Ольга Лазорева

Григорий Грег «Капли крови»

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Предисловие

Писать стихи я начал с раннего детства, а оно было так давно, что даже страшно называть эти даты. Понимаю, что многие хотели бы узнать, кто я, как меня зовут, сколько мне лет. Но разве не лучше понять душу поэта через его стихи? Разве не лучше познавать чужой интимный мир через творчество!

Хочу в предисловии ответить на главный вопрос, который мучает всех, кто знаком с моими стихами. Да, я был вампиром. Все мы проходим определенный путь, мой – именно таков. Проклятие нашего рода существует по сей день, и все самоубийцы рода становятся вампирами. Этого не изменить.

И я был таким. Я не просто умер в той петле и оказался навеки в аду, куда попадают все самоубийцы, меня ждала другая участь. Я стал вампиром и существовал в таком облике больше ста лет. Если бы не любовь Лады, то, по всей видимости, я по сей день оставался бы живым исчадием ада. Но я сделал все возможное и невозможное, чтобы вернуть себе человеческий облик и мою бессмертную душу.

Несомненно, после обратного превращения я уже не тот юный Григорий, который жил больше ста лет назад, но я стараюсь существовать в гармонии с миром.

И главное – я снова могу писать стихи. А это единственное мое предназначение в жизни. И еще любовь к моей жене Ладе. Только эти два вектора направляют меня.

В сборник я решил вставить кое-что из моих дневников, чтобы непосвященным читателям были более понятны некоторые мотивы моих творений.

Григорий Грег

Часть первая. Черная вязь готики.

Из дневниковых записей начала XXI века:

«Я больше не вампир. Но пройти такой жуткий вековой опыт бесследно не мог. Моя психика пытается освободиться от многого, и я понимаю этот процесс, принимаю и пытаюсь облегчить его. И лучший способ – стихи. Я живу, люблю, пишу и будто снова обретаю себя. Знаю, что некоторые стихи могут показаться странными обычному человеку, но это мои оставшиеся от вампирской жизни эмоции, облеченные в поэтическую форму. Мне становится легче, когда я изливаю их на бумагу».

Обман розы

Налиты, будто кровью, лепестки.

Бутон алеет, роза дышит страстью.

И крылья черной тянущей тоски

вниз опустились… Но печаль не гаснет.

Пылает роза жизнью огневой.

Вдруг пальцы ледяные отогреет,

и глаз прозрачных мертвенный покой

она наполнить радостью сумеет?

Но нет, душа мертва… И розы цвет

лишь вызовет холодную улыбку,

напомнив яркий красочный рассвет

из прошлого, где жизнь была ошибкой.

Бутон – в кулак. Убита красота.

И кажется, что пальцы кровь пятнает.

И стебель сломан. Болью острота

шипов вонзившихся ладонь пронзает.

Боль отрезвляет. Выброшен бутон.

Прекрасное не оживило холод.

Лишь кровь насытит. Красной розы тон

не утолит обманом вечный голод…

* * *

Как роза яркая, так кровь красна.

И разум мой пылает вновь пожаром.

Но видел я за сотню лет немало.

И лучше – роза! Вот за кровь цена.

Росинок капли отливают алым…

* * *

Из дневниковых записей 20-х годов ХХ века:

«Вампиры… Я знаю, каково это! И главное в подобной сущности – пустота, жестокость, зло и ненасытная жажда убить человека и насытиться его кровью.

И вот я больше не вампир. Однако моя чувствительность после превращения настолько обострена, что я чую среди обычных на вид людей настоящую вампирскую суть. Они бледны, выглядят постоянно вялыми, глаза – мутные и пустые, они редко улыбаются и всегда ищут общества других людей, особенно пышущих здоровьем «живчиков». Они словно приклеиваются к ним и странно оживляются через какое-то время общения, даже румянец на бледных щеках появляется. А вот «живчики» наоборот как-то тускнеют. Кстати, многие чуют на подсознательном уровне опасность и стараются избегать общения с энергетическими вампирами. Но настоящая беда, когда создается пара, в которой один из партнеров – вампир. Он (или она) непременно высосет все жизненные соки из любимого. Обычно такие беззащитные источники энергии чувствуют себя все хуже, бледнеют, худеют, начинают болеть. Часто такой союз заканчивается для них смертью».

Вампир

Ты так легко берешь чужое:

чужой румянец ярких щек,

сиянье взгляда золотое,

и кожи юной нежный шелк…

Все впитываешь, словно губка

в безумной жажде – взять, вобрав.

Смотреть в глаза твои так жутко!

В них горький яд и черный ад.

В них закрутились злые вихри,

чужие души унося.

А чувства сжались и затихли,

и стынет кровь, любовь гася…

И вновь легко берешь чужое.

Но не горит огонь не твой,

не греет сердце ледяное.

И ты наполнен… пустотой.

И вновь смертельно затоскуешь,

шелк разорвешь. Жизнь – маята!

Охота вечная впустую.

Твоя душа мертва, мертва…

«Что ранит нас сильнее? Не любовь!..»

Что ранит нас сильнее? Не любовь!

Мы не выносим милых равнодушье.

Их холодность для нас сродни удушью.

Но, задыхаясь, мы готовы вновь

отдать им все: и кровь, и жизнь, и душу…

* * *

Из дневниковых записей начала ХХI века:

«У меня сейчас особое отношение к розам. И это сказывается на творчестве. Символ розы меня безумно привлекает.

Когда я был вампиром, то странно мучило это проклятие: нельзя касаться роз, особенно алого цвета. Это причиняло жгучую боль. А если шипы вонзались в кожу, то раны от их проникновения не заживали долго, словно под кожу попадал смертельный яд.

А все потому, что роза – божественный цветок.

Я изучил христианскую символику:

Божья Матерь всегда сидит в розовом саду или в розовых кущах;

крест в сочетании с пятью лепестками розы – символ Воскресения и радости;

«Розовый Сад» – символ рая и место мистического брака;

красная роза – христианский символ земного мира;

шип розы – страдание, смерть; христианский символ греха;

вместе с лилией занимает место восточного лотоса – мистическая роза – его символический аналог;

цветок розы на надгробии мученика – это знак надежды на воскресение из мертвых».

Роза любви

Я часто вижу странную картину:

твое лицо как будто в рамке льда,

и изморозью, словно паутиной,

покрыты щеки, губы, гладкость лба…

Меня виденье странное тревожит.

Что растопить застывший образ сможет?

Вниз голова опущена устало,

на русых прядях иней серебрит…

Дарю я розу. В мертвой стуже ало

она у губ твоих огнем горит.

Меня виденье странное тревожит.

Но я надеюсь – розы жар поможет!

Ты поднимаешь влажные ресницы,

вдыхаешь алой розы аромат.

И лед бесследно тает. И искрится,

теплом сияет твой оживший взгляд.

Меня виденье больше не тревожит.

Я знаю – жар любви тебе поможет!

«Любовь такая алая…»

Любовь такая алая,

любовь такая нежная,

как роза бархатистая,

раскрытая и свежая.

Так греет, так ласкается,

так манит клятвой вечности.

И сердце раскрывается

в доверчивой беспечности.

Душа в восторге тянется

к бутону ярко-алому.

Но о шипы вдруг ранится,

измучена, обманута.

Зачем такая яркая?

Зачем такая нежная?

Любовь – как роза алая,

цветет мгновенье в вечности.

«Я так давно забыл о солнце…»

Я так давно забыл о солнце,

не манят звезды, лунный свет.

Никто не тешит злое сердце,

ничто не вызывает смех.

Я так давно забыл о доме,

где мы с любимою вдвоем

в душевном мире и покое…

Но мира в сердце нет моем.

Я позабыл и страсть и верность.

Утратил на любовь права.

Во мне лишь пустоты безмерность,

бездонный ранящий провал.

Ты видишь тьму, она пугает,

но жжет тебя любви костер.

И жажда страсти нарастает,

а страх твой будто кто-то стер.

И глаз моих так манит бездна!

Любви неодолима власть.

Сопротивляться бесполезно.

Лететь в ад, в пропасть. И – пропасть!

И ты летишь во мрак колодца.

Любовь толкает за черту…

Но в бездне глаз ты видишь – солнце,

горящее сквозь черноту.

Игра в любовь

Твоя ошибка в том, что ты не понял,

не разглядел в пришедшем ничего.

А дар небес упал тебе в ладони.

Ты подержал и выпустил его.

Ты вдруг решил, что это просто мячик

для новой увлекательной игры.

Тебе ведь скучно! Пусть в руках поскачет,

тебя поразвлекая до поры.

И поиграв любовью так недолго,

ее ты ненароком отпустил.

Стал жить, как прежде, «одиноким волком».

Но пустоту внезапно ощутил.

Исчезли радость, легкость и беспечность.

В глазах погасли искорки огня.

Ты понял все. Но безвозвратно Вечность

ушла, лишив бессмертия тебя.

* * *

Из дневниковых записей 20-х годов ХХ века:

«После превращения в вампира так быстро теряешь человеческую сущность! Даже удивительно… Многие увлечения больше не имеют силы, а мое единственное настоящее наслаждение – поэзия, мне уже недоступно. Остается читать стихи других поэтов и завидовать им черной завистью.

Есть способы развлечься, к примеру, постоянно трансформироваться в тела животных или птиц. Но и это быстро надоедает. Охота тоже становится скучной, если ты решил не питаться кровью людей.

Но все сильнее интерес: а что там, за гранью? Ведь умирая, мы вновь воскрешаемся».

Скука вампира

Ты все играешь: жизнь иль смерть?

И балансируя небрежно,

вперед стараясь не смотреть,

по краю движешься неспешно.

Ты – на нейтральной полосе.

С самим собой играя в прятки,

на солнечный выходишь свет.

Но он для тьмы смертельно яркий.

Мгновенно прячешься ты в тень.

Скучая, разум не вникает,

где ночь кончается, где день,

игру и жизнь в одно мешает.

Игра все длится. Жизнь тебе

под ноги солнце расстилает.

Смерть затаилась в темноте

и у границы выжидает.

Тебе все будто нипочем.

Заигрываешь с той и этой:

сгореть ли солнечным лучом

или лететь во тьме кометой…

«Не играй со Смертью в прятки!..»

Не играй со Смертью в прятки!

И ее ты не дразни.

Убегая без оглядки,

обернуться не дерзни.

Любопытство так опасно!

Оглянуться – и не жить.

Смерть находит не напрасно,

догоняет – тут держись!

Притворись слепым, оглохшим.

Нет и не было тебя.

Смерть обманется, быть может,

отвернется, уходя.

Пусть одна уходит. С Богом!

Чей-то зов сильней, сильней.

По неведомым дорогам

кто-то вновь стремится к ней.

И за жизнью скорбной тенью

тихо шествует она,

обещая нам виденья

нескончаемого сна.

Не играй же с ней, не надо!

Ведь она тебя сильней.

Победит. Ее награда:

ты, идущий рядом с ней…

«Давно за полночь. Резкий свет луны…»

Давно за полночь. Резкий свет луны

летит в колодец спящего двора.

Скамеек тени четкие длинны,

ход подворотни – черная нора.

Провалы окон холодно блестят.

Нигде ни звука, ни живых огней.

Всесильна ночь безмолвием. Все спят,

забыв усталость шумных быстрых дней.

И тишина, как обморок. Но вдруг

ее нарушил шелестящий звук,

какой-то странный хлопающий стук…

Из-под скамейки в освещенный круг

двора пролазит сгустком темноты,

лохматой тенью черный старый пес…

Встряхнулся, сел, и к маяку луны

как будто нехотя он поднял нос.

Качнул кудлатой крупной головой.

И вверх понесся с силой броска

пронзительный протяжный долгий вой.

Ночь раскололась. В мир вошла – Тоска…

Незнакомка

Кто-то с голосом невнятным

и глухим коротким смехом

проскользнул по переулку и исчез в тени домов,

чуть задев меня полою

плащевой, подбитой мехом,

распахнувшеюся резко от шалящих сквозняков.

Черный шарф вспорхнул крылато,

за плечо упал скрутившись,

приоткрыв молочность шеи и закрыв на миг лицо.

Узкой змейкою цепочка

от луны засеребрившись,

в снег упала, извиваясь оборвавшимся концом.

Тень от шляпки приглушила

быстрый взгляд, блеснувший остро,

и пронзительным мгновеньем глаз сверкнула чернота.

Ветром снежным завихрило,

замело по перекрестку,

и следы поземкой стерло, словно кончиком пера.

Лишь предательским извивом

на снегу блестит цепочка,

да круглятся мягко ямки – отпечатки каблуков.

Никого. Пустынно. Тихо.

Вдруг звезда искристой точкой

мне мигнула в прорезь маски тонких темных облаков…

Тоска вампира

Я потерялся… Только тени

былых тревог, былой мечты.

Любви исчезло наважденье.

Судьба и жизнь – союз четы

распался этой. Жизнь куда-то

спешит, сварливо бормоча.

Судьба, не требуя расплаты,

готовит маску палача.

Я потерялся. Только тени

танцуют странный хоровод.

Я между ними… И в забвеньи

плыву куда-то… Темный ход,

туннель – воронкой. Свет туманный

в конце, зовуще голубой…

И тянет он к себе обманом,

внушает: небо и покой…

Нет, не поддамся наважденью!

Жизнь – далеко. Судьба – близка.

Не потеряюсь! Прочь от тени!

Зовет назад тоска. Тоска…

«Я знаю: где-то все дороги сливаются в одну…»

Я знаю: где-то все дороги сливаются в одну,

ведущую в края мороки, по вязнущему дну

озер забвения, по лесу тоскующих теней,

сквозь паутинную завесу мелькнувших прошлых дней,

сквозь смысл потерянный туманный забытых вещих снов,

сквозь гул навязчивый и странный неуловимых слов,

ведущую в густую чащу безмолвия ночи…

Там есть избушка… Горя-счастья откроют дверь ключи.

Внутри всегда темно и тихо, лишь на столе свеча.

В углу подремывает Лихо, да бусы слез Печаль

нанизывает в ожерелье. А на полу клубком

свернулось Горе-невезенье… За алтарем – столом

перед свечой сидит старуха. Раскрыта книга Дел.

Ее читает тихо, глухо… Там мой земной удел

записан Жизнью. Четко строчки сияют на листе.

Там Смерть свою поставит точку наперекор Тоске.

Там – все… Мелькнуть подобно мигу, прокрасться в час мольбы…

О, нет! Зачем смотрю я в Книгу через плечо Судьбы?..

Явление флайка

Какой-то странный полусвет

тебя, мерцая, обвивает.

Ты есть… и вот тебя уж нет!

Твой облик словно пропадает.

Вдруг выступает только прядь

текучей матовой волною,

и растворяется опять,

взлетая пылью золотою.

Вот появляется плечо,

как мрамор розовый и гладкий.

