Семен Данилюк

Убить после смерти

«…смерть убирает человека тогда, когда всё, и дурное и хорошее, что могла получить от него жизнь, — получено, мера дел его исполнена, и лицо его ясно перед Богом»

Михаил Арцыбашев

Эпизод 1. Апрель 2002 года. Калуга

Наблюдать за купающимся в апрельской луже воробьишкой было забавно.

Он мотал головой с победно задранным клювиком, елозил брюшком в мутной жиже, трепыхал мокрыми крылышками и, оттягивая удовольствие, поглядывал на рябиновую ветку в подтаявшем льду. Восторженное создание, намерзшееся за долгую, полную тревог зиму, настолько разморилось под мягкими солнечными лучами, что утратило привычное чувство опасности, и совершенно не замечало подкрадывающегося матерого кота. Единственный желтый глаз хищника горел предвкушением, — он уже вышел на дистанцию прыжка.

Мне стало жаль бедного недотепу, обреченного погибнуть на пороге выстраданной им весны. Не удержавшись, я легонько дунул.

У воробья взъерошились перья. У кота дыбом поднялась шерсть. Оба принялись обеспокоенно вглядываться в стылый воздух. В следующее мгновение воробьишко заметил опасность и взмыл вверх перед носом замешкавшегося охотника. Лишенный добычи кот негодующе фыркнул и удалился с видом оскорбленного достоинства.

— Опять ты вмешиваешься в естественный ход событий, — послышался укоризненный голос Анхэ. Вот уж кто непревзойден в искусстве подкрадываться. — А что если поблизости оказался бы не я, а суперконтролер? Ведь имеешь несколько замечаний, в том числе занесенное на голограмму.

— Жалко стало, — виновато пробормотал я, понимая, что Анхэ как всегда прав.

— Единственная реализация жалости, на которую нам дано право, — охрана своего поднадзорного, до тех пор, пока он сам не сойдет с предначертанного пути, — бесстрастно отчеканил Анхэ. Это у него здорово получалось, — накрепко запоминать инструкции. А я вот на экзаменах вроде помню, а в жизни — как-то упускаю.

При виде моего уныния Анхэ смягчился.

— Мне надо срочно отбыть в Доминикану. Идет ураган «Катрина» и назревает угроза тамошнему поднадзорному, — сообщил он с досадой. — Ведь что обидно: все равно через семь месяцев ему суждено умереть от рака желудка. Казалось, какая разница? Еще и тяжких мучений избежал бы. Так нет, тащи до близкого предела, — судьба, видишь ли! Впрочем тут же взбодрился. — Ничего, как там у смертных? Взялся за гуж, не говори, что не дюж. Превозможем! В нашем цеху Анхэ слыл выдающимся виртуозом-многостаночником. Он даже выступил с почином — с целью экономии ангельских ресурсов надзирать одновременно за несколькими десятками душ в разных концах земного шара. Вверенные души он именовал не иначе как «поднадзорные». Подчеркивая тем главную, по его мнению, миссию ангела-хранителя.

В случае успешного завершения эксперимента его планировали выдвинуть на Архангела. И надо признать, Анхэ и впрямь поспевал всюду, — за всё время ни единого прокола. Не то, что у меня, — и за одним-единственным-то не доглядишь.

— Тебе придется в моё отсутствие присмотреть за моей здешней поднадзорной. Сумеешь? — вопросил Анхэ со строгостью. Мне уже доводилось подстраховывать его в частых отлучках.

Но в этот раз я отчего-то перетрусил.

— А вдруг мой хранимый и твоя решат провести вечер порознь? Ведь «заказ» на его убийство никто не отменял.

— До утра они будут вместе, — снисходительно успокоил Анхэ. — А если даже разъедутся на час-другой, то я провидел, — твоему сегодня ничто не угрожает. Главное, не упустить мою. Вот с ней, сам знаешь, не в порядке. В случае преждевременных родов грозит смерть. Так как, можно на тебя положиться?

Не отказывать же в пустяке. Конечно, я согласился. Тем более, присматривать за очаровательной Ксюшей было очень приятно.

— К утру вернусь, — заверил меня Анхэ, готовясь удалиться. Но вдруг нахмурился, озабоченный. — Все-таки, Анхель, твоё разгильдяйство добром не кончится. Чувствую, подведешь и себя, и меня. Пока ты воробьишку спасал, опять проворонил поднадзорных.

В самом деле джипа во дворе коттеджа уже не было.

— Сейчас верну, — смущенно заверил я.

— И когда у тебя наконец прибавится ответственности? — посетовал Анхэ. — Как только меня поднимут в высшие сферы, похлопочу, чтоб и тебя с земли убрали. Я всегда утверждал: чрезмерное вникание в жизнь смертного контингента пагубно влияет на неокрепшие создания. Последнее донеслось издалека.

Наверное, Анхэ и здесь прав.

… — Черт! — едва отъехав от загородного коттеджа, Павел Игумнов с силой надавил на тормоз, отчего сидящая рядом Ксюша чуть не боднула лбом массивное лобовое стекло. — Вот видишь, из-за твоих душеспасительных бесед Пирата забыли!

Он круто, прямо по целине, принялся разворачиваться. Но, глянув в зеркало заднего вида, лишь приоткрыл дверцу машины, — забытый котяра дул во всю прыть вслед за бросившими его хозяевами.

Жесткое лицо Игумнова при виде любимца расслабилось, — одноглазый Пират походил на самого Павла. Такой же битый-перебитый в бесчисленных схватках. Такой же независимый и неуступчивый. Впрыгнув в машину, Пират демонстративно уклонился от Ксюшиной ладони, пролез на заднее сиденье и там забился в угол, недовольно фырча, — пренебрежения к своей персоне он не прощал.

— Обиделся, хохотульный котяра, — констатировал Павел. Он нажал на газ, потянулся включить музыку, но попытка уклониться от разговора не удалась, — рука Ксюши загородила панель магнитолы.

— Давай хоть раз в жизни договорим до конца, — потребовала она.

Павел кротко выдохнул, уступая, но и выказывая тем, что мера отпущенного ему добродушия близка к переполнению.

— Ничего, я дольше терплю, — не отступилась Ксюша. — И, между прочим, вместе с тобой под смертью хожу. Так что имею право голоса.

Павел потупился, — возразить было нечего. В последний год находиться рядом с ним стало не просто рискованно. Это превратилось в экстрим.

Ксюша почувствовала смущение мужа.

— Сколько можно кликать смерть, Игумнов? — в голосе ее появился непривычный напор . — Вспомни последнее покушение. Эту кошмарную перестрелку. Ведь чудом остался в живых!

«В самом деле, — чудом», — мысленно согласился я. В тот день я не удержался, — позволил себе самовольную отлучку. Как-то разом созрели абрикосы в харьковщине. В Изюме, Купянске, Чугуеве они свисали через заборы, шлепались в дорожную пыль, лопались и растекались. Воздух сделался так густ, что в нем можно было купаться, будто в сиропе. Хотелось бесконечно парить и кувыркаться. Единственно, что мешало получить полное блаженство, — невозможность обонять и ощущать то душистое благоухание, о котором говорили все вокруг. Запахи и вкус нам, увы, недоступны. Громкий вопль Ксюши с трудом пробился через тысячу километров и вернул меня к действительности как раз в тот момент, когда на моего хранимого уже напали прямо возле входа на Лужский стеклозавод. Нападавших было двое. И стрелять они начали с десяти метров, так что Павел успел оттолкнуть Ксюшу к заводской проходной, выхватить револьвер, который в последнее время постоянно носил при себе, и выстрелить в того, что был ближе, сбив его на бегу пулей. Но в следующее мгновение пуля в живот опрокинула на асфальт самого Павла. Не обращая внимания на рухнувшего подельника, киллер добежал до беспомощной жертвы, выстрелил в грудь, затем, торопясь, приставил пистолет к виску.

Вот тут-то я и подоспел.

— Даже сейчас как вспомню, так плющит, — Ксюшу и впрямь перетряхнуло от воспоминания. — Ведь это один случай на тысячу, чтоб при контрольном выстреле у убийцы заклинило оружие. — Вот видишь, значит, судьба играет на моей стороне, — попытался отшутиться Павел.

— Но не вечно же! Нельзя испытывать ее на излом. В конце концов и у твоей везучести есть предел. Устанет мучиться ангел-хранитель и бросит. Помяни моё слово, — бросит! И то удивляюсь, сколько в нем терпения. — Опять ты в свою поповщину ударилась, — пробурчал Павел. Не очень, впрочем, уверенно. События последнего года кого хошь убедят в существовании потусторонних сил. — И потом давай откровенно, — Ксюша решилась отступиться от обычной деликатности. — Надо же хоть чуть-чуть соизмерять свои желания с реальной жизнью. Допустим, в конце девяностых вам повезло за небешено дорого отхватить стеклозавод.

— Отхватить?! — тотчас вскинулся Павел. — Да когда я пришел, завод загибался. Зарплату не платили. Меня, если хочешь знать, на собрании весь коллектив едва не на коленях просил на директорство.

— Знаю, знаю, — неохотно признала Ксюша.

Всё она, конечно, знала. Впрочем, как и вся Калуга.

Павел Игумнов слыл удачливым, и что важно, крутым предпринимателем. В середине девяностых вместе с друзьями детства Андреем Мазиным и Евгением Сапегой организовал автомастерскую, открыл несколько моек. Попытки криминала взять махонький, но успешный бизнес под контроль натолкнулись на жесткое противодействие друзей. Прежде всего — Игумнова. После нескольких стычек «братки» убедились — этого можно сломать, но не согнуть. Убедились — и отступились. Ломать оказалось небезопасно, а самим ломаться не с чего — не те сверхприбыли. Так и оставили утлый чёлн продолжать свободное плавание в мутных волнах российского предпринимательства. Сильно друзья не разбогатели. Но в областных масштабах считались людьми состоятельными. Настолько, что после обвала девяносто восьмого года руководители Лужского стеклозавода уступили им тонущее под бременем долгов предприятие едва ли не за бесценок. На этот бесценок заработанных на ремонте автомашин средств как раз хватило. Но оказалось, что приобрести и владеть — разные вещи. Необходимо было проплачивать долги, зарплату. А главное — модернизировать дряхлое оборудование. Завод оказался чемоданом без ручки. Павел бросился по банкам. Увы, кредитовать фактического банкрота охоты ни у кого не нашлось. Компаньоны бились, выгадывая каждый рубль. Дабы просто удержаться на плаву. Через пару лет инвестиционный климат в стране слегка потеплел, и в Калуге объявилась итальянская фирма, согласившаяся перекупить завод. Намаявшиеся в безденежье Мазин и Сапега готовы были уступить свои акции, но, увы, уперся Игумнов. «Если согласны платить, значит, завод ст о ит больше. Надо только поднапрячься, перезанять денег, и тогда сами будем в шоколаде», — убеждал он друзей. Увы! Но точно так же рассудили и бандиты. Раз итальянцы готовы купить завод, значит, на его перепродаже можно заработать. Следовательно, надо отобрать завод у нынешних владельцев и перепродать самим. Завод не автомастерская, — тут было за что «ломаться». Компания «Вектра», за которой скрывалась криминальная группировка, возглавляемая калужским авторитетом Степаном Голутвиным, сделала друзьям коммерческое предложение, — уступить акции по себестоимости. В подтверждение серьезности намерений голутвинские боевики привели аргументы: угнали новенькую «Тойоту» Мазина, сожгли дачу Сапеги, прямо на автостоянке взорвали джипчик Игумнова. Вроде как намекнули. Мазин и Сапега подтвердили готовность к переговорам. Но вот Игумнов! Этот намеков решительно не понимал. Даже после покушения, едва не стоившего ему жизни, не изменился. Выйдя из больницы, принялся с прежним рвением носиться по банкам в поисках кредита. Судьба упрямца стала казаться предрешенной.

— Павел, милый! — с мольбой в голосе произнесла Ксюша. — Взгляни наконец на вещи трезво. Сколько можно брёдать впотьмах? Вся твоя жизнь превратилась в поиск денег. Но их как не было, так и нет. Всем, кроме тебя, ясно, что завод не поднять. Его надо продать и отойти в сторону. Не хочешь из принципа отдать Голутвину, верни опять итальянцев. И негодяя Голутвина умоешь, и сам будешь в шоколаде. — Какие все вокруг легкие, — продать! И умные задним числом — все, оказывается, видели, что не поднять, — желчно процедил Павел. — Да если б наше банковское жлобьё раскошелилось хотя бы на два жалких «лимона», этого хватило бы, чтоб реконструировать поточную линию. И мы сразу выходили на прибыль. Я ж всё просчитал!

— Он просчитал! — простонала Ксюша, страдая от невозможности взломать железобетонную упертость мужа. — Господи, Павел! Чего за эти годы добился? Хоть теперь-то спустись на землю! Да нет дураков давать кредит без надежного обеспечения! Тогда не было, и теперь нет!

— А вот и есть! — торжествующе выкрикнул он. — Есть! Жаль только, что припозднилось. Эх, если б эти трусы акции свои не спустили, хрен бы я от завода отступился!

Ксюша скривилась, будто от зубной боли. — Да любой нормальный человек на месте Мазина и Сапеги сделал бы то же самое. И то из-за тебя сколько тянули. А так — продали, да и отошли.

— Отдали за поди знай что! — Пусть! Зато живы.

— Так и я жив, — Павел усмехнулся победительно и тем совершенно вывел жену из себя.

— Да ты жив-то только благодаря мне! — надрывно выкрикнула она.

Это было правдой! Раны, особенно в животе, в первый момент показались смертельными. К тому же началось воспаление, пошли спайки. Полгода, почитай, безвылазно мы с Ксюшей провели в районной больнице. Сначала в реанимации, потом в обшарпанном больничном коридоре, куда за неимением мест клали безнадежных. И только после того как Мазин с Сапегой «занесли» главврачу, — в одноместной палате. За эти месяцы пережили три полосных операции. Положим, за операции отвечал я. Но заживление шло безумно трудно. Только воля хрупкой молодой женщины продолжала тащить мужа с того света, не давая разувериться врачам. Да и мне тоже. Анхэ настаивал, чтоб я отступился, — все— таки мой хранимый и впрямь превысил меру отпущенной судьбой удачи. Может, я и послушал бы его, если б не трехжильная Ксюша. Она жила меж домашней плитой и больничной палатой. Прибегала с утра, меняла судно, переворачивала мужа, чтоб не было пролежней и отека легких. У нянечек и медсестер, несмотря на подношения, руки до этого не доходили. Правда, иногда по ночам, когда никто не мог видеть, отчаяние накатывало и на нее. И тогда, стараясь утешить и снять головную боль, я легонько щекотал ее за ушком. Она вздрагивала, оглядывалась бессмысленно. Изумлялась наступившему внезапно облегчению. А после, будто поняв что-то, недоступное прочим, благодарно улыбалась. И, успокоенная, засыпала, положив голову на колени мужа. Так вдвоем его и вытянули. Признаюсь, когда всё кончилось, мне стало очень не хватать этих совместных ночных бдений.

Вот и теперь, как когда-то в больнице, Ксюша измученно простонала.

Не удержавшись, я опять легонько пощекотал ей за ушком.

Она резко обернулась, тревожно оглядела забившегося в угол, непонятно взбудораженного Пирата.

Муж, чувствующий себя виноватым, примирительно погладил ее по ладошке.

— Да мне-то!.. — выкрикнула она. — Если тебе самому собственная жизнь не дорога! Тогда не добили, так добьют! Ведь не нищенствуем. Квартира, коттедж, машина. Не хуже других!

— А надо чтоб лучше! Я хочу, чтоб мой сын имел всё! Не поди знай что, а — всё!

Павел ласково огладил округлый, на шестом месяце животик жены.

— А я хочу, чтоб у нашего сына был отец! — не приняла примирительного тона Ксюша. — Нельзя победить всех! Сделай же раз в жизни по-моему. Христом Богом, чем хошь, прошу, Павка, отдай ты им эти акции проклятущие! Не себя, так меня с будущим ребенком пожалей. Отступись. Здесь-то что, кроме беды, накличешь? Тем более контрольного пакета больше нет! От сознания собственного бессилия Ксюша разрыдалась.

— Полно, Ксюха-рассюха, — как всегда, при виде слез жены Павел растерялся. — Не вовсе ж я тупой, чтоб двери лбом прошибать. И тоже понимаю, что после того как Женька с Андрюхой свою долю слили, завод не удержать. Если на то пошло, всё уже порешал. Бандюганы, они тоже соображение имеют. Да, пытались пригнуть, потом пристрелить. А как не вышло, так зауважали. На днях, если хочешь знать, Голутвин сам пришёл, поклонился на моих условиях. А в условия я, будь спокойна, всё полной мерой заложил, — он похлопал себя по изрезанному животу, потом с новым значением огладил животик жены. — Так что опасности больше нет. Наоборот, всё у нас теперь будет. И деньги, и…Всё! Недельку только перетерпи. И такой тебя сюрприз ждет!

Услышав про сюрприз, Ксюша заново затаилась, — чем-чем, а этим была накормлена досыта.

Машина меж тем проскочила через центр города, по Кирова, свернула в Алтынный переулок, и подъехала к автоматическим воротам перед их таунхаусом.

— Чего не заезжаешь? — Ксюша насторожилась.

— Да у меня еще встреча намечена, — с чрезмерной скорбностью отреагировал муж. — Дела, понимаешь.

У Ксюши заныло сердце.

— Опять? — выдохнула она.

— Что «опять»? Что ты снова-здорово себе напридумывала?! — взгляд мужа шкодливо заметался. — Слушаешь всяких дур. Сказано же, — деловая встреча! За два-три часа обернусь.

Врать он не умел совершенно. Да раньше и не врал. Потому при виде его притворной обиды Ксюше сделалось нехорошо.

О том, что у мужа появилась какая-то пассия, она начала догадываться месяца через два после выписки его из больницы. Сначала, как водится, по липким намекам подружек. А затем, присмотревшись, и сама заметила. Как-то он обронил: «Ты бы за собой, что ли, следила. Забыла, когда последний раз маникюр делала?». Она поняла: «У той маникюр безупречный». И завыла от обиды, — ногти начали слоиться после бесконечных перекисей, которыми протирала его в больнице.

С тех пор в их отношениях возникла трещинка. Ксюше даже казалось, будто через эту трещинку стала понемногу вытекать ее любовь к мужу, прежде — безграничная.

— Чего тебе не ймется?! — с деланной горячностью выкрикнул Павел. — Живешь без отказа. И на тебе! С жиру, что ли, бесишься? Да любая другая счастлива была бы на твоем месте на всем готовом! — Вот пусть другая и будет, — в сердцах выпалила Ксюша. Заметила, как поджал губы самолюбивый муж. Но остановиться уже не захотела. Слишком накипело. — Знаешь, Игумнов, если думаешь, что на веки вечные купил меня, то — отдохни от этой мысли. Я за тебя замуж не за деньги пошла, а по любви. По любви и уйду, если что. Вместе с ребенком. Так и знай!

Она отстегнула ремень. Потянулась за сумочкой. Павел ухватил ее за плечо.

— Полно, горячка! Я чего решил! Уедем на днях отсюда. На мою родину, в Туапсе. На месте материнской халабуды коттедж поднимем. Катер морской купим, — можем теперь себе позволить. Я уж с дружками детства связался, чтоб местечко в бизнесе приглядели. По миру покатаемся. Ты ведь нигде не была. А тут — хоть в Египет, хоть на Канары — Багамы. Хоть, поди знай, куда. Куда пальцем на глобусе ткнешь, туда и рванем.

Ксюша, высвобождаясь, повела плечом.

— От кого бежишь, Игумнов? — горько усмехнулась она. Рука мужа ослабла и сползла.

Ссутулившись, Ксюша выбралась из джипа.

— Да будет себя накачивать, Ксюха! — донеслось из машины. — Я тебе главное скажу. Тебя я, после всего, что пережили, никогда не брошу. Кто бы чего ни желал!

От этого вырвавшегося «кто бы чего ни желал» Ксюшу перетряхнуло. Поняла то, о чем прежде лишь догадывалась, — уже желают.

— Делай как знаешь, — безысходно пробормотала она.

В голосе и в позе ее проступало нестерпимое страдание. Меня аж защемило. Заколебался и Павел. Но ненадолго.

Кот Пират перепрыгнул на переднее сидение. Зафырчал, привычно устраиваясь подле хозяина.

— Ты-то еще куда собрался?! Марш домой! — обрадованный возможности выплеснуть раздражение, Павел схватил кота за шкирку и вышвырнул на тротуар, — чего прежде не делал.

После чего рванул с места, рычанием мотора и визгом тормозов объявляя жене о незаслуженно нанесенном ею оскорблении. Я заметался. Из моего подопечного аж фонтанировала злая, притягивающая беду аура. Но слово, данное Анхэ, надо было держать. К тому же, в отличие от Ксюши, я точно знал, куда направился ее муж. Угрозы для жизни там не предвиделось. Я последовал за женой.

Через десять минут в квартиру позвонили. Ксюша, решившая, что вернулся раскаявшийся муж, с нарочитой неторопливостью пошла открывать. Увы, в дверном глазке обрисовалась фигура притоптывающей в нетерпении Оленьки.

Ксюша заколебалась, — сегодня ей никого не хотелось видеть. Тем более говорливую подружку.

Оленька, мать — одиночка, миниатюрная блондинка с зазывной поволокой в синих глазищах и пикантными ямочками на персиковых щечках, выросла и созрела в сознании собственной неотразимости. В самом деле, редкий мужчина мог устоять перед этой завлекающей улыбкой. В какой бы компании ни оказалась сексапильная синеглазка, она тут же принималась постреливать глазками, наполняя сердца мужчин истомой, а их жен — тревогой и неприязнью. К чести Оленьки, делала она это чаще всего вполне бескорыстно, просто из потребности лишний раз ощутить собственную власть над мужчинами. Но жёны-то об этом не знали. Неудивительно, что подруг, кроме снисходительной Ксюши, она не имела. Впрочем, и долготерпение Ксюши в своё время оказалось подвергнуто жестокому испытанию. Едва перед свадьбой она познакомила Павла с Оленькой, как та по своему обыкновению попыталась отбить его у подруги. Правда, без успеха. В практике Оленьки— завоевательницы это оказался, пожалуй, единственный случай, когда мужчина пренебрег ею. Простить такое унижение она решительно не могла. И при встречах с Павлом переходила на язвительный тон, на который он реагировал с неизменным равнодушием. Что еще пуще выводило из себя незадачливую обольстительницу. На вопрос Ксюши, почему он столь неприветлив с ее подругой, Павел отреагировал по обыкновению лаконично: «Стервочка». Про себя Ксюша с ним согласилась и, само собой, рассеять мужнино предубеждение не пыталась. Да и Оленька старалась при Павле лишний раз не появляться. Но раз пришла под ночь, очевидно, что-то стряслось. Ксюша неохотно откинула цепочку.

В квартиру подруги Оленька по обыкновению буквально ворвалась и тут же ухитрилась задеть плечом вешалку. В сердцах она выматерилась.

— Оп-ля! — спохватившись, Оленька опасливо прикрыла рукой рот. — Твой дома? — запоздало уточнила она. Ксюша отрицательно мотнула головой: — Чего на ночь, без звонка? — Потому что подруга! Знаешь, как поэт Светлов говорил? Дружба — понятие круглосуточное. И если плохо, то к кому еще податься? Без звонка, видишь ли! Да потому и без звонка, что плохо. Могу уйти, если некстати.

Оленька вновь потянулась к снятому плащу. Требовательно замерла в ожидании.

Плохо взбалмошной Оленьке бывало едва ли не каждую неделю. Поводом для дурного настроения могло стать что угодно. Сопли у сына, разрыв с очередным любовником, «поехавшие» колготки. Утешать ее становилось занятием утомительным. К тому же в том состоянии, в каком пребывала Ксюша, она сама нуждалась в утешении.

Но сказать об этом мнительной подруге — значило спровоцировать разрыв. То, что другим тоже иногда бывает плохо, Оленька не осознавала, кажется, совершенно искренне.

— Будет кукситься. Проходи, раз пришла, — Ксюша подтолкнула гостью в гостиную, открыла уставленный спиртным бар, вопросительно приподняла розовый «Мартини» и ананасовый сок.

— Да, — подтвердила Оленька, с ногами обустраиваясь в любимом Ксюшином кресле. — Только набулькай сразу полный. Знобит.

Жадно, давясь, она выпила бокал. Это было что-то новенькое.

