьме.

— Это не поможет, — ответила она. — В этом путешествии никто и никому помочь не может.

Она внимательно посмотрела на него, заметила и неоконченный жест. Она явно серьезно оценивала то, что услышала. Но теперь тряхнула головой, словно придя к окончательному выводу, и вывод этот был отрицательный.

— Никто.

И замолчала. Только глядела на него так пристально, что от неловкости Кой опять поерзал на стуле. Он бы дал все, что у него есть, — пустые слова, ведь у него ничего нет, — лишь бы быть мужчиной обаятельным, с положением в обществе или хотя бы с деньгами, которых было бы достаточно, чтобы улыбнуться улыбкой уверенного в себе человека, перед тем как положить свою руку на ее, успокаивая и защищая. Чтобы сказать «я позабочусь о тебе, малышка» этой женщине, которую несколько минут назад он назвал чертовой ведьмой и которая сейчас напоминала ему веснушчатую девочку с фотографии в рамочке, девочку, которая когда-то стала чемпионкой по плаванию, выиграла серебряный кубок, теперь уже погнутый и утративший одну ручку. Но Кой, отверженный моряк на борту парусника, который принадлежал не ему, Кой, чье имущество умещалось в дорожной сумке, разумеется, и думать не смел опекать ее и быть тем человеком, чью руку она будут держать в предполагаемом путешествии за грань ночи. Он ощутил такую острую горечь бессилия, когда увидел, что она смотрит и оценивает расстояние, которое разделяло их руки, лежащие на скатерти, и грустно улыбнулась, словно улыбалась теням, призракам и собственной душевной смуте.

— Этого я боюсь.

Все-таки сказала. И Кой, уже не задумываясь, потянулся к ее руке и коснулся веснушчатой кожи. Она же, продолжая смотреть ему прямо в глаза, убрала — очень медленно — свою руку. Он отвернулся, чтобы Танжер не видела, как он покраснел, устыдившись своего неуклюжего поползновения. Но уже через полминуты он подумал, что жизнь подкидывает человеку ситуации с точностью великого балетмейстера или того проказливого шутника, что укрывается за покровом вечности — именно в этот момент, устыдившись своей нелепой руки, лежавшей в одиночестве на скатерти, и устремив глаза через балюстраду на берег моря, он увидел нечто, для себя спасительное и появившееся так вовремя, что он едва сумел скрыть радость. Руки, спина, мускулы всего тела напряглись мгновенно, инстинктивно, а мозг пронзил луч понимания и узнавания — внизу, там, где пляж окаймляла линия фонарей, у закрытого уже рыбного ресторана он заметил силуэт — ни с кем не спутаешь этого, в данный момент чуть ли не дорогого его сердцу, невысокого мужчину. Орасио Кискорос собственной персоной, бывший унтер-офицер аргентинского Военно-морского флота, наемный убийца Нино Палермо, меланхоличный карлик.

На этот раз рыба у него с крючка не сорвется. Кой выждал полминуты, извинился, сказал Танжер, что идет в туалет, через ступеньку сбежал вниз, вышел через заднюю дверь, пробираясь между мусорными ведрами, и направился в противоположную от берега и ресторана сторону. Он шел под пальмами и обдумывал, как сделать полный поворот, чтобы все, что было с левого борта, оказалось по правому. От мелкого моросящего дождичка слегка намокли волосы и рубашка, отчего и так готовое к броску тело еще подобралось. Он пересек шоссе, прошел немного по зарослям сорняков в кювете, снова пересек шоссе, оставляя за спиной густую темноту ночи. Укрывшись за мусорным контейнером, подумал: вот теперь все правильно Кой был с подветренной стороны от так кстати подвернувшейся дичи; Кискорос, ничего не подозревая, прятался от дождика в закрытом на ночь рыбном ресторанчике, под навесом из досок и тростника, спокойно покуривая. Рядом на тротуаре стояла машина — маленькая белая «тойота» с номером Аликанте и наклейкой на заднем стекле, оповещавшей о том, что автомобиль этот арендован. Кой обогнул автомобиль и увидел, что Кискорос внимательно смотрит на освещенную террасу двухэтажного ресторана. На нем был легкий пиджак и, разумеется, галстук-бабочка, зачесанные назад набриллиантиненные волосы блестели в желтоватом свете фонаря Нож, вспомнил Кой про арку в академии Гуардиамаринас. Мне надо остерегаться ножа.

Потом тряхнул руками, сжал кулаки, призывая призраки Торпедиста Тукумана, галисийца Ньейры и остальных членов «экипажа Сандерса». Спортивные туфли помогли ему сделать восемь совершенно бесшумных шагов — выдвижение осуществлялось скрытно, — и только после этого Кискорос услышал шорох гравия позади себя и начал оборачиваться.

Кой видел, глаза лягушонка-симпатяги утратили всякую симпатичность, стали просто квадратные, рот, из которого выпала сигарета, превратился в большую темную дыру, а над ней, в усах, запутались последние струйки дыма. Тогда Кой одним прыжком перемахнул остававшееся между ними расстояние и кулаком саданул Кискоросу в лицо так, что голова у того откинулась назад, точно шея ее больше не удерживала, а потом прижал к стене ресторанчика, как раз под вывеской «Коста Асуль. Фирменные блюда из осьминога».

Коя не оставляла мысль о ноже, пока он наносил удары один за другим. Теперь голова Кискороса стукалась о стенку с мерностью колокольного языка. От неожиданности Кискорос не успел собраться и теперь едва стоял на ногах, опираясь о стену, и мучительно пытался добыть из кармана нож. Но Кой понимал это, чуть отодвинулся и так двинул аргентинцу ногой по руке, что тот впервые издал какое-то повизгивание, как собака, которой наступили на хвост. Потом Кой ухватил пиджак и стащил его с Кискороса, отшвырнул в сторону пляжа. А пока стаскивал, не переставал наносить удары; аргентинец только глухо рычал и пытался добраться до кармана, но каждую попытку пресекал очередной удар Коя.

В этот прекрасный вечер Кой великолепно обходился без шпината. Сегодня ты мой, промелькнула у него мысль, с той странной четкостью, которая была присуща ему в самый разгар отчаянных драк. Сегодня ты целиком и полностью мой, здесь нет ни арбитров, ни свидетелей, ни полицейских и вообще никого, кто мог бы указывать мне, что можно, а что нельзя. Я сделаю из тебя лепешку дерьма, переломаю кости так, чтобы они вонзались тебе во внутренности, повыбиваю все зубы, и ты как миленький будешь глотать их по шесть штук зараз, и никакой передышки, ни на секунду, я тебе не дам.

Кискорос уже почти и не отбивался, он упал, как падает пронзенный шпагой бык на арене. Нож, который ему все-таки удалось достать из кармана, выпал из утративших цепкость пальцев, и Кою удалось отшвырнуть его ногой на песок у самой кромки воды.

В свете фонарей, казавшемся густым от мелкой мороси, висевшей в воздухе, Кой ногами подкатывал аргентинца по мокрому песку к морю. Последние удары он наносил, когда Кискорос уже барахтался в воде. Кой по щиколотку зашел в море, последний раз наподдал, и аргентинца уже не было видно под черным зеркалом воды с желтоватыми пятнами фонарей и серебристыми капельками дождя.

Кой вышел из воды и тяжело сел на мокрый песок. Мышцы расслаблялись по мере того, как восстанавливалось дыхание. У него болели лодыжки и тыльная сторона правой руки, все предплечье и локоть, казалось, связки завязались узлом. Никогда в жизни мне не доводилось колошматить человека с таким искренним удовольствием. Он растирал занемевшие пальцы, подставлял лицо с закрытыми глазами под капельки дождя. Сидя неподвижно и глубоко вдыхая воздух широко открытым ртом, он ждал, пока успокоится сердце, которое словно мчалось куда-то бешеным галопом. Он услышал какой-то шум и открыл глаза. Кискорос, с которого потоками стекала вода, сверкающая в свете фонарей, полз к берегу. Кой сидел на песке и наблюдал. До него доносились звуки прерывистого дыхания и невнятное ворчание избитого зверя, у которого нет сил встать на ноги и он, то и дело шлепаясь в воду, подтягивает свое тело к берегу Хорошая вещь — драка, думал Кой. Вроде чистки Авгиевых конюшен. Это просто великолепно — вся ненависть, злоба, отчаяние, которые терзают душу, вместе с кровью и внутренними соками организма устремляются в кулаки. Потасовка — отличная терапия, на некоторое время она успокаивает мозг, в игру снова вступают инстинкты, принадлежащие тому времени, когда выбор стоял между смертью и выживанием. Наверное, потому мир таков, каков он есть, продолжал размышлять Кой. Мужчины перестали драться, потому что это как-то неприлично, вот и начали потихоньку сходить с ума.

Он все еще растирал руку, боль в которой не унималась. Тень же его начал испаряться. Давненько он не испытывал такого душевного равновесия, такого удовольствия от жизни. Аргентинец встал на четвереньки у самого уреза воды, но снова откатился в море. В желтоватом свете фонарей виден был песок в его черных волосах и усах, постепенно темневший от крови, струйками стекавшей по голове.

— Козел, — простонал, задыхаясь, Кискорос.

— А пошел ты в задницу.

Оба помолчали. Кой сидел и смотрел. Аргентинец лежал ничком, тяжело дышал, а когда пытался двинуться, то издавал глухой сдавленный стон. Наконец Кискоросу на локтях удалось, оставляя за собой борозду в песке, полностью выбраться из воды.

Он был похож на черепаху, которая вот-вот снесет яйцо. Кой продолжал наблюдать за ним, не испытывая никаких чувств Злость его уже совсем испарилась. Или почти совсем. И теперь он не знал, что делать дальше.

— Я только делау моу аботу, — прошептал Кискорос через минуту.

— Опасная у тебя работенка.

— Я же только следил.

— Ну и катись следить за той шлюхой, что родила тебя в пампе.

Он не торопясь поднялся, отряхнул песок с джинсов, потом подошел к аргентинцу, который с большим трудом все же встал на ноги, долго-долго на него смотрел и наконец решил еще раз засадить ему, причем удар должен быть не импульсивный, а рациональный, преследующий единственную цель — снова сбить аргентинца с ног. Маленький, мокрый, избитый, перепачканный в песке, он, лежа навзничь, очень напоминал отбивную в панировке.

Кой наклонился над ним, прислушался к дыханию — в груди у него все свистело, как сотня полицейских свистков, — и тщательно обыскал. При нем был мобильный телефон, промокшая пачка сигарет и ключи от арендованной машины. Ключи и телефон Кой выбросил в море. Большой бумажник был битком набит деньгами и документами. Кой подошел к ближайшему фонарю, чтобы рассмотреть содержимое повнимательнее. Испанское удостоверение личности с фотографией на имя Орасио Кискороса Пароди, чужие визитные карточки, испанские песеты и английские фунты, две кредитки — «Виза» и «Америкен экспресс». А еще цветная ксерокопия журнальной страницы, потертая и промокшая. Чтобы не порвать, Кой развернул ее очень осторожно. Под заголовком «Наши военные водолазы дали по носу гордому Альбиону» помещалась фотография, на которой были запечатлены несколько английских морских пехотинцев с поднятыми руками, а три солдата-аргентинца наставили на них дула своих автоматов. Один из этих троих был очень невысокого роста, с лягушачьими глазами навыкате и очень узнаваемыми усами.

— Надо же, я совсем забыл. Герой Мальвинской кампании.

Документы и кредитки Кой положил обратно в бумажник, туда же сунул ксерокопию, положил деньги себе в карман и бросил бумажник на лежащего Кискороса.

— А теперь давай рассказывай.

— Мне нечего рассказывать.

— Чего хочет Палермо?.. Зачем ты здесь?

— Мне нечего…

Он не договорил, потому что Кой снова отвесил ему зуботычину, без злости, почти против воли, и теперь стоял и наблюдал, как, прикрыв лицо руками, Кискорос извивается, словно земляной червяк.

Кой никогда никого так не бил, и его удивило, что он не ощущает никакого сочувствия, хотя, конечно, ему было известно, кто именно валяется у его ног, он не мог забыть отравленного Заса на ковре, знал, какая судьба ждала женщин — таких же, как Танжер, — когда они попадали в руки унтер-офицера Кискороса и его славных товарищей. Так что может свернуть свою вырезку и засунуть себе в задницу, да поглубже.

— Скажи своему боссу, что на изумруды мне наплевать. Но если хоть дотронетесь до нее — убью.

Это прозвучало настолько естественно, даже застенчиво, что как бы и не походило на угрозу. Просто информация, без всяких эмоций. Но даже и менее внимательный собеседник понял бы, что в отношении намерений Коя информация эта более чем точна. Кискорос, подвывая, с трудом перевернулся на спину. Он нашарил свой бумажник и неловкими руками стал засовывать его в карман.

— Бешеный ты, — прошамкал он. — И ничего ты не понимаешь про сеньора Палермо и про меня… Да и про нее ничего не понимаешь.

Он умолк, сплюнул кровь и посмотрел на Коя сквозь нависшие на глаза растрепанные, мокрые и грязные волосы. Глаза лягушонка-симпатяги утратили всякую симпатичность — они горели ненавистью и жаждой мести.

— Когда настанет мой черед…

Он жутко ухмыльнулся своими разбитыми губами, но фраза, и угрожающая и гротескная одновременно, повисла недоговоренной — Кискорос зашелся в приступе кашля.

— Бешеный, — сказал он, снова сплевывая кровь.

Кой смотрел на него молча, почти с отвращением. Потом выпрямился. Ничего больше я сделать не могу, сказал он себе. Я не могу сейчас забить его насмерть, потому что у меня еще есть что терять и мне небезразлична жизнь и свобода. Тут вам не роман, не кино, а в реальной жизни существуют полицейские, судьи и все такое прочее. И нет корабля, который бы ждал меня, как капитана Блада, и взял бы курс на Карибы, где я укрылся бы на острове Тортуга, стал бы членом «Берегового братства» и, к великому расстройству англичанина, отбил бы у него двадцать беглых рабов-мятежников. В наше время «Береговое братство» переквалифицировалось, занимается жилищным строительством, а губернатор Ямайки получает по факсу приказы о розыске и выдаче тех, кто преступил закон.

Раздраженный, не уверенный в том, как следует поступить, он стоял, размышляя, стоит ли еще разок врезать Кискоросу в морду или нет, и тут заметил Танжер. Совершенно спокойная, она стояла возле шоссе в желтом свете фонаря и смотрела на них обоих.

На мысу прямой луч маяка прорезал горизонтальную щель в теплой тьме ночи, испещренной капельками дождя. Световой конус, белый, как густой туман на море, выхватывал из темноты раз за разом стройные стволы пальм и их неподвижные, блестящие мокрые листья. Перед тем как направиться к Танжер, Кой еще раз взглянул на Кискороса. Тому удалось добраться до машины, но ключи-то от нее Кой забросил в море, и Кискорос, мокрый и грязный, сел на землю, привалившись спиной к колесу, и молча смотрел на них. С той минуты, когда появилась Танжер, он рта не раскрывал, она тоже не произнесла ни слова, просто глядела на них обоих в полном молчании, не ответила и Кою: еще не совсем придя в себя после драки, он спросил ее, не желает ли она воспользоваться случаем и передать привет Нино Палермо.

Или, добавил он, допросить этого мерзавца. Он так и сказал: «допросить», хотя прекрасно понимал, что сейчас из избитого, измочаленного Кискороса никому и слова не вытянуть. Она ничего не сказала, повернулась и пошла прочь. И после недолгого колебания Кой, бросив последний взгляд на поверженного врага, двинулся вслед за ней.

Он быстро нагнал ее, он был в ярости; и уже не из-за аргентинца, который в конце концов подарил ему возможность сбросить всю накопившуюся горечь, от которой, как от желчи, было мерзко во рту и в желудке, нет, его приводила в бешенство ее манера отворачиваться от реальности, когда это было ей удобно. Мне это, видите ли, не нравится, так что до скорого. Все, что не входило в ее планы — неожиданные обстоятельства, препятствия, угрозы, проявления реального мира, которые она расценивала как помеху своим снам наяву, — все это она не замечала, пропускала мимо ушей, оставляла без внимания, будто бы ничего подобного на свете никогда и не было. Будто бы даже простая предусмотрительность нарушала гармонию, реальность осуществления которой известна была только ей. Эта женщина, мрачно думал он, шагая по песку, защищается от мира тем, что отказывается его видеть. И уж никак не мне упрекать ее за это.

И все-таки, продолжал он размышлять, догоняя ее, никогда в моей идиотской жизни я не видел таких глаз, они видят и вдаль и вглубь, когда она, конечно, этого хочет. Танжер неожиданно остановилась и повернулась к нему в тусклом свете далеких фонарей, и он, пожалуй, чересчур резко схватил ее за руку. Он стоял и смотрел на ее влажные волосы, на блики в ее глазах, на капельки, которые словно добавляли веснушек на ее лице.

— Все это — безумие, — сказал он. — Никогда мы не…

И вдруг он с удивлением увидел: она по-настоящему напугана, ее просто трясет от страха. Дрожали полуоткрытые губы, дрожь пробегала по плечам и рукам. Это он заметил в свете маяка, который в эту секунду скользнул по ним своим белым лучом. Он увидел все сразу, в одно-единственное мгновение; в следующей вспышке маяка стало видно, что мелкий теплый дождичек превратился в настоящий ливень; дождь стекал по ее волосам, по лицу, промочил облепившую тело блузку, и когда Кой, такой же мокрый, уже ни о чем не раздумывая, раскрыл ей свои объятия, она все еще дрожала всем телом. И под теплым ночным дождем это горячее тело, сотрясаемое такой дрожью, будто свет маяка осыпал его колючим снегом, откровенно и естественно прильнуло к нему. Она сделала шаг и прижалась к его груди, Кой мгновение помедлил, не сразу сомкнул руки — не от нерешительности, а от удивления. Потом крепко и нежно обхватил ее и почувствовал, как под мокрой блузкой пульсирует кровь, как дрожит ее сильное стройное тело. Полуоткрытые губы оказались совсем близко, они тоже дрожали, но эту дрожь он успокоил своими губами, и они стали вдруг нежными, мягкими, и тут она сама обхватила его руками, еще теснее прижимаясь к нему, он же приподнял одну руку, и теперь эта крепкая широкая рука поддерживала ее голову, забравшись под волосы, с которых стекала вода, словно именно на нее обрушились все струи ливня, с шумом падавшего на песок. Их губы лихорадочно искали друг друга, словно они жаждали и слияния, и кислорода, и жизни; зубы их стукнулись, языки, нетерпеливо сталкиваясь, пытались проникнуть дальше. Наконец Танжер на мгновение и на несколько сантиметров отклонилась, чтобы вдохнуть воздуха, и он увидел ее глаза совсем рядом — непривычные глаза, с расплывчатым, невидящим взглядом. Потом она устремилась к нему с болезненным стоном, каким стонет раненое животное, когда ему очень больно. А он уверенно ждал, и когда она вернулась в его объятия, обхватил ее руками так крепко, что боялся, как бы не сломать ей что-нибудь; он оторвал ее от земли и не глядя пошел куда-то, пока не понял, что они зашли в море, что с неба сильными, почти жесткими струями низвергается грохочущий ливень, что бухта словно кипит от лопающихся на поверхности воды пузырей. Их тела под насквозь промокшей одеждой яростно искали друг друга, сталкиваясь в крепких объятиях, отчаянные, торопливые поцелуи смешивались с дождевыми струями, с запахом разгоряченной кожи, и вместе с поцелуем она изливала в рот мужчины непрерывную жалобу раненого животного.

С них лила вода, когда они возвращались на «Карпанту», то и дело натыкаясь друг на друга в темноте от неуемного желания быть как можно ближе. На парусник они поднялись в обнимку, целуясь на каждом шагу, и чем ближе были к цели, тем более торопились. За собой они оставляли большие лужи, и Пилото, который курил в темноте, смотрел, как они спустились по трапу и скрылись в кормовой части, где были каюты; возможно, он улыбнулся, когда, заметив огонек его сигареты, они пожелали ему спокойной ночи. По коридорчику они шли так Кой не отрывался от нее, положив руки ей на талию, а она постоянно оборачивалась, чтобы жадно поцеловать его в губы. Он споткнулся об ее босоножку, которую она успела скинуть с ноги, потом о другую, а за порогом каюты Танжер остановилась, прильнула к нему, и они долго обнимались, прижавшись к переборке из древесины теки, снова ища губы друг друга в темноте, на ощупь раздевали один другого: пуговицы, ремень, юбка — уже на полу, расстегнутые джинсы Коя, рука Танжер между его бедер, ее кожа, жаркое тело, белый треугольник, сорванный его рукой, позвякивание солдатского жетона. Мужская сила в полной готовности, первое телесное знакомство, ее улыбка, невероятная нежность и гладкость ее грудей, упругих, устремленных вперед. Мужчина и женщина лицом к лицу, прерывистое дыхание — как вызов. Ее стон облегчения и его рывок вперед, через узкую каюту к койке, остальная мокрая одежда — в разные стороны, на пол, простыни, — мокрые от дождя, принесенного ими сюда, в тысячный раз — желанное соприкосновение тел, глаза — в глаза, взгляд, — поглощенный взглядом другого, сообщническая улыбка. Если кто помешает, убью, подумал Кой. Убью любого. Он уже не чувствовал, где чья кожа, где чья слюна, его плоть — желанная — легко входила в другую плоть, все более влажную и горячую; глубже, очень глубоко, туда, где спрятана разгадка всех тайн, где ход столетий укрыл единственное истинное искушение — смысл таинства смерти и жизни.

Прошло много-много времени, но было еще темно и по палубе стучал дождь, когда Танжер повернулась на бок и зарылась лицом в ямку на его плече, положив руку ему между бедер. Полусонный, он чувствовал, как прижималось к нему обнаженное тело, чувствовал горячую руку там, где была плоть его, отдавшая все, что могла, еще влажная, еще пахнувшая ею.

Они оказались единым целым, словно всю предыдущую жизнь каждый из них только и делал, что искал другого. Как хорошо чувствовать, что тебя хотят, а не только терпят, думал Кой. Как прекрасно было это внезапное, инстинктивное единение, и не нужны были слова, предваряющие то, что и так неизбежно.

Оба прошли свою часть пути навстречу, и никакого ложного стыда. Угадывание призывного «иди ко мне», вслух не произнесенного; это страдание закрытости, тесноты, невыявленности, его естественность, которая этой ночью походила на жестокость — тут оба были равны, им не нужны были предлоги и оправдания. Никаких счетов, недоразумений, условий. Прекрасно, что в конце концов все произошло так, как и должно было произойти.

— Если со мной что-нибудь случится, — внезапно сказала она, — не дай мне умереть в одиночестве.

Она не шевелилась, глаза были устремлены в темноту. Почему-то шум дождя вдруг показался отвратительным. Его счастливую сонливость как рукой сняло, все снова стало горько-сладким. Он чувствовал ее дыхание на своем плече — редкое и горячее.

— Не говори об этом, — шепотом попросил он.

Она тряхнула головой и очень серьезно сказала:

— Я боюсь умереть в темноте и одиночестве.

— Этого и не будет.

— Только так и бывает.

Недвижная рука лежала между его бедрами, лицом она уткнулась ему в плечо, и когда она шептала, губы ее касались его кожи. Ему стало холодно. Ом повернул голову, зарылся лицом в ее мокрые волосы.

Лица ее он не видел, но знал, что сейчас оно такое же, как на фотографии в рамочке. Теперь он был уверен, что у всех женщин когда-то да бывает такое лицо.

— Ты жива, — сказал он. — Я чувствую, как бьется твое сердце. У тебя есть тело, по жилам бежит кровь.

Ты красивая, ты живая.

— Настанет день, и меня здесь не будет.

— Но сейчас-то ты здесь.

Она шевельнулась, чуть-чуть приподнялась, и он ощутил, как шевелятся ее губы у самого его уха.

— Поклянись… что не оставишь меня… умирать в одиночестве.

Произнесла это совсем шепотом и очень медленно.

Кой на мгновение замер с закрытыми глазами.

Он слушал дождь. Потом кивнул.

— Я не оставлю тебя умирать в одиночестве.

— Поклянись.

— Клянусь.

Обнаженное женское тело оказалось на нем, раздвинутые бедра охватили его ноги, он почувствовал ее груди, ее ищущие губы. И вдруг большая горячая слеза упала ему на лицо. Ошеломленный, он открыл глаза и увидел лицо, погруженное в мир призраков. Сбитый с толку, он целовал приоткрытые влажные губы и опять понял, что в рот ему изливается легкая, как вздох, долгая, мучительная жалоба раненой самки.

XIII

Маэстро картографии

Не худшее есть свершить ошибку из-за коварности моря. Хуже прочего ошибки, свершенные из-за неверных документов, коими пользуются.

Хорхе Хуан «Компендий по навигации для гардемаринов»

«Деи Глории» там не было. Кой все больше и больше убеждался в этом, глядя на пройденные квадраты расчерченной ими карты, где так ничего и не обнаружилось. «Патфайндер» почти уже обследовал намеченные две квадратные мили дна на глубинах от шестидесяти до двадцати метров, где, по их расчетам, должен был находиться затонувший корабль. Шли дни, все более жаркие и безветренные, «Карпанта» под урчание мотора на скорости в два узла двигалась по гладкой и блестящей, как зеркало, воде, то на норд, то на зюйд, с геометрической точностью, постоянно сверяясь по спутнику, локатор сканировал поверхность дна, а Танжер, Кой и Пилото, взмокшие от пота, по очереди сидели перед жидкокристаллическим экраном локатора. На этом экране с удручающей монотонностью сменяли друг друга бледно-оранжевый, темно-оранжевый, светло-красный и темно-красный цвета — ил, песок, водоросли, камни. Они прошли шестьдесят семь из намеченных семидесяти четырех полос, четырнадцать раз спускались на дно, чтобы проверить не совсем обычные сигналы локатора, но ни малейшего следа затонувшего судна обнаружить не удалось. Чем ближе к концу, тем слабее становилась надежда. Вслух окончательного приговора никто еще не произнес, но Кой и Пилото обменивались долгими взглядами, а Танжер, застыв у экрана локатора, становилась все более резкой и молчаливой. В воздухе висело слово «провал».

Накануне последнего дня поисков, неподалеку от острова Куэва-де-лос-Лобос, они бросили якорь на семиметровой глубине, вытравив тридцать метров цепи. Когда Пилото выключил мотор и «Карпанта», сделав полуоборот на якорной цепи, уставилась носом на вест, хотя и не совсем точно, солнце уже скрывалось за вершинами бурой сьерры, освещая красно-золотыми лучами заросли тимьяна, пальмы и кактусы. Море было спокойно, только лениво плескалось у самых скал, как бы нехотя облизывая суровые камни и набегая на белый песок, почти полностью закрытый выброшенными на берег кучами водорослей.

— Ее здесь нет, — произнес он тихо.

Он ни к кому не обращался. Пилото крепил грот, а Танжер сидела на ступеньках лесенки, спускавшейся с кормы, опустив ноги в воду и глядя на море.

— Должна быть, — ответила она.

Она смотрела в ту же сторону, не отводила глаз от того воображаемого прямоугольника, который они беспрерывно прочесывали в течение двух недель. На ней была великоватая для нее рубашка Коя, она доходила ей до бедер. Танжер медленно шлепала по воде ногами, как дети, играющие на мелководье.

— Все это — сплошная нелепость, — добавил Кой.

Пилото спустился вниз, и из открытого иллюминатора доносились звуки, говорящие о том, что он занялся приготовлением ужина. Когда он снова вышел на палубу, чтобы открыть вентиль в металлическом ящике с газовыми баллонами, он долгим серьезным взглядом посмотрел на Коя. Гляди, моряк, это твое дело.

— Она должна быть здесь, — повторила Танжер, продолжая шлепать ногами по воде.

Опершись о нактоуз, Кой старался понять, что надо ответить или сделать. В голову ничего не приходило, и он взял маску для подводного плавания и прыгнул в море с носа — он хотел проверить, как встал якорь. Вода была чистая, теплая, приятная; в вечернем свете еще отлично была видна якорная цепь, тянувшаяся над песчаным дном с редкими камнями.

Двадцатипятикилограммовый якорь-плуг хорошо зацепил грунт, водоросли не намотались — иначе, если ночью погода изменится, они могли бы стащить якорь с места. Он еще немного опустился, чтобы полностью в этом удостовериться, потом медленно поднялся на поверхность и поплыл на спине, работая одними ногами, не торопясь и наслаждаясь теплой водой. Ему очень хотелось как можно дольше оттянуть момент, когда он снова окажется с Танжер лицом к лицу.

Поднявшись на палубу, он вытирался полотенцем, глядя на уже совсем красную в закатных лучах линию берега, дугой изогнувшуюся к востоку — здесь проходил «мраморный» путь, путь римских легионов и богов. Но на сей раз этот пейзаж не доставил ему никакого удовольствия. Он перебросил полотенце через планшир — сушиться, спустившись по трапу, присел на нижней ступеньке. Пилото возился с кастрюлями, готовил макароны, а Танжер сидела в каюте, разложив на большом столе морские карты.