Затем рукою, как мечом,

свет рассекается… И мягко

смыкается завеса вновь…

Рисунок линией изящной:

темнеет выгнутая бровь…

Но исчезает за парящей

подвижной дымкой… Синий взгляд

вдруг выявляется реально.

Глаза как звездочки горят.

Но вот туманятся печалью,

становятся бледней, светлей…

Так небо гаснет на восходе,

а свет блистает все сильней…

Твой облик призрачный уходит.

Один лишь кокон, как бутон

воздушных зыбких очертаний.

И все слабее белый тон,

прозрачнее поток сияний.

Просвечивает пустота…

Твой облик был? А может, не был…

Исчез. Лишь сочные цвета

Травы, деревьев, листьев, неба…

Сущность вампира

Наполненность – наполовину.

Внутри лишь боль пустот.

И вызвав чувств твоих лавину,

смеюсь… Ведь я не тот!

Ведь я – обман. Обман – мой облик.

Всегда опущен взгляд.

На зов твой страстный слаб мой отклик.

И паузу продля,

всегда тяну, тяну с ответом.

А ты, сгорая, ждешь…

Не верь же песням перепетым!

Мои ответы – ложь.

Хоть раз в глаза мои взгляни ты.

Чарует пустота?

А может, глубже чувства скрыты?

Я существо без дна.

Наполовину – эфемерность.

И я непобедим.

Тебя же манит та безмерность,

где я всегда один…

Инициация

В клетке лунных лучей

бледной тенью ничьей,

выявляясь, возник

еле видимый лик.

Плавной тенью овал,

глаз туманный провал,

пряди лунных волос,

мягкой лункою нос,

голубой губ отлив —

облик-лик-перелив.

Полуявь, полумгла,

утомленья волна…

Словно ангел луны —

Лол. И тени длинны

от ресниц… Вспыхнул взгляд,

и глазницы горят.

Но в улыбке – покой.

Лол прозрачной рукой

в клетку манит меня,

метко луч проведя,

словно мостик, к двери.

Слово слышу: войди.

Внутрь сделаю шаг.

Таю… Тени и мрак…

Вверх плывет лунный лифт.

Век моих перелив,

губ отлив голубой

расплываются мглой…

Лифт летит! Не успеть.

Лик все явственней – Смерть.

«Я смог не чувствовать, ведь кровь твоя…»

Я смог не чувствовать, ведь кровь твоя

сильней всего на этом белом свете!

Жгла жажда разум. В исступленьи я

убил все чувства. Тьме благодаря,

я вынес пытку, за любовь в ответе.

Вновь человек! Но больно без тебя…

«Ты не стучи. Я не отвечу…»

Ты не стучи. Я не отвечу.

Меня давно в том доме нет.

Тебе не выйду я навстречу.

Смотри – зарос травой мой след.

Смотри – закат горит так ярко!

Но ночь его погасит тьмой.

Лучи зари потухнут мягко…

Так тает взгляд прощальный мой.

Смотри – туманная дорога

бежит от дома моего.

Зачем стоишь ты у порога?

Уйди, не думая, легко.

Иди вперед, не пряча взгляда.

Перед тобой открыт весь свет.

Но не ищи меня, не надо…

Меня давно на свете нет.

«Черная вязь ограды…»

Черная вязь ограды,

кованых роз букет.

Мне здесь уже не рады,

места живым здесь нет.

Кладбище – парк для мертвых.

Тени скользят в ночи…

Зыбь силуэтов блеклых…

Тают луны лучи.

Мне здесь уже не место.

И распрямилась петля.

В жизнь я вернулся смертным,

срок свой земной продля.

Вечности мне не надо.

Радует день любой.

Лучшая мне награда:

в сердце живом – любовь!

* * *

Из дневниковых записей 20-х годов, ХХ века:

«Старец Паисий Святогорец написал притчу. Смысл: есть люди – пчелы, а есть люди-мухи. Одни ищут на раздольном лугу прекрасные цветы и вкуснейший нектар для своего улья. Другие – свеженькую коровью лепешку. И то и другое на лугу есть.

Интересная теория! Так и вижу пчелок, которые летят в чудесный розарий и наслаждаются красотой и нектаром. И рядом куча навоза, над которой вьются мухи. Розы их мало волнуют, красота им не нужна. Люди точно такие, кому что по душе, тот то и выбирает.

Но есть и… комары. Их мало интересуют и розы и навоз. Им нужна только человеческая кровь! Только она источник их жизни. А значит, сама природа указывает нам на существование вампиров».

Больше не вампир…

Зачем брожу я меж могил,

что здесь хочу найти?

Вид кладбища суров, уныл.

Кресты – конец пути.

Гранит и мрамор… Мрак и тлен.

Потусторонний мир.

И снова я попал в твой плен,

хоть больше не вампир.

И снова манит лунный сон

туманящей тоской.

И не могу сдержать я стон,

мне больно, я – живой.

Все умерли… Промчался век,

всё обратилось в прах.

А я все тот же… человек.

Сжимает душу страх.

Я умирал… И снова жил,

проклятья избежав.

Тянулся из последних жил

из вечности назад

в простую жизнь…

Вновь человек.

Я больше не вампир!

Но в темноте закрытых век

все грезится тот мир…

«Черная птица Печали…»

Черная птица Печали…

Белая птица Забвенья…

Что вы вдали прокричали?

Что вы сказать мне хотели?

Черная птица вернулась,

жестким крылом задевая,

черною болью хлестнула,

память мою забирая.

Долго парила в молчаньи

тень над моей головою,

долго кружилась печалью,

душу темнила тоскою.

Белая птица Забвенья

вслед появилась за черной,

легким фантома скольженьем,

белым крылом озаренным

нежно сознанья коснулась,

мягко душой завладела,

в прошлого тень завернулась,

вместе с тоской улетела.

Где-то вдали прокричали

черная, белая птицы.

Быстро затих зов Печали.

Песня Забвения длится…

* * *

Из письма Ладе:

«…пишу много. И, конечно, не только для заработка. Стихи так и льются! Кроме этого потянуло на прозу. Но, знаешь, совсем не тянет писать о действительности, в которой я нахожусь. Привлекают темы, связанные с… вампирами. Да-да, не удивляйся! Но я и сам удивлен! Что только и откуда берется. Поневоле вспомнишь Рубиана Гарца. Он тоже после превращения много писал стихов, да и прозу. Мы ведь знаем, что у него имеется целый роман. Видимо, таким образом психика пытается освободиться. И я этому не препятствую и пишу при каждом удобном случае. Но это, в основном, по ночам. Какое счастье, что у меня есть отдельное помещение, пусть и такое крохотное. Не представляю, как бы я смог существовать в заводском общежитии! А тем более писать!»

Вампир и роза

Вампир мог видеть только ночью, поэтому весь день проводил в гробу. Его могила находилась в самом углу заброшенного кладбища. Здесь уже давно не хоронили, да и деревня вымирала. Осталось всего несколько домов, в которых доживали свой век старики и старухи. Остальные постройки и домами уже трудно было назвать, все давно развалилось. Деревня находилась в глухом месте. С одной стороны ее окружала тайга, с другой – непроходимое болото. Вампир давно жил здесь. Он уже сбился со счета, сколько времени прошло с тех пор, как его загнал в эту тайну охотник. Вампир перенесся через болото летучей мышью, а его преследователь остался на другой стороне, не в силах перейти гиблую топь. Местное кладбище приглянулось Вампиру. Он выбрал пустую могилу. По ночам сколотил себе гроб, чтобы отдыхать в нем днем. И скоро окончательно обосновался на новом месте. Ему все казалось, что охотник кружит где-то поблизости, поэтому первое время почти не выбирался из своего подземного убежища. На могиле сверху лежала каменная плита. Вампир выгреб землю из-под нее, углубил яму, поставил гроб на дно и был доволен, как он отлично устроился. Днем он лежал, так как всегда чувствовал слабость, но как только солнце заходило в лес, а затем закатывалось за горизонт, силы возвращались. И Вампир выбирался из могилы. Поначалу он охотился на людей. Но старался уходить как можно дальше от этой деревни, чтобы не наводить на свой след. Но скоро он обленился. Его существование располагало к этому. Ведь все интересы Вампира сводились лишь к тому, чтобы валяться весь день в гробу, а потом всю ночь искать пропитание. И напившись крови, снова уходить под землю до следующего захода солнца.

Так прошла не одна сотня лет. Вампир наблюдал, как постепенно пустеют местные деревни, как молодежь уходит в города, забывая о своих родителях. Но его это волновало лишь с точки зрения пропитания. Однако лень делала свое. И когда в округе остались лишь старики, а их плохая слабая кровь мало привлекала Вампира, он не отправился искать новое место для себя, а просто переключился на животных. Их в тайге все еще было предостаточно. Вампир знал, что будет жить вечно, поэтому особо не задумывался ни о чем. Он ел, лежал в гробу, иногда наблюдал за ночной жизнью лягушек в болоте. Их кваканье заменяло ему музыку.

Но однажды весной Вампир увидел какое-то Белое Существо, пролетевшее над его могилой. Солнце только что село, он вылез на поверхность и заметил его. Но Существо пронеслось быстро, и Вампир не смог понять, что это или кто это. Его обленившийся разум не хотел особо напрягаться и размышлять, поэтому Вампир постарался как можно скорее забыть увиденное. Хотя инстинктивно он чувствовал к этому Белому Существу непреодолимое отвращение. И вот примерно через неделю он заметил какой-то странный росток в изножии своей могилы. Он не походил на обычный бурьян, росший на кладбище. Темно-зеленый стебель пробился из земли. Он был толстеньким и сочным. У Вампира появился новый интерес в жизни. Он недоумевал, что это такое может вырасти возле его дома-могилы. И начал наблюдать. И как только солнце уходило за горизонт, он тут же выбирался на поверхность и смотрел на росток. А тот все увеличивался. И постепенно превратился в стебель с резными зелеными листьями. На его окончании Вампир заметил все увеличивающийся бутон. Но тут наступила засушливая пора. Земля на поверхности превратилась в серую пыль, жара стояла даже ночью. Бурьяну да полыни такая погода вреда не наносила, а вот неведомый цветок явно страдал от отсутствия влаги. Вампир понимал это, но его мозг не хотел принимать решения. Но когда однажды после особо жаркого дня он выглянул на поверхность, то увидел, что стебель поник. Вампир заволновался впервые, наверное, за последние лет пятьсот. Он шустро выбрался из могилы и кинулся к болотцу. Набрав в пригоршню воды, понес к цветку. Но по пути почти вся вода вылилась, и растению досталось всего несколько капель, слетевших с пальцев Вампира. Тогда он тщательно обыскал кладбище и обнаружил старую глиняную вазу с отбитым горлышком. Вампир на радостях даже изобразил что-то типа танца, подпрыгивая возле вазы и хлопая в ладоши. Затем схватил драгоценный сосуд и кинулся к болоту. Несколько раз бегал он туда-обратно, нося воду цветку. И когда земля возле него основательно пропиталась, успокоился и уселся на плиту. Он не сводил глаз с цветка всю ночь, и даже забыл найти хоть какую-нибудь дичь. Начало светать. Край неба над болотом порозовел. Обычно на заре Вампир забирался в могилу. Но тут он заметил, что бутон начинает раскрываться. Темно-зеленая поверхность будто лопнула в нескольких местах, и он увидел алые полоски между свернутыми листьями. Это показалось ему настолько прекрасным, что Вампир впервые за много сотен лет ощутил, что у него есть сердце, так как явственно услышал его стук. Но небо светлело, розовая заря окрасила его в нежные тона. Вот-вот должно было взойти солнце. А Вампир не мог оставаться на поверхности, ведь солнечные лучи сожгли бы его. И он, глянув в последний раз на бутон и вздохнув, нырнул в могилу, плотно задвинув за собой плиту.

Но он уже не мог, как раньше, спокойно отдыхать в гробу. Он думал о цветке, представлял, какой он сейчас, и ворочался с боку на бок, тяжко вздыхая. Едва солнце скрылось за лесом, Вампир выбрался на поверхность и не удержался от восторженного крика. На конце стебля алела прекрасная пышная роза. Ее тонкий сладкий аромат проник, казалось, прямо ему в мозг. Голова закружилась от странных ощущений. Вампир смотрел на бархатистые лепестки, на их совершенную закругленную форму и, сам не понимая, что делает, склонился к розе и коснулся ее губами. И она покачнулась, будто приветствовала его кивками. Вампир заулыбался и сел на землю возле нее. Он не мог отвести глаз от алых лепестков, не мог надышаться изысканным ароматом. Среди полыни и бурьяна, покрывающих заброшенные могилы, роза выглядела посланцем другого мира, где царили красота и гармония.

Его черная сущность начала разрушаться от созерцания совершенства, его разум пытался понять, отчего этот цветок вызывает у него такой восторг и преклонение, но он не мог найти происходящему объяснения. Вампир мучился, его ленивому спокойному бессмысленному существованию пришел конец. Едва солнце уходило за горизонт, он выбирался из могилы и всю ночь сидел возле розы. Он уже начал довольствоваться кровью полевых мышей, бегающих в траве. Лишь бы никуда не уходить от предмета своей страсти. Он поливал розу каждую ночь. И однажды засиделся до критического освещения, не в силах уйти. Первый луч солнца, показавшегося из-за болота, коснулся капелек воды на бархатных лепестках. И они заискрилось такими радужными огоньками, что Вампир задохнулся от невиданной доселе красоты. Ему чуть не выжгло глаза, но он смотрел, впитывая зрелище, сколько мог терпеть. Но и поплатится за это. Когда он, зажмурившись, сполз в могилу и с трудом задвинул плиту за собой, то видел настолько плохо, что все казалось размытым и туманным.

«И пусть! – подумал он. – На что мне тут смотреть? На эти земляные стены и обветшалый гроб? Как все уродливо! Как мерзко!»

И он улегся на спину и закрыл больные глаза. И внутренним зрением сразу увидел прекрасную алую розу, освещенную первыми лучами солнца. Капельки росы сверкали и украшали ее, и на губах Вампира застыла улыбка.

Через несколько часов он услышал шум ветра наверху, но не придал этому особого значения. Затем раздались раскаты грома. Однако Вампир даже обрадовался грозе, думая, что его цветок хорошо промоет дождем, а земля напитается влагой. Так он и лежал до самого вечера, улыбаясь и думая о розе. Но когда Вампир выбрался на поверхность, то не поверил своим глазам. Он подумал, что все еще плохо видит, и несколько раз протер их. Но его бесценное сокровище погибло. Стебель был сломлен, прекрасный цветок лежал головкой в грязи, часть лепестков облетела. Вампир взвыл от невыносимой муки. Он бегал по кладбищу и грозил равнодушному черному небу, посылая ему страшные проклятья. Под утро он устал. Апатия навалилась на него. Он лег возле сломанного цветка и замер. Когда начала разгораться заря, Вампир лишь приподнял голову. Но его взгляд упал на темно-красные пятнышки на земле. Это были облетевшие лепестки.