Ксюша пригляделась повнимательней. Оленьку и впрямь трясло. На молочно-белом личике проступало непритворное волнение.

— Что на этот раз случилось?

— На этот? В смысле? — вопрос будто вернул Оленьку из переживаний, в которые она погрузилась. — А! Женька замуж предложил.

Это не было свежей новостью и во всяком случае не объясняло причину Оленькиного волнения. Евгений Сапега едва ли не с восемнадцати лет вздыхал по юной соседке по двору. Увы, безответно! Предложения руки и сердца отвергались год за годом. После каждой неудачи незадачливый поклонник неделю восстанавливал уязвленную мужскую гордость в компании проституток.

— В какой по счету раз отказала?

— Я согласилась, — Оленька с сожалением заглянула на дно бокала. — В конце концов когда-то за кого-то идти придется. И Димке отец нужен. Пусть лучше этот, если уж не выходит по любви.

По любви у Оленьки и впрямь не выходило. Слишком нетерпелива была. Могла, например, во второй или третий вечер знакомства придумать себе именины и потребовать в подарок лисью шубу или ювелирный гарнитур. После чего оторопевший любовник обычно исчезал. От мужской скупости Оленька сильно страдала и выплакивала очередную обиду на груди подруги. Ксюша пыталась убедить ее, что нельзя требовать всего и сразу. Чрезмерная алчность отталкивает мужчин. Надо дать время, чтоб он ощутил себя любимым, и тогда «само покатит». В ответ Оленька оскорбленно фыркала. По ее мнению, дорогой подарок в начале знакомства — это тест, отделяющий истинного мужчину от никчемных безденежных прохвостов. Увы! Прохвостов в жизни Оленьки попадалось много больше. Тем не менее принципам своим она не изменяла и в двадцать три года продолжала менять любовников, подобно золотоискателю, промывающему лоток за лотком в поисках золотого песка.

— Стало быть, Женька наскворчал на лисью шубу? — не удержалась от поддевки Ксюша.

Уловившая насмешку Оленька раздраженно поджала губки.

— Наскворчал! Брёдаешь! Тудамо-сюдамо! — передразнила она. — Сколько тебя учу манерам, а всё без толку. Нахваталась словесного мусора от муженька малограмотного. А что касается Сапеги, — попытка не пытка. Не заладится, — возобновлю пасьянсы.

Пасьянсами изысканная Оленька отчего-то называла свои любовные романчики.

— Ничего, — свыкнется. Как в других семьях. Оленька намекающе наморщила носик. Раздосадованная тем, что Ксюша не отреагировала, зло ощерилась: — О тебе, между прочим, говорю. Муж во всю на сторону гуляет, а ты живешь зажмурившись! Вот и сейчас, где он? Именно Оленька на правах подруги первой намекнула Ксюше, что у Павла кто-то завёлся. После чего мир в Ксюшиной душе задрожал и начал рассыпаться.

В висках Ксюши заколотило. Сил сдерживаться более не было:

— Ты что, с этим пришла?! Чтоб куснуть? Не могла дотерпеть до утра?

Добившаяся своего Оленька выпрыгнула из кресла, покаянно прильнула к взбешенной хозяйке: — Я поганка, правда? Но, Ксюха, родная, если не я, то кто скажет? Другие-то вид делают, чтоб приятельницу не потерять. А я всё лбом колочусь… Ксюш, можно я у тебя заночую? Димка у предков. А одной быть дома так не хочется.

«Если не хочется одной, зачем опять сбагрила сына старикам-родителям»? — хотелось спросить Ксюше. А еще пуще хотелось выставить утешительницу, из тех, что, обнимая, не преминут ковырнуть ноготком открытую рану.

— Ночуй, конечно, — разрешила она. — Я тебе постелю, как всегда, в гостевой. Только ты тут сама, если хочешь, похозяйствуй. Закипяти чайник, заточи чего-нибудь из холодильника, полистай телевизор. А я лягу. Голова опять разгуделась, и — в животе колотит. Похоже, малышу наружу не терпится.

Отделавшись от докучливой приятельницы, Ксюша не уснула. К двенадцати ночи жгучая ревность вытеснилась ощущением беды. Она знала это несчастное своё свойство. Подобно тому, как у фронтовиков к дождю начинали болеть раны, так и у нее душа в предчувствии несчастья принималась метаться. В начале первого сердце вдруг с силой скакнуло в груди. Преодолев гордость, Ксюша набрала телефон Павла. Увы! Телефон голосил мелодией «Нежности», но не отвечал. «Возьми трубку, я спасу тебя», — бессмысленно заклинала она. В час ноль пять похолодевшая Ксюша совершенно явственно почувствовала, что сердце остановилось. И лишь через одну-две секунды, показавшиеся вечностью, запустилось вновь. Ощущение беды сменилось уверенностью — беда пришла.

Когда в половине четвертого утра в дверь позвонили, Ксюша, придерживая живот, поднялась, накинула халат — точно зная, что как только распахнет входную дверь, привычная, устоявшаяся за годы замужества жизнь разом рухнет. Появилось даже детское искушение не открывать, а забиться с головой под одеяло, — может, тогда пронесет. Не пронесет, конечно. Всё, что могло случиться, уже случилось.

Она включила свет в прихожей, дошаркала до двери, расслышала быстрое шуршание Оленьких тапочек от гостевой комнаты, и повернула ключ в замке.

На пороге с потерянным видом стояли Мазин и Сапега. Сзади, на площадке, угадывались голоса. Мелькнул силуэт в милицейской форме.

— Тут такое дело, Ксюха, — через силу пролепетал полненький Андрей Мазин. Он отер опухшие рачьи глаза и требовательно подтолкнул в бок Женю Сапегу. От несильного толчка массивного Сапегу качнуло. Стало заметно, что оба с трудом выходят из сильного опьянения.

Сапега обреченно вздохнул. Несколько раз открыл рот, так что в углу образовался сочный пузырь. Но так ничего и не выговорил. Лишь припал лицом к косяку. Плечи его мелко задрожали.

— Убит? — бесцветным голосом произнесла Ксюша.

— Нашли на окраине, у гаражей, — подтвердил Мазин. — Чем-то тяжелым по затылку. Видно, подстерегли. Джип не тронули, зато забрали мобилу. Явная заказуха. С нами милиция, — он показал за плечо. — Они сразу ко мне приехали. А теперь вот вместе к тебе…Ведь сколько умоляли, — жизнь-то дороже!

Прервавшись, Андрей, а за ним Женя бросились подхватить сползающую вдоль стены беременную женщину.

— Голову, голову держите! Да аккуратней, олухи! — из глубины квартиры на помощь бросилась Оленька.

Потерявшую сознание Ксюшу перенесли в спальню.

Очнулась Ксюша на постели, поверх одеяла. Над ней, придерживая подушку, со стаканом в руке склонилась встревоженная Оленька. В ногах сидел следователь прокуратуры Самарин.

Самарина Ксюша знала. Он расследовал прошлое покушение на Павла. Расследовал напористо, совершенно убежденный, что команда на убийство поступила от Степана Голутвина. Уверенность Самарина подкреплялась наличием мотива: борьба за завод, — а также тем обстоятельством, что убитый в перестрелке киллер оказался боевиком группировки «Вектра». Но, как часто бывает в подобных случаях, второй нападавший бесследно исчез, свидетелей и бесспорных доказательств добыть не удалось. Так что по прошествии двух месяцев самолюбивый Самарин, смирив гордыню, расписался в собственном бессилии, — приостановил уголовное дело за неустановлением виновного.

Сейчас, примостившись на краешке кровати, следователь в нетерпении поигрывал сбитым носком туфли, — с видом охотника, взявшего наконец след изворотливого зверя.

Заметив, что хозяйка очнулась, он придал лицу скорбное выражение, скороговоркой изъявил соболезнования и принялся задавать дежурные вопросы: — Во сколько муж уехал? — Вёл ли в дороге переговоры по телефону? — Куда планировал поехать?

При ответе на последний вопрос Ксюша запнулась. Чуткий Самарин изготовился к более детальному допросу. Выручила Оленька, возмущенно потребовавшая оставить беременную женщину в покое.

Самарин с сожалением поднялся и перешел в гостиную. Последующие события Ксюша наблюдала через приоткрытую дверь спальни.

Несмотря на убежденность Самарина, что Голутвин изыскал-таки случай устранить неуступчивого конкурента, был он следователем добросовестным и помнил, что отрабатывать, наряду с основной версией, положено и все остальные. Потому начал с того, что поинтересовался, где в момент убийства находились компаньоны покойного (слово «покойный» резануло Ксюшу).

Выяснилось, что Мазин проводил ночь в компании двух проституток в своем загородном доме. Там и застал его приехавший наряд милиции.

— Баб этих знаешь? — уточнил Самарин.

— Знаю, конечно. Вика и…Нинка, кажется, — уныло пояснил Мазин. — Да они и щас, поди, у меня. Я-то, как сообщили, сразу сюда. А ваши остались в доме, чтоб их допросить. Можете сами вызвать.

— Не к спеху…Ну, а ты? — обратился Самарин к Сапеге.

Ксюша расслышала, как тот что-то зашептал.

— Громче! — потребовал Самарин.

— Если можно, я хотел бы после. Один на один, — придушенный голос Жени звучал умоляюще.

— Нельзя! — отрубил Самарин. — Мне еще не хватало на тебя время тратить. Живо выкладывай алиби, если имеешь. Ну!

— Да вы чо, на нас с Андрюхой, что ли, катите?! — голос Жени задрожал от обиды. — Совсем оборзели? Нам Павлуха больше брата был. Не можешь Голутвину доказать, так решил крайних найти?! Оно, конечно, безопасней, чем с «Вектрой» в контры входить. Давай! Ты еще мать его родную проверь, вместо чтоб раскрывать!

— Я жду, — устало напомнил Самарин.

— Да вдвоем они были, — вошедший в комнату опер бросил перед следователем два заполненных протокола допросов. — Групповичок. Девки подтвердили, что аж до нашего приезда шарились.

— Вот сволочь! — Оленька, забывшись, пристукнула кулаком по Ксюшиной подушке. — И я еще за этого ублюдка замуж собиралась.

— Оленька! Да ведь чисто символически. Вроде как последний мальчишник, — умоляюще пролепетал Женя. — Там вообще на самом деле один Андрюшка их долбил. А я больше насчет выпить хлопотал.

Понявший подоплеку Самарин виновато потрепал понурившегося Сапегу по плечу:

— Извини, мужик, что невольно тебя вложили! Но — для нас главное — алиби.

В кармане Самарина зазвонил мобильник.

— Слушаю! — ответил следователь. — …Это точно?..А по времени? … Всё, жди. На вскрытии буду.

— Вот ведь какие дела, — озадаченно произнес он, поднимаясь. — Позвонил из морга судмедэксперт. Оказывается, раны на затылке две. — Во сколько все-таки…убили? — выдавил Сапега.

— В том-то и загадка. По времени получается, — Самарин важно сверился с циферблатом массивного хронометра, — что первый удар нанесли где-то в двенадцать. А второй, которым добили, — в час — час пятнадцать. И чего они столько времени тянули? Пытали, что ли? Ксюша вспомнила, как скакнуло сердце в первом часу, а потом пророчески остановилось в час ноль пять. Она вскрикнула. Вскрик отозвался острой болью внизу живота. Начались преждевременные схватки.

Вызвали «Скорую». Потерпевшую отвезли в больницу, где случился осложненный выкидыш. Жизнь матери спасти удалось. Однако дорогой ценой. По заключению врачей, иметь детей ей отныне не суждено. Узнав о страшном приговоре, Ксюша впала в новую депрессию. Еще не зная всего, что уготовала ей судьба.

К немалой досаде Самарина, расследование вновь зашло в тупик. Главная неприятность ждала в офисе «Вектры». При первом же допросе Степан Голутвин ошарашил заявлением, что мотива для убийства у компании не имелось вовсе, — за два дня до смерти Игумнов, вслед за компаньонами, подписал договор об уступке своей доли в капитале стеклозавода в обмен на пакет акций «Бритиш петролеум» на общую сумму девятьсот пятьдесят тысяч долларов. Дубликат акта приема-передачи подтверждал, что акции были отданы Игумнову в тот же день.

— «Отморозок» этот нам дорого обошелся, но расплатились по-честному, — заявил, выпроваживая удрученного следователя, Голутвин. — Как в прошлый раз? — не поверил Самарин.

Однако экспертиза потвердила подлинность подписи Игумнова. Правда, сами акции так нигде и не обнаружили. Очевидно, зная, с кем имеет дело, Игумнов хорошенько припрятал новую собственность. Времени на это у него было предостаточно.

А еще спустя пару недель при аудите завода обнаружилось, что незадолго до убийства Игумнов сумел-таки получить в одном из банков двухмиллионный долларовый кредит — на покупку нового оборудования. Деньги тогда же обналичил. Но директорский сейф при вскрытии оказался пуст. Мазин и Сапега о кредите знали, но все дальнейшие решения принимал Игумнов, поскольку к тому времени сами они уступили свои акции «Вектре», и, по приказу Игумнова, на завод их больше не пускали.

В поисках пропавших денег оперативники обшарили все места, где бывал покойный, опросили всех, с кем встречался он за последнюю неделю. К розыску подключилась и «Вектра». Ведь именно ей как новому собственнику завода предстояло теперь вернуть полученный кредит банку. Люди Голутвина, перерывая городскую квартиру, отрывали обои, вскрывали полы. Загородный коттедж разбирали чуть не по досточке. Увы! Ни акции «Бритиш петролеум», полученные Игумновым от «Вектры», ни два миллиона долларов обнаружить так и не удалось.

Добросовестный Самарин не поленился съездить на родину Игумнова, в Туапсе, и установил, что при последнем приезде тот вел переговоры о покупке дорогого участка земли на побережье и даже открыл счет в местном банке, на который планировал перевести крупную сумму.

Образ погибшего сильно потускнел. Из-под личины непримиримого борца за интересы завода всё больше проступал плут, примерявшийся сбежать с чужими деньгами.

Как бы то ни было, пострадавшей стороной оказалась «Вектра». Правда, по городу ходили упорные слухи, что Игумнова все-таки убили боевики Голутвина. Но слухи остались слухами. Зато факт хищения Игумновым двух миллионов был подтвержден прокуратурой. Позиция следствия выглядела железной: если Игумнов не планировал украсть полученный кредит, то с какой целью он обналичил огромную сумму? На основании следственного постановления «Вектра» через суд описала всё имущество покойного, включая квартиру, загородный коттедж, машину, деньги на счете.

Так что вышедшая в январе 2002 года из больницы Ксюша осталась без крова и без средств к существованию.

Эпизод 2. Февраль 2008 года. Джайпур (Индия)

Если чувствуешь недостаток драйва, вовсе не обязательно прыгать с тарзанки, лезть на Эльбрус или заявляться на выборы в Госдуму.

Купи путевку в Индию и прокатись по «золотому треугольнику». А для полноты впечатлений возьми на прокат машину и попробуй самостоятельно въехать, например, в Джайпур — небольшой по индийским меркам городишко на три с половиной миллиона жителей.

Не сомневайся, — выброс адреналина обеспечен. Въезжать придется по местной автотрассе, состоящей из двух встречных извилистых полос, забитых разномастным транспортом. Крытые куском железа трехколесные мотороллеры «Отто», велорикши, запряженные в двуколки верблюды, груженые ослы и битые-перебитые авто, в поисках лазейки беспорядочно снующие из ряда в ряд, — без всяких предупредительных сигналов. Их заменяют энергичные взмахи рук. Всё это беспрерывно гудит, мычит, блеет и с криками и руганью продирается вперед. Лишь редкие слоны движутся в бешеном потоке мерным шагом, ни мало не обращая внимания на сутолоку и суету внизу. Разве что лениво разгоняют хоботами бесчисленных велосипедистов.

Скромный, маленький «Пежо» со сломанным кондиционером — не слон. Раздвигать себе хоботом дорогу не способен. На окраине Джайпура полнотелый, измаявшийся от духоты водитель машины с трудом пробился из безумного потока на обочину, выбрался, обливаясь потом, наружу. Из правой дверцы появилась молодящаяся шатенка лет сорока в коротенькой обтягивающей маечке и в джинсах на бёдрах, из-под которых торчали стринги. Оба принялись ошалело озираться вокруг. Здесь, на обочине, кипела своя, диковинная жизнь. Если бы не гул автострады, можно было бы подумать, что путешественники попали в колониальную Индию времен восстания сипаев. Даже одежда та же, что на картинках в учебниках истории: сари на женщинах, белые штаны и цветастые рубахи на мужчинах. Вдоль дороги кучно стояли лотки с фруктами, орехами и пряностями. Меж ними втиснулась парикмахерская под открытым небом, — босоногий брадобрей с кисточкой сновал вокруг клиента, который, сидя на стуле, с важностью разглядывал свое отражение в воткнутом в землю зеркале. Чуть в глубине расположился палаточный городок из сшитых кусков разноцветной мешковины, натянутой на корявые, разной длины палки, отчего сами палатки выглядели перекошенными и горбатыми.

Меж палаток на лужайке спали люди, горели костры с булькающими закопченными котелками, у колонки стирали белье, ветер носил клочки бумаги, за которыми весело гонялась безнадзорная детвора. Позади палаток, перед длинным забором находился небольшой карьер, в котором работали женщины. Одни из них насыпали гальку в медные тазы, грузили тазы на голову другим, и те, плавно покачивая бедрами, переносили их к строящемуся дому. Возле раскидистого дерева изможденный седобородый старик, широко расставив ножки-тростинки, в задумчивой сосредоточенности справлял малую нужду.

Впрочем, едва путешественники выбрались из авто, вся эта бурлящая жизнь замерла. Европейцы смотрели на туземцев, местные, с уважительным изумлением, разглядывали белых людей. Особенный интерес вызывала блондинка. Мочащийся старец при виде светлых волос в невольном восхищении распахнул беззубый рот, — не переставая, впрочем, пускать вялую струйку. Два мира встретились и удивились один другому.

Взгляды женщины и мужчины пересеклись. Губы ее сжались в узкую язвительную полоску:

— Что, Коля-Николаша? Экстремал хренов. Добился своего? Вот уж муженек достался, прости Господи! Ведь предлагали взять гида. Так нет, тебе, видишь ли, захотелось погрузиться в самобытность. Погрузились по самое во! — она бесцеремонно ткнула в сторону испражняющегося старика. — И что теперь прикажешь делать? Как в этом бедламе найдем свой отель?

— А хрен его знает, — озадаченно отозвался полнотелый Коля. — По карте вроде получалось, что едем куда надо.

— По карте! — передразнила жена. — Какая в этом сраче может быть карта? Это тебе не Москва…Может, хоть по-английски кто понимает?..Экскьюз ми! Уи вонт…

Наткнулась на непонимающие лица:

— Бесполезно! Даже этого не знают. Проклятая азиатчина!.. Ну, а вам чего? Денег, конечно!

Местная детвора — полуголые, оживленные чертенята с подкрашенными глазами, — сгрудились вокруг белых и принялись с ужимками теребить их за одежду. Меж прочими сверстниками застыла пятилетняя смуглянка с мелкими, под барашек, кудряшками, сияющая, будто уголек из костра. В отличие от приятелей, она не протягивала ладонь, а, казалось, внимательно вслушивалась в разговор путешественников, словно силясь вникнуть в смысл произносимых звуков. — Правду, видно, говорят, что цыгане из Индии пошли, — сквозь зубы процедила женщина. — Один в один — попрошайки! Придется дать мелочь, — иначе не отстанут. Только постарайся, чтоб не дотрагиваться. А то еще заразу какую-нибудь подцепим. Она неохотно выудила из сумочки несколько драхм и раздала тем, кто поближе. Поколебавшись, протянула последнюю монетку маленькой «кудряшке»: — Наверняка из касты неприкасаемых. Гляди, какие рожи тупые. Девчушка насупилась. — Никакие мы не неприкасаемые и не тупые, — внезапно по-русски произнесла она. — Сами вы невдалые. Заблудились в двух соснах. И еще нас же обзывают. Не поверив собственным ушам, женщина оглянулась на закаменевшего мужа.

— Отель-то как называется? — требовательно спросила смуглянка.

— «Индиана», — сглотнул прорезиненную слюну Коля.

— О! Я и говорю, — не туда забрёдали. Это далёко отсюда, — девочка озабоченно, явно подражая взрослым, поцокала язычком. — Дай десять рупий, скажу.

Не отрывая от нее ошарашенного взгляда, Коля полез в карман и протянул едва ли не первую попавшуюся бумажку.

Девочка с важностью приняла крупную банкноту, засунула поглубже за ворот платьица. В глазах ее появилось лукавство.

— Сейчас переедете мост, — она вытянула пальчик к дороге, и впрямь поднимавшейся вверх, — а сразу за ним — направо. Двести метров и — ваш отель.

Полагая, что ловко надула путешественников, и боясь расплаты за обман, она попыталась шмыгнуть за спины приятелей, но не сумела, — индийцы, пораженнные тем, что их малышка ловко лопочет на каком-то неведомом языке, который хорошо понимают белые, сгрудились плотным кольцом.

Блондинка ухватила девчушку за запястье, присела на корточки рядом:

— Погоди убегать! Тебя как зовут? — Рашья, — испуганная всеобщим вниманием, пролопотала та, делая новую попытку ускользнуть. Но женская рука оказалась крепкой.

— Ты откуда по-русски так научилась? Жила у нас? С кем? Где твои родители? Да отвечай же!

Девочка, не видя выхода, захныкала. Одна из торговок, с тревогой следившая за происходящим, протиснулась через толпу и подхватила ее на руки.

— Вы, вероятно, мать? — обрадовалась блондинка. — Вы можете объяснить?… Она прервалась. Женщина испуганно прижимала к себе кудрявую головку, а глаза самой малышки сделались такими же непонимающими, как у всех остальных.

— Кажется, мы ее потеряли, — пытаясь перебороть потрясение, съехидничал Коля.

— Но этого не может быть. Она ведь только что разговаривала!.. — жена его заторможенно качнула головой. — Так же не бывает. — Выходит, бывает. Поехали отсюда! — охваченный новой, пугающей мыслью, Коля потянул ее за руку. — Надо бы все-таки разобраться, — вяловато уперлась жена. — То понимает, то не понимает. Чертовщина какая-то. — Вот именно. А то еще, говорят, сглазить могут так, что через неделю копыта отбросишь. И оно нам надо?

Переглянувшись, путешественники устремились к машине. Спустя несколько секунд старенький «Пежо» врезался в поток и, без всяких знаков поворота, бросаясь в каждую щель, устремился на мост.

Лишь когда проклятое место скрылось из виду, женщина разогнула пальцы, украдкой зажатые в фиги.

— Чтоб еще раз без гида!..По возвращении надо будет в церковь сходить!

Она от души сплюнула через левое плечо, угодив точнехонько в супруга. Он, впрочем, даже не отреагировал. Через день маленькая Рашья зарыдала во сне. Когда прибежали взрослые, она сидела на цыновке, потная от страха, и в ужасе лопотала на непонятном языке. Но как только с ней заговорили на привычном хинди, будто очнулась и не смогла вспомнить, что именно ей привиделось. В следующую ночь кошмар повторился. Испуганные родители обратились к учителям ближайшей школы.

Долго выясняли, на каком языке говорит малышка, родившаяся и выросшая на окраине Джайпура. Оказалось, на русском. Нашли молодого врача, закончившего московский университет имени Патриса Лумумбы и прожившего пять лет в России. Тот добровольно провел несколько ночей подле Рашьи. Обнаружилось, что девочку преследуют какие-то навязчивые, отрывочные видения — почему-то город в снежной России, в котором убивают неведомого Павла Игумнова. В следующую ночь видения обросли новыми подробностями. Рашья защищалась от какого-то Степана Голутвина и призывала на помощь женщину по имени Ксюша. Но, едва проснувшись, она начисто забывала и свои сны, и язык. Пораженный врач связался с делийскими друзьями. Решено было в мае за государственный счет отправить малышку на обследование в столичный центр по изучению паранормальных явлений.

Эпизод 3. Год 2008. Март. Высшие сферы

— Ты всё запомнил? — настойчиво повторил Анхэ. — Твоей вины в гибели поднадзорного нет! На этом стой. И тогда — я уже договорился — дело спустят на тормозах, а тебя перебросят на новый участок, — через четыре месяца под Антверпеном родится будущая учительница фламандского. Спокойная беспроблемная судьба с тихим увяданием в кругу семьи. Конфетка, а не задание. Такое даже ты провалить не сможешь. После чего заберу тебя на повышение — в свой проект. Понял наконец?