Кой не успел еще ничего сказать, когда она уверенно заявила:

— Ошибки быть не могло.

Она держала в руке карандаш и в прямоугольнике зоны поисков отмечала координаты, которые с помощью циркуля и масштабной линейки брала на разных картах, как он и учил ее.

— Ты же сам проверял расчеты, — продолжала она, — привязки к Масаррону, вершине Виборас, Пунта-Перчелес и мысу Тиньосо. — Она, совершенно серьезно, как студентка, которая хочет убедить преподавателя, показывала ему результаты своих вычислений. — 37°32′ к северу от экватора и 4°51′ к востоку от Кадиса на картах Уррутии соответствуют 37°32′ северной широты и 1°21′ западной долготы по Гринвичу… Посмотри сам.

Кой притворился, будто проверяет расчеты. Он все это проделывал столько раз, что помнил каждую цифру наизусть. На картах было множество пометок, сделанных его рукой.

— В таблицах поправок могут быть неточности.

— Их там нет, — энергично тряхнула головой Танжер. — Эти таблицы я взяла из «Практического применения исторической картографии» Нестора Пероны. Там исправлена даже погрешность в семнадцать минут долготы координат Кадиса относительно Гринвича, которая содержалась в атласе Уррутии. Эти таблицы выверены до минуты, до секунды… Благодаря им два года назад были найдены «Каридад» и «Сан Рико».

— Координаты юнги могли оказаться ошибочными. Кто угодно мог совершить ошибку при такой спешке.

— Нет, это невозможно. — Танжер сопротивлялась с упорством человека, который слышит то, чего слышать не желает. — Уж слишком все достоверно.

Помнишь, юнга говорил о том, как близко от них в северо-восточном направлении был мыс…

Оба посмотрели на красную в закатных лучах громаду мыса, которая была видна в открытом иллюминаторе, вырисовываясь в самом конце береговой дуги, за Масарроном и мысом Фалько. «В виду мыса», сообщил юнга, как значилось в донесении.

— А кроме того, — продолжала Танжер, — бригантину могло настолько занести песком, что локатор ее не обнаружил…

Это возможно, подумал Кой, но маловероятно.

И объяснил, что в таком случае локатор должен был бы показать изменения в плотности донного покрытия. Но он постоянно показывал слои ила или песка толщиной до двух метров, а это много, чтобы ничего хотя бы подозрительного не отразилось на экране.

— Что-то там должно быть, — подвел он итог, — ведь пушки-то металлические. Десять пушек в одном месте — это уже существенное изменение плотности. А к этим десяти надо прибавить двенадцать пушек шебеки, хотя часть из них могло разметать взрывом.

Танжер постукивала карандашом по карте. Ноготь большого пальца другой руки она непрерывно покусывала. Лоб ее теперь прорезали глубокие, как шрамы, морщины. Кой протянул руку и погладил ее по голове, надеясь, что от его ласки морщины разгладятся, но она, полностью погруженная в карты, которые лежали перед ней на столе, даже не обратила внимания на его жест. Планы бригантины и шебеки тоже были неподалеку — прикрепленные скотчем, они висели на переборке. Они рассчитали и отметили на карте даже то расстояние, на какое могло разметать взрывом пушки шебеки, учитывая предполагаемую мощность заряда, дрейф и глубину.

— Юнга мог и соврать, — сказал Кой, убирая руку.

Танжер снова покачала головой и еще сильнее нахмурилась.

— Слишком он был юн, чтобы умудриться придумать такое. Он говорил, что виден был мыс, что берег был всего в двух милях… И в кармане у него была бумажка с карандашными записями координат.

— Тогда я уж и не знаю… Разве что меридиан все-таки не по Кадису.

Она мрачно посмотрела на него.

— Об этом я тоже думала. Причем в первую очередь. В том числе и потому, что в «Сокровище Рэкхама Рыжего» Тинтин и капитан Хаддок совершают подобную ошибку, путают долготу Парижа и Гринвича…

Кой слушал и думал, а не дурачит ли она его. Или все это — плод инфантильного воображения, разгоряченного детскими книжками. Как-то несерьезно.

Или не похоже на серьезное дело. Или, уточнил он, было бы не похоже, если бы не недомерок-аргентинец, который сидит у них на хвосте, да еще его босс-далматинец. Мечты девчонки, которая играет в поиски затонувших кораблей. Тут обязательно должны быть и сокровища, и злодеи.

— Нам прекрасно известны все нулевые меридианы, которыми пользовались в то время, — сказал он. — У нас есть координаты, которые сообщил юнга, мы можем найти их на карте, как и координаты того места, где юнгу подобрали после кораблекрушения… О меридианах Йерро, Парижа и Гринвича речь идти не может.

— Конечно нет. — Она показала на масштабную линейку одной из карт. — Долгота указана относительно Кадиса, здесь никаких сомнений нет, все совпадает. Наш нулевой меридиан — это меридиан академии Гуардиамаринас, он был нулевым в тысяча семьсот шестьдесят седьмом году и оставался нулевым до тысяча семьсот девяносто восьмого. По нему долгота места, где произошло кораблекрушение, — 4°5Г, восток. Современная долгота по тому же меридиану, учитывая поправки, — 5°12′ на восток. То есть по Гринвичу 1°21′ на запад. Только эти координаты «Деи Глории» и по атласу Уррутии, и по современным картам могут быть абсолютно точными.

— Все это прекрасно. Абсолютно точно, как ты говоришь. Однако корабля-то нет.

— Что-то мы сделали не так.

— Это понятно. Только скажи мне, что именно.

Она бросила карандаш на стол. Кой посмотрел на ее босые ступни, стоявшие на досках пола, на длинные веснушчатые бедра под длинной майкой, облегавшей небольшие груди. Он снова погладил ее по голове, и на этот раз она прижалась затылком к его руке. От ее сильного и нежного тела слегка пахло морской солью и потом.

— Не знаю, — ответила она задумчиво. — Но если и есть ошибка, то совершили ее мы с тобой. Завтра мы заканчиваем поиски, и если они не принесут результатов, мы начинаем все с начала.

— А как?

— Не знаю. Наверное, надо начать с картографических уточнений. Ошибка в полминуты дает полмили. Таблицы Нероны очень точны, но, быть может, не столь точны наши расчеты. Даже маленькая неточность в координатах, которые сообщил юнга, может стать решающей; десять секунд или две десятых минуты при современной спутниковой навигации, вероятно, и не играют особой роли, но когда переносишь данные на карту… Вполне возможно, что бригантина находится милей южнее или восточнее. Вероятно, мы поступили не правильно, когда так сузили район поиска.

Кой вздохнул всей грудью. Все это было разумно, но означало одно — надо начинать с самого начала.

Хотя это означает, что он еще некоторое время останется рядом с ней. Он обхватил ее талию, она обернулась к нему и, приоткрыв губы, смотрела, глаза в глаза, вопрошающим взглядом. И, борясь с искушением поцеловать ее, он понял: она боится. Она боится, что мы с Пилото скажем — все, хватит.

— Зря ты думаешь, что у нас в распоряжении вечность, — сказал он. — Погода снова может испортиться… Пока что нам везло с жандармами, но они хоть завтра могут начать цепляться к нам. Будут задавать вопросы, те же самые вопросы по сто раз. А еще существуют Нино Палермо и его люди. — Он показал глазами на Пилото, который расстилал скатерть, делая вид, что не слышит их разговора. — Ему тоже надо платить…

— Ты меня задушишь. — Она неспешно, мягко высвободилась из его объятий. — Мне надо подумать, Кой. Мне надо подумать.

Она чуть улыбнулась откуда-то издалека, как бы извиняясь, — старалась сгладить впечатление от того, что избежала его ласки. Она снова оказалась на расстоянии многих миль от Коя, и по его жилам разлилось чувство тягостной тоски. Темно-синие глаза стали совсем пустыми, они смотрели в открытый иллюминатор.

— И все-таки она где-то здесь, — прошептала она.

Она положила обе руки на иллюминатор и чуть-чуть высунулась, спина ее оставалась во власти Коя.

Он провел ладонью по своей плохо выбритой щеке, ощупывая собственное отчаяние. Вдруг она снова оказалась в своем отдельном пространстве, погруженной в себя и в полном одиночестве. Она вернулась на облако, где все остальные не существовали, и изменить тут он не мог ничего.

— Я знаю, что она тут, внизу, совсем близко, — тихо сказала Танжер. — Она ждет меня.

Кой ничего не ответил. Им овладел гнев — бессильный, глухой. Тот гнев, какой испытывает животное, попавшее в капкан. Он уже знал, что эту ночь он проведет, не сомкнув глаз, рядом с безразличной спиной, непреодолимой, как стена.

И вот теперь настал час, когда в этой истории, пусть и ненадолго, появляюсь я. Настал час, когда загадка «Деи Глории» приближалась к своему разрешению, если это можно так назвать. На самом деле, как, наверное, заметил проницательный читатель, именно я в течение некоторого времени рассказывал вам эту историю, тут, если позволите такое сравнение, я был капитаном Марлоу, не выходя, однако, из той удобной для себя роли, которую взял на себя, говоря почти всегда от третьего лица. Да, говорят, существуют правила искусства. Но кто-то однажды сказал, что рассказ, как и тайна, и сама жизнь, есть не что иное, как запечатанный конверт, внутри которого находятся другие запечатанные конверты. Кроме того, история затерянного корабля, история Коя, которого отлучили от моря, история Танжер, которая вернула море Кою, поразила меня в тот самый миг, когда я познакомился с ними. Я знал, что подобные истории уже очень редко случаются на этом свете, и знал, что еще меньше тех, кто рассказывает о таких историях, даже снабжая их столь же фантастическими образами, какими картографы прежних времен заполняли белые пятна на своих картах. Такие истории, быть может, не рассказывают и потому, что уже нет веранд, окруженных кустами бугенвилии, где медленно гаснут сумерки и слуги-малайцы обносят джином — естественно, сапфирово-голубым джином «Бомбей», — пожилой капитан в кресле-качалке ведет свой рассказ, окутанный дымом трубки. Давно уже веранды, бугенвилии, слуги-малайцы, кресла-качалки и даже голубой джин «Бомбей» перешли в ведение туроператоров; да и курить запрещено повсюду, хоть трубку, хоть что угодно. И это очень мешает уступать искушению и играть в старину, рассказывая разные истории так, как их рассказывали некогда.

Теперь же нить повествования, постепенно разматываясь, подошла к предпоследнему витку, выводя из тени мою скромную персону. Уверяю вас, без голоса рассказчика вся история утратила бы аромат классической старины. Итак, в качестве пролога скажу лишь, что в тот вечер парусник, вошедший в порт Картахены, потерпел поражение, и вместо того, чтобы продвинуться на несколько миль юго-западнее, он возвращался домой без золотого руна, столкнувшись с корсаром, который лишил его всех иллюзий.

На столе лежала карта № 4631, размеченная на квадраты и испещренная крестиками, словно использованная карточка лотереи «Бинго», обманувшая надежды и уже никчемная. Члены экипажа были молчаливы. Заштилевав напротив заржавленных останков Кладбища безымянных кораблей, они убрали паруса и на моторе подошли к пристани спортивного порта. Все вместе они сошли на берег, чуть покачиваясь от непривычки ходить по твердой земле, миновали контейнеровоз «Феликс фон Лукнер» пароходства «Зоелайн», который готовился к выходу из коммерческого порта, и отправились сначала в «Валенсию», потом в «Тайбилью», продолжили в «Гран бар», в баре «Соль» и таверне «Эль Мачо», а тремя часами позже закончили свой обход в «Обрере», маленькой портовой забегаловке, расположенной на углу за старым зданием муниципалитета. В тот вечер они действительно были как три товарища, вспоминал позже Кой, как три моряка, вернувшихся из долгого и опасного плавания. И пили они так, что в глазах уже все расплывалось: по первой, по второй, а еще по одной, чокнемся, что ли, а теперь просто так. От спиртного все — предметы, слова, жесты — виделось словно издалека. И Кой, понимая это, присутствовал на похоронах, одновременно глядя со стороны, в том числе и на самого себя, с извращенным любопытством, с недоверием к самому себе и с чувством вины. А еще он тогда в первый и последний раз видел, что Танжер много пьет, она явно хотела залить горе. Положив голову на плечо Кою, она улыбалась так, будто «Деи Глория» привиделась ей в дурном сне. Она пила, как и он, голубой джин со льдом, добавляя совсем немного тоника, Пилото перемежал солидные порции коньяка «Фундадор» пивом.

Облокотившись на исцарапанное пластиковое покрытие стола, Пилото рассказывал им всякие незначительные случаи, короткие истории про порты и корабли, причем говорил очень серьезно и медленно, четко выговаривая слова — как всегда, когда от спиртного у него слегка начинал заплетаться язык.

Танжер временами вдруг начинала смеяться и тогда целовала Пилото, который прерывал свой рассказ, улыбаясь, покачивал головой или с улыбкой же поглядывал на Коя. Пилото, кажется, был в очень хорошем расположении духа, как, впрочем, и Кой; он поглаживал стройную, с изящным изгибом спину Танжер, с наслаждением чувствуя, как прижимается к нему это красивое тело, как ее губы касаются его уха и шеи. Все могло бы вот так и кончиться, и для неудачного предприятия финал был бы совсем неплохой. Бригантину они не нашли, и сейчас конечно же впервые хохотали все вместе во все горло, раскованно, без всяких задних мыслей; и в таком настроении они пили, словно исполняя роли в ритуале, приличиствующем этим обстоятельствам.

— За черепаху, — сказала Танжер.

Она подняла свой стакан, выпила то, что там оставалось, залпом, вместе со льдом, от которого губы ее, прижавшиеся к его губам в долгом поцелуе, стали прохладными. Черепаху они заметили на обратном пути в Картахену, примерно милей южнее острова Паломас, точнее услышали, как что-то бьется на воде.

Танжер спросила, что это за звук, и Кой взял бинокль: морская черепаха, запутавшаяся в рыбацких сетях, изо всех сил пыталась выбраться на волю. Они развернулись к ней кормой и видели ее окровавленный панцирь и ласты, видели, как вытягивает она из воды голову, чтобы глотнуть воздуха, уже явно задыхаясь. В этих водах морские черепахи — большая редкость, а объяснение тому они как раз сейчас и видели. В Средиземном море обычно ставят именно такие, длиной в сотни и сотни метров, нескончаемые сети, с привязанными к ним пластиковыми баллонами вместо буев, и в них попадает все живое, что плавает в море. Черепахе самой никогда не удалось бы освободиться, силы ее кончались, в предсмертном усилии глаза ее судорожно закатывались под морщинистые веки. Даже выбравшись из сети, она не смогла бы выжить из-за истощения и ран, которые она нанесла себе в отчаянных попытках вырваться на волю. Но Кою было все равно. Не сказав ни слова, он в бешенстве схватил нож Пилото, прыгнул в воду и начал кромсать сеть вокруг черепахи. Он полосовал эту сеть, как личного врага, которого ненавидел всеми силами своей души; выскакивал на поверхность, набирал воздуха и снова нырял в розовую от крови воду, снова выныривал и видел вылезающие из орбит глаза черепахи, которые неотрывно на него смотрели. Он резал и резал, поднимаясь из воды, рычал от ярости, снова погружался и снова кромсал. И даже когда черепаха уже оказалась на воле и медленно, едва шевеля ластами, поплыла прочь, он снова и снова нырял и резал сеть, пока рука не онемела. И он поплыл обратно к «Карпанте», предварительно бросив взгляд на черепаху, которая все еще не сводила с него измученных глаз.

Шансов у нее оставалось совсем мало, она полностью истощена, а кровь рано или поздно привлечет какую-нибудь прожорливую акулу. Но все-таки это будет смерть в открытом море, в ее морской вселенной так и умирают, это естественно; а вот умереть, задохнувшись в петлях сплетенной руками человека сетки, унизительно, это была бы жалкая смерть.

В «Обрере» они снова заказали джин, коньяк и пиво, и Танжер снова устроилась рядом, положив ему голову на плечо. Она мурлыкала какую-то песенку, но иногда умолкала, поднимала голову, и он согревал своими губами ее губы, холодные ото льда и пахучие от джина. Никто не упоминал про «Деи Глорию», и все шло как положено, как предписывали обстоятельства и роли, которые они, за исключением, вероятно, Пилото — хотя, возможно, и он, правда не отдавая себе в том отчета, — играли в этом римейке старинного сюжета. Эта сцена была уже сыграна сотни раз, и в наше время, когда люди столько раз видели, как определенного рода достижения развеиваются как дым, проигранная игра действует успокаивающе. За стойкой хозяин заведения, которого Кой знал всю свою жизнь, в неизменном переднике и с сигаретой в зубах, обслуживал постоянных клиентов, красноносых пьяниц с худыми руками, испещренными татуировками; они пили свое вино и коньяк; иногда оборачиваясь к их столику, они заговорщически им улыбались. Это все были старые знакомые Пилото; и хозяин время от времени ставил всем за счет троицы за столиком. Твое здоровье, Пилото, и твоих друзей. Твое, Хинес. Твое, Грамола. Твое, Хакета. Все было просто замечательно, и на душе у Коя царил мир, он отдыхал, играя ту роль, какую ему выпало играть, не хватало только, к величайшему его сожалению, пианино да Лорен Бэколл, которая, искоса поглядывая, пела бы своим глуховатым, чуть хриплым голосом, иногда очень похожим на голос Танжер. Или наоборот. Наконец опьянение достигло той стадии, когда изображение становится черно-белым. В мире написано столько книжек, спето столько песен, снято столько фильмов, что даже пьяный уже не воспринимает мир непосредственно. И Кой все думал, что же чувствовал человек, который впервые выходил в море охотиться на кита, искать сокровища или любил женщину, не прочитав про это ни единой книжки.

С Пилото они распростились у городской стены.

«Карпанту» они полностью привели в порядок, и нынешнюю ночь Пилото собирался провести дома, в рыбацком квартале Санта-Лусия. Они стояли и смотрели, как он неверной походкой идет под пальмами и магнолиями, а потом обернулись и взглянули на порт, там, за морским клубом и рестораном «Маре Нострум», «Феликс фон Лукнер» с ярко освещенной палубой отдавал швартовы, и его огни отражались в черной воде возле пирса. Отдали кормовой конец, и Кой мысленно повторял команды, которые сейчас отдает с мостика лоцман. Лево руля.

Малый вперед. Стоп. Малый назад. Отдать носовой.

Танжер стояла рядом, тоже наблюдала за маневрами большого корабля и вдруг, ни с того ни с сего сказала. Кой, я хочу принять душ. Я хочу раздеться и принять очень горячий душ, чтобы пар стоял такой же густой, как туман в открытом море. Еще хочу, чтобы в этом тумане был ты и чтобы ты ни слова не говорил ни о кораблях, ни о кораблекрушениях… — вообще чтобы ты ни о чем не говорил. Сегодня я выпила столько, что могу отдаться только грубому молчаливому герою, тому, кто возвратился из Трои и чья кожа помнит гарь сожженных городов и морскую соль. Она сказала все это и стала смотреть на него так, как смотрела иногда — молча, серьезно, внимательно — словно выпытывала что-то. Так она смотрела на него своими иссиня-стальными глазами, синева которых от джина стала совсем блестящей и текучей, она приоткрыла рот, словно лед из всех выпитых ею стаканов джина с тоником настолько заморозил ее губы, что только Кой мог согреть их своими губами. Он почесал нос и улыбнулся своей привычной улыбкой, которая придавала ему что-то детское, смягчала резкие черты его лица, делала незаметным его большой нос и почти всегда плохо выбритые щеки. Грубый молчаливый герой, сказала она. На их собственном острове рыцарей и оруженосцев магических слов не произносил никто. Только — я тебя обману или — я тебя предам.

Пусть обман, пусть предательство, но и в этой атмосфере никто не произнес — я тебя люблю. Хотя именно сейчас, когда весь мир стоял как-то не очень прочно, когда алкоголь растекался по жилам с каждым биением сердца, он совсем было решился на эту пошлость. Он уже раскрыл рот, чтобы произнести эти непроизносимые слова. Но она, словно почувствовав, что он собирается сказать, положила пальцы на его губы. Она была совсем близко, сверкающая и текучая синева темных глаз завораживала его, он снова улыбнулся и ничего не сказал. Он целовал эти пальцы. Потом глубоко, словно перед погружением, вдохнул и секунд пять осматривался, после чего взял ее под руку, и они, следуя строго по прямой, пересекли улицу и подошли к дверям пансиона «Картаго». Одна звезда, номера с ванными комнатами и видом на порт. Скидки для офицеров торгового флота.

Было еще темно, когда Кой проснулся. Ее рядом не было. Ему снилась темная пустота, брюхо деревянной кобылы, товарищи, закованные в бронзовые латы, настороженные, ни слова вслух, меч в руке, они проникают в самое сердце спящего города. Кой, тревожась, приподнялся и увидел силуэт Танжер на фоне открытого окна, куда проникал свет фонарей со старинной городской стены и порта. Она курила. Танжер стояла спиной к нему, и видеть этого он не мог, он только чувствовал запах табака Не одеваясь, он встал с постели и встал рядом с нею. Она накинула рубашку Коя, даже не застегнувшись, хотя из открытого окна тянуло прохладой. На шее у нее блестела серебряная цепочка с солдатским жетоном.

— Я думала, ты спишь, — сказала она, не оборачиваясь.

— Я проснулся и увидел, что тебя нет.

Танжер ничего больше не сказала, и он стоял не шевелясь. Просто смотрел на нее. Она выдыхала дым медленно, надолго задерживая его в легких Разгораясь, огонек сигареты освещал ее обкусанные, обломанные ногти. Кой положил руку ей на плечо, и, прежде чем снова затянуться, она коснулась его руки, но рассеянно, так, словно к ней эта рука не имеет никакого отношения.

— Что сейчас с черепахой? — спросила она через некоторое время.

Кой пожал плечами.

— Издохла, должно быть.

— А может, все-таки нет. Может, она выжила.

— Хорошо бы.

— Хорошо бы? — Она искоса смотрела на него несколько мгновений. — Бывает же, что конец оказывается счастливый.

— Конечно. Бывает. Припаси для меня один экземпляр.

Она снова умолкла. И смотрела вниз, на порт, на пустоту, которую оставил после себя «Феликс фон Лукнер».

— У тебя уже есть ответ на загадку про рыцарей и оруженосцев? — спросила она почти шепотом.

— У этой загадки нет ответа.

Она усмехнулась, или Кою только так показалось. Уверен он не был.

— Ошибаешься, — сказала она. — Ответы есть всегда и на все — Тогда скажи мне, что мы будем делать теперь Она ответила не сразу. Казалось, она находилась не ближе, чем останки «Деи Глории». Сигарета догорела, и она наклонилась — гасила окурок, очень аккуратно, долго, пока не дождалась, чтобы погас последний огонек в пепле. Потом выбросила окурок на улицу.

— Что мы будем делать? — Она склонила голову набок, словно раздумывала о том, что значит это слово. — То же, что и делали до сих пор. Будем искать.

— Где?

— Снова на суше. Затонувшие корабли далеко не всегда находят в море.

И потому на следующий день они появились в моем кабинете в Университете Мурсии. Стоял яркий, привычный для нас день, яркие прямоугольники солнечного света дрожали от преломления лучей в стеклах окон и фонтанах. Надев темные очки, я вышел в бар на углу выпить чашку кофе. Возвращался я оттуда в одной рубашке, пиджак висел у меня на плече, и тут-то я увидел перед своей дверью Танжер Сото — блондинка, красавица, синяя широкая юбка, веснушки. Поначалу я принял ее за студентку, в это время подобные девицы нередко навещали меня с просьбами о помощи в подготовке дипломной работы. Потом я обратил внимание на мужчину, который пришел вместе с ней, он держался рядом, но в то же время на расстоянии, думаю, что вы понимаете, что я имею в виду, если к этому времени уже успели хоть немного познакомиться с Коем. На плече у нее висела кожаная сумка, а локтем она придерживала тубус; она представилась и вынула из сумки экземпляр «Практического применения исторической картографии»; я понял, что она и есть та молодая женщина, о которой как-то раз рассказывала мне моя дорогая подруга и коллега Луиса Мартин-Мерас, заведующая отделом картографии в Морском музее; так вот, она говорила, что молодая женщина эта — умная, скрытная и очень деловая. А еще я вспомнил, что несколько раз я с ней беседовал по телефону, и беседа наша касалась поправок в атласе и некоторых документов, хранящихся в университетском архиве. м Я пригласил их войти, хотя и видел, что студенты мои, ожидавшие меня в коридоре, при этом совсем скуксились. Шла экзаменационная сессия, и в моем логове, для солидности именуемом кабинетом, на столе громоздились груды непроверенных работ.

Я снял книги с двух стульев, чтобы посетители могли присесть, и предложил им рассказать о том, что их привело ко мне. Если быть точным, почти все время говорила только она, и она же изложила то, что сочла нужным изложить на тот момент. Они приехали из Картахены — всего полчаса пути на машине, — а привело их ко мне следующее: затонувший корабль, документы, позволявшие установить его местонахождение, несколько бесплодных попыток сделать это, наконец, определение точных координат по долготе и широте, которые почему-то оказались неточными. Все как обычно. Я должен признаться, что консультации такого рода — дело для меня привычное. И хотя по совершенно личным причинам я подписываю свои работы и книги тем же именем и скромным званием, которое значится на моей визитной карточке под анаграммой, а именно: Нестор Перона, маэстро картографии, на самом деле я уже довольно давно заведую кафедрой в Университете Мурсии, мои публикации пользуются в научном мире кое-каким весом, и потому я должен с известной регулярностью разрешать проблемы, которые ставят передо мной как различные учреждения, так и частные лица. Мне представляется чрезвычайно любопытным тот факт, что в наше время, когда картография пережила самую большую революцию за свою историю в связи с внедрением аэрофотосъемки, спутниковых снимков, электроники и информатики, бесконечно отдалившись от тех примитивных карт, которые вычерчивали землепроходцы и мореплаватели, исследователи все больше нуждаются в человеке, который поддерживал бы хрупкую связь, еще соединяющую современность с предшествующими эпохами науки, которая оказывается не чем иным, как проверенным мифом. Подобная проблема возникла в XV–XVI веках, когда фламандцам, в ту пору самым передовым картографам, пришлось приложить немало усилий, чтобы устранить противоречия, содержавшиеся в трудах античных авторов и новейших открытиях португальских и испанских мореплавателей; и так продолжалось из поколения в поколение. И потому сейчас без таких людей, как я, — уж простите мне это самовосхваление, быть может, даже вполне законное, — древний мир исчез бы из нашего поля зрения и многое вообще бы утратило смысл в холодном свете люминесцентных ламп современной науки. И потому каждый раз, когда у кого-либо возникает необходимость оглянуться назад и понять, что именно он видит, требуется моя помощь.

Помощь классиков. Естественно, я консультируюсь с историками, библиотекарями, археологами, гидрографами, охотниками за сокровищами затонувших кораблей и просто кладоискателями. Быть может, вы помните, как нашли галеон «Сан Рико» у берегов Мексики, как искали Ноев ковчег на Арарате, или знаменитые телерепортажи «Нейшнл джиогрэфик» о находке «Вирхен де ла Каридад» в Бискайском заливе, о том, как были подняты на поверхность восемнадцать из ее сорока бронзовых пушек; так вот, все эти три сюжета — хотя поиски ковчега и увенчались столь гротескным провалом — были бы невозможны без таблиц поправок, которые создали мои сотрудники в Университете Мурсии. И даже другой наш старинный знакомец по этой истории — Нино Палермо — удостоил меня сомнительной чести просветить его по части картографии, хотя дело, судя по всему, кончилось ничем — тогда, как я понимаю, он выискивал 80 000 дукатов, которые затонули на испанской галере в 1562 году напротив башни Велес-Малага. И наконец, для более подробного ознакомления с моей работой отсылаю вас к публикациям в журнале «Картографика» и некоторым моим книгам: к уже упоминавшемуся труду «Применение исторической картографии», например, или же к исследованию локсодром [7] — ну вы же понимаете, loxos и dromos — в книге «Загадки проекции Меркатора». Можно также обратиться к моей работе о двадцати одной карте незаконченного атласа Педро де Эскивеля и Диего де Гевары, а также к биографиям падре Риччи («Ли Маттео, китайский Птолемей») и Тофиньо («Королевский гидрограф») и к «Каталогу старинной гидрографии», который я сделал в сотрудничестве с Луисой Мартин-Мерас и Беленом Риверой; кроме того мною написаны монографии «Картографы-иезуиты на море» и «Картографы-иезуиты на Востоке». Все это я писал, разумеется, не выходя из кабинета. Лично посещать некоторые места надо только в молодости, как лишь в юности хорошо мечтать. В зрелые годы непосредственному восприятию мешают почтовые открытки и видеофильмы, и, оказавшись в Венеции, ты уже чувствуешь не ее великолепие, а чудовищную сырость.