Тогда он сел, скрестив ноги, и оторвал стебель в месте слома. Погибшая роза выглядела жалко. Она потеряла часть лепестков, остальные уже увяли. Но для Вампира она оставалась самой прекрасной на свете. Он прижал ее к груди и поднял лицо к встающему солнцу. Страха он не испытывал. Роза согревала его и казалась вторым сердцем. И он хотел уйти из этого мира вместе с ней. Солнце вставало медленно, но неуклонно. И вот сноп лучей появился из-за болота и залил окрестности золотым слепящим светом. И как только они коснулись Вампира, он моментально сгорел, так и не выпустив розу из сцепленных пальцев…

«Меж двумя мирами…»

Меж двумя мирами

вставший на излом,

я всегда на грани

меж добром и злом.

Я всегда на пике,

там где тьма и свет,

я всегда в том миге,

где ответа нет,

я всегда в том месте,

где мой путь как нож,

где проходят вместе

истина и ложь,

где границы чётки

и весь мир разъят.

Между белым, черным

я всегда – распят.

Часть вторая. До петли…

Из дневниковых записей 20-х годов XX века:

«Наши заводские любят собираться после работы и бренчать на гитарах. Часто сижу с ними, но вот песни дворовые мне не по вкусу. Правда, вида не показываю. Меня и так дразнят «поэтом возвышенных грез». Намедни Степка, сварщик из кузнечного цеха, спел совсем новую песню. Там был припев: «Девушка в берете синем, с голубыми глазками, для меня ты всех красивей, буду с тобой ласковым».

И вот эта, показавшаяся мне примитивной песенка неожиданно всем полюбилась. Возвращаясь с вечерней смены, я слышал ее чуть ли не из каждого двора. Мало того, все наши девушки словно с ума посходили и навязали, нашили себе синих беретов. Какая-то повальная мода. И Зиночка ее не избежала. Но ей идет, на ее светлых кудряшках синий берет смотрится эффектно. А я написал стихотворение. Только показывать его никому не собираюсь, а то засмеют, да еще и обвинят в подражании популярной песне, хотя мой стих ничего общего с ней не имеет».

Зиночке

Девушка в синем берете

на золотых волосах,

ты за поэта в ответе!

В сердце поэта лишь страх.

Страх потерять твою дружбу

и не заметить любовь.

Слов покаянных не нужно,

все объяснения – боль!

Мы не найдем пониманья,

словно две птицы – вразлет.

Я не ищу оправданья,

я лишь влюбляюсь взахлеб.

Выну я сердце и душу,

все я любимой отдам,

только поэта ты слушай!

Я не уйду, не предам!

Ты всех желанней на свете,

ты – мой восторг и мой страх,

девушка в синем берете

на золотых волосах…

«Прядь волос все крутишь ты…»

Прядь волос все крутишь ты,

кончик теребя.

Как же ты измучила!

Пощади меня!

Как кора, источен я

древнею тоской.

Ничего не хочется,

лишь сказать: постой!

Все давно изучено,

и весь выпит яд…

Губ твоих излучины

и лукавый взгляд

говорят: все кончено…

Но глаза нежны.

Ты меня морочаешь…

Знаешь, не нужны

эти злые случаи.

Хватит! Не мешай!

Душу мне не скручивай.

Ухожу. Прощай…

* * *

Из письма Ладе:

«Я машинально похлопал по карманам. В одном был какой-то скомканный листок, в другом – мятая пачка папирос. Достав листок, я тщательно расправил его и приблизил к лицу. В переулке было темно, дальний фонарь бросал слабый тускло-желтый свет.

«Зиночка, сердце так рвется! Больно поэту, пойми! Чаша любви разобьется, Если разрушить мечты. Если улыбка любимой…», – прочитал я и усмехнулся.

Сейчас эти неуклюжие признания вызывали лишь недоумение. Я отлично видел, насколько слабы эти стихи, и без сожаления скомкал лист и сунул его в карман. Я пытался снова вызвать в себе те эмоции, которые так волновали меня, но безрезультатно.

«Мне сейчас сто лет», – вдруг подумал я, ясно ощущая навалившийся возраст.

И никак не мог совместить это осознание своего истинного возраста со своей вернувшейся юностью, ведь реально мне сейчас всего восемнадцать!»

Милая, сердце так рвется!

Больно поэту, пойми!

Чаша любви разобьется,

если разрушить мечты.

Если улыбка любимой

только лишь снится… Тоска!

Жизнь будто пулею – мимо!

Холод ствола у виска…

Что мне весь мир без надежды?

Жизнь без любви – тлен и мрак.

Ты улыбнись мне, как прежде,

взгляд твой прогонит мой страх.

Милая, сердце так ноет,

раны разлуки болят,

сердце живет лишь тобою,

и твой отказ – верный яд…

«…Я так люблю тебя! Что может проще…»

…Я так люблю тебя! Что может проще,

понятней быть! Но твой опущен взгляд.

Моя душа в смятенье молча ропщет,

минуты ужас промедленья длят…

Вдруг треснул прутик, в уши – будто выстрел.

И твои пальцы нервно теребят

сухую веточку. Узнать бы мысли!

Ведь ты молчишь и твой опущен взгляд.

Чуть подождав, я ухожу. Как больно!

Что изменилось? Да весь мир погас!

Люблю, люблю! А ты молчишь. Довольно!

Что может горше быть? Без слов отказ.

* * *

Из дневниковых записей начала XXI века:

«…меня так распирает чувство, оно становится все сильнее, и мне иногда трудно от этой переполняющей меня горячей энергии! Я ведь существо хладнокровное. Это я отлично понимаю!

Но я решил, что творчество, и особенно поэзия, должно облегчить мое состояние. Я смутно помню, как это было раньше, когда я был обычным восемнадцатилетним парнем, безумно влюбленным в девушку. Я писал так много стихов в то время! Но став вампиром, я утратил этот бесценный дар. И это мучает, как же это меня мучает! Я читаю и перечитываю свои стихи, которые писал еще до той роковой петли, и как же они мне нравятся! Несомненно, я был наделен талантом. Если бы все вернуть!»

Не…

Остановилось время: тебя нет.

Минуты замерли в недоуменье.

Все окружающее превратилось в не:

в не – счастье, не – удачу, не – везенье…

Не слышу и не вижу. Не живу.

Несчастен день, когда ты не приходишь.

Несчастен час, к которому я жду.

И этот миг, что без тебя уходит.

Не ясно мне, не больно. Мне – никак.

И словно я вообще не существую.

И что мне жизнь? Незначащий пустяк,

не драгоценна, без тебя – впустую.

Секунда за секундой… Где ты, где?!

Струится время, как песок меж пальцев.

Все изменилось на значенье не:

не – встреча, не – известность и не – счастье.

Все изменилось, как в стекле кривом.

Уходит время, отзываясь болью.

Мы снова неизбежно не вдвоем,

разделены твоею не любовью…

«Светлое зеркало жизни…»

Светлое зеркало жизни

ночь замутила скользя,

и перепутала мысли

быстро ушедшего дня,

и перепутала чувства,

нагромоздив миражи,

переплетая искусно

истину правды и лжи…

* * *

Сонет

Вновь посадил я зернышко любви.

Оберегал пробившийся росток,

чтоб незаметным вырос меж людьми,

чтоб поломать его никто не смог.

Любовь росла, укрытая от глаз,

вдали от злых бесчувственных сердец.

А я все ждал, храня… И пробил час.

Она бутоном стала наконец!

Твой взгляд, как солнце, озарил бутон.

Я не успел укрыть его, спасти.

От ласки взгляда вдруг раскрылся он.

И начала моя любовь цвести.

Она цвела лишь только для тебя!

А ты ее сломала, не любя…

«Любовь как формула? Она плюс он…»

Любовь как формула? Она плюс он.

А может, ложь – любовь? Забытый сон?

А может, верить ей? И сотни лет

в глазах любимых все искать ответ…

«Все просто в мире. И слова просты…»

Все просто в мире. И слова просты.

Понятный смысл вещей обозначают.

А выдумки твои, как ложь, пусты,

они меня пугают и печалят.

Зачем фантазий всплески? Есть земля,

есть солнце, небо, утро, радость – вечно.

Есть в этом вечном мире ты и я.

И между нами кружат бесконечно

восходы, дни, закаты, вечера,

уходят длинной смутной вереницей.

Мы есть сегодня, были мы вчера.

И будем завтра… Время длится, длится…

Мой взгляд становится все мягче… Ты

все смотришь вдаль, его не замечая.

Твои слова красивы, но пусты,

глаза влажны, туманятся, мечтая…

Все ясно в мире. Только мы с тобой

не можем ни на что найти ответов.

Моя любовь проста, проста – как боль.

А ты все ищешь вычурных сюжетов…

«Я от тебя ушел в свой час и срок…»

Я от тебя ушел в свой час и срок.

Ушел не от тоски моей невольной,

не от путей твоих к любви окольных,

а только потому, что срок истек.

И пробил час, и стрелка замерла,

и наше время вмиг остановилось,

и все меж нами странно изменилось…

И понял я: окончена игра!

И понял: мне идти иным путем.

У каждого из нас – своя дорога.

Других времен и игр на свете много,

но невозможны те, где мы – вдвоем…

* * *

Из дневниковых записей 20-х годов XX века:

«У Василька новая пассия. Она так не похожа на наших заводских девчонок! Она из балетных. Мы все удивились, когда Василек привел ее на день рождения нашего общего друга. Девушка была словно из другого мира – тоненькая, изящная, с голоском, как лесной ручеек, с манерами воспитанной барышни. А у нас танцы под граммофон, дешевая водка на столе, незамысловатая закуска из черного хлеба, лука и селедки. Трудно представить, что она питается подобными продуктами. Про себя я сразу подумал, что ей бы больше подошли нектар цветов и мед. Но я уже знаю за собой, как мгновенно фантазирую и увлекаюсь всем необычным, а потом упиваюсь собственной мечтой. Так вот и рождаются стихи. Вечер был студеный, декабрьский, в общежитской комнате было промозгло и пахло табаком – ребята курили прямо в комнате – но вот раскрылась дверь, и я обомлел от этого видения. Ее кудри словно разлетались, и на них поблескивали снежинки, быстро тая и превращаясь в капельки. Это выглядело волшебно. Я влюбился моментально, даже толком не поняв, в кого. И не стал ждать окончания вечеринки. Ушел домой, и за десять минут написал это стихотворение».

Ты ворвалась шумно в двери,

улыбнулась, как весна.

За окном вдруг враз запели

звонко птицы.

И стена

дома словно растворилась…

Задрожала дымкой даль

и лучами осветилась…

Над тобою будто шаль

золотая,

в искрах света

опустилась, расплелась.

И капель прозрачно где-то

зазвучала.

И клубясь,

облака в зрачках поплыли.

Я тону в них, я тону…

Столько счастья! Мы открыли

двери в солнце и весну.

Улыбаешься лучисто…

А на прядях у тебя

бисер влаги: тает быстро

снег пушистый декабря.

* * *

Из дневниковых записей 20-х годов XX века:

«Пишу много, стихи так и льются. Показал кое-что Зине. Но она отнеслась очень прохладно и даже начала критиковать. Мне уже кажется, она ничего не понимает в тех образах, которые я использую в стихах. Сказала, что «ангелы это религиозные пережитки и лучше мне на такие темы не писать». Посоветовала порвать это стихотворение».

Как хочется писать тебе стихи!

Ты так прекрасна, ангел златокудрый.

Оставлю все за крыльями грехи.

И кажется, забыть мне их нетрудно,

так хочется писать тебе стихи.

И кажется, лицом к лицу с тобой

до обморока погружаясь в счастье,

на облаках плыву я в свет иной,

и даже жизни улыбаюсь чаще,

так хочется мне быть и быть с тобой.

И смерти зов уже не так силен.

Ты так прекрасна, ангел златокудрый.

И образ твой в душе, он – вне времен,

как нежный свет зари – предвестник утра.

И зов любви по-прежнему силен.

И зов любви меня спасает вновь.

И я смотрю в твои глаза и – таю…

Мой ангел милый, крылья приготовь.

Мои – готовы. Вместе? Улетаем

мы в вечность… Но в стихах вернемся вновь.

«Прилетела голубка из поднебесья…»

Прилетела голубка из поднебесья,

на плечо опустилась ко мне.

Зазвучала напевом безмолвная песня,

и услышал я в ней – о судьбе.

И услышал я чистые неба мотивы,

с грустью взгляд устремил в высоту.

А голубка все пела: «Ведь ты нелюбимый,

все оставь, ускользнем в красоту!

Я крылом вторым буду, поднимемся вместе,

улетим в бесконечную даль,

научу тебя звонкой ликующей песне,

ты забудешь земную печаль.

Ты забудешь потери, разлуки, влюбленность.

Путь земной превратится в ничто…»

«Кем я буду тогда?» – перебил удивленно.

И услышал: «Ты станешь… мечтой!»

«Вот что, птица, – ответил, – вернись лучше в небо!

Мне неплохо и здесь, на земле.

В поднебесье, конечно, ни разу я не был.

И не рвусь! Для чего оно мне?»

И голубка вспорхнула, взвилась и исчезла

белым облачком в синей дали.

Я остался один. Сверху – ясная бездна,

под ногами – туманность земли…

* * *

Из дневниковых записей 20-х годов XX века:

«Поэзия у нас в моде. Столько всяких течений образовалось: символисты, акмеисты, футуристы, имажинисты и еще какие-то ответвления, направления. Каждый волен экспериментировать со словом, искать новые формы самовыражения, необычные метафоры. Многие дают поэзо-концерты, участвуют в диспутах и судах над поэзией. Все это мне крайне интересно, не пропускаю подобные мероприятия. Только сам ни разу не выступал на больших сценах, в том же Политехническом. Неуверенность, страх перед публикой мешают, хотя наши заводские подзуживают. Но меня пока не тянет, куда мне тягаться с такими мастерами, как Маяковский, Северянин или Есенин. Они на виду, их стихи на слуху, наши признанные поэты. Заводские девчата с ума сходят, пытаются раздобыть их стихи, выучивают наизусть, в комнатах у себя вешают их портреты. Любимцы публики!

А мне больше нравится сидеть в своей комнатке, укрывшись от внешнего мира, и писать. Это такое блаженство отдаваться своим фантазиям! И никто мне не нужен!

Вчера поздно вечером написал интересное, на мой взгляд, стихотворение. Назвал его «Ссора». Это по следам нашей размолвки с одной девушкой. Не хочу называть ее имя. Зина меня с ней познакомила, решила, что это отвлечет меня от ее персоны, и я забуду. Девушка так мила, что и правда, я поначалу даже увлекся. Но уж очень она капризна и любит поскандалить на пустом месте. Дальше общаться мы вряд ли будем. Однако я ей благодарен за то, что появилось это стихотворение».

