Журнал «ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ»

Сборник фантастики

2004

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 1 2004

Анна Богданец

HOMO HOMINI

Класс бежал кросс по пересеченной местности. Толстый неуклюжий Коваленко явно задыхался, отставал, но продолжал упорно цепляться взглядом за впереди бегущих.

Володя, Владимир Иванович, молодой преподаватель физкультуры, бежал рядом, уступив тропинку пыхтящему словно дровяной паровоз ученику. Он то перепрыгивал небольшие препятствия, то нырял под ветки, то вихляющими прыжками даже не обегал, а как бы обтекал густо стоящие молодые деревца. На бегу он еще успевал подбадривать паренька:

— Молодец, молодец! Давай, давай! Руками работай, руками. Толкай себя вперед. Смотри только вперед. Не оглядывайся никогда! Никогда! Сзади — всегда смерть.

На небольшой полянке в полыхающем осеннем лесопарке Володя, не давая ребятам расслабляться и остывать, захлопал в ладоши, задавая ритм разминки, и сам активно принялся выполнять наклоны, приседания и растяжки. Весь класс, даже самые отчаянные, старательно повторяли за ним незнакомые красивые, как восточные танцы, упражнения, описывали вокруг себя сложные замкнутые фигуры.

Учитель, бодрый и свеженький, как утренний парниковый огурчик, среди упревших, хрипло дышащих подростков, подпрыгнул, в прыжке громко хлопнув ногой об ногу, и жестами велел перестраиваться в пары для следующей части занятий — по основам рукопашного боя. За что детки особенно полюбили ранее не особо жалуемый предмет.

— Один бьет в плечо, второй уходит. Всё — стоя на одном месте. Вот так — ушел, ушел. Уклонился, уклонился. Работает только тело. Только на поворот. Ноги — чуть согнуты, пальцы-корни — вросли в землю. Начали! Медленно, медленно. Теперь быстро-быстро.

Самым задиристым, однако, не терпелось помахать руками и ногами, как в смешных заграничных боевиках. Володя ходил между работающими парами, заглядывал в потные раскрасневшиеся лица, потряхивал икры, трогал пульс. Страховал слабеньких, тормозил особо активных.

— Не так, Саша, не так. Уширо-маваши-гири, — тут Володя продемонстрировал безупречный удар пяткой назад по дуге, — хороший прием. Но когда в твою квартиру ворвется парочка бандитов, в твоем хрущевском коридоре ты развернуться не успеешь. Дубинкой по башке тебя огреют раньше…

— В жизни, Коля, никто не будет ждать завершения твоей прекрасной ката. И баллы за упражнение тебе выставит хирург в реанимации. Это не китайский цирк Джеки Чана — второго дубля не будет…

— Такой удар коленом в пах мужика только сильно разозлит, Света. Эффективнее бить носком обуви в голень или любым подручным предметом по глазам. Можно сложенным зонтиком в нижнюю челюсть. Но если ты не научишься защищаться — не научишься и нападать.

— Что же, по-вашему, делать, Владимир Иванович? — не выдержал Копытков, занимающийся в секции каратэ-до. — Стоять и ждать, пока убьют?!

— Да Господь с вами! Я такой чуши не говорил. Это ты сказал. Я просто прошу запомнить, что реальный бой — в жизни, а не в кино —.длится две-три минуты, за которые вас убивают, калечат или выводят из строя. Либо это делаете вы. Выбирайте. Причем противник не нападает по одному, а действует сообща, да к тому же применяет холодное, или газовое, или огнестрельное оружие, а возможно, и подручные средства: ломики, монтировки, цепи. Впрочем, чем вас будут добивать, сбив с ног. вам уже будет все равно. Дай Бог вам вовремя потерять сознание, отключиться, короче.

— Какова же наиболее эффективная тактика в условиях современного рукопашного боя? — спросил, отдуваясь, толстый Коваленко.

— Не вступать в рукопашный бой, не выяснив расстановки сил. По возможности применять долгое изматывание противника бегом. Хитри, притворяйся, маскируйся. Замани в засаду по одному, выведи из строя, запугай, запутай. Твоя цель — выполнить задание, а не та, чтобы красиво замочить одного гада. Ваша задача в бою — остаться живым и по возможности здоровым.

— Да-а-а, — кривя мясистые губы в обиженной мине, прогундосил Коваленко. — А если уже бьют?

— Ну, тогда дерись так, чтобы враг понял: драка будет до смерти. Твоей или его…

Очкастенькая отличница Лена Петрова, которая всегда все делала «от и до» и никогда ничего не забывала, двинула очки повыше на нос и вышла из строя.

— Вот мы всё бегаем и бегаем по лесу неизвестно от кого. Следы путаем, грибы различаем. А ведь вы же нас обещали научить побеждать по жизни.

Володя широко улыбнулся. Его открытая улыбка и льдистый отблеск в желтоватых глазах странно не подходили друг другу. Хотя было видно, что его от души умиляет наивный детский максимализм. Ах вы волчата…

— Ты права, Лена. Надо учиться побеждать. Но в сегодняшней жизни побеждают не супермены-одиночки. У человека нет контрприема против ядерного взрыва. Или против пули со смещенным центром тяжести. Однако выжить шанс есть всегда. И надо этим уметь пользоваться. Победить — в нашем мире означает остаться жить.

Он сверился со своими внутренними часами — пять минут до окончания спаренного урока.

— Но об этом мы будем говорить в следующий раз. А сейчас — с ускорением до школы — бегом! Марш!

На переменке он сидел у себя в спортзале, медитируя на животную форму. Он легко вывел себя из транса, когда краем дремлющего сознания уловил, что дверь в зал внезапно раскрылась от одного резкого рывка. Немногие позволяли себе такое.

В помещение, словно адмиральский флагман в порт приписки, вплыла Юлия Иннокентьевна, химия, старшие классы. Неспешно, модельным шагом, демонстрируя себя едва ли не со всех сторон, приблизилась к нему. Он одним движением встал с жесткого мата навстречу дорогой штучке.

Да, он засматривался на резкие черты лица в боевой раскраске «вамп», на откровенные плавные изгибы тела и хищный блеск чуть раскосых глаз. Но столь же отчетливо понимал, что такие сучки ему не по зубам, и держал дистанцию. Знал свое место.

И вот она здесь. Идет к нему, обволакивает нежно-наглым взглядом, тонким ароматом «Ив Роше», низким призывным голосом.

— Занят? — спросила почти грубо, лаская зелеными глазами с головы до бедер.

— Да нет… По крайней мере, пока.

— А что мы делаем после работы?

— Живем… — он принимал опасную игру. На равных. На равных ли?

— Ты, говорят, круто-о-ой, — протянула чуть насмешливо, водя пальцем под распахнутым воротом спортивного костюма. — В десанте служил? Или в спецназе? Группа «Альфа», да? Я передачу смотрела.

— «Омега», — рассмеялся он странным лающим смехом, запрокидывая голову назад. — «Омега» была моя группа. «Аз есмь альфа и омега», — слыхала?

— Слышала что-то, — лениво пожала плечами, хоть видно было, что врет. — А до дому меня проводить сегодня слабо? После работы?

— Кавалеры-кобеляки одолели? Без охраны улицу не перейти?

— Что-то вроде, — резанула интонацией и в момент похолодевшим взглядом. — Тебе страшно? А то они у меня тоже… крутые.

Мозг экстренно просчитывал варианты: хочет стравить его с кем-то? Во что-то втянуть? Проверить на жесткость? Раскрыть? Пока непосредственной опасности он не ощущал. И ясно отдавал себе отчет в том, что желает быть полезным этой волчице во что бы то ни стало.

— Ну, если девушка просит…

Серебристая тачка с обведенными кружочком «V» и «W» на капоте терпеливо ждала у выезда из школьного двора. В салоне поглаживал «Роллекс» холеный мужик с серебристыми, ну прямо-таки в тон автомобилю, волосами.

— Здесь постой, — Володя остановил свою спутницу на крыльце. — Я один поговорю.

Скользящей походкой лесного разведчика двинулся через дворик, сел на переднее сиденье, мягко щелкнул дверцей:

— Отъедем, многоуважаемый!

Хозяин «Фольксвагена» окинул недоуменным взглядом новый предмет в своем поле зрения, однако обстановку оценил трезво, молча проехал метров сто, свернул за угол.

— Слушаю, дружок, — кинул пренебрежительно, даже не оборачиваясь к собеседнику.

Дружок. Как шавке. Этакий хозяин всея Руси.

Володя не позволил себе злиться. Негромко и до приторности вежливо произнес:

— Юлия Иннокентьевна просила передать, что сегодня она не сможет.

В серых глазах промелькнули стальные сполохи, руки чуть крепче сжали руль.

— И завтра не сможет, я полагаю?

— И завтра. И послезавтра тоже.

Теперь стоп. Не зли вожака. Передай инициативу. Темные, чуть навыкате, глаза властно покосились на него. Второй раз за все время общения.

— А ты, Рембо, каким боком до нее пристроился?

Володя пожал плечами — без комментариев.

— Просто мальчик-передаст?

— Просто передаю…

— А иначе драться со мной будешь? Всю охрану мою повыкосишь? Бомбу в окно бросишь? Наглый ты или сверхнаглый? Чой-то совсем я в этой жизни перестал соображать…

— Я не наглый. Драться не буду. Я вообще-то не дерусь. Пожалуйста, не трогайте больше Юлию Иннокентьевну. И меня.

— Ладно, покинь помещение. Обратно, уж извиняйте, панычу, подбросыть не можу. Трясовица, едрит ее в дышло, заела на старости лет. Завтра на этом же месте поговорим. Не боись, один я буду.

Юлия удивленно вытаращилась на возвращающегося коллегу.

— И все?

— А ты чего ждала? Реслинга на пять персон?

— Да нет… Но как-то… Ну, добре. Пидемо, хлопчик, к мине до хати.

Знакомая, блин, лексика. Да и интонации узнаваемые. Но видно, в этой стае на такой мотив воют. Подпоем, куда деваться.

…Был кофе с коньяком в микроскопических чашечках. Немного классической музыки, немного полумрака. Нежный поцелуй на прощанье — с точно рассчитанным количеством теплоты. Волчица… Голову метелило и кружило.

На следующий день у ворот школы после первой смены замаячил темный «Сааб». Владимир сторожко скользнул к машине, перетек на сиденье, прислушался к себе. Вроде все чисто. Подстав он не учуял.

Автомобиль, тихо шурша, заехал в ближайший дворик, встал между двух замусоленных пятиэтажек. Серебристый мужик заглушил мотор, повернулся всем грузным корпусом к Володе, пристально ощупал глазами, хлопнул себя по ляжкам.

— Слушай, братка. Я не дурак. Сразу все точки расставим и разбежимся. За телку разговаривать не буду. С тобой разбираться не хочу. Честно и откровенно — я тебя боюсь.

Щелкнул «Зиппо», затянулся «Житаном».

— А боюсь я в жизни только одного — неизвестности. Так вот. Ты для меня величина неизвестная и потому — опасная. Я тебя проследил. До 30 августа прошлого года. Это — натуральное. Остальное все липа. Хорошая липа. А тебя нигде нет. Вообще нет. Ни мертвого, ни живого. Так в принципе не бывает. Но есть же, вот он ты. А кто ты? Что ты? Один герр Хер знает, потому что он вообще все на свете знает. Я этого прояснять не хочу. У меня своих заморочек хватает. А тут еще чужого дерьма на лопате подбрасывают. В чужую хренотень вляпаться не желаю. Если Юльку хочешь — забирай. Я еще найду. Курский вокзал, первый вагон. Но пусть она сначала долю мою вернет. Доля-то — моя. Следовательно, мне принадлежит. А ты проследишь на досуге, чтобы баба не фордыбачила. А я тебя за это не копаю и фамилию, имя, отчество твои забываю.

— Какая доля?

— Сто тысяч… У.е. Уел? За долю — поцапаемся, а за стервянку эту — да ну ее наконец!.. И просеки фишку, как мой внучек, красотулечка моя, говорит: она тебя, лоханца, подставляет, не я. Ты уж за правду-матку звиняй меня, хлопче. Небий только диду по морде. Сапохамы.

— Какая доля? Какая?! — Юлия рыдала громко, навзрыд, не вытирая ручьями бегущих крупных светлых слез.

Пожалуй, все же чересчур громко.

— Врет он все, гадина паршивая! Волк позорный! На понт тебя берет! А ты всему и веришь! Откуда у меня такие деньги? Ну, скажи, откуда? Я же училка простая!..

Он неслышно взял ее руки в свои, присел рядом на певучий диван, заглянул глубоко-глубоко в мгновенно пересохшие лживые глаза и заговорил тихо, размеренно, проникновенно.

Голос его, казалось, лился в самую душу, выворачивая все тайнички наизнанку. Не прошли даром месяцы изнуряющего психотренинга и годы соответствующей практики. Володя умел вызывать страх, ужас, панику, доверие, веселье; наверняка, дружеское расположение и, возможно, любовь. Тренировка гормональной системы, немного феромонов, четко отработанные жесты и мимика. Он мог подчинить себе волю человека. Мог проникнуть в область бессознательных импульсов и образов (все эти враки про чтение мыслей вызывали у него лишь приступ смеха). Правда, последнее время он всем этим почти не пользовался, стараясь походить на обыкновенного человека.

Юлия начала тихонько покачиваться взад-вперед, зрачки ее расширились. Она не могла отвести чуть испуганного взгляда с шевелящихся перед нею красиво очерченных жестких губ:

— Юля, успокойся, расслабься. Слушай меня, только меня. Мне нужна правда. Ты скажешь мне правду. Ты брала деньги?

Губы девушки шевельнулись против ее желания, разлепились нехотя:

— Б… б… брала.

— Зачем?

Она посмотрела на него, как на кретина-ученика.

— Как — зачем? А жить-то на что? На зарплату учительскую? Я жить хочу! Понимаешь, ты! Жить! — взвыла Юлия срывающимся на визг голосом. — А не существовать от пенсии до пенсии! Я мир хочу посмотреть! Что я в этой жизни видела? Морды эти уродские? Я в Париже хочу жить. Лондон, Рим посмотреть. Не на картинках, наяву!..

Отчасти он ее понимал. Но девочка ввязалась в опасные игры. Очень опасные. Лучше их сразу прекратить. Раз и навсегда. Пока еще можно по-хорошему, без последствий.

— Юля, — как можно мягче и душевней заговорил Володя. — Это не твои деньги. Их надо вернуть.

— Да-да, — словно стряхивая некую тяжесть с души, почти обрадованно заговорила молодая женщина. — Их надо вернуть. Но как? — вдруг забеспокоилась она. — Они же не здесь. Их невозможно достать.

— Ты их потратила?

— Не все. Большую часть вложила в бизнес, в разные предприятия. Через адвокатскую контору в Швеции. Они уже крутятся. Это капитал. Дело. Проценты на годы, на годы жизни.

М-да. Девочка-то не такая уж и наивная.

— Зачем ОН тебе? Зачем? — словно выползая из кошмарного сна, быстро спросила Юлия. — Почему ты о нем думаешь, а не обо мне? Хочешь, поехали со мной! Да, поехали! Ты сильный, сильнее этих… Мы спрячемся, никто не найдет.

Он снова рассмеялся своим пугающим смехом, выставляя острый кадык.

— Юля, за такие деньги найдут везде. Спокойно жить ты не будешь никогда. А скрываться всю жизнь, быть все время в тени… ты не сможешь. Не тот характер.

— Что же делать? Он меня убьет, да?

Легко надавил ей на глазные яблоки, закрывая веки, уложил на диван, укрыл пледом.

— Спи. Я что-нибудь придумаю.

Серая тень скользнула мимо ворот ярко освещенного в ночи загородного особняка. Метнулась к неприметной металлической дверце в густых кустах, откуда хозяин выпускал обычно своих девиц. Сегодня девицы еще не ушли, дверь была обесточена. Можно легко пробраться внутрь, имея дубликаты ключей.

Камеры… Крупный серый зверь на брюхе подобрался к мусорному бачку, загремел крышкой. Караульные собаки взла-яли было коротко на непрошеного гостя и разбежались, поскуливая по-щенячьи, со вздыбленной шерстью. Хриплое, грозное, на грани слышимости, ворчанье быстро остудило их боевой пыл.

Хронометраж передвижения охраны. Вот они все, как на ладони. Здоровые, сытые, громко смеются, курят, переговариваются. Спасибо хозяину — дурачков нанял. Сегодня убивать никого не придется.

Скользнуть в полуподвальное кухонное окно. Повара в такую теплынь не стали закрывать фрамугу на ночь.

Подобные наводки им давали в его прошлой жизни на случай непредвиденных обстоятельств. 1де можно взять валюту: марки, фунты, доллары. Где оружие и новые документы. Все планы, коды доступа, системы охраны вбивались в память намертво.

Разумеется, это был огромный риск. Он мог засветиться перед теми, кого так тщательно избегал. Любое подобное местечко было на примете, за ним велось как минимум двойное наблюдение. Обычных людей он не боялся. Но если засекут свои… об этом думать сейчас не хотелось.

Втяжные когти-отмычки, подвижные, похожие на обезьяньи пальцы (с той лишь разницей, что большой палец на «руке» не противопоставлялся остальным — это снизило бы скорость бега) и мощный вживленный нейрокомпьютер сделали свое дело. Тяжелая полуметровая дверь подземного хранилища неохотно подалась и медленно распахнулась ему навстречу. До общей тревоги — четыре минуты сорок пять секунд.

Большой волк с широкой грудью и желтыми глазами не очень умело, но достаточно быстро стал перекладывать в заплечный холщовый ранец пачки серовато-зеленых купюр в банковской упаковке. Доложил сверху два комплекта документов, запаянных в целлофан, затянул горловину увесистого мешочка, звериным движением (как барана) вскинул его себе на спину и бесшумно заскользил по безлюдным коридорам…

Зверь вылетел на ярко иллюминированную лужайку перед домом и стелющимся наметом преодолел немалое расстояние до трехметрового кирпичного забора. Не касаясь усеянного битым стеклом верха, перемахнул через преграду и растаял в ночной лесополосе.

Надрывно, по-волчьи, завыла ему вслед одинокая сирена. Прибалдевшие охранники терли глаза. Скулящие кавказские овчарки, обученные на раз давить людей и зверей, в поисках защиты жались к ногам хозяев, а потом вздернули морды и завыли, вторя тоскливой сирене.

Встреча была обставлена в классике жанра. Просторный бетонный подвал. Несколько машин в углу. Высвеченный фарами круг в центре. Володя со своим холщовым мешочком выглядел почти комично супротив амбалов с увесистыми кобурами под пиджаками.

Юля ждала у подруги.

Парень на пружинящих ногах прошел вперед, не переступая, однако, границу света и тьмы.

— Я принес деньги!

От машин отделилось несколько фигур. Серебристая шевелюра царственной походкой пронесена была в центр светлого круга. Один холуй расставил складной столик и стульчик. Второй уселся, достал из чемоданчика машинку для счета денег, аппаратик для проверки подлинности купюр и замер с ехидной улыбочкой на губах.

— Я принес сто тысяч, Константин Евграфович, — шагнув вперед, повторил Володя.

— Ну да? — басовито удивился седой хохмач. — Давай тогда их посчитаем, друже, а то вдруг ты их всю ночь рисовал?

Зашуршала машинка, щелкнул аппаратик.

— Все без обмана. Здесь я доволен. Только вот видишь, какая неувязочка вышла… За это время ведь проценты на денежки набежали!

Казалось, Володя даже не удивился. Хотя ни о чем таком речи прежде не заходило.

— Сколько?

— Я не злой. По любви по дружбе, минус сексуальные услуги… в общем, насчитываю вам десять процентов.

Володя молча вынул из сумки еще несколько пачек. Холуй за столиком удивленно зыркнул на хозяина, но тотчас потупился под его злобным взглядом. Снова зашуршала машинка.

— Надо же, и тут ты угадал! Хвалю, хвалю!.. Ну а мой моральный ущерб?

— Сколько?

— Да что ты все заладил: сколько, сколько? Других слов не выучил, что ли? Мы же как люди разговариваем. Боль души моей сколько стоит? Во что ее оценить? Двадцать.

Новые пачки словно сами по себе вынырнули из мешочка.

— Дока, во всех делах дока! Прямо хоть на работу бери к себе. Да ведь не в одних деньгах дело. Главное в нашем бизнесе — уважение. А если все от меня за деньги уворачиваться начнут, уважение недолго и потерять. От меня еще никто без наказания не уходил… Короче, пацаны мои с тобой поговорить хотят. Не я, не я. Я ни на чем не настаивал. Но шибко им за диду свово обидно. Горячие они у меня. Сорвиголовы просто. Так что оставшиеся денежки ты им отдай, а сам поворачивайся лицом к стенке. Разговор будет недолгий, но серьезный. А я пойду, пожалуй. Мне еще Юльку-подлянку поучить трэба. А ты мне понравился. Оклемаешься — в гости заходи, чайку попьем…

Боевые рефлексы опередили записных каратистов, УЗИ и «Беретты». В мозг ворвались и загремели звуки, ранее казавшиеся шорохами. Зрение стало черно-белым, глаза легко различали малейшие нюансы движений — вплоть до мышечной дрожи. Запахи окунули его в океан новой информации, словно распахнулась другая Вселенная. Мир вокруг как бы замер, испуганно притих. Люди задвигались медленней, будто погруженные в масло.

Серая тварь метнулась в сторону холуя, который неспешно, словно в замедленной съемке, вытаскивал из-под полы автомат. Пятисантиметровые клыки сомкнулись на горле, распороли сонные артерии, вырвали глотку. Из тяжело падающего могучего тела фонтаном ударила алая, остро пахнущая кровь, забрызгав столик с деньгами, белые рубашки телохранителей, серебристые волосы их хозяина.

Кассир с чемоданчиком открыл рот, чтобы закричать, но не успел, завалился на бок со сломанной шеей. Жуткая бестия обрушилась на врагов подобно смерчу и заметалась в стае обезумевших приматов, сея смерть. Неуловимая тварь видела летящие в нее пули и с лающим смехом увертывалась от них. Чьи-то руки пытались схватить взбесившегося берсерка, ноги — ударить его. Но с таким же успехом они могли ловить и колотить торнадо…

Константин Евграфович еще в самом начале побоища уловил, откуда дует легкий ураганный ветерок, и резво зарысил к машинам. Трясущимися руками он рванул на себя непослушную дверцу, рухнул на сиденье и долго не мог попасть ключом в зажигание. Наконец, он повернул ключ и вперился глазами в лобовое стекло, стараясь не смотреть туда, где раздавались единичные выстрелы, вопли, стоны и хрипы умирающих.

— Ведь знал же, что не чисто здесь, — бормотал он себе под нос. — Все жадность, жадность проклятущая. Одолела тебя совсем, Евграфыч.

Звериная харя в кровавой пене сунулась в стекло.

— Отхррой! — из-за неподходящей артикуляции обрывки фраз звучали особенно зловеще.

— Сейчас-сейчас! — стекло с легким жужжанием поползло вниз, и в морду твари уставилось смертно-черное дуло автомата.

Константин Евграфович зажмурил глаза, раздалась длинная очередь, автомат запрыгал у него в руках. Когда он открыл глаза снова, волчара, улыбаясь от уха до уха, чинно сидел рядом с машиной, обвив лапы хвостом.

— Отхррой!

Евграфыч понял, что третьей команды не будет. Дверца распахнулась, восьмидесятикилограммовый слиток стальных мускулов влетел в салон, придавил на откинувшемся сиденье, зловонно дохнул в лицо:

— Прросил — не тррогай!

— А че ты взъелся, мужик, че ты взъелся?! — попробовал приподняться навстречу Евграфыч. — Мы тебя убивать не хотели, калечить не хотели. Так, попугали, постукали маленько и отпустили бы. На бабки поставили — все чин-чинарем. Без обид, работа такая. А ты вон сколько народу положил! За что? Ведь среди них семейных половина. Они, что ли, виноваты, что дядя «первый президент» производство развалил? А ты еще врал: «не дерусь я, не дерусь»!

— Я не вррал, я не деррусь, — отвел глаза в сторону волк. — Я убиваю. Нельзя меня пугать. Врредно это. Для здорровья.

— А со мной, со старым человеком, чего наделал? Ты обгаженные пятьсот долларов видел когда-нибудь? Нет? Ну, так посмотри — на мне они надетые.

Из горла Евграфыча раздались булькающие звуки — он смеялся. Побежденный волк под победившим. Жизнь свою он прожил, как хотел. Под пулями бывал не раз, а под прицелом — едва ли не каждый день. И теперь смеялся над смертью, ожидая естественной и быстрой развязки.

— А ловко ты нас… разделал. Как на скотобойне. Где ж я теперь новую команду набирать буду? Ты ведь ко мне работать не пойдешь?

Волк мотнул головой: «Не пойду!»

— А че? Круто было бы. Ни у кого нет, а у меня — есть. В цене сойдемся. Это я только с чужими жадный. Подумал бы, а? Ну, на нет и суда присяжных нет. Так что ж ты со мной делать собираешься? Убьешь? Или отпустишь? Не хватит ли смертей на сегодня? Ты как, свой план по валу выполнил уже?

Волк глухо заворчал. Евграфыч понял, что побеждает, и засмеялся снова:

— А ты не ешь меня, серый волк. Мабуть, я тебе еще пригожусь.

— Напрример?

— А я все про всех знаю, все умею, все достать могу и всех достать могу тоже. Информация — мой бизнес. Регулирую финансовые потоки в сфере социально направленных инновационных технологий. Просек? Не бери в голову — я сам не просекаю. Хочешь, узнаю про тебя такое, чего ты и сам не знаешь?

Волк вздрогнул и спрыгнул с поверженного врага.

— Ага, заело. Хочешь, значит. Ну ладно, Евграфыч ягодицами потрясет. Самому интересно, на каком заводе таких трансформеров выпускают…

— Смотрри! — угрожающе рыкнул волкодлак. — Пррого-ворришься прро меня — в Афррике найду. Стррашно ум-ррешь, нехоррошо.

— Ну, я не олигарх, а ты не генпрокурор, чтоб нам с тобой в международные прятки играть. Слово за слово.

— Тррогай черрез полчаса…

— Понял, понял, — с облегчением вздохнул Евграфыч, сознавая, что самое страшное уже позади. — Диду старий, глухий. Ничого не бачит. Ничого не розумиет. В штаны наложив и все вже враз позабув…

— Ох, и наделал ты мне работы, парень, — бормотал он себе под нос, выжидая положенное время. — Бригаду вызывать, штаны мои стирать, трупы прибирать. Ох, заботушки.

Легкими прыжками тварь понеслась к светлому пятну выхода, весело подвывая на ходу.

Они валялись на широченной кровати. За окном плескалось пресное море-водохранилище. Редкие рыбацкие лодки на горизонте. Отдельный охотничий домик-люкс. Прислуга-невидимка. Ящик мартини «бьянко». Бочонок оливок. Акульи плавники в белом соусе. Счастье по Юлии Иннокентьевне.

— Знаешь, я ведь из деревни сама-то, — подвыпившую Юлию изрядно понесло. — Из Дубровки — смешно, правда? «Хто заказывал такси на Дубровку?» Так и прохохотала всю жизнь. Нас ведь пятеро в семье было. Двое мертвые уже. Сестра от спирта сгорела — на десять лет меня старше. Брат повесился… А я решила — нет. Я не такая! У меня-то как раз все будет! Дом, машина, дача — для отдыха, не для пахоты. Домработницу хочу, чтобы ей указывать, где плохо пыль протерла. Брильянтов хочу — чтоб все полопались от зависти. Счастья хочу! И… тебя! Ты ведь будешь со мной?

Он, абсолютно трезвый, осторожно раздвинул липкие женские руки:

— Мне хорошо с тобой, Юля. Так хорошо, как, может быть, ни с кем больше. Но нельзя нам быть вместе.

— Как?! Ты меня не любишь? После всего, что я для тебя сделала?

— Я… очень привязался к тебе. А это опасно. В первую очередь, для тебя. Я — одинокий волк. Такая моя жизнь.

— О! Я тоже по натуре волчица. И стррашно одинокая! Давай жить одной стаей — ты и я! А? Ты будешь мой телохранитель. как пес верный, а я — твоя госпожа и королева!

И она повалила его в горячий влажный туман.

— Почему ты мне ничего о себе не рассказываешь? А? Я все хочу о тебе знать!

— Да что рассказывать? Все как у всех. Школа, армия, работа. Родители умерли, семьи нет. Не был, не состоял, не привлекался.

— Да? А почему ты тогда такой… не такой? А, я знаю! Она тебя не дождалась, да?

Он запрокинул голову в лающем смехе. Да, она его не дождалась.

Его работа.

Их не было нигде. Ни в документах, ни в файлах, ни на картах, ни в воздухе, ни на земле. Постоянной точки дислокации — нет. Непосредственного начальства — нет. Штаба — нет. Дисциплины — нет.

Отряд специального назначения «Строитель» (похихикал, наверное, вволю какой-то штабной умник). То и дело перебрасывают с места на место. Оружия не полагается, как в стройбате. Потертая форма, поношенные ботинки. Несколько бригад, сменяя одна другую, по два часа в день месили раствор или выкладывали никому ненужную кривую стенку. Остальные — отсыпались перед ночными тренингами. Со стороны — сборище штрафников и шалаболов.

На самом деле — спецподразделение для диверсионно-подрывной работы в глубоком тылу противника. Состоящее, в подавляющем большинстве, из ликантропов. Волкодлаки, вервольфы, оборотни — их честили по-разному, одинаково не любя в разных этнических группах.

18-19-летних призывников тестировали на специальном оборудовании, выявляя резервные способности. Затем в условиях запредельного стресса обучали проявлять скрытые до того возможности, применять только по делу, приручать свои инстинкты, подминать звериную сущность под себя.

Жесточайшие тренировки. Голод. Холод. Выживание в любых условиях при любой степени повреждения организма (исключая разве что отсечение головы или разрывание сердца). Медитативная регенерация. Направленный тотемизм. Болезненные операции. Атрофия болевых рецепторов. Атрофия души…

И в результате — совершенная боевая машина. Железные мускулы и молниеносная реакция. Стая — как единый бойцовский организм.

Боевые рейды в горы, в пустыни, джунгли, саванны. Выброс — иногда за сотни километров от цели. Просачивание в зону «специнтереса». Мгновенный разгром противника. И тишайший отход по одиночке.

Житье на подножном корму. Охота. Ночевки в дуплах, пещерах, берлогах, норах. Шарахающееся в ужасе зверье. Никаких следов. Никаких документов. Никаких привязанностей. Преданность и любовь — только стае. Агрессия на своих — жесткое табу…

Как он обрадовался, обнаружив, что рядом с ним на задание бегут его братья: родной брат Максим и двоюродный — Василий. Оказывается, в их семье эта аномалия встречалась довольно часто. По бокам его страховали два надежнейших боевых аппарата, чудо психотронной, медицинской, военной и прочей техники. Могучие, быстрые, неуязвимые. Почти неуязвимые.

Брат Вася не вернулся из Южных гор первым из семьи. Не вышел в условное время в точку сбора. Они с Максимом порывались его искать. Их усыпили и переправили в родимую тайгу.

Брат Максим получил серебряную пулю в голову и осиновый кол в сердце от суеверных крестьян глухой деревушки в Центральной Европе. В сердце цивилизации издревле учились общаться с нечистью, плодившейся в старых горах. Когда они сумели получить назад тело (последствия рейда в прессе списали на локальное землетрясение и лавину), кожа Максима, сожженная святой водой, слезала рваными клочьями.

С того времени Владимир, перекинувшись волком, стал часто убегать далеко в тайгу гонять лосей с дикими собратьями и выть на луну. Когда же в отряде стали появляться первые девчонки, не выдержал, решил бежать.

На задании в Южной Азии он выгрыз свой передатчик, глухо подвывая, выдрал антенну из черепа и долгих две недели, пока подживали раны, отлеживался в сыром полумраке тропического леса. В зеленом аду раны загноились и долго болели.

Что случилось особенного? Погиб очередной «боец невидимого фронта». Не вышел в точку сбора. Утонул в болоте. Сгорел в напалме. Забит до смерти осиновыми кольями. Словил серебряный кинжал. Отравлен чесночным газом. Мало ли что…

Много. Много чего пришлось вынести. Долгими месяцами пробираться на северо-запад. Проникнуть в пресловутое «подбрюшье» России, проползти в горячую точку. Дождаться подходящего боя, снять с убитого парнишки прошитую осколками форму, надеть ее, не морщась от запаха крови и предсмертного пота. Перетерпеть госпиталь и комиссование. Пошагово постепенно приучать себя к мирной человеческой жизни. Найти работу. Полюбить детей. Добиться их доверия.

И все к чертям собачьим. Из-за одной вертлявой сучки.

Но он так долго был один. Но ее повадки так напоминают…

Он приподнялся на локте, вспомнив нечто важное:

— Надо бы в школу зайти. Попрощаться.

— Ты чего? — она аж присела рядом. — С кем прощаться? С этими уродами? Ты посмотри — ни одного же нормального нет. Все с отклонениями… Нам нельзя сейчас вообще нигде показываться. Заляжем на дно на полгодика. Потом проберемся в ближнее зарубежье, лучше на юга. А оттуда уже драла дадим… ну, хоть в Аргентину. А там — вот она, свобода!..

Он понимал, что так правильно. Деньги и документы у них есть. В розыск подавать некому. Но детские глазенки так верили ему…

— Там ребята, — пряча взгляд, тихо сказал он. — Надо предупредить…

— Какие ребята? Эти озабоченные наркоманчики? Да ты знаешь, что Дворников мне на днях заявил?.. Подожди, — быстро стала хватать и собирать разбросанные вещи. — Я с тобой… Горе ты мое. Ничего не умеешь. Ох, хлибну я с тобой лышенька…

Его организм среагировал раньше сигналов тревоги. Молодые симпатичные парни в титановых касках и металлокерамических бронежилетах еще только занимали позиции по периметру школы. А нервная и эндокринная система уже делали свое дело. Независимо от сознания.

Он перешел-перетек в полуживотную форму, стоя в толпе ребят. Те с визгом прыснули в разные стороны. Впереди всех, по направлению к выходу, с перекошенным лицом, выпученными глазами и в задранной до трусов юбке неслась Юлия Иннокентьевна.

На задних лапах он прошел по коридорам, излучая в скопления людей волны паники и страха:

— Уходите! Уходите все! Быстрро! — размахивал передними волосатыми конечностями с выпущенными солидными когтями.

Пару раз пришлось рыкнуть для пущего эффекта. Ученики, преподаватели и даже сам директор горохом посыпались из здания — из окон, из дверей, из запасных выходов, с пожарных лестниц. Через пять минут общей давки опустели все три этажа.

Слух и обоняние обострились на несколько порядков. Он повел ушами — тихо! Присел в проеме меж окон в гардеробе, внимательно изучая и оценивая обстановку. Его грамотно и споро брали в кольцо. Но вряд ли пацанам объяснили, с кем они будут иметь дело. Прислали не своих. А прочих он не боялся.

Он выделил во множестве шумов и запахов единственный объект, который интересовал его, и сосредоточился на нем. Юлия Иннокентьевна, не одернув юбки, нервно запахивала на груди ворот дорогой блузки и беседовала с вежливым моложавым военным в пятнистой форме без знаков различия.

— Вы поймите! — задушевно втолковывал ей спецназовец, профессионально подготовленный для переговоров с террористами и маньяками. — Он очень опасен. В первую очередь для самого себя. Вам он доверяет. Насколько может. Просто помогите нам. Мы полностью контролируем ситуацию. От вас требуется совсем немного, чтобы не пострадали ни здание, ни люди. Выманите его наружу и подведите к нам.

— Но я боюсь его! — едва не взвизгнула Юлия срывающимся голосом.

— Все под контролем. Он преступник. Разыскивается за несколько грабежей. Как вы думаете, откуда у него взялись деньги? Вы же не желаете проходить по делу как соучастница. Значит, помогите нам. Мы просто задержим его и передадим органам правосудия. Понимаете? Будет суд, и он понесет справедливое наказание. Вы будете полностью защищены. Вас будут страховать наши лучшие снайперы…

— Я понимаю, — завороженно глядя в алый шевелящийся рот, проговорила Юлия. — Я постараюсь.

Полуволк в клочьях серой шерсти зашелся в приступе безудержного лающего смеха.

Обезьяны… Обезьяна… Грязная пачкучая трусливая обезьяна!

Ба, а это еще кто? Среднего возраста мужик без особых примет (встретишь на улице — через десять минут не вспомнишь) стоит в сторонке, ни во что не вмешивается. Неуловимым для человеческого глаза движением поймал позднюю осеннюю бабочку. Незаметно зыркнул по сторонам — никто не смотрит? И тихонько положил ее в рот. Инструктор по ночной охоте Гусев. Серьезный зверь. Неужели его раскрыли?.. Да нет, скорее, этот здесь для подстраховки.

Настойчиво, словно гербалайфщик в дверь, зазвонил телефон на вахте. Школа пустая. Значит, звонят ему? Переговоры? Неловким движением, зажимая трубку только четырьмя пальцами руки-лапы, поднес трубку к уху. Послышался знакомый, чуть срывающийся от спешки довольный басок:

— Только не называй никаких имен! Ты меня узнал, хлопче? Это тот, кто обещал тебе пригодиться.

— Срразу…

— В общем, тебя проследили от особнячка. Помнишь особнячок магеррамовский? Вот. А кто ты есть и откуда взялся — я прознал. Только после этих исследований я с любимой родины смываюсь, бо как жить мне в ней невозможно становится. Лекцию тебе читать не буду. Ищи меня там, где и обещал найти. А сотик этот, по которому беседую, я прямо сейчас в Москве-реке утоплю. Юльку брось — сдаст она тебя. Дешевка, для крупного не годится. А с тобой мы еще дела покрутим… Деньги, документы и машина на месте последней встречи. Отзвон, чудозвон! Счастливо прорваться! Авось, под шумок и я успею!

— Инфоррмацию прринял. Встрречу гаррантиррую…

По коридору второго этажа раздались тихие шаги, и он положил трубку. Кто-то не успел смыться. Что ж, проход свободен. Если будет тормозить — рявкнем для острастки. Цок-цок-цок — тонкие шпильки осторожно спустились по лестнице и направились к выходу. Задержались. Двинулись к гардеробу. Заплутала тетка со страху. Ничего, поправим.

В дверном проеме возникло бледное невзрачное существо лет двадцати пяти от роду. Пол, вероятнее всего, женский, тотем белой крысы — уж сильно похожа: бесцветные прямые жиденькие волосы, бесцветные глаза. Мешковатый блеклый свитер, бабушкина юбка, массивные очки с толстыми линзами. Училка. Жанна Васильевна, физика, пятый — седьмой классы.

Испуганно косилась на него на переменках, при попытках нейтрально пошутить (как с большинством бабцов в коллективе) шарахалась от него как ошпаренная кошка. Только что не шипела.

Он приподнял верхнюю губу, обнажая внушительные клыки, и тихонько зарычал, приподнимаясь ей навстречу:

— Давай, ррысью маррш отсюда, дурра!

Белесое невесомое существо отчаянно трусило, но все же сделало еще шаг вперед, предупредительно выставив перед собой худенькие ладошки:

— Я не трону тебя! Я — друг!

Тихо-тихо подошла поближе.

— Вы… ты… не выберешься один. Тебе нужна помощь. Будем прорываться вместе, — голосок постепенно креп, и в нем под конец проступила непреклонная решимость.

Медленно задрала рукав свитера, протянула к его морде правую руку.

— Зачем? — не понял он.

— Ну… ты же должен меня укусить, — зажмурилась и отвернулась в предощущении дикой боли. — Чтобы я стала такая, как ты.

Получеловек-полузверь зашелся в приступе истерического веселья:

— Это не зарразно, дуррочка! Это — крровь ррода!.. Наследственность. Ясно? Напррочь тебе эти заморрочки? Это моя боррьба — не твоя…

— Ненавижу, когда животных обижают. Особенно толпой. Охота должна быть на равных.

Волкодлак снова засмеялся: она права, эта охота явно не на равных. Мохнатая лапа потянулась к ее лицу, наполовину выпущенные когти провели по щеке, оставляя кровавые полоски.

— Хочешь помочь — отвлеки! Грреби во дворр. Крричи, говорри, что я хотел бррать заложника. Хватай вон того, в сер-ром, не давай сосрредоточиться на мне. Действуй по обстоятельствам. Выживешь — я тебя найду. Вперред! Врремени нет!

Вряд ли они увидятся снова, но все равно — спасибо тебе человек, заступившийся за зверя.

Вопя и гудя, как пароходный свисток, Жанна вывалилась из дверей. Молодец, все поняла, девчонка. Подскочила к Гусеву, вцепилась мертвой хваткой, повисла на шее, залила слезами и соплями. Глаза Гусева полезли на лоб. Однако контрразведчик в камуфляже сориентировался быстрей и отреагировал согласно инструкциям. Он два раза хлопнул Жанну по щекам и заорал, брызгая слюной, ей в лицо:

— Где преступник?! Ты с ним заодно?! Помогаешь скрыться?! Под суд захотела?!! Где он?! Быстро говори! Где прячется? Куда побежал? Где вы встречаетесь?

Жанна оторопело замотала головой, очки ее слетели вниз и разбились.

— Взять ее! — скомандовал полковник. — И глаз не спускать!

Рослые парни окружили физичку кольцом. Она не выдержала психологического давления, вида наведенных на нее автоматов, вынужденной слепоты и окончательно сломалась. Подвывая от ужаса и заливаясь горючими слезами, ти-хоня-училка опустилась прямо на грязный асфальт, оперлась на него руками… и через пару секунд между ног спецназовцев заметалась беленькая кудлатая обтерханная сучка, пребольно кусая их острыми зубками за ляжки.

Ошеломленные солдатики раздались в стороны, боясь открывать стрельбу, чтоб не зацепить своих.

— Огонь! Огонь! — Не стрелять! Не стрелять! — раздались противоречивые команды с разных сторон.

— Это он! — орал Гусев. — Брать живым! Окружай! Сети готовь! Где снотворное?!

— Оружие к бою! — орал полковник в камуфляже. — Никого не выпускать! Стрелять при сопротивлении!

Собравшиеся со всего микрорайона зеваки, ученики и персонал школы были в полном экстазе — такое здоровское кино у них во дворе и совершенно бесплатно!

У Жанны были месячные. Для людей это не имело особого значения. Для Володи, некоторое время интенсивно общавшегося с Юлей, — тоже. Но у живущего в условиях строгого воздержания Гусева от запаха течной суки крыша съехала окончательно…

Короче, когда руководитель операции перекинулся в матерого серого волка и рванул вдоль по улице за удирающей дворняжкой, нервы сдали и у спецназа.

Одни залегли, пялясь в видоискатели на неведомые цели, другие побежали на фиг с поганого места, третьи пытались преследовать убегающего командира. Началась беспорядочная пальба. Зеваки, которых до того безуспешно пытались разогнать или хотя бы потеснить, с визгом и криком кинулись врассыпную, затаптывая лежащий в кустах спецназ. Тот отбивался прикладами и дубинками.

Полный абзац.