Но перейдем к делу. А заключается оно в том, что утром в моем университетском кабинете двое посетителей изложили мне проблему, с которой столкнулись. Точнее, излагала она, а он, устроившись на стуле, с которого я снял кипы книг, чтобы освободить ему место, скромно слушал. И, должен признаться, этот молчаливый моряк — хотя о его профессии я узнал несколько позже — был мне симпатичен; может быть, из-за его манеры слушать и не вмешиваться в разговор или из-за того, что он показался мне человеком пусть и неотесанным, но хорошим, с открытым прямым взглядом, мне нравилась его манера теребить нос, когда что-то смущало его или сбивало с толку, нравилась мне и его застенчивая улыбка, и то, что был он в джинсах, теннисных туфлях и белой рубашке, из-под закатанных до локтя рукавов которой видны были сильные, крепкие руки. Про таких, как он, внутреннее чувство справедливо ли, нет ли, но говорит: на него можно положиться; и мне хочется рассказать эту историю именно потому, что он, оказавшись в самом центре событий, играл в ней немалую роль. В юности я тоже читал кое-какие книжки. Кроме того, я обычно прибегаю к изощренной вежливости — у каждого свои приемы — как к средству выразить глубочайшее презрение к своим ближним; и наука, которой я себя посвятил, есть всего лишь способ — впрочем, не хуже любого другого — держать на отдалении мир, населенный людьми, которые на самом деле приводят меня в бешенство и среди которых я сам, причем руководствуясь только своими симпатиями и антипатиями и отвергая всякую справедливость, произвожу отбор. Как сказал бы Кой, каждый устраивается, как может. Так вот, по некоему странному побуждению — можете называть это солидарностью или сродством душ — я испытываю необходимость оправдать этого моряка, лишенного моря; это и есть причина, по которой я вам рассказываю его историю. В конце концов, изложить его приключения с Танжер Сото — все равно что применить проекцию Меркатора для описания мира: чтобы представить сферу на плоскости, в высоких широтах приходится искажать земную поверхность.

Итак, тем утром в моем кабинете Танжер Сото в самых общих чертах обрисовала мне свое дело, а потом сообщила, в чем, собственно, состоит проблема, а заключается она в 37°32′ северной широты и 4°51′ восточной долготы по сферической карте Уррутии.

В этом месте, в последней трети XVIII века, затонул некий корабль, с учетом моих же собственных таблиц поправок эти координаты соответствуют нынешним 57°32′ северной широты и 1°21′ западной долготы. Вопрос моих посетителей заключался в следующем: правильно ли они учли поправки; подумав немного, я ответил, что если таблицы были использованы правильно, то правильными должны были оказаться и их вычисления.

— И тем не менее, — сказала она, — корабля там нет.

Я посмотрел на нее с вполне понятным недоумением. В такого рода вопросах я не доверяю безапелляционным утверждениям и женщинам, не важно, красивым или дурнушкам, которых почитают за больших умниц. Сколько я их перевидал в университетских аудиториях!

— Вы уверены? Я как-то не думал, что затонувший корабль криками оповещает о своем местонахождении.

— Само собой, нет. Но мы исследовали все, в том числе и на местности.

Значит, в воду вы все-таки сунулись, сделал я вывод. Я попытался занести эту пару в одну из разработанных мной категорий, но это было непросто.

Археологи-любители, фанатичные историки, охотники за сокровищами. Сидя за своим столом, под репродукцией карты-итинерария Пейтингера — подарком моих студентов в связи с назначением меня заведующим кафедрой, — я занялся пристальным изучением своих гостей. По виду она могла принадлежать к первым двум категориям, он — к третьей. Конечно, если вообще допустить, что у археологов-любителей, фанатичных историков и охотников за сокровищами имеются некие внешние отличия.

— Тогда не знаю, — ответил я ей. — Единственное и самое простое объяснение, которое приходит мне в голову, — ваши исходные данные неверны. Координаты не соответствуют действительным.

— Этого быть не может. — Она тряхнула головой, и ее асимметрично постриженные волосы коснулись подбородка. — Документальные обоснования очень точны. Тут возможна только чуть большая погрешность, а это означает, что нам надо расширить район поисков… Но перед этим нам хотелось бы исключить любые другие ошибки.

Меня позабавили ее интонации. Знающая, уверенная в себе, четкая дама.

— Например?

— Мы могли совершить ошибку, применяя ваши таблицы поправок… Я бы хотела попросить вас проверить наши расчеты.

Я снова несколько мгновений внимательно смотрел на нее, потом перевел взгляд на Коя, который сидел на стуле с видом пай-мальчика, положив свои большие руки на колени, и слушал нас совершенно спокойно, не вставив ни слова. Любопытство мое имеет пределы, тем более про подобные поиски затонувших кораблей я знал довольно много разных историй. Но мне противно было думать о студентах, которые ожидали меня в коридоре, — уж слишком хороший выдался денек, чтобы тратить его на проверку их работ и на экзамен, сеньорита Сото — пусть и не красавица из-за формы носа в профиль — была необычайно привлекательна, хотя, возможно, именно этот дефект и прибавлял ей привлекательности, да и Кой мне, пожалуй, нравился. «Пуркуа па?» — вспомнил я название корабля французского полярника Шарко. Много времени это наверняка не отнимет, так что я согласился. Танжер Сото вынула из картонного тубуса несколько карт и разложила их на столе передо мной. Среди них я сразу увидел ксерокопию сферической карты из атласа Уррутии. Мне она была, разумеется, знакома, и когда-то я изучал ее с большим удовольствием.

Конечно, не столь великолепна, как карты Тофиньо, но все же прекрасно выгравирована сухой иглой по выколоченным и тщательно отполированным медным пластинам.

— Ну что ж, давайте взглянем, — сказал я. — Когда затонул корабль?

— В тысяча семьсот шестьдесят седьмом году.

В юго-восточных водах Испании. Координаты брались по пеленгу практически в тот момент, когда корабль затонул.

— Меридиан Тенерифе?

— Нет. Кадис.

— Значит, Кадис. — Я ободряюще улыбнулся ей, глядя на верхнюю часть карты, выискивая соответствующую масштабную линейку. — Обожаю этот меридиан. Прежний, разумеется. Есть в нем аромат утраченного прошлого, это все равно что Атлантида старика Птолемея. Вы понимаете, о чем я…

Я надел очки, чтобы видеть вблизи, и начал работать. Они так и не ответили мне, понимают ли они, о чем я, или нет Широту я определил сразу же, без особых трудностей — они вычислили ее достаточно точно. Вообще-то уже три тысячи лет финикийские мореплаватели знали, что высотой солнца в полдень или высотой звезд возле северного полюса над горизонтом в той или иной точке измеряется ее широта. Теперь это и ребенок может сделать. Разумеется, не всякий ребенок, а только тот, который имеет хоть какие-то познания в космографии.

— Вам повезло, что ваше кораблекрушение произошло в тысяча семьсот шестьдесят седьмом году, — отметил я. — Случись это на сто лет раньше, с широтой особых проблем все равно бы не было, а вот с долготой тогда были большие сложности. Маттео Риччи, один из величайших картографов того времени, совершал ошибки до пяти градусов, производя измерения по меридиану Тенерифе… Тысяча пятьсот лет потребовалось земному шару, каким его представлял себе Птолемей, чтобы несколько уменьшиться в размерах… И происходило это очень медленно… Думаю, вам известно знаменитое высказывание Людовика Четырнадцатого, когда Пикар и Ля Ир на полтора градуса сократили карту Франции: «Мои картографы отобрали у меня больше земель, чем неприятель».

Над бородатым историческим анекдотом посмеялся только я один, но Танжер все-таки из вежливости улыбнулась. Очень интересно, подумал я, внимательно наблюдая за ней. Я снова потратил некоторое время, чтобы поточнее определить, что же она собой представляет, но сдался. Женщина — единственное живое существо, которому нельзя дать определение в двух последовательных фразах.

— Как бы то ни было, — продолжал я, — но Уррутии удалось сделать много уточнений; правда, чтобы приблизить испанскую гидрографию к реальности — более или менее, — пришлось все-таки ждать Тофиньо, который выполнил эту работу к концу восемнадцатого века… Ну ладно, посмотрим. Судя по всему, ваша широта вычислена точно, моя дорогая.

Видите? Действительно, получается тридцать две минуты. В общем, и картограф, и тот кабальеро, который делал вычисления, не ошиблись.

Я нарочно сказал «кабальеро», а не «дама», потому что перед своими студентками люблю играть роль эдакого отвратительного женоненавистника, хотя на самом деле это и не так. А еще мне хотелось узнать, располагает ли Танжер Сото свободным временем для того, чтобы обижаться на такого рода шутки. Однако она, видимо, не обиделась. Она посмотрела на своего спутника и сказала:

— Этот кабальеро — моряк.

Я посмотрел на Коя поверх очков с новым интересом.

— Моряк торгового флота? Очень приятно. Ваши и мои расчеты, в принципе, полностью совпадают.

Он ничего не ответил. Только несколько неловко улыбнулся и пару раз потрогал свой нос. Наклонившись над столом, Танжер показала на масштабную линейку в верхней части карты.

— С определением долготы проблем было побольше.

— Естественно. — Я откинулся на спинку своего профессорского кресла. — Пока морские часы Гаррисона и Берту не были усовершенствованы, а произошло это лишь ближе к концу восемнадцатого века, определение долготы представляло большую трудность для мореплавателей. Для широты хватало солнца и звезд; а для долготы оставался очень неточный метод Кассини — наблюдения покрытия звезд и планет лунным диском. Сейчас-то это можно сделать с помощью самых дешевых наручных часов, а когда Уррутия составлял свои карты, эта проблема еще не была полностью решена. Существовали маятниковые часы и секстанты, но не было по-настоящему надежного инструмента — точного хронометра, по которому определяются те пятнадцать градусов, что содержатся в каждом часе разницы между местным временем и временем нулевого меридиана…

Поэтому ошибки в долготе более значительны, чем в широте. Обратите внимание, до тысяча семисотого года не были известны истинные размеры Средиземного моря, Птолемей считал, что они составляют шестьдесят два градуса, а на самом деле это сорок два градуса.

Взглянув на нее, я позволил себе вздохнуть. Казалось, мои рассказы не произвели на нее никакого впечатления. Да и на Коя тоже. Вероятно, все это им было уже известно; но я же маэстро картографии, и они сами, по собственной воле, явились ко мне в кабинет. У каждого — своя роль, и ее следует исполнять наилучшим образом. Если этим двоим нужна моя помощь, они должны заплатить пошлину. Потешить мое самолюбие.

— Это представляется просто невероятным, не так ли? — Я позволил себе удовольствие добавить еще один изящный штрих к своей лекции:

— Когда я вижу, как школьник раскрашивает цветными карандашами контурную карту, я думаю, что испокон века человек, изобретая триангуляцию, рассчитывая наложение лунного диска и вычисляя склонение планет, изучал землю и морские берега, метр за метром измерял каждую неровность, и все ради того, чтобы начертить вот такие карты, которые мы сейчас видим. Мартин Кортес писал: «Поскольку путь сей весьма и весьма тяжек, поведать о нем словами, описать пером на бумаге было бы слишком трудно. И потому нанести путь сей на карту есть лучшее, что изобретательность человеческая приуготовила на подобный случай». Таким образом человек овладевал природой, таким образом стали возможны географические открытия и путешествия… При помощи лишь своего таланта и нескольких нехитрых приспособлений — магнитной стрелки, астролябии, квадранта, градштока, таблиц времен Альфонса Мудрого — человек начал описывать берега, отмечать опасности на бумаге, строить башни и маяки в нужных местах… — Я показал рукой назад, на стену, где висела карта-итинерарий: это, конечно, не образец точности, поскольку обозначались на ней дороги Римской империи и географию приносили в жертву военным и административным интересам, но все это они должны были понять по моему жесту. Я же продолжал:

–., и делал это с такой изобретательностью и настойчивостью, что даже в наше время спутники передают съемки ландшафтов, которые были сотни лет назад описаны землепроходцами и мореплавателями. Эти люди прежде всего наблюдали и думали… Известна ли вам история Эратосфена?

Разумеется, я им ее рассказал. От начала до конца и не скупясь на подробности. Умный парень был этот киренец, заведовал Александрийской библиотекой. Он знал, что в Сиене есть интересный колодец — солнечные лучи достигают его дна только 20–22 июня; значит, колодец находился точно на тропике Рака, а с другой стороны, было известно, что расстояние до Александрии, расположенной на север от Сиены, составляет 5000 стадий. 21 июня в полдень Эратосфен измерил угловое склонение солнца, оно составило 7 градусов, одну пятидесятую часть земного меридиана. Отсюда нетрудно было вычислить окружность Земли — 250 000 стадий, то есть примерно 45 000 километров. Согласитесь, вполне неплохо, если знать, что реальная длина окружности составляет 40 000 километров. Погрешность менее 14 процентов — высокая точность, особенно если учитывать, что этот парень жил за два века до Рождества Христова.

— Вот поэтому я так люблю свою профессию, — закончил я.

На них мои рассказы по-прежнему не производили никакого впечатления, но я-то наслаждался.

Это правда — я обожаю свою профессию.

Дав им понять, кто есть кто, я решил вернуться к их вопросу.

— Итак, — сказал я, сделав необходимые вычисления, — позвольте вас поздравить. Как и вы, я получил один градус двадцать одну минуту западной долготы по Гринвичу…

— Тем серьезнее наша проблема, — ответила Танжер. — Там ничего нет.

Я посмотрел на нее с сожалением, опять же поверх очков, которые обладают дурным обыкновением сползать мне на кончик носа. Искоса взглянул я и на моряка. Его, судя по всему, не беспокоило то, что я, опершись подбородком на руку, изучал внимательнейшим образом стоявшую передо мной блондинку. Словно бы их связывали чисто профессиональные отношения. У меня зародились надежды.

— Боюсь, вам придется проверить координаты по Уррутии. Или же, как вы и предполагали, расширить район поисков… После снятия последних координат судно могло некоторое время дрейфовать или даже идти своим ходом, и только потом затонуло.

Шторм?

— Бой, — ответила она сухо. — С корсаром.

Какая прелесть, подумал я, просто классический случай. Шансов у этой парочки практически никаких. Но на лице моем эти мысли не отразились.

— А раз так, — сказал я со всей серьезностью, — между тем моментом, когда определялись координаты, и временем, когда судно затонуло, могло произойти много разных событий… И вряд ли у них были все условия, чтобы спокойно взять высоту солнца и определить пеленги. Думаю, что вас это ставит в довольно трудное положение.

Все это они наверняка знали до того, как явиться ко мне, потому что слова мои отнюдь не заставили их тревожиться больше, чем они тревожились до того. Он только посмотрел на нее, будто ждал реакции, но реакции не последовало. Танжер смотрела на меня так, как смотрят на врача, который успел познакомить клиента лишь с первой половиной диагноза Я разглядывал карту, надеясь, что мне придет в голову какая-нибудь идея. Я был нем и недвижим, как инвалид на паперти, хотя с тем же успехом мог бы насвистывать пасадобли или рисовать, держа кисть пальцами ног, или придумать что-нибудь еще.

— Как я полагаю, сомнений относительно того, что были использованы именно карты Уррутии, не существует, — предложил я новый ход. — Иначе возможны сильные расхождения с координатами, которые нам известны.

— Нет никаких сомнений, — сказала она, и я спросил себя: а испытывала ли эта замечательная дама хоть раз в своей жизни какие-нибудь сомнения?

Она продолжала:

— У нас имеются свидетельства непосредственных участников событий из числа членов экипажа.

— Вы уверены, что за исходный меридиан они принимали Кадис?

— Да, потому что никакой другой — Париж, Гринвич, Ферроль, Картахена — не дает совпадений с известным нам по описаниям местом гибели корабля. Это может быть только Кадис.

— Позволю себе выразить уверенность, что вы имеете в виду старый меридиан по Кадису, — тут я подпустил свою фирменную улыбочку. — Вы, разумеется, не могли спутать его с меридианом Сан-Фернандо, что бывает гораздо чаще, чем представляется возможным.

— Разумеется, нет.

— Так. Кадис.

Я серьезно раздумывал. Потом сказал:

— Я считаю вполне естественным, что вы рассказали мне только то, что сочли необходимым, к этому я отношусь с пониманием. Я уважаю сложность вашего положения. — Она выдержала мой взгляд с великолепным хладнокровием. — И все-таки, быть может, вы сочтете возможным предоставить мне некоторые дополнительные данные о корабле.

— Это была андалусская бригантина. Шла курсом на северо-восток.

— Под испанским флагом?

— Да.

— Кто арматор?

Я видел, что она колеблется. И если бы она не ответила, я бы перестал задавать вопросы и просто-напросто распрощался бы с ними, пустив в ход всю ту изощренную вежливость, о которой я упоминал выше. Нельзя же прийти и выпотрошить маэстро картографии, взамен предоставив ему лишь возможность полюбоваться на хорошенькое личико, да еще и отбирать одной рукой то, что показала другой.

Она не могла не прочесть этой мысли на моем лице, так как уже было совсем собралась что-то сказать.

Но нужные слова произнес Кой, до сих пор молчавший:

— Это был корабль иезуитов.

Я смотрел на него с большим чувством. Хороший он был парень, этот моряк. Думаю, что именно в это мгновение я и взял его сторону. Потом я взглянул на Танжер. Она кивнула с легкой, загадочной улыбкой, не то извиняясь, не то вступая со мной в сговор. Только красивой женщине хватает смелости улыбаться так в ту самую минуту, когда ты хотел выставить ее за дверь.

— Иезуиты, — повторил я.

Потом два раза медленно поднял и опустил голову, дегустируя полученную информацию. Это было хорошо. И даже замечательно. Чтобы насладиться такими минутами, человек, наверное, и становится картографом. Выигрывая время, я внимательно вглядывался в карту, чувствуя на себе два нетерпеливых взгляда. Я отсчитал тридцать секунд.

— Приглашайте меня пообедать, — сказал я наконец. — Вероятно, я заработаю на бутылку хорошего вина и на отличную еду.

Я отвел их в «Пекенья таберна», ресторан с мурсийской кухней, расположенный за аркой Сан-Хуан, возле реки. Я полностью расслабился, как матадор, которому некуда торопиться, и наслаждался их ожиданием, испытывая терпение обоих, — сначала аперитив, бутылка «Маркес де Рискаль», цена за которую превосходила всякую грань разумного, помидоры с перцем по-мурсийски, жареная кровь с луком и зелень. Они, по-моему, так ничего и не попробовали, но уж я-то отдал честь заведению.

Когда прошло достаточно времени, я сказал:

— Этот корабль вы и не могли найти по этим координатам: 37°32′ широты и 1°21′ восточной долготы по Кадису. По той простой причине, что его там никогда и не было.

Я заказал еще этих восхитительных помидоров по-мурсийски. Аппетит возбуждало и то, что они все время были перед глазами — в огромных глиняных мисках на стойке. Возбуждало меня и выражение лиц моих, с позволения сказать, сотрапезников, которое очень забавно менялось по мере того, как я раскусывал их орешек.

— У иезуитов была долгая картографическая традиция, — продолжил я, обмакивая хлеб в соус. — Сам Уррутия пользовался их помощью при составлении сферических карт… В любом случае научно-гидрографическая традиция Церкви идет издавна — первое упоминание о картографических работах мы находим в Деяниях апостолов; «И, вымерив глубину, нашли двадцать сажен».

Моя эрудиция не слишком их поразила, ясное дело, они теряли терпение. Он даже и не старался скрыть этого, положил руки рядом с тарелкой и смотрел на меня, явно думая: когда же этот идиот перестанет ходить вокруг да около? Она же глядела на меня с тем спокойствием, которое я осмелюсь назвать профессиональным — да, это она могла. Она ничем не показала, что без особого внимания следит за моими выкрутасами, наоборот, ловила каждое мое слово, будто это — чистое золото. Она умела манипулировать мужчинами. А до какой степени, я узнал несколько позже.

— Дело в том, — продолжал я между двумя ложками и двумя глотками, — что некоторые из самых выдающихся картографов — Риччи, Мартини, пер Фурнье, автор «Картографии» — принадлежали к ордену иезуитов… У них были свои системы картографического описания, свои миссии в Азии, Америке, свои собственные маршруты, свои уделы… Свои корабли, капитаны и штурманы. Бласко Ибаньес написал про них роман «Черный паук» и в определенном смысле был совершенно прав.

Я смаковал обед и всяческие подробности, оставляя на десерт главное сообщение. У иезуитов, рассказывал я дальше, были свои школы космографии, картографии и навигации. Они понимали, насколько важны точные географические сведения, и их приверженцы со времен самого Игнатия Лойолы обязывались доставлять все полезные ордену сведения. Да и маркиз Энсенада, заметил я, подцепляя на вилку кусочек спаржи, именно иезуитам повелел составить современную и подробную карту Испании для Филиппа V, однако она так и не была напечатана из-за падения этого министра. Рассказал я им и о близких отношениях этого министра с Хорхе Хуаном и Антонио де Уллоа, которые в Перу точно измерили градус меридиана. Одним словом, иезуиты в научных делах собаку съели. При этом, разумеется, имели и друзей, и врагов. И, соответственно, принимали меры предосторожности. Я сам по своей работе иногда встречался с документами, которые было трудно, а иногда и невозможно понять. У этих ребят-иезуитов была настоящая инфраструктура, то, что сейчас мы называем контрразведкой, — тут я слегка улыбнулся.

— Вы хотите сказать, что они употребляли шифры?

— Именно это я и хочу сказать, моя дорогая. Ваш корабль существовал в мире секретов и тайных языков. Как и все прочие, что принадлежали ордену, он плавал по морям, опираясь на карты Уррутии и других картографов, указывал широты и долготы как положено — Кадис, Тенерифе, Париж, Гринвич… — Я отпил глоток вина и выказал свое удовольствие, кивнув головой; официант только что вытащил пробку из второй бутылки. — Но одна хитрость тут была. Вы, разумеется, помните, что меридиан — понятие условное, оно всего лишь помогает определиться на карте, оно якобы изображает земную поверхность, используя сферическую проекцию…

Всего меридианов сто восемьдесят, и все они, в принципе, произвольны. Исходный меридиан, который кое-кто называет нулевым, может проходить где угодно, поскольку ни на земле, ни на небе нет знаков, которые указывали бы его местонахождение. Форма Земли, подобная сферической, позволяет любой меридиан считать начальным, каждый из них может претендовать на столь почетное звание.

И потому, до того как Гринвич, по всеобщему согласию, был признан начальным меридианом, в каждой стране был свой собственный начальный меридиан… — Я отпил еще один глоток и посмотрел на них, вытирая губы салфеткой. — Вы следите за моей мыслью?

— Разумеется. — Глаза темной стали смотрели на меня очень пристально, и я мог только восхищаться таким хладнокровием. — …Короче говоря, иезуиты пользовались своим собственным меридианом.

— Совершенно верно. Но я терпеть не могу говорить коротко.

Кой медленно опустил голову, это был знак согласия и в то же время — полного изнеможения. Он взял свой стакан и на сей раз сделал глоток. Очень большой глоток.

— Значит, — сказала Танжер, — поправки, которые мы внесли в соответствии с вашими таблицами, надо было делать не относительно меридиана Кадиса…

— Конечно, нет. Их надо было делать относительного того тайного меридиана, которым иезуиты пользовались в тысяча семьсот шестьдесят седьмом году для исчисления долготы на борту своих кораблей. — Я помолчал и улыбнулся, глядя на них. — Вы понимаете, к чему я клоню?

— Черт побери, — сказал Кой. — Выкладывайте поскорее.

Я просто восхищался им. По-моему, я уже говорил вам, что этот человек все больше и больше нравился мне.

— Дорогой друг, не лишайте меня удовольствия чуть-чуть потянуть с развязкой. Не лишайте меня его… Вам нужен меридиан, который соответствует 5°40′ к западу от Гринвича. И проходит он точно по школе космографии, географии и навигации, а также астрономической обсерватории, которые до изгнания в тысяча семьсот шестьдесят седьмом году принадлежали иезуитам и назывались Колехио Реаль де ла Компания де Хесус, а теперь это — Универсидад Понтифика….

Я сделал последнюю театральную паузу — але-оп, дамы и кабальеро, — и вытащил кролика из цилиндра. Хорошего кролика, белого, пушистого, с полной безмятежностью грызущего свою морковку.

–..в нескольких метрах от колокольни кафедрального собора Саламанки.

Секунд на пять повисло глухое молчание. Сначала они переглянулись между собой, потом Танжер сказала: быть не может. Очень тихо сказала: быть не может, и посмотрела на меня, как на марсианина.

Вес словах не было ни возражения, ни недоверия, это была жалоба. В свободном переводе это означало: я — дура.

— Боюсь, что да, — обострил я ситуацию.

— Но это же означает…

— Это означает, — перебил я ее, не желая уступать главную роль, — что на этой широте, между меридианом Саламанки и академией Гуардиамаринас в Кадисе, на многих картах в тысяча семьсот шестьдесят седьмом году еще нужно было учитывать разницу в сорок пять минут…

Произнося эту свою реплику, я с помощью двух столовых приборов, куска хлеба и стакана примерно изобразил юго-восточное побережье Испании.

Стакан стоял в середине и обозначал Картахену, а конец вилки — мыс Палое. Конечно, не карта Уррутии, но все-таки совсем неплохо, правда, кое-чего не хватало. И клетки скатерти прекрасно исполнили роль параллелей и меридианов на сферической карте.

— А вы, — завершил я свою роль, передвигая палец по клеточкам скатерти в сторону вилки, — искали ваш корабль на тридцать шесть миль западнее того места, где он находится.

XIV

Тайна зеленых лангустов

И хотя я говорил о Меридиане, будто бы он единственный, на самом деле это не так; напротив, меридианов много, ибо у каждого человека и каждого корабля имеется свой особый меридиан.

Мануэль Пиментель «Искусство мореходства»

В предрассветном тумане они шли на восток, вдоль параллели 37°32′, слегка отклоняясь на норд, чтобы выиграть минуту широты. Привинченный к переборке латунный барометр ушел вправо, стрелка его стояла на 1022 миллибарах. Ветра не было, доски палубы слегка подрагивали в такт мотору. Туман начал рассеиваться, и если за кормой он оставался еще плотным, серым, то спереди по курсу иногда уже пробивались сияющие солнечные лучи и открывались в тумане золотистые прогалины наступающего дня, а по траверзу с левого борта то проступали, то исчезали фантастические очертания высокого темного берега.

За курсом «Карпанты» следил в кокпите Пилото, а внизу, в каюте, склонившись над столом, как примерная ученица, которая старательно готовится к экзамену, Танжер, вооружившись штурманской линейкой, циркулем, карандашом и ластиком, расчерчивала на квадраты карту номер 464 Института гидрографии:

«От мыса Тиньосо до мыса Палое». Кой сидел рядом и пил кофе со сгущенным молоком, наблюдая, как она чертит и высчитывает расстояния. Всю ночь они провели за работой, и когда Пилото проснулся — еще до рассвета — и отдал швартовы, у них уже была подготовлена карта нового района поисков. Центр его находился на 37°33′ северной широты 0°45′ западной долготы. При свете лампы Танжер терпеливо и очень аккуратно размечала прямоугольник — полторы мили на две с половиной на юг от Пунта-Сека, в шести милях на юго-запад от мыса Палое, — на параллельные полосы шириной в пятьдесят метров.

… Однако же, после того, как ветер перешел на норд и уже в виду мыса, на бригантине были поставлены дополнительные паруса ради того, чтобы уйти от преследования, коему она подвергалась, фортуна оказалась к ней неблагосклонна, она потеряла фок-мачту и вступила в ближний и очень ожесточенный бой с шебекой.

Итак, она потеряла фок-мачту и почти всю палубную команду убитыми и ранеными, поскольку шебека вела обстрел шрапнелью, но, согласно утверждению очевидца, в то время, как шебека уже изготовилась взять бригантину на абордаж, загорелся один из нижних парусов, И огонь, по всей видимости, достиг порохового погреба; шебека взорвалась, но фортуна не стала благосклоннее к бригантине, ибо взрывом снесло грот-мачту. По утверждению очевидца, спастись удалось лишь ему одному, поскольку он умея плавать и достиг шлюпки, коя была спущена с бригантины перед боем, в сей шлюпке он провел остаток дня и всю ночь, в одиннадцать же часов следующего дня он был подобран тартаной «Вирхен де лос Паралес». Согласно утверждениям очевидца, бригантина и шебека затонули в двух милях от берега на 37°32′ северной широты и 4°51′ восточной долготы. Сии координаты соответствуют координатам, записанным на полулисте бумаги, находившемся у него в кармане, ибо шкипер, определив их по сферической карте Уррутии, велел очевидцу внести их в вахтенный журнал, однако же времени на это у него недостало, поскольку сразу же завязался бой. Очевидец был помещен в морской госпиталь сего города с тем, чтобы в дальнейшем продолжить его опрос и выяснение деталей случившегося.