Ссора

Твои слова, как гром: «Ну все! Пока!»

И солнце вниз упало за луною.

Уходишь прочь… Взорвались облака,

дождь льется вверх… Я следом за тобою

иду и вижу спину… Вот висок…

И часть щеки… Ко мне ты повернулась!

Остановилась… Взгляд твой так далек.

Но все он ближе! Ты мне улыбнулась…

И сразу все вернулось на места.

Дождь льется сверху, гром гремит как нужно,

над головой рядами облака,

луна и солнце разбежались дружно.

И мир вернулся прежним и простым.

А ты так близко! Губ тепло – наградой…

Гроза исчезла. Всполохом цветным

взметнулись в небо полукружья радуг.

«Ты не права! Молчишь? Ну что же…»

Ты не права! Молчишь? Ну что же…

Ты посмотри на облака!

Плывут, парят… И так похожи

на нежный белый пух. Пока

не потемнеют, не сгустятся,

не соберутся в кучу туч

и злой грозой не разразятся…

Как ты! Ах, нет? Ты – солнца луч?!

Сияешь, греешь и искришься?

Но ты же гаснешь! И с чего,

с чего ты так мгновенно злишься?!

Ты так меняешься легко.

Так я не прав? Досадно, больно,

несправедливо! Но стерплю.

Взгляд в небо подниму невольно.

На облака смотрю. Люблю…

* * *

Из дневниковых записей 20-х годов XX века:

«Ходили с ребятами в кузню. Этот шум горна, огонь, раскаленный металл – все это меня жутко взволновало. Моя нервная система моментально возбудилась, откликнулась, и, придя домой, в пять минут написал вот это стихотворение».

Мастер

Меч выкован. Стремится острие

коснуться плоти, поиграть в сраженьи.

И облачком дыхание легко

туманит блеск зеркальный отраженья.

И рукоять захвачена рукой,

и тяжесть, пробудившая угрозу,

взята в ладонь. Сверкающей дугой

взмах вверх и вниз. Изрезан только воздух.

Доволен Мастер. Опускает меч

на мягкий бархат цвета алой крови.

Его рука, готовая иссечь

не только воздух, разжимаясь, ноет.

И взгляд, прощаясь, медленно скользит

по длинной стали, по узору ножен.

Меч совершенство ковки сохранит,

но он готов и Мастеру не нужен.

* * *

Из письма Ладе:

«Мне кажется, что я сейчас так жалок. Кто я? Бедный заводской рабочий! Да, я пишу стихи, но меня не издают. Иногда выступаю в клубе, мои стихи нравятся местным барышням, но ребята их не одобряют, считают, что я слишком ударился во всякие мещанские переживания и никому ненужные философские рассуждения.

Меня выручает лишь то, что к поэтам относятся снисходительно, считают нас этакими чудиками, поэтому мне многое сходит с рук».

В мае – только маяться!

Ветер будто пьян.

Меж цветов шатается,

шаловлив и рьян.

Воздух словно пенится

запахом цветов,

ароматом стелется

в рое лепестков.

Небо улыбается,

синевой дразня.

В мае только маяться…

Ты смеешься зря!

Говоришь: «Наверное,

все сошли с ума.

И поэты – первыми.

Вот она, весна!»

И зачем ты дразнишься?

Взгляд не опускай.

Как с любовью справишься,

раз колдует май?

«К себе не приглашаешь…»

К себе не приглашаешь,

и в гости не идешь,

невольно отдаляешь

и снова вдруг зовешь.

То ласково, то строго

ты говоришь со мной,

то позовешь в дорогу,

то убежишь домой.

Закроешь плотно двери,

рассердишься опять,

и долгие недели

меня не хочешь знать.

Но вдруг приходишь снова

с улыбкой: ты прости.

И робость разговора

о том же – о любви.

Тебя не понимаю,

как наяву я сплю.

И все тебе прощаю

и все, любя, терплю…

* * *

Из дневниковых записей 20-х годов ХХ века:

«И охота Зине так надо мной издеваться! Не понимаю! Хотя подозреваю, что это она не понимает моей сущности. Поэта вообще редко кто может узнать до конца, словно какая-то невидимая стена между мной и другими людьми. Раньше я был уверен, что все такие же, как я, так же страдают без меры, любят до умопомрачения, захлебываются сильнейшими эмоциями. Но сейчас думаю, что многие люди вполне обычно живут и умеренно чувствуют. И в этом их сила. Зина, она именно такая – «массовая», и, благодаря обычности своей натуры, смотрит на меня свысока, считая меня чудиком, «не от мира сего», слабаком, за которым нужно приглядывать. И стихи мои ей чужды, ничегошеньки она в них не видит…»

Как обмануть умеет внешность,

искусно прикрывая суть,

как обольщает нас успешно,

пытаясь в свой обман втянуть.

Чарует взглядом, гладкой кожей,

улыбкой милой и простой,

с улыбкою Джоконды схожей

намеком тайны вековой.

Чарует вьющейся небрежно

пушистой прядкой у виска,

ресниц движеньем безмятежным,

как взмахи крыльев мотылька;

красивым лбом, высоким, белым,

изгибом шелковых бровей,

манерой говорить несмело

и мягкой плавностью речей;

фигурой стройной и изящной,

походкой легкой и живой —

всей этой яркой настоящей

природной внешней красотой.

И обмануться так несложно,

она так дивно хороша…

Но что внутри? Нет, невозможно

узнать. Ведь внешность – не душа.

«Такою ценою? Нет!..»

Такою ценою? Нет!

Быть другом твоим заклятым?

На искренность мне в ответ —

вся ложь твоя. И расплатой

за ложь эту – только боль

медлительная… все та же…

Оставь! Прекрати. Не тронь.

Побойся! Судьба накажет.

Уйду я! Закрой глаза,

мне вслед не смотри, не стоит!

Обиды твоей гроза —

угрозою мне пустою.

Обиды твои не чту,

стихия твоя – актерство.

Убьешь ты легко мечту.

Оставь для другого притворство.

Все лики твои я сжег

в душе, на жертвенном ложе…

Забыть ложь любви я смог!

А значит, ты сможешь тоже.

Московская осень

Туча огромная – шляпой над городом

в серой дремоте дождя,

сонным и душу туманящим мороком

тенью осеннего дня

мягко прикрыла от света все улицы.

Контуры темных домов

смазала влажно. И город нахмурился,

кутаясь в серый покров.

Только церквушек по-прежнему радостно,

мокро блестят купола,

и на земле, ветром взрыта безжалостно,

в лужах синеет вода.

И пешеходов раскрытые зонтики,

словно цветные грибы,

фары машин в сетке лучиков тоненьких

плавно плывут, как шары.

Ранние сумерки сине-сиреневой

сыплют на город пыльцой.

Темный асфальт влажной кожей шагреневой

мягко блестит меж листвой.

Быстро темнеет. Туманно и холодно.

Осень, плащом шелестя,

тихо проходит по сонному городу

в мягкой вуали дождя…

* * *

Из письма Ладе:

«Но я абсолютно не могу сочинять! И ты это знаешь, как никто другой. Но даже тебе я не могу описать этого жуткого состояния. Мой дар не пропал, я это чувствую! Но он будто бы искусственно удерживается внутри меня, и от такого долгого простоя… как бы тебе лучше объяснить… в общем, мне кажется, что внутри меня словно образовался нарыв. И он мне причиняет нестерпимую боль. Это ужасное состояние! Я могу писать стихи и в то же время в моей нынешней сущности мне это запрещено. Словно передо мной невидимая стена, о которую хочется разбить голову!»

Не жизнь – сплошное любованье

делами злой моей Судьбы.

Мое безмерное страданье

и крик с вершин ее дыбы,

и стоны в ночь и безысходность,

и непосильный вес невзгод,

весь этот путь… намек на звездность?

Но как же тяжек звездный гнет!

Я падаю, прошу пощады.

Дай отдышаться, отпусти!

Судьба, прости, твоей награды

безмерной мне не донести!

Твоих бесчисленных уроков

не выучить и не понять.

Таких коротких жестких сроков,

таких ударов оправдать

я не могу! Иссякли силы,

терпенье, воля… Дай вздохнуть!

А пожалеть не хочешь, милость

я попрошу: прерви мой путь…

«В тот день, из ничего буквально…»

В тот день, из ничего буквально:

стул сдвинут, зонт, пальто…

Вопрос незначаще банальный:

зачем пришел и кто…

Шаг в комнату из коридора.

Окно раскрыто, свет,

рукой отогнутая штора

и темный силуэт…

Плывущий дым от папиросы,

спокойный оборот

ко мне. Обычные вопросы,

но чуть прикушен рот…

Но взгляд скользит куда-то мимо,

и дрогнула рука.

Ее вдруг спрятала за спину,

легко сказав: «Пока».

Глаза мятежно потемнели…

Наверное, обман?

Когда и что понять успели!

И вдруг возник – роман…

«Зимний сумеречный свет…»

Зимний сумеречный свет

словно пепел светло-серый…

Я запомню твой ответ,

данный мне в аллейке сквера.

Мы гуляли долго днем,

солнце белое слепило.

Я сказал: «Мы все умрем!

Ты забудешь все, что было».

Я сказал: «Смотри, снежок

так легко в ладони тает…

Что ж печалиться, дружок?

Все проходит! Кто не знает

этой истины! Смотри —

только солнце в мире вечно.

Со щеки слезу сотри,

грусть уйдет… Живи беспечно».

Ты ответила: «Душа

словно снег? Любовь – снежинка?

И она водой ушла

В твоем сердце? Но ошибка

думать, что любовь лишь миг

и проходит быстротечно.

Память сердца – целый мир.

Я люблю – лишь это вечно!»

Зимний сумеречный свет

за окном туманом тает…

Я запомню твой ответ:

«Кто любил – не забывает».

* * *

Из письма Ладе:

«Мои тетради были свалены в кучу на столе, тут же находилась стопка исписанных листков. Я начал читать и постепенно так погрузился в мир прежних поэтических грез, другого сравнения подобрать не могу, что существующая действительность уже не так сильно напрягала меня. Да, только в творчестве я мог найти утешение! Я понял это, едва начав читать свои стихи. Это был особый мир, который мог примирить, мне кажется, с чем угодно.

«Никаких задач не ставить

И писать, что хочется!

Душу звонкую прославить,

Избежать пророчества…

На земле стоять, закинув

В восхищеньи голову.

Видеть небо…», – бегло, но жадно читал я.

И тут же в нетерпении перевернул страницу, словно хотел быстрее нахвататься энергии своих стихов, наполниться ею до отказа.

«Тревожит что-то. Я пишу, что вижу:

Кленовый лист упал к моим ногам.

В огромных лужах ветер воду лижет,

И дождь бежит по выпуклым зонтам.

Осенний вечер выбелен туманом…»

И снова я, не дочитав, перевернул лист. Какое-то смутное беспокойство охватило меня.

«Сначала! Чистую страницу

Открою. Что писать?

Что мне в забвеньи будет сниться…

Но не смогу назвать

Словами этот странный холод

Восторга и тоски,

Неутоленный страстный голод

Моей души…»

Я снова не дочитал. Чем больше я вникал в свое творчество этого периода, тем сильнее меня охватывало волнение. Мне вдруг подумалось, что уже тогда, то есть сейчас, я подсознательно знаю свою судьбу. И в стихах прятался глубокий смысл происходящего со мной, словно в них были зашифрованы ответы на какие-то ключевые вопросы. Но истина ускользала от меня».

Никаких задач не ставить, и писать, что хочется.

Душу звонкую прославить, избежав пророчества.

На земле стоять, закинув в восхищенье голову.

Видеть небо. И отринув возраст, верить молодо

в жар любви и нежность сердца, в верность бесконечную.

Знать – всегда раскрыта дверца в вечность. И беспечною

ласточкой влетать с весною в души приоткрытые.

И всегда во всем собою оставаться… Срытые

покидать дома без грусти. Избежать пророчества,

улыбаясь… И отпустит душу одиночество.

«Тревожит что-то… Я пишу, что вижу…»

Тревожит что-то… Я пишу, что вижу…

Кленовый лист упал к моим ногам,

в осколке лужи ветер воду лижет,

и дождь бежит по выпуклым зонтам.

Осенний вечер выбелен туманом,

горят гирляндой желтой фонари,

бежит строка негаснущей рекламы,

играют влажно, радужно огни.

Пишу, что вижу: свет окна квадратом

погас внезапно, вмиг… и чернота.

Раскрылась дверь подъезда, и крылато

твой плащ взметнулся. Влажно шелк зонта

блеснул. Бежишь куда-то. А навстречу

выходит он… по лужам, под дождем.

Ты руки протянула. Он за плечи

тебя обнял. Уходите вдвоем…

Я ощущаю горечь и потерю.

Не можешь ты… все это не всерьез!

Пишу, что вижу… Только все не верю

своим глазам, невидящим от слез…

«Сначала! Чистую страницу…»

Сначала! Чистую страницу

раскрою… что сказать?

Что мне в забвенье будет сниться?

Но не смогу назвать

словами этот странный холод

восторга и тоски,

неутоленный страстный голод

моей души. Близки

слова по смыслу. Но и только!

Беспомощный намек

на вихри чувств, пронзенных болью

и радостью. Далек

язык от точности понятий.

Любовь, обида, страх…

Как много смыслов! Необъятный

запрятан мир в словах.

Найти, раскрыть значенье истин,

звучанье их для нас.

Чиста страница. Только мысли…

Начну! В который раз…

* * *

Из дневниковых записей 20-х годов ХХ века:

«Не так-то просто забыть о вампирской жизни. И нужно ли? Это мой опыт. А я точно знаю, что все нам во благо. И даже мое вековое существование. Такой опыт нужен именно мне, чтобы я стал мудрее своих ровесников, сильнее и, от приобретенных за это время знаний, увереннее. «Из всего извлекать пользу» – отныне мой девиз. Но…

Но… иногда невыносимая тоска не дает покоя, она тянет за душу… и душа болит…»

Измучен, пуст. Ладонь подставлю…

Ну что-нибудь! Хоть солнца луч!

Словами я его прославлю:

он золотист, горяч, летуч.

Ну что-нибудь… хоть горстку пыли!

Ее рассыплю на ветру.

Вот только что ладони были

наполнены… я не пойму…

Все прахом! Жизнь течет сквозь пальцы.

Уходит все: желанье, боль

и радость… Слаб мой зов: останься!

Беспомощен. Пуста ладонь.

Исчезло все. Любовь, разлука

когда-то жгли, имели власть.