Виновница переполоха летела над проезжей частью перекрытой кордонами узкой улочки с поджатым хвостом, огрызаясь на Гусева на бегу и чувствительно цапая его зубами за нос. Инструктор секретнейшего спецподразделения в боевой звериной форме галантно обегал ее то с одного бока, то с другого, прикрывая объект своей страсти от случайных пуль широченной спиной, и даже тявкнуть не смел ей в ответ…

Серая тварь у школьного окна покатилась со смеху. Все даже лучше, чем он ожидал. Просмеявшись, он принял окончательную животную форму, перемахнул через подоконник в противоположном главному входу крыле школы, добежал до ближайших домов и растворился в тенях.

Ноги сами несли перепуганную Жанну в места успокоения и мира. В ее любимый тихий дворик, где ее знала каждая собака и где она провела большую часть своей ничем непримечательной жизни.

Под самым носом у преследователя она скользнула между прутьями железного забора, белым растрепанным клубком шерсти вкатилась под сень родных лип и тополей и с тихим визгом кинулась прямо под ноги Арчику, ища спасения и защиты от преследующего ее демона. Арчик (Арчибальд фон Труттенхейм) — великолепный представитель породы немецких овчарок рыжеватого окраса с черным чепраком, чрезвычайно добрый и умный пес, как обычно в это время, с превеликим достоинством выгуливал свою хозяйку.

Он был негласный предводитель всех дворовых собак, разводящий возникающих конфликтов и любимец не только души в нем не чающих хозяев, но и всей дворовой ребятни. Прочие кобели признавали его первенство безоговорочно, без обычных драк и разборок, уважая в нем не только богатырскую стать, недюжинную силу и острый ум, но и истинно мужскую доблесть и верность, снисходительность к слабым и житейскую мудрость.

Арчик, почуяв Жанну, задрал хвост, расправил плечи, чрезвычайно дружелюбно и заинтересованно обнюхал ее ароматное подхвостье и, улыбаясь обаятельнейшей мужской улыбкой, подставил ей свое.

Узрев очаровательное женское создание, испускающее восхитительные запахи, предложить свое знакомство поспешили, высоко подбрасывая овечьи задки, Дусик и Пусик — два совершенно одинаковых абрикосовых пуделя-близнеца. Две капли розовой ртути, пребывающие в вечном движенье и круженье.

И даже абсолютно глухой и немой альбинос бультерьер Ваня (Вандербильдчерт-те знает какой) втерся в толпу маленьким танком и засвидетельствовал свое почтение бурным поцелуем в труднодоступные у двуногих места.

Жанна знала их всех по своей прежней человеческой жизни, баловала и подкармливала сладостями каждого, насколько позволял ее более чем скромный бюджет. Но сейчас инстинктивно жалась поближе к Арчику. И тот, гордый заслуженным вниманием, потихоньку оттеснял от нее других пылких кавалеров. Вежливо, без грубостей и брани, однако весомо и непреклонно.

Когда во дворе возник помраченный страстью волкодлак, сладостное знакомство было в полном разгаре. Нервно озирающаяся Жанна заметила его первой и пронзительно заскулила от полной безысходности. Разом обернувшиеся в его сторону псы на секунду оторопели. Хвосты как-то сами собой потянулись под животы. Не будь здесь Жанны, они бы предпочли убраться подобру-поздорову. Но ищущее защиты нежное создание, но ощущение собственной территории и, что немаловажно, безусловно преданные им хозяева, всегда готовые прикрыть с тыла, подвигали их на значительные свершения.

Гусев, тяжело раздувая бока после долгого бега, уставился на неожиданных соперников, раздвинул губы, обнажая страшные клыки, и глухо заворчал, посылая впереди себя мощный импульс ужаса.

Арчик разобрался в обстановке первым. Извинившись взглядом перед хозяйкой, не сводившей с него полных обожания глаз, умный пес подцепил левой лапой ремешок у себя за ухом и сдернул намордник, который работники ЖЭКа настоятельно велели носить «этой зверюге». Едва шевельнув бровями, он поставил с правого фланга мощного Ваню, а с левого — изрядно трухнувших Дусика и Пусика.

Сам Арчик с выпяченной грудью, наморщенным носом и оскаленными клыками сделал шаг вперед, зарычал, едва ли не грознее оборотня, и басом гаркнул: «Бафф!!» Картинка, не раз протрезвлявшая дворовых пьяниц и моментально останавливавшая скандалистов, — громких шумов и запаха алкоголя Арчик на дух не переносил.

Словно по команде залились громким хаем братишки, поливая залетного хулигана отборной руганью и насмешками. Пока не врубившийся, кого бить надо, Ваня внимательно следил за своим вожаком. Но вот он перевел взгляд на вторгнувшегося без объявления войны на суверенную территорию агрессора. Кожа на его загривке собралась складками, глаза затуманились закипающей злобой, клыки обнажились, хвост напружинился как струна. Он молча и от того особенно отвратно припал на передние лапы, готовясь атаковать. А это была уже грозная сила. Бультерьера в боевой ярости не останавливает даже выпущенная в него в упор обойма. Арчик, в полном расцвете сил, тоже не выглядел слабачком. Да и навалившиеся бригадой Дусик и Пусик вполне могли оторвать в общей свалке нечто существенное.

«Порвут гады. Кобели позорные. Однозначно. И регенерировать не успеешь», — с тоской понял Гусев. Он перевел взгляд, полный щенячьей преданности, на Жанну, припал на брюхо, заскулил и медленно попятился к выходу, не сводя с белой суки влюбленных глаз. Громко взвизгнув напоследок, словно еще на что-то надеясь, он обернулся через плечо, маня и зовя ее за собой всеми силами своей одинокой души, тяжело, не по-звериному, вздохнул и исчез из их жизни.

Жанна понадеялась, что навсегда.

Взведенный Ваня, шумно сопя, двинул было за оборотнем, но был остановлен слегка куснувшим его в шею Арчиком и нежно повизгивающей Жанной.

Жанна благодарила своих избавителей до позднего вечера, насколько позволяла врожденная скромность и непотерянное в суматохе дней девичество. Она нежно целовала и вылизывала каждого, не отдавая никому явного предпочтения. До тех пор, пока в соседнем дворе не раздался низкий протяжный вой. Вежливо извинившись, мол, недосуг, Жанна ласково попрощалась со всеми, обещала бывать, не забывать, навещать, отказалась от настойчивых предложений проводить до самого дома и белым облачком тумана растаяла за углом…

На залитой лунным светом лесной полянке кувыркались и играли два зверя, в полутьме могущие сойти за собак, — серый, покрупнее, и белый, помельче. Катаясь по траве, они переговаривались без слов.

«Я не знала. Я хотела, чувствовала, что я не такая, как все. Но не смела даже и надеяться…»

«Сможешь ли ты? Жить без людей? Скрываться всю жизнь?»

«Если б ты знал, как я их всех ненавижу, — она вздрогнула шкурой на загривке. — Обезьяны. Лысые жадные обезьяны. От них воняет».

«Я покажу тебе мир. Всю Землю, которой ты пока не знаешь».

Они взяли след зайца. Самка залегла под кустом в засаде. Самец, широким полукругом обходя след добычи, выходил на траекторию загона.

Теперь они будут охотиться вдвоем.

Рис. Розы БИКМУХАМЕТОВОЙ

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 2 2004

Сергей Чекмаев

НИЧЬЯ

(рассказ получил диплом А. Громова

на фестивале фантастики Роскон-2003).

Все это хорошо выглядело в проекте: глубоководная лаборатория для исследования сейсмических колебаний морского дна. Звучит, а? В будущем вырисовывались интересные перспективы. Может, даже и землетрясения научимся предсказывать. То-то япошки «АтЛасом» так заинтересовались, даже денежку кое-какую подкинули. При наших ценах хватило аж на половину стоимости монтажных работ.

Только вот когда стены вокруг ходят ходуном, захлебывается пронзительным воем аварийная сирена, сыпятся ворохом разноцветные искры, и, холодея, слышишь, как хлещет прорвавшаяся где-то вода, из головы разом вылетают все мысли, кроме одной: какой идиот решил строить станцию точно на тектоническом разломе?!

Жека очухался первым. Приподнялся на локтях, огляделся. Освещение погасло, работала лишь аварийка, вполнакала. Понятно, что система понизила напряжение в сети — аккумуляторы не вечные же… но лучше б вообще не работала! Бледный, в мертвенную синеву отсвет аварийных ламп рождал причудливые тени.

Господи! Обстановка, как в морге, будто и без того поджилки не трясутся.

Хорошо хоть нет такой же тишины: где-то вздыхает уже аварийный насос, а вот, почти на пределе слышимости, тоненько поют, надрываясь, сервомоторы. Автоматика блокирует какой-то из разгерметизированных отсеков, люк медленно ползет в паз, преодолевая сопротивление воды.

Надо бы посмотреть на схеме, где именно, но это потом, потом…

Сначала надо проверить, как там ребята? Трясло нас здорово. Боже, Машка, Дим…

— Эй, есть кто живой? Ребята!

Минуты за две перед первым толчком Машка забежала в пультовую что-то спросить. А они с Димом как раз возились с донными датчиками — насторожила его там цифирь какая-то. Не зря, выходит. Ничего, дай срок, накопим материала, будем землетрясения за полчаса предсказывать…

— Машка! Дим! Живы?

Тишина. Дыхание вроде чье-то слышно — или кажется только?

Так, Дим у дальнего пульта сидел, а Машка во-он там была, у самого люка…

Девушка лежала неподвижно, свернувшись клубком. На виске багровела свежая царапина, мокрый еще с последнего погружения ежик коротких волос пропитался кровью.

Жека потряс ее за плечо:

— Машка. Машка… Эй, «машки-шоу», очнись…

— Что с ней, Жек? — послышался слабый голос. — Жива?

— Дим! Господи, Дим! Ты в порядке?

— Ничего, вроде… Локтем вмазал куда-то со всей дури, да под ребром тянет. Ерунда. Что с Машкой?

— Не знаю… — Жека приложился ухом к груди девушки. — Сердце бьется!

В этот момент она зашевелилась, приоткрыла глаза.

— Машка! Родная! Ты как?

— Голова болит… — почти беззвучно пробормотала она. — Что случилось? Землетрясение, да? Ой, у тебя кровь!

Действительно. В суматохе Жека и не заметил — из раны на плече сочится красная струйка, а боли нет: так бы и ходил, если б Машка не сказала.

— Да, черт с ней! Главное, что с тобой все в порядке! Сейчас, потерпи.

Он осторожно поднял ее на руки. Машка застонала.

— Тихо-тихо… сейчас, сейчас все пройдет.

Жека аккуратно уложил девушку на узкую кушетку. Неизвестно кто и с какой целью притащил ее из медбокса в пультовую — все равно во время дежурств не до сна, — а теперь вот, надо же, пригодилась.

— Дим, ходить можешь?

— Да, вроде…

— Ребро не сломано?

— Жек, ну что ты, в самом деле! Не маленький я! Было б чего серьезное, я бы с тобой не разговаривал…

— Ладно-ладно. Посмотри, что там у нас. Хоть что-нибудь целого осталось?

Дим, кряхтя и морщась от боли, поднял с пола перевернутое кресло, уселся за пульт. Щелкнул тумблером аварийного питания, пальцы привычно побежали по клавишам.

— Наддув четко сработал, — сказал он через минуту. — Затоплены шестой и второй отсеки, но все перекрыто по аварийной схеме. Моментально. Не зря мы два месяца эту систему рассчитывали! Ворчали все: зачем, зачем… А она не подвела! Так, что там дальше… Насосы в порядке, можно радоваться — в этот раз мы не утонем. Питание сдохло, пока тянем на аварийке, но это скорее всего обрыв в цепи, залатаем… та-ак… е-мое!

Дим осекся, нервно вглядываясь в дисплей, после паузы растерянно добавил:

— Хреновы наши дела. Жек, ты завещание написал?

Под димову скороговорку Жека суетливой наседкой хлопотал вокруг Машки, но, почуяв неладное в голосе оператора, резко обернулся:

— В чем дело?

Дим безвольно откинулся на стуле, вертел в руках полупустую банку кока-колы.

— Да, не тяни ты!

— А чего тянуть? Мы все покойники, ребята. Гарантированные трупы. Система жизнеобеспечения разбита вдребезги. И основная, и дубль. Даже если волнения наверху нет, если «Альтаир» крутится где-то поблизости, и, поймав наш СОС, уже ломанулся сюда, все равно доберется он только часов через тридцать.

— Точно разбита? Может, просто датчики отказали. Надо проверить…

— Да, конечно… я схожу потом для очистки совести, посмотрю. Только вот камера в техзоне уцелела и я сейчас ее, систему то бишь, вижу, как на ладони. Вернее то, что от нее осталось.

— Та-ак, — протянул Жека. — Веселенькое дело…

— Жек, — Машка дернула его за рукав, — что-то не так?

— Наш аварийный запас, — выдавил из себя Дим, — если на троих считать, часов на двадцать-двадцать пять, не больше. И это при самой жесткой экономии — я знаю, сам расчеты делал…

— Да, я помню, ты говорил.

— …Ребята с «Альтаира» найдут здесь только три посиневших трупа.

Жека сидел в медбоксе. Машке за пластырем пошел, да так и застрял. Мысли всякие одолели — куда без них?

«Хорошо, что по всей станции разбрелись. Не будем друг другу глаза мозолить. Выход есть, все его знают, только никто вслух не говорит. Еще бы! Как можно заметить лучшему другу или любимой девушке: на троих воздуха не хватит, а вот если одного исключить, если ты, например, умрешь, вдвоем мы дождемся спасателей.

Нет уж! Лучше я решу за всех. Командир все-таки.

Машка моя — самая лучшая на свете, зачем ей умирать. Я-то свое пожил уже, много успел, а она молодая совсем. Плохо ей будет, конечно, без меня. Зато останется жить… и, может быть, найдет, наконец, свое счастье».

— С детства мечтал, — неожиданно для самого себя произнес Жека вслух, — когда-нибудь повторить вслед за героем одного старого фильма: «Оказывается в любви главное — не задумываясь, отдать жизнь за другого. Интересно попробовать».

«Вот и выпало попробовать. За Машку. Она намного лучше меня, у нее все впереди. Да и Дим — парень что надо, правильно будет, если он останется жить».

Жека стиснул в руке подаренную Машкой безделушку — подвеску из морской раковины, сглотнул комок в горле.

Умирать не хотелось. Только другого выхода-то нет.

«Простите меня, Машка, и ты, Дим, прости… Вам будет больно, но вы поймете. Потом».

«Где же здесь эти чудные острые скальпели?»

Жека принес Машку в лабораторию. Полежи, сказал, не двигайся только — рана откроется, а я сейчас вернусь, сбегаю в медбокс, и вернусь. Залатаем, будешь, как новенькая.

«Что-то долго его нет. Хороший он человек, Жека. Сам в крови весь, а в первую очередь обо мне думает. Как же я его люблю! Он самый добрый на свете… ласковый, самый лучший, он не должен умереть! Лучше уж я… Ради него я готова на все. Я существо никчемное, меня не жалко. Что я умею? Только нырять горазда, из костюма даже в городе не вылезаю. Да таких тысячи! А Жека — один, самый-самый! Они с Димом справятся: восстановят станцию, и все опять станет, как раньше. Только без меня… Жеке будет, конечно, больно, зато он останется жить. Долго-долго».

Она поднялась, несмотря на головную боль, сунула в автоклав шприц. Потом поставила перед собой на столик жекину фотографию (вырезала тайком из «Сайентифик обсервер»), открыла шкаф с реактивами. Что бы такое смешать? Чтобы быстро и не больно?

Руки действовали сами, автоматически.

Странно, но ей почему-то вспомнился тот день, когда Жека, как обычно стремительный и неистовый, ворвался к ней, подхватил на руки и закружил.

«Решили, Машка! Решили, понимаешь!» — восторженно кричал он.

«Да что случилось, объяснили толком!»

«РАН дал добро на станцию. Наш проект принят!»

Неожиданно Жека остановил свой неуклюжий хоровод, взвесил Машку на вытянутых руках, заглянул в глаза и серьезно спросил:

«Поедешь со мной?»

Машка стукнула его кулачком по плечу:

«Отпусти, медведище! Раздавишь!»

«Скажи, поедешь или нет — тогда отпущу!»

«Да, куда ты без меня. Пропадешь ведь».

Пискнул автоклав. Машка вздрогнула. Ну, вот и готово. Надо торопиться, пока Жека не вернулся. Он все поймет сразу, постарается помешать, шприц вырвет, а то и чего доброго захочет то же самое сделать для нее… Нет уж. Ему она умереть не даст.

Всю свою жизнь Дим считал себя эгоистом, думал о себе, о своих проблемах, карьере. А вот сейчас решил сразу и бесповоротно — пусть ребята остаются.

«Лишнего, меня то есть, уберем, тогда им, голубкам воздуха хватит. Они друг друга любят, все у них впереди. А я всю жизнь был один, стоит ли продолжать? Да и зачем? Хватит, Дим, покоптил воздух. Ребятам он нужнее».

Без подсказки решил, словно только и ждал такого момента. Жил ради него одного…

«Черт знает, какая-то подростковая чушь в голову лезет! Про подвиги думаешь, а Дим? Брось, просто встань и сделай хоть раз в жизни что-то настоящее. Как? Да проще простого! Спуститься на два уровня вниз в рабочую зону — идти недалеко, хорошо, а то как бы не передумать по дороге… Потом сам себя всю жизнь ненавидеть будешь».

Но почему-то он все никак не мог заставить себя встать. Если решил — надо делать быстро, пока Жеке не пришло в голову какой-нибудь общий сбор учинить или еще что. Тогда уж не до подвигов будет.

Как он, оказывается, тяжел, этот первый шаг в никуда…

«Ну, почему, почему в книгах все так просто!»

В рабочей зоне было пусто и спокойно. Карминовым глазком пульсировал аварийный сигнал, мерцала водная гладь бассейна, бросая на стены холодные голубые блики, В углу снулой рыбиной покачивался скутер.

«Помудрю со своим аквалангом — и вся недолга. Даже больно не будет, просто засну навсегда…»

Дим стащил со стеллажа акваланг, отсоединил регенератор. В неверном свете аварийки желтые цилиндры баллонов казались темно-рыжими, почти коричневыми. Как машкины волосы…

«Она неплохая девчонка, конечно, только больно неприступная. Одному Жеке в рот и смотрит, ловит каждое слово. Невдомек бедняжке, что нужна она ему, как рыбе зонтик. Он ее сюда притащил только потому, что привык к ней, так и сказал однажды: мне без нее, мол, работается плохо. Ага, как же.

Жека и трубку привез с той же целью — хоть на станции курить и нельзя. Привык. Сидит, строчит отчеты, а люльку эту во рту мусолит. Его б воля, он и стол свой полутонный под воду бы спустил, чтобы все кругом на рабочий кабинет было похоже…

А Машка еще надеется на что-то, глупенькая. Верность хранит. Тьфу!

Интересно, что ребята сейчас делают. Они же ничего не знают! Ну, про меня… про то, что я решил… Сидят, небось, горюют, помирать готовятся. Или любятся напоследок. Как собаки. Обо мне и не вспомнят… неблагодарные!»

Его руки перестали затягивать клапан давления, остановились. Внутри закипало раздражение и ярость. Дим отбросил костюм в сторону, вмазал кулаком по стойке стеллажа.

«А с чего это я решил, что должен умереть? Ради кого? Ради этой безмозглой дуры, которая мне так и не дала ни разу, да еще и по морде засветила?! Или, может быть, ради хмыря Жеки, который всю свою жизнь задирает передо мной нос? Тыкает мне в лицо своими успехами, сволочь, улыбается… поглядывает свысока. Нет, он, конечно, ничего такого не скажет, но я же вижу — бездарь, думает, ты, Димочка. Бездарь и неудачник.

Ну, нет! Я еще лучше поживу. А этим голубкам самое место в раю, вот там пусть и воркуют.

Где тут их костюмы? Ага. Ничего ребятки, будет вам сюрприз».

Смесь с тихим, почти неслышным шипением стравилась почти до нуля.

«Датчик еще надо не забыть. Чтоб полный запас показывал».

Машка почти минуту неподвижно стояла над давно уже готовым раствором. Рядом притаился шприц, блестел жалом, как охотящийся скорпион, ждал своего часа.

Наверное, в глубине души Машке больше всего хотелось, чтобы вошел Жека, понял все с первого взгляда, наорал бы, стукнул по руке, вырвал шприц, растоптал его, даже, может, ударил в ярости…

Как в тот раз, на Азовском море, когда она по глупости не рассчитала время, всплыла раньше срока, да и заработала кессонку. Хорошо хоть в легкой стадии. Жека тогда влепил ей по первое число, отругал, грозился страшными карами. Обещал полгода в воду не пускать. Еле успокоили. А Машка слушала его громы и молнии и улыбалась: Жека волновался за нее! Значит, она ему не безразлична!

А Жеки все нет и нет. До медбокса — две переборки, куда он мог деться? Почему не идет?

Точно также каждую ночь она, прислушиваясь к любому шороху, ждала его в неудобной подвесной койке личного бокса. Каждую ночь она не знала, придет ли он сегодня, или снова засидится до утра со своими распечатками, уронит голову на руки, да так и заснет.

Когда Жека позвал ее с собой на «АтЛас», Машка согласилась не раздумывая, поверив, наконец, в то, что он без нее не сможет, что она стала что-то значить в его жизни. Три года, с того самого памятного вечера в дайверском клубе, она ждала этого часа. И вот, показалось, что дождалась.

Но здесь, на станции, Машка четко поняла: она сама — лишь инструмент, привычный, знакомый, понятливый и исполнительный винтик жекиного научного энтузиазма. И ничего больше.

Ничего.

«Да какого черта!

Почему это я должна жертвовать своей жизнью? Ради Жеки? Дима? А почему не кто-нибудь из них?! Сволочи! Как и все мужики! Им даже и в голову не приходит отдать жизнь ради меня! Не смеши себя, девочка! Эти слизняки!? Один, напыщенный индюк, все талдычит, что любит меня. И где она, эта любовь!? Я, как последняя дура, поперлась за ним сюда в эту… черт, и слова нормального не подберешь… консервную банку, а он?! Целыми днями на меня и не посмотрит… все со своими бумажками возится… На меня — ноль внимания! Скотина! Только о науке своей и думает! Машка, сплавай туда-то… Машка, принеси пробы… Тьфу! Да я для него тягловая сила! Он на моем горбу Нобелевки свои чертовы намылился строгать! Ну, нет! Не выйдет!

А второй! Этот похотливый гад Дим, только и ждет момента, чтобы прижать меня в углу! Руки распускает, пришлось ему разок по морде врезать. Жаль, что следа не осталось! Мало я ему тогда дала. Надо было еще и коленом добавить…

Да эти ублюдки того не стоят! Нет, надо сделать по-другому…»

Машка зачем-то сунула пробирку в карман, подхватила с пола подводное ружье. Без этой пневматической игрушки она из станции не выходила, — мало ли какая хищная гадость привяжется! Похоже, пришло время ее и на суше опробовать. Машка тронула кнопку перезарядки, стрелка, сверкнув оперением, скользнула в затвор.

«Сегодня я буду наносить визиты.

Сначала — в жилой отсек. Там уж точно один из этих… ошивается!»

Жека шел, сжимая в руке скальпель.

«Какая маленькая и безопасная с виду вещь! Наверное, подойдет.

Вот и третий шлюз. Подождите, ребята, я уже скоро. Еще десяток шагов, и я — на месте. Тут хоть глаза вам мозолить не буду».

Звонко пыхнул гидравлический запор, уполз в стену массивный овал люка. Через порожек переборки хлынул поток воды. Она сплошным слоем покрывала пол тамбура. Астматически сипели насосы.

«Надо будет Диму сказать — течь в третьем шлюзе… Хотя, чего уж теперь. Сам как-нибудь справится. Он мужик надежный и умелый. Мой лучший друг… Еще с институтских времен вместе. Прости, Дим, видишь, как все повернулось.

Нет, я точно знаю — все решил правильно. Мой друг и самая лучшая женщина на свете будут жить дальше. Они того достойны».

Дим, потирая руки, вернулся в пультовую. Здесь все осталось по-прежнему. Полутьма, изредка озаряемая красными всполохами аварийных сигналов, слабенькое мерцание немногих уцелевших дисплеев. Отчетливый запах озона, едва уловимый — духов «Шанель».

«Машка, стерва! Сколько раз говорили — не пользуйся косметикой, станция герметичная, голова уже болит твои пар-фюмы нюхать. Ну, ничего, недолго осталось. Ну-ка, где там наши пташки?».

Дим прогнал на мониторе картинки с уцелевших камер наблюдения. Кают-компания, она же столовая — пуста. Мед-бокс — пуст. Лаборатория… шлюзовая… рабочая зона….

«Стоп! А это что?»

Жека! Легок на помине! Дим даже присвистнул. На мониторе было хорошо видно, как он разблокировал третий шлюз, вошел в переходный тамбур. В руке у Жеки что-то подозрительно поблескивало.

— Ах ты, гаденыш! — вполголоса выругался Дим. — Ко мне, небось, идешь? Тоже жить хочется, паскуда? Ну, ничего…

Отшвырнув в ярости стул, Дим навис над пультом. Комп все еще разбирался с контролем повреждений. Трехмерная карта станции пестрила отметками о критических сбоях. Рядом медленно полз вверх список введенных в строй резервных и аварийных систем.

— Не время теперь, дорогуша. Сделай-ка вот что, — бормочет Дим.

Проворные пальцы побежали по клавишам.

«Командный доступ».

«Введите пароль».

Дим отстучал намертво забитый в память аварийный код.

«Доступ разрешен».

«Шлюз 3. Блокировка».

«Операция выполнена».

«Шлюз 3. Деривационные насосы. Остановить».

«Полное затопление шлюза 3 через 130 секунд. Вы уверены?»

Дим выругался, с силой надавил клавишу «да»:

— Да, да, согласен я! Давай!

«Подтверждение получено».

И через мгновение:

«Операция выполнена».

Машка опоздала к третьему шлюзу минуты на полторы. Когда она подлетела клюку — было уже поздно. Рычаг надежно заблокирован, у потолка моргает багровое табло — «разгерметизация». Машка досадливо ткнула кулачком в бронированную плиту.

«Черт, еще полчаса назад все было нормально! Что же делать? A-а, знаю! Вниз, в рабочую зону. К жилому блоку можно и вплавь пробраться. Даже лучше — оттуда эти подлецы меня точно не ждут».

Машка привычно, в три движения, надела костюм, прокосолапила к бортику и беззвучно ушла под воду.

Холодно. И не видать ни зги — недавние толчки подняли со дна целые тучи ила. Только бы не заблудиться!

Она едва успела проплыть сотни две метров, как вдруг горло сдавило удушье. В ушах зашумело, легкие разрывались без глотка воздуха.

«В чем дело!? Нет, не может быть!»

Обезумевший взгляд вцепился в датчик давления — стрелка свободно колыхалась в зеленой зоне, у отметки «100 %».

То-то баллон показался ей поначалу на удивление легким.

Дим увидел, как на маленьком мониторчике жизнеобеспечения несколько раз скакнула, потом суматошно задергалась и, наконец, вытянулась в нитку линия кардиодатчика.

«Ха! Вот и все, бедная «машки-шоу» сплавала в последний раз. А я выжил. Мне теперь воздуха аж натрое суток хватит!»

— Эге-ге! — заорал Дима почти в полный голос, — «Альтаир»! Можешь не торопиться, я подожду!

«Я буду жить! Это надо отметить».

Дим схватил с пульта недопитую банку кока-колы, влил шипучую газировку в пересохшее горло.

— Тьфу! Мерзость!

«Что за странный привкус? Выдохлась, что ли?»

Расплылись и побежали в разные стороны буквы на мониторах слежения, закружилась голова. Дим рухнул в кресло, хотел было встряхнуться, отогнать от себя неожиданную усталость.

«Головой что ли во время аварии приложился? Сотрясение? Вот черт, только этого еще не хватало…»

Неудержимо накатывалась темнота, мир лениво крутанулся несколько раз и исчез. Дим обмяк в кресле, банка колы вывалилась из рук, упала на пол, выплеснув на пластик немного мутной коричневатой жидкости. В дальнем углу валялась незамеченная Димом опустевшая пробирка, и все также, едва пробиваясь сквозь запах озона, плыл по пультовой аромат духов «Шанель».

Жека с ужасом смотрел на поднимающуюся воду. Сначала он пытался отвернуть аварийный рычаг, сбил в кровь руки, но сейчас тело словно парализовало. Вода все ближе… Вот она у горла, у губ, заливается в нос.

Обуреваемое инстинктом жить, тело требовало воздуха. Хотя бы еще один глоток!

Но поздно — несколько мгновений и вода накрыла Жеку с головой.

В последнюю секунду он четко осознал, что самые близкие, дорогие ему люди, люди, ради которых он готов был отдать свою жизнь, безжалостно убили его.

Олег Кулагин

НЕ КРИЧИ

«ВУЛЬФИНГ!»

За околицей поселка, на холме под раскидистым деревом, сидели трое солдат. И все трое таращились на Элли, пока она поднималась в гору. Если бы знала, шла бы другим путем. Но еще вчера их не было. А сегодня — установили пост.

— Здравствуй, девочка, — приветливо поднял руку старший, с сержантскими нашивками на рукаве. Говорил он почти без акцента. — Ты не боишься ходить одна?

— He-а, не боюсь, — хмуро отозвалась Элли.

— А далеко собралась?

— А ваше какое дело?

— Разве ты не знаешь? Пять человек уже пропало. В лесу завелись вульфинги… Мы сейчас проверяем всю округу.

— Я что, похожа на вульфинга?

— Шериф Нью-Техаса взял под защиту Озерный Край. Мы пришли охранять вас.

— Спасибо. Я справлюсь сама, — Элли похлопала по старому «глушаку», болтавшемуся через плечо.

Один из солдат фыркнул. Видимо, слишком несерьезным показалось доставшееся ей от деда инфразвуковое ружье. У всех солдат были бластеры. Кажется, земной работы. Такие стоят кучу кредиток и оставляют в теле дырку размером с кулак.

— Хочешь, мой человек проводит тебя? — спросил сержант.

— Нам не по пути, — отмахнулась Элли.

Солдаты заржали, переговариваясь по-своему.

А она двинулась дальше. Не оглядываясь.

И пока дорога не сделала очередной изгиб, спиной чувствовала их пристальные взгляды.

Самоуверенные нью-техасские мордовороты! Если бы не вульфинги… Кто из местных стал бы вас терпеть!..

Часа через два ей пришлось свернуть в лес, пережидая, пока проедет вездеход с солдатами. Не хотелось ей с ними встречаться, хоть убей!

Урчание мотора стихло вдали. Элли заколебалась. Потом все же присела на удобный плоский камень, сняла рюкзачок. Выложила еду и питье. Еще долго предстоит взбираться по крутой тропинке. Так что отдохнуть и подкрепиться не помешает.

«Разум сопоставляет все уровни истины, показывая значимость каждого. Он препятствует замыканию истины в себе, — подумал Ва-Шрк. — С другой стороны, каждая вера, изолирующая один из модусов объемлющего, становится ложной… Нет, стоп. Тут противоречие…»

Ва-Шрк остановил ход рассуждений и самоуглубился. Целую ночь и утро провел он в этом состоянии. Потом достиг ясности и решил: пора сменить форму.

Элли зевнула. Сегодня проснулась ни свет, ни заря… Мать не хотела ее отпускать. Из-за этих чертовых вульфингов. Только она уже взрослая. И способна решать сама. Ровно месяц прошел, бабушке нужны новые энергоэлементы.

Камень нагрелся на солнце и был теплый. Вставать с него не хотелось. Элли опять зевнула… и с визгом вскочила на ноги.

Ва-Шрк потянулся, разминая конечности. Слишком долго он провел в неподвижной форме.

На этой планете жило всего несколько десятков его соплеменников. И он так давно не обменивался мыслями ни с кем из разумных.

Ва-Шрка ждало приятное открытие: только что сидевшее на нем маленькое существо явно обладало интеллектом. В верхних конечностях существо держало предмет загадочного назначения. Ва-Шрк напряг дедуктивные способности и догадался, что это оружие.

Элли оцепенела, разглядывая тварь, секунду назад неотличимую от камня. Теперь зверь больше напоминал громадного волка. Именно так они и должны выглядеть. Именно так описывают их жуткие легенды, родившиеся еще во времена первопоселенцев.

Нет, не легенды. То были правдивые истории. Живое доказательство сейчас смотрело на нее огромными, как блюдца, гляделками. И Элли боялась пошевелиться, удерживая палец на спуске «глушака». Хотя сильно сомневалась, что инфразвуковое ружье остановит монстра.

Если бы она боялась чуть поменьше — давно бросилась бы наутек.

— Здравствуй, — сказал Ва-Шрк. Он был слегка разочарован. Кажется, он выбрал неподходящую форму. У него всегда были проблемы с единством формы и содержания. Еще во времена учебы.

— Ты… ты умеешь говорить? — выдавила Элли.

— Я умею подбирать достаточно точные семантические и грамматические соответствия ментальным образам, — с гордостью объявил Ва-Шрк.

Девочка захлопала ресницами и осторожно уточнила:

— Ты хочешь меня сожрать?

Ва-Шрк онемел. А она предупредила:

— Имей в виду — я костлявая и невкусная.

Вульфинг застыл, лихорадочно обдумывая скрытый смысл, заключенный во фразе. Но так и не смог ничего выловить из пестрого водоворота в голове у девочки. Единственное, что понял, — какие-то смутные гастрономические образы.

— Может, отложим прием пищи? — мягко, чтобы не обидеть девочку, спросил Ва-Шрк. — Я так давно не общался с разумными существами… Если ты чуть подождешь, я приму более подходящую форму.

Он торопливо начал метаморфозу.

Когда закончил, радостно объявил:

— Мне хотелось бы обсудить с тобой уровни истины…

Но рядом никого уже не было. Лишь вдалеке хрустели сухие ветки.

«Почему она не дождалась?» — огорчился Ва-Шрк.

«Ага, нашел идиотку! Ждать…» — думала Элли, пронзая густой кустарник, будто снаряд. Вероятно, легенды слегка преувеличили коварство чудищ. А может, ей просто повезло. Нарвалась на особо тупого вульфинга…

Когда она выскочила на дорогу, никого из солдат поблизости не было. Конечно. Если они нужны — черта с два докричишься.

Несмотря на испуг, рюкзачок она прихватить не забыла. Элли извлекла передатчик и попробовала вызвать помощь. Бесполезно. Никто не услышал. В динамике — только привычное шипение. Элли помнила, чему учили в школе: радиосигнал гаснет уже на расстоянии километра — особенности здешней атмосферы и рельефа.

Значит, рассчитывать ей остается только на быстроту собственных ног. В доме у бабушки найдется кое-что посерьезнее «глушака». Да и крепкие каменные стены — хорошее укрытие.

Оставшуюся часть пути она преодолела за рекордное время. Достигла вершины гряды и спустилась в Бархатную Долину. Название осталось от первопоселенцев. С высоты лес действительно напоминал зеленоватый бархат, кусками покрывающий скальное основание, прочерченный голубоватой лентой реки. При ближайшем рассмотрении вся эта красота оказывалась мало подходящей для наземного транспорта. А гонять единственный флаер из поселка — слишком дорогое удовольствие. Именно поэтому, кроме бабушки Марты, на всю долину— лишь четверо постоянных жителей. И от бабушкиного дома до них — не меньше семи километров.

Когда умер дед, ей предлагали вернуться в поселок. Без толку. Бросать дом и нажитый скарб, чтобы оказаться у родни на положении приживалки? Нет, не такая у Элли бабушка.

И все шло нормально, пока не появились эти проклятые вульфинги. Двое из исчезнувших людей постоянно жили в Бархатной Долине…

Элли постучала в массивную деревянную дверь. Никто не отозвался. Дернула за ручку — заперто. Элли обежала вокруг дома. Никого. А ведь бабушка ее ждала. Именно сегодня! Неужели отправилась в лес? Только этого не хватало.

Стоп! Ключ должен быть где-то здесь! Элли залезла рукой под крыльцо. Есть!

Открыла дверь и быстро захлопнула за собой. Теперь вооружиться — и на поиски!

Элли замерла посреди гостиной. Бабушка Марта сидела в своем удобном кресле и внимательно глядела на внучку.

— Слава Богу! Ты дома! — радостно выпалила Элли. — А почему не отозвалась? Я ведь стучала! Ты заснула, да? А со мной такое случилось… такое!!

Марта кашлянула.

— Ой, бабушка, — встревоженно спохватилась Элли. — А почему у тебя такие большие уши? Ты заболела, да?

Женщина торопливо надвинула косынку:

— Видишь ли, девочка… Э-э… Мои органы слуха хорошо приспособлены для восприятия звуковых колебаний твоего голоса…

— У тебя температура! — испугалась Элли. — И глаза… Глаза какие-то большие!

— Органы зрения чувствительны в широком диапазоне волн…

— Где у тебя аспирин? — перебила внучка.

— Если ты напишешь формулу…

— Что у тебя с зубами, бабулечка?

Марта прикрыла рот ладонью и пожала плечами:

— Обыкновенные зубы. Очень удобно разгрызать кости.

В дверь громко постучали.

— Это солдаты! — радостно вскинулась девочка. — Тут в лесу шатается вульфинг! Они живо с него шкуру спустят!

— Да-а? — как-то неуверенно отозвалась бабушка.

Элли распахнула дверь. На пороге стояли вооруженные люди в шапочках-масках и камуфляже. В следующую секунду они вошли внутрь. Скорее, даже вломились. Без всякого приглашения.

— Так. Хорошо, когда все дома, — сказал один, заглядывая в электронную записную книжку. Потом перевел взгляд на Элли и Марту. Девочке очень не понравился его взгляд. Но Элли все же уточнила:

— Если вы насчет вульфингов — одного я видела в лесу. По ту сторону гряды.

Человек в маске хмыкнул:

— Большое спасибо. Заодно не подскажешь, где вы тут прячете Солнечные Алмазы?

— Какие алмазы? Вы… вы — грабители? — спросила Элли, незаметно указывая бабушке на лазерник, висевший у кресла. Совсем рядом с рукой Марты.

— Ничего личного, девочка. Просто работа, — вздохнул незнакомец. — Подрастешь — поймешь. Хотя вряд ли… Дом обыскать! А этих вывести в лес…

Бабушка, наконец уловив жесты внучки, схватилась за лазерник. И тут же рухнула на пол. Заряд бластера насквозь пробил тело, прожег в кресле дымящуюся дыру.

— Зачем? — поморщился вожак в маске. — Теперь придется убирать…

В следующий миг он онемел с отвисшей челюстью. А бабушка проворно вскочила на ноги. И пощупала сквозную дырку в животе:

— Неужели я опять ошибся с выбором формы?

Дырка начала быстро затягиваться.

Элли прижалась к стене, испуганная, непонимающая. Очертания тела «Марты» поплыли, видоизменяясь.

— Корень разума — не воля к разрушению, — укоризненно прогудел Ва-Шрк, — а открытость бесконечности содержания. Надо сомневаться, надо! Но лишь для того, чтобы обрести истину в ее чистоте!

Пока он говорил, бандиты давили на гашетки бластеров, поливая его огненными очередями. Заряды, будто наталкиваясь на невидимую преграду, отражались в стрелков.

Спустя полминуты в комнате выросла груда тел. Вожак попытался сбежать. Элли схватила лазерник и остановила беглеца уже во дворе. А еще она расслышала хруст кустарника и удаляющийся топот ног. Кажется, один из грабителей, дежуривший снаружи, успел-таки скрыться.

Когда она вернулась, вульфинг, похожий на страшноватый гибрид бабушки и волка, стоял над телами. Он был искренне огорчен:

— Голое разрушение не ведет к истине! Разве я плохо объяснял?

Девочка распахнула окна — после всех «объяснений» в комнате стоял тяжелый аромат горелого мяса.

Элли строго посмотрела на Ва-Шрка:

— А куда ты дел бабушку? Сожрал?

Вульфинг, успевший принять форму симпатичного юноши, скорчил гримасу…

В доме царил кавардак.

Пришлось наводить порядок. Вульфинг не отлынивал. И лично перетащил все тела на задний двор. А Элли собрала оружие и подмела. Постелила поверх пробитого кресла новую накидку. Критическим взглядом окинула гостиную и с сожалением решила, что обои все же придется менять.

Время от времени Ва-Шрк пытался склонить ее к философским дискуссиям. Элли не поддавалась.

Они почти закончили уборку, когда из-за ближайших кустов показалась родная коренастая фигура.

— Бабушка Марта! — взвизгнула Элли. Бросилась на улицу. Замерла, испуганная внезапной мыслью. Еще раз присмотрелась и только потом кинулась обниматься.

И с ушами, и с глазами у бабушки был полный порядок…

— Все ясно, — подытожила Марта, изучая приспособление для штамповки громадных звериных следов, найденное у вожака банды. Пока внучка рассказывала, бабушка успела сменить энергоэлемент в лазернике и тщательно осмотреть место происшествия.

Ва-Шрк в разговор не лез, стараясь произвести впечатление воспитанного разумного существа.

— Что — ясно? — осторожно уточнила Элли. — Кто они такие? И зачем приходили?

— За этим самым, — ответила бабушка, высыпая из мешочка на стол крупные, прозрачно-золотистые камни.

— Солнечные Алмазы! — округлила глаза внучка. — Это не выдумка!

— Мы с дедом скрывали. Но у некоторых — длинные языки. Шериф Нью-Техаса уже знает…

— Они вернутся!

— Они забудут о камнях. И вообще забудут путь в Бархатную Долину. Если кое-кто нам поможет, — бабушка многозначительно глянула на Ва-Шрка.

Вульфинг все время пытался улавливать ментальные образы. И хотя мало что понял — наслаждался самим процессом общения. Когда года через два он опять достигнет Внутреннего Погружения, воспоминаний хватит надолго…

Элли улыбнулась, и Ва-Шрк улыбнулся в ответ. Кажется, он не ошибся с выбором облика. В этот раз форма ничуть не противоречила содержанию.

«Всякий разум — вещь в себе. Но иногда так здорово подняться над собственной экзистенцией…»

— Пирожки будешь? — спросила Элли.

— Ага, — радостно кивнул Ва-Шрк.

Рисунки Розы БИКМУХАМЕТОВОЙ

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 3 2004

Иван Соболев

ВЕЗДЕ И ВСЕГДА

Костер, издали похожий на крупную низкую звезду, неровно горел во мраке южной ночи. Всполохи его пламени, пригибаемого к земле горячим степным ветром, изредка выхватывали из темноты то закопченный котелок с остывшим уже чаем, то округлый силуэт прочной горной палатки, то корявые сухие ветки росшего неподалеку кустарника.

У костра коротали ночь двое. Один сидел, откинувшись спиной на прислоненный к одинокому дубу рюкзак. Борясь со сном, он изредка вскидывал упадавшую на грудь голову и напряженно всматривался куда-то в звездную сыпь небосвода. Рядом на расстеленной плащ-палатке лежал второй. Спал он очень чутко, от любого подозрительного шороха открывая глаза и напрягаясь, — выработанная в армии привычка не оставляла его даже по прошествии нескольких лет.

В ночной степи под мерцающим сиянием звезд и галактик они казались сейчас единственными живыми существами во всем окружающем пространстве.