На следующий день Его Светлость сеньор Адмирал затребовал дополнительные сведения, однако же очевидец исчез из пределов госпиталя, и его местонахождение до сих пор не установлено. В связи с этим последним обстоятельством Его Светлость сеньор Адмирал повелел начать розыск и вести его всеми имеющимися средствами. Писано в Картахене, восьмого февраля одна тысяча семьсот шестьдесят седьмого года капитан-лейтенантом Рикардо Долареа.

Все совпадало. Они обсуждали это во всех мельчайших деталях, анализировали каждый штрих этой посмертной, отчаянной шутки, которую с ними да и со всеми остальными сыграли призраки двух иезуитов и погибших моряков с «Деи Глории». Развернув карту номер 4б4, сверяясь с береговой линией в верхней ее части, Кой с помощью циркуля легко определил в цифрах совершенную ими ошибку. В ту ночь с 3 на 4 февраля 1767 года, стремясь оторваться от погони, бригантина шла гораздо быстрее, чем они предполагали раньше, и на рассвете находилась не на юго-запад от мыса Тиньосо и Картахены, а давно их миновала. В тот час она была уже на юго-восток от Картахены, а мыс, который видели моряки впереди по курсу, был не мыс Тиньосо, а мыс Палое.

Танжер закончила свою работу, положила на карту карандаш и штурманскую линейку и взглянула на Коя.

— Вот из-за чего восемнадцать лет пытали аббата Гайдару… Корабль искали по тем координатам, которые дал юнга. Может, даже использовали ныряльщиков или воздушный колокол. Но ничего не нашли — «Деи Глории» там не было.

Темные круги под глазами из-за бессонной ночи делали ее старше, она казалась сейчас менее привлекательной и очень утомленной.

— Расскажи мне, как все происходило, — попросила она. — Окончательную версию.

Кой смотрел на карту номер 464. Она лежала поверх ксерокопии карты Уррутии, тоже испещренной карандашными пометками и записями. Коричневые очертания берега, синий цвет мелководья медленно шли вверх до мыса Палое и островов Ормигас, располагавшихся в правом верхнем углу. Все было у него перед глазами, с запада на восток — мыс Тиньосо, порт Картахены, остров Эскомбрерас, мыс Агуа, залив Портмана, мыс Негрете, Пунта-Сека, мыс Палое… Вероятно, ветер в ту ночь был сильнее, узлов двадцать пять — тридцать, сказал Кой. Или же капитан Элескано рискнул, несмотря на поврежденный рангоут, и несколько раньше поставил дополнительные паруса.

А могло быть и так: ветер перешел на норд задолго до рассвета, и шебека, обладая лучшей маневренностью благодаря фоку на бушприте и латинским парусам на фок-мачте и бизани, сумела оттеснить бригантину от берега до Картахены, чтобы не дать ей возможности укрыться в этом порту. Есть и третий вариант: стараясь уйти от шебеки и сбить ее со следа, «Деи Глория» оказалась на слишком большом расстоянии от единственного места, где могла получить помощь. А может быть, капитан Элескано, человек упрямый и верный своему долгу, получил строгий приказ не заходить ни в какой иной порт, кроме Валенсии, чтобы изумруды не попали в чужие руки.

Кой попытался описать первые рассветные лучи солнца, нечеткую еще береговую линию, встревоженные глаза капитана и шкипера, пытающихся определить свое место в море, их отчаяние, когда они поняли, что обмануть корсара в ночной тьме им не удалось и расстояние между ними сокращается. Но как бы то ни было, когда немного развиднелось, капитан, конечно, первым делом осмотрел рангоут, задаваясь вопросом, как долго мачты еще выдержат такое количество парусов при боковом ветре, а шкипер отправился на левый борт брать пеленги.

Разумеется, он брал пеленги одновременно, и в результате получил: Хунко-Гранде — 345°, мыс Негрете — 295° и мыс Палое — 30°. Потом нашел точку пересечения восстановленных прямых на карте и установил местоположение «Деи Глории». Нетрудно представить себе шкипера с подзорной трубой и алидадой, полностью погруженного в свое дело, и юнгу, который стоит с листом бумаги, чтобы записывать наблюдения шкипера, но уголком глаза поглядывает на приближающиеся паруса корсара, окрашенные розоватым цветом первых горизонтальных лучей солнца. Потом оба — сломя голову вниз, нанести данные на карту Уррутии, юнга — бегом на полуют по накренившейся палубе, протягивает капитану листок как раз в ту минуту, когда с жутким треском ломается мачта, капитан дает приказ команде рубить снасти, выбрасывать паруса за борт, орудийной прислуге — запалить фитили. «Деи Глория» сошла с курса и отправилась навстречу своей трагической судьбе.

Кой умолк, заметив, что голос его дрогнул. Это были моряки. В конце концов, эти люди были моряками, как и он. Хорошими моряками. Все их страхи, все их чувства он мог представить себе так точно и полно, будто сам был на борту «Деи Глории».

Танжер внимательно на него смотрела.

— Ты хорошо рассказываешь, Кой.

Кой потянулся к своему носу. Он видел, как туман постепенно рассеивается, солнце поднимается над серым туманным кругом иллюминатора и света становится все больше. А еще в открытый порт бригантины он видел, как все ближе придвигается корсарская шебека «Черги».

— Это не так трудно, — сказал он. — В каком-то смысле совсем нетрудно…

Он закрыл глаза. Во рту вдруг пересохло, он взмок, насквозь мокрым стал и платок, который он только что повязал по лбу. В эту минуту, склонившись над черным четырехфунтовым орудием, в дыму от зажженных фитилей, он слышал шумное дыхание своих товарищей, скорчившихся у лафета с банником, досыльником и зарядами в полной готовности заряжать, чистить и давать залпы.

— Во всяком случае, — сказал он, — я не могу утверждать, что все было именно так.

— А как ты объяснишь, что юнгу подобрали все-таки южнее Картахены?

Кой пожал плечами. Грохот пушечных выстрелов и треск древесины, звучавшие в его голове, медленно затихали. Пальцем он провел по карте линию по диагонали к юго-западу.

— Так же, как мы объясняли это раньше. Единственная разница — ветер был не северо-западный, а северо-восточный. На рассвете ветер мог перейти на несколько румбов восточное, и тогда юнгу унесло бы дальше в открытое море, но он попал на траверз Картахены, на несколько миль южнее, где его и подобрали на следующий день.

Тоже нетрудно себе представить, думал Кой, глядя на карту с отметками глубин: мальчик в шлюпке, которую несет по воле волн, один, потрясенный, без питьевой воды. Солнце, жажда и все более удаляющийся, недостижимый берег. Он в забытьи, лежит ничком — чтобы чайки не клевали в лицо, изредка он поднимает голову, оглядывается по сторонам и тут же в отчаянии роняет ее — вокруг только бесстрастное море, которое прочно хранит тайны в своем лоне.

— Странно, что он не указал действительные координаты «Деи Глории», — сказала Танжер. — Вряд ли такой ребенок мог отдавать себе отчет во всех этих хитросплетениях.

— Да не был он таким уж ребенком. Я же тебе говорил: они уходили в море совсем мальчишками, а проведя года четыре в море, они становились совсем взрослыми. Настоящими мужчинами. И настоящими моряками.

Она кивнула головой — он ее убедил.

— И все-таки, — продолжала она, — странно, что он ничего не сказал… Он учился в мореходном училище и не мог не знать, что указывает долготу не по меридиану Кадиса… И все-таки промолчал, обманул расследователей. В протоколе нет ни малейших признаков неуверенности.

Действительно, так. Они изучили все документы, рапорт о гибели корабля, официальный отчет и нигде не нашли ни малейших противоречий. Юнга ни разу не изменил своих показаний. А в качестве доказательства в деле фигурировал листок бумаги, найденный в его кармане.

— Хороший был мальчик, — задумчиво произнесла Танжер. — Верный человечек.

— Похоже, что так.

— И очень умный. Он упоминает о мысе, который находился на северо-востоке, но не называет его. Ас этими его координатами все и решили, что это был мыс Тиньосо. И он удержался, не поправил их. Так и не сказал, какой мыс имел в виду.

Кой снова посмотрел в иллюминатор.

— Наверное, — сказал он, — таким образом он продолжал бороться.

Солнце было уже высоко, туман рассеялся. Темная береговая линия теперь вырисовывалась четко, ясно обозначился белый маяк Пунта-Чапа в восточной стороне залива Портман; тут некогда был Портус-Магнус, в залив, заросший ныне илом, задолго до рождения младенца Иисуса входили корабли с изображением глаза на носу и забирали груз слитков серебра, которое добывали в рудниках, расположенных в горах над римской дорогой.

— Интересно, что стало с этим мальчиком.

Она имела в виду: после исчезновения из госпиталя. Тут у Танжер тоже была своя теория, а на долю Коя, как у них повелось, оставалось заполнение лакун. Вкратце дело обстояло так к началу февраля 1767 года у иезуитов еще хватало и денег, и сильных связей, в том числе и в морском ведомстве Они вполне могли за взятку обеспечить исчезновение юнги: для этого необходима была лишь запряженная карета и подорожная. Иезуиты обязательно должны были забрать его из госпиталя до следующего допроса, и сделали это, благополучно увезли юнгу куда-то далеко в первую же ночь, которую он провел на берегу. Поначалу в госпитальной книге было записано: «Исчез, не получив на то позволения» — по меньшей мере странно, если речь идет о юном моряке, которого военно-морские власти привлекли к расследованию обстоятельств гибели «Деи Глории». Позже неизвестная рука исправила запись:

«Выписан из госпиталя в соответствии с правилами». Затем след его теряется.

И очень просто, думал Кой, слушая Танжер. Все сходилось, и нетрудно представить себе — ночь, пустые коридоры госпиталя, мерцает огонек свечи. Часовые или сторожа, чье зрение резко ухудшилось после получения золотых, доверенный человек, по самые глаза закутанный в плащ, мальчик, которого выводят надежные люди. Пустые улицы, монастырь иезуитов, тайный конклав… Допрос серьезный, жесткий, резкий… Разгладившиеся морщины иезуитов высшего ранга, когда выясняется, что тайна осталась тайной. Может быть, даже похлопывание по плечу, одобрительное «молодец, мальчуган». И снова темнота ночи, знак «все спокойно», поданный своим человеком, спрятавшимся в тени на углу. Запряженная карета, городские ворота, чистое поле и небо, искрящееся звездами. И дремлющий в карете пятнадцатилетний моряк, который с детских лет привык и не к такой качке… Его долгий сон охраняют призраки погибших товарищей. И грустная улыбка капитана.

Элескано.

— Но есть и кое-что еще, — сказала под конец Танжер. — Даже не знаю, как сказать: интересное, любопытное… Ты помнишь, что юнгу звали Мигель Палау? Он был племянником арматора «Деи Глории» Луиса Форнета Палау. Конечно, возможно, что это просто совпадение, — она подняла палец, словно призывая с особым вниманием выслушать то, что она собирается сказать, а потом достала что-то из ящика стола, на котором были разложены карты, — но вот посмотри. Когда я выясняла имена и даты, в Висо-дель-Маркес я обнаружила флотские документы, относящиеся к намного более поздним датам, и встретила там упоминание о барке «Мулата», который вступил в бой с неопознанным английским бригом. Бриг сделал попытку захватить это судно, но барк отлично оборонялся и сумел уйти от погони… А знаешь, как звали испанского капитана? В рапорте сказано: М. Палау. Так же, как нашего юнгу.

И даже по его возрасту все сходится: пятнадцать лет в тысяча семьсот шестьдесят седьмом году, тридцать два — в тысяча семьсот восемьдесят четвертом…

Она протянула Кою фотокопию, и он прочел:

Донесение о бое между барком «Мулата» под командованием капитана М. Палау и английским бригом вблизи острова Аоркадос…

— Если это тот же Палау, — сказала Танжер, — то и на этот раз он не сдался, верно?

Сим доводится до сведения морских властей порта Ибиса, что, делая переход из Валенсии в Ибису, в проливе Фреус вблизи островов Форментера, Неграс и Аоркадос испанский восьмипушечный барк «Мулата» подвергся нападению английского двенадцатипушечного брига, который подошел к барку на близкое расстояние, введя его в заблуждение тем, что шел под французским флагом, и попытался захватить его. Несмотря на большое различие в вооружении, обе стороны открыли сильный огонь, и англичане сделали попытку взять барк на абордаж, трое из них прыгнули на борт «Мулаты», но все трое были убиты и сброшены в море. Затем оба судна разошлись, и жестокий бой длился около получаса, после чего «Мулата», невзирая на противный ветер, сумела уйти от неприятеля, сделав чрезвычайно рискованный маневр и имея всего четыре сажени под килем возле рифа Баркета; этим мастерским маневром «Мулата» ушла от англичанина, который не осмелился повторить ее действия из-за противного ветра и опасности напороться на риф.

«Мулата» вошла в порт Ибисы, имея на борту четырех убитых и одиннадцать раненых; иного ущерба она не претерпела…

Кой отдал копию рапорта Танжер и улыбнулся.

Много лет назад на паруснике с гораздо меньшей осадкой он проходил в том же месте. Четыре сажени — это немного больше, чем шесть метров, а дальше по обе стороны рифа глубина резко сокращается. Он прекрасно помнил, как видел это страшное дно сквозь прозрачную морскую воду. Барк, вооруженный пушками, имел осадку не менее трех метров, а встречный ветер не позволял идти прямым курсом, так что был ли этот М. Палау тем самым Мигелем Палау или нет, но нервы у капитана «Мулаты» были железные.

— Возможно, это просто совпадение. Мало ли однофамильцев…

— Возможно, — ответила Танжер, задумчиво перечитывая копию рапорта, прежде чем положить ее обратно в ящик стола, — но мне нравится думать, что это был он.

Она немного помолчала и повернулась к иллюминатору, разглядывая линию берега, которая уже совсем очистилась от тумана; солнце уже высветило своими лучами темные скалы мыса Негрете.

–..Мне хочется думать, что юнга вернулся в море и остался таким же мужественным человеком.

Восемь дней они уже прочесывали «Патфайндером» новый район поисков, полоса за полосой, курсом строго норд — зюйд и зюйд — норд, начав с восточной стороны прямоугольника, идя по глубинам от 80 до 18 метров. Этот район был больше открыт ветрам, чем залив Масаррон, здесь часто поднималось волнение, которое мешало работе, задерживало ее, да и рельеф дна был хуже: песок и скалы, так что Кою и Пилото много раз приходилось совершать погружения — из-за слишком большой глубины они не могли не быть краткими, — но проверять, что именно вызывает неясные показания локатора, было необходимо. Однажды они нашли старинный якорь, так называемый адмиралтейский, но в XVIII веке такого типа якорей еще не делали. За это время они очень издергались и устали; в безветренные ночи вставали на якорную стоянку у мыса Негрете, когда же поднимались восточные ветры, заходили в маленький порт на мысе Палое. Метеорологические прогнозы сообщали о формировании области низкого давления над Атлантическим океаном; если она не переместится на северо-восток Европы, то меньше чем через неделю окажется в Средиземноморье, а это означало, что им придется прервать поиски на неопределенное время. От этого у них сдавали нервы, они стали раздражительны, Пилото вообще иногда целыми днями не произносил ни слова, а Танжер с маниакальным упорством не отрывалась от индикатора кругового обзора, но вид у нее был мрачный, словно каждый закончившийся безрезультатно день вырывал еще один клок из ее надежды. Однажды Кой просмотрел блокнот, в котором она вела записи, и увидел, что целые страницы в нем заполнены непонятными каракулями, нелепыми кривыми и крестиками, нарисованными вкривь и вкось. А еще там был чудовищно искаженный женский профиль, так резко прочерченный, что карандаш кое-где прорвал бумагу. Профиль женщины, кричащей в пустоту.

Ночи тоже не приносили облегчения. Пилото прощался с Коем и Танжер и запирался в носовой каюте, а они, усталые, пропахшие потом и морской сон лью, отправлялись в одну из кормовых кают. Они не разговаривали, они кидались друг к другу с какой-то неестественной стремительностью, соединяясь резко, быстро, грубо, без слов. Кою все время хотелось остановить мгновение, крепко обхватить ее, заключить ее в пространстве между собой и переборкой и хотя бы ненадолго овладеть ее телом и умом. Но она сопротивлялась, ускользала, старалась, чтобы все поскорее кончилось, отдавая ему лишь тело, мыслями оставаясь в недостижимом далеке. Иной раз, когда вдруг сбивался ритм ее ускоренного дыхания, когда обнаженные бедра ее с силой обхватывали его, ему казалось, что наконец она принадлежит ему. Уткнувшись губами ей в грудь или шею, чувствуя, как сильно пульсирует кровь в ее жилах, он крепко держал ее, прижимая запястья к постели, и входил, входил в нее так глубоко, словно хотел добраться до самого сердца, чтобы и оно стало столь же нежным, как горячее влажное лоно. Но она отступала, стремилась выскользнуть из его объятий, и даже когда, казалось, оказывалась в полном плену, она не сдавалась, не давала ему проникнуть в ту главную, необходимую ему мысль. Блестящие непроницаемые глаза ее смотрели прямо на него, но не видели ни Коя, ни «Карпанты», ни моря, в них было лишь тайное проклятье тьмы и одиночества. Тогда рот ее раскрывался, она кричала тем же криком, что и женщина на рисунке, который Кой случайно обнаружил, кричала беззвучным криком, который отдавался в глубинах его существа самым мучительным оскорблением, какое только можно вообразить. Эта молчаливая жалоба перетекала в его жилы, он кусал себе губы, чтобы подавить тоску, заливавшую его легкие; он словно бы тонул, захлебываясь в море густой печали. Ему хотелось плакать, плакать по-детски, взахлеб, он сознавал свое бессилие: не ему обогреть окоченевшую от холода такого одиночества женщину. Кто он такой, в конце концов?

Прочел несколько книжек, ходил по морям несколько лет, обладал несколькими женщинами, вот и все; он был уверен, что не знает, как найти нужные слова, что делать, и даже молчание свое считал грубым, бестактным. И все же он отдал бы жизнь, чтобы проникнуть в самую ее суть, снять покровы плоти и со всею нежностью, на какую он только способен, неспешно и ласково, слой за слоем снимать языком с ее души ту мучительную, злокачественную коросту, что наросла там за сотни лет и миллионы женских жизней на бесчисленных ранах и ссадинах, нанесенных миллионами мужчин. И потому каждый раз после того, как ее тело замирало, пройдя высшую точку наслаждения, Кой все еще медлил, забывая о себе; однако у нее дыхание выравнивалось, тело пребывало в полном покое, и его пронзала мучительная боль отчаяния; но весь он, каждая клетка тела, вся его кровь, вся память знали, что на всем белом свете больше, чем ее, он не любит никого и ничто. Но она уже ушла, ушла слишком далеко, и там, куда она ушла, ему места не было; лишь на миг он вторгся в ее владения, и для нее это лишь случайный эпизод. С горечью он думал, что все так и кончится — не гром грянет, а едва слышный вздох сорвется с губ. В эти минуты полного безразличия, наступавшие с неотвратимостью приговора, все в ней умирало; все исчезало, как наваждение, когда сердце ее начинало биться ровно, как обычно. Обнаженной кожей Кой снова чувствовал дуновение холода из открытого в ночь иллюминатора; этот холод, как библейское проклятие, поднимался из морских глубин. Отчаяние его было, как мраморная плита — непроницаемое, отполированное до полного совершенства, без единой щербинки надежды. Ужасающе неподвижное Саргассово море, свернутая в рулон сферическая карта с географическими названиями, какие умели давать только древние мореплаватели: мыс Разочарований, впадина Одиночества, залив Горечи, остров Спаси нас. Господи… Перед тем, как повернуться спиной, она его целовала, и он, глядя в потолок и положив руку на обнаженное бедро спящей женщины, испытывал то ненависть к этому последнему поцелую, то презрение к самому себе. Уставившись в темноту, он слушал, как тихо плещется вода о корпус «Карпанты» и посвистывает в ее снастях ветер, и думал, что нигде и никогда не существовало карты, которая помогла бы мужчине в путешествии к душе женщины. А еще он знал, что Танжер уйдет из его жизни, но познать ее ему не суждено.

Как раз в эти дни они снова дали о себе знать. Танжер позвонила мне из ресторана «Пес Рохо» на мысе Палое и попросила, чтобы я помог ей с расчетами, так как у нее получается, что погрешность в восточном направлении на полмили больше. Я подтвердил ее правоту и поинтересовался, как идет работа, она ответила, что все, дескать, хорошо, большое спасибо, скоро она позвонит и расскажет подробно. Подробностей мне, однако, пришлось ждать недели две, да и узнал я их из газет, но когда узнал, то почувствовал себя идиотом, а идиотами были почти все действующие лица этой истории. Но не будем предвосхищать события. Танжер звонила мне в полдень, когда «Карпанта» встала у пирса бывшей рыбацкой деревушки, ныне превратившейся в туристический комплекс. Циклон над Атлантикой оставался на прежнем месте, и над всеми параллелями и меридианами Иберийского полуострова сияло солнце. Барометр стоял высоко, стрелка не пересекала опасной вертикальной черты, не уходила влево; но именно это, как ни странно, привело их в маленький порт, расположенный в черной бухте, испещренной выступающими над поверхностью воды скалами; над бухтой возвышался маяк, стоявший на отдельной, выступающей в море скале. Утром из-за жары вдали высоко в небе начали образовываться кучевые облака, потом соединились в одну угрожающе темную тучу. Ветер, узлов двенадцать — пятнадцать, вроде бы дул как раз в сторону тучи, но Кой понял, что если туча станет разрастаться, то когда она окажется над их головами, с противоположной стороны на них понесется шквал. Пилото, прищурившись, от чего морщины в уголках глаз стали глубже, смотрел в том же направлении, и двум морякам достаточно было обменяться взглядом, чтобы понять друг друга.

И Пилото взял курс на мыс Палое. Там, на беленой веранде ресторана «Пес Рохо», они сидели и ели жареных анчоусов с салатом, запивая все это красным вином.

— Еще полмили, — сказала, присоединившись к ним, Танжер.

Сказала с сердцем. Взяла с блюда одну рыбку, посмотрела на нее так, словно думала, в чем бы ее обвинить, а потом с презрением раздавила в пальцах.

— Еще пол чертовой мили, — повторила она.

При ее обычной сдержанности слово «чертова» прозвучало почти как непристойность. Очень странно звучал этот тон, а еще страннее было то, что она потеряла контроль над собой. Кой с интересом смотрел на нее.

— Это не так уж страшно, — возразил он.

— Еще неделя работы.

Голова у нее была немытая, от морской соли волосы стали тусклыми и жесткими, сгоревшая кожа, тоже давно толком не мытая, натянулась и блестела.

Пилото с Коем выглядели не лучше — несколько дней не брились, не мылись с мылом, почернели от зноя. На всех троих были джинсы, выгоревшие майки, спортивные туфли, дни, проведенные в море, не прошли для них бесследно.

— Еще неделя, — повторила она. — Никак не меньше.

Она мрачно смотрела на «Карпанту», пришвартованную внизу у пирса. Парусник еще был освещен, но темная туча, словно занавес, надвигалась на бухту, гася солнечное сияние на стенах белых домиков и кобальтовой сини моря. Кой вдруг понял: Танжер теряет надежду. Она потратила столько времени, столько усилий, а тут до нее дошло, что неудача возможна, что это не пустое слово, что за ним кроется крушение надежд. Глубины второго района поисков были больше, а это означает, что если мы даже и найдем бригантину, мы, вероятно, не сможем до нее добраться. Кроме того, время, отведенное на поиски, подходило к концу, как, наверное, и ее деньги. И вот ее впервые охватило сомнение.

Он взглянул на Пилото. Серые глаза безмолвно подтвердили ход его рассуждений: вся эта авантюра начинала становиться абсурдной. Все данные верны, все проверено и доказано, не хватает лишь малости — корабля. Никто не сомневается, что он где-то здесь. Может, даже с этой веранды ресторана они видят то место, где шебека и бригантина сошлись в бою. Может, они уже несколько раз прошли над их останками, на которых наросли метры ила и песка.

Может, все это не более чем последовательная цепь ошибок и заблуждений; и главное из них состоит в том, что век поиска сокровищ не выдерживает рациональности века зрелого и умудренного.

— Осталось обследовать всего полторы мили, — тихо сказал Кой.

Он еще не договорил, как почувствовал себя смешным. Он — и ободряет ее. Вот уж не поверил бы.

Хотя на самом деле он просто оттягивал конец. Он всеми силами хотел оттянуть его, потому что знал: потом его, одинокого и покинутого, понесет по волнам на гробе Квикега. На шлюпке «Деи Глории».

— Да, конечно, — ответила она бесцветным голосом.

Облокотившись на стол, положив подбородок на переплетенные пальцы, она смотрела на бухту, Темно-серая туча уже была над «Карпантой», закрыла небо над ее голой мачтой. Вдруг ветер стих, море у причала успокоилось, флаг и снасти замерли в неподвижности. Кой тоже смотрел на бухту, он видел, как за дальними скалами закипели белые буруны; как растекалось темное пятно, словно масло, по яркой синеве воды. Солнце еще освещало веранду ресторана, когда по бухте промчался первый шквал, вспенивая воду, и на «Карпанте» вдруг затрепыхался флаг, бешено заколотились о мачты снасти, а сам парусник накренился, навалившись на кранцы причала. Второй шквал был посильнее: узлов тридцать пять, не меньше, прикинул Кой. Белые буруны покрывали всю бухту, завывал ветер, а когда он натыкался на печные трубы и крыши, вой его забирал октавой выше. Все вокруг вдруг стало серым, мрачным, почти пугающим, и Кой порадовался, что он сидит в ресторане, ест жареных анчоусов, а не болтается в открытом море.

— Сколько это продлится? — спросила Танжер.

— Недолго, — ответил Кой. — Час, быть может, немного дольше. К вечеру все кончится. Это обычная летняя буря.

— Все из-за жары, — добавил Пилото.

Кой, улыбаясь в душе, взглянул на друга. Даже он чувствует себя обязанным утешать ее. В конце концов, именно в этом причина, что мы так далеко зашли, хотя Пилото не из тех, кто формулирует для себя такие вещи. Во всяком случае, мне так кажется.

В этот миг глаза старшего моряка смотрели на Коя, спокойно, как всегда невозмутимо, и Кой поправился: может быть, и формулирует.

— Завтра надо будет пройти на полмили дальше, — объявила Танжер. — До сорока семи минут западной долготы.

Кою уже не нужна была карта № 464, она отпечаталась у него в мозгу — столько времени он, до мельчайших подробностей, изучал район поисков.

— Зато, — сказал он, — в этом районе глубины уменьшаются до восемнадцати — двадцати четырех метров. Это сильно облегчает дело.

— Какое там дно?

— Песок, отдельные камни… Верно, Пилото? Есть и водоросли.

Пилото кивнул. Он вытащил из кармана пачку сигарет. Поскольку Танжер смотрела на него, он снова кивнул.

— Ближе к мысу Негрете водорослей гораздо больше, — сказал он. — Но здесь дно чистое, песок и камни, Кой прав. И гравий — там, где зеленые лангусты.

В этот миг Танжер собиралась отпить глоток вина, но замерла со стаканом у самых губ.

— Что значит — зеленые лангусты?

Пилото возился со своей зажигалкой, потом прикурил и сделал какой-то неопределенный жест.

— Да то и значит. — Он выпустил дым между пальцев. — Лангусты зеленого цвета. Они водятся только в этом месте. Или водились. Сейчас там уже никто не ловит лангустов.

Танжер поставила стакан, причем сделала это так осторожно, будто боялась опрокинуть его. Она с огромном вниманием смотрела на Пилото, который с особой тщательностью закрывал зажигалку.

— Ты там был?

— Конечно. Правда, давно. Хорошее было место, когда я был молод.

Кой вспомнил, как Пилото рассказывал ему про лангустов с зеленым панцирем, хотя обычно панцирь у лангустов темно-красный или коричневый в белую крапинку. Но все это было лет двадцать — тридцать назад, когда море кишело всякой живностью: лангустами, раками, ракушками, огромными тунцами и мерлузой.

— Очень вкусные были лангусты, — продолжал Пилото, — но покупателей отпугивал цвет.

Танжер ловила каждое его слово.

— Почему? Какого все-таки цвета были их панцири?

— Как зеленый мох, ничего похожего на тот красный или бирюзовый панцирь, который обычно бывает у свежих лангустов, или на темно-зеленый панцирь американских и африканских лангустов. — Пилото слегка улыбнулся сквозь клубы дыма. — В общем, на вид они были неаппетитные… И рыбаки либо ели их сами, либо продавали вареные шейки.