— Да понял, — подтвердил я. — А как же Рашья? Получается, что ребенок обречен.

— И что с того? Люди, видишь ли, иногда смертны. Бывает, и в детском возрасте гибнут. Не она первая, не она последняя.

— Да, но тому всегда есть причина. В самом ли ребенке, в предках ли его. А здесь — из-за нашей ошибки! Как же тогда быть с постулатом, что без ведома Всевышнего и волос не упадет?

Анхэ удрученно вздохнул.

— О чем ты? Это всего лишь образ, дисциплинирующий смертных! Уж тебе-то пора бы усвоить. На самом деле человечеством правит не справедливость, а целесообразность, — тоном врача, беседующего с трудным пациентом, протянул он. — Человечество — плодоносящий луг. Мы — садовники, собирающие энергию и подпитывающие ею Высшие сферы. Каждый отвечает за свой клочок луга. А человек — цветочек на нем. Миллионы миллионов цветов. Каждый со своим родовым геном. Кто-то тучнеет, кто-то засыхает. Да, мы ухаживаем, стараемся сохранить, оберечь, дабы линия судьбы не прервалась до времени. Но ветры, дожди, бури, — всё суть случайности для чахлого цветочка. И убиваться из-за каждой былинки — садовников не хватит… Словом, делай как сказано, — поспешно отодвигаясь, прошипел Анхэ. Атмосфера стремительно сгустилась, — члены Ангельского совета и приглашенные заняли свои места.

Я стоял и вместе с остальными слушал суперконтролера, обвинительная речь которого разносилась под сводами, повторяясь вязью в воздухе. Увы, занятый мыслями о трагической судьбе Рашьи, я то и дело невольно отвлекался.

Незримое пожатие Анхэ напомнило мне о необходимости собраться.

Меж тем в сводах гудело: — Обвиняемый и прежде имел многочисленные замечания в связи с безалаберным отношением к своим обязанностям. В том числе занесенное на голограмму. Увы! Адекватных мер принято не было. Что и привело к новому, тяжкому проступку. Непостижимым образом оставил он без защиты своего хранимого в момент, когда тому грозила реальнейшая опасность. Содеянное выглядит особенно неприглядным на фоне поведения его коллеги — Анхэ, который, как известно, обеспечивает наблюдение сразу за двумя десятками судеб в разных концах земного шара. И у него, конечно, были основания отвлечься в этот момент от собственной хранимой — жены Игумнова Ксении. Тем более той, казалось, ничто не грозило. Но интуиция, сочетающаяся с истинной ответственностью, подсказала ему о скрытой угрозе. И в нужную минуту он оказался в нужном месте, что позволило спасти ее от гибели при осложненном выкидыше. — А в самом деле, как случилось, что вы оставили своего хранимого? — пытливый и размеренный голос Председателя совета без усилия вклинился в трубный глас обвинителя. — Имеется ли разумное объяснение?

Все взгляды сосредоточились на мне. Я скосился на Анхэ, с безучастным видом погрузившегося в раздумье. Что после этого оставалось? Я уныло вздохнул.

Вздох мой, похоже, сработал против меня, — голос суперконтролера загремел воодушевленно:

— В результате преступной халатности обвиняемого его хранимый Игумнов погиб на 14 лет раньше своего предела и не совершил предначертанное. Налицо тягчайшее нарушение главы семнадцатой, части третьей Поведенческого кодекса, караемое при наличии рецидива низвержением в число смертных!

По залу прокатился гул, — похоже, такого сурового вердикта не ждали.

— Слово в защиту, — прошелестело в воздухе. Анхэ, обращая на себя внимание, подался вперед. — Обвиняемый действительно допустил просчет, — подтвердил он. — Но всего лишь просчет, а не тяжкий проступок. Поскольку у нас были смежные задания, могу подтвердить: погибший задолго до гибели сошел с предначертанного пути. И последние несколько лет его жизни — исключительная заслуга моего коллеги. Я сам неоднократно рекомендовал Анхелю списать поднадзорного в наряд и оставить без защиты. Но он продолжал упорствовать. В данном случае, если и пенять ему за нарушение, то не Поведенческого кодекса, как выдвигается в обвинении, а единственно параграфа 8Е инструкции № 17/347 бис «О порядке списания хранимых, сошедших с предначертанного пути», то есть за нерациональное расходование ангельских ресурсов на заведомо отработанный материал. А санкции данного параграфа не предусматривают столь тяжких последствий для оступившегося.

— Поправка принимается, — согласился Председатель совета. Все-таки Анхэ великий дока по части документооборота. Надо же, уел самого суперконтролера. Я с благодарностью посмотрел на друга, но тот оставался бесстрастен и недоступен эмоциям, — воплощенная объективность.

К общему удивлению, суперконтролер, не споря, молчаливым кивком признал свою неправоту. И я понял, почему он столь легко отступился: в запасе у него имелось куда более тяжкое обвинение, которое незамедлительно было предъявлено. — Сказанное выше — лишь малая, и не основная часть инкриминируемого. Истинное преступление обвиняемого, повлекшее события, могущие привести к осложнениям самым пагубным, и вынудившее собраться Ангельский совет, было совершено далее. Произошла вещь неслыханная, — после смерти Игумнова обвиняемый по халатности сдал отчет о причинах гибели не в архив, как то предписано инструктивным письмом № 856934/n, а… — суперконтролер выдержал интригующую паузу, — в отдел ближнего резерва! Как и следовало ожидать, зал наполнился озабоченным шелестом. — В результате вместо предписываемых методическими рекомендациями ста и более лет выдержки освобожденная душа незамедлительно оказалась реинкарнирована в тело индийской девочки Рашьи! — голос суперконтролера затрепетал от негодования. — Более того, грубое нарушение технологии привело к системному сбою, и память о предыдущей реинкарнации оказалась стертой недостаточно тщательно. Ребенок, которому ныне пять лет, вдруг заговорил на языке прежней жизни. В любой момент он может вспомнить события, предшествовавшие его рождению.

Шелестение в воздухе подтвердило, что сообщение сильно взволновало собравшихся.

Еще бы! Всё, что касается обстоятельств потустороннего существования, от смертного глаза скрывается тщательно. То есть людям дано понять, что загробная жизнь существует. Это дисциплинирует и придает стимул. Но какова она и каким образом воздействует на земное бытие, что скрывается за занавесом, отделяющим жизнь от смерти, — сия загадка остается для смертных непознанной. Именно неразрешимость тайны бытия является одним из столпов, что подпирают веру и не дают человеку сойти с предначертанного пути. К числу священных, особо хранимых таинств относятся и принципы реинкарнации, то есть переселение души из одного тела в другое. На протяжении нескольких жизней происходит своеобразная селекция. Девять жизней как девять урожаев. Одни души совершенствуются и подготавливаются для перехода в ангельский сонм, другие, вырождающиеся, обречены на умерщвление. Технологические сбои, когда смертный вдруг начинал вспоминать события прошлой жизни, встречались и раньше. Всякий раз это вызывало жгучий интерес окружающих, будоражило умы как всё неведомое и непостижимое. Но одно дело, когда кто-то начинает вспоминать события, происходившие столетия назад. Проверить подлинность снизошедших на него откровений не дано ни тому, кто изрек, ни тем, кто услышал. В конце концов событие фиксируется как шрам на теле цивилизации, который потихоньку рубцуется. А с болью затухает и интерес к нему. Иное дело — реинкарнация, произошедшая едва ли не немедленно. Если завтра в делийском институте, куда собираются поместить на обследование Рашью, она начнет вспоминать обстоятельства российской жизни, проверить соответствие её фантазии действительности будет совсем нетрудно. И это не просто приоткроет — распахнет таинство переселения душ. Допустить подобное решительно невозможно. А значит, всё шло к принятию чрезвычайных мер. Что и подтвердил суперконтролер.

— Вследствие преступной халатности обвиняемого нам не оставлено выбора, — тяжко произнес он. Выдержал мучительную паузу. — Я вынужден поставить вопрос о принудительной эфтаназии.

Я, как и все, ждал этого и все-таки вздрогнул. Принудительная эфтаназия есть насильственное умерщвление, когда вместе с телом до срока уничтожается и душа.

Мера эта чрезвычайная, применяемая лишь по приговору Ангельского суда и только в исключительных, грозящих раскрытием таинства, случаях. Приходилось признать, — сейчас была именно такая ситуация.

— Но этого нельзя делать! — донесся до меня чей-то вскрик. По тому, как удивленно посмотрели на меня окружающие, вскрик оказался моим собственным. — Нельзя! — повторил я, несмотря на предупреждающий жест Анхэ. — Умертвить безвинного ребенка — это бесчеловечно. Едва выпалив последнее слово, я понял, что опять сморозил глупость.

— Спохватился! — желчно отреагировал суперконтролер. — Сначала поставил Совет в безвыходное положение. И теперь нас же учит доброте. Так вот, полагаю, для вашей собственной души как раз будет время усовершенствоваться. После низвержения в число смертных. — Возражаю! — бесстрашно встрял Анхэ. (Всё-таки приятно иметь такого надежного друга). — Необходимость принудительной эфтаназии, конечно, бесспорна. Но что касается вины Анхеля, ее еще требуется доказать. Я специально перепроверил. Отчет был сдан с соответствующей пометкой, предусмотренной методическими рекомендациями номер…

Председатель нетерпеливым движением замкнул уста моего заступника. — Мера виновным будет определена, — холодно объявил он. — Сейчас важно решить судьбу Рашьи. Положение выглядит вроде бы безвыходным.

При ударении на «вроде бы» гул в зале сменился ожиданием.

— В самом деле, возникает замкнутый круг, — продолжил Председатель, как бы неспешно рассуждая. — Чтобы сохранить душу в нынешнем теле, необходимо, чтоб сначала она вспомнила полностью своё предыдущее существование. Только после этого возможно стереть память и залатать возникший энергетический прокол! Но как раз позволить девочке вспомнить предыдущую жизнь мы и не можем. То есть до того, как Рашья будет доставлена в Делийский институт, она должна умереть. Так получается?

Он сделал выжидательную паузу. Никто не нарушил ее.

— И это очень жаль, — констатировал Председатель. — С ее смертью иссохнет плодороднейшая, почти созревшая ветвь. Оборвется одна из позитивных энергетических нитей меж сферами. Ведь именно Рашье была уготована особая миссия, — пробиться из низов социальной лестницы, стать выдающейся индийской поэтессой, человеком, который разрушит кастовые границы, непоколебимые много столетий, гордостью собственной страны. Да, горько!

Я задрожал. Мысль о том, что жизнь малютки будет сейчас грубо оборвана, казалась невыносимой. С мольбой обратил я взор на Председателя.

— Говори, — дозволил он.

— Существует способ спасти девочку! — дерзко заявил я. Ощутил холод Совета, но остановиться уже не смог. — Надо на время изъять ребенка из теперешней среды обитания в Индии и переместить в Россию, в прежние условия. Чтоб Рашья встретилась с теми, кого знала в образе Павла Игумнова. Возможно, это встряхнет девочку и восстановит ей память о прошлом. Если это произойдет, мы сможем сделать то, чего не можем сейчас, — тут же стереть восстановленную память. После чего ребенок начисто забудет о прежнем существовании, обновленным вернется в нынешнюю жизнь и выполнит предначертанную ему миссию. В зале установилось молчание, показавшееся мне отчужденным.

— Ведь умертвить никогда не поздно, правда? — пролепетал я, уже без всякой надежды.

Мольба моя оказалась услышана.

— Любопытно! — оценил Председатель. — И ты, очевидно, готов взять на себя на это время функцию ее ангела-хранителя? — Готов. — Рискнуть своей будущностью? Ведь шансов на успех мало. А в случае неудачи виновный будет наказан строжайше. Тогда нам в самом деле придется низвергнуть тебя в число смертных и обречь на столетние круги жизни.

— Конечно же! — выкрикнул я, боясь, что он передумает.

— Вот даже как! — констатировал Председатель, несколько, как показалось, озадаченно. — Что ж. Мы отправим девочку в эту… — он воздел очи горе, сверяясь с письменами в сферах, — Калугу. На неделю. Это предельный срок, что мы можем определить без утверждения Высшего судии. И ты отправишься с ней.

Не сдержавшись, я зааплодировал, чем вызвал укоризненные взгляды.

— Но не как ангел— хранитель, — сбил мой восторг Председатель. — Ангел-хранитель на этот период ей не положен категорически. Перебрасывая душу в прошлую жизнь, мы и без того идем на неслыханные нарушения. Отправишься в смертном теле. И в этом качестве будешь находиться подле нее до полного завершения эксперимента. Оберегать девочку имеешь право лишь способами, доступными обычному смертному. — Но это невозможно! — вскрикнул я. — Игумнов был убит. Если ребенок вдруг вспомнит обстоятельства его смерти в присутствии убийц, то — это же детский ум — он тут же выдаст себя и станет мишенью. По сути его могут убить заново, и земных способов защитить может оказаться слишком мало!

— Довольно! — услышал я негодующее. — Совет и так соглашается на риск больший, чем когда бы то ни было. Если ребенок погибнет, стало быть, такова будет воля Высшего судии. Запомни! Категорически запрещается использовать особые возможности. Категорически! — прогремел Председатель, уловив в моем колебании несогласие. — Под страхом низвержения в земную жизнь! Решение принято! — прозвучало, фиксируя сказанное, громогласное эхо.

Тотчас атмосфера разрядилась, — члены суда и приглашенные покинули Зал совета.

— Ну, и зачем тебе это было надо? — послышался недовольный голос Анхэ. — Ведь, считай, отмазал тебя. А теперь сам заново вляпался в мутную историю.

— Мне может понадобиться твоя помощь, — я думал о своем. — Слышал ведь, что не смогу использовать особые возможности. И если случится непредвиденное…Ты же все равно будешь возле Ксюши. Присмотри и за Рашьей.

— Даже не надейся, — Анхэ сделался холоден. — Отныне полагайся только на себя. Быть низвергнутым вместе с тобой желания не испытываю. Что ж, это было справедливо. — Тогда хотя бы помоги сейчас, — попросил я. — Помнишь, Игумнов действительно получил у Голутвина акции «Бритиш петролеум». Но куда он их дел, я не знаю. Меня не было рядом. В тот день ты как раз попросил подстраховать тебя на Сахалине и на это время взял моего подопечного под свой присмотр. Когда я вернулся, акций у него уже не было. Я должен знать, где они. Хотя бы на благо твоей хранимой.

— Ничего ты не должен, — буркнул Анхэ. — Делай свое дело. А моя поднадзорная — не твоя забота. Уж как-нибудь добредет до предначертанного конца.

— Но это важно и для выполнения основного задания, — заупрямился я. — Согласись, через акции у меня больше шансов выйти на убийство и вернуть Рашье память. Моя настойчивость смутила Анхэ.

— Я не знаю, что происходило с твоим подопечным в те дни, — неохотно признался он. — Понимаешь, после твоего отбытия возникла внезапная проблема с одним поднадзорным в Кот д, Ивуар. Совершенно внезапная. Пришлось всё бросать…

Я похолодел:

— Но ты бы мог вернуть меня.

Анхэ смолчал. Я понял почему, — не вернул, дабы не оставить без защиты собственного хранимого на Сахалине.

— Что ж получается? — я чувствовал себя совершенно обескураженным. — Выходит, мы ничего не знаем. Ни кто убивал. Ни куда исчезли акции. Нечего сказать, хороши хранители. Я решительно подобрался:

— Мне придется обратиться в Совет с просьбой восстановить происшедшее на голограмме.

— Вот как? — желчно хмыкнул Анхэ. — И что с нами обоими будет, когда узнают о несанкционированных подменах, а главное — что поднадзорный оставался без охраны?

Что будет со мной, мне уже объявили. Речь шла о том, что станется с Анхэ. Скорее всего, прервется блестящая карьера моего друга. А друзей, как известно, не губят. — Что ж мне теперь делать-то? — пролепетал я.

— Да что и предначертано, — преувеличенно бодро отреагировал он. — Ты ж интуитивный. Проведешь на месте расследование. Всё восстановишь. А девчонку, чтоб чего ни случилось, держи всегда при себе. У тебя всё получится.

Я хотел возразить, но Анхэ поспешно опечатал мои уста и растворился по своим бесчисленным делам.

Эпизод 4. Апрель 2008 года. Калуга

Как всегда, Ксюша долго ворочалась в постели. Надо было заставить себя заснуть, — в семь утра вставать на работу. Казалось, чего проще, — вечером, заканчивая смену, она едва держалась на ногах и мечтала об одном, — добраться до своей комнатенки, наскоро перекусить и погрузиться в сладкий, освежающий сон. Всё так и происходило, как мечталось, до того момента, когда голова тяжело опускалась на подушку, — зловредный сон тут же уносился во всю прыть. Не успокаивал даже Пират, по обыкновению свернувшийся под боком. Одряхлевший, но не ставший хоть немного покладистей. Он снисходительно позволял себя кормить. Но попытки приласкать пресекал злобным урчанием. Ксюша лежала с закрытыми глазами, уговаривая себя заснуть, и слушая, как безостановочно капает из старого будильника время. Секунда за секундой, час за часом, год за годом.

Со времени гибели Павла накапало аж шесть лет. Безрадостных и безысходных. Потеряв всё, она впала в нервную депрессию. Тяжело вылечивалась. Да так до конца и не вылечилась. Правда, непроизвольное подергивание головы прекратилось. Но то и дело просыпалась среди ночи от того, что затекала рука или нога. Затекала настолько, что переставала ощущаться частью тела. Со страхом хваталась она за отказавшуюся повиноваться конечность, беспорядочно мяла, колотила ею, будто поленом, о спинку кровати, со страхом дожидаясь, когда кровь вернется в жилы. И боясь, что однажды не вернется.

Может, из-за этого страха и сон убегал. А может, от того, что так и не свыклась ночевать по чужим углам. За эти годы трижды меняла съемное жильё. Сначала однокомнатная квартирка в хрущевской пятиэтажке, потом комната в трехкомнатной квартире. Но и оттуда съехала. Цены на жилье беспрестанно росли, стремительно обгоняя убогую зарплату продавщицы парфюмерного отдела. А ведь надо было еще питаться, что-то откладывать на шмотки.

Пришлось перебраться в десятиметровую угловую халупу в двухэтажном деревянном доме в Заречье. Весь многокомнатный дом был заполнен жильцами. Стремясь извлечь побольше выгоды, прижимистая хозяйка сдавала его по частям. Она даже ухитрялась найти арендаторов в проходную комнатенку, через которую Ксюша пробиралась в санузел. Правда, недавно комнатка, слава Богу, освободилась. Но наверняка ненадолго.

Прежняя, обеспеченная, полная грандиозных планов Ксюшина жизнь ушла в никуда. Теперь планы ее строились от зарплаты до зарплаты.

Как-то вдруг улетучились из жизни старые приятельницы. Да и самой Ксюше неловко стало видеться с теми, кто помнил ее в дни преуспевания. Оказавшись случайно возле знакомого фитнес-центра или косметического салона, Ксюша опускала голову и торопилась проскользнуть неузнанной. Растворились где-то и друзья Павла, клявшиеся не оставить ее вниманием. Правда, поначалу и впрямь пытались помочь. Мазин и Сапега дважды навещали Ксюшу в больнице и передавали небольшие суммы денег. Обещали даже приискать дешевую квартирку, но тут у самих случился облом. «Вектра», стремясь компенсировать потери, возникшие в связи с погашением чужого кредита, вслед за имуществом Игумнова, не церемонясь, обобрала и его незадачливых компаньонов. С тех пор ни тот, ни другой не появлялись. О Мазине Ксюша случайно узнала, что он перенес тяжелый инсульт с лоботомией, после которой передвигается с трудом и на улицу не выходит.

Сапеге повезло чуть больше. Оленька во всей этой истории проявила себя на удивление благородно, — вышла-таки за обедневшего Женю замуж. А дальше, если верить недобрым языкам, осуществилась ее мечта. На отдыхе в Сардинии познакомилась с одним из боссов всемирно известной компании «Пармалат». Вернулась на джипе и с назначением для мужа — директором филиала «Пармалат» в Калужском регионе. Вот только менеджером Женя оказался неудачливым, — первая же проверка выявила грубые финансовые нарушения, после чего Сапегу уволили. Нажить богатство он так и не успел. Но проблемы мужа не сказались на благосостоянии жены. Пять-шесть раз в год Оленька летала в Италию и возвращалась с деньгами и ворохом дорогих шмоток, которые Сапега развозил по элитным бутикам. Впрочем, узнавала это Ксюша от общих знакомых. После гибели Павла Оленька запропала. А навязываться самолюбивой Ксюше не хотелось. Столкнулись они случайно после пятилетнего перерыва. Оленька забежала в Торговый центр купить что-то из парфюмерии. Ксюша как раз отлучилась в подсобку. И почти сразу из зала донесся знакомый пронзительный, раздраженный голосок:

— Есть здесь кто-нибудь? Эй, где вы там, барышни-крестьянки! Кончайте груши околачивать. Живо ко мне! А то придется вашему начальству втык сделать. Если бы рядом находилась старший продавец Татьяна, Ксюша попросила бы ее обслужить клиентку. Увы! Татьяна уехала за товаром.

Хмурая Ксюша вышла в зал. Оленька, такая же холеная, как прежде, в белой песцовой шубке, с капризно поджатыми губками, нетерпеливо постукивала ноготками по стеклу прилавка. При виде старой подруги слегка смешалась.

— Ксюха! Ты? Здесь?!

Наметанным глазом пригляделась. Оттопырила губку:

— Ну, надо же как тебя!

Тут же, на одном дыхании, протараторила, что работает заместителем директора нового торгового центра «Рио». Один из поклонников пристроил. Сапега, правда, вздумал ревновать. Но она этому альфонсу уже объявила, что если за год не разбогатеет, она его вообще бросит. Кому нужен мужчина без жалкого миллиона? И чего стоит женщина, не умеющая такого мужчину найти. Оленька, не скрываясь, прошлась насмешливым взглядом по подруге-неудачнице.

После этого общаться с ней Ксюше расхотелось совершенно. И от предложения зайти в гости («Жека будет рад») она уклонилась.

Да Оленька особо и не настаивала. Через пару минут заторопилась, прозрачно намекнув, что опаздывает на очередной пасьянс. Кажется, она совершенно не изменилась.

А вот личная жизнь самой Ксюши по существу иссякла. Правда, подружки-продавщицы несколько раз пробовали знакомить ее с парнями. Но знакомства эти, как правило, обрывались на первой встрече. Редкие же случаи физической близости заканчивались неизменным разочарованием, в котором, возможно, повинна была она сама, — не ощущала в себе сил не то что для любви, но и для увлечения. К тому же она давно была не такой хорошенькой, как прежде. После пережитых потрясений на чистом когда-то лице горной грядой проступили угри и прыщи, которые приходилось тщательно замазывать по утрам. Впрочем, на расстоянии, да еще под слоем косметики, это пока не было заметно. И мужчины, особенно в подпитии, — а почему-то к парфюмерному отделу они шли чаще всего именно в таком состоянии, — считали своим долгом похорохориться перед смазливой продавщицей. Ксюше пришлось овладеть искусством тактично избавляться от домогательств ухажеров, ухитряясь при этом польстить их самолюбию. Так что, погусарив, почти все они что-то да покупали.

Как раз сегодня, в конце дня, к отделу подошел ладный, лет тридцати мужчина с волнистыми ржаными волосами, пронзительно голубющими глазами и нежным румянцем на мальчишески застенчивом лице.

— Чем интересуетесь? — дежурно отреагировала Ксюша, чтобы не выдать интереса, который невольно вызвал в ней незнакомец.

— Вообще-то вами, — ответил он, отчего-то волнуясь. Удивительно — но пошлая эта фраза в его устах не выглядела привычным, забубенным хамством.

Тем не менее Ксюша, измотавшаяся за день, сочла нужным обидеться.

— Меня нет в прейскуранте, — намеренно резко отреагировала она. И сама удивилась, как вдруг засмущался он. Румянец на щеках заалел, большие ресницы захлопали.

— Я что-то не то сказал? Обидел?

— Ничего. Я привыкла. Профессия, знаете ли, предполагает, — хмуро извинила Ксюша. — Покупать будете? Для жены или для девушки.

— Для девушки! — обрадовался он. — Помогите что-нибудь выбрать.