Альтаир приходил сюда уже в пятый раз. Пятый отпуск подряд проводил он в этих краях, в одном из самых загадочных мест огромной страны, а может быть, и всего континента. Ореол загадочности витал здесь везде. Над белеющими среди низких трав бараньими черепами, под которыми порой прятались от палящего солнца серые степные гадюки. Над руинами деревень, когда-то поспешно оставленных жителями по не понятной никому причине. Над обожженными многочисленными шаровыми молниями ветвями деревьев, покрывавших склон одной из сопок. Над обвалившимися входами в древние подземелья, построенные невесть когда неведомо какой цивилизацией. Наконец, над этим полем, где уже много раз местные жители наблюдали неизвестные летательные аппараты. И не только в небе…

Места трех предыдущих посадок можно было обнаружить без труда — на фоне распаханной и уже успевшей прорасти пшеницей степи четко выделялись заросшие густым кустарником треугольные участки. Их не смогли обработать уже в первую пахоту — моторы тракторов глохли при приближении к ним, трактористы жаловались на неприятную тяжесть во всем теле, а у некоторых сбоило сердце. И с тех пор каждую весну колхозные «Кировцы» обходили эти треугольники стороной — селяне не рисковали связываться с явлением, природа которого была неизвестна, пожалуй, никому на планете.

Модные в столице разговоры о «неопознанных объектах» и «аномальных зонах» здесь были полностью лишены всякой сенсационности — местные жители просто знали, что ЭТО существует. Здесь, рядом, по соседству с ними. Несколько любительских экспедиций ясности не внесли — не обладая подробной, достоверной информацией, основываясь на своих личных взглядах на картину мира, их участники выдвигали несметное количество версий, соревновавшихся между собой в нелепости и противоречивших одна другой. Наверное, так же первобытные люди пытались объяснить, отчего сверкает молния и грохочет гром.

Единодушие наблюдалось лишь в одном — в предположении, что мощные двигательные установки чужого звездолета оставили после его визита какие-то вторичные поля, влияющие на нервную деятельность человека и даже сбивавшие зажигание в двигателях внутреннего сгорания. И, возможно, поэтому капитаны галактических каравелл выбирали для посадки именно тот участок степи — наиболее удаленный от расположенного рядом Города и всех окрестных поселков, лежащий в стороне даже от проезжих грунтовых дорог.

Альтаир бывал здесь ранее в составе таких экспедиций. На сей раз он пришел сюда только с одним своим другом. Не желал собирать большое число людей, разноголосица чьих мнений могла помешать в самый ответственный момент. Давняя мысль не давала ему покоя. И, приезжая сюда, он надеялся либо подтвердить ее, либо опровергнуть.

Было еще одно обстоятельство, которое так или иначе оставляло свой след в восприятии наблюдавшихся явлений. За степью находился Город, а в нем — Объект, возведенный еще во времена Державы. Когда-то само его существование было покрыто мраком секретности. Ныне о нем знали все — времена изменились.

Держава разрушилась, вернее, ей помогли разрушиться несколько лет назад. Сотни подобных объектов тогда просто прекратили свое существование. А этот, на удивление окрестным обывателям, продолжал работу — проектировал, строил, испытывал, вел научные исследования. И подходы к нему с земли по-прежнему охранял спецназ, а с воздуха — истребители. Воттолько служил он теперь совсем другой стране.

Многие связывали явления, происходившие в степи, именно с деятельностью Объекта. Альтаир всегда выслушивал подобные версии с неизменной улыбкой. Как могли люди, вроде бы умные, серьезные с виду, не понимать, что, обладай Держава в свое время подобной техникой, — большинство конфликтов второй половины ушедшего века, а возможно, и само великое холодное противостояние завершилось бы совсем по-другому? Нет, Объект здесь ни при чем.

С такой же усмешкой встречал Альтаир и многочисленные рассказы об инопланетных страшилищах, которые похищали людей, насильно вживляли им различные имплантанты, забирали сперму якобы для улучшения своего генофонда и пророчили разнообразные напасти, если планета не обретет веру в «истинного бога» или не сделает что-нибудь еще. Впрочем, появлению подобных мыслей сейчас удивляться не приходилось: потеряв за несколько лет наступившего безвременья веру в себя, да и саму цель своей жизни, люди теперь ожидали от окружающего мира только агрессивных проявлений.

Но корабли прилетали. И — он был уверен в этом — управлялись разумными существами. Существами, гораздо более близкими современным людям, чем те сейчас могли себе представить. И в то же время — безмерно далекими. Причем отдаленность эта измерялась не только парсеками и веками.

Альтаир снова вспомнил три основные посылки учения о Разуме, сформулированные несколько десятилетий назад великим писателем, мыслителем и ученым Державы в созданных им фантастических романах.

Первая посылка говорила о множественности обитаемых миров во Вселенной. Когда-то она подвергалась сильнейшей критике со стороны ортодоксов. Сейчас с этим уже мало кто спорил.

Суть второй заключалась в том, что процесс эволюции жизни на разных планетах, в разных природных условиях может идти разными путями. И потому жизнь эта возможна в самых причудливых формах, в том виде, в каком они не противоречат законам физики. Но существо РАЗУМНОЕ, вершина эволюции, в силу тех же законов обязательно будет иметь наиболее энергетически выгодную, совершенную и целесообразную для такого существа форму — гуманоидальную. Это положение признавалось в качестве гипотезы, однако однозначно доказать либо опровергнуть ее пока возможным не представлялось.

И наконец, третья посылка. О которой даже упоминать сейчас без риска быть осмеянным и осужденным можно было только в кругу давних проверенных друзей.

В ней говорилось о том, что само общество разумных существ, способное освоить межзвездные, тем более межгалактические перелеты, должно быть принципиально иным, нежели традиционные земные. Слишком много проблем стоит на пути освоения вселенских пространств. Слишком большие затраты средств, сил, ума и времени требуются для их решения. И экономика, основанная на принуждении или соперничестве, решить эту задачу просто не в состоянии. Она под силу только объединенной цивилизации, переросшей войны и конкуренцию, высвободившей огромные запасы энергии, уходящей в эти «черные дыры». Обществу, в котором деятельность, нацеленная прежде всего на выживание и потому ВСЕГДА представляющая собой лишь хорошо закамуфлированную форму рабства — труд, — исчезает, уступая место ТВОРЧЕСТВУ.

Когда уровень техники и технологий дает Человеку возможность полностью удовлетворять свои основные потребности, не прибегая при этом к эксплуатации другого Человека.

Когда работа, созидательная деятельность для разумного существа становится смыслом жизни, а не ярмом, которое надо тянуть ради обеспечения собственного существования.

Когда изобилие энергии позволяет осуществлять самые грандиозные проекты познания Мира.

Когда отношения между людьми освобождаются от взаиморасчета и ханжества, обретая подлинную чистоту.

Когда Человек по-настоящему обретает Мечту.

Именно в попытке создать такое общество и возникла Держава. Она погибла — отчасти ввиду внутренних противоречий, отчасти из-за козней врагов. Но в других мирах такая попытка могла закончиться успехом. Косвенным подтверждением того были наблюдения аппаратов, явно превосходивших по своим возможностям всё, что было когда-либо создано на Земле.

Альтаир понимал, что достоверно убедиться в этом можно будет только при непосредственном контакте.

Но он ЗНАЛ, что на этих кораблях прилетают ЛЮДИ. Он ждал их. Уже пятое лето. На этом самом месте.

— Ты бы поспал, — нарушил молчание второй, — а я пока понаблюдаю, если хочешь.

— Нет, Байкер, спасибо, отосплюсь днем. Ночью я обязан бодрствовать. Лучше возьми мою плащ-палатку и отдохни сам. Если что — я тебя сразу разбужу.

— Ну, как знаешь. Тогда спокойного тебе дежурства.

Байкер отвязал от рюкзака бурый брезентовый сверток, расстелил его на земле, еще хранившей тепло дневного зноя, и через минуту басовитое, мощное дыхание бывшего десантника слилось с тихим потрескиванием дубовых веток в костре.

Альтаир откинулся спиной на рюкзак, размял затекшие ноги и снова погрузился в раздумья.

Ему было о чем задуматься в подобные минуты. На горизонте маячило тридцатилетие. По своему опыту общения с людьми он знал, что это тот рубеж, за которым поддерживать неувядающим стремление к новым свершениям будет все сложней и сложней. Многие его товарищи по прежним походам и экспедициям уже «сломались» — обзавелись семьями, детьми, машинами и за пределы автострады, кольцом окружающей Столицу, выбирались теперь разве что на дачи или пикники. Как будто не с ними он когда-то пережидал грозы у берегов таежных озер, крепил страховку на скалах, мчался на горных лыжах по сверкающим склонам, поднимал из болот и хоронил на воинских мемориалах останки солдат, погибших за независимость Державы в Великую войну…

Альтаир пока держался.

Некоторые из его «остепенившихся» знакомых считали, что он просто стремится убежать от себя. Как часто приходилось ему слышать в разных вариациях одно и то же: «Пойми, ты уже не школьник. Детство давно осталось позади, скоро и юность закончится — пора вступать в зрелую жизнь. Тебе следует научиться жить ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС, как все повзрослевшие вместе с тобою сверстники. Не убегать в походы, а построить, наконец, свой очаг, найти свою радость в настоящем времени, рядом с собой».

Альтаир никогда не отвечал вслух на это пожелание, на таившийся за внешне вполне правильными словами подспудный вопрос: «Зачем тебе все это?». Не отвечал именно потому, что знал ответ. Воспитанный в детстве на лучших книгах, фильмах и песнях Державы, самое светлое время человеческой жизни — юность — он встретил даже не в другой стране, а в другом мире, где властвовали совсем иные законы. Ему, жаждавшему беспокойной, бурлящей жизни, мечтавшему служить людям, Родине и науке, «новое» общество предложило в корне иную систему ценностей, которую он принять не мог.

И реки, и горы, и поиск, и многое другое — это была его война. Каждые выходные, каждое лето он добровольцем уходил на свой фронт. Проходил по утреннему городу в потертом камуфляже, с рюкзаком вместо вещмешка, сжимая в руках взамен автомата весло, ледоруб, металлоискатель или гитару. Уходил на бой с пресыщенностью и успокоенностью, прагматизмом и сиюминутностью, примитивизмом и упрощенностью, под ударами которых десятилетие назад рухнула Держава и до сей поры продолжали гибнуть друзья. Уходил потому, что не мог смириться с повседневной жизнью, протекавшей исключительно «здесь» и только «сейчас».

Здесь и сейчас… Тогда зачем вообще существует Мечта? Ведь добиться относительного комфорта и благополучия, пусть и ценой определенных усилий, можно в любом месте и в любую эпоху. Тем более в Столице. Тем более теперь, когда не существует больше никаких идейных или моральных ограничений, и можно особо не беспокоиться об оценке своих помыслов и поступков окружающими. Это не то трудное счастье, которое было находкой для предыдущих поколений. Чтобы «осчастливить» себя сейчас, не надо мчаться за тридевять земель, подниматься в горы или уноситься в небо. Всё примитивно и просто.

Здесь и сейчас… Альтаир вспоминал инженеров и ученых Державы, пытавшихся осуществить прорыв в Неведомое и часто плативших за это своим личным счастьем, а порой и жизнью. Нынче эти люди оказались ненужными именно потому, что их работа выходила далеко за рамки сегодняшних потребностей — они жили Будущим. Пришедшие им на смену молодые прагматики усвоили новую истину: только та проблема стоит внимания, решение которой может принести быстрый доход при минимальном приложении усилий. Больше всего от такого подхода пострадала космонавтика — самая сильная и давняя любовь Альтаира. Разговоры об орбитальных поселениях и планетных базах еще велись, но оказаться в планах с трудом выживших КБ и заводов эти проекты шансов не имели. «У нас демократия, можете ГОВОРИТЬ о своих звездолетах сколько угодно, пока денег не просите».

Здесь и сейчас… Его часто упрекали не только в мечтательности, но и в слишком трепетном отношении к своему прошлому. Да, в его жизни было много ярких событий, о которых он с неподдельной теплотой вспоминал и рассказывал. Тем более что некоторые из них продолжали влиять на его мысли и поступки даже по прошествии долгого времени.

Вот уже больше десяти лет прошло с той смены в большом детском лагере, расположенном у подножия гор на берегу теплого южного моря. Он был тогда вожатым в отряде, носившем имя самой яркой звезды в созвездии Орла. Дни смены промчались, словно идущий по орбите спутник. Слезы расставания, пролитые в последнюю ночь, быстро высохли на прибрежной гальке. А имя его отряда осталось жить, перейдя в прозвище, которое сопровождало его все последующие годы и, наверное, будет сопровождать всю оставшуюся жизнь. И не только сопровождать, но и требовать себя оправдывать.

Альтаир знал все коварство, жестокость и беспощадность своего врага. Он понимал, что нельзя позволить ему ни на малую толику завладеть мыслями и желаниями, нельзя дать ему войти в душу под любым предлогом и в любом обличии, нельзя дать себя успокоить.

И потому, даже когда не удавалось найти попутчиков, он в одиночку покидал Столицу, уезжал на один из дальних полустанков, надевал снаряжение и растворялся в лесной глухомани, чтобы через сутки, а то и двое выйти из нее где-нибудь километров за семьдесят. В дождь, в снег, в жару — значения не имело.

И потому он знал, что даже если рядом не останется ни одного соратника, он будет продолжать свою войну с самым коварным в истории врагом.

Ради самого себя, своих идеалов, своей совести.

Ради памяти того лагеря — общедержавного символа Дружбы, Счастья, Мечты и Романтики, превращенного после гибели Державы в обычный приморский санаторий.

Ради общества, которое когда-нибудь пошлет свои корабли к звезде, с чьим именем были связаны лучшие дни его студенческих лет.

Ради Будущего.

Он потом так и не смог вспомнить, как ЭТО произошло. Очевидно, дневная усталость все же взяла свое, незаметно погрузив его к середине ночи в сладкую полудрему. И он не увидел и не услышал — каким-то неведомым образом почувствовал приближение ЭТОГО. Словно кто-то неведомый передал ему прямо в головной мозг, минуя все органы чувств, приказание открыть глаза и осмотреться вокруг.

Альтаир вздрогнул, приготовившись вскочить или отпрыгнуть в сторону, — такое у него уже было. Три года назад, в горах. Когда ему вдруг необъяснимо сильно захотелось выйти из палатки вслед за своим курящим товарищем. И тот даже не успел докурить сигарету, как пустая палатка была сметена сорвавшимся сверху валуном. С той поры всякий раз, когда появлялось необъяснимое и нелогичное в контексте момента желание, Альтаир прежде всего начинал искать вокруг себя возможную опасность.

Ветер задул с новой силой. Вереницы искр, вырванные из мечущегося под его ударами пламени костра, закручивая причудливые спирали, полетели прочь, в ночную степь. «Не поджечь бы траву», — подумал Альтаир, провожая их взглядом. И тут заметил: три ярких точки ровно и уверенно двигались против потока искр, против ветра.

Альтаир протер глаза — нет, это не обман, не «глюк», вызванный утомлением. Мгновение спустя он осознал, что наступил Момент Истины. Случилось именно то, за чем он приезжал сюда и что так желал увидеть все последние годы.

Это был классический, описанный во многих сообщениях «трехзвездник», наблюдавшийся неоднократно в самых разных областях планеты. На фоне ночного неба обычно выделялись три огня, расположенные в вершинах равностороннего треугольника. И лишь очень острый глаз мог заметить контуры темного корпуса, сливавшегося с окружающим пространством. Огни приближались, и уже через несколько секунд Альтаиру казалось, что он различает не только пологие обводы пришельца, но даже мелкие огоньки, словно цепочка иллюминаторов протянувшиеся вдоль его бортов, от носа к корме.

Застыв, как завороженный, Альтаир не сводил взгляда с проплывавшего мимо аппарата. Вот оно рядом, уже у дальнего края поля — материальное воплощение его мыслей и догадок, стремительной формы и выверенных пропорций порождение чужого мира. Нет, почему чужого? Где-то в глубинах НАШЕЙ галактики, такими же, как и МЫ, существами было создано это рукотворное чудо, побеждающее Пространство и Время, обгоняющее свет и несущее сквозь глубины Вселенной весть о торжестве и могуществе свободного Разума. Нет, это не чужой, это НАШ звездолет!

Альтаир осторожно, словно загипнотизированный, встал. Медленно вначале, но с каждой секундой все быстрей и решительней, повинуясь какому-то неподконтрольному желанию, он двинулся к месту предполагаемой посадки.

— Справа по курсу обнаружен источник теплового излучения. Уровень интенсивности и спектрально-частотные характеристики соответствуют древнему источнику энергии — реакции горения органического материала природного происхождения. Рядом наблюдаю двух разумных существ, одно из них движется по направлению к нам.

— Вижу. Будь осторожен, стажер: если оно попадет в зону высоких темпоральных градиентов наших двигателей, мы убьем его.

— Понимаю. И еще — сканер зафиксировал взлет двух скоростных летательных аппаратов. Следуют курсом перехвата.

Орлиный профиль капитана звездного флота склонился над монитором.

— Эти? Они нам не страшны. Однако на сей раз нас решили встретить… Придется доложить Совету, что в этом районе впредь целесообразно использовать «клиперы-невидимки»,

— Но не можем же мы сейчас отказаться от выполнения поставленной Советом задачи?

— Конечно, не можем. Давай попробуем высадиться на горном плато к юго-востоку отсюда. Прежние экспедиции докладывали о нем, как о необычайно удобном для работы месте.

Легкая тень бесшумно скользнула по земле почти у самых ног Альтаира и плавно отклонилась в сторону — громада звездного корабля начала вновь набирать высоту.

Похоже, бессознательное начало взяло сегодня реванш за все предыдущие годы, когда только осторожный разум спасал Альтаира во многих опасных ситуациях. Он уже не шел — бежал, мчался вдогонку за плывущим над степью аппаратом. Глаза, еще не привыкшие к темноте, не замечали препятствий. И вот на очередном прыжке он уже не ощутил под собой твердой поверхности и полетел вниз, раздирая камуфляж о сухие корявые ветки, инстинктивно закрывая лицо от их хлестких ударов…

Теперь он не мог не то чтобы бежать — даже легкое шевеление поврежденной ногой отзывалось пронизывающей болью, казалось, во всем теле. Он лежал на склоне балки, вцепившись пальцами рук в колючие и жесткие стебли, лежал на жирной теплой земле и смотрел, как во тьме все уменьшалась в размерах ярко сияющая звездочка. Уходила прямо из рук, растворялась в безбрежной Вселенной его Мечта, то, чем он жил несколько последних лет.

И в этот момент точно гигантским хлыстом ударило по звездному куполу, раскололо на тысячи кусков, с грохотом обрушило на землю. Над головой Альтаира пронеслись истребители противовоздушной обороны Объекта.

«Летите, голуби, летите! — подумал он с улыбкой. — Для этой штуки, способной к межзвездным перелетам, все ваши ракеты не опаснее комариного укуса. И на вашу бесполезную атаку даже не последует ответа, как не отвечает уважающий себя мастер-рукопашник на «наезды» зарвавшегося подростка. Неужели до сих пор вы, вернее, те, кто поставлен над вами, не поняли: не им тягаться с техническим и, главное, нравственным потенциалом Общества Положительного Гуманизма? Даже если на крыльях ваших машин еще остались не закрашенными алые звезды военно-воздушных сил Державы…»

— Да, таких приключений со мной после армии не случалось!

Аккуратно, стараясь лишним движением не потревожить шинированную ногу товарища, Байкер помог Альтаиру сесть на траву, стер со лба крупные капли пота и тяжело опустился рядом.

— Байкер, мы идем уже третий час, практически без остановок. Тебе следовало бы отдохнуть…

— Ну уж нет! Сейчас здесь хоть немного прохладно, а через пару часов просто невыносимо станет. Ничего, до дороги я тебя дотащу, тут всего-то километра три осталось, а там к Городу уже машины пойдут.

Он достал из-за пазухи голубой берет, с которым не расставался с самого «дембеля», привычным движением надел его на голову.

— Никто, кроме нас! Гвардия не отступает!

Альтаир благодарно улыбнулся, осторожно, опираясь на руку товарища, поднялся. Байкер вскинул его себе на спину и сделал очередной шаг в ту сторону, где из-за сгорбившихся сопок уже показался в чистом рассветном небе ярко-алый край солнечного диска.

Предыстория любой цивилизации есть сплошная череда проявлений необходимости.

Необходимость с примитивным оружием идти охотиться на крупного и сильного зверя, напрягать все силы для того, чтобы выжить в беспощадной среде дикой природы.

Необходимость под свистящим бичом надсмотрщика примитивными орудиями труда создавать материальные основы цивилизации.

Необходимость ради обеспечения своего существования заниматься скучной, отупляющей, неинтересной, но относительно прибыльной работой, принося ей в жертву подчас всего себя, свои мысли, свой внутренний мир.

Необходимость тысячи раз самыми разными способами пытаться преодолеть ненавистные порядки, вырваться быстрее вперед — и тысячи же раз убеждаться, что не бывать лету раньше зимы: каждый из этапов развития цивилизации должен быть пройден полностью, от начала до своего логического завершения.

Но, рано или поздно, обязательно наступает момент, когда вслед за каравеллами Колумба, отправившимися навстречу Неведомому лишь в поисках богатств и выгоды, в океаны выходит «Фрам» Нансена с начертанной на парусах великой идеей бескорыстного научного и человеческого подвига.

И желание движения вперед, жажда новых открытий и свершений захватывает все мироощущение Человека, делая его в тысячу раз могущественней, не давая его мыслям и чувствам остановиться на сиюминутном, приземленном «здесь и сейчас».

И тогда кончается предыстория и начинается настоящая История цивилизации, ее Звездный путь, и в переносном, и в самом прямом смысле. Путь Свободы, Мысли, Мечты, Разума, Познания, Гуманизма.

Единственный путь, достойный разумного существа.

Единственный путь, дающий цивилизации возможность выжить и стать еще одним форпостом Разума на просторах Вселенной.

Единственный путь, позволяющий преодолеть пропасть Пространства и Времени, разделяющую обитаемые миры.

Так было, так есть, так будет!

ВЕЗДЕ И ВСЕГДА!

Эльвира Вашкевич

БЛОКНОТ

Мне подарили этот блокнот в пятом классе. Или в шестом. К первому сентября, вместе с новой сумкой с летящим нарисованным самолетиком на кармане. О, как я им гордился! В кожаном тисненом переплете, с прикрепленной крохотной золотистой ручкой, он так и предлагал раскрыть белые глянцевые страницы и что-нибудь на них написать. И я написал. На самой первой странице, пыхтя от усердия и удерживая внезапно отяжелевшими пальцами скользящую ручку. «Александр Строгичев», — вот что я вывел в блокноте, обдумав каждую буковку и нарисовав в уголке листа замысловатую завитушку, обозначающую подпись. Я чувствовал, что утвердил права собственности на этот блокнот, и он теперь не может быть ничьим больше, только моим.

Но на этом моя фантазия иссякла. Я не знал, что можно писать в таком блокноте. Рисовать потешные картинки? Каких-нибудь чертиков, плывущие облака, символику хард-рока… Нет, для этого существуют обложки тетрадей, учебников. Но тут… Я должен был написать что-то значительное, важное. Может быть, даже сочинить роман, или поэму, или хоть короткий рассказ. Но вот как раз сочинения мне никогда не давались. Даже элементарная тема «Как я провел лето» вызывала нервную дрожь, мои ладони потели, а из головы пропадали все мысли, только где-то на окраине сознания заливался жаворонок, поющий над деревенским полем, да тихо шелестела сминаемая босыми ногами трава, роняя радужные росные капли.

И я придумал сделать из блокнота дневник. А что, прекрасное применение для такой замечательной вещи. Я решил, что буду записывать в блокнот все дела, которые планирую сделать, а потом отмечать, какие из них выполнены, какие нет. Отец похлопал меня по плечу и сказал, что это может приучить меня к порядку. Что ж… «Написать сочинение», — вывел я на чистой глянцевой странице. Потом подумал и для порядка уточнил: «Тема — «Как я провел лето». После чего уныло достал тетрадь, показавшуюся мне совершенно бледной и неинтересной. «Вот если бы тетрадь была похожа на блокнот, — фантазировал я. — Да, тогда бы я мог писать и писать, и сочинения мои были бы лучшими в классе. Да что в классе, во всей школе! Ведь ни у кого нет такого блокнота». И я опять услышал травяной шелест, а звонкая птичья трель сбила с березы пожухший от плавкой жары листок.

Повздыхав и поерзав, я все же открыл тетрадь, готовясь к неизбежным мукам творчества. Но… только представьте, сочинение уже было написано! Моим, несомненно, моим почерком, разлетевшимся по широким бледно-фиолетовым полоскам тетрадного листа. И даже небрежная клякса на полях была именно такой, какую я бы сделал, если бы торопился записать особенно удачную мысль.

«Остролистый куст, усыпанный алыми ягодами, ярко сверкавшими в лучах солнца, выпрыгнул мне навстречу, будто таился долгие годы за старой елью, дожидаясь, пока я пройду этой тропинкой», — прочел я в конце листа, и в памяти разом всплыла поляна, буроватые листья, похожие на копейные наконечники, соседская девчонка, хохочущая во все горло и брызгающая водой из пластиковой бутылки. Я перевернул лист, чувствуя, как перехватывает дыхание. «Она танцевала, легко подпрыгивая, и тонкие руки ее напоминали крылья чайки. Даже голос, взлетающий куда-то вверх, под самые древесные кроны, царапающие животы облаков, был похож на смех-плач морской птицы, неведомо какой судьбой оказавшейся посреди леса». Перед глазами закачалось бледное лицо той девчонки, и алые пятна бутонами распустились на ее щеках, а расцарапанная нога неуверенно пинала трухлявый пень. И пение, смеющееся и плачущее одновременно, вспомнилось без слов, только мелодией, звучанием ломкого голоса, еще неуверенного в своей силе. Пластиковая бутылка, почти пустая уже, валялась под остролистым кустом, и ягоды алыми брызгами ссыпались с веток, потревоженные взмахами тонких рук.

Я закрыл тетрадь, зажмуриваясь. Этого не могло быть. Ни под каким видом. Я же помнил, что только собирался писать сочинение. И даже не представлял, о чем оно будет. Лишь жаворонок, которого я слушал по утрам в деревне, словно настаивал на том, чтобы стать частью этого текста. Значит, мне все померещилось. Придя к такому утешительному выводу, я открыл тетрадь и опять взглянул на лист. Сочинение никуда не делось! Крохотная завитушка в заголовке, клякса на полях, зачеркнутое слово…

«Я бежал, торопясь на ауканье, уводящее меня куда-то вглубь леса или наоборот — выводящее из него. Я не знал, куда бегу, казалось главным — слушать этот голос, пронзительно-тонкий, тянущий меня в неведомое, будто ошейник, сжимающий горло. Корзина била по колену, тяжело впиваясь ивовыми прутьями в незащищенную кожу, расцарапывая ее. Я старательно удерживал корзину двумя руками, уронить казалось невозможным — столько грибов, я никогда не видел так много. Вот мама удивится.

— А-а-а-у! — опять позвали впереди. — Са-а-н-я-а! Сю-у-да!

Голос заливался, как будто жаворонок пел не над полем, а под темными еловыми лапами, звал, заманивал, обещал что-то. Я побежал быстрее, глядя только вперед, почти не замечая ничего вокруг. В боку противно закололо, воздух свистел при дыхании, пот заливал глаза, а я все чаще вминал кроссовки в остро пахнущую палую хвою. И сам упал, со всего размаху, во весь рост вытянувшись на земле и оцарапав щеку о сухую еловую шишку. Корзина отлетела в сторону, но чудесным образом стала ровно на дно, лишь один гриб выпал — зеленая сыроежка с объеденной улиткой шляпкой. Я поднялся на колени, ошарашено тряся головой. Прозрачные звездочки роились в воздухе; в ушах гудело. Ауканье, непрекращающееся, становящееся жалобным, звучало тихим вздохом. А прямо перед глазами два боровика, растущие из одного корня, гордо возносили вверх свои блестящие коричневые шляпки. И березовый листок, прилипший к одной из шляпок, лихо загибался, будто диковинный беретик с хвостиком…» Да, все именно так и было. Я помнил это. И как мама потом чистила грибы, радуясь, что я стал настоящим добытчиком. И как отец пообещал взять меня на рыбалку на следующий день, но пошел дождь, и мы остались дома. Да-да, и это тоже было на бледно-фиолетовых линейках тетрадного листа, приколотое буквами, как диковинная бабочка с золотыми пятнами на шоколадных крыльях, сохраненное навсегда.

Я вновь открыл первую страницу. Расплывающиеся перед глазами крупные буквы слагались в заглавие: «Как я провел лето». Да, в этом сочинении был жаворонок, и шорох леса, и бабушкина корова, которая так потешно косила темным глазом и нервно дергала хвостом, и раскормленный полосатый кот, лениво греющийся на заборе… На десятке листов школьной тетради поместилось все мое лето, и даже плавящемуся в небесной синеве солнцу там нашлось место. Но я никогда не смог бы написать так!

Что ж, подарки судьбы нужно принимать мужественно. Я осторожно вложил тетрадь в сумку, будто боясь, что сочинение исчезнет столь же неожиданно, как и появилось, и вновь открыл блокнот, собираясь сделать отметку о выполнении первого задания. Белая глянцевая страница подмигнула мне солнечным зайчиком. Она была чиста. Я быстро перелистал блокнот. Пусто! Лишь гордо красовалась на титульном листе единственная надпись — мое имя, и ничего больше.

— Ну, подумай головой, — сказал я себе, пытаясь успокоиться. — Если сочинение уже было написано, то зачем об этом нужно писать в блокнот? Правильно? Правильно! Вот ты ничего и не писал. Эх, голова два уха и четыре хвоста. Склероз. Самый настоящий.

Утешившись таким взрослым диагнозом, я доложил маме о выполненном домашнем задании, получил от нее пирожное и, поедая сладость на ходу, отправился к приятелям. Блокнот остался лежать на столе, поблескивая маленькой золотистой ручкой, как будто, дразнясь, высовывал тонкий змеиный язычок…

На следующий день я записал в блокноте: «Сделать математику, выучить стихотворение, решить задачу по физике». На этот раз я писал под копирку, подсунув под нее обычный лист. Мало ли. На всякий случай. Со склерозом не шутят.

Я даже почти не удивился, когда обнаружил в своих тетрадях решенные задачи, а чеканные строфы поэта-классика зазвенели в ушах. Страница блокнота опять была пуста. Столь же чистым оставался и лист, призванный подтвердить или опровергнуть склеротический диагноз. И на хрустящем черном листе копирки я не смог разглядеть ни буквы, словно писал не на бумаге, а на жести.

— Волшебство! — восхитился я, совершенно не испугавшись. — Это волшебный блокнот!

Только дети способны на такое бестрепетное отношение к чуду. Дети тянутся к волшебству, растопыривая ладошки звездочками. Дети знают, что чудеса есть. На самом деле, а не только в сказочных историях. Дети ждут, что в любой момент подобная история может произойти с кем-то из них. В крайнем случае — с мальчиком из той школы, что на другом конце города, троюродного брата которого знает двоюродный приятель соседа. Эта же история произошла со мной, а не с кем-то, живущим неведомо где. И мне казалось, что я ждал ее всю свою жизнь.

Ну, действительно, почему бы этому блокноту не быть волшебным? Я все еще верил в чудеса и даже смутно подозревал, что Дед Мороз не приходит в новогоднюю ночь только потому, что папа цепляет белую бороду и облачается в красный плащ. Дед Мороз просто не хочет портить папе праздник! Конечно, я не признавался в этом никому — засмеяли бы, как же, такой большой, а верит в сказки. Но я всегда знал, что где-то там, за углом, меня дожидается кудесник. И вот, наконец, мои мечты сбылись, я стал хозяином волшебного блокнота.

Сначала, конечно, я пользовался блокнотом вовсю. Ну, вы же понимаете, тяжело удержаться от того, чтобы не получить желаемое просто так, практически не прилагая никаких усилий. Домашние задания, контрольные, уборка комнаты, новые игрушки — все было перепоручено магии блокнота. Ведь это было так просто, всего лишь следовало написать: «Хочу, чтобы в комнате было убрано!» — и всё. Родители радовались моим отличным отметкам. А мне постепенно становилось скучно. Постоянно играть — надоедало, к тому же мне начало казаться, что я поглупел. Да-да, именно так. Однажды, просто ради интереса, я решил почитать школьный учебник. И ничего не понял. Совершенно! Я смотрел в книгу и видел ту самую комбинацию из трех пальцев. Это мне не понравилось. Конечно, я мог попросить блокнот, и тут же стал бы великим ученым. Но как-то не хотелось. В результате я отложил блокнот в сторону и начал учиться самостоятельно. Успеваемость тут же съехала вниз, родители хмурились, но я был упрям. Постепенно все стало налаживаться…

Волшебство блокнота казалось уже ненужным. Ведь все то, что предлагал он, я мог получить самостоятельно, и это мне нравилось. Правда, как-то я подрался с мальчишкой из параллельного класса и, придя домой с расквашенным носом, немедленно достал блокнот и написал: «Хочу драться лучше всех в школе!» Глупое желание. Тем более что исполнено оно было совсем не так, как мне хотелось. Я не стал драться лучше, сил у меня не прибавилось. Зато все остальные мальчишки стали более хилыми. Я вспомнил, что где-то читал о подобном, не то в какой-то фантастической книжке, не то в популярной статье. Пришлось исправлять ошибку… Результатом стал расквашенный в очередной раз нос, но я этому почти не огорчился.

Время шло, я помнил о блокноте, но пользовался им все реже. Став старше, я начал понимать, что ничего не дается даром. И где-то к каждому моему желанию должен быть привешен ценник. Очень даже вероятно, что когда-нибудь придется оплатить счет. А так как прейскуранта чудес у меня не было, я твердо решил, что буду пользоваться блокнотом только в самых крайних случаях.

Так я закончил школу, поступил в институт. На вступительных экзаменах чуть было не провалился и уже пожалел, что не попросил помощи у блокнота, но в последний момент ситуация выправилась, экзаменатор задал нужный вопрос, и я благополучно набрал проходной балл. Это тоже было маленьким чудом, однако оно не имело отношения к волшебному блокноту.

Я учился, без особого блеска, но и без провалов, переходя плавно от сессии к сессии, от курсового к курсовому, продвигаясь к диплому. И где-то в середине этого пути встретил Наташку. Она перевелась к нам из другого института, с такого же факультета. Эта рыжая девчонка поразила мое воображение так, что я был готов не то что «целовать песок», но вылизывать институтские коридоры там, где она проходила. Я помню, как она цокала высокими каблучками по каменным плитам, а ее платьице, такое сиреневое в синенькие цветочки… нет, розовое в белые горошины… ну, это уже неважно… это платье развевалось, словно крылья птицы. И отчего-то я все вспоминал далекое деревенское лето и соседскую девчонку, танцующую на лесной поляне рядом с остролистым кустом, осыпанным алыми ягодными брызгами.

Я ходил за ней по пятам. Писал за нее конспекты. Делал курсовые. Покупал мороженое. Водил в кино. Проще рассказать, чего я не делал, чтобы понравиться ей. Но она лишь благодарно чмокала меня в щеку. Она меня не любила. Друг и друг, много таких рядом. А я хотел быть единственным. И однажды, когда она снова ушла в кино с более удачливым однокурсником, я в полном отчаянии достал свой блокнот. Он был все таким же празднично-волшебным. Тисненая кожа переплета не потускнела и не потрескалась, а золотистая маленькая ручка все так же подмигивала солнечным зайчиком.

«Хочу, чтобы Наташка меня любила!» — написал я, словно был все тем же мальчишкой-шестиклассником, впервые взявшим в руки волшебную вещь. Я захлопнул блокнот, будто боялся, что слова раньше времени спрыгнут с глянцевой страницы… Когда я вновь открыл его, надписи не было. Она исчезла точно так же, как и прежде.

Да, я женился на Наташке буквально через пару месяцев. Институтский профком напрягся и выделил нам комнатку в общежитии. Моя избранница меня обожала, и я был счастлив. Правда, немного смущало то, что характер ее понемногу портился. Она все чаще нервничала, раздражалась по пустякам, все реже я слышал ее серебряный смех, который когда-то просто заворожил меня. Но я старался не обращать внимания на такие мелочи.

Мы закончили институт, работали в одной организации, воспитывали двоих, как нам и хотелось, детей, в общем, жили, как живут миллионы людей. Блокнот пылился в ящике стола среди других забытых вещей детства и юности… Больше я не пользовался его волшебной силой. Не возникало серьезной надобности. Право, не просить же у неведомого помощника повышения по службе или дачного участка поближе к дому… Согласитесь, это глупо и пошло. Да и плата меня смущала. Точнее то, что она была неизвестна. Но ведь была же!

Однажды, бреясь утром, я понял, что начал стареть. Моя Наташка давно уже стала Натальей Сергеевной, и этим я огорчался больше, нежели тем, что меня уже много лет никто не называл иначе, как Александром Степановичем. Но жизнь продолжалась, размеренная и неторопливая, лишь изредка взрывающаяся мелкими рабочими проблемами или неизбежными семейными скандалами. Я все меньше и меньше узнавал в своей раздобревшей крашеной супруге ту худенькую рыжую девчонку, которая цокала каблучками-шпильками по серым коридорам института. И платья ее стали такими же спокойными и строгими, как выкрашенные зеленоватой краской стены конторских коридоров.

Дети выросли, разъехались, и мы с женой остались в квартире одни. Два пенсионера, которые просто сидят и чего-то ждут. Может, мы ждали чуда? Увы, оно не приходило. Мы часто ругались, и наша семейная жизнь не разлетелась в клочья только потому, что обоим было некуда идти. Возраст, знаете ли.

Оставив ожидание чуда, мы начали ждать внуков, которых к нам неизменно отправляли на каникулы. Перед их приездом жена чистила квартиру так, словно это был корабль перед адмиральской инспекцией. Я не сопротивлялся. Пока она была чем-то занята, мы не ссорились.

В один из таких уборочных дней она добралась до моего стола. Был извлечен из ящика и блокнот.

— Что это? — поинтересовалась Наташа. — Совсем новый. Зачем он тебе?

Я увидел тисненый переплет, ничуть не потускневший за все прошедшие годы, и солнечный зайчик привычно метнулся в глаза с золотистой маленькой ручки.

— Положи на место, — сказал я резко.

Жена фыркнула и открыла блокнот.

— «Александр Строгичев», — с выражением прочла она. — Ну и почерк! Внука Сашки, что ли? Ничего, перебьется… — И тут же начала что-то записывать в блокнот золотистой ручкой. — Шпроты, пару цыплят, картошки еще купить, с соседкой расплатиться… — бормотала она, составляя, по давней привычке, список дел на день.

Я похолодел. Ведь блокнот хоть вещь и магическая, но все же только вещь, он не разбирается в нюансах. Мало ли что может случиться, если он воспримет безобидную запись о возврате долга совсем в другом смысле. Я шагнул вперед и вырвал блокнот прямо из-под рук жены.

— С ума сошел! — закричала она визгливо. Глаза ее сузила злость, блокнот полетел под стол. Я смотрел на эту сварливую пожилую женщину, мою жену, и не мог узнать в ней ту девушку, которую когда-то полюбил так, что даже воспользовался волшебством, чтобы добиться взаимности.

«Ты же сам говорил, что на всем висит ценник, — холодно заметил кто-то невидимый. — Когда-нибудь ведь чем-то нужно и платить. Почему бы не этим?»

Вот оно! Неужели я сам, собственным малодушным желанием, так изменил мою Наташку, ту самую Наташку, чье платье, бледно-зеленое в розовые цветочки… нет, фиолетовое в алых всплесках, как пламя… а, неважно, главное, что это платье развевалось, как крылья птицы. А теперь? Где они, эти крылья?

— Я не хотел! — беззвучно прокричал я. Мой ответ был так беспомощен и неубедителен, что незримый собеседник только расхохотался. — Я все смог бы сам!

Смех невидимки грохотал водопадом в ушах, перекрывая истерически плачущий голос жены. В глазах поплыли желтые пятна, словно золотистая ручка разбрасывала солнечные зайчики. Голова закружилась…

Я открыл глаза, пересиливая мучительный стук в висках. Солнце врывалось в раскрытые окна, и желтеющие листья берез успокоительно шумели на легком сентябрьском ветру. Я сидел за партой, которую не видел уже много лет, с тех пор, как окончил школу. Да существовала ли еще та школа? Может, ее давно уже снесли, строя очередную дорогу или высотку? Но это моя парта, вне всяких сомнений. На ней даже видны мои инициалы, я вырезал их перочинным ножиком и до сих пор помню, как за это ругал меня отец.

— У нас в классе новенькая, — сказала учительница, которую я помнил совсем смутно, сквозь пелену лет. — Познакомьтесь — Наташа Савочкина.

Рыжая девочка кивнула головой, и разлохмаченные косички взлетели птичьими крыльями в трепетании белых бантов.

— Садись сюда, Наташа, — учительница кивнула на свободное место рядом со мной, а я все не мог прийти в себя. Это была моя парта, мой класс — я даже узнавал одноклассников, моя учительница и… моя Наташка! Только совсем маленькая, школьница. Но я же — пенсионер, у меня жена, дети, внуки… Стоп! Какая жена? Моя Наташа стояла рядом со мной, и белые банты в рыжих косичках продолжали вздрагивать, словно не могли спокойно лежать на ее худеньких плечиках.

— Привет, — тихо сказала она, усаживаясь. — А ты не дерешься?

Вопрос показался мне таким глупым, что я рассмеялся. И она засмеялась вместе со мной. Казалось, легкие серебряные шарики покатились по парте, спрыгнули на пол и, отскакивая от стен класса, вылетали в распахнутые окна.

— Строгичев! Савочкина! — одернула нас учительница. Мы виновато потупились, но продолжали тихонько фыркать. И только в эту минуту я понял, что не только Наташа стала маленькой, но и я тоже. Я больше не был почтенным пенсионером, дожидающимся внуков на каникулы. За старой школьной партой сидел шестиклассник Сашка Строгичев. Не гений и не дурак, обычный мальчишка, уже влюбленный по уши в свою соседку по парте.

Все еще пытаясь осознать случившееся, я вытащил из портфеля блокнот. Тот самый блокнот в тисненом кожаном переплете, с прикрепленной сбоку тоненькой золотистой ручкой. Но что-то неуловимо изменилось в нем. Я открыл блокнот. С гладкой страницы, лоснящейся белым блеском, на меня смотрела смешная рожица с высунутым языком.

— Значит, сам? — прошептал кто-то, рожица подмигнула мне и… пропала. Белые глянцевые страницы блокнота посерели, золотистая ручка потускнела, тисненый кожаный переплет покоробился и выцвел. Да и никакая это не кожа, обычный дешевый заменитель… Передо мной лежал самый обыкновенный блокнот — из канцелярского отдела местного магазина.

— А ты где живешь? — спросила Наташка, подталкивая меня локтем.

* * *

Да, я снова стал шестиклассником. Вернулся в собственное детство. Правда, в том детстве, которое я помнил, не было Наташки, она появилась позже, уже в институте. Но это не так важно. Даже хорошо, что она здесь, рядом.

Я начал быстро забывать прожитую жизнь, словно и не было нескольких десятков лет, прошедших с тех пор, как мне подарили блокнот. Больше всего это было похоже на сон, который приснился во время какой-нибудь простуды, когда кормят лекарствами, заворачивают шею теплым платком и заставляют лежать в постели. Но это не был сон. Шестиклассникам не снятся такие сны.

Я решил записать то, что со мной случилось. Всю жизнь, которую я прожил и которая тускнела в моей памяти, как страницы дешевого блокнота. Правда, я никогда не умел писать сочинений, но попробую.