Теперь лишь звон пустого звука

воспоминаний… Что ж! Упасть

в траву, прижаться и щекою

почувствовать: листок, цветы…

Энергией земли живою

наполниться. И с высоты

зальют лучи горячим светом…

Измучен? Мертв? Как я не прав!

Кто я? Былинка звонким летом…

Что я? Волна зеленых трав…

* * *

Из письма Ладе:

«Я смотрел на его мертвенно-бледное лицо, на эти стальные холодные глаза, на кривящиеся в презрительной гримасе тонкие красные губы и думал, что никогда, никогда не вернусь в это жуткое состояние. Даже ради тебя, ради нашей любви. Прости, Лада, возможно, ты сочтешь это предательством, но я думал именно так. Это выше моих сил! И я сейчас с тобой полностью откровенен. Да, мне тяжело в этом веке и в этом окружении, но лучше я проживу отпущенный мне отрезок времени в нормальном человеческом обличии, наделенный душой и поэтическим даром, чем снова вернусь в роскошную, вечную, но, по сути, пустую жизнь вампира. Я знаю, что уже никогда и никого не полюблю, потому что ты для меня все на свете и других девушек просто не существует, но даже это не заставит меня пройти обратный путь».

Стою пред вами, раскрыты руки,

опущены глаза.

Поставьте стрелы в тугие луки.

Я чувствую – гроза!

Все вместе – в сердце! Ну что же, цельтесь!

Ваш приговор жесток.

Прищурив взгляды, привычно смейтесь.

Но спустит стрелы – рок.

Удар! Как в розу, мне прямо в сердце!

И кровью лепестки

скользят по ткани рубахи серой…

И крик: «Куда же ты?!»

Исчезло тело… И шепот нервный:

«Мы взяли цель не ту?!

И поразили ударом верным

Не сердце! Пустоту?»

Хочу – явлюсь вам, хочу – исчезну.

Смотрите, не дыша.

Готовьте стрелы и цельтесь в бездну.

Пред вами вновь – Душа…

Часть третья. Снова человек.

Из дневниковых записей 20-х годов ХХ века:

«Все еще трудно поверить, что мы разделены целым веком. По идее, ты еще не родилась, разум мне постоянно твердит об этом. Но душа, моя вновь вернувшаяся душа, говорит, что ты есть, только в другом, параллельном мире, ты живешь и любишь меня. И я чувствую эту любовь всем своим существом. Только это не позволяет мне сойти с ума…Лада, любимая…»

Сквозь время

Ты думаешь: лишь сон… Но это – я.

Я так зову, зову тебя, тоскуя.

И бесконечно образ твой рисуя,

моя душа, безумствуя, любя,

пылает и зовет, сгореть рискуя.

Ты думаешь: лишь сон… А это – я!

Письмо от Лады

Белое перышко ангела

мягко скользит с высоты.

Чаша ладони подставлена.

Флайки воздушно – быстры.

Я не ошибся! Пуховое

перышко стало цветком,

лилею светло-лиловою,

сомкнутой в плотный бутон.

Пальцем коснусь острых кончиков.

Лила! Не прячься внутри!

Смех зазвенел колокольчиком,

и разошлись лепестки.

Девочка с глазками синими,

облако пышных кудрей,

не – поземному красивая,

белого снега бледней.

Пальчик к губам, улыбается…

И серебристой пыльцой,

в воздух взлетев, рассыпается.

Лила! Куда ты? Постой!

Смех зазвенел на прощание.

Холод раскрытой руки…

Лила… И словно прощение,

сверху в ладонь лепестки

роз ярко-алых пылающих,

знаковым жарким костром,

в пепел тоску обращающим…

Тает огонь исчезающий.

А на ладони – письмо.

«Знаю, ты хочешь со мною в ад…»

Знаю, ты хочешь со мною в ад.

Но ангелам там не место.

Я отпускаю. Вернись назад

в мир хрустально-прелестный.

Чистым душой и на земле

много всегда работы.

Свет твоих глаз – не только мне!

Сердце полно заботы.

Сердце твое полно добра.

Солнце не гасят ночи.

Ясная юность в душе мудра,

ада себе не пророчит.

Вслед не смотри… Твой чистый взгляд

ясен, лишь свет вбирая.

И невозможно за мною в ад,

не покидая рая…

«Цветущий рай, весенний луг…»

Цветущий рай, весенний луг,

резвятся беззаботно дети.

Взлетают кудри, взмахи рук,

танцует между ними ветер.

Венки цветочные летят

с волос от быстрого движения.

И пышный девочки наряд

весь в лепестках, как в украшеньях.

Смеется мальчик. Но венок

в траве находит. Надевает

на девочку. И мотылек

улыбки с губ ее слетает.

И сотни бабочек с цветов

вспорхнули, рассыпаясь смехом.

И сонмы звонких голосов

запели меж землей и небом.

Воздушных ангелов полет,

как танец беззаботно милый.

Земной на них не давит гнет.

Резвятся дети: Лол и Лила.

Туман и роза

Весь город залит молоком – туманом.

Окутал все он, звуки приглушая.

И как я прав, что вижу жизнь обманом.

Туман не лжет, реальность разрушая.

Так лучше! Жизнь приближена к началу.

Не видно резких переходов правды.

Прохожих лица мягче и печальней.

И верится – все обмануться рады.

В туманных уличных извивах пропадаю,

ищу для грусти белое забвенье.

Я в миражи от жизни уплываю,

чтобы найти прекрасные виденья…

И не хочу в реальность возвращаться.

Белесый город кажется мне бездной.

Фантазий смутных призрачное счастье

зовет упасть в нее, навек исчезнуть…

Но каблучки стучат по тротуару,

и диссонансом звук их звонкий, быстрый.

Туман размыт узорами муара.

И луч упал дорожкою искристой.

И ты! Бежишь по коридору света.

Ты вся в лучах, как в солнечном наряде.

Твои глаза синеют словно небо,

и ветер в волосах… как крылья, пряди.

Мой ангел! Улыбаешься лучисто…

Глаза сияют, а туман редеет.

И снова солнце в небе синем, чистом.

В руках твоих, как сердце, роза рдеет…

Пожелание любимой

Пусть солнце твой путь выстилает!

Иди золотою дорогой.

Пусть блеска, огня будет много.

А тень за спиной пропадает.

Цветы пусть ложатся под ноги,

в лицо веет ласковый ветер.

И яблонь склоняются ветви,

плоды опуская в ладони.

Пусть птицы поют над тобою,

а небо всегда будет чистым,

а день каждый ясным, лучистым,

и сказка ночей – золотою.

Иди! И куда б ни свернула,

пусть солнце льет свет бесконечно.

А темный и пасмурный вечер

печалит другие глаза.

Пусть путь не покажется трудным.

Любовь моя солнцем извечным

сиять тебе будет навстречу.

И ты не вернешься назад

«Снег ложится на ладонь…»

Снег ложится на ладонь

облачком. И сразу тает.

Быстрый солнечный огонь,

обнимая, превращает

лед – в прозрачную капель…

Если сердце растревожить

в солнечный весенний день,

удивительно похожий

алым блеском на огонь,

радостный, как слово «счастье».

Сердце жаром только тронь,

обогрей его участьем.

Мигом солнечный огонь

растворит в капели боль…

Еще раз о любви…

Она приходит. И она уходит.

Когда захочет, и когда не ждешь.

Она живет беспечно на свободе

и не выносит боль измен и ложь.

Когда она с тобой, то все прекрасно,

и мир расцвечен красками мечты,

и жизнь проходит ярко, не напрасно,

полна событий, грез и красоты.

Но вот она ушла… Все отболело

мучительно. На сердце – пустота.

Мир неизменен: то же солнце, небо.

Но все тускнеет. И темнит тоска.

Зовешь ее. Надеешься – вернется,

простив измены, забывая ложь,

и счастьем лучезарно улыбнется

и радость даст, которую не ждешь,

А, может, боль… Но только пусть приходит!

И возвратит все краски жизни вновь.

Опять соединит, опять рассорит…

Но только пусть останется – Любовь!

* * *

Из дневниковых записей начала ХХI века:

«Только любовь имеет ценность в этом мире! Ей подвластно все! Но разве мы умеем ценить простые радости? Любимый человек рядом, ты можешь любоваться им, общаться, заботиться, оберегать от зла – разве этого мало?! А ведь истинное счастье только в этом!»

Ночь, тишина… Неверный свет свечи

бросает тени на блокнот раскрытый.

Ты спишь… Я за столом, пишу стихи.

Мой дар вернулся радостью забытой.

Любовь переполняет. Рядом – ты!

И я могу, как прежде, чувства в рифмы

зашифровать. И создавать мечты,

и погружаться в вымыслы и мифы.

Ты спишь, любимая. Твоя ладонь

лежит на простыне раскрытой чашей.

Вложу в нее любви моей огонь,

собрав в цветок, что ярче всех и краше.

А может мне алмазным блеском звезд

ее заполнить, радужным сияньем?

Огонь Вселенной в мыслях я принес,

вложу в ладонь искристое признанье.

А может, розу? Цвет ее так чист!

Как алый жар любви, живой и яркой…

Но напишу стихи. Блокнота лист

сверну и опущу в ладонь подарком.

«Я застал тебя сонной…»

Я застал тебя сонной.

Улыбнулась ты нежно.

Разбудил тебя словом,

не давал взять одежду.

Разбудил тебя лаской.

Быстрый взгляд сквозь ресницы.

Ты смотрела с опаской,

бормотала: «Мне снится?»

В простыню ты небрежно,

как в крыло, завернулась.

Роза алая нежно

твоих губ чуть коснулась…

«Круг завершен. И я вошел в начало…»

Круг завершен. И я вошел в начало,

там, где конец мне виделся давно.

Но страх, что путь мой, как спираль печали,

не оставляет… Знать бы, что дано.

Но здесь я. И к тебе я повернулся.

И буря между нами пронеслась.

Но стихли вихри. Разум мой проснулся.

Любовь в венки бутонами вплелась.

Цветы раскрылись. Два венка парили

над головами в небе голубом.

Уверенность и верность нам дарили.

И распахнулись двери в светлый дом.

И тает позади спираль печали.

Любовь вернуться в жизнь мне помогла.

В глаза – луч солнца. В ноги – путь сначала.

А за спиной уходит, тая, мгла…

* * *

Из дневниковых записей начала ХХI века:

«За время моего вампирского существования многое открылось мне. Верил ли я раньше в божественные силы, управляющие вселенной? Вряд ли! К тому же в начале прошлого века активно насаждалось отрицание любой религии, и все поголовно были атеистами.

Бывало, что и я думал: после физической смерти уже ничего не будет. Но став вампиром, я осознал, насколько многообразен мир, в котором мы живем. И наше земное – это лишь одна из его плоскостей. Затем мы попадем совсем в другую плоскость, за которой, возможно, есть и еще. Наш мир многомерен, сейчас я это точно знаю».

Странник

Где оказался, странник, не поймешь.

Ты шел так долго, часто без дороги.

И путь твой странный был на сон похож.

Ты брел в тумане, обходя пороги,

минуя двери ласковых домов,

раскрытых в ночь как светлые провалы.

Остановиться часто был готов.

Но шел вперед, не делая привалов.

Ты проходил сквозь льстивые слова,

сметая их с пути как паутину.

И хоть их ложь всегда была нова,

обман желанный ты легко отринул.

На перепутье замедляя шаг,

ты слушал сердце: что оно подскажет?

И выбирал дорогу не спеша,

и шел во тьме упрямо и отважно.

Но путь окончен твой. И ты устал.

Стоишь и смотришь вверх, не понимая,

где оказался. Над тобой провал

небесный, словно бездна голубая.

Сияет воздух дымкой золотой.

Ты залит солнцем и окутан ветром.

Ликуют мысли: «Шел дорогой той!

Какой простор и воля! Сколько света!

Останусь здесь и не вернусь назад…

Но где стою я? В необъятном доме?»

Бог улыбнулся, опуская взгляд:

«Стоишь ты, странник, на моей ладони…»

«Хочу я вновь неслышно ускользнуть…»

Хочу я вновь неслышно ускользнуть,

исчезнуть, позабыв пути назад.

Но не могу в бессмертие шагнуть,

так крепко держит твой печальный взгляд…

Ладе

Меня ты потеряла… Взгляд растерян.

Кричишь: «Вернись!!!» в ладоней мягкий круг.

Не веришь… Враз остановилось время…

Но пустота опущенных вниз рук,

но тишина невозмутимой ночи

и темнота вокруг, внутри тебя

вдруг проясняют смысл… Но ты не хочешь,

не хочешь верить. И твой крик, летя,

пронзает небо… И в ладоней рупор

ты вновь зовешь: «Любимый мой, ты где?!»

И ждешь ответа неподвижно, тупо…

И не дождавшись, клонишься к земле

и падаешь в траву, раскинув руки,

щекой прижавшись к смятому цветку.

И слышу я глухих рыданий звуки,

но не могу вернуться, не могу!

Смотрю сквозь звезды вниз… Вон, ты в траве там…

Пусть ночь тебя баюкает тоской,

пусть дуновенье ласковое ветра

тебя погладит, словно бы рукой.

Ведь ты одна. И между нами – бездна!

Окончен для меня земной отсчет.

Зови, кричи… Пытаться бесполезно,

мне время не вернуть! Оно течет,

течет… Но я шепчу: «Навек любима!»

И ты вдруг слышишь будто шепот звезд.

И смотришь вверх. Твое лицо застыло,

глаза полны невыплаканных слез.

Не удержавшись, я лечу сквозь бездну.

И возвращаюсь… шагом по траве.

Но ты вдруг дымкой легкою исчезла…

И я один и – на другой земле.

И наши жизни только параллельны,

и пересечься невозможно нам.

Нас время развело, века – смертельны.

Не избежать разлуки вечной ран.

Но я люблю! И, значит, все возможно!

Сквозь время я найду пути назад.

Ты только жди! И верь мне непреложно,

и к звездам поднимай зовущий взгляд…

Старая фотография

Пленительное повторенье

твоих забытых милых черт.

Держу фотографа творенье —

нечеткий стершийся портрет.

И как знакомы эти губы,

глаза, улыбка, челки прядь…

В смятении могу подумать,

что время повернуло вспять.

И ты жива… Как ты любима

была тогда! Любима мной.

И в сердце памятью хранима,

оставшись грустью вековой.

И вот твой взгляд на фото старом

тебя вернул. И в сердце – боль.

Прозрение сквозь век ударом:

проходит все, но не любовь…

«Ты и я – скала и плющ…»

Ты и я – скала и плющ.

Плющ цепляется за камень,

словно сильными руками,

вьется, гибок и живуч.

Он так нежен, так пушист,

приспособиться стремится,

понадежней прилепиться,

лишь бы не сорваться вниз.

Милый плющ, скалой стою!

Обвивайся, оплетайся…

Только вглубь не разрастайся,

не разрушь скалу свою.