— Ты помнишь это место?

— Конечно, помню. — Ее настойчивый интерес начал приводить Пилото в замешательство; сигарета давала ему возможность делать все более и более длинные паузы и посматривать на Коя. — Мыс Агуа по траверзу и вершина Хунко-Гранде около десяти градусов на норд.

— Глубина?

— Небольшая. Двадцать с чем-то метров. Обычно лангусты водятся глубже, но там всегда хоть несколько штук да было.

— Вы там ныряли?

Пилото снова взглянул на Коя. Скажи, где надо остановиться, глазами спросил Пилото. Руки Коя лежали на столе, и он чуть приподнял ладони. Сурдоперевод: не имею ни малейшего понятия.

— Тогда еще не было столько легких водолазных команд, как сейчас, — ответил все-таки Пилото. — Рыбаки забрасывали двойные сети или тралы, и если теряли их, то снасти оставались на дне.

— На дне, — эхом повторила она.

И надолго замолчала. Потом потянулась к стакану с вином, но не стала его брать — слишком сильно дрожали руки.

— Что происходит? — спросил Кой.

Он не понимал, почему она так себя ведет, почему у нее дрожат руки, почему она вдруг так заинтересовалась лангустами. В этом ресторане подавали лангустов, но они же оба видели, что взгляд ее не задержался на этой строчке меню.

Она смеялась. Как-то необычно, тихо. Смеялась сквозь зубы, с непонятным сарказмом, и кивала головой, будто ее развеселил анекдот, который она же сама и рассказала. Она поднесла руки к вискам, словно у нее вдруг заболела голова, и смотрела на бухту, где вода уже казалось темно-серой, а светлыми были лишь буруны коротких волн, вздымаемых налетавшими один за другим шквалами ветра. В сумеречном свете пасмурного неба ее глаза иссиня-темного металла смотрели удивленно. Или, пожалуй, потрясение.

— Лангусты… — шептала она. — Зеленые лангусты.

Ее трясло от смеха, но смех этот был похож на рыдание. Она опять потянулась к стакану, но на этот раз опрокинула его. Кой встревожился: надеюсь, она не сходит с ума. Надеюсь, она не свихнулась на этом деле. Вместо «Деи Глории» — да в сумасшедший дом.

Он промокнул разлитое вино салфеткой. Потом положил руку ей на плечо и почувствовал, что ее трясет.

— Успокойся, — прошептал Кой.

— Я совершенно спокойна, — ответила она. — Никогда в жизни я не была так спокойна, как сейчас.

— Да скажи, в чем дело?

Рыдания, смех — в общем, что бы это ни было, — затихли. Она снова смотрела на море. Дрожь ее больше не била, она глубоко вздохнула, потом посмотрела на Пилото со странным выражением лица и поцеловала оцепеневшего моряка в щеку. Она повернулось к Кою, ее лицо сияло улыбкой.

— В чем дело… «Деи Глория» там. Там, где зеленые лангусты.

Легкая рябь на морской глади. Ласковый бриз. Ни облачка в небе. В двух с половиной милях от берега «Карпанту» понемногу разворачивает на якорной цепи, уходящей из клюза вертикально вниз. На траверзе по штирборту мыс Агуа, в десяти градусах на северо-восток — Хунко-Гранде. Солнце еще было невысоко, однако припекало спину Коя, склонившегося над своим двухбаллонным аквалангом; он проверил манометр — шестнадцать литров сжатого воздуха — резервный клапан, ремни, редуктор, через который воздух будет подаваться под различным давлением в зависимости от глубины, чтобы скомпенсировать постоянно увеличивающееся число атмосфер, давящих на тело ныряльщика. Без этого устройства, выравнивающего внутреннее давление, ныряльщика либо сплющило бы, либо разорвало, как чрезмерно надутый воздушный шарик. Он открыл клапан, потом завернул его снова, но на три четверти оборота, и засунул в рот старый загубник, от которого пахло резиной и тальком. Воздух с шумом рвался через мембраны. Все в порядке.

— Глубина — двадцать метров, работаешь полчаса, — напомнил ему Пилото.

Кой кивнул, надевая неопреновую куртку, компенсатор плавучести и спасательный жилет. Танжер стояла рядом, придерживаясь рукой за бакштаг, и молча смотрела на Коя. На ней был черный спортивный купальник, ласты и маска с трубкой. Весь вечер и почти полночи она объясняла им, почему бригантина находится там, где водились зеленые лангусты.

Сначала она расспросила Пилото до мельчайших подробностей, начертила схемку в блокноте, высчитала расстояния и глубины и только потом стала рассказывать. Лангусты, сказала она, имеют способность к мимикрии: как и многим другим видам живых существ, природа подарила этим ракообразным такой способ защиты от нападения. Поэтому панцирь лангустов приобретает окраску, совпадающую с цветом донного слоя, в местах, где они живут. Известно, что лангусты, которые живут в затонувших судах, приобретают красновато-коричневую окраску ржавчины, которой покрыты подвергающиеся коррозии корпуса этих кораблей. А цвет зеленого мха, как описал его Пилото, в точности совпадает с цветом патины, которой покрывается бронза, находясь долгое время под водой.

— Какая бронза? — спросил ее Кой.

— Пушки.

Кой отказывался верить. Все это уж слишком смахивало на приключения дорогого ее сердцу Тинтина. Но они же не в детских комиксах живут, уж во всяком случае, не он.

— Ты же сама говорила, да и нам дала возможность убедиться, что на «Деи Глории» пушки были чугунные… На бригантине много бронзы быть не могло.

Как всегда в тех случаях, когда она хотела унизить его, дать ему понять, что он идиот, она поглядела на Коя с видом спокойного превосходства.

— Совершенно верно. На «Деи Глории» бронзы не было. А вот на «Черги» было двенадцать пушек, стрелявших чугунными ядрами, четыре шестифунтовых и восемь четырехфунтовых, да еще четыре, которые заряжали каменными ядрами. Помнишь?

Их сняли с французского корвета «Флам». И, по крайней мере, восемь восьмифунтовых и четыре четырехфунтовых пушки были бронзовые — Она сняла с переборки план шебеки и разложила его на столе перед Коем. — Это подтверждается документами, которые передал нам в Кадисе Луис Гамбоа. С шебекой на дно ушло около пятнадцати тонн бронзы Кой снова обменялся взглядом с Пилото, который только слушал и никаких возражений не высказывал. Все остальное, продолжала Танжер, и так понятно. Из-за взрыва фрагменты шебеки должны были разлететься довольно далеко от того места, где затонула основная ее часть. Основной компонент бронзы — медь, а медь при окислении покрывается патиной характерного цвета, того самого, какого были панцири у тех лангустов — они, без всякого сомнения, жили в обломках корабля и в дулах бронзовых пушек. И еще одна деталь, но весьма важная и для нас более чем существенная. Если лангусты постоянно соприкасались с большими массами бронзы, это означает, что пушки при взрыве далеко не разлетелись, а после их не затянуло толстым слоем песка или ила.

Он услышал всплеск. Танжер уже не было у бакштага.

Она прыгнула за борт и плавала возле кормы в маске и с трубкой. Она не собиралась нырять вместе с Коем, она останется сверху и по пузырькам воздуха будет определять, где он находится, так как радиус его действий был слишком велик, чтобы пристегиваться канатом к «Карпанте». Кой закрепил на правой голени нож, надел на левую руку глубиномер и часы, на правую — компас и подошел к лесенке на корме. Сел на ступеньку, опустил ноги в воду, надел ласты, плюнул на стекло маски, ополоснул ее в море и надел.

Потом поднял руки, и Пилото надел ему на спину акваланг. Затянул ремни, взял в рот загубник. Шипенье поступающего через редуктор воздуха отдавалось в ушах. Он повернулся, прикрыл рукой стекло маски и спиной, используя вес акваланга, как балласт, бросился в море.

Вода была очень холодная, даже слишком — для этого времени года. Карта морских течений показывала здесь небольшое течение с северо-востока на юго-запад с температурой на пять-шесть градусов ниже, чем минимальная общая температура воды. Вода начала проникать через неопрен, и он почувствовал, что покрывается гусиной кожей; потребуется несколько минут, чтобы она согрелась теплом его тела.

Раза два он глубоко и медленно вдохнул, снова проверяя редуктор, приподняв голову над водой, он увидел над собой корму «Карпанты» и стоявшего там Пилото Потом погрузился под воду, но совсем немного, оглядывая голубизну, которая теперь его окружала.

У поверхности лучи солнца проникали в воду, чистую и прозрачную, видимость была хорошая, метров десять по горизонтали, прикинул Кой. Он видел черный киль «Карпанты», руль, повернутый к левому борту, якорную цепь, которая отвесно уходила в глубину, и ноги Танжер, которая медленно, едва шевеля своими оранжевыми пластиковыми ластами, плавала рядом. Он выкинул из головы мысли о Танжер — надо было сосредоточиться на том, что нужно делать. Кой посмотрел вниз, туда, где голубизна постепенно переходила в темную синеву, посмотрел на часы и начал медленное погружение. Теперь шум воздуха стал сильнее, почти оглушал; когда стрелка глубиномера показала пять метров, он прекратил погружение, просунул пальцы под маску и зажал нос, чтобы компенсировать давление на барабанные перепонки. Ему стало легче, и он посмотрел вверх и увидел пузырьки от собственного выдоха, поднимающиеся к поверхности воды, которая превратилась в серебристо-зеленоватый потолок, увидел темный корпус «Карпанты» и Танжер, которая плыла теперь под водой, она смотрела на него сквозь стекло маски, ее светлые волосы колыхались, стройные ноги, удлиненные ластами, двигались медленно — она старалась держаться на месте, неподалеку от Коя Он еще раз вдохнул и выдохнул, цепочка сияющих пузырьков направилась к Танжер, как рука, поднятая в прощальном жесте. Потом он посмотрел вниз и начал медленный спуск внутри синего шара, который смыкался над его головой Вторую остановку он сделал, когда глубиномер показал четырнадцать метров, теперь он находился в прозрачном шаре, где не было иных цветов, кроме зеленого. Он находился в той средней точке, где иногда ныряльщики теряют ориентацию в пространстве, перестают понимать, где верх, где низ; бывает, им кажется, что пузырьки воздуха опускаются, а не поднимаются, и только здравый смысл — если они, конечно, его не утрачивают, — подсказывает, что воздух в воде может только подниматься. У Коя, разумеется, до этого не дошло Постепенно сумрак начал проясняться, начали вырисовываться очертания дна, и скоро Кой опустился на холодный белый песок рядом с густыми зарослями морских анемонов — актиний и водорослей — среди которых плавали стайки рыбешек Глубиномер показывал восемнадцать метров Кой огляделся в полусумраке: видимость была хорошая, благодаря слабому течению, которое Кой чувствовал, вода здесь оставалось чистой; в радиусе пяти-шести метров он вполне ясно различал окружающее он видел морские звезды, двустворчатые раковины, торчавшие из песка, словно лопаты, верхушки скал, на которых только начинали ветвиться маленькие кораллы; здесь заканчивался подводный сад. Мимо Коя течением проносило мельчайших морских обитателей, немного увеличенных в размерах благодаря стеклу маски. Если бы он зажег фонарь, то все вокруг, без света однообразно зеленое, приобрело бы естественную окраску.

Но Кой несколько раз медленно вдохнул и выдохнул, чтобы легкие адаптировались и кровь обогатилась кислородом, и определил, где он находится, сверяясь с компасом. План его состоял в том, чтобы отплыть метров на пятнадцать — двадцать к югу, а потом описать круг, приняв за его центр якорную цепь «Карпанты». Держась в метре от дна, он поплыл, прижимая руки к бокам и делая легкие движения ластами.

Он сосредоточился и внимательно высматривал любой признак, указывающий на то, что под песком что-то есть, хотя Танжер утверждала, что бронзовые пушки лежат на поверхности. Он был на краю подводного ботанического сада и подумал, что если бы в этих густых зарослях что-то скрывалось, очень непросто было бы это что-то обнаружить. Он решил начать поиски там, где водорослей не было; песчаное дно, казалось, было совершенно плоским, однако глубиномер и компас показали, что к юго-западу шел небольшой уклон. Вдох и выдох каждые пять секунд производили сильный шум, но в промежутках он плыл в полной тишине. Он старался двигаться медленно, сводя к минимуму физические усилия. Старинное правило ныряльщиков гласило: чем меньше устаешь, тем реже дышишь, чем меньше воздуха потребляешь, тем больше его у тебя остается. А это ему сейчас и нужно было. Лангусты там или не лангусты, но искать иголку в стоге сена — дело не минутное.

Кой заметил темные пятна на песке, приблизился к ним — камни с редкими водорослями. Чуть дальше он нашел первый предмет, относящийся к сухопутной жизни, — ржавую консервную банку. Он неспешно плыл, поворачивая голову вправо и влево, чтобы не упустить ни одной детали, а когда достигал мысленно очерченной окружности с «Карпантой» в центре, останавливался, сверялся с компасом и сворачивал направо Он хотел было уже двинуться дальше, оставив позади густые водоросли, когда вдруг заметил какую-то тень почти на границе видимости.

Поплыл туда и, к своему разочарованию, обнаружил круглый камень, покрытый известковыми отложениями. Уж слишком круглый, уж слишком ровный, вдруг подумал Кой. Он взял его, немного замутив воду, — и неожиданно легкий предмет распался в его руках. Внутри известковых отложений оказалась серо-зеленая масса, очень похожая на сгнившую древесину. Ошеломленный Кой не сразу понял, что это действительно старая сгнившая древесина. Может быть, колесо от лафета. Сердце под неопреновой курткой забилось сильнее. Дыхание уже не было ровным; разрывая песок вокруг находки, он делал три вдоха каждые пять секунд и так взбаламутил воду, что ему пришлось подняться повыше, туда, где вода оставалась чистой и можно было оглядеться вокруг. Тогда-то он и увидел первую пушку.

Он плыл к ней, осторожно шевеля ластами, словно боялся, будто эта большая бронзовая пушка сейчас $рассыплется, как сгнившее деревянное колесо. Она была метров двух длиной, и так аккуратно стояла на дне, будто кто-то с большим тщанием поставил ее сюда. Она была покрыта патиной и небольшими известковыми отложениями на лафете, но Кой ясно различал даже украшения в форме дельфинов на цапфах.

Подальше он заметил темную тень второй пушки. Он приблизился к ней и увидел, что она — точно такая же, только находится в другом положении — упала, наверное, стволом вниз, а потом, под собственной тяжестью, постепенно зарылась гораздо глубже, до самых цапф. Рядом он обнаружил красные камни необычных очертаний; вскрыв ножом известковые отложения, он обнаружил, что там ничего нет, кроме красноватой ржавчины, но сами отложения хранили форму давно уже не существующих железных предметов. Кою пришлось побороть свой порыв — подняться наверх и крикнуть: я нашел «Черги»! Точнее, то, что от нее осталось. Он смахнул рукой тонкий слой песка, и под ним обнаружились куски дерева и другие, лучше сохранившиеся предметы — песок защитил их от коррозии и обызвествления. Он поднял большой осколок бутыли, на вид очень старинной, донышко ее было цело, но деформировано — явно расплавилось от больших температур. Значит, решил Кой, корсарская шебека взорвалась именно здесь, двадцатью метрами выше, на поверхности моря, и то, что от нее осталось, затонуло здесь. Чуть дальше он обнаружил еще две пушки, одну рядом с другой. Они тоже позеленели от патины, которая, словно мох, покрыла их за два с половиной столетия, были и небольшие известковые отложения, но, в общем, орудия прекрасно сохранились. Теперь он то и дело натыкался на останки корабля — доски, торчавшие из песка, разные металлические предметы, более или менее изъеденные ржавчиной, полузанесенные песком ядра, битую фаянсовую посуду, куски обшивки с железными гвоздями. Кой обнаружил даже почти целый деревянный предмет, а когда извлек его из песка, оказалось, что это верстак для вязания снастей, на нем еще лежали канаты и тали, которые превратились в коричнево-красную пыль, как только он прикоснулся к ним.

А еще пушки. Кой насчитал девять на участке диаметром в тридцать метров.

Его поразило, как все это чисто, как мало отложений — в основном то были тонкие слои песка — на фрагментах столь давно затонувшего корабля.

Это могло объясняться медленным холодным течением на юго-запад: оно все время очищало место гибели «Черги», снося все отложения ниже, за невысокие скалы, поросшие актиниями и водорослями.

Кой направился туда и увидел нечто вроде естественного рва, туда-то и оттягивало все отложения, которые располагались несколькими слоями. Осьминог, испуганный вторжением пришельца, отползал в сторону, выпуская облачко чернильной жидкости, чтобы прикрыть свое отступление. Кой посмотрел на часы. Он чувствовал, что воздух из редуктора поступает уже другой, какой-то жесткий, и посмотрел наверх, туда, где в зеленоватой голубизне, таявшей над его головой, серебристыми шариками убегали наверх пузырьки выдохнутого им воздуха. Пора было подниматься. Он открыл клапан резервного баллона, и сразу дышать стало легче.

Он уже совсем было собрался подниматься, когда увидел якорь. Он увидел его как раз на следующей скальной гряде, по ту сторону естественного рва; это был старинный якорь, с большими насквозь проржавевшими рогами, покрытыми известковыми отложениями. И на якоре, и на скальной гряде, поросшей актиниями, висели обрывки сетей — за прошедшие столетия множество рыбаков потеряли здесь свои снасти. Внимание Коя привлекло то, что шток якоря был некогда сделан из древесины, хотя от нее теперь осталось несколько кусков, видневшихся под рымом.

Такой якорь мог быть и на шебеке, и на бригантине; и Кой, вдыхая остатки воздушной смеси, которые еще имел возможность использовать до подъема, пересек ложбину, обогнул скалы и приблизился к якорю. По ту сторону скального хребта песок сменялся галькой; уклон дна был сильнее, глубина составляла двадцать шесть — двадцать восемь метров. И там, в зеленом сумраке, почти теряясь в нем, как столь же сумрачная тень, лежала на дне «Деи Глория».

XV

Зрачки дьявола

То, что находится на дне морском и не имеет хозяина, принадлежит тому, кто нашел.

Франсиско Колаоне. «Дорога китов»

Сакс импровизировал короткими динамичными фразами, больше так никто не мог. «Koko» Чарли Паркер записал, когда уже создал все, что создать был предназначен до того, как сгнить изнутри и помереть от приступа смеха. Именно в этом порядке: сначала он сгнил, а потом его разорвало от смеха, когда он смотрел телевизор. С тех пор прошло полвека; Кой слушал цифровую версию старой записи, сидя голым в кресле-качалке между столом, на котором стояло блюдо с фруктами, и залитым дождевыми струями окном в пансионе «Картаго». Тарара. Тум, тум. Тара. В руке он держал бутылку лимонада и смотрел на спящую Танжер.

Дождь заливал порт, портовые краны, причалы, корабли Военно-морского флота, по два пришвартованные в доке Сан-Педро, и ржавые корпуса на Кладбище безымянных кораблей, где стояла «Карпанта», с кормы пришвартованная к причалу, а с носа закрепленная спущенным якорем. Лило как из ведра, циклон наконец добрался сюда из своей штаб-квартиры над Ирландией, доползли сюда его изобары, угрожающе тесно расположенные тонкие концентрические линии; сильные западные ветры толкали в небо над Средиземным морем облачные фронты; метеорологические карты испещрились черными точками предупреждений, и значками дождя, а стрелки с двумя или тремя парами штрихов оперения целились в самое сердце беспечных кораблей. И потому после трех дней работы на месте, где погибла бригантина, экипажу «Карпанты» пришлось вернуться в порт. Даже Танжер, испытывавшая вполне понятное нетерпение, согласилась, что им нужно время, чтобы спланировать последний этап и купить все необходимое, прежде чем предпринять последний штурм, открыть тайну подводной могилы Могилы «Деи Глории», которая находилась ровно в двух милях от берега, на 37°33, 3' северной широты и 0°46, 8' западной долготы, корма была на глубине двадцати шести метров, нос — на двадцати восьми.

Все эти три дня, что они прожили, одним глазом смотря в море, а другим — на барометр, Танжер руководила операцией из каюты. Кой и Пилото работали как черти, меняясь каждые тридцать — сорок минут и делая необходимые перерывы, чтобы не нужен был долгий период декомпрессии. После первых погружений они установили, что бригантина в хорошем состоянии, если, конечно, учитывать, что она пробыла под водой два с половиной столетия.

Она ушла в воду носом, один из ее якорей зацепился за скальную гряду, корпус лег на левый борт по оси северо-восток — юго-запад. Он ушел в песок, и донные отложения по шкафут, палуба в носовой части сгнила и покрыта известковыми наростами, но в кормовой части вполне сохранилась. Там, где был нос, вся древесина — обшивка и палуба — давно исчезла, только кое-где из песка, как ребра обглоданного скелета, торчали части шпангоута Потом Кой с Пилото поняли, что примерно треть «Деи Глории», кормовая ее часть, оставалась не занесенной песком и сохранилась лучше, чем это могло бы быть при других условиях и в других водах. Шкафут покрывала куча остатков сгнившей древесины, комья ржавчины, песка и отложений до самого развалившегося носа, глубоко ушедшего в песок. Когда бригантина уходила под воду носом, десять чугунных пушек, как и другие предметы, очевидно, съехали вперед, и под их весом нос постепенно зарывался в песок. Этим объяснялось и то, что корма находилась повыше и лучше сохранилась, хотя, конечно, и шпангоут, и бимсы кое-где сильно пострадали, и песок просочился внутрь деревянной конструкции. Видна была стеньга сломанной в бою мачты, окаменевшая куча досок, по форме напоминавшая фальшборт, два пушечных порта на бакборте, ахтерштевень с двумя покрытыми патиной бронзовыми болтами и остатки пера руля.

Нам очень повезло, сказала Танжер в первый вечер после находки, когда они, оставшись на якоре над «Деи Глорией», собрались при слабом свете лампочки в каюте вокруг стола, где лежала карта Уррутии и чертежи «Деи Глории», и отмечали успех, распивая бутылку белого «Пескадора», которую Пилото держал на всякий случай. Им повезло в разных отношениях; а главное везение состояло в том, что в песок ушел нос, а не корма, и проникнуть в капитанскую каюту, где обычно хранились самые ценные предметы, все-таки было не так уж трудно. Вероятнее всего, что изумруды — если они находились на борту «Деи Глории», когда она затонула, — были именно там или в смежном помещении, которое предоставлялось пассажирам. То обстоятельство, что корма не полностью погрузилась в песок, облегчало их задачу, иначе понадобились бы рукава для отсоса и другое сложное оборудование. Сохранности судна, великолепной, если учесть, что два с половиной столетия оно пробыло под водой, они обязаны скальной гряде, которая защищала его от воздействия штормов, от морских отложений и рыбачьих сетей. Еще им помогло холодное течение, которое предохранило корабль от морских древоточцев, которым гораздо уютнее живется в более теплых водах. Принимая в расчет все вышесказанное, работа им предстояла трудная, но исполнимая.

В отличие от археологов, которые работают под водой, они не обязаны сохранять все, как было; они могут позволить себе сломать то, что им мешает быстрее осуществить свою задачу. Для таких красивых жестов у них нет ни времени, ни технического обеспечения. На следующий день, пока Танжер в каюте работала с планами, приклеенными к переборкам, и картами, расстеленными на столе, Кой с Пи лоте, погружаясь по очереди, потратили весь день на то, чтобы натянуть белый трос между кормой и носом, по осевой линии. Потом, осторожно перемещаясь между сломанными досками и известковыми отложениями, которыми можно обрезаться, как ножом, они проложили через каждые два метра такие же тросы, но перпендикулярно осевому, закрепив их грузилами по концам; таким образом, они разделили судно на части в натуре, как Танжер делила его на чертежах с помощью карандаша. Они нашли точки, по которым можно было определяться по выполненным в масштабе 1:55 чертежам — тем самым, что предоставил им Лусио Гамбоа. В тот день, когда барометр начал падать, они уже вычислили место капитанской каюты и смежного помещения, находившихся под полуютом. Теперь главной их задачей было понять, в каком состоянии находится каюта капитана Элескано, можно ли в нее проникнуть — в том случае, если доски устояли, не сгнили, не покрылись известковыми отложениями, — или там все так перемешалось, что начинать надо сверху, с палубы, разбирая все двенадцать квадратных метров, которые возле самого транца занимало обиталище капитана.

За окнами продолжал хлестать ливень, на фоне этого пейзажа замирал Чарли Паркер со своим саксом, идя проложенной пианино Диззи Гиллеспи дорогой к вечному сну Эту запись подарила Кою Танжер, она купила ее в салоне на улице Майор. Они сидели вместе с Пилото в «Гран Баре» после того, как зашли в городской морской музей, навели там справки и обошли Местные магазины, торгующие морским оборудованием, супермаркеты, скобяные магазины и аптеки, тратя деньги, которые она взяла в банкомате, где ей дважды предлагалось уменьшить требуемую сумму, так как на ее счету таких денег не было. Я тоже ныряю с резервным баллоном, иронически заметила она, засовывая портмоне в задний карман джинсов. Им удалось купить все необходимое, и инструменты, и химреактивы, теперь пакеты с покупками стояли под стульями, а сами они сидели под брезентовым навесом, он спасал их от теплого, почти горячего дождя, от которого улица блестела, как лакированная, но эркеры в домах стиля модерн приобретали от этого особо печальный вид; раньше в нижних этажах этих домов, как помнил Кой, располагались уютные кафе, теперь их место заняли офисы банков. Они сидели втроем, пили аперитивы, смотрели, как перед ними пробегают плащи и мокрые зонты, и в эту минуту Танжер встала и пошла в музыкальный салон рядом с книжным магазином «Эскарабахаль». Она вернулась с покупкой и положила ее перед Коем, не сказав: это тебе, или: возьми, она вообще ничего не сказала. В обертке было два двойных CD, восемьдесят тем Чарли Паркера, которые он записал на фирмах «Dial» и «Savoy» с 1944 по 1948 год. Учитывая сложившиеся обстоятельства, Кой не мог не испытывать благодарности. Старина Паркер стоил благодарности.

В тот же день Кой видел — так ему, во всяком случае, показалось — Кискороса. Нагруженные покупками, они возвращались на «Карпанту», и возле старинного форта Навидад он решил оглядеться. Он это делал часто, причем совсем машинально, когда они оказывались на берегу. Несмотря на то, что Танжер, по-видимому, не обращала внимания на угрозы Нино Палермо, Кой постоянно помнил о них, не забыл он и последнюю встречу с аргентинцем на пляже в Агиласе. Он шел вслед за Танжер и Пилото к волнорезу, где была пришвартована «Карпанта», когда у старинной башни увидел Кискороса. Или ему так показалось. Здесь часто проходили рыбаки, направлявшиеся к волнорезу, но в фигуре, обозначившейся в сероватой мгле как раз посередине между башней и мостиком разобранного «Корженевски», не было ничего рыбацкого: маленького роста, аккуратный, одетый во что-то зеленое от Барбур.

— А вот и Кискорос, — сказал Кой.

Танжер встревожилась, остановилась. Иона, и Пилото посмотрели туда, куда показывал Кой, но там уже никого не было. А все-таки, думал Кой, это ЗЧЖМК: Закон «четвероногое животное, которое мяукает, обычно сказывается кошкой». И этот одетый от Барбур недомерок, да еще здесь, не может быть никем иным, как Кискоросом. А кроме того, когда неприятности ходят вокруг, их морда или тут, или там, но обязательно да высунется. Кой поставил пакеты на землю. Дождь на некоторое время прекратился, порывы горячего юго-восточного ветра поднимали рябь в лужах, по которым Кой бежал в сторону башни. Никого он не обнаружил, но оставался уверен в том, что видел именно героя Мальвинских островов; его внезапное исчезновение только подтверждало уверенность Коя. Он посмотрел на кучи листов стальной обшивки, срезанных с корпусов автогеном; песок вокруг искореженного металла приобрел цвет ржавчины. Кой затих и напряг слух. Ничего. Совсем ничего. Когда он, пачкая руки ржавчиной, начал взбираться на мостик, срезанный с корпуса, шаги его громко отдавались на трапе. Последние дождевые капли падали на прогнившие доски мостика, некоторые проламывались под ним, и он сказал себе, что надо внимательнее смотреть под ноги. Спустился он с другой стороны, к наполовину разрезанному автогеном сухогрузу, его внутренние переборки были покрыты толстым слоем высохшей грязи. Все это ржавое железо и металлолом громоздилось кучами, образовывая настоящий лабиринт. Он обогнул кран и вошел внутрь сухогруза по длинному наклонному коридору, в котором за порожками стояли лужи. Кой был очень напряжен и насторожен и потому еще острее чувствовал безысходную тоску и отчаяние этого места; к тому же эту печаль усугублял тусклый свет пасмурного дня. Он уронил что-то железное, и жуткое эхо прокатилось где-то далеко внизу: без фонаря спускаться туда невозможно. И вдруг он услышал шум за спиной, у входа в коридор; сердце заколотилось так, что он кожей чувствовал его биение; сдерживая дыхание, он до боли стиснул челюсти и на цыпочках направился к входу: Пилото, мрачный и напряженный, сжимал в руке полуметровый металлический брус. Кой выругался сквозь зубы, сам не понимая, что он чувствует: разочарование или облегчение. Танжер ждала снаружи, прислонившись к переборке, засунув руки в карманы. И тоже очень мрачная. А Кискорос, если это действительно был он, испарился…

Кой снял наушники, когда башенные часы муниципалитета заканчивали отбивать время. Дон-дон-дон. Кажется, конец. Дон. Он отпил лимонада, не отрывая глаз от Танжер, которая спала на скомканной постели. Серый свет занимающегося дня подчеркивал тени в складках простыней, покрывавших ее колени, живот и голову. Она спала на боку спиной к предрассветному окну, вытянув одну руку, а вторую засунув между согнутых ног; изогнутая линия обнаженных бедер была как карандашный эскиз, где эффект светотени дает понятие и о веснушчатой коже, и о выпуклостях и впадинах тела. Застыв в кресле-качалке, Кой рассматривал все подробности: скрытое от него лицо, волосы между смятых простыней, обозначавших линию плеч и спины, обнаженную поясницу, которая, расширяясь, переходила в бедра, прекрасный излом согнутых ног, свободно лежащие ступни. И особенно ту сонную руку, пальцы которой выглядывали между сомкнутых бедер, там, где едва обозначились темно-золотистые волоски.