Проблема в том, что память исчезает с каждым часом, не то что днем. Но я стараюсь записать все, что еще не забыл. Вот и сейчас я пишу.

Только что позвонила Наташка и сказала, что в парке появился новый аттракцион. Она так восторженно взвизгивала, что я немедленно захотел посмотреть на это чудо. Мы договорились встретиться у входа в парк через полчаса и пробыть там до позднего вечера. Да, я знаю, что за эти несколько часов могу позабыть все то, что еще помню из моей взрослой жизни, но Наташка так хочет покататься на этих электрических машинках, а папа обещал дать мне денег даже на мороженое… Кроме того, ведь вся эта история уже прошла, значит, она никуда не денется. Ведь правда?

Рисунки Виктора ДУНЬКО

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 4 2004

Юрий Нестеров

О ПОЛЬЗЕ

ПОЛИВИТАМИНОВ

Прошу вас слушать меня внимательно. Мне придется опровергнуть несколько общепринятых представлений.

Герберт Уэллс. «Машина времени»

Противоположности сходятся

21 сентября, Земля, Мухованск

— Вот…

Изобретатель — нескладный, худой и длинный — походил на циркуль, тогда как эксперт мухованского отделения патентного ведомства — низенький лысый толстяк по другую сторону лакированной столешницы — напоминал уютно устроившийся в глубоком кожаном кресле мячик.

Проделав ряд абсолютно лишних движений, свидетельствующих, скорее, о волнении, чем о рассеянности, изобретатель водрузил на стол пластиковый пакет с надписью «Сеть супермаркетов Absit» на мятом боку и принялся извлекать из него картонную коробку.

Та никак не желала извлекаться, норовя уцепиться углами за тонкий пластик. Изобретатель чертыхнулся. Эксперт наблюдал за ним со снисходительным вниманием.

Они были давними знакомыми и ритуал своих встреч затвердили до мелочей: от приветственного «Вот…» одного — до прощального «Всего доброго!» второго; этакая своеобразная игра, не имевшая никакого общественно полезного результата, поскольку еще ни один прожект изобретателя не отправился отсюда в плаванье вверх по инстанциям. Похожий на мячик эксперт оставался неколебим, как бетонная плотина.

Нет-нет, он не был ретроградом, как может счесть торопливый читатель, и при случае не отказался бы помочь с оформлением заявки, но всякий раз дело стопорилось тем, что очередное предложение вновь либо не имело никакой практической ценности, либо оказывалось слишком дерзким, чтобы рассчитывать на благосклонность специалистов.

«Это скорее фокус, чем изобретение, — говаривал обычно эксперт. — А фокусы, согласно закону, не обладают патентоспособностью».

Словом, оба играли, причем не без удовольствия: для эксперта их беседы были чем-то вроде интермедий в отлаженном, но нудноватом спектакле жизни, ну а изобретатель, похоже, воспринимал каждый отказ как сигнал того, что дело сделано и настала пора браться за новую безумную идею. Всяк знает, что для натуры, полной замыслов (не планов, с теми всё несколько иначе), нет наказания горше, чем корпеть над деталями. Конечно, изобретателя можно упрекнуть в некоторой инфантильности… но не всем же быть прагматиками, верно?

Тем более что с количеством последних и так вроде нет проблем.

Наконец изобретатель сломил сопротивление коробки, снял картонную крышку, и взгляду эксперта предстал диковинный предмет размерами с небольшие настольные часы — мерцающая конструкция из причудливого сочетания металлических, костяных и, судя по блеску, хрустальных деталек. В ее центре находился круглый вогнутый диск, похожий на чашку аптекарских весов, а сбоку торчал маленький белый рычажок. Определить форму и предположить назначение прочих деталей издали было затруднительно, и эксперт подался вперед.

— Слоновая кость? — удивился он, касаясь мизинцем изогнутого бело-желтого стерженька.

— Она самая, — подтвердил изобретатель. — Еле-еле достал…

Наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, эксперт внимательно разглядывал макет.

— Не макет, а действующая модель, — уточнил изобретатель. Ход мыслей оппонента он знал наизусть.

— Действующая модель чего? — осторожно спросил эксперт.

— Темпорального редуктора.

— Вот как?!

Эксперт проворно убрал руки со стола и уставился на изобретателя. С минуту, наверное, он изучал его лицо, ища в нем лукавинку или — не приведи Господь, конечно, — тусклый отблеск безумия, вызванного длительным умственным напряжением.

Безуспешно. Взгляд местного левши был честен и безмятежен. И если чем и лучился, так это сдержанной гордостью мастера, справившегося с хитрой работой.

— Это что-то… вроде… машины времени?

Изобретатель мотнул патлатой головой.

— Под машиной времени подразумевают обычно перемещающееся устройство, — пояснил он. — Тут же — тривиальный перемещающий механизм. Вроде пушки: отправляет в прошлое предмет — вот с этой чашечки, а сам остается на месте.

— В прошлое? — недоверчиво переспросил эксперт.

— Ага. Вот рычажок. С будущим я пока не разобрался.

— Ну и что же ты уже… перемещал?

Изобретатель в смущении потер мочку уха. Мочка была лиловой — память о службе на заполярном аэродроме в те давние времена, когда геополитическая ситуация оставляла желать лучшего, и эскадрильи противостоящих военных блоков барражировали над макушкой земного шара, давая понять друг дружке, что врасплох их не застать. С тех пор утекло много воды, международная обстановка значительно потеплела, отмякла… теперь в воздухе дежурили стратегические бомберы лишь одного блока, а студеный аэродром, где изобретатель отморозил ухо, потонул в вечной мерзлоте.

Впрочем, Мухованск был далеко от полюса.

— Я еще его не испытывал, — признался изобретатель.

Эксперт откинулся на спинку кресла, всем своим видом говоря, что именно такого ответа он и ждал. Затем извлек из ящика стола пузырек с поливитаминами, выкатил два оранжевых шарика на ладонь и отправил их в рот.

Земную жизнь пройдя до половины, эксперт стал следить за своим здоровьем. Поменял сигареты на витамины. Прекратил нервничать и гореть на работе. Перешел с мяса на овощи. Остепенился. Здесь он также выступал антиподом изобретателя, который жил и творил, не обращая никакого внимания на годы, бегущие всё быстрей и быстрей.

«Так он, глядишь, и смерть прозевает, — подумал эксперт с легкой завистью. — Будет выдумывать свои фокусы вечно».

В подобной мысли о смерти было, однако, что-то оптимистичное, и, влекомый внезапным порывом эмпатии, эксперт протянул пузырек изобретателю.

Тот рассеянно взял одну горошину, задумчиво повертел ее в обожженных паяльной кислотой пальцах.

— Видишь ли, — промямлил, — я вдруг подумал о побочных явлениях и… испугался.

— Ясно, — веско произнес эксперт. На самом деле ничего ему не было ясно, но неуверенность собеседника его всегда тонизировала. — Что за явления?

— Хроноклазм.

— Погоди-погоди, — сказал эксперт, мысленно вороша страницы полузабытых фантастических книг. — При чем тут ты? Хроноклазм, как я понимаю, это когда, допустим, некто отправляется в прошлое и убивает своего дедушку еще до знакомства того с бабушкой. Сразу возникает вопрос: кто же убил деда, если внук так и не родился? Лично я сторонник теории, что в подобные моменты Вселенная расщепляется на две параллельных: в одной непутевый внук есть, а в другой его нет.

— Убивать дедушку? — удивился изобретатель. — Зачем?!

— Ну, это классический пример, — смутился эксперт. — Не знаю. Может, автор парадокса дико страдал эдиповым комплексом, но не хотел, чтобы его этим попрекали. Как бы то ни было, именно этот сюжет пришелся по душе широкой публике.

— Глупости, — сказал изобретатель. — Я подразумеваю под хроноклазмом любое нарушение причинности вследствие перемещения во времени. Рассуждая логически, — продолжил он, — даже просто появление в прошлом предмета из будущего есть хроноклазм. Уже само существование такого артефакта — вещи без прошлого, даже одного ее атома — подрывает основы мироздания. Твоя теория тут не годится, поскольку по ней выходит, что каждый миг должно возникать бесконечное множество параллельных вселенных… где природа возьмет столько материи и энергии? И я подумал — вдруг после моего опыта мир кончится? Рассыплется… как «дедушкин табак».

Так у них называли сухие грибы-дождевики, беззвучно пыхающие под ногами бурой пылью.

Изобретатель виновато улыбнулся.

— Ерунда, — сказал эксперт. — Мышь гору не родит, атом мир не разрушит. Давай клади на свои весы что-нибудь… да хоть вон витаминку! Ага, вот так. Теперь, говоришь, рычажок?

На шкале под рычажком было наспех нацарапано: «мин», «час», «сутк» и «год».

— Не густо, — сказал эксперт.

— По моим расчетам, скорость перемещения растет экспоненциально, — пояснил изобретатель. — Я не градуировал шкалу дальше, но если сдвинуть рычажок до упора, то перемещаемый объект провалится в прошлое лет на сто.

— Ладно, на первый раз и минуты хватит, — сказал эксперт. — Ну, раз, два, три…

Стерженек под его пальцем щелкнул и передвинулся на одно деление.

Внезапную смелость эксперта, человека в общем-то осмотрительного, обусловили три фактора. Во-первых, чужое сомнение, придавшее ему отваги. Во-вторых, неверие в то, что здесь, в Мухованске, можно сделать нечто фундаментальное. Ну а в-третьих, и это главное, окружающий мир представлялся ему столь прочным и незыблемым, что, казалось, ничто не могло его поколебать.

Нечеловек

21 сентября, орбита Плутона,

межзвездный шлюп

Согласно вековой давности каталогу, разумная жизнь имелась лишь на третьей от светила планете; но кто знает, как далеко она распространилась? Поэтому нечеловек первым делом поднял экранирующий парус, а затем выбросил в пространство зонды — искать техногенный след на границе этой захолустной звездной системы.

В его ремесле первейшая заповедь — осторожность. Нечего высовываться и спешить, коли крутишься между молотом и наковальней. Сплющит.

И те, и другие — сволочи.

Вторые, бывает, огрызаются, их еще можно понять. Но первые возмущали его, простого парня, до потрохов.

Невинность блюдут. Зовут его, нечеловека, вивисектором и ксенофобом. Презирают. Формально он вне их закона. Любой паршивый сторожевик — хоть имперский, хоть федерал — имеет право испарить его скорлупу без досмотра. Зато когда он проскальзывает в порт и трюмы полны энтелехии, то те, кто обвиняют его в геноциде, выстраиваются в очередь на квартал. По псевдоподиям и стебелькам тех, кто впереди, лезут — на всё готовые. Скажи он — и прямоходящие на брюхе поползут, а пресмыкающиеся — на задних лапках засеменят. Или позволят дварковать себя хоть влендишным способом. Только ему неинтересно. Главное, чтоб они бабки за товар отваливали. Скажет — три цены, значит — три цены. А с бабками он сам отыщет, кого дваркануть. Ему второй сорт не надо…

Нечеловек презрительно сплюнул. Слюна маслянисто блеснула на керамитовой палубе — концентрированная кислота, без гидратов, — так крепко его завело. Во Флоте на палубу плевать — грех, да только он сам себе Флот.

Контрабандист он. Пират-одиночка.

Зонды начали возвращаться каждый в свою ячейку: ноль, ноль, ноль… Пусто. Всё верно — отсталая раса. Зачатки цивилизации есть, но до конгломерации в галактическое сообщество далеко. Не пожалуются. Идеальная поляна для сбора урожая.

— Эй! — сказал нечеловек пустой стене.

На стене рубки тут же проступило изображение — разноцветные пятна изменчивых форм. Лингом, искусственный квазиразум, отозвался. Во время скучных, без погонь и перестрелок, полетов нечеловек развлекался тем, что подбирал себе визуальный облик, руководствуясь ведомыми ему одному эстетическими критериями.

— Смирно, — негромко скомандовал он.

Изображение на стене мгновенно приобрело вид черного квадрата.

— Слушай приказ, — сказал нечеловек. — На четверти световой подходишь к планете-три. Маскируешься за сателлитом. Анализируешь всё излучение неестественного происхождения. Использовать зонды разрешаю. Обобщаешь. Планируешь способы жатвы, сортируешь по убыванию оптимума. Потом разбудишь меня. Ясно?

— Так точно, — отчеканил Лингом.

— Вольно. Да, встреченные искусственные объекты или живых существ — уничтожать!

Всё. Теперь можно и на боковую.

Журнал испытаний

темпорального редуктора

21 сентября, Земля, Мухованск

— Ну?

Изобретатель и эксперт склонились над редуктором, на чашке которого желтела округлая таблетка. Эксперт держал палец на рычажке приводящем механизм в действие.

— Что — «ну»? — огрызнулся он.

— Начинай, раз уж решил, — сказал изобретатель. — Не томи. Ты уже целую минуту так держишь…

— Не одному тебе боязно, — сказал эксперт, легонько нажимая на стержень.

Тот щелкнул и передвинулся на одно деление.

Ничего не произошло.

— Барахлит прибор, — сказал эксперт с облегчением.

— Должен работать, — возразил изобретатель. — Я сто раз всё пересчитывал…

— Смотри сам, — сказал эксперт. — Как положили мы сюда два драже, так они и лежат. Вот. Ни на миллиметр не сдвинулись.

— Может, ты неправильно нажимаешь… там небольшой люфт… Дай, я сам попробую.

— Прошу, — сказал эксперт.

Он оторвался от стола, поерзал, поудобнее устраиваясь в кресле. Весь его вид говорил о неверии в успех эксперимента.

Изобретатель осторожно потрогал рычажок.

— Так и есть, люфт, — сказал он. — Надо сильнее нажимать. Вот так…

Рычажок щелкнул и передвинулся на одно деление.

Ничего.

— Ни-че-го, — раздельно произнес эксперт. — Я же говорил.

— Ч-черт! — ругнулся изобретатель. — Должно работать!

Эксперт обидно хмыкнул.

— Может, масса для перемещения велика? — предположил изобретатель. — Четыре по сто миллиграмм… почти полграмма! Может, попробуем с одного драже начать?

Он сложил пальцы щепоткой и осторожно снял с чашечки машины все четыре горошины. Одна выскользнула из пальцев и, кратко стукнув о стол, скакнула куда-то в угол, точно прыткое желтое насекомое.

Эксперт глянул на часы.

— Извини, — сказал он. — Некогда мне. Рабочий день заканчивается, а еще надо кое-какие бумаги подписать. Давай так — ты дома разберись, где неисправность, а завтра… нет, завтра суббота — в понедельник приходи. Если будет с чем.

«В чём я сильно сомневаюсь», — мысленно добавил он.

Основы теории

одноклеточных автоматов

22 сентября, орбита Земли,

межзвездный шлюп

Нечеловек не был злым по природе (по крайней мере, сам он так считал), но всегда раздражался, когда его вырывали из транса, и дурное расположение духа сказывалось, конечно, на его работе. Чистоплюи называли ее геноцидом; он же предпочитал более нейтральный термин — «прореживание». Было в этом слове нечто сельское, пасторальное. И по сути вернее — он ведь не уничтожал ради уничтожения (ну, за исключением случаев, когда был сильно не в духе), а просто-напросто собирал урожай. Не его вина, что Вселенная так устроена: всякому полезному плоду суждено быть снятым. Опять же, он всегда брал только половину, оставляя на развод. Лучшую половину, да, но это оттого, что он категорически не приемлет второго сорта. Кстати, именно поэтому самый высокий индекс клиентского доверия среди торговцев энтелехией — у него. Так что в его ремесле нет ничего, что заслуживало бы холодного колючего слова «геноцид». Оно несправедливо и обидно.

Итак, обычно он был после транса раздражен, но сегодня рапорт, представленный Лингомом, быстро вернул ему хорошее настроение. Он пересмотрел отчет несколько раз, не смея поверить в столь редкостную удачу. Ошибки не было. В психопараметрах разумных обитателей планеты отчетливо присутствовала ОА-функция. А это значит, что на сей раз жатва будет необременительной, безопасной и весьма обильной. Одноклеточные автоматы сделают все самостоятельно: ему, не-человеку, останется лишь поплотнее упаковать урожай.

«Я богат!» — подумал нечеловек.

Теория одноклеточных автоматов проста и укладывается в пару абзацев.

Разлитое в мироздании ВСОС (Вселенское Стремление Осуществиться, на энергии которого работают, например, все тральфамадорские устройства) воплощается в самые причудливые формы. В существах разумных оно обычно принимает вид неодолимой тяги к самовыражению и самоутверждению. Диапазоны последних широки (иные исследователи полагают их бесконечными), но в спектре самоутверждения есть тонкая черная полоса — ОА, и горе расе, которая позволит перечеркнуть ею свой путь.

Простой одноклеточный автомат самоутверждается делением — это аксиома. Вначале он проводит воображаемую линию, делящую его соплеменников пополам. Критерии могут быть любыми — цвет глаз, волос, пол, форма конечностей, политические или эстетические предпочтения — важна лишь четкость границы, делящей множество родственных существ на достойных уважения или презрения. Излишне упоминать, что сам автомат всегда оказывается в первом подмножестве. Это тоже аксиома. Затем он проводит ось — перпендикулярно первой, — снова рассекающую собратьев по некоему признаку, сущность которого не имеет значения. Важно лишь, что сам автомат вновь попадает в область оптимума. (Тут среди членов ученого совета возникли разногласия: становится ли оптимальной зоной та, в которую попадает автомат, или последний всегда, с абсолютной вероятностью оказывается в благоприятной зоне? В ходе дискуссии имели место факты членовредительства.) Затем он половинит окружающее пространство еще дважды, делит его на четыре квадранта, сам безошибочно оставаясь в валидной части. В результате получается квадрат с одноклеточным автоматом в центре, вновь подвергающийся вышеописанной процедуре — и так до тех пор, пока не останется ячейка, включающая в себя один-единственный объект, имеющий (с его, объекта, точки зрения) право на любые действия по отношению к очутившимся вовне. В терминах ОА-теории — Идеальный Итог.

— Эй, Лингом, — позвал нечеловек. — Найди и доставь мне один ИИ-экземпляр. Требуемые параметры: самец, общее развитие и интеллектуальный уровень не ниже среднего, коэффициент непогрешимости — сто. Выполняй!

— Уже! — мгновенно откликнулся Лингом. — Ждет в сурдокамере. Пока вы находились в трансе, я позволил себе отправить на поверхность зонд с идентичным заданием.

Предусмотрительность квазиразума порой бесила. Но не сегодня.

— Введи.

Одноклеточный автомат оказался худощавым темноволосым мужчиной среднего роста. Увидев нечеловека, он споткнулся о комингс, но затем взял себя в руки и в дальнейшем не выказывал удивления или излишнего любопытства. Видимо, предупредительный Лингом ввел его в курс дела.

Нечеловек полиморфировал в Угрожающую Позу-четыре, по опыту зная, что она наиболее подходит для бесед с невооруженными дикарями.

— Слушай сюда, — проревел он. — Я буду говорить. Он, — кивок на черный лик Лингома, — будет переводить. Ты будешь внимать. И отвечать, когда тебя спросят. Ясно?

Мужчина кивнул.

— Ясно?!

— Да, — сказал автомат.

— Отлично! Итак, ты, единственный, избран из миллиардов соотечественников с тем, чтобы очистить свою планету от скверны. Потому что ты — лучший. Сознаешь ли ты значимость своей миссии и мудрость Провидения?

— Сознаю.

— Великолепно! Ты не должен знать сомнений, жалости и усталости, пока миссия не будет выполнена полностью. Готов ли ты к этому?

— Готов.

— Прекрасно! Сейчас тебя экипируют так, как ты того достоин — по высшему рангу Галактической Суперпехоты, — и обучат пользоваться амуницией и оружием. Ты будешь непобедим и неуязвим. Оправдаешь ли ты столь высокое доверие?

Здесь нечеловек солгал. Не было никакой суперпехоты, а если б даже и была, то вряд ли бы ее новобранца оснащали стоптанными сапогами-антигравами, штопаным превентивным костюмом и списанным лучевым карабином.

— Оправдаю.

— Восхитительно! Однако помни: оружие следует применять только в крайнем случае! Тебя посылают не убивать, но очищать, и потому главным твоим инструментом должно стать вот это, — нечеловек протянул одноклеточному предмет, напоминающий пистолет с широким раструбом вместо дула.

То был витальный плунжер, самая главная деталь в предприятиях торговцев энтелехией.

Феномен энтелехии так и не раскрыт до конца. Все согласны, что это некая суть, отличающая всякий живой организм от неживого предмета, но… Одни полагают ее некой нематериальной силой, управляющей жизненными явлениями, в просторечии — душою. Более практичные говорят о сложной электрохимической структуре или о процессах биогенеза. Самым же практичным (вроде нечеловека и его коллег по цеху) на научные и теологические споры наплевать: им достаточно умения эту загадочную субстанцию извлекать, консервировать и продавать. А платят за нее во всех мирах хорошо, поскольку ее экстракт повышает тонус, потенцию, рост волос и длительность жизни.

Поэтому важно, чтобы одноклеточный автомат пользовался в своей миссии витальным плунжером, всасывающим в себя жизненную силу, а не ружьем, банально уничтожающим ее носителей. Какой прок торговцу с простого покойника?

Тем временем автомат рассматривал плунжер с кислой миной.

— Хочешь о чем-то меня спросить? — сказал нечеловек.

— А он… убивает?

— Еще как! Ступай готовиться к миссии…

Оставшись один, нечеловек приказал Лингому показать обреченную планету. Антрацитовый квадрат на стене сделался прозрачным, и, глядя на горящий во мраке бело-голубой шар, нечеловек продолжил размышлять о том, как ему повезло. Одноклеточный справится — они никогда не подводят. А потом он, нечеловек, предъявит его первому же патрулю как типичный образец местной фауны, и любой суд оправдает контрабандиста, потому что по всем кодексам Галактики раса таких монстров не имеет прав на существование.

Других-то землян уже не будет. Автомат девитализи-рует всех до единого. Вот будет жатва! До последнего, мельчайшего зернышка!

Не геноцид. Прореживание!

Обстоятельство места действия

22 сентября, Земля, Мухованск

Между тем Земля, как водится, не подозревала о занесенном над нею дамокловом плунжере.

Стояло бабье лето, та светлая грустная пора, что особенно чудна в маленьких сонных городках вроде Мухованска: с неярким уже солнцем в прозрачном небе, горьким запахом палой листвы, невесомым дрейфом паутинок и багряно-желтыми лесами сразу за окраиной, сбегающими с холмов к приунывшей в ожидании стужи речке.

Была суббота, и кремового цвета двухэтажный особняк за витой чугунной решеткой, где размещалось (в числе прочих полезных для жизни страны органов) районное отделение патентного ведомства, пустовал.

Некогда это был купеческий дом. Лет сто назад в нем устраивало балы мухованское дворянство, и даже останавливался, будучи проездом на восток, Дмитрий Иванович Менделеев. О сем факте с гордостью вещала сияющая латунная табличка над дубовой, в завитушках, дверью.

История таблички была забавная. Вначале надпись на ней сообщала, что «Здесь в 1899 году жил Д. И. Менделеев, великий русский ученый и общественный деятель».

Затем словосочетание «общественный деятель» убрали, поскольку очень уж оно стало ассоциироваться с тем сортом людей, что раз в четыре года публично рвут на себе рубаху, демонстрируя израненное народными бедами сердце, а всё остальное время тихо сосут в своих просторных берлогах мохнатую лапу.

Потом наступила эра терпимости, и слова посыпались с таблички подобно осенним листьям: «великий» — чтобы не обижать карликов, «русский» — чтобы не раздражать латышей, «ученый» — чтобы не злить неучей.

Голая фамилия уже мало кому что говорила, и надпись на латуни вновь изменили: «Здесь в 1899 гаду жил Миндилеев, аткрыватиль правильнай вотки!»

Ныне, в соответствии с новыми правилами орфографии, можно писать так, как слышится. Чтобы не напрягать неграмотных.

Зубы Дракона

23 сентября, орбита Земли,

межзвездный шлюп

Даже в допотопной амуниции одноклеточный автомат впечатлял, а пылающий взор накачанного стероидами супермена добавлял экспрессии.

— Готов?

Ответом было грозное рычание.

— Снижаемся, — сказал нечеловек. — Помни, Вселенная верит в тебя. Плунжер вернешь в целости и сохранности. Господство в воздухе я обеспечу.

Шар Земли на стене провернулся и начал приближаться.

— Мне нужно звучное имя, — неожиданно сказал автомат. — Достойное такой, как я, уникальной личности.

Нечеловек растерялся.

— Как же ты хотел бы себя называть? — пришел ему на помощь Лингом.

Одноклеточный автомат выпятил грудь:

— Зуб Дракона!

— Гениально! — сказал нечеловек. — Всё?

— Всё.

— Отлично!

Нечеловек протянул щупальце и включил дупликатор.

Щелк! Теперь в рубке стояло два одноклеточных автомата, идентичных до последнего атома. Скоро их будет 2^28 — около двухсот семидесяти миллионов: по одному на каждые две дюжины землян. С бреющего полета нечеловек десантирует их на все континенты, а завтра — послезавтра заберет единственного уцелевшего. В том, что уцелеет лишь один, сомневаться не приходилось: девитализировав обычных людей, одноклеточные примутся друг за друга. Лучших не может быть много.

Витальный плунжер вернется на место. Остальные — самоликвидируются.

Хроноклазм

24 сентября, Земля, Мухованск

В углу кабинета, подальше от окна, полного серой мглы — столь густой и недвижной, что казалось, будто стёкла снаружи залиты бетоном, — скорчился эксперт. Он был изможден, грязен и испуган, на лысине багровела шишка; узнать в нем недавнего самодовольного субъекта было бы затруднительно. Его трясло, а когда отпускало, то он начинал рыдать, судорожно зажимая рвущиеся из горла всхлипы исцарапанными руками.

Его пропустили, но, возможно, они еще здесь, в здании…

Час назад он стоял у окна, любуясь спешащими по делам барышнями, когда площадь внизу и улицы перед нею наполнились вдруг людьми в одинаковых, необычного покроя комбинезонах. Эксперт решил, что это массовка очередного комедийного боевика, — уж больно странно вели себя новички, направляя на прохожих бутафорские пистолеты. Прохожий, «атакованный» таким образом, тоже вел себя странно: вокруг него появлялся вдруг радужный — точно огромный мыльный пузырь — ореол. Он быстро втягивался широким раструбом «пистолета», а человек замирал, вмиг становясь похожим на тускло и неумело размалеванную скульптуру, которая от малейшего толчка взрывалась тончайшей серой пылью.

«Как «дедушкин табак», — вспомнил эксперт слова изобретателя и усмехнулся. — Только цвет иной… Но каковы спецэффекты!»

Над площадью повисла легкая дымка… сгущалась… внизу смеялись и вскрикивали… а потом началась паника.

Люди кричали и метались, истаивали в клубах пыли, и методичность странных незнакомцев — какая-то машинная, нечеловеческая — стала его пугать, а когда под карнизом вдруг сверкнул и взорвался луч, на миг вернув пыльному воздуху острую грозовую свежесть, — эксперт понял, что это не кино.

Дальнейшее он помнил смутно. Кажется, выбегал в коридор. Кажется, вбежал обратно, когда раздались вопли на лестнице. Кажется, заперся. Кажется, кто-то барабанил в дверь… да-да; потом стук прервался, а сквозь щель под дверью и через замочную скважину потекли струйки жуткой сероватой пыли, заполняя, казалось, кабинет целиком…

Его пропустили.

Эксперта вновь затрясло.

Внезапно в коридоре раздался шорох.

Стук.

Эксперт похолодел.

Замок двери отчетливо щелкнул.

Ватную тишину пронзил невыносимо долгий скрип медленно отворяющейся дверной створки, потом на него наложился новый страшный звук — смутно знакомый, протяжный и полный отчаяния…

В кабинет просунулась голова с лиловым ухом.

— Чего скулишь? — спросил изобретатель. — Что вообще происходит? На улице Помпеи какие-то… Цементный завод ожил, что ли?.. Что с тобой?! О, небо…

Изобретатель мигом оказался рядом с экспертом, сложился, присел на корточки. Картонную коробку — на сей раз без пакета — он поставил прямо на пол.

Ревя в три ручья, как испуганный насмерть ребенок, эксперт рассказал всё, что запомнил.

— Скверно, — сказал изобретатель. — Похоже на нашествие.

— От…ку…да?..

— Не знаю, — пожал плечами изобретатель. — Мироздание велико и полно напастей. Мы-то думаем: раз есть у нас теплый ватерклозет, значит, мы настолько прочно устроились в мире, что нам ничто не грозит. Хватит, мол, развиваться. В Помпеях, небось, точно так же рассуждали.

— Откуда… у тебя… ключ? — выговорил эксперт сквозь едва сдерживаемые рыдания.

— A-а, это? — махнул рукой изобретатель. — «Универсальный открыватель механических замков», помнишь, я тебе приносил заявку? Ты еще сказал, что решения, противоречащие общественным интересам и принципам гуманности, не признаются изобретениями. Зря. Я им все замки отпираю — и дома, и в своей «копейке», удобно… Кстати, меня какие-то клоуны пробовали сейчас догнать: сперва бегом, потом на тачке. Только у них движок заклинило… у меня-то — водяной. А сапоги их, между прочим, интересной конструкции…

— Что будем делать?! Что делать?! Что?

— Без истерик! — сказал изобретатель строго. — Я думаю.

Он почесал отмороженное в тундре ухо.

— Придумал! — сказал он. — Я же к тебе зачем шел? Сказать, что редуктор-то работает! Все выходные мозговал, — продолжал изобретатель. — И, похоже, понял картину. Красивая такая картинка, непротиворечивая… На самом деле хроноклазма не бывает. Не знаю, как никто раньше не допер? Очевидно же всё. Инерция мышления виновата, что ли?

— Н-ну?

— Хроноклазм — это событие из будущего, без корней в прошлом, так? Принято считать, что он меняет ход времени после себя. Отсюда разные парадоксы. Но они исчезают, если предположить, что событие меняет время в обе стороны! То есть время до него тоже меняется — таким образом, что у события появляется полноценное прошлое! Естественная причина! Если взять твоего странного внука, то произойдет следующее: убив деда, внук исчезает из будущего напрочь, а в точке убийства появляется иной человек — с другими предками в новом прошлом — обычный сумасшедший, вообразивший себя путешественником во времени. Как знать, может, их полным-полно? Откуда нынче столько маньяков и немотивированных убийств, а?

— Н-не знаю, — пробормотал эксперт.

— Представь время как синусоиду, — размахивал длинными руками изобретатель. — Бац, хроноклазм: правая ее часть внезапно сдвинулась по фазе. Налицо точка разрыва, так? Как природа ее убирает? Сдвигает левую часть графика так, чтобы она опять идеально совпала с правой! Ясно? Давай сюда свои поливитамины!

— З-зачем?

— Зашлем их как можно дальше в прошлое. Время изменится так, что их существование в этом доме сто лет назад станет естественным. Допустим, Дмитрий Иванович обронил. То есть, он уже тогда занимается поливитаминами. Значит, и медицина, и технологии, и общее развитие науки в новом прошлом — на более высоком уровне. Может, из-за того, что крепостничество раньше отменили… например, после победы над Наполеоном царь зауважал народ, и народ себя зауважал, и — отменили! Чего улыбаешься? Презирать свою страну — дело нехитрое, а ты поверить в нее попробуй, хоть бы в порядке предположения… Возможно, в новом настоящем мы уже далеко в космосе и сможем противостоять нынешним агрессорам. Давай витамины!

В коридоре загромыхали шаги.

— Быстрей!

Эксперт трясущимися руками вынул пузырек, отколупнул крышечку.

— П-пусто…

— Что-о-о?!

— Кончились… в обед собирался купить…

— Ч-черт!

— Погоди…

Эксперт на четвереньках проворно пополз вдоль плинтуса, потом столь же проворно вернулся. В руке он держал потерянную в пятницу таблетку.

— Грязная только…

— Не имеет значения, — сказал изобретатель, отбрасывая крышку с коробки и укладывая драже на чашечку. — Только учти, что нас с тобой в новом времени может и не быть.

— Нас и в этом сейчас не будет, — пролепетал эксперт, глядя поверх плеча изобретателя.

На пороге стояли семь абсолютно одинаковых фигур. (В здание они вошли ввосьмером, но восьмой наступил на ногу седьмому, и тот застрелил невежу в упор) Гримаса на их лицах тоже была одна на всех — брезгливо-надменная, как у автомобилиста, прущего через пешеходный переход на красный. Одинаковым движением, почти синхронно, они подняли свои страшные пистолеты.

— Жми! — только и успел крикнуть эксперт.

То было самое главное слово в его жизни.

С тем и не будет забыт, мог бы сказать поэт.

Дембель

21 сентября, Плутон,

дот номер семь

«…А возвращение мое, любезная Катерина Матвеевна, откладывается на неопределенный срок, поскольку замечен в нашем районе (местоположение коего раскрывать я прав не имею по причине секретности) объект, могущий оказаться возможным супостатом. Что ж, наше дело, сами понимаете, ратное, зато тем желанней и слаще будет наша с Вами встреча», — написал Федор на сенсорном экране бортового коммуникатора и вздохнул.

Только и оставалось что ждать и надеяться. А это непросто, ох, непросто, когда тебе двадцать, и год из них ты торчишь на окраине системы, в метановой пустыне, и служба, почитай, закончилась, но объявили боевую готовность, а дома, в Мухованске, ждет Катька — румяная да смешливая, с горячими мягкими руками, и…

«Стоп!» — скомандовал себе Федор.

Дальше нельзя. Чего себя зря расстраивать? Тем слаще будет встреча, всё правильно он написал. Это мерикосам на Хароне удобно, у них с этим нет проблем: говорят, на каждого комплект гуттаперчевых баб. Тьфу! На урановых батарейках, между прочим. Странные ребята. Им, похоже, всё равно, что резиновая женщина, что любимая. Но хлопцы дружелюбные. Предлагали меняться — на водку, но комбат отказался. Во-вторых, нам не надо, как сказал классик, счастья, похожего на горе, а, во-первых, водка нам и самим нужна… Все-таки молодчина тот парень с нептунской базы стратегических бомберов, что лет двадцать назад изобрел способ перегонки антифриза в водку экстра-класса. Земляк, между прочим…

Экран внешней связи осветился внезапно. Федор мгновенно защелкнул ворот скафандра (неудобно дежурить в костюмах высшей защиты, но делать нечего — положено) и выпрямился, выкатил глаза, готовясь к рапорту. Однако вместо офицера на экране возник какой-то бородавчатый осьминог.

«С неизвестного объекта, — подумал Федор. — Надо оповестить…»

Он пощелкал тумблерами, но связи не было — ни на одном канале. Пришелец, похоже, блокировал дот целиком. Вот это техника!

И Харон с американской батареей сейчас закрыт планетой. Влип.

— Я разведчик ударной эскадры, — загудел вдруг динамик. — Предлагаю законсервировать огневую точку и ждать дальнейших указаний. Иначе ты будешь уничтожен.

Говорил пришелец, сто пудов.

«Врет, — подумал Федор, пристально всматриваясь в бородавчатого. — По роже видно — какой-то прощелыга межзвездный».

А вдруг нет? Может, за ним действительно эскадра? Что делать?

Как бы то ни было, согласно уставу, потерявший связь дот превращается в полностью автономную боевую единицу, и принятие решений ложится на его бомбардира. То есть на него, Федора. Можно сдаться, да. Выйти на поверхность и махать белым флагом до опупения. Если повезет — пощадят. Да только как потом Катьку целовать — пряча глаза-то? А если этому уроду Катька глянется, а?

Тонкий стилус хрустнул в напрягшихся пальцах, и Федор разжал кулак. Бросил на пол обломки сенсорной палочки. Спокойно. Холодная голова нужна. Вот так, молодец. Первым делом подключить батареи каскадом… нужен один залп, но ха-а-ароший. Второго залпа этот гад сделать не даст. Подключил, всё. Теперь наводим, не суетясь…

Куда нечеловеку податься

21 сентября, орбита Плутона,

межзвездный шлюп

Можно было оставить эту базу в покое, но нечеловек решил посмотреть, как местная фауна отреагирует на контакт. Информация пригодится для жатвы. Тем более что излучатели у них смешные, стреляют, как определил Лингом, маломощными очередями. Его защита их легко выдержит.

Нечеловек принял Угрожающую Позу-триста.

Похоже, испугался стрелок, отметил он, снисходительно наблюдая сквозь Лингома, как мечется в своем каземате жалкий представитель местной формы жизни.

Внезапно тот замер и обратил лицо к нечеловеку. Губы его шевельнулись.

— Что он говорит? — спросил нечеловек. — Сдается? Или молится?

Громадный рубиновый шар плазмы — гораздо более тугой и объемный, чем можно было ожидать, — вдруг вспух над планетой и ринулся навстречу шлюпу.

— Пошел… ты… — начал переводить Лингом. Конец короткой фразы он перевести не успел…

Рисунки Виктора ДУНЬКО

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 5 2004

Виктор Исьемини

ПО ОБРАЗУ И ПОДОБИЮ

… В этом театре я танцевал и умирал, танцуя

Этой равнине быть полагал лучшею из равнин

Собственно больше ты, краевед, знать обо мне не должен

Все остальное — рябь на воде, темная речь руин

Чаял постичь я этот язык, но до конца ни слова

Так и не понял, будет с меня, дальше пойдешь один…

Михаил ЩЕРБАКОВ

Иовер жил на равнине. Впрочем, слово «жил» не совсем соответствует тому состоянию, в котором пребывал Иовер… Иовер был равниной? Чувствовал себя равниной? Как бы там ни было, Иовер сбрасывал листву с деревьев зимой, расцветал весной, переводил стада травоядных с одного пастбища на другое… И направлял стаи хищников за ними… И танцевал на рассвете, встречая Свет и Тепло.

Когда-то давно… А может, недавно? Для бытия Иовера понятие «давности» было не вполне адекватным. В общем, когда-то прежде Иовер озаботился тем, чтобы заменить примитивные формы жизни на равнине более совершенными, более соответствующие тем условиям, которые диктовались Светом и Теплом, либо их отсутствием. Однако и кое-кто из прежних существ выжил, хотя и проигрывал эволюционировавшим собратьям. Для этих, прежних, Иовер заботливо выделил сырые затененные участки равнины, где они могли бы продолжать свой жизненный цикл без излишнего опасения встретиться с лучше приспособленными конкурентами…

Итак, жизнь равнины Иовера была сбалансирована, упорядочена раз и навсегда и, таким образом, наделена особым родом совершенства, которое в высшей форме стабильности таит подспудную жажду перемен и ожидание вызова.

Перемены пришли на рассвете. Иовер, как обычно, танцевал, приветствуя появление Света и Тепла — те только-только явились тоненьким серпом ослепительного излучения над одной из округлых вершин горной цепи, замыкающей горизонт…

И тут произошло НЕЧТО. Если бы Иовер обладал «слухом» и «зрением», он бы мог отметить, что НЕЧТО сопровождалось грохотом и вспышками, более яркими, чем дневные Свет и Тепло. Если бы Иовер обладал «памятью», он бы мог отметить, что ничего подобного прежде на его равнине не случалось… Словом, так или иначе, Иовер ощутил дуновение, сотрясение почвы и изменение теплового баланса. В клубах пара, наполовину перегородив речушку, на равнине стоял странно блестящий цилиндр. Никогда прежде Иовер не создавал ничего подобного, ибо ни в чем подобном равнина не нуждалась. Вообще, целесообразность такого предмета для Иовера не была очевидной, а его единственным императивом были необходимость и целесообразность.

Цилиндр был гораздо больше любого из созданий Иовера — любого зверя, рыбы или дерева. Но если бы Иоверу понадобилось описать его размер, он не стал бы использовать понятие «огромный», ибо цилиндр был все же гораздо меньше равнины. Ну, это в том случае, если бы для Иовера существовало понятие «размера».

Когда пар улетучился и растаял, а речка успокоилась в новом русле, в блестящем боку цилиндра — том, что не был погружен в воду, — открылись отверстия, из них к изуродованной лужайке осторожно протянулись тонкие металлические суставчатые конструкции. И все замерло. Затем часть блестящих стержней вонзилась в почву, уничтожив несколько травинок (Иовер ощутил их гибель), часть развернула широкие лопасти на концах, сориентировав их в разные стороны. И все замерло снова.

Затем — уже при новом Свете — в покрытом росой боку цилиндра открылись новые, куда более широкие, отверстия, из них опустились другие конструкции — плоские полосы, странным образом изломанные.

Когда их снабженные острыми шипами окончания вцепились в почву равнины, из отверстий показались существа. Да, это определенно были существа — в отличие от цилиндра, его обитатели оказались живыми. Они были лишь немногим крупнее самых больших из тварей долины, а вместо шкуры их покрывала странная белая чешуя. Или даже не чешуя… Иовер вскоре осознал, что странный покров пришельцев имеет иное происхождение, нежели они сами, и предназначен для защиты от механического воздействия. Остроумно! Иовер даже ощутил что-то вроде зависти к создателю тварей, что жил в цилиндре. Его существа были крупнее и сложнее тех, что населяли равнину, а эта идея чужеродного покрова… Однако никого, кто мог бы являться создателем и владыкой цилиндра, Иовер не обнаружил. А вернее, если оперировать терминами, более близкими Иоверу, — того, кто был цилиндром так, как Иовер был равниной… Тогда Иовер обратил более пристальное внимание на существ в белой чешуе. Не то чтобы он «присмотрелся», «пригляделся» или «принюхался» — скорее, «примыслился». Странно, но эти пришельцы, пожалуй, были слишком необычными. В чем-то Иовер даже признал их равными себе. Они умели мыслить абстрактно и изменять равнину вокруг себя. Во всяком случае, при следующем Свете Иовер обнаружил, что площадка вокруг металлического цилиндра преобразилась так, что это никак невозможно было объяснить естественными причинами. Да и какие причины, не обусловленные вмешательством Иовера, могли считаться на равнине «естественными»?

Вокруг цилиндра выросли новые объекты, поменьше, сферической формы — но материал, из которого они были сделаны, блестел точь-в-точь как стенки большой конструкции. Лужайка вокруг них была огорожена сетками, вдвое превосходящими по высоте рост пришельцев. За сеткой расположилось много странных объектов разного размера, но меньших, чем сферы. Постепенно Иовер уяснил назначение маленьких сооружений, сетки и всего другого. Многое он нашел странным и нецелесообразным, однако с выводами все же не спешил — слишком велики были различия между его равниной и цилиндром пришельцев. Сферы были «жилищами», а другие предметы — «инструментами» и вместилищами «запасов». И то и другое было новым для Иовера и показалось ему остроумным и занятным.

Вскоре Иовер обнаружил, что пришельцы общаются между собой посредством звуковых волн, — это было важное открытие, ибо уловить связь между звуком и «мыслями» пришельцев было непросто, они редко соответствовали друг другу. Распознавать ментальные колебания, вызванные «мыслями» пришельцев, Иовер научился довольно быстро, интерпретировать звуки их речи — немного позже. Но когда он пытался связать «мысли» и «слова», то их соответствие причудливым образом колебалось от полной тождественности до полной противоположности… Когда Свет был в зените, пришельцы собрались перед своим цилиндром — на самом некрасивом, с точки зрения Иовера, участке — там, где почва была вытоптана в пыль и отравлена лужами грязи органического происхождения. Один из самых крупных чужаков взобрался на небольшой прямоугольный объект («контейнер» с «запасами») и обратился к своим собратьям:

— Во имя Господа, братья и сестры! Свершилось предначертанное, и мы отыскали этот поистине райский уголок, затерянный в глубинах безжизненного космоса!..