«Ночь хочет нас с тобою обмануть…»

Ночь хочет нас с тобою обмануть

и усыпляет землю темнотой.

Но как горит зовуще Млечный Путь!

Поражены на миг мы немотой.

Потом лишь: «Ах!» – восторженно как вздох.

И вновь молчим и смотрим только вверх.

И, кажется, мы слышим песни звезд.

А может, белых ангелов? Их смех?

Наш двор в полночном мраке утонул.

Он, как колодец, мы на самом дне.

А мир вокруг в молчании уснул,

лишь искры звезд поют, горят во тьме.

Завороженно, долго мы стоим.

И вдруг ты тянешь за руку меня.

И прижимаюсь я к губам твоим,

но лишь на миг. И звездный мир маня,

вновь заставляет голову поднять,

оставив без ответа твой вопрос.

Ты не настойчива. Молчим опять,

чтоб слышать песни ангелов и звезд…

«Ты замедляешь шаг. Опущенной рукой…»

Ты замедляешь шаг. Опущенной рукой

рвешь веточку зеленую полыни.

И что-то говоришь о жизни той, другой,

как счастливы мы в ней когда-то были.

И пальцы нервно мнут пахучий стебелек,

искрашивая листья понемногу…

Внезапно замолкаешь. Взгляд твой чужд, далек.

Беру полынь, роняю на дорогу.

Ладонь твою целую. Горечь на губах…

Ты смущена. И смотришь мягко, нежно.

И я смущен… Бегу к обочине. В кустах

ищу шиповник розовый и свежий.

Несу тебе цветок. Он яркою звездой

горит на ветке тоненькой и колкой…

«Еще ты любишь?» – мой вопрос простой.

И ты в ответ целуешь молча, долго…

«“Привет, любовь!” – твои слова близки…»

«Привет, любовь!» – твои слова близки,

мне на ухо… и возле самых губ.

Дыханье слышу… И цветы тоски

осыпались… А телефон так груб,

пластмассой холодит. Но голос твой

закрыть глаза мгновенно заставляет…

И в нежности реальность я теряю.

И чувствую – ты рядом, ты – со мной,

пусть в трубке телефонной голос твой…

«Твои глаза застенчиво нежны…»

Твои глаза застенчиво нежны,

плен рук твоих так долгожданно долог.

Слова на пике счастья не нужны,

лишь сердце бьет… Твое? Мое? Как молот…

«Тебя засыплю лепестками роз…»

Тебя засыплю лепестками роз.

Сквозь пальцы ворох огненный струится,

и алый атлас пламенем искрится

на шелковистом золоте волос…

Но красота сияющая роз

с твоею красотою не сравнится!

* * *

Из письма Ладе:

«Я уже с трудом переношу мое нынешнее бытие. Я словно белая ворона. Хорошо, что сейчас поэзия переживает своего рода эстрадный период. Многие поэты выступают с концертами, и это модно. И за счет этого мы в чести, поэтому мне прощают какие-то странности. Я окончательно замкнулся, стараюсь ни с кем особо не дружить, потому что все время боюсь проговориться. Уже было несколько проколов, ведь я знаю намного больше своих сограждан. Догадываешься, каково это, иметь подобные знания? Есенина найдут повешенным в гостинице «Англетер» буквально через два года, Маяковский застрелится через семь лет. Но сейчас-то они живы! И я могу видеть их, слышать. Но не могу предотвратить! Это сводит с ума!»

Ну что, насмешница, что, жизнь?

Ударь еще, наотмашь, больно.

Предупреждай опять: держись!

Но разве попрошу: довольно?

Не отвернусь, не опущу

я глаз презрительно застывших.

Тебе, гордячка, не спущу

обид сегодняшних и бывших.

Мы заслужили? Докажи!

Открой нам книгу наказаний,

дай прочитать те строчки лжи,

что позабыты. Узнаваний

не избежать. Ведь все дела

ты записала на страницах

мгновенным росчерком пера,

и ложь мгновений вечно длится.

Так докажи мою вину!

Ее не чувствую, не знаю!

Как знаю цену я добру

на грани зла. И понимаю.

Но сердцу больно от обид!

За что? Опять удар! За что же?!

И, кажется, весь мир разбит.

И, кажется, никто не может

помочь… Не жди, не опущу

перед тобою глаз я влажных.

Ну? Бей наотмашь! Не прощу

тебе просчетов. И не важно,

что мир разбит. Не отвернусь,

не попрошу меня оставить.

Глотая слезы, рассмеюсь:

Эй, жизнь, легко ли вновь ударить?

«Нужно выйти из этого круга…»

Нужно выйти из этого круга,

обмануть и себя и судьбу!

Нужно спрятаться… Может, за друга?

Ну а лучше всего – за листву,

за деревья, за травы, за птицу,

что так вольно парит в высоте,

за цветы… От всего заслониться,

раствориться… быть может, в росе?

Ну а лучше – роса так не вечна,

так зависит от жарких лучей —

ну а лучше зарыться беспечно

в белый пух облаков. Он – ничей.

Он подвластен лишь солнцу и ветру

и свободно плывет над землей,

мягок, легок, бездумен… Но где-то

он ведь тоже прольется водой,

и исчезнет, меня раскрывая.

Где же спрятаться? Как же уйти?

Ну, а может, звезда голубая

заслонит словно искра в ночи?

Хоть на время мне даст передышку…

Эй, судьба, позабудь про меня!

Срок придет, вновь раскроешь ты книжку

и вернешь все на круги своя…

«Судьба перебирает четки…»

Судьба перебирает четки

истертые, закрыв глаза.

И шелест шепота нечеткий

чуть слышен, разобрать нельзя.

Сухие губы повторяют

слова неясные молитв,

а, может, цену называют

твоих обил, моих обид.

Раскрыта книга. Пожелтели

страницы ветхие. На них,

полуистлевших, уцелели

отметки, знаки дней моих.

Судьба сверяет эти знаки

дрожащей старческой рукой,

меняет, исправляя запись

под подведенною чертой.

Судьба берет весы и часто

все перевешивает вновь,

что перетянет: боль несчастья

или счастливая любовь?

Что перевесит: гнет печалей,

удача или груз невзгод?

Судьба все в книге отмечает

из года в год, из года в год.

Бледны морщинистые щеки,

глаза закрыты… В темноте

судьба перебирает четки

и шепчет, шепчет обо мне…

* * *

Из письма Ладе:

«Но главное доказательство того, что душа вернулась, все-таки мои стихи! Я могу творить! Как меня мучило исчезновение моего дара все эти века! Как я пытался снова и снова хоть что-то написать. Однако это были жалкие потуги. Строчки вроде бы были красивыми, да и рифмы я подбирал тщательно, но они были мертвы. Из них исчезло волшебство поэзии, это были просто рифмованные предложения с выверенным размером…

И вот сейчас моя душа оживает, стихи так и льются, словно прорвалась плотина…»

Отпусти стихи на волю!

Не держи их при себе.

Пусть поют как птицы – вволю,

о любви и о судьбе.

Пусть летят хрустальным звоном,

обрываясь лишь на миг,

пусть звучат чуть слышным стоном,

превращающимся в крик.

Пусть расправят мысли-крылья

и почувствуют – мечта!

Донесут до всех: всесильна

в мире только красота.

Не держи стихи как в клетке.

Передержишь – берегись!

Будут бить тебя же метко,

им одно – стремиться ввысь.

Им одно – вселенной мало!

Ты – лишь временный приют.

Сердце слышать их устало.

Отпусти же. Пусть поют…

«Душа полна тоской и страстью…»

Душа полна тоской и страстью.

Она покоя лишена.

Любовь – дорога в ночь, в ненастье

под вспышки молний. Лишь она

сквозь бурю приведет нас к счастью.

«Я разучился радоваться. И разучился петь…»

Я разучился радоваться. И разучился петь.

На прошлое оглядываться, и в даль сквозь свет смотреть.

Я разучился в солнечные и чистые деньки

хотеть закаты облачные, звезд первых огоньки.

И тосковать по тоненькому деревцу в степи,

и возвращаться к пройденному и ясному пути,

мечтать уйти от заданного всевидящей судьбой,

и замирать над ладанкою, прикрыв глаза рукой,

и удивляться свежести и прелести росы,

и погружаться в нежащие и ласковые сны…

Я разучился радоваться, жалеть, желать, тужить.

Печаль моя, что ж жаловаться? Я разучился – жить…

«…чертить узоры на песке…»

…чертить узоры на песке,

и слушать шорох волн,

и гальку мокрую в руке

зажать, согрев теплом.

И в даль смотреть, в голубизну,

где небо и вода

слились в лазурь и бирюзу

без края и без дна.

Вбирать звенящий нежный зной,

полдневный мягкий жар…

Ладонями песок сырой

катать лениво в шар.

И запустить его как мяч,

разбив зеркальный мир.

Смотреть как волны всплеском, вскачь

бегут к ногам моим.

И… оттолкнуться – руки в крест —

как крылья над водой.

Взмыть вверх, оставив четкий след,

захлестнутый волной.

Скользить над морем, в серебро

слепящей полосы,

не забираясь высоко,

лететь легко, как в сны.

Туда, где плавятся лучи,

где не раскроешь глаз,

где волны ярко горячи

и блещут как атлас,

где солнце сыплет искры вниз

на празднество огней,

где опаляюще красив

любой из ясных дней.

Лететь от жизни и судьбы

в сияющий чертог,

оставив зыбкие следы

задевших землю ног…

Шепот Музы

Вдохновение капризно.

Пальчик тоненький к губам

и на цыпочках сюрпризом

долгожданным: а я к вам!

Дуновеньем легким в ухо

шепот, еле слышный шум…

Обостряющимся слухом

вслушиваюсь: шорох дум?

Вдохновение на веки

пальцы нежные кладет.

Взгляд в себя. Одни наветы

и наития…

Он ждет —

чистый лист. Намек крылато

шелестит в слова. Спеши!

Как повязка, пальцы сняты

с глаз. Успеешь? Запиши.

Прямо в душу – чары магий,

и на миг мне – все права.

Превратились на бумаге

шепот, шорохи – в слова.

Взмах прощальный дуновеньем,

звуки тающе тихи.

Ускользает вдохновенье,

оставляя мне – стихи…

«Ткань жизни рвется…»

Ткань жизни рвется… И в прорехи сияет млечно путь.

Исчезли пройденные вехи земные. Заглянуть

вперед и вверх уже не страшно… Шум крыльев за спиной

лишь кажется? Уже не важно, что кто-нибудь иной

слова простые произносит, рифмуя не спеша.

Когда-нибудь его попросит горящая душа

все оборвать, начать сначала, искать все смыслы слов,

чтоб строчка каждая звучала, как эхо тех миров,

где правят мысль, стихия, чувство, где верен рифмы тон,

где так легко отдать «искусство» за безыскусный стон

души; где яркое страданье рождает абсолют.

Мирам тем нет у нас названья. Но там стихи куют,

выстукивают, выверяют в замолкнувшей тиши.

И явно кто-то заставляет: прислушайся, пиши!

Не подчиниться невозможно! Окончена игра…

Жить по-земному тяжко, сложно. Оторванность… Пора!

Шум крыльев… Птица прокричала в ночи… Листок свернуть

и смять. Не вышло! Все сначала! Сияет Млечный Путь…

Белые стихи

Парус сам поймает ветер.

Был бы ветер, был бы парус!

И была бы пляска моря,

брызги света и простор.

Эх, лети, душа, стрелою,

как кораблик к кромке неба,

в синь с серебряною пыльцою

за зовущий горизонт.

С боевой упругой силой,

разрезая волны ветра,

оставляя вихри света,

без сомнений – лишь вперед!

Парус сам поймает ветер.

А душа помчит в далёко,

раскрываясь, разрываясь,

за закат и – на восход!

* * *

Из дневниковых записей начала ХХI века:

«Душа… Сейчас я точно знаю, что она бессмертна. И только это – главное богатство человека. Деньги, дома, машины – всего лишь игрушки взрослых людей. И как же все это преходяще! Нужно обогащать только душу. После смерти мы не возьмем в иной мир ни дома, ни кредитные карточки… Будут иметь ценность лишь сокровища нашей души: чистая совесть, неутраченная честь, доброта, любовь, милосердие…»

Душа, проснись! Под лепестком истомы, в легкой нежной тени,

ты убаюкана теплом уклончивой лукавой лени.

Ты убаюкана мечтой, неверной, словно блики света,

обманчивой, совсем не той…

Но ты фантазией согрета,

укутана, как в кокон снов, спелёнута. И в лени таешь,

не слышишь чары голосов извне, молчишь, не отвечаешь.

Лишь грезишь радужной мечтой. Твой сон… со смертью странно схож он.

Как летаргия… Только что тебя разбудит? Невозможен

такой затянутый покой. Ты распадаешься, теряешь

свою чувствительность… Какой теперь ты станешь, ты не знаешь.

Душа, проснись! Раскройся вновь, покинь убежище из ваты.

Свой кокон-саван сонный сбрось.

Лети! Гори! Пока жива ты…

Ренате

И снова нарисуешь ты картину,

наполнишь жизнью, радостью ее.

Но твой пейзаж затянет паутина.

И выйдешь ты за рамки… Воронье

закружит над твоею головою.

Споткнешься ты о камень на пути.

Глаза опустишь. Выбор – за тобою.

И жжет печаль… Назначено пройти

путь до конца, что стелется под ноги,

наперекор желанью и судьбе.

И не унять навязчивой тревоги,

осинки ствол склоняется к тебе…

А за спиной волшебно светит солнце,

мир звонких звуков, радостных цветов.

Картины рама, будто бы оконце,

зовет вернуться в мир ушедших снов.

Но ты бороться с роком так устала!

В глазах рубины алых слез горят.

В твоей картине снова солнце встало.

Но ты уходишь, опуская взгляд.

Утерла слезы и смеешься дерзко…

Треск за спиной. И языки огня.

Ты замираешь. Обернулась резко:

горит твой мир, мне жертву принося.

«Россыпь звезд над головой…»

Россыпь звезд над головой… Уплыву от берега.

В омуте ищу покой, в вечности затерянный.

На спине все дальше в ночь, черную безмолвную…

Невозможно мне помочь. Запрокинув голову,

я смотрю на Млечный Путь надо мной раскинутый…

Только омут тянет вглубь, в мир укрытый тиною.

Обещает мне покой темнотой манящею.

Я нырнул бы с головой… прочь от настоящего.

Руки плавно развожу, торможу движение…

Вверх иль вниз? Но лишь скольжу в звездном отражении.

По инерции плыву искоркой безвестною…

В бесконечности живу – между дном и бездною.

* * *

Из дневниковых записей начала ХХI века:

«Достоевский сказал знаменитую фразу: «Красотой спасется мир». Согласен, ведь красота – это, прежде всего, полная гармония.