— Что значит «что-нибудь»? — Ксюша продолжала для виду сердиться, хотя в своем смущении он сделался очень милым. — У нас широкий ассортимент. Всё зависит от «бабок».

— Бабок? — он наморщил лоб, словно ожидая подсказки. Ксюша нахмурилась, — чего не терпела в мужиках, так это позерства. Она намекающе потерла пальцы. — Ах, это! — он обрадованно полез в карман и вытащил тугую пачку тысячерублевых купюр. — Хватит?

— А можно не выпендриваться?! — на этот раз Ксюша рассердилась не поддельно. Она повернулась в сторону подсобки, из которой как раз выглянула и приглядывалась к происходящему старший продавец. — Видала, Таньк? Еще один юморист на нашу голову. Странный незнакомец быстро захлопал ресницами, очевидно, соображая, чем вызвана вспышка гнева.

Татьяна подошла поближе, стрельнула глазами на купюры.

— Этого хватит, чтоб полотдела скупить, — хмыкнула она. — Вот, к примеру. Она поставила на прилавок флакончик «Gucci ENVY», осторожно вытянула из пачки две тысячерублевки, отсчитала небогатую сдачу:

— Недешево, конечно. Зато не фуфло. Любая девушка будет рада.

— Правда? — покупатель пододвинул флакончик Ксюше. — Радуйтесь, пожалуйста.

— Да вы!.. — Ксюша задохнулась. То ли и впрямь в гневе. А больше потому, что чувствовала на себе испытующий взгляд Татьяны. — Я уже сказала, что не продаюсь. Словом… — она облизнула губы. — Спасибо за покупку.

— Я все-таки что-то не так сделал, — уныло догадался мужчина. — Но я не хотел обидеть. Наоборот. Думал подождать вас. Проводить до дому.

— А то без вас некому, — огрызнулась вошедшая в раж Ксюша.

Незадачливый ловелас потерянно кивнул, неохотно отошел к лестнице и, всё еще колеблясь, скрылся из виду. Оставив духи на прилавке.

— Еще одно забуревшее быдло, — неуверенно залепила вслед Ксюша. В ожидании поддержки скосилась на Татьяну.

Но та, всегда жестко пресекающая флирт сотрудниц с покупателями, на сей раз отчего-то улыбалась: — Ну, нет. Что угодно, только не быдло. Странный, правда, немного. Но… Ты видела, какие у него бездонные глазищи? Байкал — не меньше!

Замужняя мать троих детей грустно вздохнула. И после паузы убежденно добавила:

— Дура ты, Ксюха!

Ксюша молча согласилась. Она и сама жалела о неуместной грубости и пыталась понять ее причины. В сущности за всё время незнакомец не сказал ничего оскорбительного. Даже позерство с деньгами выглядело вполне невинным. Но, едва появился он у прилавка, где-то по краю сознания Ксюши принялось скрести странное ощущение, будто с этим человеком она встречалась раньше. Была убеждена, что нет, — не запомнить такого яркого, необычного мужчину было бы невозможно. И все-таки — да, встречалась! Ксюшей овладело беспокойство. Сейчас, в постели, она с томлением принялась вспоминать робкие глаза, виновато хлопающие ресницы. И — странное дело — через несколько секунд внутри ее разлилось приятное тепло, и она заснула глубоким освежающим сном.

В темноте Ксюша вдруг вскочила с постели, — показалось, капает с потолка. Но нет, — то размеренно и без выражения тявкала под окном дворовая собака. Ксюша глянула на светящийся циферблат будильника и раздосадованно потянулась, — пора было вставать.

Неохотно выбралась из-под теплого одеяла. Отдернула штору. Мимо оконца вверх вспорхнули «вертолетики» — стаей. Будто разом кто-то спугнул. Хилая зима 2008 года в середине апреля вдруг взбрыкнула. По запорошенным улицам бродил, поднимая поземку, пронизывающий ветер. Комната выходила на северную сторону, и в огромное щелястое окно постоянно задувало. Даже раскрасневшийся калорифер, что Ксюша купила втайне от хозяйки, едва поднимал температуру до пятнадцати градусов.

Зябко поежившись, Ксюша поспешно накинула байковый халат.

Ею овладело уныние, — предстоял очередной безрадостный день. Но в следующую минуту она вспомнила о незнакомце. И расцвела, отчего-то уверенная, что сегодня он появится вновь. И на этот раз она его не оттолкнет.

Весь день Ксюша порхала за прилавком, чем дальше, тем с большим беспокойством поглядывая на лестницу. Увы! Он так и не появился. Что говорить, вчера она здорово постаралась произвести впечатление. В первый раз за столько лет на горизонте появилось что-то стоящее, и — сама оттолкнула. Она так ушла в переживания, что даже беспричинно огрызнулась на Татьяну. — Что? Не пришел? — догадалась та.

— Да мне-то по барабану! — выпалила Ксюша и смутилась, поняв, что невольно выдала тайные мысли.

— Я бы расстроилась, — призналась Татьяна.

«А уж я-то как!» Права, права Татьяна. Дура и есть. Да еще превратившаяся в мегеру.

В семь вечера, совершенно опустошенная, она вышла из Торгового центра. В сумке лежал флакончик духов — единственная память о незнакомце.

Он ждал напротив выхода, переступая озябшими ногами в легких, не по сезону туфлях, глубоко погрузив нос в букетик мимозы.

Ксюшино сердечко вспорхнуло и заколотилось. Боясь выказать радость, она наморщила лоб. — Никак вспомнили о забытых духах? — Каких духах? — недоуменно повторил он. — Я вас ждал. Холодно только, — с детским удивлением незнакомец дотронулся до уха. — Не удивительно, — Ксюша глянула на тоненькие туфли. — Что, не терпится попасть на тот свет?

— Почему? У меня еще неделя срока, — отчего-то испугался он.

— Шуточки же у вас, — Ксюша покачала головой. — Но вообще-то, если в летних туфельках по снегу, так и недели не протянешь. Вы зиму в чем отходили?

— Вообще не ходил, — наткнувшись на непонимающий взгляд, незнакомец спохватился. — В смысле зимой меня здесь не было. Его неприкрытая робость помогла Ксюше обрести прежнюю, снисходительную интонацию.

— Тебя как зовут-то? — Анхель.

— Как? — она поразилась. И диковинному имени. И тому, что необычное имя в самом деле идеально шло ему. — Болгарин, что ли? — Могу и болгарином.

Ксюша нахмурилась.

— Вот что, Анхель. Я понимаю, ты хочешь мне понравиться. Но передо мной каждый день столько остряков-самоучек проходит, что уже аллергия. Поэтому давай договоримся: если острить не умеешь, то и не пытайся. Будь собой. Лады?

— Лады, — согласился он безропотно. Вновь прильнул лицом к цветам. — И скажи на милость, что ты там всё вынюхиваешь? Анхель поспешно протянул букетик Ксюше:

— Это мимоза, правда?

— А что же еще?

— Какой чудный запах. Густейший.

— Обычный. Кстати, ты руки испачкал. Очисти.

— Как?

— Снегом!

— Снегом? — Анхель боязливо погрузил ладони в колючий сугроб, но тут же выдернул и принялся разглядывать пальцы.

— Что теперь? — съязвила Ксюша. — Холодный. И колется, — с совершенно детским удивлением он продемонстрировал ей покрасневшие фаланги. — Эка невидаль. Ты что, в своей Болгарии снега не видал? — фыркнула Ксюша, начиная раздражаться от этой неуместной восторженности. — Видел, конечно. Только не на ощупь.

Она лишь головой повела. Кажется, начиная привыкать к его чудачествам. Угадав в ней раздражение, Анхель поймал ее ладошку, озабоченно заглянул сверху вниз: — Тебе очень плохо?

— Мне?! Вот еще! — Ксюша надменно хохотнула. Что-то запершило в горле. — Да! Представь себе, мне плохо, — ненавидя себя за слабость, призналась она. — Мне безобразно плохо. Уже давно. Только никому не говорю.

— Так выговорись. Будет легче, — участливо предложил Анхель.

— Размечтался. Еще один утешитель на мою голову, — взбрыкнула Ксюшина гордость — в последнем усилии. Но, заглянув в сострадающие, тоскующие от ее боли глазищи, Ксюша поняла, что поток чувств, зажатых в кулак обид и ночных рыданий вот-вот хлынет наружу. Так было, когда она переболела гайморитом. Боясь врачей, долго мучилась, терпела. Наконец решилась. И после непереносимой, сверлящей боли вдруг прорвало, и скопившаяся слизь полилась в подставленный тазик.

— Что ж! Считай, сам нарвался, — для очистки совести пробормотала она. Следующие полтора часа Ксюша шла по вечерней Калуге, заботливо поддерживаемая под локоток, и говорила без передыху. О любви к Павлу, которого встретила восемнадцатилетней девочкой и, как умела, оберегала от несчастья. Обо всём, что случилось с Павлом и его друзьями, — как она это понимала. О его измене и своей боли. О его гибели. И главное — об отчаянной, старящей безысходности последних лет, когда не живешь, а доживаешь.

Говорила, боясь сбиться. Захлебываясь от избытка того, о чем хотелось рассказать, и оттого сбиваясь. Не умея точно выразить свои ощущения и сердясь на себя за это. То и дело она косилась на внимающего ей спутника и не могла избавиться от болезненного ощущения, будто то заветное, чем она делится, во всяком случае о себе и Павле, откуда-то знакомо ему. И все-таки это ему интересно. Больше того, исходящая из нее боль будто впитывалась им.

Наконец, она замолчала, с радостным изумлением ощущая в себе звонкую опустошенность. Прежняя жизнь, которой она все эти годы невольно продолжала жить, и которая не пускала ее в новую, нынешнюю, ушла в воспоминания. Гной вытек. Она словно сдала собственное мучение на хранение другому.

— Вот видишь, просил поделиться. И — схлопотал, — с благодарностью пробормотала Ксюша. Она огляделась и обнаружила себя стоящей подле своего пристанища в глуши Заречья.

— Как мы здесь оказались? — поразилась Ксюша.

— Мы шли. — Но почему здесь? — Ты привела.

— Я тебя никуда не вела! — к ней разом вернулась прежняя подозрительность, еще более усилившаяся при воспоминании о том, с какой легкостью она безоглядно, до неприличия раскрылась совершенно чужому человеку. Кровь бросилась в лицо. — Как ты узнал мой адрес? Только не юли. Выследил?

— Да, — сокрушенно признался он.

Губы Ксюши побелели в недобром предчувствии. Время от времени то в магазине, то возле очередного Ксюшиного прибежища объявлялись мальчики Голутвина, присматривались, прислушивались. Явно вынюхивали, не разбогатела ли внезапно бедная вдова. Увы им!

— Значит, следил за мной? Тебя подослали, да? Я-то, хороша дура. Раззюзилась тут. Как же! Состарадатель объявился. А это всего-навсего очередной голутвинский ублюдок! Никак не успокоитесь? Всё ищете пропажу? Шесть лет прошло, и всё ищете. Да неужто, если б хоть что-то осталось, я б в этой дыре кандыбалась? Неужто?!.. Уж убейте разом, что ли? — Ксюшенька! Что ты? Как подумала? — сбивчиво залепетал Анхель. — Я наоборот…Друг Павла. — Кто?! — поразилась Ксюша. Всех друзей покойного мужа она знала наперечет.

— Только не местный. Из Туапсе, — поспешно поправился он. — Знаю его с рождения. — С рождения? Вы знакомы с рождения?!

— Во всяком случае я с ним.

Ксюша зло расхохоталась:

— Ты в зеркало на себя глянь, прежде чем впаривать. С рождения он! Да Павлу сейчас за сорок было бы. А тебе хоть тридцатка-то исполнилась?

Анхель согласно кивнул:

— Да, недоработка. Чересчур моложаво получилось. Но я ведь и впрямь старше его.

Он начал быстро, стремясь сбить в ней волну неприязни, рассказывать о детстве Павла, о том, что последние годы тот несколько раз приезжал на родину. Что рассказывал, будто собирается отступиться от завода, если уж никому не надо, бросить всё и вместе с женой и ребенком вернуться к морю. Даже подыскивал жильё. С этим он уехал в последний раз.

Ксюша слушала, наполняясь гнетущим беспокойством. Всё, что слышала она от Анхеля, походило на правду. Даже даты поездок в Туапсе совпадали один к одному. Он приводил такие факты, о которых никто, кроме Павла и ее самой, знать не мог. Стало быть, в этой части он не лгал. Но Павел, тосковавший по морю, часто рассказывал ей о своем детстве в Туапсе. Вспоминал тех, с кем рос. Горевал, что у большинства из них жизнь не сложилась. Надеялся, вернувшись, многим помочь. Со слов мужа, она знала наперечет всех его туапсинских приятелей. Даже если допустить, что скрытность Павла простиралась гораздо дальше, чем она предполагала (умел же, стервец, скрыть любовницу), но допустить, что все это время он тщательно избегал упоминания о ближайшем из друзей, она была не в силах.

Но еще больше её настораживала мысль, что гордый, до бешенства самолюбивый Павел мог быть с кем-то слабым и откровенно рассказывать о собственных страхах, о готовности сдаться. (как сам говорил — «плакаться», «растекаться соплями»). Это был бы уже другой, надломленный человек. А Павел так и ушел не согнувшимся.

И поверить, что муж мог запросто открыть душу кому-то третьему, — это уже был бы не Павел. Но и не поверить было невозможно.

— Он сам тебе об этом рассказал? — бессмысленно переспросила Ксюша. — Можно сказать, — сам.

Ксюшу затрясло от внутреннего озноба:

— Я, пожалуй, пойду. На сегодня как-то многовато всего обрушилось.

Анхель, опережая, открыл перед ней калитку и шагнул следом.

— Мне сюда же.

— Что-о?!

Он заискивающе улыбнулся:

— Понимаешь. Я тоже здесь снял…Комнату на неделю. Утром и снял. Там такая проходная есть на втором этаже.

— Меня это всё уже достало. Говори наконец! — Ксюша почувствовала приближение истерики.

Почувствовал и Анхель. Он заторопился:

— Павел звонил мне за два дня до гибели. Просил, если что случится, о тебе позаботиться.

— Значит, по поручению Павла, — Ксюша почувствовала жуткое разочарование. — Долгонько ж ты добирался.

— Так получилось, — плечи Анхеля в сознании справедливости упрека ссутулились. — Далеко отлучался. — Да уж видно, что не близко, — Ксюша скрипнула зубками. — Ладно, радетель. Пойдем, раз уж соседи.

Вечерний дом дышал гулом голосов, из дверных щелей просачивались голубые лучи телеэкранов. На общей кухне еще позвякивали ложки о кастрюли, тянуло запахом жарящейся на сале картошки.

По поскрипывающей лестнице они поднялись на второй этаж. Ксюша первой открыла дверь в проходную комнату и — застыла на пороге.

На старом продавленном диване пятилетняя цыганочка игралась с Пиратом. Да собственно не игралась. Скорее позволяла играться коту. А вот с тем и впрямь творилось невиданное. Недоступный чужой ласке, презирающий всех и вся, кроме погибшего хозяина, Пират носился вокруг девчушки двухмесячным котенком, то и дело запрыгивая на неё и норовя, будто щенок, лизнуть в лицо.

При виде незнакомой женщины девочка отчего-то просияла. Теплые бархатные глазенки распахнулись навстречу.

— Ксюха-рассюха! — тоненьким голоском выкрикнула она. Попыталась сползти с дивана, но разыгравшийся кот вновь прыгнул сверху, едва не повалив на спину.

— Фу, Пират! — девочка недовольно оттолкнула кота. — Достал своей телячьей нежностью! Ведешь себя поди знай как, хохотульный котяра!

Ксюша с помертвелым лицом сползла по косяку.

Всполошившийся Анхель едва успел подхватить ее под руки.

Проснулась Ксюша в полной темноте в своей кровати. Прямо в платье поверх одеяла. Прикрытая чужим пледом. Едва пробудившись, почувствовала, что левая рука совершенно онемела, и вскрикнула от страха. Из соседней комнаты донесся шелест тапок, и через несколько секунд над ней склонилось участливое лицо Анхеля.

— Рука вот. Затерпла, — пожаловалась она.

— Сейчас, сейчас, — он осторожно принял ее руку, огладил и — будто перекрытый кран повернул. Кровь хлынула по венам. Ксюше даже показалось, будто она слышит хлюпанье разливающегося потока.

— Лучше? — озабоченно спросил Анхель.

Ксюша благодарно кивнула. Дотянувшись до бра, включила свет, со злорадством рассчитывая увидеть его в нижнем белье, — времени одеться не было. Но, к тайному ее разочарованию, на Анхеле оказалась шелковая, расшитая драконами пижама. Мужчин, спящих в пижамах, Ксюша видела доселе лишь в западных фильмах. Она хотела съехидничать. Но в следующее мгновение вспомнила то, что предшествовало обмороку: неведомо откуда взявшийся ребенок, слово в слово воспроизведший излюбленную фразу и даже интонацию ее покойного мужа. Липкий страх вполз в Ксюшу. К затылку из глубин мозга двинулась боль.

— Кто она? — прошептала Ксюша.

— Рашья. Ей пять лет, — невнятно объяснился Анхель. — Цыганка? — Почему? Индианка. Моя племянница. У меня сестра замужем за индийцем. Привезла погостить. Не с кем было оставить. Хотела увидеть русскую зиму. Так что вот…

— Но откуда?!..

— Да, да. Это фраза Павла, — опередил Анхель. — Я ей много рассказывал о вас. Повторял. Как видишь, усвоила. Очень впечатлительный и возбудимый ребенок. Вдруг вспоминает вещи, о которых вроде бы и знать не должна. Да еще с красочными подробностями. Её даже хотят положить на обследование. А я подумал, может быть, здесь, в другом климате, все видения исчезнут. Девочка-то из-за них мучается. Пугается по ночам.

Ксюша не поверила. Она уже подметила, что всякий раз, когда он говорит что-то недостоверное, то отводит взгляд и переходит на конфузливое бормотание, словно торопится проговорить заранее заготовленный текст.

Но уличать во лжи его сейчас, среди ночи, не было сил. Хотелось одного — избавиться от наползшей, мучительной боли, что скоро охватит голову обручем и примется сдавливать-сдавливать, пока не сделается невыносимой. Вот в этом как раз можно было не сомневаться. Она бессильно простонала, готовясь к очередной бессонной ночи.

И вдруг ощутила легкое прикосновение, разом отогнавшее проклятущую боль.

До жути знакомое прикосновение. Будто перышко скользнуло по затылку.

Ксюша резко обернулась, как делала прежде. Но прежде она всегда утыкалась в пустоту. Теперь же наткнулась на глаза, полные сострадания. Анхель, не успев спрятаться от ее требовательного, ищущего взгляда, смешался, будто поняв, что именно искала она в эту секунду. Он всё о ней знал. В горле Ксюши пересохло. — Кто же ты? — бессильно пробормотала она.

— Друг, — успокоил он. — Просто друг. Ты спи. Освободись от всего тягостного. Завтра выходной. Покажешь нам с Рашьей город. Пообедаем где-нибудь в кафе. Рашья, например, никогда не пробовала мороженого.

— Тогда в «Сказке», — Ксюшу охватила непреодолимая сонливость. — Там есть чудный фисташковый «Баскин Робинс».

Уже засыпая, она ухватила мужскую ладонь и подсунула под щеку.

Ксюша спала, ровно и глубоко дыша. А он до утра сидел подле, на краю кровати, боясь пошевелиться, чтобы не потревожить благодатный сон. И с наслаждением шмыгал носом. Анхель уже начал привыкать к сладкому дурману запахов. Но этот, запах женского тела, смешанный с легким ароматом духов, нельзя было сравнить ни с чем другим. Он тихонько пригнулся и дотронулся губами до потного лба с прилипшим завитком. «Кто же ты»? — вспоминал Анхель Ксюшин вопрос и горько хмурился. Можно подумать, он мог ей об этом рассказать.

Робкий солнечный зайчик с трудом прорвался сквозь затушеванное зимней накипью окно и коснулся спящей. Еще не вполне пробудившись, Ксюша счастливо улыбнулась. Впервые за много лет она чувствовала себя расслабленной и отдохнувшей.

Возле подушки послышался шорох. Когда она засыпала, рядом был Анхель. Неужели так и просидел всю ночь?

Она слегка приоткрыла веки, готовая благодарно улыбнуться своему охраннику. Но вместо этого увидела блестящие глазенки склонившейся Рашьи.

— Она проснулась, проснулась! — заливисто закричала девчушка. Из проходной комнаты послышались скользящие шаги Анхеля.

— Пойдем, Рашья! Она еще спит.

— Но она проснулась. Я видела! Ты говорил, что как только Ксюша проснется, мы пойдем есть мороженое. Ты же сам говорил!

Ксюша открыла глаза, растроганная этим бесцеремонным «Ксюша». Ласково потрепала малышку по жгучим вихрам:

— Раз Анхель говорил, значит, так и будет. Сейчас встану, позавтракаем и — пойдем. А кстати, ты зубки почистила?

Это оказался первый по-настоящему весенний день — солнечный, прозрачный, овеваемый теплым ветерком. Как же чудесно себя чувствовала Ксюша! Рашья, с которой они моментально сдружились, поначалу не выпускала ее руку и все время щебетала, беспрерывно переходя с русского на неведомый, как объяснил Анхель, хинди. Но Ксюшу эти переходы не задевали. Она просто внимала музыке детского голоска. Потому что, даже говоря по-русски, девочка так быстро тараторила, что без помощи Анхеля разобрать ее сбивчивую речь было едва возможно. Зато Анхель понимал ее без всякого усилия. С первых же минут бросилось в глаза, насколько дополняют эти двое друг друга. Анхель радовался тому же, чему Рашья, восхищался очевидными и приевшимися для любого взрослого человека вещами: слежалыми сугробами, бегущими ручейками, жухлыми клочками проступившей травы. Сначала Ксюша умилялась, полагая, что он ловко подыгрывает малышке, которая от восторга то и дело попискивала. А потом увидела, что в восхищении Анхеля не было ничего наносного. Он вел себя с непосредственностью человека, и в самом деле никогда не лепившего снежки, не знавшего запаха костров из прелых листьев.

Казалось, он не ведал и вкуса пищи. В «Сказке», когда подали овощные салаты, Анхель с беспокойством вертел в руках листик сельдерея, тщательно обнюхивал и лишь затем опускал в рот, прежде быстро касаясь языком, будто боясь обжечься. А после смаковал, восхищенно покачивая головой.

Рашья, уплетавшая тут же мороженое в вазочке, глядя на дядю, громко смеялась, побуждая к беспричинному смеху и Ксюшу. От их смеха Анхель смущался, краснел:

— Так ведь вкусно же!

Потом она повела их в городской сад. Как раз после зимы запустили карусель. Оба захотели прокатиться. И едва не передрались за право вскарабкаться на единственного жирафа. В конце концов примирились на двух тиграх.

Проносясь мимо поджидающей Ксюши, большой и малая, не сговариваясь, отпускали поручни и пугали её, отчаянно размахивая руками.

Ничего слаще этого быть не могло. Ксюша понимала, конечно, что это не ее дочь и не ее муж. Просто чужие, случайные люди. Но представляла, будто гуляет с мужем и дочерью. Даже, войдя в роль, отчитала Анхеля, когда по его недосмотру Рашью окатило грязью из-под колес пролетевшего джипа.

Пришлось зайти отмываться в туалет торгового центра «Рио». Ксюша, помнившая, что здесь работает Оленька, спешила вернуться на улицу. Но глазенки Рашьи при виде наполненного людьми многоэтажного здания из тонированного стекла восхищенно расширились. — Ну, пожалуйста, давайте здесь погуляем. Хоть на минуточку-разминуточку, — она умоляюще, подражая актрисам Болливуда, сложила ручонки. — Ведь расскажу — не поверят.

Ксюша смирилась.

И, конечно, едва ли не сразу, поднявшись на эскалаторе, наткнулись на Оленьку. Та стояла в проеме второго этажа возле распахнутого кабинета и, неприязненно поджав губки, с аппетитом отчитывала пожилую продавщицу. Завидев внезапно появившуюся подругу об руку с маленькой цыганочкой, Оленька округлила глаза и выпятила нижнюю губку. Тут же она разглядела Ксюшиного спутника и автоматически подпустила взгляду томности, а ее фигура в строгом брючном костюме, до того слегка ссутулившаяся, разом добрала упругости и шарма. Так охотничья собака делает стойку на дичь, не дожидаясь команды. Нетерпеливым жестом она отпустила продавщицу и — через голову подруги — просияла навстречу новому приключению.