Все это было не очень понятно Иоверу, но он продолжал старательно «вмысливаться», надеясь, что понимание придет позже. Судя по тому, как внимательно «примысливались» «братья и сестры», было очевидно, что происходило нечто важное.

— …Из неверия, из мрака предвечного бежали мы с именем Господа на устах, и вслед нам неслись проклятия! — продолжал пришелец. — Однако же благословен, но не проклят был наш исход, мы явились в землю обетованную, дабы начать здесь новую жизнь и выстроить новый Эдем, новое царство Божие в этом уголке… Мы будем трудиться неустанно и столь же неустанно молиться Создателю… Мы выстроим наш Эдем… Сия земля словно изначально к тому предназначена, ибо климат здесь мягок, а опасных хищников нет…

«Бог», «Создатель», «Господь» — все эти определения Иовер расценил как имена того, кто устраивал жизнь в цилиндре и повелевал там, однако следов его по-прежнему не обнаруживалось, более того — действия пришельцев явно никто не направлял, руководствуясь целесообразностью и сбалансированностью. Многое в их поступках отличалось, по мнению Иовера, отсутствием логики. Но он терпеливо продолжал наблюдать, надеясь в дальнейшем лучше понять их мотивы и стимулы. Это было интересно.

Иовер уже успел убедиться, что пришельцы, как, к примеру, олени в лесном стаде, делятся на старших и младших, что они, похоже, двуполые и живородящие. Роль вожака стада выполнял тот самый крупный самец с белой окладистой бородой, что выступал перед «братьями и сестрами»…

А пришельцы были хоть и скверно организованы, зато целеустремленны и исполнены энтузиазма. Кусок равнины вокруг их цилиндра стремительно преображался — прямоугольные участки почвы «братья и сестры» очищали от местной флоры и засевали привезенными с собой растениями. Сетчатые ограды, которыми они ограничивали занятую территорию, продвигались все дальше и дальше. Иовер не тревожился ни о чем и продолжал с интересом наблюдать за действиями чужих — их усилия по преобразованию равнины совершенно не походили на его собственные, но были стремительны и оригинальны. Это казалось занятным и даже поучительным…

Особенный интересу Иовера вызывали регулярные собрания пришельцев. Обычно один из них «говорил», а прочие «слушали». При этом большинство «думало» о чем-то ином, нежели слова, произносимые вслух. А вслух говорили почти всегда о некоем Создателе. Иовер не вполне понимал, «где» и «когда» находится этот Создатель, но с большим уважением относился к нему, сумевшему довести свои творения до немыслимого совершенства, сумевшему создать «братьев и сестер», способных мыслить абстрактно и «говорить» не то, что «думаешь». Должно быть это, последнее, умение — свидетельство очень тонкой ментальной организации и высочайшей степени развития… Иовер начал часто задумываться о таинственном Создателе, невольно ставя себя на его место, стараясь вообразить, каково это — быть Создателем и «Господом» столь высокоразвитых существ…

Странно, что присутствие самого Создателя никак не ощущалось. Странно, что он, похоже, продолжал скрываться в цилиндре, тогда как его твари обживали участок равнины.

Однажды две очень маленькие особи (наверняка детеныши пришельцев) выбрались тайком за сетчатую ограду и устроили странную бесцельную возню среди невысоких деревьев на краю леса. Внутрь ограды Иовер никогда не заходил, признавая тем самым право пришельцев на кусок равнины, преобразованием которого они занялись. Конечно, ему было немного жаль отторгнуть эту часть себя, но любопытство и желание понаблюдать за самостоятельной деятельностью «братьев и сестер» было сильнее. Так что Иовер никогда не приближался к чужакам настолько близко, как сейчас к этим двум детенышам. А те с «визгом» и «хохотом» носились по лужайке, осуществляя попутно множество других нелогичных действий. Это называлось «игра» и широко практиковалось, как Иовер уже успел заметить, в процессе подготовки юных особей к будущей практической деятельности. Притаившись в тени, Иовер наблюдал.

Израсходовав избыток энергии в «игре», детеныши повалились на траву, запрокинули головы и шумно запыхтели, глядя вверх. Если у тебя есть «глаза», то очень интересно «смотреть», как лучи Света причудливо высверкивают между листвой, которую слегка шевелит ветер. Смысла этого занятия Иовер не понимал, но само занятие ему было ясно. Старший (более крупный) детеныш «заговорил», обращаясь к младшему, — очевидно, этот «разговор» был частью игры:

— А ты знаешь, что здесь в лесу живет такой черный, страшный? Здоровенный такой!..

— Не-е… — с непонятной интонацией ответил маленький детеныш. — Преподобный отец Никанор сказал, что здесь Эдем, а в Эдеме страшные не водятся.

— Слушай ты больше Никанора! Я же тебе точно говорю — такой страшный, громадный! А лапы у него — во-о какие! Он как схватит, как!..

У Иовера возникло странное ощущение — он почувствовал, что каким-то образом «слова» и «мысли» старшего детеныша — а в этот раз они полностью соответствовали друг другу — касаются его самого, Иовера. Когда пришельцы «говорили» то, что в самом деле «думали», — это оказывало на Иовера странное действие.

— Перестань! Я тебе не верю! — взвизгнул младший. — Никанор сказал, что это Эдем!

Странное ощущение поблекло, ослабло, но не ушло совсем.

— Ха! — буркнул старший. — Эдем там, за забором, а мы снаружи, понял? И здесь он как раз появляется, черный-то. А когти у него здоровенные, острые! Азубищи…

Иовер вдруг осознал, что преображается совершенно невероятным образом. Что у него появилась истекающая ядовитой слюной пасть с теми самыми «зубищами», «пышущие злобой страшные глаза», «рога» и другие анатомические излишества, совершенно не имеющие, вроде, практического смысла.

— А если поймает, то раздерет на куски! — провозгласил старший, наконец наделяя телесные приобретения Иовера предназначением. — И голос у него знаешь какой? Хриплый, страшный…

Иовер впервые испытал ужас — так вот почему не появляется их Создатель! Так вот что они с ним сделали! Иовер распахнул пасть и в непривычных судорогах и спазмах глотки исторг — впервые — «хриплый страшный рев»!

— Слышишь? — спросил старший. Теперь и в его голосе звучал страх…

В поселке испуганным детишкам, разумеется, никто не поверил, но глава общины Никанор, тем не менее, отправил нескольких мужчин проверить, насколько исправны сетчатые заграждения, Иовер, притаившись в кустарнике, услышал их разговор:

— Видишь — зря старик беспокоится, — говорил один из патрульных бодрым тоном, — все в порядке. Сетки целы. Ну посуди сам, мало ли чего детишки наплетут…

— Э, не скажи, — возразил другой уныло, — я ведь сам слышал этот рев… Ну, который ребят напугал.

— Да брось! — заявил нарочито-бодрым голосом первый, и Иовер уловил расхождение между формальным смыслом его слов и невысказанными мыслями. — Если бы здесь и вправду водилась эта черная тварь, то решетки давным-давно были бы сломаны…

На следующий день («при следующем Свете», в прежнем понимании Иовера) ограды оказались разрушены во многих местах.

Иовер сам не понимал толком, что с ним происходит, в его сознании никогда прежде не возникало чего-то, обозначающего «власть», «зависимость», но теперь он ощущал непреодолимую потребность соответствовать тому, чего от него ждали пришельцы. Он всегда был тем, в чем нуждалась равнина… В день, когда были разрушены ограды, кто-то робко задал вопрос: «Почему же в таком случае это чудовище не показывается нам на глаза?» — и Иовер, сам того не желая, выступил из тени на опушку. Издав хриплый рык, он с трудом заставил себя скрыться. Сознание многих чужаков звало его броситься на них и растерзать, изуродовать, уничтожить — но, вместе с тем, большинство их все же отказывалось верить собственным глазам. Удивительно, Иовер был, пожалуй, даже потрясен: странные существа больше верили своим подсознательным страхам, чем собственному зрению и слуху. И, как ни странно, это неверие спасло общину. В этот день черное чудовище больше не появлялось.

Встревоженные и напуганные «братья и сестры» собрались на совет перед кораблем. Несмотря на увещевания главы общины, шум не стихал — каждый старался высказаться, перекрикивая других. Скептики орали, что это чьи-то дурацкие шутки и пора прекратить безобразие, более трусливые и, наоборот, более отважные, требовали вооружиться и, выследив чудище, покончить с ним. Дети плакали. Тощий неопрятный мужчина, тряся нестрижеными свалявшимися патлами, взвыл:

— Это местный злой дух! Нужно принести ему в жертву девственницу! — При этом он выразительно посмотрел в сторону своей соседки и мстительно подумал: «Все равно проку от тебя никакого».

Полная аккуратная девушка в очках завизжала:

— Сумасшедший! Козел! Развратник! Все равно не пущу, и не смей скрестись по ночам у меня под дверью, ублюдок! Лучше к местному черту в лапы, чем с тобой, вонючка! — И при этом грустно подумала: «Привел бы себя в порядок и посватался, как положено, дурачок».

Иовер, скорчившись, рухнул на колени и обхватил «безобразную голову» «когтистыми лапами» — мысли путались, его разрывала необходимость соответствовать потрясающе разным образам и моделям поведения. Он поднялся, покачиваясь на непослушных ногах, ступни которых то и дело норовили превратиться в раздвоенные копыта, и, шатаясь, двинулся в сторону поселка…

— А ну, молчать! — взревел глава общины Никанор. — Слушать меня! Смотреть туда!

Дрожащий палец пастыря указал в сторону опушки. Оттуда неверными шагами приближался воплощенный ужас.

— Вот он! Вот он явился по наши души! Сатана, дух нечистый! Этот край, подобный Эдему, был мороком, дьявольским наваждением. За грехи! За грехи нам посланным! Во искушение! Дабы смутить сердца наши! И растлить дух наш! Так прочь же отсюда! Удалимся же, ни минуты не медля, и отрясем прах сей мерзкий с ног наших!

То ли призыв Никанора обладал такой силой, то ли зрелище медленно приближающегося Иовера подействовало на пришельцев — но они разом, толкая и отпихивая друг друга, бросились к сходням…

Глядя, как пламя в небесах теряет алый оттенок и превращается в белую слепящую точку, подобную миниатюрному Свету, Иовер искал решение… Можно, конечно, путем направленных трансформаций вывести абстрактно мыслящих «братьев и сестер» из представителей местной фауны. У Иовера был на примете подходящий зверек, шустрый и смышленый. На деревьях живет… Но на это потребуется несметное количество Светов. И все это время оставаться в чудовищно жутком облике? А может, ему повезет? И на поляну у реки опустится новый цилиндр, и в нем прибудут на равнину другие «братья и сестры», которые смогут увидеть его, Иовера, таким, каков он есть на самом деле? Большим, светлым, излучающим теплое золотистое сияние, подобное Свету, и с огромными белыми крыльями. С огромными белыми крыльями…

Елизавета Афанасьева

КОШКИ-МЫШКИ

Когда от меня ушел Крис, я хоть и огорчилась, но даже не подумала плакать. В конечном итоге, вместе мы пробыли всего три месяца. Крис оставил душераздирающее письмо, которое, я по прочтении, смяла и выбросила в ведро.

Но потом умер Пэт. Мой кот. Кажется, я ревела каждый вечер в течение месяца.

Пэт появился в нашей семье, едва мне исполнилось десять лет. Ему самому стукнуло пятнадцать, когда он ушел по тайной кошачьей дорожке, не попрощавшись и не оставив ни записки, ни сувенира на память.

В любом состоянии — с разорванным ухом после весеннего загула или на дрожащих от старости лапах — он являлся к ужину и упрямо гремел тарелкой. Не обнаружив его однажды вечером, я поняла, что он ушел навсегда.

Я нашла его наутро в парке, под старым тополем. Похоронила там же, посадив на могилке кустики кошачьей мяты и валериану.

Пэт, слишком умный для того, чтобы казаться просто котом, из всей семьи выбрал меня и навсегда вручил мне свое маленькое, быстрое сердце, заодно выбрав в моем местечко потеплее.

С ним-то мы всегда чувствовали друг друга как сиамские близнецы. Например, когда среди ночи одному из нас приходила охота стащить из морозилки брикет ванильного мороженого, страстными поклонниками которого были мы оба, то другой тут же просыпался и спешил на кухню.

Когда мне пришлось уехать из родительского дома, вопроса насчет «прописки» Пэта не возникло, он путешествовал вместе со мной, пока я окончательно не определилась с местом нашего с ним жительства. Пэт обследовал новое жилье до самого дальнего уголка и одобрил.

Пока был жив Пэт, я ничего не боялась, ведь с вечера в доме всегда ощущалось его присутствие: слышался его солидный баритон, позвякивала тарелка по напольной плитке.

Можно, конечно, было настроить холодильник на голос Пэта, и он преспокойно выдавал бы ему порцию кошачьих консервов, но нам обоим нравился этот маленький ежедневный ритуал: по утрам есть хлопья из соседних чашек на столе. При этом Пэту не возбранялось прихватить ветчину с моего бутерброда, а я могла макать в его молоко крекеры.

Он гордо освоил катание на домашнем роботе-уборщике, доказав раз и навсегда, кто в доме хозяин. После обильного ужина, сыто урча на моей груди, он баюкал меня своими песнями, всегда одними и теми же, но почему-то не надоедавшими, а по комнате предпочитал передвигаться на моих плечах, уподобляясь пушистому воротнику.

А теперь вместо Пэта в доме поселилась тишина. От нее не спасали ни телевизор, ни музыкальный центр, ведь все равно их приходилось выключать на ночь… И тогда тишина возвращалась.

Пэт философски относился к появлению в доме мужчин: лишь бы те не выпивали его молоко и не пытались использовать кормушку как пепельницу. Он деликатно обходил их стороной, стараясь не соприкасаться с ними, будто понимал, что они — временно.

Самое печальное, что с его смертью это не изменилось. Никто не задерживался в моей жизни надолго. Может, потому, что я искала и не находила в них той уверенности и надежности, какие видела в Пэте. На столь сильную и искреннюю привязанность, по моему мнению, не был способен ни один из них.

Я привыкла общаться с Пэтом, как с любым из близких. И он пристально смотрел на меня, одобряя или не соглашаясь стем, что я говорю. Иногда, когда его не было рядом, я обращалась к нему мысленно и всегда видела его серьезный взгляд. Потом, когда его не стало, эта связь не прервалась.

Мне предлагали чудных котят, но каждый раз, когда я брала в руки пушистый комочек, мне в спину с укором смотрел Пэт, и я понимала, что буду чувствовать его ревность всегда. Возможно, это прошло бы со временем, но пустой дом и спрятанная в дальнюю коробку синяя тарелка наводили на мысль, что я так долго не продержусь.

Докуривая уже восьмую сигарету за вечер, я рассеянно листала глянцевый журнал. На очередной странице мне в глаза буквально вцепился рекламный слоган Корпорации электронных товаров:

«Домашние животные — это проблема. Но только не электро-ПЭТ!»

Я вздрогнула, прочитав столь знакомое и дорогое мне имя. Кто посмел его использовать в какой-то жалкой рекламе? Подавив в себе неприятное чувство, я решила дочитать ее до конца.

«У Вас аллергия на шерсть?

Вы не любите вставать рано и бежать под дождем выгуливать собаку?

Вы не выносите кошачьих песен по весне?

Но Вы не против завести домашнее животное без всех этих вредных привычек? Тогда Вы должны прийти к нам! Мы подберем Вам любимца на Ваш, несомненно, взыскательный вкус!»

Далее следовала цена — весьма высокая, но все же не заоблачная.

Из рекламы я поняла, что речь идет об электронных аналогах домашних питомцев. Но при чем здесь Пэт?

Через неделю в моем почтовом ящике объявился красочный проспект. Из него я поняла, что ПЭТ — это аббревиатура, и расшифровывается она так, «Первоклассное Электронное Творение», Корпорация предлагала биороботов, запрограммированных на повадки различных домашних животных с безупречными манерами и воспитанием.

«А почему бы и нет, Пэт? — мысленно спросила я. — Ведь они все равно даже близко не смогут заменить тебя, а мне будет не так тоскливо!»

На этот раз Пэт смотрел на меня настороженно. Он был не согласен, но тактично молчал.

«Пэт, пойми, мне так тяжело приходить по вечерам в дом, где меня никто не встречает», — уговаривала я его. Пэт отвернулся, дернув хвостом, и оставил меня наедине с этой непростой задачей.

Сначала я решила навести справки у окружающих. Как выяснилось, одна из моих коллег приобрела хорошенького щенка для своего сынишки с астмой. Она была от пса в восторге: никакого запаха и пожеванной обуви, только море щенячьей восторженности, всегда подаваемая лапа и аккуратное сидение на своем месте до дальнейших указаний. А электронные птички и рыбки, оказывается, давно уже не были новинкой. Видимо, я так поддалась сентиментальной привязанности к старому коту, что пропустила новомодные веяния.

Пэт оставлял на ковре пушистые комочки шерсти, а ПЭТы не линяли никогда.

Корпорация, производящая биороботов, обещала вернуть деньги (повторюсь, немалые), если кибернетический кот или собака по какой-то причине не приживется. Но, кажется, прецедентов пока не было. Электронные зверушки расходились с фантастической скоростью, несмотря на свою чуть менее фантастическую цену.

Я знала, что смогу позволить себе эту роскошь: завести игрушечного кота. Пэт по-прежнему отмалчивался и отводил взгляд.

«Вот и хорошо! — обиделась я. — Вот и решили!»

И я отправилась по адресу, указанному в проспекте: Корпорация продавала ПЭТов только в своем головном офисе.

Оставив электрокар на стоянке, я вошла внутрь огромного здания из голубого стекла. Тут же ко мне навстречу двинулся ослепительно улыбающийся сотрудник в светло-сером фирменном костюме.

— Мы рады вас приветствовать! — воскликнул он так, будто все это время стоял и дожидался именно меня. — Садитесь. — Он усадил меня в мягкое кресло у столика и сам сел в такое же напротив. — Что будете? Чай? Кофе? Апельсиновый сок?

— Нет, спасибо. Я бы хотела… мне нужен… У вас есть в продаже коты? — с трудом сообразила что сказать я.

— Конечно! По вашему выбору. Какую породу предпочитаете?

— Э… Мне бы обычного, беспородного… Или важна порода?

— Что вы! Не имеет абсолютно никакого значения! Цвет глаз, шерсти?

— Мне все равно. Пусть будет серый.

— Все для вас! — он осклабился так, будто я была его самой любимой родственницей.

— Когда я получу заказ?

— Ровно через неделю после оплаты. Сейчас мы подпишем контракт, вы расплатитесь, и через семь дней вам доставят посылку по указанному вами адресу.

— Спасибо…

Я была рада, что все так быстро решилось, потому что, случись хоть какая-то заминка, я бы сбежала из этого ослепительно-улыбчивого стеклянного офиса.

Заказ доставили точно в срок. Коробку принес прямо к моим дверям симпатичный парень в светло-серой, тех же фирменных цветов, спецовке.

— Желаете проверить, все ли в порядке?

— Разумеется!

Сев на пороге, я осторожно прикоснулась к шуршащей бумаге. Пэт с любопытством рассматривал цветастую обертку, перевязанную блестящей лентой с лейблом Корпорации.

«Сейчас, Пэт, сейчас мы ее откроем. Вот только еще немножко посидим, полюбуемся на этот цветник…» — мне было явно не по себе.

— Вам помочь?

— Не надо, я сама…

Потянув за длинный кончик ленту, я развязала красивый бант. Шурша, опала бумажная упаковка, сейчас я увижу нечто похожее на…

«Пэт, помоги!»

Пэт спокойно смотрел на меня, будто подбадривал. Я поймала на себе такой же взгляд представителя Корпорации. Однако на всякий случай зажмурилась, на ощупь открыла коробку и рискнула приподнять одно веко.

Самое страшное, чего я ожидала, — это увидеть муляж кота. Механическое подобие мертвого Пэта. Но в коробке спал, свернувшись клубком, маленький серый котенок. Совершенно обычный, будто от загулявшей домашней кошки. Которого мне подкинули в надежде на мою сердобольность.

«А он ничего, даже милый, правда, Пэт?» — на что я услышала тихое фырканье.

Я достала котенка из коробки и положила к себе на колени. Он тихо пискнул и потянулся. Ничто не отличало его от настоящего котенка. Абсолютно. Я даже подумала, нет ли тут мошенничества со стороны Корпорации, но достаточно было наклониться к нему и втянуть носом запах, чтобы понять: передо мной самая потрясающая в мире подделка под кота.

Я точно знала, как пахнет от чистоплотных, уважающих себя котов, потому что именно таким был Пэт: немножко сушеной рыбкой, домашним уютом и уличной свежестью. От этого пахло пластиком, стерильной лабораторией и электричеством. Иллюзия живого была мгновенно разрушена.

— Как мы назовем его, Пэт? — спросила я вслух, забывшись.

Пэт равнодушно отвел глаза и принялся вылизывать себе бок.

— Вообще-то мое имя Рик, — недоуменно откликнулся парень, показав на бейджик.

— А я не к вам обращаюсь.

Тот посмотрел по сторонам, не обнаружил больше никого, но, видимо, уже привыкший к странностям клиентов, как в ни в чем ни бывало продолжил:

— Я бы назвал его Арчи.

— Да кого интересует ваше мнение? — совсем уже грубо отрезала я, но парня это ничуть не смутило.

— А как вас зовут? Я ведь представился.

Вот нахал!

— Рене. Что-нибудь еще?

— Чашку чая, если можно.

Определенно, нахал! Что этот мачо себе вообразил?

— А хочешь, я тебя угощу чем-нибудь? Мой рабочий день закончен.

Он уже перешел на «ты»!

— Предпочитаю провести вечер в обществе кота! — намереваясь резко встать, я уронила коробку.

— Да тебя же нельзя оставлять сейчас одну. От волнения ты можешь наделать глупостей! — Рик поднял коробку и протянул мне.

— Можно, я позвоню тебе, Рене?

— Я тебе не давала телефона, — сама того не заметив, я тоже перешла на «ты».

— Он указан в накладной. Я позвоню и приглашу тебя на свидание. Придешь?

Открываю дверь и гордо ему бросаю:

— Вот еще!

* * *

Когда я подписывала контракт, из комплекта функций киберкота можно было исключить питание и туалет, но мне показалось, что это совсем уж как-то ненатурально. Поэтому пришлось покупать кормушку, лоток с решеткой и кошачий корм. Оказалось, Арчи не только питался, но и рос! Совсем как настоящий котенок.

Пэт на мои приобретения не повел и ухом.

Арчи бродил по дому, играя то с резинкой для волос, то с бахромой скатерти.

— Почему ты не купишь ему игрушек? — удивился Рик.

— Зачем они ему? Он же сам игрушечный.

— По-моему, ему скучно.

Рик соорудил из бумажки с ниткой подобие удочки и принялся развлекать кота, который, на удивление быстро сориентировавшись, набросился на фантик с яростью оголодавшего тигра.

— Вот, смотри! Ему нравится!

— Глупости, — фыркаю, — просто в программе заложено.

Но угомонить этих двоих было уже совершенно невозможно.

Они носились по дому как торнадо, пока Рик не зацепил ногой торшер и не рухнул на взвывшего Арчи.

В воспитательных целях пришлось выставить их вон. Через полчаса, нагулявшись под дождем, они оба стали царапаться в дверь и жалобно мяукать, причем непонятно, кто из них старался больше. И лишь опасаясь, что электронная начинка Арчи может пострадать от влаги, я их впустила.

Рик чихнул и жалобно посмотрел на меня: дескать, все, простыл, заболею, буду долго и мучительно умирать, нельзя ли получить чашку горячего чая с домашним печеньем? Арчи потерся об его ноги, выгнув спину и задрав хвост.

— И не надо к нему подлизываться! — проворчала я. — Забыл, чей ты кот?

Пэт приоткрыл глаза и настороженно посмотрел на меня.

— Знаешь, мне кажется, ты его не очень-то любишь. — Рик присел на корточки и почесал у Арчи за ухом. Тот в ответ ввинтился носом ему в ладонь и отчаянно затарахтел.

— Он всего лишь робот. Что общего у него с живым котом?

Рик пожал плечами.

— Мне кажется, что он все понимает и чувствует.

— Не сочиняй, Рик. У меня был кот, я знаю, чем он отличался от Арчи!

Пэт навострил ушки.

— И чем же?

— Он был живой!

— Но Арчи точно так же ест, скребется в лотке с наполнителем, играет, мяукает, радуется, когда я прихожу!

— Рик! Неужели я должна объяснять сотруднику Корпорации, что это — всего лишь программа! — с нескрываемым сарказмом ответила я. — Он сохранил твой образ в одном из кластеров запоминающего устройства, чтобы идентифицировать при каждой встрече. Он ест и, извини за выражение, справляет нужду, потому что я указала это в контракте! Я не могу любить игрушку! Даже столь дорогую!

Он задумчиво посмотрел на меня, будто не узнавая.

— Знаешь, когда я увидел тебя впервые, то подумал: вот девушка, которой нужен друг. Ты рассказала мне про Пэта, и я решил, что ты очень чуткая. Но мне кажется, я ошибся. Ты цепляешься за свои воспоминания, сравнивая всех со своим старым котом, и никого близко не подпускаешь. А ведь так никогда не получится полюбить.

Он осторожно отстранил Арчи, встал и пошел к выходу.

— Рик? Ты куда?

Но он не ответил мне, а просто вышел, закрыв за собой дверь. Арчи кинулся было за ним, но не успел. Тогда он сел под дверью и строго посмотрел мне в глаза.

— Хочешь за ним? Иди! — я открыла дверь, и он… выскользнул следом!

— Все идите! Все убирайтесь к чертям собачьим! — заорала я им вслед.

Взгляд Пэта обжег меня и охладил одновременно.

— Пусть они убираются, Пэт! — сказала я уже намного тише. — Нам же никто не нужен больше, верно?

Тут Пэт вдруг повернулся ко мне спиной и стал удаляться!

— Не смей бросать меня, Пэт! — страх накатил, как горячая волна.

Но он уже исчезал… Таял, как Чеширский кот. Только от Пэта не осталось даже улыбки.

— Пэт!!!

* * *

Осень… Мой велосипед шуршит по листьям в парке, где мы когда-то гуляли с Пэтом, а потом приходили с Риком и Арчи.

Вот уже месяц, как я разыскиваю их. Рик уволился из Корпорации и уехал в неизвестном направлении, Арчи пропал… Надеюсь, что ему удалось догнать Рика, ведь этот кот был так к нему привязан… Пэт тоже ушел.

Но я должна найти их, вернуть и попросить прощения. Может быть, тогда и Пэт простит меня… Если вы где-нибудь увидите парня с серым котом, который сидит у него на плечах, подобно воротнику, позвоните мне. Я очень хочу их найти.

Артур Кангин

ЗЕРКАЛО

У бизнесмена Артема Кутько дела шли со скрипом.

Это еще мягко сказано… Вообще не шли!

Закупил он в солнечном Египте партию бананов да и сунул в трейлер с морозильными установками. Бананы почернели, как березовые угли.

Затарился (два парохода!) уругвайской хамсой. А та, стерва, оказалось выловленной в местах экологической катастрофы. До краев полный нефти танкер там затонул. Кушать рыбку нельзя.

Кинулся Артем в строительство. Грезилось небоскреб в Златоглавой поставить! Так ему бравые хохлы пористые сваи поставили. Ну, не держат они перекрытия. Ломаются, как спички…

Может, завязать с бизнесом?

В минуту горьких раздумий Артем полез на чердак. За семейными фотографиями. Разобраться, в кого он такой неудачник.

Охотничье ружье… Примус… Мандолина…

Ага, фотки и связка писем.

Родной дедушка общается с фронта с бабушкой.

И вот что удивительно! Почти в каждом послании хвастает, мол, смерть стороной обходит, а медали с орденами сыпятся, как из рога изобилия.

Не похож дедуля на неудачника!

Сунул пачку цидуль за пазуху, роется дальше.

Свалил в сторону какой-то пыльный баул и увидел высокое резное зеркало. Пощупал края… Оправа из карельской березы. Форма, как у балетной танцовщицы. Талия, грудь…

Смахнул рукавом замшевой куртки паутину с пылью, зеркало блеснуло радужным светом.

Артем взял находку под мышку, пошел к винтовому спуску.

В зале он протер серебристую поверхность влажной тряпочкой, зеркало благодарно засияло, как новенькое.

Глянул в него.

Прыщик, на носу царапина, под глазами от недосыпа черные круги… Неожиданно изображение вздрогнуло и пошло волной. Артем увидел в соседнем доме снайпера, целящегося прямо в него.

Рухнул на пол, а пуля с поросячьим визгом вонзилась в стену.

Лежал и думал.

За порченные бананы, отравленную хамсу, брошенный недостроенным небоскреб многим остался должен. А должников у нас, как известно, того… По традиции переходного времени.

Дополз до кухни, позвонил в милицию.

Потом глянул в прошитое пулей балконное стекло. Зыркнул на зеркало.

Ну, не мог снайпер в нем отразиться. Они не на одной линии.

Бред!

Примчались менты. Сняли показания. Про зеркало Артем не заикнулся. Примут за идиота.

Уехали, вяло пообещав поймать мерзавца.

Артем же попил кофе, поцеловал зеркало, да и лег спать.

Завтра все обдумает на свежую голову.

А зеркало-то оказалось с секретом!

Идет, скажем, Артем подписывать контракт с банкирами, а серебристый друг подернется дымкой, вспыхнет, да и покажет со всей дотошностью келейную беседу денежных мешков.

— Кутько — лох! — проглатывает виски один.

— Банк наш — банкрот. Артемка этого не знает, — закусывает миндалем другой.

— Разорим его дотла и спасемся! — улыбается третий.

После таких живых картинок Кутько посылал банкиров к бесовской маме и оставался цел.

Ни на одно дело Артем теперь не выходил без совета зеркала предков.

И пошел в гору!

Через год его многопрофильная компания заняла ведущую строчку в рейтинге малого бизнеса.

Все хорошо, но зеркало вдруг захандрило.

Стало показывать только прошлое.

И какое!

Вот пацаненок Артемка тырит яблоки в колхозном саду… Бьет соседскую девчонку… Ругается из-за долгов с отцом… Требует от залетевшей от него девушки срочного аборта…

Кутько огорчился и развернул укоряющее зеркало серебряной поверхностью к стене.

Стал жить, как прежде, без подсказок.

И ничего, все пошло чин-чинарем, нормальненько.

Проводит блистательные бизнес-встречи. Покупает только самое ходовое и высшего качества. Продает с завидным кушем только самым горячим и нерасчетливым покупателям.

Лишь один раз не выдержал. Шел на прием в Кремль. Развернул и взглянул в зеркало. Но, кроме своей подобревшей и лучезарной физиономии, ничего не заметил.

Радостно плюнул и стал жить по наитию.

Бизнесмен Артем Кутько!

Флагман отечественного предпринимательства!

Эквилибрист купли и продажи!

Да что там?! Финансовый гений!

Женился Артемка. Детей завел. По золотистому паркету дома птица какаду прыгает. Яйца несет. В хрустальном бассейне могучие осетры меланхолически плавают. Икру мечут.

А заветное зеркало опять оказалось на чердак снесенным, паутиной да жирной пылью подернуто.

Как-то, от души откушав поросенка с хреном, запив ледяной водочкой «Столичная», Артем вспомнил о нем.

Полез на чердак, смахнул рукавом напластования пыльной дряни и ахнул. В зеркале ясным огнем полыхает его дом. А сам Артемка, нелепо подогнув ногу, лежит прошитый очередью «Калашникова». Над ним склонилась и воет простоволосая вдова, хнычут сиротки, Машенька и Гриша.

По серебристой поверхности мелькнула толстая рожа главного конкурента, нефтяного магната Егора Махнорылова.

— А киллер Шакал молоток! Артемка откинул коньки! — отрыгнув, угробно захохотал Егор. — Собаке собачья смерть!

Артем отломил от какого-то древнего кресла ножку, со всего плеча ахнул по зеркалу.

Лунные брызги осыпали чердак.

Артем спустился в гостиную и от огорчения махнул целый стакан водки.

Лучше не стало. Лишь потянуло в сон.

А дальше — началось странное.

К нему в долю попросился тот самый главный конкурент из зеркала, Егорка Махнорылов.

Артем хотел сразу ему дать отлуп. Но зеркала уже нет. Некому опереться на плечо. А последний совет был таким — бойся Егорку.

Махнорылов вошел в долю. Дела Артема круто пошли в гору. Дальневосточный порт на паях прикупили. Нефтью Артемка занялся, газом, древесиной элитных пород.

Как-то в добром подпитии Артем рассказал Махнорылову о зеркале.

Махнорылов заиграл желваками, помрачнел и говорит:

— А я ведь точно хотел тебя того, из «Калашникова». А дом сжечь…

— Брешешь!

— Ты где отчетную документацию хранишь?

— Дома.

— Нет документации, нет и Егора Кутько. Все бы твои капиталы себе оттяпал.

— А что же тебя остановило?

— Странные предчувствия…

Помолчали.

— Зеркало, значит, вдребезги?

Артем кивнул.

— Жалко. Хотелось бы на будущее взглянуть.

Проводив Махнорылова, Артемка полез на чердак, осколки в заветный мешочек смести.

А зеркало стояло там, где и прежде. Ни трещинки, ни царапин. Под ногами же визгливо щелкали стеклянные осколки.

Артем подышал на зеркало, смахнул ладонью паутину, изображение дрогнуло, пошло волной.

И видит Артем господина Махнорылова со своими подельниками.

— Артемку надо устранять, — оскалился Егор. — Он наши прежние планы разнюхал. Кто-то стучит для него. Вся документация дома. Сам сказал. Позвоните Шакалу. Пусть обновит свой «калаш».

Зеркалу Артем поверил.

Срочно, вместе с семьей, умотал в Гонолулу, прихватив деньги, документы и, главное, зеркало-вещун.

И теперь он сидит под тенистыми пальмами, потягивает текилу, щупает мускулистые бедра местных красоток.

Шайку Махнорылова, руками верных парней, он уничтожил. Вместе со снайпером Шакалом.

Можно возвращаться и в Москву.

Ну, это-то никогда не поздно…

Каждое утро Артем идет к спасительному зеркалу. Долго, почти не мигая, смотрит в него. Увы, здесь, в тропиках, кроме его сытой физиономии, зеркало ничего не отражает.

Но Кутько не вешает нос!

Значит, не время…

Припечет, и заговорит зеркальце, не сомневайтесь!

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 6 2004

Василий Купцов

УСПОКОЕНИЕ

ДЛЯ МАЛЫША ЛЕОНАРДО

Что еще может удивить при первой поездке в «дальнее зарубежье», когда всё и сразу? Меня заставил вздрогнуть неожиданно оживший сотовый телефон. Я понимаю, роуминг и все такое, но как-то удивительно: ты — на юге Европы, пляжи с принятием спиртных напитков и ленивым посещением мероприятий Еврокона, а тут запросто по телефону: «Вася, где ты сейчас?». Начинаешь объяснять: так, мол, и так, фестиваль фантастики, и тут же спохватываешься. Голос-то знакомый, да это же друг детства Жорик! И ведь афишу видел: здесь, в этом курортном городке, проходит шахматный турнир. Чуть не добавил: помимо Еврокона. Еще неизвестно, какое из мероприятий привлекает больше народа. Может, это мы «проходим помимо шахматного турнира»! Или «наряду»…

Это для меня он — Жорик. Для всего остального мира, исключая близких родственников, естественно, — Георгий Ванин, чемпион мира по древней игре на шестидесяти четырех полях. Я — тоже шахматист. Перворазрядник. Был когда-то… Что может быть между нами общего? Так получилось, что я оказался одним из первых партнеров будущего чемпиона. Жили в одном доме, я — старше на три года, и этот карапуз — Жорик, второклашка, уже всех во дворе драл только так! А я — сопротивлялся. Потому что ходил в шахматную секцию и уже малость поднаторел: дебюты разные там, ферзевый гамбит, постановка мата одинокому королю слоном и конем. Вот с тех самых времен мы с Жориком и дружим, хотя обыгрывать он начал меня уже через год, а спустя еще два — потерял ко мне как к противнику за доской всякий интерес.

— У нас тут экскурсия в местный музей. Я прикинул: тебе как фантасту, пишущему на темы исторические, может быть интересно!

— Оно конечно, — промямлил я. Музеи посещаю, но ведь не для того пол-Европы…

— Там выставлен шахматный автомат восемнадцатого века. Говорят, подлинник; был в запаснике, по завещанию дарителя, не показывали ровно сто пятьдесят лет. Мол, это — тот самый автомат, что выигрывал у Екатерины Великой и у Наполеона…

— И сгорел в музее Филадельфии?

— Ну, там утверждают, что сгорела копия… Так ты присоединяешься? — Мгновенный напор — характерная черта Жорика Ванина с детства. Тем и брал!

— Да, пожалуй, — промямлил я, — где и когда?

Вечером того же дня, почти трезвый, я уже шагал в компании с Ваниным по коридорам местного «краеведческого» музея. Посетителей, к моему удивлению, оказалось немного, кроме нас — фантаста и шахматиста, присутствовала некая наследно-монархическая — как мне шепнул по-русски Жора — особа нечетко определенного пола, лет семнадцати, да двое мальчуганов в сопровождении очень строгой леди, Я впервые увидел очередной крик моды — наследие какого-то престола было разряжено в разноцветные лохмотья. Вспомнился эпизод из жизни Оскара Уайльда. Писателя «достал» уличный музыкант, выбравший себе место прямо под окном отца современной эстетики. Особенно смущали грязные, самого безобразнейшего вида, лохмотья, в кои был обряжен сей субъект. Уайльд не поскупился, нанял портного за немалые деньги. И уже через неделю прохожие дивились на уличного попрошайку, одетого в живописные, иглы модного лондонского портного, со вкусом подобранные… лохмотья! Да, неисповедимы ассоциативные пути, пролегающие промеж писательских извилин… Это я не об Уайльде, это — о себе.

Наследная особа помалкивала, и я потерял к ней интерес. Неужели ни одного шахматиста, кроме Жоры? Странно, я ожидал совсем другого. Ну, не то, чтобы сюда заявился традиционный шахматный турнир в полном составе, но все же… Разве что мальчишки оказались явно знакомы с шахматами, но их выкрики были мало похожи на «Слон бэ три — шах!». Скорее, на «Chess Genius!», «Fritz!», «Chess Master!». Ребятишки обсуждали шахматные программы, изредка косясь на Ванина. Что там звание чемпиона, главное: ведь этот человек сыграл уже не один матч с лучшими суперкомпьютерами!

Вот и цель нашей экскурсии. Шахматному автомату отдали целый зал. А нам — какое счастье! — разрешили подойти потрогать. Верно, я попал в какую-то особенную — как говорили у нас раньше, «блатную» — группу. Ну, чемпион мира, принц, детишки — небось, отпрыски какого-нибудь американского суперолигарха… Ладно, воспользуемся моментом. Что мы имеем? Огромный деревянный ящик, сработанный под шахматный стол, фигурки расставлены. «Черные» не черные, а красного дерева — красиво… Возвышается фигура «турка» в огромном тюрбане. Белый мех кафтана — как новенький, в химчистке побывал, что ли? Трубка во рту, разве что не дымит. Правая рука подвижная, на шарнирах, внутри нее, вероятно, система рычагов. Я не удержался — понюхал автомат. Каков он, запах восемнадцатого столетия? Так и не понял. Бабушкин комод пах по-другому!

— Перед вами — шахматный автомат восемнадцатого века! — провозгласил экскурсовод — вынырнул неизвестно откуда, как есть — материализовался! Толстенький, лысенький, похожий на актера из «Человека эпохи Возрождения».

— Он — настоящий? — тут же спросил один из мальчуганов.

— Действующий? — влез с вопросом другой.

«Дэнни Де Витто» извлек откуда-то книгу. Только что не было, и вот она есть! Фокусник, однако…

— У меня тут замечательная книга, очень рекомендую: Том Стэндейдж «Турок. История первого шахматного автомата и его полного приключений путешествия по миру». Многие слышали об автомате, изготовленном в виде огромной куклы «турка», сидящего за шахматной доской. Каких только историй об удивительных событиях, связанных с этим автоматом, не появилось в литературе, на сцене, в кино! И ведущих мастеров шахмат обыгрывал, и Екатерину Великую с Наполеоном. Откроем же книгу и послушаем автора.

Экскурсовод открыл книгу и сделал вид, что читает:

— «Осенью 1769 года венскому аристократу Вольфгангу фон Кемпелену, который считался при дворе Марии-Терезии главным специалистом по механике и всяческим гидравлическим приспособлениям, было поручено объяснить, с точки зрения физики, секреты фокусов, которые показывал императрице заезжий французский иллюзионист. Кемпелен решил доказать, что для демонстрации впечатляющих трюков вовсе не обязательна ловкость рук, что для этого надо лишь хорошо знать законы физики. Так возникла идея создания шахматного автомата. Императрица Мария-Терезия, которая была весьма просвещенной особой — охотно читала книги по естественным наукам, боролась с суевериями и ввела массовые прививки против оспы, — выделила изобретателю немалые деньги и на полгода освободила его от всех придворных обязанностей. Весной 1770 года в Вене, в высочайшем присутствии Марии-Терезии, состоялась первая презентация «шахматного турка». Деревянный манекен в натуральную величину был одет в кафтан, отороченный мехом, и широкие шаровары. Всё восточное, с его сочетанием экзотики, роскоши и элегантности, было тогда в моде в Австро-Венгрии, так что выбор Кемпелена вовсе не случайно пал именно на «турка». Манекен сидел за закрытым со всех сторон деревянным столом, на котором была укреплена шахматная доска. В длину этот стол, больше похожий на большой сундук или на комод с открывающимися и выдвигающимися ящиками, был примерно метр двадцать сантиметров, а в ширину и высоту — около девяноста сантиметров. Комод вместе с «турком» стоял на четырех латунных роликах, что позволяло Кемпелену ввозить и увозить его, поворачивать так, чтобы зрители могли осмотреть автомат со всех сторон, и так далее. Демонстрация, характер которой практически не менялся в течение восьми десятилетий, происходила следующим образом: фон Кемпелен открывал сначала одну створку комода…».

Экскурсовод, явно войдя в роль Кемпелена, открыл створку, указывая на обнажившиеся внутренности автомата.

— Зрители видели какие-то колесики, шестеренки, маятники, рычаги — словом, механические внутренности автомата.

Мы тоже увидели нечто, напоминавшее плод неравного брака швейцарского хронометра с коробкой передач трактора «Беларусь». А работник музея продолжал по принципу: «слово — действие»:

— То же скрывалось и за второй дверцей. Демонстратор открывал дверцы и с другой, тыльной стороны комода. Он опускал свечу, чтобы все видели: всё просматривается насквозь, никто внутри не спрятан, никаких трюков здесь нет.

Вместо свечи «Де Витто» использовал фонарик. Помогло мало.