Но так хочется дополнить это изречение: «и любовью!» Только любовь может спасти всех и вся, только она – самая великая сила вселенной. В этом я убежден!

Цитата из Библии (1Кор.13:1–8): «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит. Любовь никогда не перестаёт, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится»

Проходит все! Жизнь быстротечна.

Все – суета сует.

И лишь любовь сияет вечно,

как негасимый свет.

И лишь любовь врачует душу

и исцеляет нас.

Мы наши клятвы не нарушим,

любя как в первый раз.

Мы не дадим змее измены

кровь ядом отравить.

Мы – самый чистый свет вселенной.

Мы созданы – любить!

«Любовь меня заставит повторять…»

Любовь меня заставит повторять

одно и то же, каждый раз все то же!

«Люблю, люблю», – услышишь ты опять,

ведь чувство замолчать мое не может…

«Ах, какие нежные, нежные глаза…»

Ах, какие нежные, нежные глаза,

словно виноградная оплела лоза.

Тянется, цепляется хрупким стебельком,

мягко завивается вкрадчивым ростком.

В осень мою темную – яркий летний жар,

сердцу утомленному – несказанный дар.

Вмиг душа опутана нежностью твоей,

словно бы окутана дымкой летних дней,

словно бы напоена соками земли,

словно бы наполнена сладостью любви.

Взгляд твой оплетается солнечной лозой…

Значит, так сбывается сон последний мой…

«Наш поцелуй – как долгий жаркий день…»

Наш поцелуй – как долгий жаркий день.

Я погружаюсь в бесконечность ласки.

И пью любовь без меры, без опаски…

И уползает давящая тень…

Я уношусь… Куда? Не знаю сам.

Здесь все не так! Здесь все не по-земному.

И устремляясь к дальним небесам,

я вижу: мир устроен по-другому.

Пусты здесь чаши замерших весов.

Добро и зло их больше не качают.

И я легко о прошлом забываю.

И понимаю истину без слов.

Одна любовь внутри меня, вокруг.

И больше ничего не существует…

Лишь длится, длится близость жарких губ.

И время свой отсчет ведет впустую…

«Моя любовь – как зыбкая дорожка…»

Моя любовь – как зыбкая дорожка,

что свет луны проводит по воде.

И в жидком серебре я осторожно

иду, луною ослеплен – к тебе.

Но погружаюсь, вдруг поняв одно —

под серебром любви чернеет дно…

«Душа заключена в крови!..»

Душа заключена в крови!

В ней к жизни страсть клокочет.

И тело жарко хочет

и просит одного – любви.

«Твой поцелуй, как ласка лепестка…»

Твой поцелуй, как ласка лепестка,

прильнувшего на миг случайно к коже.

И сердце сжала смутная тоска,

так на любовь обманчиво похожа.

Печаль вдруг затуманила глаза.

Прикосновение губ твоих так живо

напомнило, что сотню лет назад

все это с нами – без сомненья – было!

Все это было… Взмах ресниц твоих,

и ясность глаз, застенчивых и нежных,

и мир, что создан лишь для нас двоих,

и шорох слов, из века в век все тех же,

и тишина темнеющего дня,

скольжение губ и взглядов… Как опасно

спать сотню лет, забыв любовь, тебя…

И вдруг проснуться от случайной ласки…

* * *

Из письма Ладе:

«Лада, Лада, я не могу больше здесь оставаться! Это невыносимо! Не могу без тебя ни минуты, ни секунды! Любовь жжет изнутри. Пишу стихи, как одержимый, но даже это не помогает обрести хоть какое-то успокоение! Лада, Лада, зову тебя! Шлю эти слова сквозь время, сквозь пространство, что нас разделяет, верю, что ты услышишь их. Не можешь не услышать, ведь моя любовь так сильна, что превосходит собой все на свете. Я чувствую ее, как поток нежности, летящий из моего сердца к тебе. Лада, любимая!»

Как любимая моя далеко!

Словно солнце, высоко-высоко.

Только солнце каждый день вижу я.

А любимую увидеть нельзя!

Между нами расстояние – век,

ее образ лишь во тьме сжатых век…

Но под солнцем мы с ней ходим одним,

и на звезды мы все те же глядим…

«Должен я уйти, потом – вернуться…»

Должен я уйти, потом – вернуться,

чтоб открыть опять все ту же дверь.

Перейти порог и улыбнуться,

и забыть о тщетности потерь.

И забыть о боли расставанья,

все исправить, вновь шагнув к тебе,

уничтожить вечность расстоянья,

распознав погрешности в судьбе.

И узнать закон: любовь все может!

Пусть она – неслышная мольба.

Превращений путь уже несложен.

Я люблю, а, значит, я – судьба!

«Моя награда – твой лучистый взгляд…»

Моя награда – твой лучистый взгляд.

Из вечности он смотрит затаенно.

И в небе нежном звездочки горят,

и две зари целуются влюбленно…

«Ты отпусти! Я не могу…»

Ты отпусти! Я не могу

все это выносить!

Любовь – мучение! Бегу

я прочь. Устал просить

пощады… В замкнутом кругу

мне тесно. Отпусти!

«Смотрю я вдаль. Не лгут мои глаза…»

Смотрю я вдаль. Не лгут мои глаза.

Они примет твоей судьбы не видят.

Но обмануть мою любовь нельзя!

Она судьбу читает, как по книге.

Моя любовь все знает наперед.

И все пять чувств одной собой заменит.

И если нужно время повернет,

когда беду нависшую заметит.

Она предвидит в будущем все зло.

И словно щит встает перед тобою.

Любимая, тебе всегда везло,

ведь ты защищена моей любовью.

«Запреты! Хуже для любви…»

Запреты! Хуже для любви

нет ничего на этом свете!

Мне запрещают… Кто в ответе

за те безумные бои,

что возникают меж людьми,

чьи души заперты… В запрете

лишь ярость и призыв: люби!

«Вот оно, Время – в ладонях…»

Вот оно, Время – в ладонях.

Кругло блестит циферблат.

Стрелки секунды выводят

выстуком тихим: тик-так.

Меряют, меряют время.

Жизнь, уменьшаясь, течет.

Утяжеляется бремя

возраста: час минул… год…

Стрелки сдвигаются мерно,

ткут из минуток – века,

тянут нить времени верно,

словно спираль из мотка.

Вечная, без остановок

движется, движется нить.

Снова и снова и снова

меряет: сколько мне жить.

«Мне нельзя тебя любить…»

Мне нельзя тебя любить… Мне – нельзя!

Если б можно все забыть! Но дразня

душу зовом злой тоски, пламя жжет.

Не унять его, прости! Как ожог

пламя глаз твоих… И я вспыхну вновь…

Жар внутри! Но не сгорает любовь…

«Белеет лилия на матовой воде…»

Белеет лилия на матовой воде,

расписанной узорчатым ледком.

Твое лицо белеет в темноте…

И в горле от волненья словно ком.

Ты так прекрасна! Но в неверной мгле

ты кажешься мне тонущим цветком…

«Как быстро перчатку сняла ты…»

Как быстро перчатку сняла ты.

Слетела снежинка в ладонь.

Застыла пушинкой крылатой

и стаяла светлой водой.

Так просто и жизнь наша тает

снежинкой в тепле… Только тронь.

И в звездную вечность стекает.

И падает… В чью же ладонь?

«Росинка падает с цветка…»

Росинка падает с цветка

прозрачною слезой.

Прекрасен мир… Но без тебя

наполнен он тоской.

Все плачет, кажется, скорбя:

росинки, капельки дождя…

Мир без тебя – пустой.

«Остановись мой сон! А вдруг ты вещий?..»

Остановись мой сон! А вдруг ты вещий?

Дай рассмотреть, проникнуться, понять

и ощутить своими эти вещи,

и этот стол, и старую тетрадь.

Края обожжены, желты страницы

и надпись вязью выцветших чернил:

«Любимой Ладе»… Сон мой длится, длится.

Но память словно кто-то зачернил.

Так трудно вспомнить… Будто в прошлом веке

я сжег тетрадь, развеял боль золой.

Стихи… их больше нет на этом свете.

Я превратил их в пепел золотой.

«Любовь -» – зачеркнутая строчка,

«…и через сотни лет!» Мои мечты…

Сон, не кончайся! Так мне будет проще

все вспомнить… Вижу старые листы

тетради неоконченной, сгоревшей…

Ищу, ищу последнюю строку

я на странице странно уцелевшей…

Сажусь за старый стол, к тому окну…

Перепишу зачеркнутое слово.

«Любовь жива и через сотни лет!»

Пусть, завершаясь, повторятся снова

мои стихи… которых больше нет.

«Любовь – дурман, и кружит голову…»

Любовь – дурман, и кружит голову…

Мне дурно без тебя.

Мне бесприютно, жутко, холодно.

Разлука гложет хуже голода…

Не утолить, любя.

«Что жизнь моя?..»

Что жизнь моя? В ней – сотни жизней!

Мне все их не узнать.

Мне не понять своих же мыслей,

и страхов не унять.

Но лишь одно – сквозь вечность искрой —

влюблен в тебя опять!

Поэт

Оторванность и отстраненность,

и призрачный покой,

взгляд внутрь, в себя, завороженность,

наполненность тоской.

Глаза закрыты, чтоб увидеть

невидимую даль,

чтобы любить и ненавидеть,

и пестовать печаль,

чтобы при свете дня химеры

не прочили успех,

чтобы безудержно, без меры

страдать душой – за всех,

чтобы присутствовать за краем

вселенной и мечты,

чтобы тоску увидеть – раем

и выстроить мосты.

Их перебросить в бесконечность,

вперед, в грядущий век,

чтобы увидеть ясно Вечность

под темнотою век…

* * *

Из дневниковых записей 20-х годов ХХ века:

«Моя отдушина – творчество. Конечно, странно писать на бумаге чернилами, куда удобнее на мониторе компьютера. Но в это время о таких гаджетах никто даже и представления не имеет. Однако со временем я нашел какую-то непередаваемую прелесть в моих ночных бдениях у горящей свечи, когда я склоняюсь над листами тетради, записываю ручкой с пером то, что меня волнует и мучает.

«Вампир и роза» – мое не единственное эссе. Эта тема меня безумно привлекает. Все, что я пережил и передумал за сотню лет существования, не дает мне покоя. И рождаются вот такие прозаические произведения. Но в наше время такое лучше никому не показывать, поэтому пусть останется в моей тетради»

Лазоревый мотылек вампира

Микаэль обосновался в лесу. Он нашел местечко вдали от поселений, проезжих дорог и даже тропинок грибников, вырыл там глубокую землянку, и как только вставало солнце, забирался туда, задвигая вход камнем. Он больше не мог выносить общество ни людей, ни вампиров. И даже Элла, которую поначалу он сильно любил, стала вызывать неконтролируемое раздражение.

Вот уже год, как он обратился, причем по собственной воле. И как же он сейчас жалел, что пошел на это, как проклинал себя, казнил и мучился своим нынешним существованием. А ведь еще год назад шестнадцатилетний Микаэль был одержим только одной идеей – стать вампиром.

Он был изгоем среди сверстников. Так уж сложилось, что ребята его презирали, избегали, при случае избивали. Юность жестока и подчинена стадному чувству. Если ты не такой, как все, и хоть чем-то выделяешься, то тебя травят без всякой причины. Микаэль был неказистым, худым, плохо одетым из-за скудных средств его семьи, из-за этого крайне в себе неуверенным, робким и забитым. После школы он бежал домой, стараясь ни на кого не смотреть, но и дома ему было не лучше. Отец давно ушел из семьи, мать была запойной алкоголичкой. Парню казалось, что он постоянно живет в аду, и нет никакого выхода из этого положения.

Свободного времени у него было предостаточно, поэтому он много читал. И лет с четырнадцати увлекся вампирами. И чем глубже Микаэль погружался в эту тему, тем все сильнее очаровывался. Он грезил наяву, сидя за очередной книжкой, ему казалось: вот он, мир могущественных, прекрасных и вечных созданий. И этот мир – его мечта.

С Эллой он встретился случайно. Хотя сейчас уже был уверен, что это она нашла его. Возможно, у вампиров есть свои скауты. Микаэль в тот теплый весенний вечер бродил вокруг своего дома, не в силах вернуться в него. Мать пила беспробудно вот уже третьи сутки, и он не мог с ней справиться. Она выглядела невменяемой, парень боялся оставаться в доме.

Взошла луна, окрестности залил волшебный серебряный свет, все преобразилось. Тонкий сладкий аромат распустившейся сирени дурманил голову. Сердце Микаэля разрывалось от тоски, он хотел любви, хотел стать сильным, красивым, успешным. Но видел свою худую нескладную тень на дороге, уныло бредущую впереди него. И вдруг рядом показалась еще одна тень – стройной длинноволосой девушки. Микаэль вздрогнул и замер. Тень остановилась рядом. Он медленно повернул голову. Красота незнакомки поразила – большие, мерцающие зеленым светом глаза, длинные черные волосы, белое тонкое лицо и алые губы, приоткрытые в легкой улыбке.

– Элла, – певуче представилась она.

– Мика, – задрожав, назвал он сокращенный вариант своего имени.

– Поговорим? – ласково спросила она и присела на поваленное дерево.

Ее движения были плавными и грациозными. Элла слегка откинулась назад, подставив лицо лунным лучам. Микаэль сел рядом, не сводя глаз с девушки. Его сердце колотилось так, что казалось, этот стук слышен на расстоянии. В тот первый вечер Элла до конца ему не открылась. Они мило поболтали на самые разные темы, Микаэль стремительно влюбился. Девушка отнеслась благосклонно. На следующий день они снова встретились. Элла позволила поцеловать себя, и он был на седьмом небе от счастья. Их роман бурно развивался. Элла оказалась страстной, она первой призналась ему в любви и сказала странную фразу, что «это навечно». Микаэль верил ей, все происходящее выглядело как чудо. Его, изгоя, полюбила прекрасная загадочная девушка. Он больше не реагировал на обычные нападки ребят, а лишь молчал и улыбался. У него появилась тайна, и это согревало изнутри. Но ребят такое поведение только подстегнуло, они усилили гонения, их жестокость приняла извращенные формы. Заставить Микаэля пить воду из школьного унитаза казалось им уже не таким забавным. На одной из перемен его загнали в спортзал, привязали за плечи к турнику и стянули джинсы и белье. Он болтался в таком виде, чувствуя себя совершенно беспомощным и смертельно униженным. И когда в класс вошла стайка девушек, Микаэль закрыл глаза, сделав вид, что лишился чувств. Девушки поначалу засмеялись, но преподаватель быстро их приструнил и снял парня с турника. Он пытался выяснить, кто это сделал, но Микаэль, как всегда молчал, боясь указывать на обидчиков. В тот день он сразу ушел домой.