— Быть того не может. У Ксюхи появился приличный кавалер, — проворковала Оленька.

— Знакомый, — нехотя поправила Ксюша.

Оленька охотно приняла поправку. Глазки заискрились.

— Может, наконец представишь?

Выхода не было.

— Да ради Бога. Анхель. Ольга.

— Для вас просто Оленька, — прожурчала та. — Значит, не кавалер. Тогда позвольте интимный вопрос: вы, случаем, не женаты?

— А ты, случаем, не забыла, что сама замужем? — не удержалась Ксюша. Но смутить Оленьку мало кому удавалось. Эта умела любую ситуацию повернуть к собственной выгоде. — Кстати, насчет мужа. Сапега как раз должен подойти, — вроде спохватилась она. — Собирались в ресторан. Но теперь обязательно сходим вместе. Как в прежние времена…Ну, почти как в прежние. Прошу пока ко мне в кабинет. И — пожалуйста, без возражений, — опередила она Ксюшу. — Сама виновата, что в гости попались. Не церемонясь, Оленька по-хозяйски подхватила Анхеля под локоток и, будто ненароком прижавшись, повлекла к открытой двери. Делать было нечего. Ксюша, ухватив Рашью за ручку, угрюмо потянулась следом.

В кабинете Оленька усадила девочку на кожаный диван, всунула в руки альбом с репродукциями. Но Рашья, будто завороженная, не сводила глаз с хозяйки. От не по-детски цепкого взгляда Оленьке сделалось неуютно. — Какая очаровательная девчушка, — через силу произнесла она. — Даром что цыганочка. Откуда такая? — Она не цыганочка. Индианка, — грубовато отреагировала Ксюша. — Племянница Анхеля. — Племянница? — Оленька недоверчиво сравнила две головы, — из ржи и смоли. — Впрочем, всякое бывает. А я-то думаю, где таких интересных мужчин выводят. Стало быть, в Индии? — В Туапсе, — вмешалась Ксюша. — Он друг Павла.

— Вот как? — Оленька удивилась. — Приехали на могилу?

— Хочу разобраться, как он погиб, — к удивлению Ксюши, объявил Анхель.

Оленька озадаченно присвистнула:

— Разобраться! Если б это было так просто, мы бы сами давно всё знали. А уж чтоб спустя шесть лет что-нибудь найти…Ксюха, вон и та надежду потеряла. Город хоть знаете? В смысле — где какие улицы, что кому принадлежит(Анхель неопределенно мотнул головой). Во! А туда же — разбираться. Впрочем, ваше счастье, что у Павла здесь остались друзья. Ксюша у нас человек подневольный, трубит с утра до ночи за прилавком. А у меня со временем всё в порядке. Опять же своя машина! Так что в розысках помогу и деньгами не возьму. Двусмысленный намек не оставлял сомнений: расчет будет произведен другим способом.

— Так что, принимается помощь? — добрая фея Оленька изогнулась в ожидании изъявлений признательности.

Только вот новый знакомый оказался неблагодарным.

— Полагаю, сумею справиться сам, — без эмоций протянул он.

После холодного этого ответа как-то вдруг стало заметно, что Оленькины чары, обычно безотказные, на Анхеля совершенно не подействовали. Более того, Ксюша убедилась в том, что подметила раньше. Робкий с нею, с другими Анхель становился снисходительно-вежливым, как человек, осознающий свое превосходство над собеседником. Может, из-за этого обидного мужского равнодушия Оленькой овладело необоримое желание уколоть подругу.

— Ну, ну, не кукся, не буду! — она приобняла Ксюшу. Лукаво обратилась к Анхелю. — Проклятое моё свойство, из-за которого растеряла едва не всех подруг. Стоит заговорить с мужчиной, а тот уж маслом растекается.

— Но всё-таки не всякий, — зло напомнила Ксюша.

Но Оленька проигрывать не умела даже в мелочах. Глазки ее прищурились.

— Всякий! — выпалила она.

От запоздалой догадки Ксюша задохнулась:

— Так это была ты?!

— Что я? Вот еще придумала! — проговорившаяся Оленька смешалась. Упрямо поджала губки. — А хоть бы и я!.. Пашка сам хотел тебя бросить. Умолял, чтоб жить вместе. А я не соглашалась. Потому что тебя, дурочку, жалела!

При виде пошедшей пунцовыми пятнами подруги Оленька опомнилась. Через силу усмехнулась:

— Не принимай в голову, мать. Говорю же, — все они, самцы, такие.

Она скосилась на звук от двери, — незаметно вошедший Евгений Сапега с мучительной маской боли стоял, привалившись к косяку.

— Врешь ты всё! — среди неловкой паузы прозвучал детский голосок. Малышка, подавшись вперед, с взрослой неприязнью вперилась в кокетничающую Оленьку.

— Что, детка? — от неожиданности пролепетала та.

— Врешь, говорю. Сама на всех углах из трусов лезла, пока в постель не затащила.

— Что ты такое говоришь, малышка? — пролепетала смятенная Оленька. — Что еще за шутки? Женя, я ж тебе рассказывала: он меня изнасиловал, а потом принуждал сожительствовать. Кто подучил ребенка?!

Она возмущенно повернулась к Ксюше. Но та сама с открытым, перекошенным ртом завороженно смотрела на странного, вещающего младенца.

— Это кто кого изнасиловал? — с прежней страстью переспросила Рашья. — Забыла, как на Новый год, она, — Рашья ткнула пальчиком в Ксюшу, — спать ушла. А ты меня напоила в дребезги(от этого «меня» всех обдало холодом) и под пьяного залезла. А потом полгода донимала, будто «залетела», и требовала жениться. Не так, скажешь?

— Не так! Ничего я не требовала. Больно надо насильно тащить! Я и от денег его поганых отказалась…О Господи! Прочь, исчадие ада! — в ужасе прервалась Оленька. Ужас ее разделяла и Ксюша, которую просто колотило.

Застыл совершенно убитый Сапега. Разве что Анхель сохранил подобие хладнокровия. Он подошел к возбужденной Рашье, встал на колени, огладил головку:

— Успокойся, девочка. Тебе опять привиделось.

При прикосновении его ладони злобно напряженные черты разгладились, в них вернулись детские мягкость и успокоение. Потеревшись лобиком о дядю, девочка поглубже забралась на диван и, как ни в чем ни бывало, потянула к себе альбом.

— Бабка у неё была ясновидящая, — в звенящей тишине пояснил Анхель. — Похоже, передалось. Самый, говорят, несчастный дар.

Ксюша ненавидящим взглядом впилась в бывшую подругу. Оленька перепугалась.

— Да причем тут какой-то дар?! — выкрикнула она. — Не верь ей, Ксюха! Было у нас с Пашкой, да! Сама, считай, призналась. Но чтоб из-под лучшей подруги уводить, — больно надо! Мало ли какие у этого недомерка видения?

Боясь сорваться, Ксюша выскочила из кабинета и устремилась вниз по эскалатору. Следом с Рашьей на руках за ней торопился Анхель.

Вечерело. В полном молчании шли они через центр к трамвайной остановке. Впереди как ни в чем ни бывало вприпрыжку бежала Рашья. Ксюша подавленно молчала. Анхель забегал то справа, то слева, стараясь заглянуть ей в лицо, но Ксюша сердитым движением головы отгоняла его прочь.

Внезапно она застыла, так что замешкавшийся спутник уткнулся в нее, едва не сбив.

— Что?

— Оленька, — во внезапном озарении пробормотала Ксюша.

— Да, неприятно такое узнать.

— Не о том я! — Ксюша отчего-то рассердилась. — Не сходится! Павел в ту последнюю ночь поехал к любовнице. Это я точно поняла. Но Оленька-то ночевала у меня. Понимаешь? А раз его любовницей была она, значит?..

Боясь потерять мысль, она требовательно поглядела на Анхеля.

— Значит, пригласила к себе и специально ушла, чтоб обеспечить алиби, — закончил за нее Анхель. — Но тогда кто?

— Голутвин! — объявила Ксюша. — В своё время Оленька мне намекала, что зацепила его, и вроде даже он из-за нее из семьи уходить собрался. Ну, насчет «уходить», понятно, врала по своему обыкновению. Но то, что крутила и была на содержании, — вполне возможно. Она ему и насчет кредита могла рассказать. — Но откуда она сама?…

— От Сапеги, конечно, — опережая недоуменный жест Анхеля, Ксюша отмахнулась. — Да всё они про кредит знали. Что Сапега, что Мазин. И что получил, и что обналичил. Это они на следствии врали, боялись, чтоб на них не подумали. А Сапега что сам знал, то и Оленьке сливал. А та, получается, — Голутвину. Дальше, думаю, просто. Назначила Павлу свидание, где вместо нее голутвинские его поджидали. Такой вот сексуальный вечерок у Пашки выдался.

Ксюша потерла лобик. — Вроде, на этом сходится. — Не слишком ли мудрёно? — усомнился Анхель. — Деньги-то, как мы знаем, лежали в директорском сейфе. Разве чужой смог бы незамеченным через охрану?…

— О! Тут и вовсе говорить не о чем! Охрана — одно название. Через забор в десятке мест перемахнуть можно. Особенно к ночи, когда заводоуправление пустое. — Но — мотив? — напомнил Анхель. — После уступки Павлом акций завод все равно переходил к Голутвину. Так зачем же у себя собственные деньги воровать?

— Да всё затем же! — сердясь на его непонятливость, вскрикнула Ксюша. — Они ж специально организовали, чтоб на Пашку подумали! На убитого кражу кредита списали и под этим предлогом всё у меня отобрали! Коттедж, таунхаус, машину, — ты подсчитай! За это и убили.

Ксюша снизу вверх заглянула в лицо спутнику.

— Возможно, и так, — кисло согласился он. — Но…

— Да, теперь не докажешь, — тяжко согласилась Ксюша. — Теперь уж никому и ничего не докажешь. Павла нет, и всем всё до звезды!

Она закрутила головой:

— А где Рашья?

Девочки нигде не было.

Анхель и Ксюша побежали в ближайший, Алтынный переулок. Тот самый, где стоял таунхаус, в котором Ксюша с мужем жили перед его гибелью.

Рашья стояла возле калитки их бывшего дома и беспомощно теребила незнакомый замок.

Ксюша повернулась к спутнику. — И что скажешь? — она облизнула пересохшие губы. — Про наш адрес тоже ты ей рассказывал?

— Называл. Алтынный переулок, дом…

— Да? И карту местности учил считывать? …Рашья, детка, прочти на табличке, какая это улица.

Малышка послушно подошла к указателю, старательно вгляделась в неведомые буквы. Беспомощно повела плечиками.

— Ну? — Ксюша требовательно обернулась к спутнику. — Что еще соврём?

— Я ж говорил, — у неё прозрения. Вроде как экстрасенсорный дар, — потерянно забормотал Анхель. — Может, с её помощью выясним относительно смерти Павла.

— Угу. По следу, что ли, ребенка пустим? Вроде поисковой собаки? Нечего сказать, хорош дядя. Пошли домой, трепло!

Ксюша почувствовала невиданную, необоримую усталость.

С Анхелем в ее жизнь пришла тайна — жуткая в своей непостижимости.

В доме она потрепала по щечке Рашью и, демонстративно игнорируя потерянного Анхеля, ушла к себе. Не раздеваясь, уселась тяжело на край кровати и охватила голову, пытаясь свести в цельную картинку калейдоскоп обрушившихся событий и впечатлений.

— Айвари! Айвари! — донесся из-за стенки плачущий детский голосок. Ксюша метнулась в проходную комнату. Из кухонки выбежал Анхель.

Малышка в ночной рубашонке сидела на скомканной простыне, сжав ручками виски.

— Иди ко мне, солнышко! — Ксюша протянула руки, и Рашья с радостью прижалась к ней потненьким тельцем. — Опять болит, — пожаловалась она подошедшему Анхелю. Горячо зашептала. — Мне страшно, дада. Эти люди! Они говорят, а я наперед знаю, что скажут. Будто я их давно знаю. И будто так было раньше! Я к маме хочу! — Кто такая Айвари? — шепнула Ксюша.

— Её мать, — слова сами сорвались с губ Анхеля. Глаза Ксюши округлились.

— Да, мать! — с отчаянием завравшегося подтвердил он. — И моя сестра. Приняла индуизм, получила индийское имя. Все так делают.

Ксюша понятия не имела, что и как делают в Индии. Но улавливать фальшь в голосе со времени гибели мужа не разучилась.

Глаза ее сузились. Шальная мысль взбрела в Ксюшину голову. — Скажи-ка, малышка, — стараясь выглядеть беззаботной, нагнулась она над девочкой. — Вот тебе кажется, будто всё про нас знаешь. А, к примеру, какие у меня на теле есть родинки? А? То-то! Она торжествующе дунула в детскую щечку. — А вот и знаю. У тебя на попе крупная родинка, — припоминая, важно сообщила девочка. — И потом вот тут, — она ткнула пальчиком в правую подмышку. — А на спине ты вырезала. Потому что на корешке висела и задевала. Ксюшу прошиб пот. Пальцы сами собой впились в слабые детские ручки. — Откуда знаешь? Откуда?! Ты подглядывала за мной? Подглядывала, да?! Признавайся же! Перепуганная Рашья заплакала. Это привело Ксюшу в чувство. — Ну, ну, маленькая! Всё, всё. Глупая тетя больше не будет. Успокойся и спи. Пожалуйста! Нежность к беспомощному, страдающему созданию заполнила ее. Отложив на потом все объяснения, она принялась ходить по комнате, баюкая малышку на руках, мурлыча что-то в ушко. Плач прервался, дыхание выровнялось. Девочка забормотала, устраиваясь на руках, засопела и уснула.

Ксюша нехотя переложила ее на кровать, заботливо подоткнула одеяло.

Анхель с побитым видом ждал у стола.

— Может, соизволишь наконец объясниться? — потребовала Ксюша. — И не начинай опять про мать— русскую индусску… Тоже, знаешь, не дурочка с переулочка. Я же видела, она в жилу говорит. У самой, как в глаза глянула, — когти по сердцу. Будто и про меня всё знает.

— Ксюшенька, но что я еще могу? — страдальчески залепетал Анхель. — Ведь в самом деле — дар у неё.

— И у тебя? Павла моего отродясь не видел. Голову даю — не видел! Откуда тогда? Не мучь! Ведь рехнусь!

— Видел! Сколько раз видел, — обрадованно всполошился Анхель. — Правду говорю!

Мысль, что говорит правду, добавила голосу страстности и убедительности.

Ксюша беспомощно разрыдалась. От тщательно выстроенной прелести лица не осталось и следа. Слезы смыли всё. Сквозь косметику проступили бурые пятна, рот перекосился. Сама знала, что сделалась некрасивой. Но остановить поток слез не могла. Анхель всполошился. Сбегал к холодильнику, заходил вокруг со стаканом сока.

Давясь слезами, Ксюша сделала глоток.

Анхель потянулся неловкими руками погладить.

В следующее мгновение оба непроизвольно отшатнулись друг от друга и обернулись на звук скрипнувшей двери. За приоткрытой створкой угадывалась массивная фигура квартирной хозяйки — в стираном домашнем халате. Поняв, что замечена, хозяйка распахнула дверь настежь и решительно вошла внутрь, полная запахов коммуналки.

— Гляжу, вы тут объединились, — ехидно констатировала она.

— Вообше-то стучаться надо, — сдерживая неприязнь, напомнила Ксюша. — Молода еще меня поучать! — понимая, что виновата, хозяйка рассердилась. — Лучше скажи, зачем мой адрес кому попало даешь? Я тебя сюда, кажется, не прописывала. — Адрес? — непонимающе повторила Ксюша. — Ах да. На работе, в отдел кадров. У нас требуют реальное место жительства. Я дала. Что-то не так?

— А то, что я тебе не почтальон. Не знаю, что там у тебя за дела с властями. Но меня прошу не впутывать. Это сегодня по почте пришло. Держи.

Ксюша приняла пакет со штемпелем налоговой инспекции. Смягчая обстановку, успокоительно кивнула:

— Это по ошибке. Кто-то когда-то перепутал, будто у меня есть собственный дом, и, похоже, внесли в базу данных. Теперь требуют оплатить налог на недвижимость. В третий раз присылают. Если бы она у меня была, разве б я сейчас снимала этот угол?

— Не хуже других угол. Не нравится, не держу. Желающих — только свистни, — буркнула хозяйка и, не обращая внимания на заискивание квартирантки, вышла.

Ксюша нервно вскрыла конверт, вытащила вложенный листок. Переменилась в лице.

— Что-то случилось? — чутко угадал Анхель.

— Налоговики сообщают, что в случае дальнейшей неуплаты подают в суд. Господи! Этого мне еще не хватало. Будто своих забот мало. За что всё!?

Анхель аккуратно вынул из трясущихся пальцев бланк, внимательно прочитал.

— Знаешь, я ведь завтра свободен. Если хочешь, схожу в налоговую. Разберусь.

— Спасибо, — пробормотала Ксюша, исполненная благодарности. Она уже забыла это чувство, когда мужчина принимает на себя груз твоих забот.

Трепетная бережность, с какой обращался с ней Анхель, согревала и умиляла. Ксюша чувствовала, что сама начинает утопать в нежности к этому диковинному чудаку с бездонными голубыми глазами. Далекому, но кажущемуся отчего-то близким. Ей вновь стало тепло, уютно.

Она не признавалась себе, но значительная часть нежности проистекала от мстительного ощущения реванша, что испытала она при виде того, как, даже не заметив, отмел он ухищрения опытной обольстительницы Оленьки.

Боясь выдать зародившееся чувство, она поспешила уйти к себе. Нырнула под одеяло. «Может, и впрямь полюбил»? — с истомой спрашивала она себя и со страхом махнувшей на собственную судьбу долготерпки старалась прогнать сладостную мысль. Глупость, конечно. С чего бы этот таинственный красавец мог увлечься такой бесприданной простушкой, как она? «А быть может, все-таки?» Ксюшина головка закружилась.

Голуби на ситцевой занавеске потихоньку принялись наливаться синевой, — занимался рассвет, а с ним — очередная рабочая неделя. Воскресная сказка закончилась. Будто ничего и не случилось.

Ан случилось! Ксюша понимала это явственно. Никогда уж не будет так, как прежде. За прилавком Ксюша то беспричинно улыбалась, то вдруг принималась покусывать губки, так что сновавшая здесь же Татьяна с возрастающим любопытством поглядывала на подругу.

— Тот самый? — не выдержала она. Промежуточный вопрос пропустила как излишний.

Ксюша хотела запулить в ответ что-нибудь пренебрежительное. Но лишь жалко замотала головой. Губы задрожали:

— Он скоро уедет.

И при мысли, что и впрямь уедет, накатила волна горечи — предвестница будущей беспросветной тоски.

Вечером, торопясь к своим, Ксюша наплевала на строгий режим экономии и позволила себе прокатиться сразу на двух маршрутках.

Дома её ждали. Хлипкий, покрытый новой скатертью стол был уставлен деликатесами, среди которых глаз сам выхватил блюдце с черной икрой, вкус которой она забыла со времен замужества. В углу дивана угадывалась укутанная в одеяло кастрюля.

Анхель стоял на коленях перед диваном, на котором разложил карту области. Рашья со скучающим видом следила за двигающимся пальцем.

Предвкушая сюрприз, Ксюша кашлянула.

В то же мгновение Рашья обернулась, глазенки заискрились радостью. Расставив ручонки, она припустила к Ксюше и, подхваченная ею, с визгом повисла, суча ножками в воздухе.

Анхель поднялся с колен.

— Тебе название Завалиха что-нибудь говорит? — с видом приготовившего сюрприз фокусника поинтересовался он. Дождался недоуменного кивка. — Там теперь ваша усадьба, миледи.

Он изобразил вполне изящный реверанс.

— Какая еще усадьба? Что за глупости, — Ксюша неохотно спустила с рук Рашью.

— Может, насчет усадьбы я хватил. Но домик у вас там точно имеется. Во всяком случае в налоговой инспекции значится на тебе с 2002 года.

— Но откуда? — Ксюша, не раздеваясь, опустилась на край дивана, устроив Рашью на колене. — Ни слухом, ни духом.

— Должно быть, Павел оставил, — предположил Анхель.

— Больше точно некому, — Ксюша озадаченно нахмурилась. — Но к чему?

— Хотел сюрпризом.

— Да, сюрпризов от него и после смерти не убывает, — Ксюша припомнила вчерашнее унижение, зло прикусила нижнюю губу. — Знаю я эту Завалиху-развалиху. Десяток перекособоченных домишек. Там уж, поди, и живых не осталось. Если только…

Она собиралась высказать зародившуюся догадку, но Анхель украдкой показал ей на Рашью. На лице малышки отображалась взрослая, уже знакомая Ксюше мука. Будто пыталась что-то вспомнить и не могла. От напряжения на лобике проступили бисеринки пота.

Ксюша спохватилась: — Замучили ребёнка болтовней. Давайте ужинать.

К разговору о таинственном наследстве они вернулись после того, как уложили налопавшуюся Рашью спать. Начал Анхель. — Я вот всё думаю насчет этого дома…

— Я тоже, — перебила, усаживаясь рядом, Ксюша. — Скорей всего, в налоговой произошла обычная путаница. Но если Пашка на самом деле купил дом в деревне, что-то могут знать его дружки бывшие — Мазин и Сапега. Раньше они всё меж собой обсуждали. Может, ты завтра съездишь к Мазину? А Рашью я бы с собой на работу взяла. Ксюша представила, как удивится и восхитится при виде Рашьи Татьяна, как сбегутся продавщицы из других отделов, начнут пичкать девочку сладостями. А она, притворно хмурясь, будет требовать не портить ребенка.

— Конечно же, — охотно согласился Анхель. — И найду, и поговорю.

— Не жалко на меня отпускное время-то тратить? — со смешком произнесла Ксюша. И по вскинувшимся, распахнувшимся навстречу глазам увидела, — не только не жалко, но в радость.

Ксюше сделалось грустно. — Зачем всё? Зачем? — пробормотала она. — Жила себе замороженная, отжившая.

— Ты не отжившая. Что ты? Совсем не отжившая, — Анхель замахал руками. — Уж если ты отжившая… Ты — красивая. И потом как ты пахнешь! Никто так не пахнет. Как мимоза зимой!

— Что? — от диковинного комплимента Ксюша зарделась. Полная благодарности, робко провела рукой по длинным его пальцам.

В то же мгновение её пронзило острое, полыхнувшее из самых глубин желание, грозящее сию же минуту, от следующего прикосновения, разразиться мощным оргазмом, о котором давно и забыла.

Ксюша больно прикусила губку. Сглотнула. С силой притянула Анхеля:

— Иди ко мне.

— Как это? Зачем?

— Иди же. Хочу!

— Ч-чего?

— Я тебе еще и это объяснять должна? Ну же. Кто из нас мужчина?

Она впилась в его губы, сама опрокинула на кровать и утонула в потемневших от страха глазищах.

Это было поразительно. Анхель и в постели поначалу оказался неумелым и пугливым, будто лишаемая невинности девушка. Знай Ксюша жизнь чуть хуже, решила бы, что перед ней и впрямь девственник. Но мысль эта как появилась, так и пропала, — сорокалетних красавцев девственников не бывает. К тому же вскоре он превратился в страстного и нежного любовника, восстающего от малейшего касания ее ноготка и в свою очередь способного довести до безумства простым поглаживанием живота.

Она даже не заметила, как пролетела ночь и начало светать. Анхель лежал на спине с открытыми, неподвижно глядящими в потолок глазами с бессмысленно-блаженной улыбкой на лице.

Ксюша же, счастливо опустошенная водила подушечками пальцев по его телу, повторяя углубления и морщинки — словно стремясь накрепко запомнить. Восторг в ее душе все более вытеснялся печалью.

Пока Анхель останется подле — будет великое, всепоглощающее, неизведанное прежде счастье. Но вскоре он исчезнет. И — на смену душевной зиме, в которой прозябала последние годы, придет вечная мерзлота. Потому что представить, что место Анхеля сможет занять кто-то другой, она решительно не могла.

Словно угадав Ксюшины мысли, Анхель перевел на нее вопросительный взгляд. Столкнувшись с бездонными, сочащимися нежностью глазами, она всхлипнула:

— И что теперь? Появился, растопил. А дальше? Был, и через неделю вдруг нет. А мне-то каково будет? Подумал?