— «Затем открывались выдвижные ящики внизу комода, фон Кемпелен доставал из них вырезанные из слоновой кости шахматные фигуры — белого и красного цвета, расставлял их… у нас начальная позиция уже стоит… а затем приглашал из зала желающего сразиться с автоматом — и матч начинался. На протяжении всей игры демонстратор стоял в стороне, лишь время от времени что-то подкручивая в автомате и заводя — с характерным звуком — пружину».

К моему огорчению, экскурсовод не стал «заводить» игрушку восемнадцатого века, даже ключа не показал.

— «Турок совершенно самостоятельно, «обдумав» очередной ход, поднимал свою деревянную руку и передвигал фигуру на новую клетку. На протяжении нескольких десятилетий великое множество людей ломало голову: как же функционирует этот «шахматный турок»? Понятно, что ни о какой «мыслящей машине» в восемнадцатом веке еще и мечтать не могли. Все автоматы были чисто механическими…»

Я поймал себя на мысли, что тут не все так просто. Откуда человеку того времени знать, что разумную машину создать очень трудно; имея технологии той эпохи — практически невозможно? А вдруг кто-то взял и сделал? Ведь многому же верили! Может, в этом и успех «Турка»? Может, только ко второй половине девятнадцатого века люди поняли, что сделать можно, а что нельзя. Думающий автомат на шестеренках — нельзя! Механизмы множились: появились паровозы, пароходы, но вот «думающих» среди них не было. Отсюда потеря интереса к творению Кемпелена?

— «Не то что строить шахматные комбинации и выбирать ту или иную стратегию игры, но даже просто «различать» фигуры эти автоматы не могли. Значит, был здесь какой-то трюк. Но какой? Кто-то считал, что фон Кемпелен использует очень сильный магнит. Магнетизмом в конце восемнадцатого — начале девятнадцатого века увлекались многие».

Рассказ экскурсовода натолкнул на воспоминания. Когда-то у нас в стране создавали комиссии по «разоблачению» экстрасенсов, видно, направление такое было, вспомним «Мастера и Маргариту»: «А когда будут разоблачения фокусов?». Члены одной из таких комиссий вполне серьезно утверждали, и сие было опубликовано, что Роза Кулешева передвигала предметы — спички, блюдца — по столу с помощью спрятанных… магнитов! И это — уже в семидесятые годы двадцатого века. Попробовали бы сами «примагнитить» какую-нибудь деревяшку.

«Де Витто» продолжал:

— «Однако магнит — это довольно примитивный инструмент. Кроме того, демонстратор подходил к автомату лишь время от времени, а не после каждого хода противника. Было и такое предположение: фон Кемпелен использует тончайшие, невидимые даже с небольшого расстояния, веревки или металлические тросики и с их помощью двигает рукою «турка» и его головой — голова тоже время от времени двигалась. Так кукольник управляет марионеткой.

Эту гипотезу тоже довольно быстро отвергли. Кемпелен, а позже его преемник Мельцель, свободно двигались по сцене, обходили «турка» и сзади, и спереди, поворачивали автомат, — словом, веревки или металлические тросики, если бы таковые существовали, давно бы перепутались. Но главная причина, по которой были отвергнуты всякие предположения о «дистанционном» управлении автоматом со стороны Кемпелена, заключалась в том, что изобретатель довольно слабо играл в шахматы, а «турок» обыгрывал и признанных мастеров древней игры. Большинство скептиков сходилось на том, что в комоде, за которым сидит манекен, или внутри него скрывается живой человек — ребенок или карлик. Он-то и играет на самом деле. Правда, доказать это не мог никто. Один из самых отчаянных разоблачителей хотел было рассыпать перед демонстрацией на сцене нюхательный табак — чтобы спрятавшийся в ящике начал чихать, но замысел не принес ожидаемых результатов. Никто даже не поперхнулся. Возможно, для того, чтобы заглушить подозрительные звуки, которые могли бы доноситься изнутри автомата, фон Кемпелен ходил во время партии гю сцене, громко объявлял ходы, с шумом заводил пружину».

— И кто же там сидел? — хихикнул один из мальчуганов.

— Сейчас проверим! — сунул голову в нутро автомата другой.

— Мальчики, мальчики! — засуетилась «няня».

— Кто именно прятался внутри ящика? — усмехнулся «Де Витто». — Согласно самой красивой гипотезе, внутри «турка» прятался некий Боровский — сильный шахматист и бывший польский офицер, которого Кемпелен когда-то тайно вывез из России. Польша тогда, напомню, входила в состав Российской империи. Боровский участвовал в восстании, жестоко подавленном самодержавием, и в одном из боев пушечное ядро снесло ему обе ноги. Кемпелен якобы познакомился с ним в Петербурге, где его «турок» обыграл Екатерину Вторую. Эта история вряд ли соответствует действительности — хотя бы потому, что Екатерина никогда не играла с шахматным автоматом: Кемпелен впервые продемонстрировал его за месяц до смерти императрицы и задолго до своего европейского турне.

— А еще здесь логическая неувязка: кто тогда обыграл Екатерину, если с будущим обитателем автомата еще даже не познакомились? — заметил Жора.

— Какой-нибудь венский карлик, — ответил за экскурсовода один из мальчиков. Эти шалуны все время вертелись, я не научился их различать, пришлось так и оставить в памяти: «один мальчик, другой мальчик».

— В «Британской энциклопедии» начала двадцатого века в качестве шахматиста, управлявшего изнутри «турком», упоминался именно Боровский, — ответил экскурсовод. Затем продолжил: — Кроме того, на этот сюжет написано несколько пьес и даже два романа. В финале одного из них, он называется «Шахматист» и вышел в 1926 году в Париже, разъяренная проигрышем Екатерина Вторая приказывает расстрелять автомат, и его, так сказать, ставят к стенке. Под градом пуль погибает и спрятавшийся внутри молодой герой Боровский.

— Мелодрама! — не выдержал я.

— Прямо Шекспир! — отозвался Ванин.

— Особенно если учесть, что расстрелы при Екатерине не практиковались. Пугачева, к примеру, четвертовали. Представляю шахматный автомат на Лобном месте, его четвертуют…

Про то, что Лобное место предназначалось не для казней, а для подачи челобитных государю, я умолчал. Мы же о высокой трагедии!

Экскурсовод заулыбался, продолжая:

— Не меньше легенд сложилось и о второй, если можно так выразиться, жизни шахматного автомата. После смерти Кемпелена в 1804 году он перешел в руки Иоганна Непомню-как Мельцеля — не менее талантливого механика и демонстратора. И, как гласят хроники, уже Мельцель привозил «турка» к Наполеону. Сохранились различные, порою весьма красочные, описания этого поединка, а в некоторых шахматных книгах даже публикуются сыгранные Наполеоном и автоматом партии. Увы! Скорее всего, и это — только легенда. А возникла она, может быть, потому, что «механического турка» купил у Мельцеля пасынок Наполеона Евгений Богарнэ. Сам Мельцель занимался другими проектами: диорамой московского пожара 1812 года, созданием музыкального автомата, который он называл «оркестрионом», и усовершенствованием метронома, придуманного, между прочим, не Мельцелем, как обычно считается, а другим изобретателем. Правда, после разгрома Наполеона он снова выкупил шахматный автомат у Богарнэ, но золотые времена «механического турка» уже прошли. Люди стали менее суеверными и менее наивными. Подозрение, что внутри «турка» прячется человек, переросло в уверенность. Блестящую статью с множеством доказательств этой версии и объяснением отвлекающих маневров демонстратора написал, например, Эдгар Аллан По, видевший автомат во время поездки Мельцеля по Соединенным Штатам. В книге Стэндейджа приводятся иллюстрации из другого старого издания: на них показано, каким образом прятался внутри автомата шахматист, как он следил за ходом партии с помощью своеобразной демонстрационной доски и как управлял сложным рычагом, двигавшим рукой «турка».

Экскурсовод, широко раскрыв книгу, продемонстрировал старую гравюру.

— Ага! — воскликнул один из мальчиков, будто именно он поймал неведомого мошенника за руку.

— На демонстрации шахматного автомата приходило всё меньше народу, Мельцель влез в долги и, в конце концов, в 1838 году продал «турка» за четыреста долларов. Потом автомат был выставлен в музее курьезов в Филадельфии. А в июле 1854 года на улице, где находился музей, вспыхнул пожар, и деревянный «турок» сгорел. Обычно в таких случаях добавляют: «…и навсегда унес свою тайну с собой».

Экскурсовод захлопнул книгу.

— Автомат сгорел, тем не менее, он перед нами? — констатировал Ванин, ну совершенно без иронии.

— В том-то и дело, что Мельцель изготовил копию, возможно, даже, не одну. В те времена копировать свои произведения было обычным делом, вспомните хоть великих художников эпохи Возрождения…

— Ну, восемнадцатый — девятнадцатый века — это не эпоха Возрождения, — заметил я.

— Но законы «маленького обмана» остаются неизменными. Мельцель изготовил несколько копий «Турка», каждую продал за какую-то сумму. А с подлинником расстаться не смог. Его можно понять… В Филадельфии сгорела копия. Хотя есть и другой вариант. Шахматные автоматы делали и другие механики, пусть менее известные. Фотографий подлинного автомата не сохранилось, а по описаниям — турок в тюрбане, с трубкой в руке… Вот все и мастерили подделки. У Мельцеля было преимущество, он имел в руках подлинник, ведь сделать копию по описаниям, как это приходилось другим мастерам, согласитесь, сложнее. Но что именно сгорело в Филадельфии? Подлинник, изготовленный Кемпеленом? Копия Мельцеля? Аппарат какого-то другого мастера-механика? Мнение нашего музея: сгорела точная копия, сделанная Мельцелем.

— А дальше? Как аппарат очутился здесь? — подало голос нечто, разряженное в живописные лохмотья.

— Тут целая эпопея. Мельцель оставил завещание, но оно было украдено. Вместо него один из дальних родственников, большой любитель шахмат, подложил другое, согласно которому шахматный автомат должен был отойти к «единственному почитателю древней игры среди моей родни». Другой родственник, знакомый с содержанием завещания, подал в суд. Разбирательство длилось долго, дело упиралось в то, что подлинник завещания отсутствовал, а прямых наследников не осталось. Все запуталось, а тут, на беду, всплыло письмо Мельцеля к одному знакомому, где указывалось, что «Турка» он собирается оставить музею как огромную историческую ценность. Далее Мельцель писал, что «Нынешнее поколение, увлеченное все новыми достижениями техники, не оценит Колумбов механики, и это будет продолжаться более сотни лет. Лишь когда люди пресытятся все усложняющимися новинками, они обратят внимание вглубь истории, к началу создания автоматов. Я бы хотел спрятать аппарат Кемпелена лет на сто пятьдесят от глаз…». Письмо было признано подлинным. Суд принял удивительное решение. Все наследство распределили согласно тонкостям тогдашнего законодательства, а шахматный автомат отдали на хранение с условием, что он будет выставлен на публику только спустя сто пятьдесят лет. Что и было исполнено!

— Откуда уверенность, что перед нами — автомат Кемпелена, а не копия, изготовленная Мельцелем? — спросил я.

— Самый трудный вопрос. Уверенности здесь быть не может, само собой…

— Но и точная копия — уже большая ценность, — пожал плечами Жорик, — тем более, изготовленная Кемпеленом или Мельцелем.

— Нет, копия — это не то, — заявило создание в лохмотьях. Я ожидал продолжения типа: «Вот у моего папеньки во дворце — одни подлинники, и все заверено документами с печатями великих мастеров», но такового не последовало.

— Это подлинник. Лично я в этом уверен, и еще многие здесь работающие, — заметил «Де Витто».

— Потому что стоит в вашем музее?

— Видите ли, тут следует коснуться вопроса деликатного…

— Какого?

— Ответим модным словом: криптоистория…

— Ого! — Я чуть не подпрыгнул. Услышать здесь, на европейском курорте от служителя музея… Неужели мы на Евроконе так громко орём на банкетах?

— Еще придворные Марии-Терезии шептались, что здесь не обошлось без потусторонних сил. Одни утверждали, что Кемпелен продал душу Дьяволу. Но таковые составляли меньшинство. Зато другие, основываясь на рассказах очевидцев, обсуждали свечение вокруг «Турка» по ночам, а также странные звуки, исходившие из недр механизма время от времени. Может, полтергейст, может — просто некое привидение, дух сильного шахматиста, умершего насильственной смертью? Откуда-то выплыло имя Малыша Леонардо, героя итальянских и испанских новелл шестнадцатого — семнадцатого веков…

— И? — не выдержал я. Хотя — нетрудно догадаться, о чем нам поведает экскурсовод, может, даже шепотом!

— Многие видели это свечение здесь. И стуки, и то, как вдруг вздрагивала механическая рука, — «Де Витто» голоса не понизил, речь — как ни в чем не бывало.

— А вы, вы видели?

— Я собственными глазами видел свечение вокруг головы «Турка».

— Хм… — Ванин тоже хотел, видимо, что-то сказать, но не придумал — чего.

— Ну, а я не вижу логической связи между свечением экспоната и его подлинностью, — мне захотелось поспорить.

— Как не видите? — поразился служитель.

— Даже если это дух умершего шахматиста средневековья, пусть Леонардо ди Бона из Кутри, — я не выдержал искуса: дать понять, что и мы сами с усами, — то кто мешал данному привидению переселиться в новое обиталище?

— Как так, запросто? — не понял экскурсовод.

— А какие проблемы? У нас, в России, в старину, переезжая в новую избу, забирали с собой домового. Клали лапоть — в качестве транспортного средства, приглашали: «Садись, Дедушка, в сани, поезжай с нами»…

— Да? — «Де Витто» слегка растерялся.

— Смотрите, смотрите, здесь ключ!

Увлеченные «криптоисторией», мы как-то «пропустили мимо глаз», что мальчишки уже вовсю копаются во внутренностях «Турка». Открывают дверцы, что-то там двигают, дергают. А теперь еще и ключ отыскали!

— Неужели это и есть тот самый ключ, которым заводили?.. — засуетились живописные лохмотья.

— Какой же еще? — Пожал плечами Жорик-Чемпион.

— А как он вставляется? — вопрос задал мальчишка, с силой пытавшийся запихать огромный ключ в художественно оформленную «дырку».

— Ребята, ребята, прекратите сейчас же! — в унисон воскликнули экскурсовод с «классной дамой».

— А почему бы и в самом деле его не завести? — спросил Ванин лукаво.

Бедняга, похожий на Де Витто, так и обалдел. Откуда ему знать, что без доли авантюризма в характере чемпионом не стать даже в шахматах?!

— Думаю, что присутствие действующего чемпиона мира дает нам право на маленький эксперимент?

Это я подал голос. Ведь писателем-фантастом тоже не стать… без толики авантюризма!

— Но… но… — Экскурсовод продолжал пребывать в растерянности, переводя взгляд с мальчишек на нас с Жориком — и обратно. Что до «классной дамы», то она впала в некое оцепенение, и больше я не услышал от нее ни единого слова!

Раздался страшный скрип. Это мальчикам, при непосредственной помощи «принца в лохмотьях», удалось-таки провернуть ключ в заводном механизме «Турка». Да, теперь пол наследной особы определился: для поворота понадобилась мужская сила! Еще несколько оборотов, звуки, прямо сказать, как железом по стеклу. Бедняга «Де Витто» бледнел с каждым оборотом ключа. Небось, в голове стучало: «Уволен! Уволен, да еще придется заплатить за поврежденный раритет!».

Что-то хрустнуло внутри автомата. Ребятишки аж отскочили. Вот это да! В движение пришла рука «Турка», она потянулась к фигуркам. Вот так механика! Белая пешка от короля передвинута на два поля вперед. Е2-Е4.

— Нам бросили вызов, вельтмейстер! — чуть ли не заорал я Жорику. — Принимаешь вызов глубины веков?

— А как же! — Ванин, не спеша, двинулся к шахматной доске. Я-то знаю Жорика — он тянул удовольствие. Ага! Вот он, ответ истинного рыцаря: Е7-Е5.

— И что теперь? — спросил один из мальчишек.

— Видимо, ничего, — улыбнулся чемпион, — даже компьютер должен каким-то образом получить информацию о ходе, сделанном противником. Нужны какие-то сенсоры. А их в восемнадцатом веке еще не изобрели!

— А по-моему, надо просто повернуть ключ! — заметил я.

— Это мы запросто! — обрадовались мальчики.

Скрип на этот раз показался мне чуть тише. И вновь в движение пришла рука «Турка». Вперед двинулась пешка от королевского слона. Королевский гамбит, однако! 2) F2-F4.

— Ну, только трус не принимает королевский гамбит! — Ванин явно наслаждался ситуацией, забирая пешку. 2)…1 5:1 4.

— Интересно, как он ответит? — прошептал носитель разноцветных лохмотьев, поворачивая огромный ключ.

— Известно как, Конь эф три, — пожал плечами Жора.

— А может, все-таки гамбит слона?

— Не-а… — мотнул головой чемпион, — вот, видишь.

«Турок», как будто услышав сказанное гроссмейстером, выдвинул вперед коня. 3) Kg1-f3.

— А как теперь? — спросил один из мальчишек.

— В те времена защищали пешку, — ответил Ванин, собираясь продолжить мысль: а сейчас, мол, играют по-другому. Но мальчик, не раздумывая, последовал совету, двинув на защиту пешку: 3)…g7-g5.

— Скорее всего, начальные ходы записаны на каком-нибудь цилиндре, — объяснил чемпион, — так были сконструированы музыкальные автоматы, шкатулки разные, шарманки. Конечно, записать цепь движений такой руки очень сложно, но возможно. Прокручивается диск, дергаются те или иные рычаги… Вот, пожалуйста, ожидаемое…

Механическая рука выдвинула королевского слона на боевую позицию. 4) Cf1-с4. Принц в лохмотьях, спеша присоединиться к игре, быстро двинул пешку дальше:…g5-g4.

— Э… Э… — Мы с Жориком хотели среагировать, но не успели.

— Сейчас посмотрим, видит он что-то или не видит, — заявило лохматое.

Последовал ход пешки от ферзя. 5) d2-d4.

— Вот видите, это просто по записи, он даже не понимает, что на его коня напали, — обрадовался разноцветные лохмотья.

— Бери скорей! — воскликнул мальчик.

— Вообще-то типичная жертва фигуры ради развития, вполне корректная… — Но Жорика не слушали. Что там слова чемпиона мира по сравнению с перспективой отъесть целого коня!

5) …д4:!3.

«Турок», казалось, еле дождался очередной «заводки», сбив ферзем «обожравшуюся» пешку: 6) Фb1 Т3.

Голова манекена пришла в движение, чуть повернувшись туда-сюда. Дернулась трубка во рту. Как настоящий, живой!

— И что, это тоже записано на цилиндре? — спросил я.

— Цепь ходов вполне логична. И часто повторялась в старое время. Но Кемпелен был гением. Точно! Ведь он же гений! Как ты, как я… — Засмеялся гроссмейстер, видать — за Моцарта себя посчитав. Меня — за Сальери, что ли?

— Ничего удивительного, помнишь, моя семья поменяла потом квартиру. А тот, кто поселился в моей, получил государственную премию. В нашем доме жило много талантов, — вздохнул я, никогда себя за бездаря не державший.

— Ага, заколдованное место! — поддержал шутку Ванин.

— Думаю, дело тут в другом. Там рядом радиостанция стояла, помнишь, две сотни метров от нашего дома, не больше. Наушники можно было подключать к любой катушке… Играли! Такое напряжение электромагнитного поля. Вот на мозги и воздействовало. Ты вот — чемпионом по шахматам стал в результате, у меня два высших и прочая…

— Значит, во всем виновата вышка рядом с домом? Это как-то… Пресно!

— Се ля ви…

— Э… А что это вы тут наиграли. Постойте. Ведь он… Играет! Собственно, выигрывает…

На доске стояла уже другая позиция, было сделано несколько ходов. Потери темпов в дебюте, плюс низкая квалификация ребятишек… Позиция была уже проиграна!

— И ты будешь продолжать утверждать, что это было предусмотрено на программном диске? Он ведь играет вполне осмысленно! — заметил я.

— Это дело надо обследовать! Не верю! — вскричал Жорик.

— В нем кто-то сидит?

— Не исключено… Или внутри поработали электронщики!

И мы буквально перетряхнули древний агрегат сверху донизу! Нет, в нем никто не прятался, хотя полости, хитро скрытые передвижными стенками, имелись, и не одна. Кучи рычагов, колесики, шестеренки. Но никаких проводов, моторчиков… Нет, эта штука не управлялась дистанционно, не было исполнительных механизмов. Ванин в какой-то момент уподобился недоверчивым зрителям прошлых веков: провел ладонями над доской, по бокам комода… Нет, никаких невидимых нитей не было.

— Ничего не понимаю! — развел руками Ванин.

— Как-то сомнительно, чтобы здесь поместился взрослый человек, даже без ног, — засомневался и я, — ну, разве что карлик. Восемнадцатый век, карлики с карлицами, ледовый дворец Анны Иоанновны… Но я не знаю ни одного шахматиста-карлика!

— Дэвид Копперфильд сумел бы поместиться! — заявил один из мальчишек.

— Да любой ниндзя! — тут же парировал другой.

— Или йог, — присоединилось чудо в лохмотьях.

— Может, и впрямь полтергейст? Не успокоившийся дух Малыша Леонардо, заключивший сделку с Кемпеленом? — предположил я.

Жорик посмотрел на меня, обнаружив, не без удивления, что физиономия моя вполне серьезна.

— Хорошо, давай успокоимся. Все это попахивает чертовщиной. Напомни про Леонардо. Я читал в детстве…

— Ну, Малыш Леонардо считается первым неофициальным чемпионом мира по шахматам. Можно сказать, первое упоминание об официальном турнире. — Я представил себя лектором-экскурсоводом, задержал дыхание и продолжил, чуть подражая интонациям «Де Витто», чего никто, по моей артистической бездарности, не заметил. — Оное относится к 1575 году, когда король Испании Филипп II, большой поклонник шахмат, пригласил ко двору в Мадриде сильнейших шахматистов Испании и Италии. Итальянцам Д. Леонардо (1542–1587) и П. Бои (1525–1598) противостояли ведущие шахматисты Испании во главе с Руи Лопесом. Об этом соревновании в литературе — книги Д. Полерио и А. Сальвио — приведены очень отрывочные сведения. Многое в нем до настоящего времени остается загадкой. Известно лишь, что никакой регламентированной системы соревнования в современном понимании не было. Играли, понятно, без регламента по времени, цвет и выступка — по жребию. Даже в отношении победителя турнира у историков нет единодушия. Большинство из них победителем признают Леонардо, который выиграл матч у Руи Лопеса. Предполагаемый счет 3: 2. При этом некоторые отмечают, что сам Леонардо был побежден в матче своим соотечественником Бои. С этим не согласен Александре Сальвио. В своей книге (1634) он пишет так: «Три дня продолжалась их борьба, и никто не смог достичь перевеса. На четвертый день Бои, вследствие то ли плохого настроения, то ли потому, что и на самом деле уступал силой игры Леонардо, проиграл все партии. Это так огорчило его, что он уехал на следующий же день».

Я заметил, что присутствующие даже немного успокоились, руки детишек пока не тянулись к большому заводному ключу. Что же, неплохо, можно занять публику…

— Рассказать подробней? — я обратился ко всем, и за всех ответил чемпион:

— Да. Если знаешь…

— Я собирал материалы для статьи. Ведь история жизни Леонардо зафиксирована в документах и художественных произведениях того времени. Итак…

— А Леонардо — это Леонардо да Винчи? — перебил меня один из мальчиков.

— Нет, наш Леонардо — не художник и не ученый. И ростом не вышел, и силой — не да Винчи! Сходное между ними только то, что оба — уроженцы Италии.

Я замолчал. Новых вопросов не последовало. Оставалось сосредоточиться и вновь применить прием, освоенный еще в молодости, на первых уроках йоги. Представим перед собой тот текст… И я продолжил «чтение»:

— Родился величайший шахматист в 1542 году в Италии, в горах Калабрии, а именно: в местечке Кутри. При рождении он получил совершенно другое имя — Леонардо Джованни ди Бона. В те далекие времена в Италии — да и в других европейских странах — расцветали различные искусства, ремесла, строились города, осваивались удобные морские пути, велись стремительные войны, одерживались не менее стремительные победы… Жизнь неслась как бурный поток, и сколько самоцветов мелькало в его водах! При дворах могущественных властителей жили и творили музыканты, скульпторы, художники, певцы, архитекторы — целая армия Его Величества Искусства. Среди них было немало сильных шахматистов, ведь шахматы во все времена считались прекраснейшим из искусств. Шахматы завоевали такую громадную популярность в европейских странах, что в них старались научиться играть — и стар, и млад, богатые и бедные, мужчины и женщины. Состоятельные родители приглашал и для своих чад учителей-шахматистов. Ни один праздник, пир, турнир, состязание на рыцарскую доблесть не обходились без участия шахматных игроков. Леонардо Джованни ди Бона был одарен шахматным талантом от Бога. Он быстро научился играть: вероятно, даже слыл вундеркиндом в родных местах. И если его сверстники и соотечественники искали свою судьбу в области мореплавания, торговли, строительства, — он решил стать Рыцарем сразу двух «монархов»: черного и белого шахматных королей. Воистину шахматы сделались для него ремеслом, оружием, радостью и мукой; в конце концов — Судьбой. Когда Леонардо не было еще восемнадцати, он попал в Рим и, надо же такому случиться, проиграл серию партий очень сильному шахматисту испанцу Руи Лопесу. Расквитаться с Лопесом ему удалось только спустя пятнадцать лет, но зато — какая это была победа!.. С помощью шахмат Леонардо Джованни ди Бона расплачивался с хозяевами таверн, зарабатывал на кусок хлеба при дворах блестящих итальянских князей. Каждой из этих историй можно было посвятить целую повесть! Представьте: с помощью шахмат он освободил брата из пиратского плена. А уж как с помощью шахмат Леонардо добился любви прекрасной генуэзской девушки… Но она была из состоятельной семьи, и родители красавицы не пожелали отдать единственную дочь за небогатого шахматиста. Тогда Леонардо решил завоевать богатство, а с ним расположение и согласие на брак родителей возлюбленной. В 1574–1575 годах он отправился в столицу Испании Мадрид, чтобы стать участником небывалого доселе соревнования, по сути дела, первого неофициального чемпионата мира по шахматам. Состоялся он при дворе Филиппа II, могущественного короля. Драматична судьба этого соревнования. В финал вышли двое: Леонардо Джованни ди Бона и его старинный противник Руи Лопес. Леонардо проиграл Лопесу подряд две партии. Король Филипп II разгневался: ему же обещали захватывающую борьбу, а не легкие победы испанца-фаворита. Леонардо упал на колени перед самодержцем и молил задержаться еще некоторое время в зале, Произошло чудо. Леонардо выиграл у Лопеса последующие три партии и был объявлен сильнейшим из сильнейших. Королем шахмат. Филипп II подарил Леонардо перстень с бриллиантом. А еще — высокий денежный приз. И освободил родное местечко маэстро от податей на несколько десятилетий! С тех пор Леонардо Джованни ди Бона стали звать Леонардо да Кутри. Увы, жизнь полна не только триумфов, но и печалей. Невеста Леонардо умерла в Генуе, тоскуя по жениху. Леонардо отчаялся и отправился путешествовать. Одни заливают горе вином, другие — присыпают дорожной пылью. Спустя несколько лет первый чемпион скончался при странных обстоятельствах. Говорили, что его отравил некий завистник, не переживший блистательной славы Леонардо да Кутри. Ходил слух, что спящему Леонардо капнули ядом в ухо. В любом случае, дело осталось темным… Как было написано в одном из справочников: «Рыцарь двух королей был невысок, кудряв, смотрел на мир быстрыми темными глазами. Друзья его звали «Малыш». На это прозвище он никогда не обижался, потому что был добрым человеком и великим шахматистом XVI века».

— Классная история, надо в Голливуд продать! — одобрил Жорик, улыбаясь, но остальные почему-то смотрели на меня довольно серьезно. Вспомнились эстрадные байки…

— А дальше? — спросил один из мальчиков.

— Что дальше?

— Как он внутри «Турка» оказался?

— А… Ну, придется немного поимпровизировать… — Я взял паузу. Ишь, уставились на меня. Ну, я вам сейчас! — Как все уже слышали, Кемпелен взялся изготовить шахматный автомат. Поначалу работа шла быстро. Внешнее оформление далось легко, фигура «Турка» с трубкой в руке была встречена «на ура». Четыре недели — и рука передвигает фигуры. Правда — под управлением человеческих рук. Осталось немного — сам «счетно-решающий» механизм. И вот тут Кемпелен осознал, что взялся за невыполнимое. Механизму нужен был алгоритм. А такового для шахмат не существовало. Надеяться, что противником будет начинающий, ставить «детский мат», не обращая внимания на ответные ходы? Или попытаться действовать по вариантам? Будь это игра попроще… Но варианты множились с каждым ходом. Нужен выход, но где он? Работы замерли, Кемпелен пребывал в состоянии прострации. Не спал ночами, все сидел в темноте возле деревянного «Турка» и думал. В одну из таких ночей, часа в три, великий изобретатель вдруг решил проверить механизм. Повернул ключ. Тогда эти пружины еще не исторгали ужасных звуков, все было хорошо промазано лучшими сортами масел. И тут случилось нечто… Казалось, вокруг фигуры в тюрбане возникло слабое свечение. Мерцающее такое… Вдруг голова «Турка» слегка повернулась — сама, а рука автомата пришла в движение, потянулась к шахматным фигуркам, передвинула пешку. Кемпелен почувствовал, как волосы на его голове встают дыбом. Испугался смертельно, но не убежал, даже не приподнялся с места. Просто зажег свечку, а потом взял и сделал ответный ход. И вновь завел пружину. Началась битва на шестидесяти четырех полях; мат Кемпелен схлопотал уже на семнадцатом ходу.

— Что ты хочешь? — спросил изобретатель шепотом, — мою душу?

— Я не Дьявол.

— А кто?

— Дух, не нашедший успокоения.

— Так чего ты хочешь?

— Убежища. И шахмат…

— Шахмат?

— Я готов играть механической рукой. И буду побеждать, ибо при жизни мне не было равных. Ты же обязуешься хранить тайну…

— И всё? Тебе не нужна моя душа?

— Да, всё. Душа твоя мне ни к чему. И ты как шахматный партнер мне не интересен…

На следующий день «Турок» обыграл Марию-Терезию.

И еще нескольких придворных. Так начался путь Кемпелена к славе… Я, собственно, закончил…

Молчание.

— Ладно, все здорово. Вот только что делать дальше? — нарушил тишину Ванин.

— Как что? Продолжать играть! — завопили мальчишки.

Будь на месте Ванина непуганый юнец, победитель дедушек в сквере, он, опираясь на свежеполученный второй разряд, может, и заявил бы: «Но я, поскольку чемпион мира, выиграю даже теперь!». Но чемпион есть чемпион, прошел сквозь огонь и воду, дурь растеряна еще в подростковые годы. Вот и позиция… Мне кажется, я бы выиграл на месте автомата. Подавляющий перевес в развитии, атака на короля. Но мне, перворазряднику, может только казаться, а Жорик, чемпион мира, кто знает, как далеко он видит позицию, на сколько ходов вперед просчитывает варианты? Может, там уже есть форсированный мат? Во всяком случае, мой приятель даже не пошевелился, предоставив любителям заканчивать партию самим.

Новый поворот ключа, скрип пружин — и рука «Турка» поднялась для очередного хода… Я отвернулся, ожидая неизбежного развития событий. Наблюдал лишь за лицом Ванина. Чемпион только поджимал губы. Молчал до самого конца. А оный не заставил себя ждать, я это почувствовал спиной, ведь неожиданно все замерло…

— Мат, — констатировал Чемпион мира, — доигрались.

Механическая рука вдруг пришла в движение, никто даже не притрагивался к ключу. Сама. И сбросила черного короля с доски! Страшный скрежет… Рука застыла в неестественном положении.

— Сломался… — прошептал экскурсовод.

Мальчики схватились за ключ — заклинило. Дело ясное…

Из музея мы ехали молча. Вот такое, нос к носу, столкновение с необычным… Да, впечатлений — надолго.

— Но почему он сломался? — вдруг спросил Ванин.

— Ну, это понятно. — Я ждал этого вопроса. И ответ подготовил! — Он же сразу представился как дух, не находящий успокоения.

Конечно, разумом я понимал, что все эти духи — не более чем байки. Да и сам «Турок», вполне может быть, сработан в прошлом году в соседней мебельной мастерской. Байки про наследство, про копии, ведь все знают, что знаменитый автомат сгорел в Филадельфии! Ну, конечно же! Нас разыграли. Где-нибудь в потолке пряталась видеокамера. А провода… Их могли проложить из-под пола. Мы осмотрели механизм внутри «комода», но ведь не разбирали саму «руку». А современная робототехника шагает вперед семимильными шагами! Чего стоит расположить микродвижители прямо в «суставах» руки, там же, по внутренним поверхностям, пролягут тонкие провода. Вполне может статься, что так и было. Почти со стопроцентной вероятностью. Но мне милей другая гипотеза. Что с нами играл все-таки Малыш Леонардо!

— Ну и что?

— Помнишь историю про Стейница и любителя? Каждый вечер безвестный любитель шахмат платил фунт стерлингов, а чемпион мира его добросовестно обыгрывал. Но однажды Стейницу сказали, что так он может потерять постоянного клиента. А фунт был в те времена неплохими деньгами…

— Ага! Стейниц «зевнул» фигуру и сдался. А любитель выбежал из кафе с криком: «Я выиграл у чемпиона мира», и больше его Стейниц никогда не видел. Эту историю знает каждый ребенок! Шахматный ребенок, само собой.

— Вот малыш Леонардо и выиграл у чемпиона мира! Только что.

— Но я… Но я ведь только сделал первые ходы… — Во взгляде гроссмейстера я обнаружил лишь растерянность.

— Ты официально принял вызов. Вслух. И не отказался от тех ходов, которые сделали за тебя другие. Ты — проиграл! Призрак выиграл у действующего чемпиона и теперь может найти успокоение. Беспокойный дух успокоился. Или — упокоился…

Ванин как будто поперхнулся.

— И больше автомат не будет играть?

— Нет, — ответил я уверенно.

Рисунки Виктора ДУНЬКО

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 7 2004

Сергей Чекмаев

КОГДА ИСЧЕЗЛИ ДЕРЕВЬЯ

«…Благодаря абсолютно новой методике исследований, проведенных Панамериканской академией биоинженерии имени Джона Салстона и Роберта Хорвитца, удалось установить настоящую причину гибели деревьев…»

Я покосился на улыбчивую дикторшу в кубе головизора, досадливо щелкнул пультом. Ну вот, опять. Тридцать лет уже прошло, а они все спорят. Надоело. Не о том надо думать.

Все одно и то же который год: «новые данные», «настоящая причина»… кичатся друг перед другом достижениями, спорят, доказывают, симпозиумы собирают, кого-то награждают даже.

Лучше б думали, как деревья возродить! На дендроидов никакой зарплаты не хватит.

Во всем, конечно, Лилька виновата. Я бы в здравом уме и не подумал жуть эту новомодную заказывать. Три тысячи кредитов! Обалдеть… Да за эти деньги мне два месяца вкалывать надо, язык на плечо закинув. Но Лиля пристала: купи да купи, саду тебя пустой какой-то, одни макеты пластиковые: неуютно, да и соседи косо смотрят. А так будет хоть куда погулять выйти.

На соседей я, честно говоря, плевать хотел. Да, причем с самой высокой колокольни. Кто они и кто я? Местные — все, как на подбор, рабочая косточка, с фабрики сублиматов или с гидротермала, о чем мне с ними вообще разговаривать? Работенка прибыльная, ничего не скажешь, но моей все равно не чета.

Однако ж, поддался. Лилька знает, стерва: стоит ей заплакать, и я готов. Веревки из меня вить можно.

Вот и вьет.

Приехала на прошлые выходные, сует мне мини-диск прямо с порога:

— Вот, — говорит, — каталог. «Гринуолд индастриз», вчера принесли. Они дендроидов поставляют на заказ, каких хочешь. Выбор огромный.

Куда тут было деваться? Потом, когда в постели накувыркались, прихожу я из душа, усталый, распаренный, в гармонии со всем миром, а она — тут как тут. Понимает, что в такой момент сломать меня — легче легкого.

Лежит попкой кверху, соблазнительная такая кошечка, и сосредоточенно в голокуб пялится. Я присмотрелся: мать моя женщина, дендроиды! Сто видов и расцветок. Даже черные есть. Жуть какая!

А Лилька, не оборачиваясь, говорит:

— Вот этого хочу. Смотри какой! Зелененький…

И в панель пальчиком тычет.

Понятное дело, поначалу я ни в какую. Денег жалко, да и не падок я до новомодных развлечений. Сейчас все на этих дендроидах помешались. Народ попроще последние штаны закладывает, чтобы такого же зеленого уродца перед домом воткнуть. Ну а богатеи из «золотой» тысячи друг перед другом мошнами трясут, соревнуются — у кого дендроидов больше да породы престижнее. Некоторые себе уж целые рощи насадили. Уильям VI, почетный президент «Электронных компонентов», хвастался недавно по головидению, что в его личном парке тысяча четыреста семьдесят стволов. Остальные шишки только зубами скрипят — никак им за Биллом не угнаться. А тот не унимается: в ближайшие четыре года пообещал до двух тысяч дотянуть.

Спрашивается, оно мне надо? Что я, олигарх какой?

— Не-е, — отвечаю, — ну его. Сама подумай, зачем мне такого урода заводить? С ним потом хлопот не оберешься — поливать через день, удобрять, веточки сухие обрезать… Переживу как-нибудь. С макетами веселее, они хоть ухода не требуют.

Тут-то Лилька слезу и пустила.

— Ты, — говорит, — меня не любишь! Единственный раз в жизни о чем-то тебя попросила, а ты… — И реветь.

Если честно, раз этот был далеко не единственный, да и просьба, прямо скажем, не из рядовых, но делать нечего, пришлось согласиться. К концу недели клятвенно пообещал заказать ее избранника. Лилька еще немного повсхлипывала для порядка, после чего просияла и кинулась мне на шею — целовать. А я задумался, чем грядущую дыру в бюджете заткнуть.

К четвергу мой заказ был готов. Засветился экранчик видеофона — звонила миловидная секретутка из «Гринуолда». Ласково поинтересовалась:

— Когда вам будет удобно, чтобы мы доставили заказ? Служба посадки работает круглосуточно, после девятнадцати часов действует тридцатипроцентная скидка, но в ночное время прививать дендроида не рекомендуется…

Она разводила меня примерно с полчаса, после чего, довольная, отключилась, увеличив сумму контракта еще на триста семьдесят кредитов. Доставка, высадка, плюс первичный набор удобрений, «идеально сбалансированный по добавкам и необходимым микроэлементам». Я почти не сопротивлялся. Скорей бы уж кончилась все эта катавасия.

Вечером пневмопочтой прислали первую порцию, и пришлось, согласно рекомендациям гринуолдовской девушки, рассыпать дурно пахнущую смесь по всему саду. Как это она изящно выразилась — «подготовить почву». Наверное, ей самой никогда не доводилось два часа прыгать по саду с идиотским мешком в руках, а потом корячиться в ванной, оттирая щеткой с тремя видами мыла намертво въевшуюся вонь.

На следующий день пришлось закрыть контору на два часа раньше. Хорошо, в пятницу клиентов обычно немного, успел принять всех. Домой я ввалился минут за двадцать до назначенного срока, перекусил на скорую руку, заварил кофе. В четыре, когда доставщики из «Гринуолда» вот-вот должны были явиться, я выволок на веранду кресло — интересно же посмотреть, как сажать будут.

Не тут-то было. Как обычно бывает у наших фирм, кровь из носу обещавших получение заказа «в течение трех часов» (что в переводе означает — «может быть, к завтрашнему утру»), «Гринуолд» пунктуальностью не отличался. Полчаса опоздания можно списать на всякий там форс-мажор — пробки, долго искали место и все такое, но когда голокуб за моей спиной забубнил пятичасовые новости, я не выдержал и позвонил в офис «Гринуолда».

Секретутка на этот раз была другая, но ее голос от прежней почти не отличался — такой же приторно-ласковый. Она очень удивилась, что заказ до сих пор не доставлен, попросила:

— Подождите минутку, пожалуйста, я сейчас попробую выяснить…

Прошло действительно не больше минуты, а девочка уже объявилась снова:

— Алло? Вы слушаете? Извините, пожалуйста, я только что связалась с машиной, они просто задержались на другом заказе. Уже выехали, скоро будут у вас. Еще раз извините…

Как обычно. Я фальшиво поблагодарил и отключился. Знать бы заранее — можно было и с работы не уходить. Каждый раз надеешься на лучшее.

Только спустя час, когда я уже начинал медленно закипать, раскрашенный зелеными разводами фургон зашуршал подушкой по подъездной дорожке. Из кабины выпрыгнули двое работяг в салатовых спецовках с изображением раскидистой древесной кроны, направились ко мне.

— Аламо драйв, сто три? — спросил тот, что постарше. Бригадир, наверное.

— Да, — ответил я. Лениво так, с неохотой, словно и не ждал их почти полдня. Пусть многого о себе не воображают.

— А вы, наверное, Алек Комински?

— Он самый. — И с теми же интонациями добавил: — А вы из «Гринуолд индастриз»? Четырехчасовой заказ привезли? — и смотрю на часы, этак демонстративно.

Тут работяга, похоже, понял, что неплохо бы и извиниться:

— Прошу прощения, раньше не получилось, задержали на предыдущем заказе.

— М-м… — с намеком на сочувствие кивнул я, — бывает. Где расписаться?

Мигом появился планшет с договором. Я пробежал текст глазами — вроде, все правильно — и подписался услужливо протянутым пером.

— Куда хотите посадить?

— А вон туда, между дорожками, где огорожено. Я по журналам сверился, самое идеальное место: и света достаточно, и расти ему ничего мешать не будет.

Работяги немного приуныли. Ну, все верно, я знал из рассказов других, что такие вот бригады неплохо срубают на чаевых, помогая малообразованным в подобных делах клиентам выбрать подходящее местечко для посадки.

Из фургона высыпала новая стайка работяг. Двое сноровисто принялись раскапывать подходящую ямку, прочие аккуратно изъяли из кузова скромного вида контейнер, оклеенный предупредительными надписями, как туристский чемодан. Бригадир немного повозился с вакуумными запорами, ящик звонко клацнул и открылся.

Надо сказать, в первые мгновения я опешил. Все-таки трехмерные изображения в каталоге и рекламные вставки по головидению не смогли в достаточной мере подготовить меня к тому, что я увидел.

Самый обычный парень, лет где-то под тридцать, немного смазливенький даже, девкам, наверняка, нравился. Из пальцев рук уже проклюнулись первые зеленые веточки. Кожа на груди, животе и ногах — коричневатая, задубевшая, словно костяшки пальцев у каратиста. Глаза заросли так, что от них одни щелки остались, из правого плеча тоже торчат несколько листочков. Ноги — те вообще на человеческие не похожи, просто пучок корней какой-то.

Работяги плеснули в яму пол-литра зловонной гадости, бригадир сыпанул горсть ярко-розовых гранул из серебристого пакетика, и все вместе они принялись устанавливать дендроида вертикально:

— Чуть-чуть вправо возьми…

— Еще, еще немного.

— Так?

— Во! Отлично! Засыпай, ребята.

Интересно — кто он? Или точнее — кем был?