Он встал с кресла и тихо подошел к постели, чтобы запечатлеть все в своей памяти. Подошел и увидел, что в зеркале платяного шкафа отразился фрагмент: та рука Танжер, что лежала на подушке, сгиб колена, очертания тела под простыней, а еще сам Кой, правда, лишь частью своего тела, отраженного в зеркале: пальцы руки, предплечье, линия обнаженного бедра, но и это давало уверенность, что то было именно его отражение, оно не принадлежало никому другому и не возникло в результате игры зеркал памяти. Он пожалел, что у него под рукой нет фотоаппарата — ему так хотелось сохранить все подробности. И он изо всех сил старался отпечатать на сетчатке эту полуобнаженную тайну; она преследовала его все это время, и интуиция говорила ему, что эта секунда, этот краткий миг, который вот-вот минет, может открыть ему все. Тут была тайна, тайна была на виду, хотя представлялась очевидностью. Надо бы дать ей определение, понять ее, но Кой знал, что времени на это у него не будет, что настанет мгновение, когда пьяные и капризные боги, даже не осведомленные о собственной способности к творению во время сна, начнут, широко зевая, просыпаться, и все исчезнет, будто никогда и не существовало. Скорее всего, с такой ясностью и очевидностью никогда больше не повторится это мимолетное мгновение: молниеносное утешительное озарение, расставляющее все по своим местам, уравновешивающее пустоту, ужас и красоту. Примиряющее мужчину, отраженного зеркалом, со словом «жизнь». Но Танжер зашевелилась под простынями; и Кой, который знал, что вот-вот найдет разгадку, почувствовал, что, как бывает на несовершенной фотографии, между реальной сценой и наблюдателем есть зазор в десятую долю секунды, что снимок получится расплывчатый, и ничего тут не поделаешь А в зеркале, за силуэтом его собственного тела, за отражением Танжер, отражались корабли под дождем, уже отраженные на глади древнейшего моря.

Она проснулась, и с нею проснулись все женщины мира. Она была теплая и сонная, с встрепанными волосами, закрывавшими ее глаза и рот. Простыня соскользнула с ее плеч и спины, на виду оказалась рука и подмышка, видны были напрягшиеся мускулы спины и примятая весом тела грудь. Теперь загорелая под солнцем спина с отчетливыми следами купальника видна была целиком; Танжер выгибала поясницу, потягивалась, как красивое и спокойное животное; прикрывала сонные глаза от серого, но для нее нестерпимо яркого света; она ощущала близкое присутствие Коя и улыбнулась улыбкой сначала неопределенной, потом страстной, позже серьезной — она отдавала себе отчет в том, что обнажена и что Кой ее рассматривает. И наконец — вызов: медленно и свободно, зная, что на нее смотрит мужчина, она полностью скинула простыни, легла на спину, вытянув одну ногу, другую согнув в колене и бесстыдно положив руку рядом с темно-золотым треугольником, но отнюдь не прикрывая его, втянула мышцы живота в знак готовности, безвольно бросив другую руку на простыню. И не шевелилась.

Взгляд — как всегда, твердый, спокойный, глаза устремлены на мужчину. Потом, через несколько мгновений, она скользнула по постели, встала на колени перед зеркалом, показывая ему обнаженную спину и ягодицы. И приблизила губы к зеркалу, набрав воздуха в легкие; не отводя глаз от Коя или, точнее, от его отражения, она выдохнула, затуманив это отражение. Вот что она сделала. Потом встала, по дороге надевая майку, подошла к столу, села рядом с блюдом с фруктами; пальцами очистила целый апельсин и, не разделяя на дольки, стала откусывать куски; сок стекал у нее по губам, по подбородку, по рукам. Кой, не сказав ни слова, сел напротив нее, и временами Танжер смотрела на него так же, как смотрела, лежа в постели; хотя рот и пальцы у нее теперь были в апельсиновом соке, единственная разница состояла в том, что сейчас она хоть чуть-чуть, да улыбалась.

Улыбалась и слизывала с запястий сок, текло по предплечьям до локтей, апельсин исчезал у нее во рту, она облизывала сок между пальцев, снова откусывала остаток апельсина, снова облизывала запястья. Тогда Кой качнул головой, словно не соглашался с чем-то. Он покачал головой, вздохнул — словно тихая, грустная жалоба сорвалась с его уст. Потом не торопясь обошел стол, притянул к себе женщину и — так, как она была, как сидела в майке до бедер у стола, источая запах апельсина, — нашел дорогу в Итаку на том берегу моря, старого и серого, как память человеческая.

К «Деи Глории» они вернулись, когда буря улеглась; после того, как на рассвете разбежались последние облачка, оставляя розоватые следы с подветренной стороны. Море снова стало ярко-синим, солнце освещало белые домики на берегу, а вместе с солнцем поднялся и легкий бриз: хорошо идти под парусами, как сказал Пилото. В тот же день, под отвесными лучами солнца, отбрасывавшими его тень на поверхность воды, Кой, снова надев двухбаллонный акваланг, начал спускаться вдоль каната, который они с Пилото прикрепили к большому бую, отметив на нем узлами каждые три метра и привязав к якорю.

Кой спустился к левому борту бригантины и, оказавшись возле шканцев, обследовал все судно, проверяя, не снесла ли буря разметку, которую они с Пилото сделали накануне. Потом посмотрел на пластиковую табличку, где восковым карандашом был начерчен план, рулеткой измерил расстояния и начал разбирать обшивку транца, окаменевшую, покрытую морскими отложениями. Металлическим ломиком и киркой он отрывал доски, которые сразу же превращались в грязное облако мути. Работал он медленно, стараясь не делать таких усилий, которые увеличивали бы его потребность в воздухе. Иногда он удалялся от кормы, чтобы отдохнуть, пока взбаламученная вода вновь не станет прозрачной. Он разобрал транец, и, когда муть осела, сунул голову внутрь, как накануне сунул ее в люк сухогруза. Он осторожно вытянул руку и осветил фонарем внутренность бригантины, где, ошалев от яркого света, заметались во все стороны рыбы, ища пути к спасению.

В свете фонаря все обретало естественные краски, он отменял привычное зеленое одноцветье глубоких вод; здесь были актинии, морские звезды, красные и белые коралловые образования, тихо покачивались разноцветные водоросли; сноп света иногда прорезали серебряными ножами силуэты рыб. Кой увидел деревянный табурет, по видимости отлично сохранившийся; он упал на переборку и за два с половиной столетия покрылся лишь тонким слоем зелени, Кой различил даже, что ножки у него были витые. Прямо рядом с транцем он увидел какой-то предмет, напоминавший ложку, полностью покрытый известковыми отложениями, а рядом виднелись остатки керосинового фонаря, облепленного ракушками и почти погребенного в куче песка, который просачивался внутрь сквозь сгнившие доски обшивки. Описав своим фонарем полукруг, Кой увидел в углу остатки того, что некогда, верно, было шхиперской; между сгнивших досок он увидел бухты канатов, из которых торчали отдельные побуревшие волокна, а также предметы из металла и фаянса: кувшины, жбаны, две тарелки, бутыли, и все это было покрыто тончайшим слоем морских отложений.

Однако кое-что в открывшемся зрелище настораживало: бимсы, поддерживавшие палубу, во многих местах просели, половина помещения была завалена обломками досок и песком, который просачивался сюда сквозь щели в сгнившей обшивке. В свете фонаря видно было достаточно свободного пространства, в котором можно было бы с большими предосторожностями передвигаться, конечно, если выдержат шпангоут и бимсы, которые и обеспечивали прочность конструкции. Но Кой решил, что разумнее было бы разобрать по возможности полуют и работать без опасности быть погребенными под обрушившейся палубой. Большие деревянные части они будут перемещать с помощью наполненных воздухом буев. Работа, конечно, будет идти медленнее, но все-таки они с Пилото избегут риска оказаться в подводной ловушке.

Сделав большой вдох, он осторожно снял акваланг через голову и положил его на палубу. Потом до пояса всунулся внутрь, постаравшись ни за что не зацепиться, и дотянулся, хотя и с трудом, до фонаря.

Фонарь был очень легкий, и Кой без труда вытащил его из кучи песка. В этот мгновение Кой почувствовал на себе взгляд: из дыры в самом низу переборки на него, приоткрыв рот, смотрела мерлуза. Кой помахал ей рукой и стал выбираться, тщательно следя, чтобы в легких осталось достаточно воздуха: ему еще надо было подняться на палубу и продуть загубник.

Он взял загубник в рот, выдохнул пузыри воздуха в загубник и спокойно задышал. Надел акваланг, закрепил ремни. Водонепроницаемые часы Пилото показывали, что он провел под водой тридцать пять минут. Пора подниматься, сделать остановку у того узла, что они завязали на глубине три метра, и провести там семь минут, как требуют таблицы декомпрессии.

Пять раз подряд он дернул конец, закрепленный на «Карпанте», давая знать, что он поднимается, и медленнее, чем пузырьки воздуха, начал подъем, держа в руке фонарь и следя, как зеленый сумрак проясняется, становится синим, а потом и голубым. Он задержался на трехметровой глубине, ухватившись за узел на канате, выше была тень «Карпанты», она темнела ниже поверхности воды, казавшейся сейчас зеркалом из стекла изумрудного цвета. Вдруг стекло разбилось, кто-то нырнул в море, и к Кою, широко разводя руками, в маске, с колышущимися в воде волосами устремилась Танжер. Она плавала вокруг него, как русалка, от света, проникавшего сверху, ее веснушчатая кожа казалась бледнее, и вся она стала беззащитнее и уязвимее. Кой показал ей фонарь с «Деи Глории» и увидел, как за стеклом маски распахнулись восхищенные глаза.

В течение четырех дней, меняясь, Кой и Пилото разобрали палубу над капитанской каютой. Они снимали гнилые доски, отделяя их киркой и стальным рычагом, соблюдая максимальную осторожность, чтобы не повредить шпангоут и бимсы, которые Удерживали форму корпуса под полуютом. Чтобы удалять большие деревянные части, они использовали закон Архимеда: привязывали нейлоновыми шнурами к тяжелым доскам и бревнам пластиковые буи и наполняли их сжатым воздухом; запасные баллоны они спускали с «Карпанты» на канате. Работа эта оказалась тяжелой, изматывающей; иной раз они поднимали такие облака мути, что ничего не было видно, и им приходилось делать перерывы, чтобы вода немного очистилась.

Видели они и человеческие кости. Они попадались и между досок, и в песке, иногда рядом находили они остатки того, что прежде было ремнем или сапогами. Так, в проломе переборки Кой наткнулся на череп, занесенный совсем тонким слоем песка.

Кой снова зарыл его в песок, движимый каким-то атавистическим чувством почтения к мертвым. Моряки «Деи Глории» не покинули своего затонувшего корабля; иногда, медленно двигаясь среди полусгнивших досок, Кой, не слышавший ничего, кроме шипения сжатого воздуха в редукторе, ощущал присутствие этих теней в окружавшем его сумраке.

Каждый вечер в каюте они подводили итоги, их совещания за столом с разложенными картами и планами напоминали военный совет под председательством Танжер, Кой и Пилото, несмотря на жаркую погоду, сидели в свитерах — после работы под водой холод долго не уходил из тела. Потом Кой погружался в тяжелое забытье, без снов и видений, а на следующее утро снова надевал акваланг — ив море.

Кожа от соленой воды превратилась в наждак.

На третий день, погрузившись на три метра и сделав обычную остановку, чтобы кровь снова насытилась кислородом, он поднял голову и очень удивился: рядом с корпусом «Карпанты» на усиливавшейся волне покачивался корпус другого судна. Кой не завершил декомпрессию, но поднялся на поверхность, почувствовав укол тревоги, которая вполне оправдалась, когда он увидел, что это катер береговой охраны. Заметив, что «Карпанта» днями стоит на одном и том же месте, жандармы решили проверить, в чем дело. К счастью, лейтенант, командовавший патрулем, оказался старым знакомым Пилото; и первое, что увидел Кой, высунув голову из воды, был успокаивающий взгляд друга: все нормально, не беспокойся. Лейтенант и Пилото курили и беседовали, передавая друг другу с борта на борт мех с вином, а молодые жандармы в зеленых комбинезонах и кроссовках отнюдь не подозрительно разглядывали Танжер, которая читала на полуюте, — солнечные очки, купальник, широкополая полотняная шляпа и полное безразличие к происходящему. История, которую изложил Пилото, не вдаваясь в подробности и как бы не придавая никакого значения своим словам, — о туристах, любителях подводного плавания, которые наняли «Карпанту», о том, что из спортивного интереса они ищут затонувшее здесь года два назад рыбацкое судно «Лео и Веро» из Терравьехи, — лейтенанту показалась вполне удовлетворительной; особенно когда он узнал, что человек, который только что вынырнул из воды, повесив акваланг за ремень на лесенку на корме, и приветствовал их с несколько удивленным видом, оказался уроженцем Картахены и офицером торгового флота. Катер удалился, после того как лейтенант, исполняя свой долг, посмотрел лицензию, по которой Кою разрешались подводные погружения, и посоветовал обновить ее, так как срок ее истек полтора года назад; когда катер отошел на полмили, оставляя за собой прямой белый след, Танжер отложила книгу, в которой, разумеется, не прочла ни строчки, и все трое обменялись красноречивым взглядом; Кой снова надел акваланг, спустился до первого узла на канате, сделал остановку среди белых и бурых медуз, которых медленно несло мимо него течением, и дождался, пока образовавшийся в крови азот не выйдет в пузырьках воздуха на поверхность.

На пятый день они уже достаточно разобрали полуют бригантины, чтобы предпринять первое серьезное обследование. Палубу они сняли почти целиком, и стала видна большая часть капитанской каюты, нетронутая переборка и пассажирская каюта. Так что Кой уже «под открытым небом» мог приступать к поискам, последовательно разбирая слой, составлявший не меньше метра, из разных предметов, остатков и кусков деревянных частей корабля. Он работал в перчатках, короткой лопаткой выбрасывал все, что не представляло интереса, за борт, делая перерывы, чтобы улеглась муть. Он нашел много разных вещей, которые он теперь в нетерпении выбрасывал, но в другое время они приковали бы к себе его внимание — разные кованые предметы, оловянные жбаны, канделябр, осколки стекла и глиняной посуды. Наткнулся он и на то, что прежде было палашом, клинок целиком съела ржавчина, но бронзовый эфес, широкая дужка и огромная гарда для защиты руки сохранились; единственным назначением этого предмета было пронзать человеческую плоть, когда корабль брали на абордаж. Нашел Кой и сросшиеся в единый блок мушкетные пули, он сохранил форму коробки, в которой они ушли под воду, хотя от самой коробки и следа не осталось, ее заменили известковые отложения. Раскопал он в песке и полдвери с коваными частями и с ключом в замочной скважине, а еще круглые четырехфунтовые ядра и известковые образования, по форме напоминавшие гвозди, от которых внутри оставалась только бурая ржавчина, находил и настоящие гвозди, только бронзовые — они сохранились лучше. Под истлевшими досками поставца он нашел миски и тарелки талаверской керамики, на диво целые и чистые: видно было даже клеймо мастера. Обнаружил Кой и глиняную трубку, и два мушкета, стволы которых были обиталищем ракушек, почерневшие, слипшиеся кружочки — видимо, серебряные монеты, разбитые песочные часы и латунную проградуированную линейку, некогда служившую для прокладывания курса по картам Уррутии. Из предосторожности и особенно после визита береговой охраны они приняли решение: не поднимать со дна ничего, что могло бы вызвать подозрения; но одно исключение из этого правила Кой сделал, когда вытащил из-под разного мусора покрытый известковыми отложениями инструмент, некогда состоявший из деревянных и металлических деталей; под пальцами Коя, когда он попытался отчистить его, инструмент почти совсем рассыпался, от верхней его части осталась только бронзовая стрелка с креплениями, а от нижней — часть окружности. Кой, взволнованный, сразу же определил, что это такое — он держал в руках металлические части (латунь или бронза) старинного октанта, стрелку и лимб: наверное, этот октант использовал шкипер «Деи Глории», определяя долготу Кой подумал: честный обмен. Октант XVIII века вместо секстанта, который он продал в Барселоне. Он отложил октант в сторону, так, чтобы легко было его найти потом. Но до самой глубины души его проняла другая находка, в углу шхиперской, под слоем мельчайших частиц истлевшего сундука, он увидел аккуратно уложенный в бухту канат с правильно увязанными беседочным узлом верхними двумя кольцами — так это мог сделать только толковый моряк, хорошо знающий свое дело. Эта неиспользованная бухта поразила Коя даже больше, чем все остальное, даже больше, чем кости моряков «Деи Глории». Он кусал резиновый загубник, чтобы согнать с лица пронзительную горечь — ту бесконечную печаль, от которой все больше перехватывало горло, когда один за другим он находил следы жизни членов экипажа «Деи Глории». Два с половиной столетия назад люди, такие же, как он сам, моряки, привыкшие к морю и его опасностям, держали в руках эти предметы. Они прокладывали курс латунной линейкой, сворачивали в бухту канат, считали время вахты, переворачивая песочные часы, вычисляли высоту звезд с помощью октанта. Они взбирались по скользким вантам, борясь с ветром, который норовил стряхнуть их на палубу или в море, выстанывали сквозь зубы свой страх и свое ничтожество перед стихией на раскачивающихся реях, натягивая загрубевшими пальцами паруса в то время, как в лицо им хлестал жестокий шторм на северо-западе Атлантики или мистраль и лебече, ветры-убийцы Средиземного моря. Теперь их кости смешались с останками «Деи Глории». И Кой, медленно передвигавшийся под плюмажем воздушных пузырьков, устремлявшихся вверх, к сумрачной выси, словно саваном покрывавшей бригантину, чувствовал себя грабителем, украдкой вскрывающим место последнего упокоения.

Солнечное пятно медленно покачивалось на веснушчатой коже Танжер. Это было маленькое пятно, оно поднималось и опускалось вместе с бортом «Карпанты», но убежало с ее спины и плеч, когда Танжер оторвалась от Коя, дыша еще прерывисто, широко открытым ртом. Ее волосы, выцветшие за те дни, что она провела в море, почти до белизны, особенно на кончиках, прилипли к потному лицу. От пота, струившегося по телу, блестел солдатский жетон на серебряной цепочке; соленая влага в ложбинке между грудями стекала маленькими ручейками, а на верхней губе и ресницах повисала капельками. Пилото сейчас находился на двадцатишестиметровой глубине, была его смена, а Кой, лежа на банке у самого трапа, ведущего на палубу, гладил влажное тело Танжер. Они обнялись прямо тут, совсем вдруг, когда Кой спустился сюда, чтобы положить свою неопреновую куртку и отереться полотенцем, после того, как полчаса разбирал завалы на «Деи Глории», а она прошла мимо, ненароком задев его. Вся усталость в одну секунду соскочила с него, она же стояла совершенно спокойно, разглядывая Коя с той молчаливой задумчивостью, с какой иногда смотрела на него; и через мгновение тела их сплелись со страстью, почти не отличимой от ненависти. Теперь он, в полном изнеможении, лежал на спине, она медленно, неумолимо поворачивалась на бок, отстраняясь от его потного тела, вместе с солнечным пятном, ее взгляд сразу же опять стал металлически-синим, синим, как морская вода, иссиня-черным, как черненая сталь, и был обращен вверх, к сиянию и солнцу, видневшимся в открытом люке. И тут Кой, не поднимаясь с банки, увидел, как она, обнаженная, поднимается по трапу, словно уходит навсегда. По телу его пробежала холодная дрожь, особенно холодно стало тем местам, которые хранили ее прикосновения; ни с того ни с сего он подумал: однажды наступит конец. Однажды она меня бросит, или мы умрем, или я состарюсь. Однажды она выйдет из моей жизни или я выйду из ее жизни. Однажды у меня не останется воспоминаний, а потом не останется и жизни, которая помогла бы их восстановить. Настанет день, и все уйдет неведомо куда, может, сегодня и есть тот последний день. И потому он смотрел, как она поднимается по трапу к люку и постепенно исчезает, он запечатлевал ее в памяти до мельчайшей детали. Он делал это очень тщательно, запоминал даже капельку семени, что скатилась по внутренней стороне ее бедра; достигнув колена, она попала в солнечный луч и загорелась, как янтарь. Потом Танжер исчезла из поля его зрения, и Кой услышал, как она прыгнула в море.

Ту ночь они провели на «Деи Глории», став на якоре.

Стрелка флюгера едва шевелилась рядом с лампочкой, горевшей на топе мачты, в спокойной воде, как в зеркале, отражались проблески маяка на мысе Палое в семи милях от них на северо-запад. На небе было столько звезд, что казалось, оно смыкалось с морем; их было так много, что найти известные не представляло никакого труда, и Кой сидел на корме, смотрел на них и проводил воображаемые линии, чтобы определить их точно. Летний треугольник начал подниматься к юго-востоку, и виден был след Волос Вероники — из всех весенних созвездий оно последним исчезало с летнего неба. В восточной стороне, на черном-черном фоне очень ярок был пояс Ориона, и если провести прямую к нему от Альдебарана через созвездие Большого Пса, эта прямая попадала в излученный восемью годами раньше свет Сириуса, двойной звезды, самой яркой на небе, расположенной там, где след Млечного Пути идет в южном направлении, через созвездия Лебедя и Орла. Весь этот мир небесных светочей и старинных мифов медленно вращался над его головой; и он, центр собственной сферы, был частью этого безмолвного и бесконечного мира.

— Больше ты меня не учишь различать звезды, Кой.

Он не слышал, как она подошла к нему. Не задев его, она села совсем рядом и опустила ноги на ступеньки лесенки на корме.

— Я научил тебя тому, что знал.

Она слегка пошлепала босыми ногами по воде.

Огонь маяка, в соответствии с заданными параметрами, периодически обрисовывал ее силуэт.

— Знаешь, мне хотелось бы знать, — сказала она, — что ты обо мне будешь вспоминать.

Она говорила совсем тихо, едва слышно. Это был даже не вопрос, а признание. Кой поразмышлял.

— Слишком рано, сейчас этого не узнаешь, — ответил он наконец. — Все еще не кончилось.

— Я спрашиваю, что ты будешь вспоминать, когда все кончится.

Кой пожал плечами, понимая, что она этого не увидит. Повисло молчание.

— Не знаю, чего ты еще ждешь, — через какое-то время сказала она.

Он по-прежнему молчал. Из каюты доносились радиошумы, было десять пятнадцать, и Пилото слушал метеосводку на завтра. Тень женщины не шевелилась.

— Есть дороги, — шепнула она, — которые мы можем пройти только в одиночестве.

— Дорогу к смерти, например.

— Об этом не надо, — попросила она.

— Умереть в одиночестве, помнишь? Как Зас…

Однажды ты мне сказала, что боишься, что так будет и с тобой…

— Не надо, помолчи.

— Ты просила, чтобы я был рядом. Я поклялся.

— Не надо.

Кой откинулся назад, лег на палубу; над ним простирался небесный свод. К нему склонился черный силуэт, заслонив собою часть звездной сферы.

— А что бы ты мог сделать?

— Дать тебе руку, — ответил Кой. — Проводить тебя, чтобы ты уходила не одна.

— Я же не знаю, когда это случится. Этого никто не знает.

— Поэтому я и хочу быть рядом. Чтобы выполнить свое обещание.

— Ты бы мог это сделать? Остаться со мной, чтобы выполнить свое обещание? Чтобы я уходила не одна, когда настанет мой час?

— Конечно.

Звездная сфера опять сияла перед ним целиком, Танжер выпрямилась и отодвинулась. Наверное, рассматривала черную воду. Или небесный свод.

— Что это за звезда?

Кой проследил направление черной вытянутой руки.

— Регул. Передняя лапа Льва.

Танжер, судя по всему, тоже откинулась назад, разыскивая царя зверей среди огоньков, что мигали в небе. Минуту спустя она снова зашлепала ногами по воде.

— Наверное, я тебя не стою, Кой.

Она сказала это едва слышно. Он закрыл глаза и медленно-медленно выдохнул.

— Это мое дело.

— Ошибаешься. Это как раз не твое дело.

Она умолкала, слышался только плеск воды. Она опять стала шевелить ногами в море.

— Ты хороший человек, — вдруг сказала она. — Правда хороший.

Кой открыл глаза, чтобы наполнились они звездами, помогли справиться с острой тоской, стеснившей грудь. Внезапно он почувствовал себя совсем больным. Он боялся шевельнуться, казалось, от малейшего движения боль станет невыносимой.

— Лучше меня, — говорила она, — и лучше многих, кого я знала. Жаль, что…

Она оборвала фразу, а когда заговорила вновь, тон был совсем иным. Жесткий, сухой, решительный.

— Жаль.

Снова молчание. Далеко, где-то на севере, упала звезда. Желание, подумал Кой. Я должен загадать желание. Но светлая искорка исчезла, прежде чем он успел точно сформулировать свою мысль.

— Что ты делал, когда я выиграла кубок по плаванию?

Чтобы она осталась со мной, попросил он наконец. Но на холодной тверди больше не было падающих звезд. Все они стояли на своих местах и неумолимо смотрели на него.

— Жил, — ответил он. — Готовился к встрече с тобой.

Сказал он это очень просто и умолк. На лицо Танжер падал отблеск света. Двойного, нежного света. Она смотрела на него.

— Ты хороший человек, — повторила она.

Тень ее наклонилась ниже, и он почувствовал ее влажные губы на своих.

— Надеюсь, — шепнула она, — скоро ты найдешь свой корабль.

Он вытащил свинцовый фонарь с осколками стекол, немного отодвинулся, чтобы улеглась муть, и продолжил работу. Он добрался до того угла, где песок, который Кой разгребал, снова и снова затягивал расчищенное пространство, проникая через дыру в обшивке. Ему приходилось брать песок на лопату и перебрасывать через борт. Это отнимало много сил и кислорода, пузырьков было больше, и поднимались они чаще, чем положено; Кой отложил лопату, подошел к обломку шпангоута, оперся на него спиной, чтобы отдохнуть и убедить свои легкие быть не столь требовательными. У его ног лежало пушечное ядро с цепью, такие применялись для того, чтобы срывать снасти и повреждать рангоут неприятеля.

Пилото отрыл его в прошлое погружение. Сохранилось ядро очень хорошо благодаря тому, что два с половиной века его укрывал слой песка; быть может, оно было выпущено из пушки шебеки, повредило такелаж и паруса бригантины и наконец оказалось на дне морском. Он немного наклонился, чтобы рассмотреть его — чего только не напридумывали люди, чтобы уничтожать друг друга, думал он, — и тут в дырку у основания переборки увидел совсем рядом голову мурены. Мурена была большая, в ладонь толщиной, противного темного цвета. Недовольная вторжением странного существа, выпускающего пузырьки, она шевелила жабрами. Кой благоразумно отодвинулся от разинутой пасти: эти зубы одним укусом могут лишить его половины руки, и направился за подводным ружьем, которое лежало вместе с запасными буями и прочими инструментами. Он вставил гарпун, натянул резину и вернулся к мурене.

Он терпеть не мог убивать рыб, но работать среди сгнившего дерева, имея с тыла крючковатые ядовитые зубы, это не дело. Рыба караулила вход в свой родной дом: мой дом, уютный дом, как поется в мюзикле Ларсона. Злобные глазки уставились на Коя, когда он вставил ружье между раскрытыми жабрами.