Анхель в ответ невольно простонал, — будто именно об этом и думал.

В магазине Рашья и впрямь произвела сенсацию. Девчонки из других отделов, благо покупателей с утра было немного, умиленно разглядывали бойкую, с масляничными глазами смугляночку, копавшуюся в коробках с духами и беспрерывно что-то лопотавшую. Впрочем, когда ей задавали вопросы, малышка без всякого усилия переходила на русский. Это отчего-то особенно удивляло.

— Ксюха, скажи, где таких дают!

Объяснения насчет дяди и индийской племянницы отметались со смехом. Требовали откровений. Тем более о таинственном болгарине были наслышаны.

— Ну-ку, ну-ка, насчет дяди поподробней!

Ксюша краснела счастливо и чувствовала себя именинницей. Впрочем, скоро всеобщее внимание переключилось на подъехавшую Татьяну. Она только что пригнала новенький «Рено», на который копила восемь лет. И теперь, гордая и счастливая, водила всякого желающего на автостоянку. Меж тем покупателей прибавилось. А притомившаяся малышка начала капризничать. Анхеля всё не было. Ксюша уже пожалела, что в припадке неуместной гордыни отказалась от предложенного им подарка — мобильного телефона. Да и его номер не записала.

После обеда в магазин заскочил Женя Сапега. Как всегда, ухоженный, с косынкой, повязанной на шее, источающий запах добротного мужского одеколона. Отозвав Ксюшу в сторону, смущённо извинился за поведение жены.

— Я ведь и сам про них не знал, — стесняясь, признался он. — То есть знал, что было. Но она мне тоже дула в уши, будто Пашка ее изнасиловал. А, оказывается, сама навязалась. Редкостная все-таки стерва!

— Как же ты теперь? — посочувствовала Ксюша. Ответа она не дождалась. Но и без того было ясно, — как и раньше. Свыкся.

— Скажи, — Ксюша помедлила. — А насчет Голутвина ты ничего не слышал?

— Голутвина? В смысле с Оленькой?.. — Женя нахмурился. — Да нет. Хотя теперь не разобрать. От женушки моей всего ждать можно. А с чего ты вдруг?

— Так, тараканы в голове. — Или твой новый интересуется?

Ксюша стремительно покраснела. И Женя поспешил исправиться:

— Не, я не в смысле, чтоб там осудить…Просто он вроде как насчет Павловой смерти расследование затевает. — Какое там расследование? Сболтнул в сердцах. Уезжают они на днях, — горько вырвалось у Ксюши.

— Жаль, — Сапега огорчился. — Может, свежим взглядом и впрямь что обнаружил бы. Опять же ребенок — экстрасенс. Украдкой зыркнул на большие настенные часы. — Как всегда торопишься? — заметила Ксюша.

— Увы, — Сапега удрученно протянул руку. — Бывай, Ксюха-горюха.

Он уже уходил, когда Ксюша вспомнила о налоговой повестке.

— Женя, — окликнула она. — У тебя с Пашкой не было, случаем, разговора насчет дома в Завалихе?

— А что такое?

Ксюша рассказала о присланном по почте извещении.

— Действительно странно, — Сапега озадаченно прищурился. — Что там путного может быть в Завалихе? Понимаю, если б в элитном поселке, где я его уговаривал дома по соседству построить. А это… Наверняка и впрямь ошибка.

— Мы тоже с Анхелем так рассудили, — согласилась Ксюша, вроде бы случайно произнеся «мы с Анхелем». — Решили завтра-послезавтра на всякий случай съездить. Чтоб уж из головы окончательно выбросить.

— Это вы еще сначала транспорт найдите. В такую глушь такси не поедет. Да и хляби, — не каждая легковуха пройдет, — Женя фыркнул. Что-то прикинул. — Ладно, где наша ни пропадала. Сгоняю в твою Завалиху.

— Так ты ж торопишься!

— Тороплюсь, — подтвердил Женя. Отчаянно рубанул воздух. — Да гори они, все эти дела, огнем! Давай номер дома. К вечеру приеду, доложусь. Еще и в сельсовет заскочу. Погляжу, на кого там у них всё записано. Иначе на что бы нужны друзья?

Из подсобки донеслось детское хныканье. Рашья сидела на полу среди флаконов, потирая виски. Похоже, от ароматов разболелась голова. Рядом валялся подаренный плюшевый зайчик. При виде малышки Сапега зябко поежился. Поймал на себе испытующий взгляд Ксюши: — А что ты хочешь? Нагнала она вчера страху. Не каждый день, знаешь, малолетние прорицатели попадаются. — Да полно. Совершенно безобидный ребенок, — Ксюше вдруг пришла мысль, показавшаяся удачной. — Слушай, возьми ее с собой. Ты-то все равно туда и обратно. Прокатишь мимо русских сугробов, — в полях наверняка еще снег лежит. Будет, что на родине рассказать. Сапега смутился.

— Да я, видишь ли, не один…

— Пожалуйста, — Ксюша искательно потрепала Женю за рукав. — Нам надо товары перепроверить. А какая с ней инвентаризация?

— Ладно! — неохотно согласился он. — Помогать так помогать. Поехали, экстрассенша малолетняя! Может, по дороге и мне судьбу нагадаешь.

…2-ой Леденцовский переулок Анхель разыскал без труда, хоть тот и затерялся среди деревянных заречных улочек. Дом был хорошо ему знаком, — когда-то Игумнов вместе с Сапегой дневали и ночевали здесь, обсуждая судьбы завода. Но за шесть истекших лет всё сильно переменилось. Шумная прежде усадьба пришла в запустение. Анхель долго давил кнопку на проржавевшей калитке с полустершейся надписью «Осторожно. Злая собака». Ничто не нарушило стылой дачной тишины. Лишь из глубины дома отчетливо доносился отзвук дребезжащего звонка. Анхель решил, было, что не застал хозяина. Но вспомнил Ксюшино предупреждение: перенесший инсульт Мазин из дома не выходит. Да и по дому передвигается с трудом.

Подтянувшись, он перемахнул через дощатый забор. Апрельский ветер беспорядочно разносил по сугробам жухлые листья — будто метлой махал. Высоко над головой тоскливо гудели огромные березы и сосны.

По присыпанной снегом, простроченной сорочьими следами дорожке Анхель дошел до облупленного деревянного дома с выпяченной в сторону улицы застекленной террасой, на которую вело высокое крыльцо с надломившимися перилами. На входной двери поскрипывал под порывами ветра порыжевший навесной замок.

Анхель побарабанил в стекло. В ответ ни звука. Лишь с верхушки березы возмущенно каркнула разбуженная ворона да вроде как дрогнула занавеска на окне.

Он взбежал по гнилой лестнице, без усилия выдернул из стены скобу вместе с подвешенным замком и проник на стылую, заваленную тряпьем и пустыми ящиками террасу, а через нее — в жилое помещение.

В нос ударило затхлым, прокисшим запахом. Через другую, внутреннюю дверь, в комнату навстречу гостю выехало электрическое инвалидное кресло, в котором сидел пухлотелый человек с круглой залысой головой и угрожающе зажатой в правой руке клюкой — Андрей Мазин.

При виде незнакомца агрессия на его лице сменилась удивлением.

— Я думал, сосед приперся, — не дожидаясь вопроса, объяснился он. — Напьется, завалится. Потом не выставишь. «Выставочная» часть тела, увы, более не функционирует.

Он многозначительно хлопнул себя по вытянутой левой ноге.

— А насчет вас вчера звонили. Но ждал к вечеру. Опять, что ли, на перекомиссию? Бюрократы вы все-таки. Чего мотать понапрасну? Сколько ни освидетельствуй, ни нога, ни рука отсохшая не заработают. А мне новая морока, — до больниц ваших добираться.

Мазин повнимательней пригляделся к визитеру:

— Или не из собеса?

В маленьких припухших глазках его, прикрытых беспорядочными кустистыми бровями, отчего-то заметался испуг. — Не от Голутвы, часом?

— Меня зовут Анхель, — представился гость. — Я товарищ Павла Игумнова. — Товарищ Павла, — недоверчиво повторил Мазин. — Слыхал про такого. Звонил мне Сапега насчет как вы им шороху навели. Вроде как с экстрасенсным расследованием пожаловали?

— Именно, — подтвердил Анхель. Огляделся. Принюхался, что за эти дни вошло у него в привычку.

— Да один я в доме. Кому такой без денег нужен? — Мазин озлобленно приподнял правой рукой неподвижную левую, отпустил, и та бессильно шмякнулась о поручень. — Едва хватает соседке приплачивать, чтоб в магазин там, туда-сюда. А бабы, они в веки вечные на запах «бабла» тянутся. Нет «бабок», нет и баб.

Он с силой хлопнул себя по низу живота. Кашлянул поторапливающе. — Ты говори, с чем пришел. Если и впрямь насчет Павла, так на следствии всё давно спрошено-переспрошено.

— И про кредит?

— Ебстественно…А что кредит? Пашка сам, как выяснилось, получил и обналичил. А уж сам ли «бабло» перепрятал или тот, кто убил, втихаря в сейф залез, сие, как говорится, погрузилось в пучину.

— Вот и хочу попробовать извлечь, — визитер отер ладонью запыленную тахту, осторожно опустился на краешек. — Вы ведь того же хотите? В голосе его легко угадывалось сомнение.

Глазки Мазина недобро сузились. — Вот что, гость незваный, — прохрипел он. — Не тебе в наших с Пашкой отношениях ковыряться. Хочешь расследовать? Спрашивай. Чем могу — помогу. А нет, так вот, как говорится, Бог, а вот…

— Хорошо, — кротко согласился Анхель. — Тогда давайте по пунктам. Павел опасался снимать кредитные деньги со счета. Помните его слова: «Это ж какой соблазн, если кто узнает про два миллиона «живых» баксов?» А вы настаивали, чтоб деньги непременно обналичить.

— Откуда эта туфта, будто я настаивал насчет обналички?

Анхель с мягкой укоризной покачал головой:

— От самого Павла. Он мне звонил за день до смерти. Поделился.

— С чего бы вдруг? Откровенничать, да еще по телефону… Загибаешь ты чего-то, малый. Не его это стиль.

— И все-таки от него. Он же планировал в Туапсе возвращаться. В мой бизнес входить. Потому и делился. (Анхель сам удивился, как ловко у него стало получаться привирать).

Подозрение с лица Мазина несколько сошло. Про планы насчет Туапсе он знал. Но и признаваться не торопился.

— Не было этого, — буркнул он. — Как мы с Сапегой акции слили, Пашка нас сразу с завода попер. И вся эта кредитная бодяга уже без нас случилась.

— Слили, то правда. И друга своего тем самым в безвыходное положение поставили, потому что разом лишили контроля над заводом, — холодно подтвердил Анхель. — Только случилось это позже, когда деньги уже лежали в директорском сейфе. А за два дня до того вы провели совет директоров. В кабинете Игумнова. — Вот и видно, что врешь, — осек Мазин. — У нас советы всегда в зале заседаний проходили. — Обычно так. Но в этот раз в зале заседаний люстру меняли. Припоминаете? (Мазин, скрывая удивление, отвел глаза). Припоминаете, вижу. И как раз на совете вы настояли, чтоб кредит обналичить.

— С чего бы я? Сапега первым прокукарекал!

— Да, начал он, — согласился гость. — Но перед этим вы его убедили. — Еще чего? Не было такого. — Да вы соберитесь, — Анхель незаметно подкатил кресло поближе к тахте. Пригнулся к неприветливому хозяину и размеренно, будто изовравшемуся ребенку, напомнил: — Через десять минут после начала совета Павла вызвали в цех. Так? Вы остались вдвоем. Вас еще похмелье мучило. Достали коньяку.

Он пощелкал пальцами:

— «Мартель», кажется? Помните, никак не открывалось, так вы….Палец поранили. Не этот ли? Мазин конвульсивно отдернул руку за спину. Анхель засмеялся. — Так вот, оставшись вдвоем, вы объявили Сапеге, что оборудование желательно купить за «живые» деньги. Потому что в этом случае поставщик готов сделать, как это?.. «Откат», да. И вы ему пообещали, что, если он поможет уговорить Павла, «откат» поделите на двоих. Так?

Анхель притянул инвалидное кресло вплотную.

Мазин попытался выдержать требовательный взгляд. Но бездонные голубые глаза, в которые заглянул, испугали сдержанным холодом. Дыхание калеки перехватило. Мелкими конвульсивными глотками он принялся всасывать воздух. Наконец облегченно выдохнул:

— Думал, опять припадок начнется. У меня ведь после того, как башку инсультную разрезали, эпилепсия откуда-то зачалась. Подступит вдруг, скрючит. Очнешься на полу, весь обслюнявленный и в собственной кровенюке. А когда-нибудь и не очнешься. Рядом-то никого, чтоб «Скорую» вызвать. Вот и вся активная жизнь. Отактивничался. Ища сочувствия, он шмыгнул носом. Визитер с бесстрастным лицом продолжал ждать. Мутный все-таки. Не угрожает. Не скрежещет зубами. Не взывает к совести. Но в его поведении угадывалась неотвратимость запущенного механизма. — Сапега, что ли, оговорил? — Мазин зябко поежился. — Чтоб с больной головы на здоровую…Хотя какая у меня теперь здоровая?

— Нет.

— Стало быть, Пашка видеонаблюдение втихаря сварганил. Вроде как вышел, а сам за нами следил. Не водилось за ним прежде, чтоб хитрованил!.. Но погоди, если он про «откат» подслушал, тогда зачем же согласился обналичить?!.. Ведь по жизни получилось, что этим сам себя подписал. Глупость какая-то.

— Павел ничего не знал. Я знаю.

В глазах Анхеля мелькнула догадка. Торопясь проверить ее, отчеканил: — Больше скажу. «Откат» — это предлог. Вы с Сапегой сговорились после того, как Игумнов обналичит кредит, деньги выкрасть, да так, чтоб подумали на Павла! «Живые»-то деньги украсть легче. — Да ты!.. — от мазинского испуга не осталось и следа. Навалившись на упертую в пол клюку и привычно выгнув бедро, он рывком поднялся и, перехватив палку, угрожающе навис над визитером. — На кого косишь, понтяра?! Да Пашка мне ближайшим был! Я ему всем, можно сказать!.. Да если б мог предотвратить, веришь, собой бы закрыл! Анхель с удивлением увидел, что замусоленные дотоле глазки наполнились неподдельной обидой. Опомнившись, Мазов медленно, виляя бедром, осел на место. Дотянулся до пачки сигарет на столике, жадно затянулся. — Ловко вывернул, — он прокашлялся. — Вроде всё так, да не так. А если по правде…Поначалу, как деньги обналичили, и впрямь попытались уговорить его два миллиона этих раздербанить, да и разбежаться по России. Один хрен Голутва навис, и ясно было, что завод придется отдавать. Так не жирно ли еще и два лимона «зеленых» ему на подносе подать? Я лично Пашку убеждал — что было, то было. И Сапега тоже. Но — Павел, он упертый. Я, мол, вам не «Вектра». Никаких раздербаниваний». На кредит купим оборудование, и всё пойдет тип-топ. Глаза-то зашорены. А на деле альтернативы не было — либо сдаем завод, либо всех уроют. Вот после этого разговора случился грех — слили мы с Сапегой Голутве свои акции. Хотели хоть чуток «наварить». Задаром, что ли, столько лет завод на себе тянули? Но такого, чтоб два «лимона» на двоих затихарить, а Павла крайним подставить, — этого в мыслях не было. Уж у меня-то, пока он был жив, точно. — Пока был жив?! — Анхель вцепился в последнюю фразу. — А после?

Мазин спохватился:

— Вот репей. Не наседай! Пытали меня уж с этим кредитом-перепытали.

— Как то есть пытали? — не понял Анхель. Взор его непроизвольно начал шарить по телу хозяина, будто выискивая на нем следы пыток.

Мазин усмехнулся горько:

— Вот именно так и пытали, по-взрослому. Полюбуйся, раз любознательный. После этого у меня и инсульт случился.

С вызовом, рывком задрал рубаху. На правом боку багровело пергаментное пятно, — след ожога.

— «Вектра», — догадался Анхель.

— Тоже кредитные деньги искали. Как Голутва увидел в балансе дыру в два миллиона, так сразу своим шакалам команду «фас» дал. — Раз искали, значит, все-таки украли не они!

— Конечно, не они! — неохотно подтвердил Мазин. Лицо его перекосило. — Беспредельщики! Не признаешься, говорят, жить не будешь.

— Но ведь ты жив! — Анхель, не заметив, перешел на ты. — Почему все-таки не убили? — Да чем такую волынку тянуть, лучше б убили!

Внезапно дыхание Мазина вновь прервалось, глаза покатились из орбит.

— Ну вот, довел! Приступ начинается. «Скорую», «Скорую»! — в панике выкрикнул он, торопливо отбрасывая клюку, о которую не раз в припадке расшибал лицо. Голова его мелко затряслась, рот перекосился, из уголка потекла слюна.

— Хватай и держи меня, чтоб в беспамятстве не побился. Изо всех сил держи! И чтоб язык не запал.

Но вместо того, чтоб схватить его в охапку, Анхель крепко сжал здоровое запястье.

Мазин уже начал впадать в беспамятство, когда бездонные глазищи принялись бесцеремонно буравить его мозг, добираясь до очага возбуждения.

То ли добрался Анхель, то ли еще что совпало. Но вдруг — впервые — приступ сам собой отступил. Очаг возбуждения в мозгу потух, будто залитый сверху.

Не веря себе, Мазин ощупал гудящую голову.

— Это ты сделал? — ошарашенно спросил он. — И впрямь экстрасенс, что ли? О! Да ты любого профессора стоишь! Он перевел дух. Отер мокрые от слюны губы и щеку.

— Если б не со мной, не поверил бы. Слушай, там «Депакин», — он ткнул в подвесной ящик. — Дай пару таблеток.

Среди груды лекарств стоял приготовленный пузырек. А рядом — валялся деревянный, смутно знакомый Анхелю божок с вмонтированными внутрь часиками. Кажется, видел его в руках Ксюши.

— Что это? — протягивая пузырек, он показал находку больному.

Мазин, занятый таблетками, невнимательно глянул. — А! Это от Пашки. Можешь Ксюхе на память забрать, все равно батарейка давно подсела.

Анхель сунул брелок в карман, выжидательно замер.

— Не сверли ты меня так, — попросил Мазин. — Теперь уж сам всё расскажу. Тем более давно накипело. Словом, кредитные деньги заныкал Сапега.

— Вот как?! — поразился Анхель. — Но когда? Ведь, насколько помню, в ночь убийства…

— Вместе были, да. Только мы в десять растащили девиц по комнатам. В час я пошел в другую половину, — предложить поменяться. Любил, правду сказать, групповички, — Мазин ностальгически причмокнул полными губами. — И застал картину, достойную пера. Подруга его дрыхла без продыху. А вот Женечки не было. И машины за воротами, — глянул, — тоже нет. Ну, нет и нет, — подумал, что на станцию за добавкой рванул. Своё-то к ночи попили. А душа добавки всегда требует, сам знаешь.

— Не знаю.

— Да? — Мазин со свежей, особой неприязнью оглядел незнакомца. Еще и не пьет. Прямо как нерусский. — Через пару часов Сапега сам ко мне ввалился насчет того, чтоб мою отыметь. Мол, всю ночь со своей проваландался. Теперь вроде как отрубилась. Хочется свеженького. А тут и менты как раз подкатили насчет Павла. С вопросами. Где, мол, были? Женя сразу: здесь и были. Я сначала-то значения не придал, — кто ж на друга такое подумает. Уж когда выяснилось, что кредитные деньги пропали, сопоставил. Ведь кроме меня да Женьки насчет этих «бабок» никто не знал. Прижал я его.

— Признался?

Мазин скривился.

— Не сразу. Столько соплей на меня выплеснул, что и при приступе меньше вытекает. Рубаху рвал. Сначала на себе, потом на мне начал. Мне, мол, Павел как брат был.

— Прямо как тебе, — не удержался Анхель.

Мазин насупился:

— Я Пашку любил. Любил! Злился на него, — было. Сколько из-за упертости его потеряли. Но все равно…А Сапега… Там иное, — завидовал. За всё. Даже за то, что мы, слабаки, свою долю в заводе слили за бесценок. А Пашка до конца стоял. И за Оленьку, конечно. За которой он ползал, а та — под Пашку подстилкой стелилась. — Так вы знали?!

— Про Оленьку? Еще бы! Всё сделала, чтоб у Ксюхи увести. То ли на него, то ли на деньги его зарилась. Только — обломилось ей. Дрючить дрючил. Говорил, уж больно сладенькая, не оторваться. А вот чтоб от Ксюхи уйти — это наотрез. Тоже не дурак был. Знал, на кого в жизни можно опереться, а кто наоборот, — один отсос. Анхель потер взмокшие от напряжения виски.

— Но если Сапега сам не признался, откуда знаешь, что Павла он убил?

— Кто?! — Мазин вскинулся. — С чего взял?

— Ты сам сказал, что он кредитные деньги украл. Ясно же, что кто украл, тот и…

— Фу на тебя! — Мазин перевел дыхание. — Опять, гляжу, в дурь попер. Я тебе сказал, что он кредит заныкал. Заныкал, а не украл! А уж чтоб убить, тут вообще другой характер нужен. Во насмешил-то! Женя — киллер. Да он тихарь первейший. Главное кредо — ни с кем не ссориться. Вот вы вчера у них побывали. А сегодня он уже к Ксюхе наладился заехать — загладить, если, не дай Бог, ненароком обиделась.

— Тогда откуда у него деньги? Говори толком.

— Да от Пашки, — Мазин недобро усмехнулся. — В ту ночь, часов в одиннадцать, когда мы разошлись по комнатам, Пашка ему сам позвонил. Велел нам всё бросать и срочно подъехать к заводу. Но я-то к тому времени уже в люлю был. Так что Сапега один рванул. Там Пашка ему передал те самые два миллиона. Чтоб перепрятать. Вроде, информацию получил, что голутвинские прознали про кредит и собираются среди ночи проникнуть на завод и вскрыть сейф. А потом на нас стрелки перевести, будто это мы украли. Сапега перепрятал.

— А почему сам Павел не мог перепрятать?

— По качану, — Мазин устало пожал плечами. — Времени не хватило. Он Сапеге сказал, что ему голутвинские «стрелку» забили. На нее и торопился. И — живым уж не вернулся.

— Так почему ж на следствии об этом не рассказал?! — вскричал Анхель. — Почему, как узнал, не заставил Сапегу деньги назад в банк вернуть?

Мазин уныло потупился.

— Почему, почему? Потому что сволочь. Пока Пашка жив был, не предавал, хоть соблазнов хватало выше крыши. Так после смерти не удержался, — продал! Может, мне инвалидность в наказание за иудство дадена. Как думаешь? Анхель бесстрастно ждал.

Мазин выдохнул безысходно:

— Сапега подбил. Мол, нечего нетопырям отдавать. Разделим кредит втихаря, да и спишем на покойника. Я и сглотнул. Подумал тогда: Павлуху не воскресишь. А жить надо. Предложил, правда, Ксюхе подкинуть. Но у Сапеги своя правда: поделишься, все поймут, откуда «бабло», а тогда уж не отмажешься. В общем чего говорить, — купился я на дешевку. — Дальше, — неприязненно поторопил Анхель.

— Про «дальше» говорил. Не довелось нам на халяву разбогатеть. Бандиты приперлись. Как бочок мне припекли утюжком, я им выложил, что деньги у Сапеги. А чего?! Была охота из-за сучка этого палиться. Они от меня к нему поехали. Пообещали, если что, вернуться.

Мазин принялся тяжко дышать, — мучительный разговор давался всё трудней.

— Тогда откуда знаешь, что Сапега деньги отдал?

— Ты и впрямь не русский, — скупо удивился Мазин. — Не вернулись ведь. И Сапега до сих пор жив. Да он и сам после рассказал. Прибежал в палату, где я с инсультом валялся. Вроде навестить. А на деле — пытался выведать, не знаю ли, куда Пашка мог акции «Бритиш петролеум», полученные в «Вектре», похерить. Очень Сапега на них глаз положил. Своего-то, как два «лимона» отобрали, ничего не осталось. У курвы жены теперь на содержании. Воздалось сучонку!

Мазин с удовольствием рубанул ребром здоровой руки по сгибу мертвой, левой.