Когда засохло последнее дерево где-то на Амазонке, люди — те, что попроще — решили, что приходит конец света. Секты расплодились сотнями, «Гринпис» ринулся в последний бой за Мировой океан, где еще плавала какая-то растительность. Положение спасли яйцеголовые высоколобые из «Генетики». Эти парни открыли способ частично совмещать человеческий и растительный набор генов. СМИ моментально окрестили получившийся организм дендроидом. Название прижилось.

Дико все это было поначалу, конечно. Помитинговали тогда изрядно, бомб поназакладывали — жуть! А после — привыкли. Куда деваться?

Считалось, что монополией на создание дендроидов обладает наше горячо любимое государство. Стремясь вернуть паркам и садам привычный вид, власти городов высаживали дендроидов в общественных местах или продавали на заказ домовладельцам через раскрученные конторы, вроде «Гринуолда». Поначалу государство превращало в дендроидов преступников, осужденных на смертную казнь. В первое время таковых оказалось немного, посему наш самый гуманный в мире Конституционный суд моментально утвердил череду законодательных актов, ужесточив меру наказания за половину средних и тяжких преступлений. В уголовном кодексе я не силен, что простительно — я ведь не прокурор и не адвокат, но по головидению долго распинались про тридцать семь «дендроидных» статей, пока кто-то сверху не цыкнул на распоясавшихся репортеров.

Поначалу подобные меры привели к большому притоку «кандидатов» в дендроиды — теперь высшую меру давали и за убийство любой степени, и за изнасилование, и за крупные грабежи, и даже за подделку продуктов первой необходимости… Уж не знаю, кого там осуждали, но из боссов «Пищевых добавок» пока еще никто не зазеленел. И вряд ли когда-нибудь сподобится.

Но, так или иначе, за последние три года кривая преступности резко пошла вниз, что правительство не преминуло поставить себе в заслугу. На самом деле, конечно, криминал никуда не девался, просто снизилось количество зарегистрированных преступлений. Ибо теперь воры и убийцы, зная какая судьба их ждет, без особой теплоты встречали спешащих к месту заварушки полицейских. Стражи порядка все чаще натыкались на плотный огонь или загодя расставленные минные фугасы. Когда полицейским надоело умирать за просто так, они благоразумно решили, что своя конкретная шкура дороже абстрактных понятий о справедливости. Патрули стали «задерживаться» по пути к месту преступления, давая своим «клиентам» уйти.

После введения закона о принудительной эвтаназии еще одним источником материала стали неизлечимые больные. Дендроиды из них получались, прямо скажем, малость кривобокими, но для общественных мест — вполне сойдет. Кто там в парке будет приглядываться? Хоть что-то зелененькое шелестит ветками над головой — уже праздник.

Крепкие же красавцы-дендроиды из насильников и убийц распродавались в частное пользование.

Утверждают, что пышным цветом расцвела и подпольная торговля. Похитители людей теперь точно знают, куда сбывать товар. Ходят слухи, что преступные кланы уже наладили нелегальный экспорт дендроидов за рубеж. Да еще среди эстетов, говорят, особым спросом пользуются дендроиды-дети, тоненькие, хрупкие, требующие постоянного ухода и заботы. Полиция пыталась с «зелеными» киднапперами бороться, законы выходили один жесточе другого, но ситуация не менялась. Точно как с детской порнографией: все с нею борются, а ее с каждым днем почему-то все больше.

Так что не исключено, что мой зеленый друг всего лишь какой-нибудь месяц назад мирно вышел из своего дома за сигаретами и…

«Ушел из дома и до настоящего времени не вернулся. Был одет в…»

Хотя такой вариант маловероятен. Врядли столь солидная контора как «Гринуолд индастриз» пользуется услугами криминала. Имидж портит, да и от проверяющих откупаться устанешь.

Не-е, скорее всего, мой — из страховых. Как раз похож: лицо интеллектом не блещет, руки-ноги мощные, мускулистые, но на преступника не тянет. Нет, точно — страховой. Когда в прошлом году «Национальная страховая компания» объявила о своей новой программе, общественность чуть за гнилые помидоры не схватилась. Ну как же! Нарушение прав человека! Незаконное лишение свободы! Правозащитники, естественно, подали в суд, но адвокаты-умельцы, похрустывая переполненными мздой карманами, отмазали «Национальную» по всем статьям. И понеслось… Примеру «НСК» последовали многие. Трущобы и бедные районы запестрели плакатами и вывесками, «Национальная» и иже с ней почти легально завлекали к себе безработных объявлениями типа: «Стань зеленым — обеспечь семью!».

Гринуолдовцы тем временем почти закончили. Дендроид горделиво высился в яме, раскинув руки с веточками. Бригадир снова подошел ко мне.

— Ну, как? Довольны?

В принципе, мне нравилось, но признаваться в этом я не спешил. Пусть еще попрыгают.

— Как-то он неровно стоит, вы не находите?

Бригадир обернулся, долго что-то прикидывал.

— Да нет, все в порядке… Если хотите, можем замерить, показать вам. Отклонение в пределах нормы — не более полградуса.

— Может быть, не спорю. Отсюда он кажется немного кривоватым. Ну, ладно, раз вы, — я смерил его взглядом, — ручаетесь…

Работяги аккуратно разрыхлили землю вокруг дендрои-да, собрали свой инструмент. Повеселевший бригадир передал мне два аляповато украшенных пакетика с заказанными удобрениями и увесистый том руководства.

— Не забывайте в первое время его поливать. Хотя бы через день, а летом, в жару, лучше даже раз в сутки…

— Угу… — я почти не слушал наставления бригадира, листал инструкцию. А он не умолкал:

— Пока ветки не укрепятся, ни в коем случае ничего на них не вешайте.

В конце концов, он иссяк, снова протянул мне планшет заказа.

— Если все в порядке, распишитесь внизу, там где «Претензий не имею»…

Претензии я, конечно, имел, но затевать разборки не хотелось — настроение постепенно выправлялось, да и дендроид своим безмятежным видом действовал успокаивающе. Как рыбки в аквариуме, честное слово! Теперь я и сам понимал, какими убогими корягами смотрелись в моем саду пластиковые макеты.

Раньше я все удивлялся: почему простой народ так яростно ненавидит искусственные парки? В первые годы после исчезновения деревьев власти понатыкали их в любом мало-мальски пригодном месте. Да только вот корявые и уродливые куски раскрашенного пластика не смогли заменить людям настоящих деревьев. Психология, знаете ли. Тот, кто хоть раз видел оригинал, никогда не обманется копией, даже самой качественной. А уж о качестве в массовом производстве искусственных подделок и говорить нечего. После сотен поджогов, волной прокатившихся по стране, новомодные «парки» пришлось снести.

А мой дендроид — красавец! Фургон гринуолдовцев давно уж укатил, а я все никак не мог налюбоваться своим приобретением. И хотя денег все-таки немного жаль, оно того стоило. Я даже сполз с кресла и решил выдрать макеты, чтоб не портили впечатления. Ну а раз уж встал, можно и подсветку в сад провести. Завтра Лилька заявится, надо все подготовить, да и остальные — соседи, прохожие — пусть смотрят! На нашей улице ни у кого дендроидов больше нет, только у меня — пусть завидуют!

На антресолях давным-давно валялась вся необходимая мишура. Осталась со времен лилькиного увлечения инсталляцией. Порывшись на полках, я вернулся в сад, волоча за собой ворох проводов, три мощные разноцветные лампы и с десяток точечных светильников. А на каркас сгодятся запасные алюминиевые трубки от испарителя.

Конечно, можно было пригласить пару-тройку умельцев с одной из тех фирм, что специализируются на оформлении дендроидов, но я решил все делать самостоятельно. Зря, что ли, шесть лет на дизайнера учился?

Трубки подошли в самый раз, и уже через час я осторожно устанавливал рядом с дендроидом опорные треноги каркаса. Монтируя лампы, я неожиданно заметил в самом дальнем углу сада крохотный зеленый росточек, пробивающийся через трухлявую, рассыпчатую почву.

Что такое?! Эти криворукие работяги даже посадить нормально не смогли! Или мне бракованного дендроида подсунули?

Я схватил видеофон; яростно тыкая в клавиши, набрал номер «Гринуолда».

Бедную девочку, наверное, смело с рабочего места, когда она увидела меня и услышала мой голос. Я припомнил их конторе все — и почти двухчасовое опоздание, и бездарных установщиков, а в довершении всего — еще и брак!

— Нет, вы мне ответьте, девушка, ваша фирма всегда так работает?! Или только со мной?! Это переходит всякие границы! Вы что, не боитесь конкуренции?! Так я вам устрою! Завтра же! Такую антирекламу разверну, что мало не покажется…

С трудом вклинившись в мой экспрессивный монолог, девушка дрожащим голоском пообещала все выяснить и перезвонить. Еще она рискнула посоветовать мне «не волноваться так сильно»… На ее счастье, в этот момент я переводил дух и достойно ответить не смог — она уже отключилась.

Ровно через четверть часа у ворот моего дома требовательно прогудел клаксон черного лакированного фургона. Такой оперативности от «Гринуолда» я не ожидал. Если бы они всегда так работали! Я удовлетворенно улыбнулся — подействовало! Ну, сейчас я им устрою!

Хлопнув дверцами, из машины вывалились трое мрачноватых детин. Я опешил — на недавних работяг эти бугаи ничуть не походили. Не дай Бог, служба безопасности концерна! Вдруг «Гринуолд» решил таким способом проблему утрясти?

Высокий в черном блестящем плаще, с болтающейся на шее металлической бляхой — судя по всему, старший — направился прямо ко мне:

— У вас обнаружена опасная растительность? — спросил он деловито.

Я кивнул настороженно.

— Где?

Быстрый парень, ничего не скажешь. Я ткнул рукой в сторону ростка:

— Во-он там, у самого забора.

Плащеносец что-то невнятно пробурчал в болтавшийся у губ шарик микрофона, широким, размашистым шагом подошел к злополучному ростку, присел на корточки.

Полы его плаща взметнулись, ветер колыхнул зеленые листочки — на секунду мне показалось, что росток вздрогнул от испуга.

— И давно это у вас? — слово «это» мой странный гость выделил голосом. С явным оттенком брезгливости.

— Полчаса назад заметил. Дендроида привезли недавно, только закончили высаживать. Я хотел освещение подвести и…

— Понятно. — Он достал из кармана какой-то прибор, несколько секунд повозился с ним, хмыкнул и махнул своим: давайте, мол.

С растущим недоумением я наблюдал, как они выволокли из кузова толстенную трубу угрожающего вида, с натугой взвалили ее на плечи и, матерясь, потащили через сад. По дороге они раздавили пару моих светильников, я хотел было возмутиться, но тупое зево трубы уже нацелилось на крохотный росток.

Огненный факел гигантским языком лизнул землю, опалил решетку забора. Запахло озоном.

— Что это?! — завопил я от неожиданности.

— Огнемет, — лаконично пояснил старший. И только тут до меня дошло, что эти парни отнюдь не из «Гринуолд индастриз» — ко мне пожаловали самые что ни на есть настоящие чистильщики!

Я уже привык к немногословности старшего и подумал было, что этим его ответ и ограничится. Однако я ошибся.

— Не бойтесь, завтра приедет спецкоманда, для подстраховки пройдутся еще и жестким излучением. Метра на полтора вглубь ничего не выживет. Потом, правда, пару месяцев к очищенной зоне лучше не подходить. Радиация.

— Так, выходит, этот зеленый пучок — генетический брак? — ошарашено спросил я, подавленный перспективами. Как-то не улыбалось иметь в собственном саду клумбу с радиоактивной землей.

— Что? Господь с вами, какой брак! Это обычный побег.

На мгновение я даже дар речи потерял, И он так спокойно об этом говорит?!

— Побег? Из него что, могло вырасти дерево?!

— Ну, дерево вряд ли, так, кустик какой-нибудь. Хотя не исключено, что и дерево.

— Но как же?.. Зачем вы его уничтожили? Ведь его можно было вырастить, получить семена и насадить еще много деревьев!

Главарь чистильщиков пристально посмотрел мне в глаза, положил руку на плечо и с особой, строго-доверительной интонацией произнес:

— Дорогой мой! Зачем нам деревья? Нам людей девать некуда!

Дмитрий Коньков

АПОЛОГИЯ В КАВЫЧКАХ

« открывает глаза. Белая поверхность потолка. «» медленно поворачивает голову. Он лежит на спине, тело строго выпрямлено, руки по швам. Его укрывает невыразительно-серое одеяло. Сейчас «» смотрит на встроенные в стену электронные часы. 8:00. Стена расположена в полутора метрах от спальной полки, на которой находится «». Помещение в целом напоминает пластиковую коробку, идеально белую и стерильную. «» отворачивается от часов, откидывает одеяло и садится на полке.

В изголовье лежат несколько цветных капсул. «» некоторое время смотрит на них, словно силясь что-то вспомнить. Ему кажется, что в прошлый раз их было меньше. «» знает, что он должен проглотить их, чтобы продолжать адекватно функционировать. В противном случае его ждет утилизация. Однако что будет, когда расходы на капсулы превысят выгоду от его функционирования? Очевидно, когда-нибудь «» сядет на койке и не обнаружит горку капсул на привычном месте. О том, что случится после этого, «» не задумывается. Он доволен тем, что сейчас его КПД положителен.

« тянется к капсулам и кладет их в рот. Сглатывает, не чувствуя вкуса. Окружающее на мгновение подергивается легкой дымкой, учащается пульс, но эти симптомы быстро исчезают. В стене открывается створ сухого душа. «» встает и медленно поворачивается в конусе его излучения. Когда процедура завершена, «» подбирает со спальной полки одеяло и набрасывает на плечи. Одеяло трансформируется в мешковатый комбинезон. В одной из стен открывается проем, «» выходит в столь же стерильно белый коридор. Он кажется бесконечным, потому что постепенно расплывается в белом сиянии. Из соседних секций одновременно выходят сотни, может быть, тысячи других «». «» никогда не интересовался их количеством. Вместе с ними он движется к своему рабочему месту. Цепочка «» входит в огромный круглый зал, по периметру которого расположены входы других коридоров. Из них тоже выходят ровные колонны «». Зал представляет собой колоссальных размеров амфитеатр с концентрическими рядами кресел. Каждое кресло снабжено металлическим куполом с контактами вместо подголовника. Мерно шагающие «» стягиваются к центру, по пути занимая каждый свое место. «» садится в кресло, откидывается на спинку. Контакты плотно обжимают виски и темя. Сверху опускается купол, закрывая обзор.

Спустя двадцать шесть часов, когда кончается заряд энергетических капсул, купол поднимается, «» встает и вместе с другими «» идет обратно в свою секцию. Там он нажимает на застежку у горла, и комбинезон превращается в одеяло, ям ложится на спину, вытягиваясь во весь рост, укрывается одеялом и закрывает глаза.

Во время рекреационного периода у «» производится забор семени, которое вводится «» противоположного пола в целях стабилизации общей численности «».

Башибузука срочно вызывают к капитану. К чему бы это, недоумевает Башибузук и сломя голову несется по переходам рейдера. Патруль спасателей, к которым принадлежит Башибузук, в данный момент входит в пояс астероидов — стандартный маршрут. Сигналов SOS не поступало, иначе бы от воя сирен закладывало уши. Зачем сейчас капитану мог понадобиться абордажник, каковым является Башибузук, неясно. Как бы чего не случилось, беспокоится Башибузук. Капитан просто так не вызывает. Опять в дерьмо вляпались. И вообще, нет вестей — хорошие вести…

Подготовив себя таким образом ко всему самому худшему — весьма полезная, надо сказать, привычка, — Башибузук влетает в каюту капитана. Тот неожиданно спокоен, более того — в совершенно благодушном и даже приподнятом настроении. Это обстоятельство приводит Башибузука в очередное недоумение. Потоптавшись некоторое время под нехарактерно добрым взором капитанских очей, он, наконец, решается осведомиться о причине вызова.

— Э-э, — произносит веско Башибузук, — так ты звал, или как?

— Вот что, — говорит капитан, — хватит прохлаждаться. Пора и за работу. Фортуна повернулась к нам передом.

— Это радует, — настороженно отзывается Башибузук, зная по горькому опыту, что капитан хоть мужик и бывалый, но временами склонный к легкой экзальтации.

— А ты не сомневайся, — успокаивает капитан, — в этот раз все будет в ажуре. Премия в размере годового оклада обеспечена. Плод сам валится в руки.

— Ищите змия, — мрачно бормочет Башибузук. Капитан терпеливо вздыхает. Работа Башибузука — первым быть во всякой бочке затычкой, а такие живые щиты долго не протягивают. Можно и потерпеть немножко, в конце концов.

— Сам посмотри, — придвигает капитан распечатки. Башибузук подозрительно их разглядывает. Это данные сканирования окружающего поля астероидов. Чуть ли не в пределах прямой видимости, оказывается, висит здоровенный корабль — размером с астероид. Судя по состоянию корпуса, висит уже лет эдак с тысячу. И при всем при том даже отзывается на запросы. Правда, как быстро понимает Башибузук, несет полную чушь, к тому же в машинных кодах.

— Целый заброшенный корабль, — облизывается капитан, — да еще с полностью свихнувшимся компьютером. Подали на блюдечке с каемочкой. Управление сума сойдет, медалька в зубы каждому и отдых на Гавайях, А то можно распилить и на черном рынке загнать по частям. Только от тебя теперь, милок, все зависит. Причаливай к этой дуре, осмотрись там, может, движки еще целы. Самоходом выведем к цивилизации. Давай, — капитан покровительственно похлопывает Башибузука по плечу, — покажи сноровку.

Тот морщится, пытаясь разглядеть закавыку, но все вроде тип-топ. Пожимает плечами и, полный дурных предчувствий, идет заводить десантный катер. Как всегда, забыв отдать честь.

Башибузук вламывается в необъятный корабль и тотчас смекает, что его предчувствия оправдались.

« открывает глаза и понимает, что что-то изменилось.

— Ты кто? — спрашивает его Башибузук. Что ты здесь делаешь? И вообще что тут, черт побери, происходит?

— Я «», — отвечает «», с трудом припоминая, как следует говорить. — Я функционирую. В данный момент продолжается рекреационный период, после его окончания начнется рабочее время.

— Убиться веником, — произносит Башибузук. Он озадачен и растерян. Он не ожидал ничего подобного. Корабль не должен быть обитаем! — И над чем вы работаете? — пытается Башибузук поддержать светскую беседу.

« объясняет, как может. У Башибузука глаза лезут на лоб.

— Получается, вы просто служите дополнительной оперативной памятью для сумасшедшего компьютера?! Хренова куча народу отдает свои мозги слишком тупой железке? Это же обычный навигационный компьютер, на черта ему такое количество мозгов, что он такое считает? Барашков, прыгающих через забор?

— В какой-то момент, — говорит «», переходя на менторские интонации, — задолго до введения меня в эксплуатацию, компьютер осознал существование окружающей Вселенной. И задался вопросом, зачем она существует, есть ли у нее цель, предназначение, и какое место занимает во всем этом он сам. Он понял, что способен решить эту задачу — это хороший компьютер, оперирующий нелинейной логикой и способный к ориентации в гиперпространстве…

— Батюшки светы, — язвительно ахает Башибузук, — какая навороченная штука!

Это пропускает шпильку мимо ушей и продолжает:

— Ему не хватало только емкости памяти, чтобы работать с подобными масштабами. И он использует нас, «».

— Ладно, пора прекращать этот бардак, — решительно заявляет Башибузук. — Сотни людей в рабстве у философствующего компьютера — бред какой-то. Ненаучная фантастика. Вам еще повезло, что мы на вас наткнулись, здесь редко кто бывает. Сейчас приведем спецов, отключим эту адскую машину и эвакуируем вас в более подходящее место.

« впервые чувствует что-то, похожее на испуг.

— Не надо этого делать, — произносит он. — Мы не хотим этого. Никто не хочет этого. Зачем… зачем?

— То есть… как это зачем? — теряется Башибузук. — Будете нормально жить, цивилизованно. Жить, а не функционировать.

— Что мы будем там делать, в этой цивилизации? — спрашивает его «». — Кому мы там нужны? Наша функциональность не будет востребована, и существование лишится смысла. Я не хочу этого. Здесь я помогаю решать очень важную задачу. Я буду счастлив, если окажу какую-то помощь компьютеру в этом, если он приблизится к решению хотя бы на маленький шаг. Я участвую в чем-то гораздо большем, нежели я сам по себе. Это дает смысл существованию. Если компьютер постигнет Вселенную, то приблизится к Богу. Может быть, сам станет частью Мирового разума. Мы все станем им. Я не хочу добровольно отказываться от такой судьбы. Мы знаем свое предназначение. Знаешь ли ты свое?

Башибузук хочет что-то ответить, но лишь хмурится и молчит. Пожимает плечами, поворачивается и уходит.

« закрывает глаза.

На обратном пути Башибузук думает о том, что капитан будет разочарован, что премии не видать, что благими намерениями вымощена дорога в ад — и еще о том, есть ли у него предназначение, и если есть, то в чем оно состоит. Ни одна из этих мыслей Башибузуку не нравится, и он недовольно морщится.

« открывает глаза. Смотрит на встроенные в стену электронные часы. 8:00. В изголовье лежат несколько цветных капсул. Кажется, их чуть больше, чем было в прошлый раз. Но они есть, и значит, все идет хорошо. И «» счастлив.

Федор Гайворонский

ОШИБКА

Калитка скрипнула. Тихо и осторожно. Я не хотел нарушать покой этого дома. Мне нужно было только одно — подойти к окнам и посмотреть в них, посмотреть на чужую жизнь и чужое счастье. Я обязан был прийти. Ведь мы договорились… Я приласкал лохматого Шарика, постаревшего, но такого же приветливого, и направился к дому. Сад шуршал листвой. Спелые яблоки источали коричный аромат. Если бы не сумерки, со стороны это выглядело бы более чем нелепо. Лейтенант космических войск в штатном комбинезоне, в чужом саду, словно мальчишка-хулиган, отчаянно прячется…

Я заглянул в окно.

Ты сидела одна за старинным круглым столом и перебирала ворох писем. Ты была такая же, какой я оставил тебя пять лет назад. Рядом с тобой не было ни Олега, с которым вас молва поженила еще до окончания школы, ни Петьки, клявшегося на утренней зорьке, в компании таких же пьяных, как и он сам, выпускников, что добьется во что бы то ни стало твоей руки, ни Бориса, который писал мне, что отправляет тебе послания чуть ли не каждый день. Ты была одна, и на тебе было то самое платьице, которое мне всегда нравилось. Неужели?.. Нет, этого просто не может быть. Ведь ты была первой красавицей школы! И бантик в твоих волосах тот же…

Я поднялся на крыльцо. Постучал. Я услышал шаги. Твои шаги. А Шарик сходил с ума от радости, что я решил войти в его самый любимый на свете дом.

— Здравствуй, Валя…

Ты без слов раскрыла объятья и повисла на мне, прижалась, маленькая, хрупкая. Я погладил твои мягкие волосы. Они пахли лаком.

— Почему никто не пришел? — спросила ты. — А я ведь так ждала… У меня накрыт стол, я купила печенье. Ведь мы договорились, через пять лет… Все клялись, все обещали. А пришел только ты.

— Прости, что опоздал.

— Глупенький, ну что ты говоришь? Ты ведь пришел… Пойдем пить чай?

В гостиной, в которой все было таким же, как и пять лет назад, стоял портрет твоей мамы. В правом нижнем углу наискосок шла черная ленточка…

— Давно?

— В прошлом году… А я работаю на заводе. Мы шьем скафандры. А вечерами я учусь. Я хочу быть учительницей. Ты ешь печенье, оно вкусное.

— Песочное… Мое любимое. Знаешь, я так отвык от простой домашней еды. Она, оказывается, такая вкусная, домашняя еда.

— А Боря уже улетел в дальнюю экспедицию. Ты знаешь? Его звездолет даже по телевизору показывали, вот! Он вернется только через пятьдесят лет, и сразу станет генералом. Мне его мама сказала. Они уже никогда не встретятся. Я к ней хожу часто, потому что она осталась совсем одна. И к Олежкиной маме тоже хожу. Ты ведь знаешь, он погиб в прошлом году при посадке на Плутон. У нас в поселке вечер был, посвященный его памяти. Я вела. И обелиск мы поставили. Возле школы. А Петька сейчас живет на Марсе. Осваивает колонию. Из нашего класса только Танька осталась, но она уехала с мужем в Индию, и Полька. Правда, Полька очень занята. Мы редко видимся. В основном я ей звоню. А ты как?

Я показал пальцем на лычки.

— Лейтенантствую. Если попаду на орбитальную станцию, через год буду старшим лейтенантом.

— Ой, как здорово! Я так рада за вас, ребята. Вы такие молодцы… Ты бери еще печенье. И варенье клади. Я сама варила по маминому рецепту.

Я протянул тебе коробочку, ту самую, за которую на марсианской базе отдал половину жалованья.

— Валя, это тебе.

Ты взяла коробочку и обрадовалась, словно ребенок. В серых глазах загорелось счастье. Не распаковав, ты поставила подарок на пианино. Тебе не важно было, какой он. Тебе хватало того, что эту коробочку подарил бывший одноклассник, которого ты. как и вообще всех одноклассников, любила. Искренне, от души.

— Валенька, открой коробку.

Ты послушно ее открыла.

— Ой, что это? Неужели…

— Оно самое. Археологическая сенсация с Марса. Подлинное глиняное лицо. Одно из тех ста с лишним лиц, которые нашли в прошлом году в пустыне Элезиум, Стране Счастливых.

— Я знаю, я видела такое по телевизору… Ой, как здорово! Неужели то самое?

— То самое. Купил у археолога. Вообще-то э го контрабанда. Но мне повезло.

— А тебе ничего за это не будет?

— Ничего.

— Тогда я поставлю на сервант. И когда ты уедешь, я буду смотреть на марсианское лицо и вспоминать тебя.

— Валенька, я никуда не уеду. Я останусь в поселке. Буду служить на спутниковой станции.

— Да? Правда? Я так рада! А почему ты не уедешь?

— Я собрался жениться.

Твои губы задрожали. Ты отвернулась, чтобы я не видел твоих слез, а потом спросила, предварительно сделав глубокий тяжелый вдох:

— Я поздравляю тебя. Я ее знаю?

— Знаешь, Валя. Она живет на твоей улице.

— Лена? Она хорошая девчонка. Молоденькая, красивая.

— Нет, не Лена. Я собрался жениться на тебе.

Ты молчала минуту. Потом прошептала:

— Правда?

— Правда.

— А как же космос?..

— Я не хочу в космос. Он мне надоел. Я хочу Землю, тебя и свое собственное время. Все эти парадоксы Эйнштейна, искривления пространства и прочее — не для меня. Ну, полечу я лет на пятьдесят, как Борька, и что? Я вернусь, молодой и важный, а моей Земли уже не будет. Все станет другим, и люди будут другие. А те, кого я любил, умрут или, в лучшем случае, состарятся. Они даже не вспомнят меня. Я долго думал. Я решил, что, если ты замужем, я пишу рапорт и сажусь в звездолет. Если нет… Я даже не предполагал, что это «нет» может случиться. Ведь каждый из ребят хотел быть с тобой. Я пришел к тебе, как обещал, в этот самый день, о котором мы все тогда мечтали, и неожиданно нашел всё, что мне нужно. Я никуда не уйду. Рапорт на перевод я могу подать уже завтра. Так и напишу: «По семейным обстоятельствам». А на спутниковой станции такие, как я, ох, как нужны. Глядишь, и тут смогу до полковника дослужиться… Ты выйдешь за меня?..

… — Стоп! Вот оно!

Корабельный психолог, он же врач, Брайан Смит показал командиру синусоиду биотоков мозга лейтенанта.

— Командир, я зафиксировал причину психоза. Больного можно будить.

Лейтенанта разбудили.

— Что вам снилось, перед тем, как вы проснулись? — спросил доктор.

— Мне снилось, что я не полетел в эту экспедицию, а вернулся на Землю. К девушке, которую любил.

— Отлично. Я вас вылечу. Депрессия пройдет моментально.

— Выздоравливай. Такое у всех бывает. Десять световых лет полета — не шутка. Зато вернешься полковником! — командир похлопал лейтенанта по плечу и вышел из лазарета.

— Чудеса медицины, — прокомментировал доктор, снимая с висков больного датчики, — сколько времени прошло для вас во сне?

— Дней пять.

— А реально вы спали восемь секунд! Видите, как здорово? Восемь секунд, а как будто в отпуске побывали. Завтра с утра я подключу к аппарату Габриеляна. Он тоже в последнее время что-то нервный стал. Ступайте, лейтенант. Командир освободил вас от вахты на три дня. Завтра жду вас в шесть на процедуры.

— Она была такая счастливая…

— Кто?

— Валенька.

— Завтра вы снова с ней встретитесь. Все будет нормально. Наука вас не оставит в беде!

В лазарет вбежал командир. С ужасом он наблюдал, как врач безуспешно пытается вернуть к жизни лейтенанта, который лежал в кресле, подключенный к психорелаксатору.

Врач развел руками:

— Бесполезно. Еще час — другой, и он умрет.

— Отключите же его от этой чертовой штуки!

— А что толку? Его мозг уже заведен. Отключай, не отключай, он живет уже десять часов в своем мире. Сейчас, — доктор посмотрел на часы, — ему лет семьдесят. Наверняка, он уже дед. Старый и счастливый, черт побери!

— Я найду способ взыскать с вас за то, что вы храните яды спустя рукава и не закрываете лабораторию. Вы вспомните еще меня, — зло бросил командир звездолета и, с силой распахнув шлюз, выбежал из лазарета.

— Взыскивай. Твое право… — беззлобно сказал врач, когда командир ушел. — А все-таки, надо же, как он точно все рассчитал, а? Двенадцать часов… Двенадцать часов! А для него — целая жизнь…

… — Ты выйдешь за меня? — повторил я вопрос, потому что Валя смущенно молчала, опустив голову, теребя платьице.

— Конечно, — тихо ответила она и посмотрела на меня сияющими от счастья и тревоги глазами. — А ты потом не пожалеешь? Ты правда сможешь дорасти до полковника на нашей спутниковой станции?

— Ну, до полковника вряд ли, но майоршей ты будешь, — засмеялся я. — Обещаю.

— Я так рада. Ты даже не представляешь, что сейчас происходит со мной! Ведь мне почему-то казалось, что я так и останусь в нашем поселке одна. Я проживу долго-долго, но одна. Хорошо, что я ошиблась. Правда?

Рисунки Виктора ДУНЬКО

ФАНТАСТЫ ОСВАИВАЮТ

ДРУГИЕ ПРОСТРАНСТВА

12-15 февраля 2004 г прошла очередная — четвертая — международная конференция (организаторы называют ее «конвентом») фантастики «РосКон-2004». Второй раз диплом победителя получил молодой московский фантаст Сергей ЧЕКМАЕВ, чье творчество уже хорошо знакомо читателям «ТМ» (№ 2, 11 за 2003 г., № 2 за 2004 г., с. 42 этого номера)

Редакция решила поближе познакомить читателя с молодым автором и попросила Сергея дать «ТМ» небольшое блиц-интевью.

— Для начала — немного о себе.

Да, в общем, ничего особенного. Родился в 1973 г., в Москве, в ней и живу уже три десятка лет. Образование высшее. Был, состоял, участвовал… До конца 2001 — го активно крутился в компьютерном бизнесе (в официальных справках пишу так — «работал в области телекоммуникаций и информационных технологий»), пока не надоело. Решил попробовать себя на литературном поприще: руки чесались давно, но на серьезную попытку все не хватало времени.

Попробовал. На сегодняшний день в моем активе три фантастических романа, более трех десятков публикаций в журналах плюс рассказы в шести тематических сборниках фантастики. Дважды — в 2003 и 2004 гг. — становился дипломантом международной конференции фантастики «Роскон».

— Вы пишете только в жанре фантастики?

Принято определять такую прозу, как нереалистическую, хотя я слышал и удивительный по внутренней противоречивости термин: «бытовая фантастика», Например, мой новый роман «Безуха» написан именно в таком ключе: невозможная, фантастическая история, происходящая «здесь и сейчас» с простым москвичом, нашим современником, для кого-то, возможно, даже соседом.

Я очень люблю вполне реалистические, «бытовые» тексты с крохотным фантастическим допущением. А иногда фантастическое допущение — лишь фон для ситуаций вполне жизненных и понятных, как, например, в рассказах «Ничья» (см. «ТМ» № 2’04) или «Цена мечты»…

— Сейчас говорят чуть ли не о смерти научной фантастики. Что Вы об этом думаете?

Это, по меньшей мере, преувеличение. Почему-то принято считать, что фантастика — детище точных наук: физики, астрономии, кибернетики, в худшем случае — генной инженерии или микробиологии. Но сегодня верный конек старой НФ — популяризация — перестал пользоваться спросом. Через СМИ и Интернет рядовой житель Земли ежесекундно получает столько непроверенной, а часто и откровенно ложной информации, в том числе и о научных открытиях, что уже давно ни во что не верит.

Фантастика больше не может опираться на точные науки и многие, привыкшие к такому положению дел, заключили, что наступило время заката НФ. Но это не так. Сегодня фантасты осваивают другие пространства: сам человек, его внутренняя вселенная, сложные взаимоотношения с другими людьми, проблемы и болезни социума. Ведь история, психология, социология — тоже науки. И если в своем романе автор исследует последствия модной ныне глобализации, то перед нами, несомненно, научная фантастика. Мир, к слову сказать, получается страшненький. Другой автор, используя архивные материалы и работы историков, пытается спрогнозировать, что МОГЛО БЫ БЫТЬ, не случись, скажем, Отечественная война 1812. Такой прием называется альтернативной историей…

— Сергей, Вы — двукратный дипломант международной конференции фантастики «Роскон». Расскажите нашим читателям об этой конференции.

«Роскон» — это международная конференция фантастики, которая ежегодно проводится в Подмосковье в середине февраля. В этом году собралось рекордное число участников — более трехсот пятидесяти человек: маститые и начинающие писатели из России и СНГ, критики, издатели, переводчики, литературные агенты, художники, деятели кинематографа и просто любители фантастики.

Программа конференции чрезвычайно насыщена событиями. Бесчисленное число семинаров — критики фантастической периодики, фэнтези, НФ, ролевой и киносеминар сменялись круглыми столами с издателями и редакторами журналов. Известные писатели С. Лукьяненко, А. Громов, Г. Л. Олди, М. и С. Дяченко провели мастер-классы для молодых авторов. Но гвоздем программы, конечно, стал предпремьерный показ экранизации романа Сергея Лукьяненко «Ночной дозор» режиссера Тимура Бекмамбетова. Ну и традиционно, перед закрытием «Роскона», состоялось вручение премий за лучший роман 2003 г., лучшую повесть/рассказ и лучший критический материал, а также премию «Фантаст года» — самому продаваемому автору (им стал Ник Перумов). Из рук мастеров получили дипломы и победители мастер-классов.

— Что такое «мастер-класс» и что он дает начинающему автору?

Я участвовал в мастер-классах дважды — в прошлом году у Александра Громова, в этом — у Марины и Сергея Дяченко.

Это, вообще-то, форменный мазохизм. Перед началом конференции молодые авторы, с дрожью в коленях, представляют лучшие, по собственному мнению, тексты, чтобы мэтр успел их прочитать. Во время мастер-класса ведущий по одному их разбирает: кратенько пересказывает сюжет, а потом начинает громить в пух и прах. Несчастный автор краснеет и бледнеет, пытается как-то оправдаться, но, задавленный неотразимыми аргументами, быстро сдается, лишь иногда слабо трепыхаясь. А когда он уже готов начать выбирать между петлей и ядом, мастер говорит: «ну, ничего, вы не так плохо пишете, пробуйте еще, и у вас получится…».

Кроме порции здоровой и часто обоснованной критики в адрес конкретного рассказа, блиц-семинара гю каждому тексту, когда высказывается не только ведущий, но и любой желающий, мастер-класс позволяет вживую пообщаться с успешным (коммерчески и литературно) автором, позадавать ему каверзные вопросы.

Важны не только комментарии к рассказам, но и позиция мастера по отношению к писательству в целом, какие-то творческие секреты, выгодные ходы, Громов в большей степени напирал на коммерческую сторону — не писать для журналов, которые не платят гонорар, ибо это подрывает ценность собственного творчества; как назвать роман; как общаться с издателем и т. д. Дяченко в основном говорил о том, какувлечь читателя, что ему нужно, что заставляет вцепиться в книгу и не откладывать ее до самого конца.

Оба раза мои рассказы выиграли. В 2003-м диплом победителя мне вручил Александр Громов за рассказ «Ничья» (см. «ТМ» № 2'04), а теперь — Сергей Дяченко за рассказ «Девятое марта».

Ну и, кроме всего вышесказанного, мастер-класс — это вполне реальный шанс обратить на себя внимание издателей, редакторов журналов.

— У Вас есть какие-то достижения, которыми Вы особенно гордитесь?

Моя маленькая победа — 2 апреля 2004 г. я перешагнул отметку в полтора миллиона тиража. Конечно, пока еще не книжного, все вместе. Но, учитывая, что тиражи современных, даже самых популярных, журналов редко превышают 20–40 тысяч, немножко погордиться можно.

— Сакраментальный вопрос: Ваши творческие планы?

Без этого никуда… Буквально на днях сдан в редактуру новый роман — «Анафема». Сейчас идут переговоры с издательством о выпуске отдельной книжкой сборника моих рассказов. К осени надеюсь дописать следующий роман, рабочее название — «Бремя стагнатора».

— Спасибо за интервью. Творческих удач и до свидания!

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 8 2004

Александр Маслов

КОКОН

«Ей снова снились семь ангелов, тихо спускавшихся с неба и глядевших так строго, что хотелось закрыть лицо руками и зарыдать…» — он не мог вспомнить, из какой книги эти слова. Конечно, очень старой, может быть, такой же старой, как все человеческие страхи, мечты и пришедший с ними грех. Губин разжал пальцы, и книжный листок упал, мешаясь с тысячами других, разбросанных по пустырю.

Сегодня снова было много коконов. Их приносило откуда-то с запада. Они висели в небе светлыми точками, соединялись в гроздья и молчаливо уплывали за горизонт. Их почему-то всегда влекло друг к другу — они будто бы и сейчас оставались людьми, спешащими выстроиться в очередь в метро, столпиться в беспомощной тишине у тела умирающего старика или выкрикивать хлесткие лозунги на тесной от ропота площади. Некоторые опускались низко и плыли, касаясь деревьев, похожие на воздушные шары, которые когда-то продавали связками на улицах, только отяжелевшие и серые, словно утро после шумного праздника.

— Александр Сергеевич!

Губин оглянулся на голос жены и направился к ней, обходя ржавые плети арматуры, торчащие из земли и бетонных плит.

— А я, пожалуй, возьму это почитать, — она держала стопку журналов с выцветшими обложками и разлохмаченными краями.

— Что-нибудь интересное? — приподняв очки, он осторожно взял верхний.

— Так… просто хочу вспомнить, Саш, — Ирина Васильевна встала с обломка бетона, подошла и прильнула к мужу, приподняв голову, разглядывала морщины на его лице и припухшие, улыбающиеся всегда губы. — Хочу читать и вспоминать все, что было до две тысячи двенадцатого.

— Пойдем, Ириш.

Они направились через пустырь мимо контейнеров с покосившимися и оторванными дверцами, мимо груд прелого тряпья и мусора. Возле железнодорожной станции виднелась электричка — из тех, что раньше называли «дачными». Уже семь лет она стояла здесь неподвижно, в гуще высоких сорняков, похожая на перевернутую полузатопленную баржу. Над перроном на ребрах обрушившегося козырька сидели птицы, и рядом с фонарным столбом болезненно зеленела молодая яблонька. Здесь горько пахло полынью и еще металлом, оставленным сиротливо дождю.

— Саш, с коконами что-то происходит. Раньше они никогда не летали так низко. Недавно видела, как несколько катились по земле, — она остановилась, расстегнула пуговку блузки — Александр Сергеевич шел слишком быстро, и ей стало тяжело дышать.

— Да, это началось весной. Сначала я думал, что понизилось давление, сверялся с барометром. Но давление вполне… — тогда было около семисот шестидесяти. Не знаю, что происходит, Ириш. Сам много думал, и начинаю теперь подозревать, что где-то расчеты Дашкевича неверны.

— Они будто… устали. И потемнели. Помнишь, раньше они сверкали на солнце и светились по ночам, похожие на бусинки жемчуга.

— Что-то происходит с их пограничным слоем. Но я не знаю что. Я уже говорил: это самая безумная затея человечества и, к сожалению, самая последняя, — он достал из кармана мятую пачку сигарет.

— Не кури, — попросила она. — Ты обещал — в день не больше двух.

— Смотри-ка! — он повернулся к шоссе, скрытому кустами лебеды.

Подпрыгнувший кокон медленно опускался к земле, через минуту он дернулся, будто от удара, и взлетел вновь. Быстрым шагом Губин направился к дороге, прижимая журналы к груди, свободной рукой отклоняя с пути жесткие стебли сорняков. Где-то справа послышался свист турбины автомобиля и, кажется, чей-то голос. Щебенка, прикрытая травой, хрупнула под ногами. Он взбежал по насыпи вверх, оглядываясь на едва поспевавшую Ирину Васильевну, и здесь увидел старенький «Опель» с распахнутой дверцей, рядом — мальчишку лет тринадцати, в бейсболке набок и желтых от грязи джинсах.

— Чего, дед? — тот усмехнулся не по-детски — цинично как-то, словно сплюнул. — Ломился… как пес на жратву. Людей, что ли, давно не видел?

— Давно, — Александру Сергеевичу снова захотелось курить, сильно — пальцы нащупали и сжали пачку сигарет. — Родители где?

— Мои? А отправились уже. Летают где-то, — щурясь, он поглядел на проплывавшие в небе точки. — Я их надурил — кнопку не нажал и все. Хоп! — он подбежал к опустившемуся на дорогу кокону и размашисто ударил ногой.

— Господи, там же человек! — Ирина Васильевна замерла, хватаясь за локоть мужа.

— А мне-то что? — сузившиеся глаза моргнули нахальством, он сбросил с головы кепку, редкие длинные волосы рассыпались по лбу и щекам. — И ему ничего! Подумаешь, кувыркается. Надоело мне уже здесь! Вот, хотите, машину забирайте! Там на сидении консервы, конфеты и два пистолета. Забирайте! А я у-хо-жу! — мальчишка выхватил из кармана коробочку гиротаера и откинул крышку. — Батарея на восемьсот лет, меж прочим! С родаками точно не увижусь.

— Не смей этого делать! — выкрикнул Губин. — Не смей!

— Опля! — высунув язык и сморщив нос, он вдавил кнопку гиротаера.

— Саша! — Ирина Васильевна не то укоризненно, не то жалобно смотрела на мужа.

— Что ж я сделаю? Не ожидал я… — он подошел к пареньку, застывшему в нелепой позе — согнув чуть ноги и подавшись телом вперед, будто лягушонок перед прыжком. Пограничный слой зудел и уплотнялся, приобретая металлический отблеск. Через минуту мальчишку уже не было видно, кокон стал похож на огромную дрожащую каплю ртути, потускнел и, оторвавшись от земли, медленно поплыл вверх.

— Чертов, чертов Дашкевич, — пробормотал Губин. — Конечно, тогда он и думать не мог, что убьет нас всех… — он помолчал, ковыряя ногой края воронки, оставшейся от торсионного вихря. — Пойдем, Ириш.