Элла появилась, как всегда ночью. Он ждал ее с нетерпением. И как только она обняла его, начал плакать и все ей рассказывать. И в эту ночь она предложила ему сделку.

Когда все закончилось, Микаэль какое-то время был в растерянности. Да, он уже вампир, Элла обратила его, но муки, которые он испытывал сейчас, не шли ни в какое сравнение с издевательствами ребят. Все внутри горело от жажды крови. Он словно из одного ада попал в другой, но сейчас сила и разнообразие его мук не шли ни в какое сравнение с тем, что он испытывал ранее. Он хотел одного: убить и выпить кровь. Но пробавлялся лишь животными и птицами. И это был его осознанный выбор.

Оказалось, что Элла принадлежит к очень древнему племени. Их называли «поглотителями душ». Их способности были экстраординарными по сравнению с обычными вампирами. Они умели колдовать, потому что основателем их рода была необычная пара: вампир и ведьма. Они оказывали много услуг дьяволу, и он позволил представителям этого рода не отдавать ему души обращенных, а питаться ими. И такая необычная пища лишь усиливала их способности. Для вампира отлетающая человеческая душа была особым лакомством, это был концентрат человеческих эмоций и чувств с божественной искрой таланта. Но… было одно «но». После обращения новоявленный вампир должен был пить кровь людей, только тогда душа отдавалась в пищу «поглотителю». Если же он воздерживался, то его душа год не принадлежала никому, а по истечении этого срока отходила к дьяволу.

Элла поведала ему об этом правиле. Она не сомневалась, что обозленный, несчастный в земной жизни Микаэль первым делом отомстит и лишит жизни тех, кто мучил его. Его душу она превратила в лазоревого мотылька. Микаэль не мог выходить на солнечный свет – это его сразу убило бы – поэтому лишь смотрел на свою порхающую душу через отверстие очередного укрытия. А ночью, когда он мог гулять, мотылек прятался, при лунном свете он никогда не летал.

Время шло. Элла терпеливо ждала. Силой она не могла заставить убить. А Микаэль странно перенес в свою вампирскую, по идее жестокосердную сущность, прежнюю нерешительность и слабость характера. Он знал из разговоров с Эллой, что пока его душа жива, хоть и находится в образе мотылька, он так и не избавится от многих черт характера прежнего Микаэля. И Элла постоянно убеждала его, говорила, что раз уж он встал на этот путь, то должен пройти его до конца, отдать ей душу и стать полноценным вампиром.

– Все равно через год ее заберет господин, – убеждала она. – Так не все ли равно тебе, когда это произойдет! Отдай ее мне, так ты проявишь благодарность, ведь это я тебя обратила! И я так люблю тебя!

Но Микаэль проявил неожиданное упорство. Конечно, он чувствовал себя постоянно слабым без человеческой крови, каким-то полусуществом, но переступить черту так и не мог. Странно, но и его любовь к Элле становилась все тусклее с каждым днем и словно таяла в его пустом бездушном теле.

В конце концов, Микаэль решил уйти от возлюбленной и укрыться от мира. Он забрался далеко в лес, выкопал землянку и проводил все дни в ней, наблюдая за порхающим над цветами лазоревым мотыльком. Элла, правда, быстро нашла его убежище и снова пыталась убедить «начать новую жизнь». Дошло до того, что она как-то ночью привела ему девушку. Это была пышущая здоровьем, что называется «кровь с молоком», хорошенькая юная блондиночка. Она выглядела как лунатик и явно спала, хотя двигалась и даже что-то пыталась сказать.

– Твой ужин, – коротко сказала Элла, подведя девушку к Микаэлю, сидящему возле землянки. – Отведай. А убивать не надо, раз ты так упорствуешь именно в этом. Я отведу ее обратно, она останется жива.

Микаэль уже дрожал от близости девушки, он чуял лишь ее кровь, текущую под нежной кожей. Его тоскующий разум помутился, он склонился к обнаженной шее, его клыки выросли… Но тут что-то коснулось его ледяной щеки. Микаэль вздрогнул и поднял голову, так и не укусив. Светящийся лазоревый мотылек порхнул и скрылся во тьме. А ведь он знал, что бабочки не летают по ночам. Это мгновенно его отрезвило, он отстранился от девушки и закрыл глаза. Элла подождала какое-то время, ее лицо выглядело печальным. Затем она молча подняла «жертву» и увела.

Микаэль снова остался в одиночестве. Он научился медитировать и иногда сутками сидел неподвижно на полу своей землянки. Его разум бродил в каких-то невиданных мирах, спускался в бездны, познавал вселенную. Микаэль уже точно знал, что все не так однозначно в этом мире, как ему кажется, и есть пути решения проблем, о которых он даже предположить не мог. И он начал пытаться настолько расширить сознание, чтобы зайти за все видимые границы и увидеть скрытое. И однажды у него случилось видение: горящая в полете огромная бабочка, внутри которой синие очертания мотылька. Когда он вышел из прострации, то решил, что это знак. Но пока не мог понять его смысл.

Наступила весна. До срока оставалось совсем немного. Элла активизировалась, она снова и снова предлагала ему «испить кровавого нектара». Но Микаэль твердо отказывался.

– Что ж, – сказала она после очередной неудачной попытки, – господин скоро заберет твою душу. И поверь, было бы лучше, если бы мое тело ее поглотило.

– И чем лучше? – усмехнулся Микаэль.

– Господин умертвит ее, – ответила она. – А во мне твоя душа будет жить, давая мне эмоции. Только мое племя умеет так любить, потому что в нас концентрат человеческих эмоций, которые нам дают поглощенные души.

– Неужели ты все еще меня любишь? – после паузы спросил Микаэль.

– Да, – грустно ответила она и исчезла.

Но Микаэль больше не испытывал чувств к бывшей подружке. Она вызывала лишь раздражение.

Когда до окончания срока остались сутки, Микаэль словно вышел из своего обычного в последнее время оцепенения. Землянка была плотно закрыта камнем, но он знал, что солнце уже встало. Он словно видел внутренним взором чистое синее небо, золотые лучи, заливающее все вокруг, молодую весеннюю зелень, первые цветы, раскрывшие лепестки на солнечных прогалинках, он слышал веселое журчание ручейков, звонкие трели птиц. И сходил с ума от того, что по собственной воле лишился обычных земных радостей, потерял душу и обрек себя на вечное пустое и бессмысленное существование.

«Почему я так глупо себя вел?! – метались мысли. – Почему я не противостоял жизненным невзгодам?! Ведь были тысячи вариантов развития событий. Кто мне мешал помочь своей матери? Найти способы лечения, отвести ее, в конце концов, в общество анонимных алкоголиков? Кто мне мешал найти какую-нибудь подработку, записаться в школу бокса, нарастить мышцы, изменить в лучшую сторону свою внешность? Но я выбрал путь жертвы и вместо того, чтобы действовать, только погружался в себя, уходил от реалий, без конца жалел себя. И хуже всего: спрятался в мечты о вампирской прекрасной жизни. Как же я ошибался! Смертельно ошибался. И что сейчас? Через сутки моя, пока живая душа будет умерщвлена навсегда»

Микаэль подошел к камню, закрывающему вход. Он начал отодвигать его. Но кто-то схватил его за руку. Это была Элла. Она возникла из мрака, ее лицо выглядело страдальческим.

– Зачем явилась? – сухо спросил он.

– Ты не сделаешь это! – сказала она и обняла его.

– Лучше покончить со всем этим разом! – глухо ответил Микаэль, отстраняясь. – Я сгорю, меня не будет. Только это верный путь! Прости меня! Но я больше так не могу.

– Но я люблю тебя! – выкрикнула девушка. – Как я смогу жить без тебя?!

– Как жила до меня, – с вымученной улыбкой ответил он и отодвинул камень.

– Не оставляй меня! – заплакала она. – Во мне много поглощенных душ, они обостряют чувствительность, я страдаю намного сильнее, чем обычные вампиры. Пожалей меня!

– Если ты любишь меня по-настоящему, то отпустишь! – сказал Микаэль и встал на порог землянки – границу света и тьмы.

Он вглядывался в пространство, щурясь от света. Полянка зеленела травой, первоцветы раскрашивали ее яркими пятнами, бабочки беззаботно порхали над ними. Но лазоревого мотылька видно не было.

– Где моя душа? – спросил, обернувшись к девушке, Микаэль. – Мотылек всегда был рядом. Неужели дьявол уже забрал ее? Но ведь сутки не закончились и срок не вышел!

– Зачем тебе она? Ты все равно решил сгореть! – глухо ответила Элла.

– Ты никогда меня не любила! – сказал он и с невероятной силой прыгнул вверх, в солнечный свет, раскинув руки крестом.

– Нет! – закричала Элла.

Человек в силуэте креста начал гореть, раздался мучительный вой от невыносимой боли.

– Любимый… – прошептала девушка.

Элла раскрыла ладони, в их чаше сидел лазоревый мотылек. Она прыгнула следом, пытаясь догнать горящую летящую фигуру. Ее движение было таким мощным, что она мгновенно достигла ее и слилась с ней, превратившись в огромную горящую бабочку. Ее ладони раздвинулись, выпуская душу. И лазоревый мотылек распластался в центре человека-креста. Чистейший синий свет разлетелся лучами и погасил пламя.

Невредимый Микаэль оказался на земле, догорающий силуэт бабочки-Эллы рассыпался пеплом в воздухе. Множество разноцветных бабочек вылетело из него и устремилось в небо.

Микаэль помнил все, что с ним произошло за этот год. Он снова стал человеком, Элла путем собственной смерти вернула ему душу. Сознание того, как сильно и беззаветно она любила, жгло изнутри, причиняя боль. Но радость вернувшейся жизни постепенно заглушила ее, остались лишь нежность и благодарность к погибшей возлюбленной. И когда он окончательно пришел в себя, то решил вернуться домой.

Оказалось, что его мать умерла полгода назад, дом стоял опечатанным. Микаэль считался пропавшим без вести. Его появление вызвало сенсацию, а так как парень упорно твердил, что ничего не помнит до сегодняшнего дня, решили, что у него была временная амнезия. Какое-то время его наблюдали в клинике неврозов, но скоро врачи пришли к выводу, что парень здоров, и странный провал в памяти не вредит его психике. Один из его бывших одноклассников, мучимый совестью, рассказал в клинике, каким издевательствам подвергали Микаэля перед его исчезновением. И врачи решили, что все это – последствия психической травмы.

Ребята после его возвращения обходили Микаэля стороной, но его это уже мало волновало. В школу он не вернулся. Он решил поступить в колледж, стать специалистом в области компьютерной графики. После возвращения в жизнь у Микаэля открылись интересные способности. Он с легкостью опытного дизайнера делал анимационные сцены для компьютерных игр, моделировал трехмерные ландшафты, создавал невиданные по своей сложности виртуальные миры. Появился и его фирменный знак. Каждая его работа была отмечена крохотным лазоревым мотыльком, порхающим в уголке монитора…

«Я позабыл давно о солнце…»

Я позабыл давно о солнце,

о ясном ярком дне.

Души разбитое оконце

покоилось на дне

огромной ямы, где чернели

сгоревшие мечты,

надежды саваном истлели…

Но вот явилась ты!

И на пути ночном и долгом

вдруг вспыхнул огонек.

И сквозь разбитые осколки

взлетает мотылек.

Моя душа жива! Сияет

мне солнце вновь. Легки

движенья мотылька… Порхает,

взлетев с твоей руки…

Content

Ольга Лазорева
Григорий Грег «Капли крови»

Предисловие

Часть первая. Черная вязь готики.

Обман розы

Вампир

«Что ранит нас сильнее? Не любовь!..»

Роза любви

«Любовь такая алая…»

«Я так давно забыл о солнце…»

Игра в любовь

Скука вампира

«Не играй со Смертью в прятки!..»

«Давно за полночь. Резкий свет луны…»

Незнакомка

Тоска вампира

«Я знаю: где-то все дороги сливаются в одну…»

Явление флайка

Сущность вампира

Инициация

«Я смог не чувствовать, ведь кровь твоя…»

«Ты не стучи. Я не отвечу…»

«Черная вязь ограды…»

Больше не вампир…

«Черная птица Печали…»

Вампир и роза

«Меж двумя мирами…»

Часть вторая. До петли…

Зиночке

«Прядь волос все крутишь ты…»

«…Я так люблю тебя! Что может проще…»

Не…

«Светлое зеркало жизни…»

Сонет

«Любовь как формула? Она плюс он…»

«Все просто в мире. И слова просты…»

«Я от тебя ушел в свой час и срок…»

«Прилетела голубка из поднебесья…»

Ссора

«Ты не права! Молчишь? Ну что же…»

Мастер

«К себе не приглашаешь…»

«Такою ценою? Нет!..»

Московская осень

«В тот день, из ничего буквально…»

«Зимний сумеречный свет…»

«Тревожит что-то… Я пишу, что вижу…»

«Сначала! Чистую страницу…»

Часть третья. Снова человек.

Сквозь время

Письмо от Лады

«Знаю, ты хочешь со мною в ад…»

«Цветущий рай, весенний луг…»

Туман и роза

Пожелание любимой

«Снег ложится на ладонь…»

Еще раз о любви…

«Я застал тебя сонной…»

«Круг завершен. И я вошел в начало…»

Странник

«Хочу я вновь неслышно ускользнуть…»

Ладе

Старая фотография

«Ты и я – скала и плющ…»

«Ночь хочет нас с тобою обмануть…»

«Ты замедляешь шаг. Опущенной рукой…»

«“Привет, любовь!” – твои слова близки…»

«Твои глаза застенчиво нежны…»

«Тебя засыплю лепестками роз…»

«Нужно выйти из этого круга…»

«Судьба перебирает четки…»

«Душа полна тоской и страстью…»

«Я разучился радоваться. И разучился петь…»

«…чертить узоры на песке…»

Шепот Музы

«Ткань жизни рвется…»

Белые стихи

Ренате

«Россыпь звезд над головой…»

«Любовь меня заставит повторять…»

«Ах, какие нежные, нежные глаза…»

«Наш поцелуй – как долгий жаркий день…»

«Моя любовь – как зыбкая дорожка…»

«Душа заключена в крови!..»

«Твой поцелуй, как ласка лепестка…»

«Должен я уйти, потом – вернуться…»

«Моя награда – твой лучистый взгляд…»

«Ты отпусти! Я не могу…»

«Смотрю я вдаль. Не лгут мои глаза…»

«Запреты! Хуже для любви…»

«Вот оно, Время – в ладонях…»

«Мне нельзя тебя любить…»

«Белеет лилия на матовой воде…»

«Как быстро перчатку сняла ты…»

«Росинка падает с цветка…»

«Остановись мой сон! А вдруг ты вещий?..»

«Любовь – дурман, и кружит голову…»

«Что жизнь моя?..»

Поэт

Лазоревый мотылек вампира

«Я позабыл давно о солнце…»