— Всем воздастся, — процедил Анхель. Вдруг спохватился. — Так говоришь, Сапега акции искал?

— А то. И я искать думал, пока инсульт не схлопотал.

Он с трудом пошевелил пальцами левой кисти, повисшими вялой виноградной гроздью.

— А как не искать такой клад, мил человек? Эти акции «Бритиша» в две тысяча втором, считай, «лимон» стоили. А теперь им цена пять тогдашних номиналов. Это ж — любые врачи к услугам. Любые операции. — Клад этот, между прочим, не ваш. Вдове Павла принадлежит, — холодно напомнил Анхель, поднимаясь. — Да и с кредитом… Ведь Ксению под этим предлогом бандиты начисто обобрали. Нищенствует! Ты не одного, двоих сразу предал.

— Твоя правда, Ксюха нынешней судьбы не заслужила. И за это мне тоже воздалось, — Мазин мучительно выдохнул. С беспокойством поглядел на заторопившегося гостя.

— Слышь, экстрасенс, погоди. Чего вдруг погнал? Может, поколдуешь, чтоб в башке у меня опять свет наладить? А то еще и руку с ногой. Чем черт не шутит!

— Черт и впрямь не шутит, — язвительно подтвердил гость. Возле двери на террасу приостановился. — А лекарство тебе одно — покайся! — На исповеди? — На допросе.

Анхель выскочил на улицу. Мысль о том, что тишайший кладоискатель Сапега собирался заехать к Ксюше, наполнила его беспокойством.

…В машине Сапегу дожидалась Оленька. Она была против того, чтоб извиняться за вчерашнее перед Ксюшей. Но любопытство пересилило, — уж очень хотелось узнать, надолго ли приехал в город странный визитер с паранормальным младенцем и что собирается предпринять.

Она уже начала переполняться раздражением, когда муж выскочил из дверей Торгового центра, таща на руках карапуза с плюшевой игрушкой в руках. В карапузе этом Оленька признала вчерашнего младенца-вещателя. В предчувствии недоброго её пробрала нервная дрожь.

Сапега распахнул заднюю дверь, почти кинул Рашью на сидение. Бесцеремонно тормоша малышку, пристегнул ее ремнем безопасности. Ребенок переносил неудобства стоически — без единого всхлипа. Когда Оленька обернулась, Рашья ответила ей улыбкой — как доброй знакомой.

— Что сие значит? — неприязненно обратилась Оленька к мужу.

— Подсунули в нагрузку, — пыхтя над замком, буркнул Сапега. — Едем на Одинцовскую дорогу, в деревню Завалиха.

Он втиснулся на заднее сидение, рядом с малышкой. — Может, соизволишь объясниться? — Оленька свела густые брови. Но вопреки обыкновению, угроза скандала на мужа не подействовала.

— Гони, не мешкая. Дело сверхсрочное. Всё расскажу по дороге. Сбивчивый, возбужденный рассказ его Оленька выслушала, не отвлекаясь от дороги и не перебивая. — Значит, ты полагаешь?… — протянула она.

— Да к бабке не ходи! — Женя, чтоб оказаться к ней поближе, просунул голову меж сидений. — Я ведь знаю эту Завалиху. Самое пр о клятое место: пять-шесть развалюх да вечная грязь. Реки и то рядом нет. Какая там может быть дача? Рупь за сто: специально купил за бесценок, чтоб там заныкать акции. Он же всё рассчитал. И то, что Голутвин с потерей денег не смирится и может попытаться назад отобрать. И правильно, — ведь и впрямь все адреса перерыли. А об этом как раз никто не знал. Всё продумал. Но когда-то, а должно было случиться по справедливости. Тем более само в руки идет.

Женя предвкушающе потер сухие ладони.

— Только про справедливость не надо, — Оленька поджала губки. — Не для тебя прятал.

— И не для тебя! — с надрывом согласился Сапега. Девочка подле него беспокойно заерзала, и он, не оборачиваясь, потрепал её по головке. — Положим, для Ксюхи! Так, может, давай ей отдадим? Или слабо?

— Ей?! Не жирно? Вцепилась в мужика ради денег!

Оленька поняла, что в запале хватила лишку:

— Да если и не из-за денег. Все равно. У меня, коли на то пошло, больше прав. Уж как меня замуж уговаривал. Если б не смерть его, может, теперь всё мое бы было.

Припомнив вчерашнее, она с опаской зыркнула на ребенка. Рашья внимательно слушала. — Опять врешь! — взбеленился Женя. — Всегда врешь! Он ведь к тебе в тот вечер на случку ехал. Не ко мне! Если б и впрямь собирался на тебе жениться, так чего тогда меня подставила? Знала, что тебе ни копейки не перепадет. Вот и придумала, чтоб вместо тебя я его в квартире поджидал! Оленька озлобленно поджала губы . Как всегда, когда под сомнение ставились ее женские чары, она стервенела.

— Это не женские разборки деньги делить, а мужские! — не владея собой, выкрикнула она. — Моё дело было вас свести. А ты должен был уговорить его поделиться. Ты, а не я!.. — Я и уговорил, — буркнул Сапега. Оленька издевательски хихикнула: — Про это я много раз слышала. Только вот думаю, как это ты ухитрился уговорить Павла доверить тебе два миллиона? А?! Это после того, как вы с Мазиным акции за его спиной слили, и он из-за вас, засранцев, завод потерял. А тут всё вдруг так ловко сошлось! Сам! На подносе!

— А вот и доверил! — просипел Сапега. — Не тебе ж, подстилке, было…

— Брешет он всё, — раздался ясный голосок. — Никто ему деньги не отдавал. Он их заранее из сейфа спёр. А после убил, пес галимый. Чтоб — с концами…

После отъезда Сапеги с Рашьей Ксюша с Татьяной занялись пересчетом товаров. Такую внутреннюю инвентаризацию они проводили ежемесячно, дабы не просчитаться и не допустить излишков или недостачи. Ксюша пересчитывала товар поштучно, Татьяна, сидя за прилавком, вносила под ее диктовку записи в толстую клеенчатую тетрадь и обслуживала редких покупателей.

Переучет был в разгаре, когда Татьяна преувеличенно бодро, не похоже на себя, расхохоталась:

— Ба, какие люди. Ксюха, встречай!

Выйдя из подсобки, Ксюша едва не столкнулась с непривычно возбужденным Анхелем. — Жаль все-таки, что ты без телефона, — он охватил взглядом подсобку, заглянул за прилавок. — А где?..

— С Женей Сапегой, — торжествующе сообщила Ксюша. — Я его уболтала съездить посмотреть дом в Завалихе. Так что к вечеру будем всё про него знать. А Рашью отправила с ним покататься. — Напрасно, — Анхель помрачнел. — Что-то не так? — перепугалась Ксюша. — Ты что-то узнал от Мазина, да?!

— Да, — коротко подтвердил он. — Сапега, оказывается, пытался найти Павловы акции, чтоб присвоить. Боюсь, что в Завалиху он поехал за тем же.

Анхель озабоченно нахмурился:

— Как бы не обобрал тебя…Кстати, держи. У Мазина забрал. Всё-таки память о муже. Анхель вытащил брелок. — Что с тобой?!

Помертвевшая Ксюша в ужасе уставилась на покачивающегося перед ее глазами божка. — О-откуда? Это ж Павла, — с усилием выговорила она.

— Говорю же, у Мазина забрал. С его слов, от Павла осталось. А в чем собственно?..

— Ты не понимаешь, — прохрипела Ксюша. — Этот брелок Павел ни-ко-му не мог подарить. Потому что сам о нем не знал. Это оберег. Я лично его освятила и спрятала в «бардачок» под бумаги. Понимаешь? Когда я в тот вечер вылезала из машины, он был на месте. А это значит…

— Что брелок мог взять только тот, кто обыскивал машину. Убийца, — холодея, закончил за нее Анхель.

— Да, — беззвучно подтвердила Ксюша. — И тогда выходит… Неужто Мазин?!

Ее затрясло. Татьяна, никогда не видевшая подругу в таком состоянии, бросилась налить воды. — Не может быть, — растерянно покачал головой Анхель. Он вспомнил равнодушие, с каким Мазин отдал ему находку. Что-то не сходилось. Вытащил телефон и принялся набирать номер. — Значит, убийца — Мазин? — Ксюша всё не могла прийти в себя. — Мазин — убил Павла! Того, кто ему всё дал! Анхель требовательно поднял палец. — Мазин? Это опять я, — сухо произнес он в трубку. — Уточни, когда именно Павел подарил тебе этот брелок? Он отодвинул трубку в сторону, чтоб голос на том конце был слышен и Ксюше. — Какой еще?.. — донеслось до нее. — А, этот! Так мне не Пашка. Я его у Сапеги забрал. Когда он меня в больнице после инсульта навещал. Часов у меня как раз не было. Увидел случайно и прикарманил. А ему, с его слов, Пашка подарил. А чего за дела? Не ответив, Анхель отсоединился.

— Теперь Сапега! — от водоворота новостей Ксюшина голова закружилась. — Еще не легче! Чтоб тихий Женечка!

— Но тогда… — Анхель свеже вспомнил, что в машине убийцы находится маленькая беззащитная Рашья. Прежнее беспокойство сменилось неподдельным страхом. — О, Боже!

Ксюша заметила, как краска сползла с лица Анхеля. Поняла причину. — Ты же не думаешь, что что-то может случиться с Рашьей. Ребенку же ничто не угрожает! И еще нанизывая слова , не умом, а интуицией поняла, — именно Рашье и угрожает опасность.

— Еду следом! — коротко объявил Анхель.

— На чем?! — вмешалась Татьяна, о которой подзабыли. Всё это время она с нарастающим волнением вслушивалась в бурный диалог. — Чтоб кого-нибудь уломать ехать под ночь в медвежий угол, — даже не мечтайте. Только на днях два ночных убийства таксистов прогремели!

Анхель, склонившись, поднял с пола оброненный ломик из подсобки:

— Взломаю любую машину на стоянке.

Ксюшу затрясло. Безупречно рафинированный Анхель, взламывающий машины, — это было чрезвычайно серьезно.

— Я с тобой, — объявила она.

— Но-но, разогналась! А кто работать будет? — осадила ее Татьяна. — Мы ж такой бардак развели. Да еще покупатели! А если начальство нагрянет? В секунду уволят.

— Тогда, считай, сама уволилась! — бросаясь в подсобку, рубанула Ксюша. — Мою зарплату можешь забрать себе. Выскочила, на ходу натягивая шубку: — Там ребенок! Понимаешь ты?!

— Постой, гангрена! — Татьяна с силой перехватила ее за рукав. — Вот ведь горячка. Уж и работа, которой год добивалась, по боку. Держите, взломщики! Она всунула в потную Ксюшину ладошку ключи от долгожданной своей «Ренушки». Упреждая слова благодарности, насупилась:

— Постарайтесь все-таки не расколошматить!

Анхелю никогда не доводилось сидеть за рулем. Но мало ли чего ему прежде не доводилось. К примеру, сколько раз бывал в салоне машины, но понятия не имел, как сытно пахнет новая кожа.

Он рванул авто с места, словно только и делал, что тренировал раллийные старты. Обоих вжало в спинки сидений. Перепуганная Ксюша огладила его руку своей ладошкой:

— Не нервничай. Что бы ни было, Рашью эта сволочь не тронет. Это ж просто ребенок.

Анхель незаметно для нее прикрыл на секунду глаза, — если бы он мог ей сказать, что на самом деле грозит этому ребенку. И главное — он опять не уследил!

Отгоняя мрачные мысли, Анхель ожесточенно мотнул головой и прибавил скорости.

Счет мог идти на секунды.

Город проскочили без помех. Но на Одинцовском шоссе движение застопорилось. Главным образом из-за узкой двухполосной дороги. Любой ползущий по шоссе тихоход определял скорость движения всех остальных.

К ужасу Ксюши, Анхель, не колеблясь, вывернул на встречную полосу и погнал, не сбавляя скорость. При разъездах со встречным транспортом, если успевал, вклинивался в собственный поток и тут же вновь выскакивал. Если же возможности втиснуться не было, лишь прижимался предельно. Встречные машины шарахались к обочине и негодующе гудели. Особенно грузовики. С ними расходились в миллиметрах. От потока воздуха «Рэно» то и дело содрогался, так что казалось, его вот-вот перевернет. Даже на крутых поворотах Анхель не возвращался на свою полосу, а, подавшись вперед, продолжал гнать. На «слепом» подъеме они едва не воткнулись лоб в лоб в «ушастый» «Запорожец» с тюками на крыше. Ксюша заметила, как исказился рот у пожилого водителя, как крутнул он руль. Обернувшись, успела увидеть, что «Запорожец» юзом несет к заснеженной обочине, а следом из-под лопнувших веревок на дорогу, перекрывая движение, валятся тюки.

Анхель даже не скосился в зеркало. В районе канашевской птицефермы из кустов, размахивая жезлом, запоздало выскочил гаишник. А еще через полкилометра на шоссе с проселочной дороги вылетел гаишный «Жигуленок» с включенной мигалкой и устремился в погоню.

— Не переживай. Не догонят, — не снижая скорости, бросил Анхель в ответ на отчаянный Ксюшин взгляд. Сказать, что переживала она совсем по другому поводу, Ксюша не решилась.

В самом деле какое-то время сирена доносилась, затем умолкла. Очевидно, гаишники рассудили, что даже с мигалкой мчаться за сто километров по влажной узенькой встречной полосе, беспрестанно увертываясь от «чайников» и большегрузов, — самоубийство.

Ксюша мысленно с ними согласилась, — безумная гонка казалась дорогой на тот свет.

— Нельзя опоздать! — угадав ее страхи, процедил Анхель. — Если опять, не прощу себе. — Что опять? — пролепетала Ксюша.

Анхель не ответил. Таким — недоступным, неподвластным убеждению — Ксюша его еще не видела. Он знал что-то, для нее непостижимое. И это что-то заставляло идти на запредельный риск.

Ксюша выхватила носовой платок и впилась зубками, положившись на судьбу и смутно догадываясь, что в эту минуту судьба сидит рядом с ней.

Приближался поворот на Новую Пойму и — оттуда — на Завалиху.

Между тем попутный поток машин, и без того едва двигавшийся, почти встал.

Теперь в случае появления встречного большегруза не оставалось возможности даже на сантиметры подать вправо, — машины едва ползли. Но Анхель и не подумал никуда прижиматься. Метрах в трехстах впереди он разглядел проблесковый маячок. Донеслись звуки сирены «Скорой помощи».

— Может, авария, — неуверенно предположила Ксюша.

Анхель вновь устремился вперед. Лихо, бок в бок, разминулся с выскочившим из-за поворота ЗИЛом, так что снесло боковое зеркало. Затем резко подал вправо и принялся, яростно сигналя, проталкиваться к обочине, на которой разглядел УАЗ-452 с медицинским крестом на боку. УАЗ стоял неподвижно, с распахнутой дверцей, среди нескольких легковых автомашин. Облокотившись на кузов, застыли две угрюмые медички. Неуклюжие, в несвежих белых халатах, натянутых поверх ватников.

Машины на обочине были пусты. Ехавшие в них люди столпились вокруг чего-то на земле. Ксюша увидела вдруг Оленьку. В распахнутой норковой шубке, растрепанная, она подбежала к одной из женщин в халатах, ухватила за рукав и принялась тащить за собой. Та вяло упиралась.

Присутствие Оленьки наполнило Ксюшу ужасом.

Анхель меж тем втиснул «Рено» капотом на обочину, так что багажник перегородил треть и без того узкой проезжей части. Не обращая внимания на истерические гудки, выскочил наружу. Ксюша вывалилась еще прежде него, не дождавшись полной остановки. Нога ее поехала, так что прямо в белой шубке она проползла на животе по глине едва ли не к ногам Оленьки. Оленька, однако, ее даже не заметила.

— Вы не смеете так уезжать! — с перекошенным, ставшим некрасивым лицом кричала она на угрюмую врачиху.

— А что мне здесь прикажете делать?! — вяло, видно, не в первый раз, огрызнулась та.

— Но вы же врач! Вас учили!

— Именно что врач, а не Господь Бог! Ну что я еще могу, мамаша дорогая?!

В это мгновение Оленька увидела Анхеля. Губы ее задрожали.

— Я пыталась помешать! — невнятно выкрикнула она.

Анхель пролетел мимо. Разметал сгрудившихся людей.

За спиной слабо ойкнула Ксюша. На куцем, брошенном на землю одеяльце, неестественно вывернувшись, лежала неподвижная Рашья. С мертвенно-белых детских щечек к воротнику вяло стекала стынущая слюна. Люди, со страдающими лицами, скорбно расступились, — Анхеля приняли за отца девочки.

— Мы пытались по очереди дыхание рот в рот, пока «Скорая» не подъехала, — виновато, едва сдерживая клокотание в горле, пояснил один из мужчин. — Ты уж прости, браток, — не сумели.

Он требовательно поглядел на подошедшую следом врачиху:

— Может, сами отцу объясните! Хоть это-то можете! — Да я уж, дорогой папаша, вашей жене всё объяснила, — врачиха безысходно кивнула в сторону замершей Оленьки. — Похоже, девочке пища не в то горло попала. Вот и задохнулась. А мамаша впереди за рулем отвлеклась, видать, не расслышала за шумом. Уж когда на ремнях повисла… — Какая еще к черту пища?! — разъяренная Ксюша ухватила Оленьку за плечи и с силой тряхнула. — Вы что с ней, сволочи, сделали?

— Больно же! — слабо пискнула та.

— Это тебе, гадюке, больно?! А ей? — Ксюша ткнула в лежащее тельце, и мысли ее переменились. Она бросилась к врачихе.

— Вы-то чего стоите?! — срывающимся голосом закричала она. — В больницу везите! Там же аппаратура побогаче!

— Побогаче, — вяло согласилась врачиха. — Но и там не боги. Она уж при нас полчаса как не дышит. …Да пока нас вызвали, пока доехали. Неужто б не попытались, если б хоть полшанса? Такая крохотулечка. Глупость какая!

Районная медичка давно притерпелась к чужим страданиям и смертям. Но идиотская гибель очаровательной девчушки подействовала и на нее.

Безысходность повисла над обочиной. Люди продолжали толпиться, не разъезжаясь, будто ощущая вину за собственную беспомощность. Каждый на месте девочки невольно представлял кого-то из близких.

Анхель отодвинул врачиху в сторону, наклонился над тельцем Рашьи, набрал воздуху, приподнял головку.

— Да что вы выдумываете! — в сердцах выкрикнула врачиха. — Чего только не делали! И аппарат искусственного дыхания подключали, и кололи. Не отвечая, Анхель склонился. Почувствовал жгучее жжение в затылке. Это Анхэ изо всех сил пытался удержать его от непоправимого проступка. Кара за который — низвержение на землю.

— Не отдам! — отгоняя его, Анхель зло мотнул головой и припал к синюшным губам.

Секунд через пятнадцать, совершенно опустошенный, он отстранился. Размежил припухлые веки. Не вставая с колен, поднял голову к хмурому небу. То ли каясь, то ли с вызовом.

— Глядите, щечки розовеют! И губки зашевелились, — ойкнул бабий голос. — Что вы мне тут истерики закатываете! Какие там розовые щечки у покойников! Бром пить надо… — в сердцах рявкнула толстая врачиха. Она прервалась на полуслове. Громко, при общем ошеломленном молчании, икнула, опустилась на колени и завороженно, боясь спугнуть чудо, принялась подползать к возвращающейся к жизни малышке.

— Верка-а, — едва различимым шепотом прохрипела она. — Ампулу, жив-а-а! И, будто этим криком освободившись от оторопи, коршуном бросилась на Рашью, принялась охлопывать, мять в сильных руках. — Всем разойтись. Ребенку нужен воздух!

Подскочила медсестра, с разгону бухнулась рядом, неверными пальцами принялась расстегивать замки чемоданчика.

Анхель тяжело поднялся. Раздвинул возбужденных людей, отошел к кювету. Жадно зачерпнул колючего весеннего снега и, ничего не чувствуя, принялся растирать лицо. По щекам обильно заструилась кровь.

Подбежавшая Ксюша с силой отвела его руки, приложила платок:

— Будто малой! На минуту нельзя оставить.

Шепнула, прижавшись:

— Это ты сумел, да?

— Да, — ответил Анхель.

— А можно было?

Анхель едва заметно, уголками глаз, улыбнулся, — словно заморозка начала отходить. Потрепал ее по вскинутому курносому носику:

— А разве было из чего выбирать?

В полуха услышал бодрый, набирающий победные нотки голос врачихи. Разыскал взглядом переминающуюся неподалеку Оленьку, под его взглядом съежившуюся. Подозвал.

— Куда делся?! — без выражения спросил он. Предупреждающе приподнял палец.

Оленька, приготовившаяся соврать, смешалась. Боязливо отодвинулась от кипящей яростью Ксюши.

— Уехал. Сел, гад, в мой джип. А мне велел сказать, будто девчонка подавилась пищей. А сам её плюшевым зайцем…

Она пришлепнула ладонью собственный ротик и сделала сдавливающее движение. Завороженно скосилась на возвращающуюся к жизни Рашью. Всхлипнула:

— Но я ж не убийца! Не убийца! Робко заглянула в лицо мрачному Анхелю: — Вы с ней вместе, да? — Да, — Анхель понял, что скрывалось за этим «вместе». — Говори!

Оленька искательно скосилась на бывшую подругу. Поежилась от ненавидящего, в упор, взгляда. — Никому такое пережить не пожелаю.

Вспомнив происшедшее в машине, она разрыдалась.

… — Брешет он всё, — раздался ясный голосок. — Никто ему деньги не отдавал. Он их заранее из сейфа спёр. А после убил, пес галимый. Чтоб — с концами.

От неожиданности Оленька до отказа втопила сапожок в педаль тормоза, так что саму ее тряхнуло в ремне безопасности, а Сапегу, просунувшего голову меж передних сидений, ударило лицом об автоматическую коробку передач.

Машина встала. Из разбитого носа Сапеги закапали на металл капельки крови. Но, кажется, он этого вовсе не заметил. Он, а вслед за ним Оленька, с ужасом огляделись в машине, помимо воли разыскивая притаившегося Павла Игумнова. Взгляды скрестились на малышке.

После внезапного торможения Рашья как-то боком болталась внутри ремня безопасности. Но, не обращая внимания на неудобство, недетским, очень знакомым обоим презрительным прищуром впилась в Сапегу.

— Ты что-то сказала? — не желая верить собственным ушам, тихо переспросил Женя.

— Ты убил! — жестко повторила Рашья. — В квартире встретил вместо этой. Сначала и впрямь пытался опять уговорить раздербанить кредит. Но знал, что не покатит. И — приготовился. Она прикрыла глазенки, будто черпая информацию из глубин собственного сознания.

— Что ты несешь, пацанка? — Сапегу заколотило. — Нашла тоже матерого убийцу.

— Какой там матерый? Просто невдалый, — Рашья по-прежнему не открывала глаз. — Потому с первого удара убить не смог. — Да я курицу зарезать!..Кого хошь спроси… — с неудавшимся смешком вскричал Сапега, краем глаза заметив, что лицо Оленьки сделалось мертвенным. — Ты и не зарезал, — равнодушно подтвердила Рашья. — Гантелей по затылку ударил. Специально за креслом положил на полотенце. Только не рассчитал, что затылок крепкий. Когда я обернулся весь в крови, ты перетрусил. Начал лепетать, что случайно, мол, из рук выпала. Помнишь?

У Сапеги сами собой застучали зубы.

— Вижу, помнишь! Ишь как плющит, — подметила Рашья. — А я сделал вид, что поверил. И велел себя в больницу вести. И ты ведь повез, трус. Как миленький поск о кал. Всё скворчал, что, де, не хотел. А сам глазом косил. А я сидел рядом и старался не потерять сознание. Потому что понимал, что как только потеряю, ты добьешь.

Рашья выдохнула обреченно:

— И все-таки не дотерпел.

Она замолчала, обессилено прикрыв глазенки. Сапега глянул на потрясенную Оленьку. Вновь на неведомое существо. Сознание заискрило.

— Прочь, нежить! — выкрикнул он. — Мало тебе одного раза! Так иди откуда пришел!

Схватив с сиденья плюшевого зайца, он навалился на Рашью. Девчушка захрипела.

Оленька, полная ужаса, перевесилась назад, принялась беспорядочно молотить мужа кулачками по затылку. — Не смей, гад! Оставь! Это же ребенок.