Поверь, подружка, против тебя лично я ничего не имею. Просто тебе не повезло. Он нажал спусковой крючок, насадил мурену на гарпун, как на вертел, она забилась, яростно кусая стальной стержень, торчавший у нее изо рта; Кой достал нож и перерезал ей хорду со спинным мозгом.

Потом вернулся к работе, разбирал угол, заваленный обломками дерева и разными предметами.

Песок затягивал только что очищенное им пространство; перчатки изорвались полностью — это уже третья пара, — пальцы были в порезах и царапинах.

Он наткнулся на пистолет, его деревянная часть истлела, но ствол еще сохранял форму, потом на распятие, наверное, серебряное, оно было черное, покрытое ракушками, а потом на почти совсем уцелевший кожаный башмак с пряжкой. Убрал несколько досок, которые развалились под киркой, всплыл повыше, ожидая, пока уляжется муть, а когда опять спустился, увидел темный предмет, покрытый красноватыми и бурыми отложениями. На первый взгляд он походил на большой квадратный кирпич.

Кой хотел было сдвинуть его с места, но он был словно приклеенный. А этого быть не может, сказал себе Кой. У шкатулок с сокровищами должна быть крышка, она открывается, и перед глазами ярко сияют жемчуга, драгоценности и золотые монеты.

И изумруды. Шкатулки с сокровищами не должны выглядеть как простой, обросший известковыми отложениями кирпич, их не обнаруживают под старым башмаком и сгнившими досками. И потому это совсем не то, что мы ищем. Изумруды, крупные, как орехи, зрачки дьявола и тому подобное. Уж слишком это просто было бы.

Он отгреб песок от камня и осветил его фонарем, чтобы увидеть, какого же он цвета. Это был почти куб — две пяди в длину, две в ширину и почти столько же в высоту; по углам, вероятно, сохранились бронзовые накладки, если судить по цвету отложений и ракушек. Остальное было покрыто жесткой ломкой коркой с включениями кусочков сгнившей древесины и ржавыми пятнами. Бронза и железо, подвергшиеся окислению, и сгнившее дерево, как и предсказывала Танжер, а еще она предупреждала: в том случае, если они найдут нечто подобное, с этим надо обращаться с особой осторожностью. Не ударять по нему, не пытаться проникнуть внутрь. Изумруды, если это действительно они, должны были срастись в единый блок, покрытый известковыми отложениями, которые надо снимать с помощью химических реактивов. Изумруды очень хрупкие камни.

Без особого труда он очистил камень от песка.

Он не казался очень тяжелым, по крайней мере в воде; но это была шкатулка, без всяких сомнений шкатулка. Почти минуту Кой не двигался, дышал размеренно, пузырьки воздуха все реже поднимались над его головой — он немного успокоился, на виске перестала пульсировать жилка, и сердце под неопреновой курткой начало биться в нормальном ритме.

Успокойся, моряк. Шкатулка или не шкатулка, оставайся спокоен. Нельзя нервничать, когда дышишь на двадцати семи метрах глубины воздухом, находящимся под давлением в двести атмосфер. Он постоял еще немного, потом направился за буем, привязал к нему сетку из тончайшего волокна, предварительно придав ей форму мешка. Положил камень в сетку, из собственного загубника наполнил буй воздухом.

А потом, вопреки инструкциям Танжер, кончиком ножа сковырнул часть корки и ничего особенного не увидел. Он колупнул еще, и от камня отделился кусок величиной с полкулака. Он взял его и осветил фонарем; маленький осколок отделился от куска и медленно опустился на песок. Это был прозрачный камень, кристалл не правильной формы с прямыми гранями. Изумрудно-зеленого цвета.

XVI

Кладбище безымянных кораблей

Иль снова глупого ты обманул и нечестной гордишься победой? [8]

Аполпоний Родосский «Аргонавтика»

Город виднелся в глубине залива, его дома, окутанные бело-голубой, переходящей в темные оттенки, дымкой, которую расцвечивали еще и лучи заходящего солнца, сгрудились под замком. Солнце клонилось к закату и висело над громадой горы Рольдан, когда «Карпанта» с марселем и взятым одним рифом грота вошла в порт между двумя маяками, под бойницами старинных фортов, охранявших гавань. Кой держал курс, пока не остались позади маяк Навидад и удочки рыбаков, пристроившихся на бетонных блоках волнореза, потом положил руль на наветренную сторону, паруса заполоскались, и «Карпанта» застыла на тихой воде с той стороны дока.

Танжер вертела рукоятку лебедки, наматывая на рей марсель, Кой дернул за конец, и грот скользнул вдоль мачты. Пока Пилото крепил его к рею, Кой включил мотор и направил «Карпанту» к Эспальмадору, туда, где громоздились недоразобранные корпуса и надстройки безымянных кораблей.

Танжер смотала шкоты и смотрела на него. Она смотрела так долго, словно изучала его лицо, он ответил на ее взгляд подобием улыбки. Улыбнулась и она, потом отвернулась, облокотилась о фальшборт и стала наблюдать, как Пилото открывает якорный колодец. Кой поглядывал на причал, у которого стоял «Феликс фон Лукнер» рядом с большим пассажирским кораблем. Ему жалко было, что они вынуждены скрываться, ему бы хотелось войти в порт с победным флагом, как немецкие подлодки — они поднимали вымпелы, на которых были написаны цифры, обозначавшие тонны водоизмещения судов, ими потопленных. Докладываю: задание выполнено, сокровище существует и находится у нас на борту.

Да, изумруды находились на борту «Карпанты».

Известковые отложения, в которых они были, теперь покрыты несколькими слоями герметика, уложены в пакет, а пакет в дорожную сумку, на вид абсолютно обыкновенную. Эти отложения они снимали с величайшей осторожностью, почти не веря своим глазам, пораженные тем, что осуществилась мечта, зародившаяся у Танжер давным-давно, когда она рылась в старых бумагах, что лежали в папке с наклейкой Клир/Иезуиты/Разное № 356 — Все трое словно плыли на облаке, Кой даже не решился сообщить Пилото хотя бы приблизительную стоимость этого грязного камня, поднятого ими со дна моря, на международном черном рынке. Но и Пилото не задавал вопросов, но Кой его хорошо знал и различал особую напряженность под маской безразличия: блеск в глазах, необычность молчания, любопытство, сдерживаемое скрытностью моряка, который чувствует себя уверенно в своей стихии, но исполнен неуверенности, застенчивости и опаски, когда сталкивается с ловушками и искушениями, подстерегающими его на суше. Кой боялся, что напугает друга, если скажет, что двести изумрудов, проданные оптом, даже за четверть реальной цены, стоят никак не меньше нескольких миллионов долларов.

У Пилото было вполне хорошее воображение, но такую сумму он никогда бы не смог вообразить. Как бы то ни было, по плану требовалось подождать еще некоторое время, пока Танжер вступит в контакт с посредником, а уж только потом делить деньги, семьдесят процентов ей, двадцать пять — Кою, пять — Пилото, которые они проведут по банкам так, чтобы избежать подозрений. Танжер, когда ездила в Антверпен, задействовала соответствующие механизмы, тамошний ее контрагент имел связи с банками на Карибах, в Цюрихе, Гибралтаре и на британских островах в Ла-Манше. Ничто не помешает Пилото купить такую же «Карпанту», но зарегистрированную на острове Джерси, например, а Кою, до тех пор, пока не истечет срок запрета на профессию, получать среднюю зарплату от судовой компании, расположенной, скажем, на Антильских островах. А что до нее самой, ответила Танжер на вопрос Коя, не отрывая взгляда от кисточки, которой тщательно очищала изумруды, то отныне его это не касается.

Они долго разговаривали обо всем при свете настольной лампы прошлой ночью, после того, как подняли с «Деи Глории» шкатулку иезуитов. Они отмывали ее в пресной воде, а потом Танжер старательно и терпеливо, с помощью соответствующих инструментов и постоянно справляясь в специальных пособиях, в пластиковой ванночке удаляла химическими реактивами известковые отложения.

Кой и Пилото почтительно наблюдали за ней, не решаясь вымолвить ни слова. И наконец появилось сращение шестиугольных кристаллов с прямыми гранями. Кристаллы не были огранены, сохраняли естественные не правильности и сияли под лампой зеленым светом, чистым и прозрачным, как вода.

Это — совершенные изумруды, так восторженным шепотом сказала Танжер, не прерывая работу ни на минуту и время от времени утирая тыльной стороной руки пот со лба. Один глаз она держала закрытым, перед другим у нее была ювелирная лупа — маленькая узкая лупа с десятикратным увеличением. Она наклонялась совсем низко, чтобы разглядеть кристаллы внутри сращения, одновременно освещая их под разными углами мощной лампой «Маглайт». Прозрачный зеленый цвет, настоящий Be3 Al2 Si6 O18, камни идеальные по цвету, блеску и чистоте воды. В течение долгих месяцев она терпеливо училась, читала, наводила справки и теперь с полным правом могла произнести этот вердикт. Изумруды от двадцати до тридцати карат каждый, без посторонних включений, прозрачные, как оливковое масло; в умелых руках гранильщика, который придаст им восьмиугольную форму, применит так называемую ступенчатую огранку, выявит самый красивый цвет, «игру», эти камни станут драгоценностями, и дамы высшего света, жены и любовницы банкиров, миллионеров, русских мафиози и нефтяных королей наденут диадемы, браслеты, колье с вправленными в них изумрудами, не задавая вопросов ни об их происхождении, ни о том, какой долгий путь прошли эти соединения алюминия, бериллия, окислов и воды, из-за которых люди всю свою историю убивают и умирают. В самом крайнем случае пройдет слух, да и то среди посвященных, что найдены великолепные бриллианты на затонувшем два с половиной века тому назад судне; тогда цена лучших из них, самых больших и лучше прочих ограненных, взовьется на черном рынке до небес. А в большинстве своем эти камни вернутся в безвестность и темноту, на сей раз банковских сейфов по всему миру. А хозяин подпольной гранильной мастерской в Антверпене многократно увеличит свое состояние.

Кой сделал резкий маневр, пропуская по левому борту катер с лоцманами, направлявшийся к танкеру, ожидавшему своей очереди у нефтеперегонного завода на Эскомбрерас. Он на минуту отвлекся и теперь поймал на себе удивленный взгляд Пилото. На самом деле Кой думал об Орасио Кискоросе. Он где-то рядом, Кой чувствовал это. Изумруды на борту, занавес вот-вот упадет. И Кою трудно было поверить, что Нино Палермо с этим так просто смирится. Он помнил предупреждения Палермо, его твердую решимость не упустить это дело. А меланхоличный недомерок на то был и нанят, чтобы осуществлять его угрозы. Кой взглянул на Танжер: опершись о фальшборт, она не шевелясь смотрела прямо по курсу, на Кладбище безымянных кораблей. Озабоченной она не выглядела, а выглядела отсутствующей, словно целиком ушла в мир своей зеленой мечты. Но тревога Коя все возрастала, так бывает, когда вроде бы и море спокойное, и небо ясное, но на горизонте вдруг вырастает черная туча, и ветер начинает свистеть в снастях. Он тщательно осмотрел небольшой серый волнорез у причала. Палермо появится, вопрос только, когда и где.

Ветер дул перпендикулярно причалу, Кой приближался к нему, выставив мотор на «малый вперед» и на расстоянии трех кабельтовых поставил на «стоп».

Пилото бросил якорь, и когда Кой почувствовал, что якорь зацепился за грунт, он положил руль налево, чтобы «Карпанта» немного повернулась на якорной цепи и можно было пришвартоваться с кормы. Потом чуть подал назад, следя, как натягивается якорная цепь. В половине собственной длины «Карпанты» от причала он выключил мотор, прошел на корму, взял конец намотанного на кнехт каната и, держа его в руке, спрыгнул на причал. Пилото выбрал немного якорную цепь, чтобы судно прочнее держалось на месте, а Кой наматывал конец на причальную тумбу — маленькую ржавую старинную пушку, по самые цапфы утопленную в бетон, потом завел второй конец. Теперь парусник стоял неподвижно возле полуразобранных корпусов и надстроек, никому уже не нужных. Танжер стояла в кокпите, ее глаза встретились с глазами Коя, и он увидел, что она смертельно серьезна.

— Вот и все, — сказал он.

Она не ответила. Она смотрела дальше, в самый конец причала, Кой проследил ее взгляд. А там, на обломках старой спасательной шлюпки, посматривая на часы, словно в ожидании пунктуальнейшим образом назначенной встречи, сидел Нино Палермо.

— Признаю, — сказал охотник за сокровищами, — отличная работа.

Солнце почти совсем скрылось за горой Сан-Хулиан, и тени на Кладбище безымянных кораблей стали гуще. Палермо снял пиджак, аккуратно сложил его на банке старой спасательной шлюпки и тщательно заворачивал рукава рубашки, на левом запястье сверкали массивные золотые часы. Со стороны могло показаться, что встретились добрые знакомые, и все впятером мило беседуют рядом с мостиком старого пакетбота. Впятером — потому что кроме Коя, Танжер, Пилото и самого Палермо присутствовал и Орасио Кискорос. Его присутствие, на деле, оказалось фактором решающим, так как иначе совершенно невероятно было бы представить, чтобы беседа проходила в цивилизованных рамках, а проходила она именно таким образом. Хотя, возможно, существенное влияние возымело то, что Кискорос по такому случаю сменил свой нож на инкрустированный перламутром пистолет, который выглядел бы совсем невинно, если бы не ствол огромного диаметра, устремленный на команду «Карпанты». Главным образом — на Коя, о чьих импульсивных реакциях и Кискорос, и Палермо, по всей видимости, сохранили неприятнейшие воспоминания.

— Вот уж не думал, что вам это удастся, — сказал Палермо. — Ведь это… Невероятно! Любители же…

Но все-таки вышло. Клянусь Богом, хорошая работа.

Даже отличная.

Удивлялся он явно искренне. Встряхивал головой, подчеркивая свои слова, седой хвостик подпрыгивал, золото, висевшее на шее, позвякивало, и он то и дело поглядывал на Кискороса, словно призывая его в свидетели. Тот, низенький, с зализанными волосами, разряженный — на сей раз в летний пиджак в клеточку, — с неизменной бабочкой, поддакивал боссу, но Коя из виду не выпускал.

— Найти эту бригантину, — говорил Нино Палермо, — большое дело. Да с вашими возможностями… М-да. Я вас, сеньора, недооценил. И вас, кабальеро моряк. — Палермо улыбнулся, как акула, описывающая круги вокруг добычи. — Да я сам… Боже ты мой… Я сам не сумел бы сделать лучше.

Кой взглянул на Пилото. Свинцово-серые глаза были настороже, в них читался фатализм человека, который только ждал знака, как действовать — кинуться на этих двоих, рискуя получить пулю, или ждать, пока кто-нибудь не примет решения.

Здесь командуешь ты, говорил взгляд свинцово-серых глаз. Но Кой и так понимал, что завел своего друга слишком далеко; он на мгновение опустил веки. Спокойно, приятель. В ответ Пилото тоже опустил веки, и Кой отметил, что Кискорос видел этот обмен знаками и смотрел на них обоих поочередно, соответственно нацеливая свой пистолет. Ишь, герой Мальвин, подумал Кой, зря хлеб не ест.

— Возможно, вам это будет не очень приятно слышать, — продолжал Палермо, — но «Deadman's Chest» берет на себя руководство операцией.

Танжер не сводила в него пристального, невозмутимого взгляда. Холодного, как градина, решил Кой. Сталь ее глаз была сейчас темнее и жестче, чем ему когда-либо доводилось видеть. Кою хотелось бы знать, где сейчас ее револьвер. Так сразу его не увидишь. Не в джинсах, не под майкой. Увы. Весьма жаль.

— Какой такой операцией? — спросила Танжер.

Кой с восхищением посмотрел на нее. Палермо развел руки, словно заключая в объятия всех присутствующих и парусник. И все остальное море.

— По извлечению изумрудов. Я два дня следил за вами в бинокль… Дошло до вас? Мы теперь компаньоны.

— Компаньоны в каком деле?

— Да ладно вам… Зачем крутить? Вы сделали свою часть работы… Отлично сделали. А теперь… Бог ты мой. Теперь это дело профессионалов.

— Нам это не нужно. Я же вам говорила.

— Да, говорили, правда. Но вы ошибаетесь. Я вам очень нужен. Или я… Бог ты мой. Или я с вами, или я вас уничтожу, вас и ваших морских волчат.

— Так компаньонами не становятся.

— Понимаю вашу точку зрения. И, поверьте, мне отвратительна вся эта ерунда с пистолетами. Но ваша горилла… — Большим пальцем он показал на Коя. — Ладно. Я поклялся себе, что в третий раз он меня врасплох не застанет. И у Орасио сохранились о нем прекрасные воспоминания. — Он машинально коснулся носа, глядя на Коя своими разноцветными глазами и с любопытством, и с укором. — Уж слишком он агрессивен, слишком драчлив, верно?

Кискорос подкрутил ус, его купоросно-желтозеленая физиономия носила следы их последней встречи на пляже в Агиласе, и, возможно, именно поэтому он был не столь уравновешен, как его босс.

Ствол пистолета многозначительно повернулся в сторону Коя, и Палермо улыбнулся.

— Вот видишь, — и снова акулья улыбочка, — он хотел всадить тебе пулю в живот.

— Я бы предпочел, — внес свое предложение Кой, — чтобы пулю в живот получила чья-то шлюха мамаша…

— Пожалуйста, без грубостей. — Палермо, видимо, на самом деле был шокирован. — Если Орасио целится в тебя, это еще не дает тебе права оскорблять его.

— Вы не поняли. Я имел в виду вашу мамашу-проститутку.

— М-да. Могу признаться, что и сам испытываю острое желание застрелить тебя. Но дело в том…

В общем… Шуму будет слишком много, понимаешь? — Палермо, казалось, действительно хотел, чтобы Кой его понял. — А моему бизнесу шум ни к чему. Да и сеньору Сото это может обеспокоить.

Впрочем, мне надоели пустые разговоры. Я хочу наконец договориться. Пусть каждый получит свою долю… Можем же мы договориться? И пусть все кончится миром. — Он взял свой пиджак и сделал жест, приглашая следовать за ним. — Давайте устроимся поудобнее.

И направился к полуразобранному сухогрузу, не оборачиваясь, чтобы проверить, принято ли его приглашение. Кискорос тоже всего лишь указал им дулом пистолета, куда идти. Так что Танжер, Кой и Пилото последовали за Палермо. Никто не велел им поднять руки, да и в поведении аргентинца не было ничего особо угрожающего; со стороны все это выглядело как прогулка дружеской компании. Но когда они подошли к лесенке, ведущей на остатки палубы сухогруза, и Кой, колеблясь, немного задержался, через полсекунды он уже чувствовал сталь пистолета у своего виска.

— Зачем же умирать так рано? — прошептал Кискорос нараспев, точно строчку из аргентинского танго.

Они шли по сырым полуразрушенным коридорам — с потолка свисали оборванные кабели, переборки были наполовину сняты; потом по трапу, рядом с голыми ребрами шпангоута, спустились вниз.

— Теперь у нас состоится довольно длительная беседа, — сказал Палермо. — В приятных разговорах мы проведем всю ночь, а утром мы… Вот именно, утром мы все вместе вернемся туда. В Аликанте у меня стоит наготове полностью оборудованное судно.

«Deadman's Chest» к вашим услугам. Тайна и высокий профессионализм гарантируются. — Кою же лично он насмешливо сообщил:

— Кстати, на этом судне находится и мой шофер. Просил передать тебе горячий привет.

— Куда вернемся? — спросил Кой.

Палермо по-собачьи, в своей обычной манере, посмеялся веселой шутке.

— Ну зачем эти глупые вопросы…

Кой застыл с открытым ртом, переваривая услышанное. Он смотрел на Танжер, по-прежнему невозмутимую.

— Есть ли другие варианты? — спросила она так, словно Палермо продавал энциклопедии в рассрочку. Голос звучал градусов на пять ниже нуля.

— Да, есть, — ответил Палермо, зажигая фонарик, — но для вас они менее приятны… Пожалуйте сюда. Осторожно, не ударьтесь головой. Будьте внимательны, впереди еще несколько ступенек. — Он спускался первым, и его голос в огромном металлическом корпусе сухогруза звучал все глуше. — Например, такой вариант: Кискорос запирает вас тут на неопределенное время…

Он умолк, освещая для Танжер последние ступеньки трапа. Пахло ржавчиной, нечистотами и — совсем чуть-чуть — теми товарами, которыми некогда грузили этот корабль: древесиной, зерном, подгнившими фруктами, солью.

— Есть и третий вариант: Кискорос приканчивает вас выстрелом в голову.

Когда все наконец оказались внизу и Кискорос взял на прицел дорогих гостей, Палермо достал свою золотую зажигалку и запалил фитиль керосиновой лампы, ее слабый красноватый свет осветил собравшихся. Тогда Палермо погасил фонарик, повесил на какой-то крюк свой пиджак, положил в карман зажигалку и улыбнулся всей компании.

— Отойдите от трапа… Подальше… А теперь прошу устраиваться поудобнее.

И тут Кой все понял. Он же ничего не знает. Этот болван и его недомерок не знают, что изумруды на борту «Карпаты» и весь этот цирк ни к чему, они могут просто пойти и взять камни. Он снова взглянул на Танжер, поражаясь ее хладнокровию. Самое большее, она была чуть раздражена, как раздражаются люди перед окошечком тупоголового чиновника, нетерпеливо ожидая, когда же он все-таки разберется в том, о чем его просят. Все кончается, подумал он с горечью. Не знаю, как оно кончится, но кончится, это точно. Но какова штучка, думал он, восхищаясь ею.

— А теперь мы немного поговорим, — поставил их перед фактом Палермо.

Кой заметил, что Танжер сделала нечто не совсем уместное: посмотрела на часы.

— У меня нет времени на разговоры, — сказала она.

Палермо это, казалось, подсекло. Три секунды он ошарашенно молчал.

— М-да. — Белые зубы блеснули в свете чадящей лампы. — Однако, боюсь…

Он оборвал фразу, глядя на Танжер так, словно видит ее впервые. Потом посмотрел на Кискороса, на Пилото и под конец на Коя.

— Не говорите, что… — прошептал он. — Это невозможно.

Машинально он сделал пару шагов, подошел к лестнице и посмотрел вверх, туда, где в прямоугольном проеме люка еще виднелся свет угасающего дня.

— Это невозможно, — повторил он.

И снова повернулся к Танжер. Он спросил хриплым до неузнаваемости голосом:

— Где изумруды? Где они?

— Это вас не касается, — сказала Танжер.

— Не валяйте дурака. Они у вас? Неужели! Это же… Бог ты мой.

Охотник за сокровищами разразился хохотом, не обычным своим смехом запыхавшейся собаки, а настоящим хохотом, который громом отдавался в металлическом чреве сухогруза. Это был смех изумления и восторга.

— Снимаю шляпу, честное слово, снимаю шляпу.

Орасио, уверен, тоже снимает шляпу. Ну и дурак же я… Клянусь… Да ладно. Отлично сделано. — Он с огромным интересом смотрел на Танжер. — Мои поздравления, сеньора. На удивление отлично сделано.

Он вынул из кармана пиджака пачку сигарет, прикурил от золотой зажигалки, пламя которой отражалось в карем глазу, зеленого же почти не было видно. Было ясно, что он оттягивает время, чтобы обдумать положение.

— С сожалением вынужден сообщить, — в конце концов сказал он, — что наше совместное предприятие ликвидируется.

Он медленно выдыхал дым и смотрел на Танжер, Пилото и Коя, словно решая, что теперь с ними делать. Отчаянная решимость охватила Коя — он понял, что пора действовать. Что с этой минуты надо принимать решения прежде, чем за него их примет другой; и даже при этом отнюдь не исключено, что через несколько мгновений он будет валяться на полу с дыркой в груди. Но он все равно попытает счастья, вытащит еще одну карту из колоды. Шесть с половиной. Семь. Семь с половиной. ЗПК: Закон последней карты Пока корабль не разломился, напоровшись на риф, пока палуба не ушла под воду, надо бороться.

— Поймите, нельзя же все время выигрывать, — разглагольствовал Палермо. — А некоторые вообще никогда не выигрывают.

Кой поймал взгляд Пилото, увидел в нем ту же отчаянную решимость. Договорились. Встретимся в «Обрере», пропустим по паре стаканчиков. В «Обрере» или где-нибудь еще. Что до Танжер, с этой минуты он мог сделать для нее только одно — дать ей возможность во время драки прорваться к трапу.

А потом каждый уходит в одиночное плавание. Может, она как-нибудь проберется в темноте и без его помощи. Потому что сам он отдаст швартовы гораздо раньше. Прямо сейчас, действуя вместе с Пилота, а он — Кой это знал — уже собрался, изготовился к сражению.

— И не думай. — Палермо угадал его намерение и взглядом предупредил Кискороса.

Кой прикинул расстояние, которое отделяло его от аргентинца. Сердце забилось быстрее, под ложечкой засосало. Два метра — это две пули, и кто знает, в каком он состоянии будет, преодолев эти два метра с такой начинкой. Что до Пилото, то Кой был почти уверен, что у Палермо оружия нет, но когда настанет решающее мгновение, ему уже будет ни до Пилото, ни до Палермо. Как Танжер сказала у трупа Заса: каждый умирает в одиночестве.

— Все это слишком затянулось, — сказала она вдруг.

К изумлению всех присутствующих, она направилась к трапу, словно решила покинуть скучный светский раут; на пистолет Кискороса она и не взглянула. Палермо в эту секунду как раз собирался еще раз затянуться, но замер, не донеся сигарету до рта.

— Вы с ума сошли? Вы не понимаете, что…

Стойте!

Она стояла у трапа, положив руку на перила, и явно собиралась вот так, как ни в чем не бывало, удалиться. Полуобернувшись, не обращая внимания на Палермо, она огляделась, словно спрашивая себя, а не забыла ли она здесь что-нибудь.

— Стойте, иначе пожалеете, — сказал Палермо.

— Оставьте меня в покое.

Палермо поднял руку с сигаретой, жестом отдавая приказ Кискоросу, который до сих пор ничего не предпринял. В свете керосиновой лампы его лицо казалось мрачной маской. Кой взглянул на Пилото и приготовился прыгнуть вперед. Два метра, напомнил он себе. Может, благодаря ей Кискорос не успеет выстрелить.

— Клянусь, я… — начал было Палермо.

Он умолк, горящая сигарета упала к его ногам.

И Кой, который уже был почти в прыжке, тоже замер.

Пистолет Кискороса повернулся точно на сто восемьдесят градусов и теперь был нацелен на Палермо. У того с губ срывались какие-то невнятные звуки, вроде «какого черта» или «что тут, к дьяволу, происходит», но ни одного слова он до конца не договорил, потом тупо уставился на сигарету, тлевшую возле его ног, словно предполагал найти в ней объяснение, и, наконец, поднял глаза на пистолет в надежде, что все предыдущее было обманом зрения и ствол направлен туда, куда положено, но черная дыра смотрела ему в живот, и он перевел глаза на Коя, потом на Пилото и под конец — на Танжер. На каждого он глядел внимательно, словно ожидая, что хоть кто-нибудь из них объяснит ему, в чем дело. Затем повернулся к Кискоросу — Что за ерунда здесь происходит?

Аргентинец держался совершенно спокойно; как всегда аккуратный, тщательно одетый, он неподвижно стоял с пистолетом, инкрустированным перламутром; в свете лампы недлинная его тень не шевелилась на проржавевшей переборке. В выражении его лица не было ничего особенного — ни отъявленного злодейства, ни низкого предательства, ни особой подлости. Он выглядел самым естественным образом — расфуфыренный, как обычно, с зализанной назад прической, с усами, только, казалось, чуть ниже ростом, чуть меланхоличнее, чуть аргентинистее, чем всегда, — и невозмутимо стоял перед своим боссом. Хотя, судя по всему, бывшим боссом.

Палермо опять оглядел всех, но на Танжер задержал взгляд дольше, чем на прочих.

— Хоть кто-нибудь… Господи боже. Хоть кто-нибудь может мне объяснить, что здесь происходит?

Кой задавал себе тот же вопрос. В желудке он чувствовал странную пустоту. Танжер по-прежнему стояла у трапа. И Коя осенило — это не блеф, она действительно сейчас уйдет.

— А происходит следующее, — сказала она, растягивая слова. — Сейчас мы все здесь распростимся.

Пустота теперь была всюду. Кровь, если она и текла в ту минуту в его жилах, то текла так медленно, словно сердце перестало биться Не отдавая себе отчета, он постепенно сползал вниз, пока не оказалось, что он сидит на корточках, опершись спиной о переборку.

Палермо грязно выругался.