— Где ребенок?! — отмахнулся Сапега. — Ты что, не видишь? Задавлю по новой, будто сам захлебнулся.

Продолжая душить, забормотал остервенело:

— Что, сучонок? Силенка-то уж не та. Ничего, потерпи. Мы аккуратненько, чтоб без следов на яблочке.

Оленька выскочила из машины, распахнула заднюю дверцу, бросилась на Сапегу сверху и с разгону, по-собачьи впилась зубами в руку.

От боли тот ослабил хватку, подушка спала. Глазки девочки бессильно закатились, из уголка рта вместе с остатками пищи вытекала слюна. Она не дышала.

Муж и жена переглянулись.

— Убийца! — прошептала обессиленная Оленька. Она безнадежно потормошила недвижное тельце. — Господи! Ты же — убийца! И тогда, и сейчас.

— А кто из меня его сделал!? Кто объявил, что без денег мне тебя не видать? — Женя схватил жену за плечи, с силой встряхнул. — Неча под монахиню косить! Будто не знала, на что шла, когда его в квартиру заманила, а мне перед тем свои ключи передала? Иль впрямь думала, что он за здор о во живешь «бабки» отдаст? И мне отступать некуда, — либо так, либо без денег и без тебя, стервы! Всю душу спалила. Так что, — всё ты, голубушка, знала! Сама увести от Ксюхи не сумела, — так моими руками отомстила! Плечи Оленьки обвисли.

— Ладно, чего уж? Одним миром мазаны, — сжалился над ней Сапега. — Слушай сюда! Я в Завалиху. Заберу клад. Зря, что ль, всё было? А ты останавливай машины. Вроде как на помощь. Ополоумевшая Оленька смотрела на мужа непонимающим взглядом. — Вникни же наконец! — яростно, пытаясь пробиться в ее подсознание, выкрикнул Сапега. — Сейчас вся жизнь, может, решается… Она! — он ткнул в недвижное тельце, — подавилась пищей! Пищей, поняла? Пищей! А мы не заметили, потому что сидели оба впереди и музыка громкая. На том стой. Иначе — соучастница!

Отстранив жену, он потащил тельце наружу, положил на землю и с поднятой рукой побежал к дороге.

— Помогите! — крикнул он в салон первой же, притормозившей легковушки. — Ребенку плохо. Я в село, тут неподалёку. Может, найду врача! Сапега метнулся за руль джипа. Оттолкнул недвижную Оленьку:

— Помни! Проболтаешься, — вместо денег — тюрьма!..Помогите же, люди добрые!

Джип рванул с места.

Машины, одна за другой, принялись прижиматься к обочине. Из них выскакивали пассажиры и бежали к лежащей девчушке. Кто-то тащил воду и одеяльце. Меж суетящихся людей, покачиваясь, ходила потерянная Оленька.

… — Я же не убийца! — Оленька умоляюще глянула на Ксюшу. Прижала кулачки к груди. — Денег хотела, да! А кто б не хотел? Но не убийца.

Ксюша брезгливо отвернулась.

Возле ожившего ребенка всё хлопотали. Врачиха, не в силах отойти от пережитого потрясения, будто пытаясь загладить вину за свой диковинный, едва не приведший к смерти просчет, преувеличенно энергично потянула девочку с земли.

— Так. Сейчас мы ее, голубушку, на ручки, — победно объявила она, — и — в «Скорую». А уж там пулей.

С невольным страхом она глянула на возвратившегося «отца».

— Говорю вот: сейчас мы её в «Скорую» и…

Сидящая на одеяльце Рашья увидела за спиной Анхеля Ксюшу и обрадованно потянула к ней ручонки.

— Эк как к мамке-то тянется, счастливица, — умиленно прокомментировали в толпе.

Ксюша едва не силой отобрала малыша у неохотно уступившей врачихи. Прижала к клокочущей от неслышных рыданий груди.

— Солнышко наше, — выдохнула она. Лицо Анхеля едва заметно потеплело. — Всем спасибо за помощь. Ребенка мы забираем, — объявил он. — Как это забираете?! — всколыхнулась врачиха. — Вы что тут? Да её срочно в реанимацию. На аппараты… Чудом ведь, можно сказать!..

Она сбилась. То ли вспомнила, кому обязана малышка этим чудом, то ли прочитала что-то в пронзительно голубых глазах.

— Не положено ведь! — вяло запротестовала она. — Уже и в милицию сообщили. Вот-вот подъедут. Что я им предъявлю?

Ксюша зло обернулась.

— А вот ее, — она ткнула в покачивающуюся Оленьку. — Она им всё расскажет. И как Павла убили. И как ребенка душили. Нетопыри!

Стараясь не потревожить притихшую Рашью, протиснулась на заднее сиденье. — В Завалиху? — уточнила она. Анхель промолчал. Лицо его свело судорогой.

Чем дальше по проселочной дороге, тем трудней становилось ехать. Бедолага «Ренушка», созданный для убаюкивающих европейских минивэнов, по-пластунски карабкался с кочки на кочку, отплевываясь грязью, рискуя провалиться в глубокую тракторную колею.

— Еще немного, и сядем, — озабоченно предупредила Ксюша.

— Туда, — Анхель ткнул пальцем на подмерзшую пашню, на которой отпечатался след джипа.

Дико взвыв мотором, «Рэно» выкарабкался на пашню и заковылял — протектор в протектор.

Вдали, из-за лысой березовой рощицы, показалось несколько ветхих крыш. Завалиха. У крайнего дома стоял брошенный джип, — далее проехать можно было разве что на гусеничном тракторе.

Ксюша оглядела посапывающую малышку. Вопросительно посмотрела на Анхеля. — Не будем будить. Она сегодня уж натерпелась, — глаза Анхеля непримиримо сузились.

Выбравшись наружу, Анхель увяз в жидкой грязи. Сделал знак спутнице ждать в машине.

— Я с тобой, — упрямо отчеканила та. — Хватит мне и одного Павла.

Поняв, что она не отступится, Анхель обошел капот и подхватил ойкнувшую Ксюшу на руки.

Так, с ношей на руках, с хлюпаньем выдирая ноги из жижы, побрел к дому.

Ксюша, замерев, сладостно прижалась к его груди, вслушиваясь в гулкие, бесстрастные удары сердца.

Вид у дома был нежилой, хотя внутри угадывался свет. Посреди составленного из длинных кривых жердей забора постанывала на ветру незапертая калитка. В такт ей скрипела распахнутая дверь в домишко, — со свежим следом от выдернутой вместе с накладным замком скобы.

— У него, наверное, топор, — робко подсказала Ксюша.

Анхель бережно спустил ее с рук и первым шагнул в темный стылый коридор. Ощупывая стены, добрался до косяка, потянул дверную ручку.

Непротопленная, с обвисшими лоскутами обоев комнатенка скупо освещалась тусклой лампочкой. Невалящее, брошенное прежними хозяевами имушество — панцырная, с прогнутой сеткой кровать, старый фанерный сундучок, трюмо без зеркала, — было сдвинуты со своих мест и, судя по виду, подвергнуто тщательному осмотру.

Посреди комнаты была поднята крышка люка в подпол. И оттуда, как из танковой башни, с фонарем в руке настороженно выглядывал Евгений Сапега. — В подполе тоже не нашел? — с издевкой поинтересовался Анхель.

— В смысле что? — пролепетал тот.

Ксюша подалась вперед.

— Как ты мог так с девочкой?! — выкрикнула она.

— Так я её с Оленькой оставил. Захлебнулась вдруг ни с того ни с сего, — скорбно сообщил Женя. — Вот и оставил, чтоб помогли. А сам в «скорую» позвонил. И сюда. Чтоб, значит, до ночи посмотреть. Обещал ведь тебе… — поняв, что несет полную околесицу, он сбился. — А что? Неужто?.. Не спасли?!

Он выбрался из подпола — с топором в руке:

— Вот ведь жалость какая. Из-за какой-то ерунды и…На тебе, не спасли. Всё-таки медицина у нас — никуда не годная. Сапега прервался. Из прихожей донеслось топотание ножек. Глаза его в ужасе расширились. Рот перекосило. Топор выпал.

Ксюша обернулась. В дверях стояла перепачканная Рашья.

— Чего вы меня все бросили? — поморгав глазенками, пожаловалась она.

— Спасли, как видишь, на твоё горе! — процедила Ксюша. Сапега с усилием сглотнул.

— Почему — горе? Так даже лучше, — пролепетал он. Спохватился. — Пацанка, что ли, чего наговорила? Так она еще в машине не в себе была. Я, как закашлялась, перевернуть пытался, чтоб, значит, наружу вышло. А она меня чуть ли не за убийцу приняла. Может, почудилось что?

Неприязненное молчание давило на него.

— Да ты чего на меня зекаешь, Ксюха!? Или тоже вслед за карапузом крыша поехала? Я тут ей помочь пытаюсь, и мне же еще на орехи…Да пошли вы после этого! Он сделал движение к выходу. — А Пашу зачем убил? — вырвалось из подрагивающих Ксюшиных губ. Сапега замер. Посерел.

— Как это? Ты это чего это? — голос его забулькал обиженно. — Не оговорите и не докажете.

— Разве надо доказывать? — гулкий голос до физической боли сотряс Женины барабанные перепонки.

Всё это время Сапега ускользал от требовательного взора Анхеля, инстинктивно ощущая исходящую от него угрозу.

— Ты еще меня тут сверлить будешь! — отводя глаза, задиристо выкрикнул он. — Нашелся тоже. Я сам чемпион школы по гляделкам. Так что или отвернись, или втюхну так, что мало не покажется.

Но воли не поддаться властному велению в нем не осталось. Он все-таки поднял глаза.

Горячий, как пучок лазера, взгляд пронзил Женю, легко, будто консервную банку, вскрыл черепную коробку, прожег мозг, извлекая потаенное, и, буравя внутренности, устремился в сердцу. Кольнул испытующе и выжидающе замер.

Всё это произошло моментально. Сапега вдруг понял, что его убивают.

— Я не хотел! — обращаясь к Ксюше, бессвязно забормотал он. — Не хотел Пашку убивать! Веришь? Сколько мог, не хотел! Но — долги! Потом — он-то за свою долю какой куш огреб. А мы с Мазиным — голый васер. И кредит этот два миллиона… — он потряс сжатой рукой. — Главное ведь как специально — и получен, и обналичен. Бери — не хочу. А вместо этого бандитам отдавать! Я ведь и с Павлом встретился, — не чтоб убить. Думал, может, все-таки уломаю… Но он же упертый.

— Угу! А гантелю приготовил, как аргумент, — Ксюша жестко усмехнулась. — Сам не рад, что польстился, — Женя покаянно ударил себя кулаком в грудь. — Сколько прошло, а по ночам в поту вскакиваю. Не знаю, отмолю ли.

— Сюда пошарить, видно, тоже в поту заскочил, — Ксюша кивнула на сваленные топор, лом, лопату.

Сапега вновь ощутил в себе беспощадный корежащий луч и — сначала смутно, потом яснее — разглядел за ним какой-то стылый, склизкий тоннель, в который — он это чувствовал — его начало засасывать, будто в жерло кратера. В тоннеле этом Женя различил что-то, что заполнило его нестерпимой, парализующей жутью. Лицо Сапеги сделалось мелованным. Из него словно отжали жизнь.

— Стало быть, пора? — через силу выдохнул он.

— Пора, — бесстрастно подтвердил Анхель. И тут же почувствовал быстрые, легкие прикосновения к затылку, — похоже, Анхэ изо всех сил пытался достучаться и предотвратить новое, вовсе неслыханное преступление — ангел-хранитель готов был взвалить на себя миссию черного ангела смерти.

На этот раз он добился своего, — Анхель опамятовал.

Сапегу чуть отпустило. Сила луча, втягивающего его в мертвое пространство, ослабла. Это был шанс.

— Отпустите! Прямо отсюда к следователю. Отсижу! Только чтоб здесь! Не там! — искательно забормотал Женя. Он вспомнил ощущение сырого тоннеля. В ту же секунду организм непроизвольно выбросил горячую струю мочи. Отчаянным усилием он попытался удержаться, но не смог. Лишь беспомощно уставился на туфлю крокодиловой кожи, по которой из-под брючины стекала предательская струйка.

По помещению потянулся тяжелый запах. Анхель брезгливо отодвинулся.

Сапега шагнул к спасительному выходу. Ксюша, не столь снисходительная, заступила убийце путь, намереваясь залепить на прощанье пощечину, и — замерла с поднятой рукой.

Смоляная, отлаченная Женина шевелюра подернулась пеплом седины, на холеном лице проступили глубокие морщины. За несколько минут ухоженный красавчик постарел лет на пятнадцать. Должно быть, на те годы, на которые подтянуло его к зловещему тоннелю.

Потрясенная Ксюша отступила. Сапега, покачиваясь, бросился к спасительной двери. Едва не сбил с ног затихшую малышку. Отпрянул. Вгляделся, выискивая в невинных детских чертах что-то ему одному ведомое, дико хихикнул и, не оборачиваясь, выбежал.

Из прихожей послышался звук упавшего таза, заливистый хохот. Чавканье удаляющихся неверных шагов.

— А у меня вдруг всё вспомнилось, — с тихой радостью произнесла Рашья. — И дом этот тоже…Погодите! — она подбежала к углу печки и принялась давить на нее слабой ручкой. Догадавшийся Анхель подхватил топор и обухом ударил по тому же месту. Сразу два кирпича провалились внутрь. Протиснув руку в нишу, он извлек наружу пачку обернутых скотчем акций, — тот самый клад, схороненный Павлом Игумновым.

— Это тебе, Ксюха-рассюха, — важно объявила девочка. От этого «Ксюха-рассюха» сердце Ксюши занялось. Она кинулась было к Рашье, но замерла, остановленная поднятым пальцем Анхеля. Присев перед девочкой на корточки, он взял ее за ручки.

— Вот и слава Богу, — ласково произнес он. — Значит, больше кошмары тебя мучить не будут. И ты вернешься к маме. Ты ведь хочешь к маме?

Рашья расслабилась. Охотно закивала.

— Стало быть, завтра и вернешься. И всё будет как прежде.

— Всё, всё?

Он кивнул.

— А как же Ксюша? — Рашья вдруг испугалась. — Я не хочу, чтоб ее не было. Ксюша хорошая.

— Ксюша будет к тебе иногда приходить, — успокоил ее Анхель. — Во снах. Хороших и добрых снах. И когда ты ее будешь видеть даже через много лет, ты, может, не вспомнишь, кто она. Но тебе будет тепло и радостно.

— Правда? — грустно уточнила девочка.

— Правда, — заверил Анхель. — А сейчас мы уберем всё, что тебя мучило.

Он потянулся к детской головке, утопил ее в ладонях и, вздохнув глубоко, нежно поцеловал в лобик.

— Вот и всё. Свершилось.

Ксюша, запоздало спохватившаяся, наклонилась к Рашье.

— Спасибо, солнышко. Я тебе так благодарна, — зашептала она. И — осеклась.

Малышка непонимающе улыбалась.

Ксюша перевела взгляд на Анхеля.

— Кончено. Она больше не помнит тебя, — с грустью объяснил он. — Завтра я отвезу ее к родителям.

На улице стемнело. Темный джип по-прежнему в одиночестве стоял на том же месте.

С трудом развернувшись, «Ренушка», выстригая дорогу фарами, потихоньку потрусила по наезженной колее. За околицей в свет фар угодила покачивающаяся мужская фигура. Заметив машину, мужчина вытянулся в струнку, отдал честь, повернулся через левое плечо и, гукая филином, замаршировал к лесу. — Господи! Да он же сошел с ума… — выдохнула Ксюша.

— Это его судьба, — безразлично отреагировал Анхель. — Но разве судьба не предначертана? — Есть лишь границы. А дальше — каждый отмеряет по себе.

Еще в дороге Ксюше припомнилась мысль, пришедшая в голову несколько дней назад. Тогда она ее испугалась, как надвигающегося безумия. Но теперь та догадка уже не казалась столь невероятной. Дома она уложила спящую Рашью в постель. Сняв с нее одежду, тщательно оглядела голое тельце, отыскивая родимые пятна и почти не сомневаясь, где именно их найдет. Всё так и оказалось, — родинки на теле девочки росли на тех самых местах, куда Павла Игумнова поражали орудия убийц. Две крупные родинки на животе и груди дополнялись огромным родимым пятном на затылке, под волосиками, — сюда Сапега нанес роковой удар гантелей. Ксюша оглаживала детское тельце, опустошенная открытием, которое только что сделала. Почувствовала рядом дыхание. От двери за ней наблюдал Анхель.

— Значит, все-таки человек после смерти живет другой жизнью? — тяжко выдохнула Ксюша.

— Не человек. Душа, то есть сгусток накопленной энергии, продолжает свое совершенствование, — неохотно пояснил Анхель. — Со временем, пройдя стадии очищения, она может стать ангелом-хранителем. — Это Сапегина-то?! — вскричала Ксюша. — Да его в чистилище пустить, и то много чести! — А кто тебе сказал, что земля не есть это самое чистилище? — скорбно пробормотал Анхель.

В его голубых глазищах билась непередаваемая тоска, причину которой Ксюша легко угадала. Потому что такая же тоска поселилась в ней самой. Сердечко ее взорвалось, и будто разом затопило разделяющие их шлюзы.

Она бросилась к Анхелю:

— Скажи, ты вернешься ко мне? Вернешься? Я ведь теперь не смогу без тебя. Просто — не смогу. И знаю, что ты — тоже. Ответь же!

Анхель колебался.

— Пожалуйста! — Ксюша умоляюще прижалась к нему. — Пообещай, что вернешься!

— Да, — едва слышно, будто стараясь, чтоб его не расслышал кто-то посторонний, пообещал он.

Когда на следующее утро Ксюша проснулась, ни Анхеля, ни его пятилетней подружки в доме не было. Как не бывало.

Эпизод 5. Апрель 2008 года

Понурившись, стоял я перед Председателем Совета.

— Мною совершён тяжкий проступок, — признал я. — Не сумел предотвратить покушение на доверенную мне подопечную. А после, вопреки запрету, использовал высшие возможности для возвращения ее к жизни. — Это так, — согласился Председатель. — Но сделано это было не из корысти. Не из страха перед наказанием. А из любви к ребенку.

— Я едва не лишил жизни человека, — напомнил я. — И значит, заслужил наказание в виде свержения на землю.

— В самом деле, — Председатель нахмурился. — Карать Ангелам— хранителям не дозволено категорически. Это был бы тяжкий, непоправимый проступок. По счастью, ты его не совершил.

Повелительным жестом он пресек мою попытку возразить.

— Задание, полученное тобою, было труднейшим. И всё-таки ты сумел его выполнить. Благодаря тебе удалось сохранить одну из плодороднейших ветвей. Уверен, Ангельский совет признает миссию успешной и снисходительно отнесется к допущенным промахам. Можешь быть свободен!

Я не уходил.

— Что-то еще?

— Да. Мой друг Анхэ часто пеняет мне на несобранность и несоблюдение инструкций. Он прав, и мне в самом деле не хватает организованности. Несколько раз я ставил своих хранимых в опасное положение. Мне не суждено стать таким образцовым ангелом-хранителем, как Анхэ.

— Я знаю, почему твои подопечные оказывались в этом положении! — в голосе Председателя угадывался сдерживаемый гнев. — Как раз от чрезмерного умения организовать. Развелись тут экспериментаторы — многостаночники. Избегая его взгляда, я поспешил отвести глаза. — Задача Совета — находить применение лучшим качествам каждого. Твой друг Анхэ (в слове «друг» мне почудилась ирония) — действительно чрезвычайно организован и скрупулезно изучил нормативную базу. Поэтому Совет назначил его в канцелярию. Полагаю, на этой должности сии навыки будут востребованы к общей пользе. Но ангел-хранитель — это не бухгалтер. Организованность может быть приобретена с опытом. Но есть качество, без которого он немыслим, — любовь к своему хранимому. Как в тебе.

Поняв, что аудиенция вот-вот прервётся, я решился.

— Но я как раз люблю! И прошу отпустить меня на землю! — выкрикнул я, в ужасе ожидая немедленной кары.

— Вот как? — Председатель с интересом вгляделся. — Стало быть, ты так полюбил Ксюшу, что готов ради нее стать смертным?

Я вздрогнул, — обо мне знали гораздо больше, чем я предполагал. Отныне с крывать было нечего.

— Да, — подтвердил я.

— Ради жалких тридцати — сорока отведенных вам лет готов отказаться от бессмертия и обречь себя на вековые круги созревания, да еще с риском, что душа может погибнуть?

— Я люблю ее, — упрямо пробормотал я.

— Как раз об этом я и говорил, — от Председателя повеяло сочувственным теплом. — Любовь — главное, что орошает жизнь. Она одна помогает безошибочно отделить дурное от доброго. Пока она главенствует в мире, цивилизация защищена от вырождения. И прививать это чувство людям, из поколения в поколение, есть главнейшая наша обязанность.

— Стало быть… можно?

— Нет! — жестко, заставив меня отшатнуться, отказал Председатель. — Мы не для того взращивали элитное зерно, чтобы вновь швырнуть его в землю. Твоя миссия определена!

— Но Ксюша! — вскричал я в полном отчаянии. — Я ведь обещал вернуться!

— Это обещание ты выполнишь! — объявил Председатель и, заканчивая аудиенцию, затворил уста мятежному ангелу. То есть мне.

Эпизод 6. Декабрь 2008 года

Ксюша, с усилием неся перед собой раздавшийся живот, вышла на крыльцо женской консультации, жадно глотнула морозного воздуха. Снизу, лихо прыгая по обледеневшим ступеням, взбежала Татьяна.

— Что?! — еще на бегу выкрикнула она.

— Говорят, последняя неделя, — счастливо объявила Ксюша. — Я уж не надеялась. Все врачи в один голос…Да и сейчас…На твоих ведь глазах. Почти весь срок на сохранении. Но теперь уж, слава Богу.

— Славить будем, когда родишь! — Татьяна сплюнула через плечо. — А сейчас отвезу тебя домой. И там присмотрю.

— Как же магазин?

Недавно Ксюша открыла парфюмерный магазин в самом центре, на Кирова. И Татьяна стала в нем директором.

— Ничего с твоим магазином не сделается, — отрубила Татьяна. — Девки у меня вышколены. Денёк без присмотра обойдутся. А вот ребенком рисковать мы не можем. Подожди, скажу водителю подогнать твою машину и вместе спустим тебя по ступеням. Где, кстати, этот охламон?

Метрах в пятидесяти Ксюшин персональный шофер, небрежно облокотившись на джип, болтал с какой-то смазливой девчонкой.

— Только не вздумай без нас спускаться! Гололед-то какой! — Татьяна сбежала с крыльца. Обернулась предупреждающе и — застыла с вытянутым лицом.

Ксюша переступила ногами, сапожок поехал на льду, ухватиться за поручень она не успела, и теперь, увлекаемая тяжелым животом, летела вниз по ступеням, мелко семеня запаздывающими ногами, прямо на выпирающий штырь арматуры. Краем глаза отметила лицо подруги с выпученными от ужаса глазами. Последним усилием Ксюша обхватила руками плод, бессмысленно пытаясь защитить его.

Внезапно ее бросило в сторону, пронесло в сантиметрах от рокового острия, развернуло на сто восемьдесят градусов, так что рука сама нашла спасительный поручень, в который вцепилась. Вопреки законам физики сила инерции разом иссякла, и Ксюша обнаружила себя стоящей на собственных ногах и совершенно невредимой.

Ошарашенная, не веря в спасение, она бессмысленно озиралась, когда почувствовала лёгонькое, успокаивающее щекотание за ушком.

Ксюша задохнулась.

— Ты, — догадалась она. — Ты все-таки вернулся.

Подлетела Татьяна.

— Что? Где? — она принялась судорожно ощупывать Ксюшин живот. — Немедленно назад в консультацию. Заново покажемся врачам. Вдруг опять станет плохо.

— Не станет, — Ксюша мягко отстранилась. Улыбнулась печально. — Теперь всё будет хорошо. Обязательно хорошо.

Она заплакала.

К О Н Е Ц

Content

Семен Данилюк
Убить после смерти

Эпизод 1. Апрель 2002 года. Калуга

Эпизод 2. Февраль 2008 года. Джайпур (Индия)

Эпизод 3. Год 2008. Март. Высшие сферы

Эпизод 4. Апрель 2008 года. Калуга

Эпизод 5. Апрель 2008 года

Эпизод 6. Декабрь 2008 года