Словно загипнотизированный, он не сводил глаз с Кискороса. До него начал доходить смысл этой сцены. И по мере того, как в его голове картинка окончательно складывалась, выражение лица его менялось все сильнее и сильнее.

— Ты работаешь на нее, — сказал он.

Он был не столько взбешен, сколько поражен; казалось, упрекает он только себя, и упрекает за глупость. Кискорос стоял все так же молча и не шевелясь, но пистолет, нацеленный на Палермо, служил весьма убедительным подтверждением.

— С каких же пор? — Это Палермо очень хотел знать.

Вопрос он задал Танжер, которая, отойдя на самый край освещенного пятна, была уже почти неразличима в слабом красноватом свете керосиновой лампы. Но Кой все-таки видел, как она небрежно махнула рукой, будто говоря, какое, мол, значение имеет дата, когда аргентинец решил перейти в другой лагерь. Она снова посмотрела на часы.

— Дайте мне восемь часов, — сказала она Кискоросу бесстрастным тоном.

Он кивнул, не спуская глаз с Палермо; но когда Пилото чуть шевельнулся, ствол пистолета повернулся в его сторону. Пилото ошеломленно смотрел на Коя, тот только пожал плечами. Ему уже несколько минут было ясно, где проходит пограничная линия между лагерями. Скорчившись в уголке, он думал о себе. К собственному удивлению, его не захлестывало бешенство, даже горечи особенной он не чувствовал. Происходила материализация интуитивного знания, которое он много раз обретал и много раз забывал о нем; словно струя холодной воды ворвалась в его сердце и замерзала там льдинками. Он понял, что давно все знал Все было ясно с самого начала, все было обозначено на странной морской карте последних недель его жизни: мели, впадины, рифы, подводные скалы.

Собственно, она сама предостерегала его, давая ему для этого достаточно информации, но он этого не понимал. Либо не хотел понимать. И теперь берег у него с подветренной стороны, и никто ему не поможет.

— Скажи мне одно, — он по-прежнему сидел на корточках у переборки, глядя на Танжер, до всех остальных ему сейчас дела не было. — Скажи мне только одно.

Он говорил так спокойно, что сам этому удивился. Танжер, уже занеся ногу на первую ступеньку трапа, повернулась к нему.

— Только одно.

Быть может, это я тебе все-таки должна. С тобой я расплатилась по-другому, моряк. Но это, быть может, и должна. Потом я поднимусь по трапу, и все пойдет своим путем, расстанемся мирно.

Кой показал рукой на Кискороса.

— Он уже работал на тебя, когда отравил Заса?

Он пристально и молча смотрел на нее. Мрачные тени плясали на ее лице. Она посмотрела вверх, словно намеревалась уйти не ответив, но потом обернулась к нему:

— Ты уже знаешь ответ на загадку про рыцарей и оруженосцев?

— Да, теперь знаю. На острове нет рыцарей. Там все врут.

Танжер секунду раздумывала. Он никогда не видел, чтобы она так странно улыбалась.

— Наверное, ты оказался на этом острове слишком поздно.

Она стала подниматься по трапу и скоро исчезла в темноте. Кой знал, что все это он уже однажды пережил. Луч солнца и янтарная капелька, вспомнил он. Пистолет Кискороса, глубокое разочарование Палермо, безмолвие и неподвижность Пилото — все это он снова увидел, прежде чем откинуть голову на переборку. Его уверенность, его одиночество достигли стадии совершенства. Возможно, думал Кой, он заблуждается: между рыцарями и оруженосцами нет непреодолимой границы. Ведь и она — по-своему, конечно, — все время нашептывала ему правду.

По здравом размышлении, для жертвы предательство имеет особый привкус. Человек бередит рану, наслаждается своей погибелью. Это — как ревность: страдают больше от последствий, чем от самого факта. Есть что-то извращенно сладкое в освобождении от моральных принципов, на которые то и другое дает разрешение, в мучительном собирании улик, в ожидаемой уязвленности, когда подозрения подтверждаются. И Кой, который для себя все это открыл впервые, думал и думал, сидя на корточках возле проржавевшей переборки в трюме наполовину разобранного сухогруза рядом с Пилото и Нино Палермо под наставленным на них дулом Орасио Кискороса.

— Главное — терпение, — говорил им аргентинец. — Как говорят у меня на родине, к рассвету все воры прибиваются к родному дому.

Прошел почти час, и Кискорос наконец более или менее разговорился. Когда бывший босс перестал осыпать его оскорблениями и ругать за предательство, герой Мальвин немного расслабился и, быть может, в память прежних времен, кое-что рассказал, чему отчасти способствовали темнота, едва освещаемая керосиновой лампой, необычность места и долгое ожидание. Кискорос, как убедился Кой, особой разговорчивостью не страдал; но, как все смертные, хотел оправдать свои поступки. Поэтому они узнали, что впервые с Танжер он встретился, передавая ей сообщение от Палермо, что она, обладая изумительными талантами и великолепной интуицией, сумела склонить его на свою сторону во время долгого — мужского, подчеркнул Кискорос, — разговора; она сумела убедить его в обоюдной выгоде, которую они извлекут из этого предприятия: если ему удастся отстранить Палермо, работая двойным агентом, он получает тридцать процентов. И вообще жизнь — ведь это сделка и все такое прочее. А главное: деньги — это деньги. И, кроме того, сеньора Сото — настоящая дама. Она напоминала ему еще одну особу из монтанерос, которую он знавал в 1976 году в освещенном серебряным светом луны Инженерно-морском училище, — они проработали с ней неделю, а она так и не назвала свою фамилию. Кой без труда представил себе, глядя на ностальгическую усатую физиономию, как унтер-офицер Кискорос со своими военизированными усами «работает» в ИМУ, представил запах горящего от электродов человеческого мяса, который смешивается с запахами бифштексов с Ла-Костанера, музыкой из «Вьехо Альмасен» и смешками девиц с улицы Флорида. Да, улица Флорида, с тоской произнес Кискорос, оттягивая свои аргентинские подтяжки. Но это совсем другая история. А что касается Танжер — дамы, постоянно повторял Кискорос, — то каждый случай, когда Нино Палермо посылал его следить за ней или оказывать на нее давление, Кискорос использовал, чтобы предоставить ей информацию. Самую полную, какую он только мог собрать. Так было и в Барселоне, и в Мадриде, и в Кадисе, и в Гибралтаре, и в Картахене. Танжер всегда знала, что он находится где-то рядом, и информировала Кискороса обо всех шагах, которые она предпринимает вместе с Коем. Почти обо всех, сделал деликатную оговорку аргентинец. А что до Палермо, то его предполагаемый осведомитель скармливал ему все время весьма ограниченную информацию, и так продолжалось до той поры, пока боссу наконец не надоели все эти песни и он не решил, что пора самому посмотреть на место событий.

Это могло бы все испортить, но, к счастью для Танжер, изумруды уже были на борту «Карпанты». У Кискороса выхода не было, ему оставалось только следовать в фарватере Палермо. Разница была лишь в; одном: караулить в этом трюме двоих — Пилото и Коя, или троих — плюс Палермо. Трех зайцев одним. ударом. Хотя Кискорос надеялся, что удар наносить не придется.

— Я это так не оставлю, — говорил Палермо. — Я тебя найду, где бы ты… Черт побери. Где бы ты ни был И ее найду, и тебя.

Кискорос не слишком встревожился.

— Дама эта весьма разумна и сумеет позаботиться о себе. А я… я намереваюсь уехать далеко. На родину вернусь, как поется, с лицом поблекшим, постаревшим, и куплю себе поместье в Рио-Гальегос.

— Зачем ей нужно восемь часов?

— Это ясно. Чтобы спрятать изумруды в надежное место.

— И надуть тебя, как она надула всех нас — Нет — Кискорос из стороны в сторону покачал свой пистолет. — У нас все четко. Я ей нужен.

— Этой лисе никто не нужен.

Аргентинец выпрямился, наморщил лоб. Лягушачьи глаза метали стрелы в Палермо.

— Не смейте так говорить о ней.

Палермо смотрел на аргентинца как на зеленого марсианина.

— Орасио, не вешай мне лапшу на уши. Не надо…

Послушай Неужели она и тебе запудрила мозги?

— Замолчите.

— Ну и штучка.

Кискорос сделал шаг вперед. Пистолет был нацелен в голову бывшего босса.

— Я вам сказал, чтобы вы помолчали. Она настоящая дама.

Не обращая внимания на пистолет, охотник за сокровищами саркастически посмотрел на Коя.

— Надо признать, — сказал он, — что она орешек крепкий… Н-да. С характером дама. Тебя и твоего €друга, думаю, нетрудно было обойти. А меня… Бог ты мой. Это уже дело посерьезнее, медали заслуживает.

А уж этого сукина сына, Орасио, оплести — это орден, не меньше. Да, с мозгами баба.

И с восхищением вздохнул. Потом сунул руку в карман пиджака, достал пачку сигарет. Зажал сигарету в зубах, задумчиво сказал — Пожалуй, она действительно заслуживает этих изумрудов.

Погрузившись в размышления, он искал по карманам зажигалку.

— Все мы — идиоты.

— Не надо множественного числа, — потребовал Кискорос.

— Хорошо. Уточняю: эти двое и я — дураки набитые. А ты — идиот.

В эту секунду раздался гудок парохода, входившего в порт, короткий, хриплый, он предупреждал малое судно, чтобы оно держалось в стороне. И этот гудок словно бы поставил точку в долгих размышлениях, которым предавался Кой в последний час — на самом деле неосознанно он посвятил им гораздо больше времени, — и он увидел, чем кончится эта игра, увидел все до самого конца. Увидел в таких подробностях, что открыл рот, еще мгновение — и он бы вскрикнул. Все подозрения, знаки, вопросы, которые занимали его в последние дни, внезапно приобрели смысл Даже роль, предназначенную сейчас Кискоросу, и восемь часов, что она потребовала, а также этот трюм, который был выбран для их временной тюрьмы, — все это мог он сейчас объяснить в двух словах. Танжер покидала этот остров и всех их, обманутых оруженосцев.

— Она уйдет, — сказал он громко.

Все на него посмотрели. С тех пор как Танжер начала подниматься по трапу, он не раскрывал рта.

— И надует тебя, как и всех остальных, — это было сказано специально для Кискороса.

Аргентинец долго, изучающе смотрел на него.

Потом скептически улыбнулся. Зализанная расфуфыренная лягушка. Самодовольная. Противная.

— Не пори чепухи.

— Я только что все понял. Танжер просила тебя задержать нас до рассвета, верно? Потом ты задраиваешь люк, оставляешь нас здесь и присоединяешься к ней. Так? В семь или восемь часов утра. В назначенном месте. Скажи, я правильно рассуждаю? — Молчание и глаза Кискороса ответили, что рассуждает он правильно. — Но Палермо прав, она не придет на встречу. И я скажу тебе почему: в это время она будет совсем в другом месте.

Кискоросу это не понравилось. Лицо его было не менее мрачным, чем отверстие в стволе его пистолета.

— Думаешь, ты умный, да? Но до сих пор ты вел себя как дурак.

Кой пожал плечами.

— Может быть, — признал он. — Но даже дурак понимает, что газета, открытая на определенной странице, вопросы, клонящиеся к одному и тому же, почтовая открытка, необычные, хоть и редкие гости, коробка спичек и кое-какая информация, которую невольно предоставил Палермо в Гибралтаре, ведут к совершенно определенному заключению… Рассказать тебе или мы подождем, пока ты сам все поймешь?

Кискорос вертел в руках свой пистолет, но было видно, что мысли его находятся совсем в другом месте. Он морщил губы, не зная, на что решиться.

— Говори.

Не сводя с него глаз, Кой снова прислонил затылок к переборке.

— Предположим, — сказал он, — что Танжер в тебе больше не нуждается. Твоя работа, а именно контролировать Палермо, убеждать меня, что она нуждается в защите и находится в опасности, закончилась тогда, когда ты нас удержал здесь и она ушла. Больше ей от тебя ничего не нужно. И что, по-твоему, она делает сейчас? Как скроется с изумрудами? В аэропортах ручную кладь просвечивают рентгеном, а в багаж такую хрупкую вещь она сдать не рискнет. Арендованный автомобиль? На шоссе бывает очень опасно. Поезд? Границы и неудобные пересадки… И что тебе приходит в голову?

Кой умолк в ожидании ответа. Он получил неожиданное облегчение от того, что произнес все это вслух; он словно бы поделился стыдом и желчью, которые переполняли его. Хорошенькая ночка, подумал он. Для всех. Для твоего босса. Для Пилото. Для меня. И ты, придурок, свое получишь.

Но ответ поступил не от Кискороса; Палермо хлопнул себя ладонью по ляжке:

— Ясно. Корабль! Чертов корабль!

— Совершенно верно.

— Ну и умна же, чертовка!

— Вот именно.

Стоя возле трапа, ошеломленный Кискорос старался переварить услышанное. По его лягушачьим глазам видно было, что он мечется между презрением к ним, подозрительностью и вполне разумными сомнениями.

— Слишком много предположений, — сказал он наконец. — Ты думаешь, что ты сильно умный, но все у тебя построено на догадках, все это нагромождение ничем не подтверждается… Никаких доказательств. Ни одной реальной зацепки.

— Ошибаешься. Зацепки есть, и очень даже реальные. — Кой посмотрел на часы, они остановились. Он повернулся к Пилото, который молча, но внимательно слушал. — Сколько времени?

— Половина двенадцатого.

Кой с издевкой взглянул на Кискороса и усмехнулся сквозь зубы. Аргентинец, не зная, что Кой смеется над собственной глупостью, принял его смешок на свой счет, и это ему очень не понравилось. Он снова наставил пистолет на Коя.

— В час ночи, — сообщил ему Кой, — в море уходит «Феликс фон Лукнер» пароходства «Зеланд Шип». Под бельгийским флагом. Он делает два рейса в месяц из Картахены в Антверпен. Груз — цитрусовые, думаю. Берет пассажиров.

— Ну и дрянь, — едва слышно прошептал Палермо.

— Меньше чем через неделю она продаст изумруды совершенно определенному скупщику на Рубенштрассе. Это может подтвердить твой бывший босс. — Кой кивнул Палермо:

— Скажите ему.

— Да, это правда.

— Вот видишь. — Кой снова рассмеялся тем же неприятным смехом. — Она даже открыткой запаслась, чтобы послать тебе оттуда.

И Кискорос начал ломаться. В полной растерянности он поднимал и опускал голову, мучительно избавляясь от веры в Танжер. Даже у подлецов, подумал Кой, есть какая-то честь.

— Ничего подобного она не говорила. — Кискорос пристально, словно обвиняя, смотрел на Коя.

— Еще бы она тебе говорила. — Во рту у Палермо была сигарета, но он ее так и не прикурил. — Болван.

Кискорос все больше подавался.

— Мы взяли напрокат машину, — прошептал он в замешательстве.

— Можешь сдать ключи, — посоветовал Палермо. — Она тебе не пригодится.

Он долго чиркал зажигалкой, но безуспешно; тогда он наклонился над керосиновой лампой с сигаретой в зубах. Казалось, его приводит в восторг шутка, которую она сыграла с ними, каждому досталось, никого не забыла.

— Она никогда… — начал было говорить Кискорос.

Может, еще успеем, думал Кой, взбираясь по трапу; ночной воздух, доходивший сюда из прямоугольного люка, освежал лицо. Небо было ясное, звездное, фантасмагорические силуэты разрезанных кораблей казались еще чернее в свете портовых фонарей.

Внизу, в трюме, аргентинец уже не скулил. Скулить он перестал, когда Палермо прекратил бить его ногами по голове; кровь, пузырясь, хлестала из разбитого носа, смешивалась с ржавчиной на полу трюма, испарялась на его дымящейся одежде. До того, испуская дикие вопли, он пытался погасить свой горящий пиджак — Нино Палермо, наклонившийся над лампой, чтобы прикурить сигарету, вдруг метнул ее в Кискороса; в темноте огромного трюма лампа с шипением описала дугу едва не задев Коя, и попала прямо в грудь аргентинцу, который успел произнести только два слова «она никогда». Теперь они уже не узнают, чего бы она никогда не сделала или не сказала, поскольку в тот миг лампа обрушилась на него, керосин разлился, пола его пиджака занялась огнем, а керосин разлился по полу. Почти в ту же секунду Кой и Пилото вскочили, но Палермо оказался проворнее и уже успел подобрать пистолет. Все трое стояли и не. мигая смотрели друг на друга, а Кискорос корчился на полу среди языков пламени и издавал истошные вопли, от которых в жилах стыла кровь. Наконец Кой схватил пиджак Палермо, сбил пламя и бросил пиджак на аргентинца. От Кискороса несло паленым мясом, на месте волос и усов были жуткие ожоги, он скулил, а в промежутках издавал странные глухие звуки, будто полоскал горло расплавленным оловом.

Вот тогда-то Палермо и стал его бить по голове ногами — методично, словно подсчитывая удары. Словно выдавал уволенному работнику купюры в качестве выходного пособия. Потом с пистолетом в руке, но не целясь, улыбнулся отнюдь не радостной улыбкой, удовлетворенно вздохнул и спросил Коя: ты в деле или нет? Так и сказал: ты в деле или нет, глядя на последние языки пламени, вырывавшиеся из разбитой лампы. Выглядел он при этом как акула, которая под покровом ночи отправляется сводить старые счеты.

— Если с ней что-нибудь случится, я тебя убью, — ответил Кой.

Это было его условие. И Кой его поставил, хотя хромированный пистолет с перламутровой инкрустацией держал в руке не он. Палермо не возмутился, он только стал еще больше похож на акулу и ответил: согласен, сегодня мы ее убивать не будем. Положил пистолет в карман и быстро стал подниматься по трапу, к прямоугольному отверстию, в котором сияли звезды. И сейчас все трое — Палермо, Кой и Пилото — бежали в темноте по палубе сухогруза, а там дальше, в порту, готовился отдать швартовы «Феликс фон Лукнер».

Одно окно в пансионе «Картаго» светилось. Рядом с Коем раздался смешок запыхавшаяся собака переводила дух.

— Сеньора пакует багаж, — сформулировал Палермо то, что и так было понятно.

Они стояли под пальмами у городской стены, внизу, позади них, сиял огнями порт. В конце пустынного проспекта виднелись иллюминированные корпуса Политехнического университета.

— Дайте мне сначала поговорить с ней, — попросил Кой.

Палермо прикоснулся к карману, в котором лежал пистолет Кискороса.

— И не думай. Теперь мы все компаньоны, — сказал Палермо, все еще глядя вверх с мрачной ухмылкой. — Я уверен, что она опять сумеет убедить тебя.

Кой пожал плечами.

— В чем?

— Да в чем угодно Дай ей время, и она наверняка в чем-нибудь тебя убедит.

Они пересекли улицу. Пилото шел следом. Палермо не сводил глаз с освещенного окна, а перед входом в пансион снова пощупал карман.

— У нее с собой та пушка, гибралтарская?

Он пристально, не мигая смотрел на Коя. Зеленый глаз светился холодным стеклом.

— Не знаю. Вполне может быть.

— Черт.

Палермо минуту раздумывал. Потом опять посмотрел на Коя, словно пересматривал свое отношение к просьбе Коя поговорить с ней наедине.

— У нее есть свои причины, — вставил Кой.

— Конечно. У всех у нас они есть. — Он посмотрел на Пилото, который держался позади. — Даже у него.

— Дайте мне поговорить с ней.

Палермо еще немного подумал.

— Хорошо.

Ночная дежурная поздоровалась с Коем и сказала, что сеньора у себя в номере и что она попросила счет. Они прошли через холл и стали подниматься на третий этаж, стараясь ступать как можно тише. На стенах висели гравюры с изображениями кораблей, перед образом Девы Марии дель Кармен теплилась лампадка. Дверь в номер выходила прямо на лестничную площадку. Она была закрыта. Кой подошел к двери, Палермо следовал за ним. Шаги их заглушало ковровое покрытие.

— Ну, попытай счастья, — прошептал охотник за сокровищами, сунув руку в карман. — Даю тебе пять минут.

Кой нажал на ручку, она легко повернулась. На замок дверь не заперта. Открывая дверь, он вдруг понял, что все это — совершенно напрасно. Зачем он — брошенный любовник, обманутый друг, обворованный компаньон — пришел сюда? Его словно осенило: ведь ему нечего ей сказать, если рассудить здраво. Она собиралась уехать, но на самом деле она уже давно покинула его, оставив лежать в дрейфе, и что бы он ни сказал, что бы ни сделал, это ничего не изменит. А изумруды, которые всегда казались ему мечтой, химерой, не интересовали его и раньше, а теперь уж и совсем были ни к чему.

Танжер была такой, какой хотела быть. Она хотела быть свободной в своем выборе, и он всегда, с самого начала, это знал. Он видел старый серебряный кубок с одной ручкой и фотографию, на которой девочка улыбается черно-белой улыбкой. Этого достаточно, чтобы понять: слово «обман» здесь неуместно, неприменимо даже к ней самой. И Кой много бы дал в эту секунду, чтобы повернуться, подойти к Пилото и вместе с ним направиться на «Карпанту» с остановкой в первом же попавшемся баре; очень много бы дал Кой, чтобы не открывать эту дверь. Он не испытывал ни злости, ни даже любопытства. Но дверь открывалась все шире и шире, он видел номер, окно, выходящее на порт, наполовину собранную дорожную сумку на столе, и Танжер, которая стояла в своей темно-синей юбке, белой блузке и кожаных босоножках, видел ее только что вымытые, асимметрично подстриженные волосы — с них еще скатывались ей на плечи капельки воды. Видел веснушки на обгоревшей за эти недели, проведенные в море под летним солнцем, коже, распахнутые от неожиданности глаза, темно-синие, холодные, как черненая сталь «Магнума-357», который она выложила на стол, когда заметила, что дверь открывается. Сыграл свою роль в этой трагикомедии обманов и Нино Палермо, не стал ждать обещанные пять минут, вошел сразу вслед за Коем, и в руке его блестел инкрустированный перламутром пистолет. Кой открыл рот, хотел крикнуть: нет, стоп, хватит, давайте отмотаем назад всю эту историю, мы же сотни раз видели этот бред в кино; но она уже чуть согнула руку, нацелила пистолет ему в бедро и выстрелила, на одну тысячную долю секунды позже снова раздался сухой щелчок, за которым последовала резкая боль в ребрах.

Кой обернулся и схватил Палермо, который все-таки успел выстрелить. Этот выстрел прозвучал у самого уха Коя, он хотел перехватить руку Палермо, чтобы не дать ему выстрелить еще раз, но в этот миг, словно кто-то вырвал его из рук Коя, Палермо упал на спину и покатился вниз по лестнице; голова его стукалась о ступеньки, в кино при этом звучит: бум, тут было по-другому: пумба, пумба, пумба, три раза подряд; номер тонул в непроглядном дыму, остро пахло порохом, и стояла полная тишина. Кой обернулся — Танжер не было. Он посмотрел внимательнее — Танжер не было на прежнем месте, она лежала на полу, по другую сторону стола, из дырочки в белой блузке толчками хлестала кровь, очень красная и густая; она заливала блузку, заливала пол, заливала все вокруг. Танжер шевелила губами и казалась сейчас Кою очень юной и очень одинокой.

Чуть позже Кой вышел на улицу и увидел, что эта ночь — почти совершенна, Полярная звезда сияет на своем месте, на воображаемой прямой, проведенной через Мерак и Дубхе. Он оперся о парапет и стоял, прижимая ладонь к кровоточащей ране на бедре.

Раньше он сунул руку под рубашку, пощупал ребра, они оказались целы, пуля только задела его, так что на сей раз он не умрет. Он насчитал пять медленных ударов своего сердца, пока оглядывал темную гавань, причалы с фонарями, отражение в воде высоко стоящих и ярко освещенных замков. А еще мостик и палубы «Феликса фон Лукнера», который с минуты на минуту отдаст швартовы.

Танжер сказала ему несколько слов. Пилото старался зажать рану, через которую из нее уходила жизнь, а Кой склонился над ней. Она едва шевелила губами, говорила тихо, почти неслышно, и он навис над нею, пытаясь разобрать ее слова. Он с большим трудом понимал ее замирающую речь, становившуюся все слабее по мере того, как на полу разрасталась красная лужа. Дай мне руку, Кой, сказала она.

Дай мне руку. Ты обещал, что я не уйду туда одна. Голос прерывался, оставшаяся в ней жизнь сосредоточилась в глазах, широко открытых, чуть ли не вылезающих из орбит, словно перед ними предстала безлюдная пустыня, страшная, как сам ужас. Ты поклялся, Кой. Я боюсь идти туда одна.

Он не взял ее за руку. Она лежала на полу, как Зас в ее мадридской квартире. Пусть пройдут века, но это, наверное, единственное, чего он забыть не сможет. Он еще посмотрел, как она шевелит губами, произнося слова, которых он уже не слушал. Он огляделся — в номере все вверх дном, на столе — сросшиеся изумруды, на полу — черный револьвер, рядом — все шире растекающаяся красная лужа, спина Пилото, склонившегося над Танжер. И Кой вступил в свою собственную безлюдную пустыню, он пересек комнату, спустился по лестнице, прошел при этом мимо тела Палермо, которое лежало посередине марша, ногами вверх, головой вниз, глаза на его акульей морде были полуприкрыты, кровь заливала лестницу до самого низа, до ног консьержки, застывшей от ужаса.

Ночной воздух обострил его ощущения. Опершись на парапет, он обнаружил, что рана на бедре кровоточит при каждом ударе сердца. Часы на муниципалитете пробили один раз, и корма «Феликса фон Лукнера» начала отходить от причала. В свете галогенных фонарей на его палубе Кой различил фигуру первого помощника, который наблюдал, как матросы работают на полубаке. На мостике было двое, они следили, как увеличивается расстояние между корпусом судна и причалом. Наверняка капитан и лоцман.

За спиной он услышал шаги Пилото, тот подошел и тоже облокотился на парапет.

— Она умерла.

Кой ничего не ответил. Внизу заверещала полицейская сирена, звук ее приближался. На причале отдали последний конец, корабль уходил в море. Кой вообразил слабый свет над приборными щитками, рулевого на своем месте, капитана, напряженно наблюдающего за всеми маневрами. Он представил, как лоцман по веревочному трапу спускается в свой катер с высокого борта корабля. И корабль набирает скорость, тихо уходя в открытое темное море, в следе за кормой отражаются огни, раздается последний хриплый гудок в знак прощания с портом.

— Я держал ее за руку, — сказал Пилото. — Она думала, что это ты.

Сирена приближалась, в конце проспекта виден уже был синий огонь полицейского маячка. Пилото прикурил сигарету, пламя зажигалки мешало Кою видеть в темноте. Когда картинка восстановилась, «Феликс фон Лукнер» уже вышел в открытое море.

Когда Кой увидел, что огни корабля удаляются в ночь, его охватила невероятная тоска. Он чувствовал аромат первой чашки кофе во время первой вахты, слышал шаги капитана по мостику, видел спокойное лицо штурмана, склонившегося над гироскопом. Он ощущал легкую вибрацию палубы из-за работы машин, наблюдал, как начальник вахты склоняется над первой в этом рейсе картой, чтобы проложить курс — все равно какой, просто курс, проложенный при помощи линейки, карандаша и циркуля на плотной бумаге, испещренной условными значками, которые описывают знакомый, понятный мир, где все определяют хронометр и секстант, давая возможность держаться на безопасном удалении от земли.

Только бы мне вернуться в море, думал Кой. Только бы поскорее найти хороший корабль.

Ла-Навата. Декабрь 1999 года

Примечания

1

Здесь и далее «Моби Дик» цитируется в переводе Инны Бернштейн.

2

Перевод Андрея Кононенко.

3

Меркатор, иначе Герард ван Кремер (1512–1594), — голландский картограф; предложил цилиндрическую равноугольную проекцию карты мира, названную его именем, которая до сих пор используется в морских картах. — Здесь и далее прим. перев.

4

Молчать и верить (лат.).

5

Молчать и верить (лат.).

6

Стоп. Вперед самый малый. Стоп. Вперед малый. Стоп (англ.).

7

Локсодрома (от греч. loxos — косой и dromos (бег, путь) — линия на сфере, пересекающая все меридианы под постоянным углом. На картах в проекции Меркатора меридианы изображаются прямыми линиями.

8

Перевод Г. Церетели.

Content

Артуро Перес-Реверте
Карта небесной сферы, или Тайный меридиан

I Лот № 307

II Трафальгарская витрина

III Затерянный корабль

IV Долгота и широта

V Нулевой меридиан

VI О рыцарях и оруженосцах

VII Дублон Ахава

VIII Координаты по счислению

IX Женщины на палубе

X Берег корсаров

XI Саргассово море

XII Курс зюйд-вест норд-ост

XIII Маэстро картографии

XIV Тайна зеленых лангустов

XV Зрачки дьявола

XVI Кладбище безымянных кораблей

Примечания