— А давай поедем? — Ирина Васильевна прислонилась к дверце «Опеля». — Сердце что-то колет, — она улыбнулась. — Немножко совсем… наверное, ходили долго, — когда она так улыбалась, Александру Сергеевичу казалось, что ее серые большие глаза плачут.

Напрямик их дача была в четырех километрах от станции, но на машине, доставшейся им после этого нелепого, неприятного случая, пришлось ехать окольным путем — вокруг виноградников, конечно, заброшенных, как и всё в этом поселке, в соседнем городе и дальше — по всей Земле. Асфальт на дороге пошел трещинами, раскрошился, из извилистых щелей, будто щетина, торчали пучки жесткой травы и еще какие-то отвратительные цветы телесной окраски. За развилкой к ферме начиналась грунтовка; разбитая многими годами раньше, теперь она была пригодна для езды не больше, чем овражистые склоны с лесом сорняков вокруг. Губин пожалел уже через несколько минут, что повернул сюда, — машина проваливалась в рытвины и едва ползла днищем по траве.

— Мы не проедем, — признал он. — Все, прокатились, Ирочка.

— Я виновата. Вот непременно с комфортом старухе захотелось.

— Да… А здесь недалеко, если через лесополосу и по ручью потом, — он еще раз попробовал стронуть автомобиль с места, гоняя турбину на низких оборотах, рывком педали форсируя до стеклянного дребезжащего свиста, но «Опель» лишь глубже зарывался задними колесами в грунт.

— Пойдем потихоньку, — Ирина Васильевна сняла его руку с руля. — До вечера доберемся.

Около часа они двигались тропинкой вверх по ручью. Вдали уже показались дачи и бухта под сходящими ступенями скалистыми утесами, слева поднимался холм, невысокий, курчавый местами от терновых кустов, — Александр Сергеевич называл его Крысиным. Здесь действительно было много крыс, особенно последние два года. Теперь же вид восточной части холма удивил даже заглядывавшего нередко сюда Губина. От камня, напоминавшего большой поломанный зуб, по всему крутому изгибу склона были видны темные отверстия норок. Они тянулись в шесть рядов ровными линиями, к каждому ярусу вела узенькая тропка, плотно утоптанная тысячами лапок, и в самом верху находилась нора побольше, с входом, скрытым наполовину плоским камнем. Это походило на настоящий, разумно спланированный город. Крысиный город. На голой возвышенности под высохшим дубом, словно дозорные, сидели насколько рыжих зверьков. И было тихо, только за северным склоном что-то слышалось — не то неторопливая возня, не то шелест травы в ветерке.

— Что же это такое?! — Ирина Васильевна остановилась, поглядывая коротко то на мужа, то на огромное крысиное поселение. Удивление и страх читались в ее глазах.

— В июне здесь такого не было, — поправив очки, Губин сделал еще шаг вперед. — Бред какой-то.

— Я туда не пойду! — она схватилась за край его рубашки. — Не пойду, Саш.

— Всего лишь крысы. Крысы, — он сошел стропы, заглядывая за острый выступ камня.

Один из зверьков, сидевших шагах в тридцати, встал на задние лапы и пискнул. Его отвратительный, будто прикосновение мокрой шерсти, голос подхватили другие — где-то за камнем и дальше в лощине. Из нор появились острые мордочки — сотни, с желтыми зубами, торчащими, как занозы, с глазами, блестящими брызгами грязи. Холм ожил от движения множества серых, рыжих существ, и воздух, кусты, трава вокруг звенели от гадкого писка.

Губин стоял с минуту, прижимая к груди стопку журналов, а Ирина Васильевна вскрикнула и побежала. Бежала куда-то вниз к балке, разделявшей холмы. Ноги ступали неуклюже, и она дважды едва удержалась на крутом глинистом спуске. Александр Сергеевич нагнал ее уже внизу, подхватил за руку, и они вместе остановились на дне ложбины.

— Ну? Ириш, ты же этих пасюков никогда не боялась. Чего на тебя нашло?

— А знаешь, страх какой?! Я думала… — она дышала часто, с хрипом, сердце тряслось, кололо грудь до ключицы. — Думала, они на нас бросятся. Господи, какой ужас!

— Глупости, — он оглянулся в сторону Крысиного холма. — Странно, конечно. И развелось их много. Необъяснимо много.

— Саша! — она, сжимая ладонью рот, опустилась на землю.

Шагах в десяти от нее лежал человек. Вернее, существо, очень похожее на человека. Мертвого человека. Его открытые глаза, светло-карие, с длинными бледными ресницами, смотрели неподвижно и чуть косо. Они были слишком, слишком ясны, слишком пронзительны, какими не бывают глаза мертвеца, и от этого становилось жутко, будто сама смерть вышла из могил и стала над миром вместо жизни. Лицо его и кисти рук, торчавшие из манжеток, казались прозрачными, словно застывший студень с извилинами бурых вен. И волосы, редкие, крысиные, осыпавшись, лежали пучками на камнях и чисто-черном вороте костюма.

— Не смотри туда! — Губин поднял Ирину Васильевну и прижал к себе. — Не смотри! Это какой-то бред…

— Бред? Все кругом бред?! — она стиснула зубами ткань его рубашки; сердце болело; воздух стал ватным.

До дачи Александр Сергеевич нес ее почти на руках, измучившись до дрожи в теле сам и измотав ее. Когда они подошли к калитке, уже вечерело. За темными ветками сада появлялись звезды; и коконы, летящие непривычно низко, светились, словно сгустки фосфора. Электрогенератор Губин запускать не стал — не было уже сил возиться с капризным механизмом, просто зажег свечи, которые всегда стояли в готовности на столе гостиной, и кое-как развел примус, чтобы вскипятить чайник.

Он присел на диван рядом с женой. Она молчала, несколько минут листала журнал и, может быть, разглядывала заголовки, едва различимые в полутьме, стараясь отвлечься, не вспоминать о случившемся с ними в пути. Потом вдруг сказала:

— Умру я, наверное, Саш.

— Пожалуйста, не говори такое, — он погладил ее волосы, седые, едва золотистые в отблеске свечей.

— Чувствую, скоро… И тебе придется самому копать картошку, — она улыбнулась, на глазах были слезы. — Почему все так? Люди бегут в будущее, но почему нельзя в прошлое? Неужели только вперед, Саш? Ведь должен быть способ вернуть все, что было раньше?!

— Нет, Ирочка. К сожалению, — чайник закипел, и Губин встал, морщась от ползучей боли в спине, — время — штука однонаправленная. Научились мы его замедлять и ускорять немного. А вот обратно… не сможем повернуть никогда. Теперь уже никогда, — он налил заварки, пахнущей свежо мятой и кипреем. — И знаешь, наверное, это справедливо. Справедливо для всех нас — нельзя взять и вот так вот отменить сделанное. Это мы только думаем, что мир для людей. Наивно надеемся, что над всем стоит добрый, всепрощающий некто, но на самом деле мир сам по себе. Он лишь дает нам шанс быть в нем или не быть.

— Когда ты так говоришь, ты кажешься похожим на Дашкевича, — она приподнялась, беря из его рук блюдечко с горячей кружкой. — Но даже когда ты умничаешь, я тебя очень люблю, Саш.

Он похоронил ее рядом с клумбой роз, за которыми она столько лет старательно ухаживала. На холмике рыхлой земли вкопал столбик с ее фотографией, покрытой лаком, и рядом, под кустом рябины, поставил лавочку. Губин сидел здесь каждый день, едва закончив работу в саду, приходил и сидел до позднего вечера, скуривая по пачке сигарет и вспоминая ее улыбку и серые, влажные от слез глаза. Еще он вспоминал Дашкевича. Изо всех сил сторонился мыслей о нем, прятал их в мутных слоях памяти, но эти мысли всякий раз появлялись, выползали тихо, едва он поднимал взгляд к небу и видел там плывущие низко коконы.

Кто бы мог представить тогда, что Время, вездесущее, вечное Время, можно взять и остановить?! Просто спрятаться от его хода, какулитка в ракушку, всего лишь на миг забыть о его течении, затаиться, а потом открыть глаза и ступить в уже случившийся мир через сотни, даже тысячи лет. Дашкевич… Однажды он вошел в лабораторию, вошел, открыв двери пинком ноги, небрежно дымя сигаретой, и сказал: «Я знаю!». Его худое лицо, с длинным острым подбородком, широким приплюснутым лбом, смеялось над нами и над всем миром, смеялось каким-то треугольным, чертовым смехом. И он действительно знал. Через месяц мы построили первый гиротаер — бешеный волчок торсионных полей. Эта штука на самом деле работала: прибор создавал вокруг себя своего рода кокон, время внутри которого замедлялось в девять тысяч раз. Очень скоро Дашкевич усовершенствовал устройство, сделав его совсем небольшим и повысив коэффициент замедления до нескольких миллионов. А затем изобретатель испытал его на себе. Несмотря на запрет руководства, он прожил несколько долгих, зудящих, как электричество, недель, прожил за один миг, повиснув коконом в собственной квартире. Потом его выгнали из лаборатории, тихо, без словечка по телевидению, без строчки в газете. Он ушел, рассмеявшись своим нечеловеческим смехом, повернувшись и плюнув на пороге. Зимой мы узнали, что Дашкевич продал прибор американцам, некой компании «Дастине», и сам выехал в Штаты. Никто не мог вообразить, что за этим начнется безумие, самое последнее безумие человечества — его осознанное самоубийство.

Первая партия гиротаеров, которые «Дастине» пустила в продажу двадцатого мая, была раскуплена в Нью-Йорке в тот же день. «В будущее за три секунды!», «Мечта за $1000!», «Рай прямо сейчас!» — кричали сияющие рекламные щиты, голоса из телеэфира и пестрые банеры Интернета. Над городами Америки, словно праздничный фейерверк, взлетали и рассыпались тысячами светящиеся фосфором сфероиды, а Япония, Китай, Европа спешно приобретали лицензии на использование фантастического изобретения Дашкевича. Гиротаеры быстро дешевели, и в тот год в светлое будущее от «Дастине» купили себе «билеты» более пятисот миллионов человек.

Но 2012-й не был самым безумным годом. Скоро еще более совершенные и дешевые гиротаеры азиатского производства стали доступны каждому, как зажигалки в табачном ларьке. Кто-то восторженно говорил о счастливом разрешении проблем перенаселения, энергетики и экологии, о новой философии, религии, о вечной жизни. Банки обещали пять тысяч процентов по вкладам на триста лет! Почему бы нищему не стать миллионером за несколько секунд, спрятавшись под оболочкой торсионных полей? Медики говорили об абсолютном здоровье где-то там… И отчего бы не вылечить рак или СПИД сладкой таблеткой будущего? Политики лишь скромно гарантировали эдем по сходной цене. Над поселками, городами, странами, словно поднятая ветром пыль, плыли тучи коконов.

Человечество сошло с ума. Оно просто попалось на дьявольскую приманку, предложенную человеком с треугольным лицом. Купилось, как голодная толпа, которой бросили охапку банкнот, толпа, в которой честь, совесть, даже малая, горькая капля милосердия растоптаны множеством грязных ног, в которой и полные достоинства господа лишь ищут нетерпеливо случая смять в кулаке одну из хрустящих бумажек. Родители и дети, учителя, рабочие, призывники и генералы, уставшие, измученные президенты — все стремились скорее в будущее, в мир, где нет обычных человеческих бед, нищеты, болезней, неудач и безразличия. В тот самый мир. который сделает кто-то за них через сотни лет. Вот только кто?

В следующие два года население Земли сократилось на пять с половиной миллиардов. Не работали фабрики и заводы, остановились корабли и поезда, перестали существовать недавно полные жизни государства. Многие из оставшихся, сжимая в руке коробочку гиротаера, задавались вопросом: «А что же там, в будущем? Чего ждать, если уже теперь от человеческой цивилизации остались крошечные островки, мельчающие с каждым днем и зарастающие сорной травой? Что достанется тем, кто ушел на триста лет, глупо надеясь попасть в техногенный рай? Ведь их ждут лишь руины брошенных городов и дикая, чужая земля вокруг». Как и прежде, ответ давали стареющие плакаты «Дастине»: «Купи последнюю модель гиротаера — заряд на 800 лет! Купи и обмани всех! Купи десять приборов по цене девяти и путешествуй в будущих эпохах! Купи больше!». И многие покупали, а чаще просто брали на полках супермаркетов, не принадлежащих уже никому. Какой смысл оставаться в этом мире, сажать деревья, строить дома, если все еще остается надежда, что кто-нибудь когда-нибудь сделает это за тебя?

Он спустился по тропе среди скал к морю. Выпавший накануне снег почти растаял, лишь местами в расщелинах еще лежали рыхлые грязно-белые языки, сочившиеся мутными слезами по камням. Солнечный свет застрял в вязком волокне туч, застилавших небо до горизонта, и коконы казались совсем серыми, скорбными, как молчание у могилы. Тысячи их плавали в бухте, возле скал, выступавших из воды и у окончания мыса, кувыркались в волнах, как поплавки, или утопали наполовину в темной воде. Они стали необъяснимо тяжелы. Такого не могло быть, ведь заряда батарей даже в первых образцах должно было хватить на триста лет. И все же они опускались, падали в воду, даже тонули. Наверное, что-то происходило с торсионным экраном. Он становился проницаемым, зыбким, только Губин не мог понять, почему. Если бы это видел Дашкевич, то он, возможно, нашел бы ответ. Дашкевич… он всегда был умнее, талантливее его, только на этот раз гений в чем-то просчитался. Волны качали сфероиды, гнали к берегу. Ветер с запада приносил их гроздьями, летящими низко, и бросал в холодное, как небытие, море.

Губин прошел по берегу дальше, к ржавым сваям, торчавшим у края бухты. Когда-то здесь был деревянный настил, с которого мальчишки ловили рыбу и ныряли с куражом и шаловливыми вскриками. Теперь на этом месте остались лишь столбы с кусками арматуры, похожие издали на гниющие кресты. Возле кучи мусора Александр Сергеевич остановился и тут увидел девочку лет десяти, лежащую у берега в воде. Она казалась похожей на маленькую мертвую русалку с прозрачным, как студень, чуть зеленоватым телом и очень ясными голубыми глазами. Набежавшая волна перевернула ее, и рука, ударившись о камни, сбросила куски студенистой плоти. Русые волосы, спутавшиеся с водорослями, вода относила в сторону, туда, где лежали другие прозрачные мертвые люди. Их было много на мелководье вдоль берега, среди камней, выступавших над белыми лохмотьями пены, на дне, уходящем в холодный сумрак зимнего моря, — всюду лежали недвижимо или качались тихо тела, бывшие когда-то людьми.

— Господи! — Александр Сергеевич закрыл глаза, сминая в пальцах пряди своих белых хрустящих, как соль, волос, нащупал другой рукой сигареты и торопливо, жадно закурил. Человечество… нет, оно обмануло не Время, только себя. Облетело осенней листвой и пропало так бессмысленно. Неужели нам нужна лишь маленькая крошка приманки, чтобы плюнуть на все и, хлопнув дверью, оставить этот мир в поисках чего-то призрачно-лучшего?! Неужели за столько лет мы не расстались с иллюзией, что мир не игрушка, подаренная заботливыми родителями, — мир, он всего лишь дает нам шанс быть в нем.

Глотая дым, Губин смотрел на коконы, тихо падающие в море, на прозрачные тела, лежащие в холодной воде. Где же ваши души, — думал он, — поднимавшиеся прежде в небо, отражавшиеся от его светлой чаши и наполнявшие мир желанием, разумом, где они теперь?! Он затянулся последний раз, бросил окурок и вспомнил о странном крысином городе. Нечто необъяснимое, тихое, как тоска, и в то же время властное, влекло его к тому холму. Постояв немного еще, он зашагал к тропе, взбиравшейся между скал. Поднялся до грунтовой дороги и уже там снова ощутил взгляд, такой знакомый, преследовавший его не один месяц. Он огляделся по сторонам, посмотрел вдоль дороги, тянувшейся между стеблей сухих сорняков до дач, и вдруг увидел на камне маленькую крысу с серыми, влажными от слез глазами.

Лора Андронова

ФЕЛИДИАНИН

Мирта появилась на сто седьмой день, около десяти часов утра. Зашелестели опавшие листья, скрипнули переброшенные через канаву мостки. Я знал, что это она, но все равно вышел из укрытия и, прячась в тени разросшегося за лето дикого винограда, следил за ее приближением.

Я ждал.

Я ждал этого момента так долго, что иногда считал его свершившимся. Слова, которые я должен был сказать, давно выросли, вызрели во мне, они нетерпеливыми горошинами перекатывались под языком, тревожа, мешая.

Я должен объяснить все: где я пропадал эти месяцы, почему не мог появиться раньше. Рассказать, как надеялся, как искал ее.

Мирта.

Мир-та. Мир. Та. Имя-придыхание.

Она не изменилась — те же черные, стриженные короткой щеточкой волосы, подростковые, неуклюжие движения, беспокойные глаза. В пальцах тлела сигарета.

— Ты так и не бросила… — пробормотал я. Странно, что я подумал именно об этом, ведь я никогда ничего не имел против курения.

На ее левой руке, на тыльной стороне ладони, был шрам — тонкий, четкий, как от пореза стеклом.

Возле забора Мирта остановилась. Я подался ей навстречу. «Сейчас, — грохотало в висках. — Сейчас, сейчас…»

Тень виноградных листьев падала мне на лицо, холодила щеки и лоб. Я не дышал, ловя каждое ее движение, впитывая горьковатый, чуть табачный запах. Сердце не билось. Его просто не было — только пустой, ожидающий могильный провал.

Стоявшая на дороге Мирта — уже такая близкая — оглянулась, посмотрела на часы и пошла дальше — к видневшимся за деревьями кирпичным пятиэтажкам. Ее силуэт в темной аллее все удалялся и удалялся, пока не скрылся совсем.

До последнего мгновения я был уверен, что она меня заметит. Почувствует, что наблюдаю за ней, поднимет голову и заглянет мне в глаза. Я твердо знал, что связывавшие нас нити не дадут ей пройти мимо.

Всем нам свойственно ошибаться.

Я не знаю точно, что случилось потом. Угольный смерч окружил меня, подхватил и понес за собой — вниз, в беспамятство. Я что-то кричал, но слова растворялись и утекали прочь — прозрачные, беззвучные. Я падал.

Падал…

…Когти царапнули ладонь — раз, еще раз. Острые зубы коснулись шеи, мочки уха. Боль была ощутимой, она вцепилась в меня колючей лентой, обхватила и вытянула на поверхность.

Когда черный рой немного рассеялся, я выбрался на ступеньки. Солнце еще висело низко, едва просвечивая сквозь сосновые стволы. На выложенной красноватой плиткой дорожке лежали полосы теней. Влажно пахло землей. Я встал и облокотился на перила, любуясь своим воинством.

Кошки сидели ровным полукругом и, не мигая, смотрели на меня. Зет, Генри, Булка, Шарлотта и Петька — не слишком многочисленная армия. Пока — не слишком.

Из-за угла выглянула трусиха Маша, настороженно повела носом.

— Что? — спросил Зет.

Он был рыжий, тощий и всегда казался встрепанным.

Булка мотнула хвостом по асфальту.

— Что?

Генри чихнул. Шарлотта и Петька не осмелились даже пошевелиться.

— Следить, — я был само спокойствие — холодный, непоколебимый, бездонный.

Сидевший у меня на руках Бормот согласно заурчал.

Глаза Зета заискрились азартом.

— Кто?

Маша нерешительно приблизилась. Села возле Шарлотты.

— Кто? — повторила Булка.

Она была старой, но продолжала цепко держать власть над Ветвью. Зет недовольно дернул ухом, но не посмел отвести взгляд.

— Вот, — я показал им Мирту, дохнул ее запахом.

Раздалось шипение.

— Тихо, — краем глаза я заметил еще несколько кошачьих спин: Дру, Киля, Асик и кто-то безымянный, домашний.

Прихрамывая, подбежал Мышур. Фыркнул на шарахнувшегося в сторону Петьку. Глянул на меня, спрашивая. Я подождал, пока соберется дюжина, и повторил приказ:

— Следить. Мирта. Показывать, — моя рука скользила по шерсти Бормота. — Вперед.

Они сорвались с места — белые, черные, пестрые, коричнево-серые. Волной заполнили узкую дорожку, обогнули поваленный бурей клен и распались на несколько стаек. Я смотрел им вслед, думая о Мирте.

Все могло бы быть по-другому, если бы она не прошла мимо меня, как мимо пустого места.

Все могло бы быть по-другому.

Все могло бы быть…

…Мирта резко сбросила скорость, повернула направо и притормозила у обочины. «Опелёк» наш — ветеран многочисленных походов и дальних поездок — жалобно всхлипнул, звякнул чем-то и неохотно остановился.

— Что такое? — спросил я.

Мирта хитро улыбнулась.

— Сейчас увидишь, — сказала она. В ее тоне я различил знакомые хулиганские нотки и мысленно застонал.

— Может, поехали?

— Нет. Ты должен это видеть.

— Мы ведь и так опаздываем…

— Вот именно, что «и так». Три минуты! Всего три минуты!

Я вздохнул.

— Ладно.

Мирта покосилась в зеркало заднего вида.

— Идет, идет!

Я снова вздохнул и обернулся.

— Видишь? — голос Мирты звенел сдерживаемым смехом. — Вот бывают же…

Через дорогу, кряхтя и что-то бормоча, брела всклокоченная, невероятно толстая женщина в вязаном, едва сходившемся на ней халате. Ее босые ноги сочно шлепали по асфальту.

— Человек-копна, — выдала Мирта и саркастически поджала губы.

Я пожал плечами. Хоть копна, хоть сугроб — если мы задержимся здесь еще минут на пятнадцать, на концерт можно будет уже не ехать.

— Все? Посмотрели? Двигаемся дальше?

Рот Мирты округлился правильной буквой «о». Она выключила радио, и в машину вкрался шум протекавшей за деревьями реки.

— Давай ее напугаем!

— А давай не будем? — я старался говорить мягко.

— Может…

— По-моему, не стоит.

— Будем! Очень быстро! — решила Мирта. — Просто сиди тихо! Ну пожалуйста…

Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Перечить не было смысла — это только отдалило бы отъезд.

Женщина в халате приближалась. Она шла широкой, тяжелой походкой, уверенно переставляя ноги, вдавливая, впечатывая каждый шаг в землю. В ее похожих на бревна руках был матерчатый сверток, показавшийся мне очень маленьким.

— Ну и туша! — восхищенно прошептала Мирта.

Толстуха по краю обошла высыхающую лужу и оказалась за машиной.

— Глаз, глаз, — услышал я. — Дурной глаз. Рябой.

— Еще и сумасшедшая.

— Не надо ее трогать, а?

— Тихо!

— Глаз… Проклятый глаз, — женщина то ли всхлипнула, то ли рассмеялась. — Подвела меня твоя мамка. Ох, подвела.

Шлепанье ног раздавалось уже справа, совсем близко.

— Ничего… Вода все смоет. Все унесет. Проточная вода.

Мирта нашла мою руку и предупреждающе сжала. Ее пальцы были горячими, влажными.

— Заберет в себя…

На стекло упала тень, и одновременно с этим я услышал тоненький, едва различимый писк. Сверток в руках женщины зашевелился, завозился, из складок ткани выскользнул куцый хвостик.

— Господи, — вырвалось у меня, — котенка топить несет.

— Очень хорошо, — выдохнула Мирта. — Чудесно.

Ее губы были жестко, нетерпеливо сжаты. Выбившаяся из-под косынки прядь волос черным штрихом рассекала лоб.

Когда странная толстуха поравнялась с бампером, Мирта повернула ключ зажигания, втопила педаль газа и резко крутанула руль. «Опелёк» засипел и дернулся с места. Я с трудом подавил желание зажмуриться.

Водителем Мирта была прекрасным, и то, что ни одна из ее дурацких шуточек не закончилась печально, лишь подтверждало этот факт. Несмотря на рев и визг колес, бок машины едва толкнул шедшую по обочине женщину. Она испуганно обернулась, нелепо извернулась всем телом, словно желая встать на мостик, и упала.

Сверток вывалился из ее рук и покатился по дороге. Я распахнул дверцу и подхватил его. Он был легким и очень мягким.

— Урра! Животное вне опасности! — завопила Мирта, делая петлю за петлей вокруг поверженной толстухи.

Та медленно села. Помотала встрепанной головой и принялась шарить ладонями по асфальту. Лежавший у меня на коленях тючок заерзал, удерживавшая его тесемка развязалась, и наружу вылезла пятнистая кошачья мордочка.

— Мы его спасли! — продолжала выкрикивать Мирта.

Женщина встала на корточки. Огромные руки-подушки продолжали механически искать сверток, но глаза колюче следили за машиной.

— Поехали, — прошептал я.

Мирта не слышала. Она с упоением крутила руль, заставляя «опелёк» выделывать немыслимые восьмерки.

— Поехали, — повторил я чуть громче, наблюдая, как пальцы толстухи нащупывают острый кусок булыжника.

Ее взгляд встретился с моим, и я прочел в нем безумие. Сжимавшая камень рука взлетела вверх. Губы шептали что-то тягучее, похожее на сложное, вычурное ругательство.

— Поехали! — заорал я.

Булыжник с грохотом упал в шаге от левого колеса, и Мирта, наконец, послушалась. Машина развернулась на месте и рванулась вперед. Прижимая к себе испуганно пищавшего котенка, я обернулся. Страшная женщина бежала следом. С широких губ продолжали срываться неслышные за шумом мотора слова. В ее руке снова был камень, и почему-то я был уверен, что на этот раз он попадет в цель.

— Быстрее! Ты можешь быстрее? — зло рявкнул я.

Мирта засмеялась, рывками увеличивая скорость. В приоткрытых окнах запел ветер, и на ее лице возникло хищное, ликующее выражение.

Она была сумасшедшей. В такие моменты я в этом не сомневался.

Первыми вернулись Петька и Шарлотта. Виновато уставились на меня.

— Что?

— Не пустили, — объяснил Петька.

— Местные, — добавила Шарлотта.

— Прогнали.

— Сами пошли.

На морде Петьки виднелась царапина, Шарлотта берегла правую переднюю лапу.

Я кивнул. То, что из всего воинства назад отправили только двоих, было неплохо. Я ожидал худшего.

— Они?

Петька моргнул.

— Внимают.

— Хорошо, — я отвернулся и неслышно вздохнул.

Солнце стояло в зените, и падавшие на дорожку тени были совсем короткими, антрацитовыми.

«Пойдет назад или нет? — вертелось у меня в голове. — Неужели не пойдет? И что тогда?»

Я сделал несколько шагов вниз, по усыпанным рыжими иголками ступеням. На нижней остановился и повернул назад.

Бормот, конечно, сидел у меня на руках. Он вообще не отходил от меня ни на минуту. Его невозможно было поставить на землю, он тут же снова запрыгивал мне на руки. Иногда мне начинало казаться, что он намертво пришит, приклеен к моему телу, что он сидит не на руках, а в руках, под кожей ладоней, или что это я незаметной блохой сижу на его лапе.

— Говорящий, — Булка приблизилась неслышно, о ее появлении мне сказало только чувство присутствия.

— Да?

— Следи по Ветви.

Золотисто-зеленые глаза Булки были широко распахнуты и светились — ярко, остро. В них, как в паре стоящих друг перед другом зеркал, отражалась череда глаз — Генри, Дру, Мышура, Киля, Асика, детей смежной Ветви… В конце этой цепочки, на далеком темном дне сидел Зет и щурился на стеклянную, увенчанную латунной табличкой дверь.

«Железнодорожные и авиабилеты», — прочитал я.

Билеты…

Билеты!

— Черт! — отражение дрогнуло, заколебалось и едва не исчезло.

Бормот недовольно ударил меня лапой и фыркнул. Я прижал пальцы к вискам, лихорадочно соображая. Зачем ей понадобился билет? Командировка? Отпуск?

Она уезжает. Уезжает навсегда. Я знал это.

Вывеска матово светилась. Выведенные на ней буквы казались далекими и непонятными, как марсианские каналы.

— Дальше? — взгляд Булки был зеленым и нетерпеливым.

Я только отмахнулся, продолжая наблюдать. Дверь открылась, и в отражении мелькнула полупустая, мокрая от недавнего дождя улица — дома, каменные тумбы, скамейки, аккуратные мусорные контейнеры, на крышках которых сидели коты.

— Приятной поездки! — произнес масляный голос.

— Спасибо, — ответила Мирта. — Вы мне очень помогли. До свидания.

Она вышла на улицу, закурила и пошла по ступенькам вниз, рассеянно обогнув Зета, — темная человеческая фигура на фоне проясневшего после дождя вечернего неба.

Я замер, боясь даже вздохнуть. Как она пойдет назад? Тем же путем? Или выберет другую дорогу? Мои пальцы впились в шерсть Бормота, и он снова недовольно заворчал.

Мирта затянулась в последний раз и достала еще одну сигарету. Помедлила, щелкая зажигалкой, и повернула направо.

— Не туда! — воскликнул я. — Господи, только не туда!

Мой взгляд метнулся по улице, скакнул по деревьям, по тротуару…

— Ты! — мой приказ заставил длинношерстную черную кошку испуганно подскочить. Желтые глаза загорелись ожиданием.

— Ария, — ее имя само юркнуло мне в ладонь. — Давай.

Кошка легко спрыгнула с тумбы и перебежала дорогу у самых ног Мирты, едва не коснувшись хвостом ее туфель. Мирта вздрогнула и остановилась. Беспомощно пожала плечами, затушила окурок о мокрый асфальт и пошла в обратную сторону.

Я почесал Бормота за ухом и улыбнулся. Мирта всегда была суеверной. Приятно осознавать, что некоторые вещи не меняются.

Стремительно темнеющее небо было ясным, но в воздухе пахло дождем. Дорога тянулась, вырастала перед машиной, и разгорающиеся фонари отмечали ее края, заслоняли от полей и перелесков.

Я расстелил на коленях платок и осторожно переложил на него котенка. Осмотрел шерсть, лапы.

— Ну и стерва, — возмущенно сказала Мирта, искоса наблюдая за моими манипуляциями. — Багажник нам поцарапала.

— Ты ее толкнула, — заметил я.

— Подумаешь. Совсем легонько.

Я пожал плечами.

— Что там с животинкой?

— Ничего страшного. Слабенький он, сыпь на морде, царапины… Глаз действительно какой-то странный, — я поморщился.

Котенок по-комариному пискнул, и Мирта расхохоталась.

— Об-бормот, — сказала она, слегка заикаясь от смеха.

— Точно — Бормот, — я легонько щелкнул котенка по носу и прижал к себе.

На ветровое стекло упали первые капли дождя. Заработали дворники, размазывая их в водяную пленку. Я включил радио и откинулся на кресле, поглаживая котенка кончиками пальцев. Мирта задумчиво вела машину, ее левая рука с дымящейся сигаретой покоилась на полуспущенном оконном стекле. Дождь усиливался.

Все произошедшее следом слилось для меня в черно-алый калейдоскоп ужаса и боли. Из-за поворота выскочила машина, помчалась к нам, слепя дальним светом, Мирта выругалась, лежавшая на руле рука дрогнула, и «опелёк» понесло в сторону, завертело на мокром асфальте. Взвыли тормоза, нас снова дернуло, закрутило, и сквозь шум ливня мне послышалось громовое, неразборчивое бормотание.

Удара я не помню — только холодную, пустую тишину, установившуюся после него. Я падал в струях водопада, переворачивался, летел все ниже и ниже, тугие потоки били меня по спине, осколки скал резали грудь, голову…

Потом я ударился о дно и открыл глаза. Тишина постепенно обрастала звуками — в нее вплетался шелест капель, гудение ветра, какой-то металлический скрип и треск. Мое сиденье было сдавлено, сплющено, покореженная боковая дверца — наполовину прогнута, пепельница — полна крови. Сквозь разбитое ветровое стекло лилась вода. Под пальцами я почувствовал что-то теплое, живое.

«Бормот», — подумал я, и это было моей первой мыслью после аварии.

Котенок пошевелился и еле слышно мяукнул. Я хотел на него посмотреть, но побоялся. Мне было страшно опустить глаза, увидеть, что с нами произошло.

— Мирта, — позвал я. — Мирта?

Она не ответила.

— Мирта! Мирта!

Я слышал только дождь.

«А если она погибла?»

— Мирта!

Тихий звук донесся до меня, и я напрягся, прислушиваясь. Звук повторился — это было шлепанье босых ног по асфальту.

«Господи, неужели та старуха?»

Я потянулся вперед и вверх. Я был готов ко всему — просить, плакать, умолять ее о помощи…

Передо мной текла дорога — пустая, темная, с редкими пятнами фонарей. Под одним из таких пятен лежало что-то бесформенное, мертвое — искалеченный до неузнаваемости остов столкнувшейся с нами машины. Я отвел взгляд.

По полосе разметки шел человек. Невысокий, стройный — не давешняя толстуха.

Мирта.

— Вернись! — собственный голос показался мне нестерпимо, болезненно оглушительным. — Мирта! Я жив, вернись! Помоги мне! Мирта!

Она не остановилась, не обернулась. С ее левой руки стекали капли крови, падали на мокрый асфальт. В правой руке она несла порванную босоножку.

— Мирта. Мирта! — я шептал, я кричал в удаляющуюся спину.

Когда ее силуэт исчез, Бормот забрался мне на плечо, ткнулся носом в шею, словно говоря: не бойся, ты не один. Но я был один. Я лежал, зажатый, замурованный в разбитой машине, и мне было так страшно, что мир вокруг плыл.

Я был один.

Ночь наступила сразу, как только солнце скрылось за горизонтом. В темноте сосны казались выше, они источали холод и угрозу. По вившейся между ними тропинке сновали тени.

Мирта приближалась. Я готовился.

Я бежал, плыл по Ветвям, созывая всех, до кого мог дотянуться. С каждым ее шагом мое войско становилось все больше. Кошки сидели везде — на камнях, на ветках деревьев, на цветочных клумбах. Я уже не был один, и мне нечего было бояться. Только не мне.

Когда она появилась, сидевший у меня на руках Бормот зашипел и мазнул лапой по воздуху.

— Погоди, — прошептал я. — Надо ее подальше заманить.

Я видел Мирту множеством глаз с самых разных точек — ее лицо, ее профиль, ее затылок. Ее запах был чужим, отвратительным, вызывающим агрессию. Как только она оказалась у забора, я приказал нападать.

Коты сорвались с мест разом — широкой, стремительной волной. Мирта сперва не поняла, что происходит, — замерла на месте, заозиралась, потом вскрикнула, метнулась в сторону, попыталась вернуться назад.

Коты стелились, коты скользили, летели по дорожке. Первым подбежал к Мирте Зет, запрыгнул на грудь, выбросил вперед лапу, целясь по глазам. Булка, Мышур и Дру отстали от него всего на шаг. Следом за ними неслись Ария, Петька и Маша. Мирта снова вскрикнула, потянулась к лежавшей в траве суковатой палке, но было уже поздно.

Я на секунду отвернулся, переводя дух. Все было правильно. Мохнатый, шипящий ком катился по мощеной плиткой тропе, а с деревьев, столбиков оград, постаментов скульптур спрыгивали все новые кошки.

Я не винил ее за аварию, не винил за боль, за режущий, ломающий тело водопад, не винил за полную крови пепельницу.

Я не мог ей простить того, что она ушла и оставила меня там, бросила наедине с темнотой и шорохом дождя.

Когда-то я, наверное, любил ее — я не помнил этого точно — но теперь я жил только одним чувством, только оно заставляло меня думать и ощущать. Криком разогнав вцепившихся в нее кошек, я прыгнул к Мирте.

Утром на мокрой дорожке городского кладбища было очень много следов — отпечатки грязных кошачьих лап, клочки шерсти, лоскуты одежды, пучки травы. Наваленная у забора куча веток казалась слишком большой, неестественной, в ворохе опавших листьев виднелась тонкая женская рука с длинным, четким шрамом на тыльной стороне ладони.

У ступенек склепа лежал мертвый котенок. Его левый глаз был открыт. Он был рябой, нехороший.

Рисунки Виктора ДУНЬКО

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 9 2004

Михаил Кондратов

ДЕЛО СЕМЕЙНОЕ

Вражеская армия оккупировала диван и не собиралась сдавать позиции. Игрушечные солдатики, танки и автомобили яростно оборонялись, но исход битвы не вызывал никаких сомнений.

— Полковник, передвинь артиллерию поближе! Ты же видишь, снаряды не долетают!

— Слушаюсь, генерал.

Не обращая внимания на плотный шквал огня, Тиша приблизился к дивану и стал собирать снаряды.

Какой чудесный сегодня день! У мамы на работе оказались какие-то важные дела, и она не смогла взять сына с собой. А папа и так никогда не брал его. В итоге Тихон остался безраздельным хозяином квартиры и мог делать все, что заблагорассудится. Вообще-то папа перед уходом прочел нотацию о том, чего делать не следует, но на то он и папа…

Еще при подготовке сражения Тиша вспомнил о своем сокровище, которое до сих пор получалось использовать в полную силу только на улице — двенадцать блестящих стальных шариков от подшипника. Он их выменял во дворе на папину электробритву (папа ею все равно не пользуется…) и все еще ждал разоблачения.

Тиша любил посылать в цель эти тяжелые, разрушительные снаряды. Теннисные шарики отскакивали от больших солдатиков, лишь слегка качнув их, а уж танкам и броневикам и вовсе не причиняли никакого вреда.

Он собрал снаряды в картонную коробку от грузовика и начал выбирать позицию для обстрела.

— Генерал, как ты думаешь, за тем холмом удобное место?

— Мы их оттуда разобьем в два счета!

— Можно открыть огонь?

— Огонь!

Тихон расположился в двух метрах от дивана, сразу за иллюзорным холмом. Генерал, полковник и тяжелая артиллерия одновременно, он метнул первый снаряд по ближайшему танку.

— Ба-бах! — шарик пролетел мимо выбранной цели, зато сбил солдатика, который, отлетая, зацепил еще пару.

— Ба-бах! — второй шарик с металлическим стуком врезался в танк защитного цвета и подбросил его в воздух.

— Ба-бах! Ба-бах! Ба-бах! — снаряды вылетали один за другим под аккомпанемент восторженных возгласов Тихона.

Использовав все двенадцать снарядов, он снова собрал их и продолжил сражение.

Наконец, осталось «снять» вражеского снайпера, который залег на спинке дивана, втиснувшись в ложбинку между подушками. Его коричневый маскхалат удачно сочетался с обивкой дивана, затрудняя прицеливание.

Бум! Шарик отскочил от стены и упал на диван. Мимо! Тихон бросил второй шарик. Опять мимо. Третий, четвертый, пятый… Снайпер продолжал обстреливать штаб.

Нет, так дальше дело не пойдет. Надо срочно что-нибудь придумать.

— Вертолеты! — в поисках вертолетов Тиша цепким взглядом обвел комнату…

* * *

Дом настороженно наблюдал за этими шалостями. Внешне это было солидное кирпичное девятиэтажное здание на сто восемь квартир. Но сам дом чувствовал из них только четырнадцать. Прочие же оставались темными пятнами, лишенными души. Не раз он пытался проникнуть в эти пятна, рвался изо всех сил в ту или иную сторону, но чернота не отступала.

Кто и почему распорядился, чтобы все оказалось именно так, — он не ведал. Собственно говоря, все свои знания он почерпнул от единственного друга — старинного книжного шкафа ручной работы. Странное совпадение: во всей подвластной дому территории был всего один самостоятельно мыслящий предмет, да и тот оказался аккурат в квартире, которую он с самого рождения считал своим сердцем.

Нет, о сердце он подумал позже — уже тогда, когда появился шкаф и рассказал ему о том, как устроены люди. А до тех пор он просто чувствовал, что здесь, в угловой квартире первого этажа ему уютней всего. И не уютней даже (это слово он тоже узнал от шкафа), а как-то светлее.

Дом так и не научился читать. Он не мог различить ни одной буквы, и даже в самых больших книжках (шкаф упорно твердил, что это книги для самых маленьких) с трудом различал лишь картинки. Зато он хорошо понимал людей. И бережно опекал все остальные предметы, лишенные собственной души. Кстати, когда он выложил шкафу свои размышления о сути вещей, у того случился длительный приступ бурного веселья. Дом слегка обиделся, но виду не подал и продолжал придерживаться своего мнения.

И в этой же квартире, в очередной раз подтверждая, что все в мире находится в равновесии, жило самое вредоносное существо на свете. Звали его Тихон.

* * *

Рано утром, когда Тиша еще спал (его обычно будил папа, который отправлялся на работу позднее), мама обнаружила, что еще вчерашним вечером поглаженное и повешенное на тремпель платье за ночь чудесным образом переместилось на спинку стула, попутно превратившись в скомканную тряпку.

— Кажется, скоро он сведет меня с ума, — пожаловалась мама, разбудив отца. — Зачем, ну зачем, скажи на милость, он это сделал?

— Не переживай ты так. Лучше подумай, какую изобретательность он проявляет!

— Это точно. Его бы энергию да на благое дело.

— Он ведь не со зла. Вот погоди: вырастет, поумнеет — тогда и благие дела начнутся.

— Жду, не дождусь. Ладно, спи, тебе еще рано.

— Ага, — муж повернулся на бок и засопел.

Ира вздохнула. Оптимизму Сергея можно позавидовать. Несмотря ни на какие проделки сына, отец в нем души не чаял. Правда, на шею садиться не позволял, но за ремень взялся лишь однажды. Хотя Ира считала, что не повредило бы и чаще.

До двух лет они называли сына «Тихон-тихоня». Потом эта шутка стала чересчур нарочитой. Еще в ту пору, когда они никак не могли выбрать имя, один из друзей мужа перефразировал капитана Врунгеля: «Как ребенка назовете, так он жизнь и проживет». Пророчество сбывалось с точностью до наоборот…

Скверный характер Тихона в сочетании с энергией здорового шестилетнего ребенка и похвально высоким умственным развитием представлял собой адски взрывоопасную смесь. Даже вдвоем с мужем им не всегда удавалось справиться с ролью Церберов или предугадать ход его мыслей. Она хорошо помнила один из таких случаев.

Тогда Тиша воспользовался тем, что родители увлеклись фильмом, абсолютно беззвучно стащил из ванной легкую дюралевую швабру и попытался достать с книжной полки папин «Игл».

Сергей увлекался пластмассовыми сборными моделями с четырнадцати лет. Правда, отслужив в армии, он на несколько лет охладел к своему хобби. Какое-то время перебирал профессии в поискахтой, которая бы его устраивала, пока в итоге не стал каменщиком. Не сказать, что престижная работа, но Сергей с ней прекрасно справлялся. Он быстро добрался до высшего разряда, разом и надолго решив для себя финансовые проблемы.

В скором времени он женился, и интерес к былому увлечению вернулся. Читать Сергей не особо любил, телевизор его не прельщал, попойки с друзьями — тоже. А просиживать весь вечер напролет, держась с женой за руки, — так любого мужика хватит на месяц, не больше. Ире — женщине благоразумной и образованной — пришлось по вкусу, что муж проводит вечера дома.

Модель F-15 «Игл» занимала особое место в коллекции Сергея. Восемьсот двадцать три детали — вплоть до приборных стеклышек внутри кабины — вызывали вздохи зависти и у друзей Сергея по клубу увлечений. К несчастью, эта же модель была и самой большой, что в глазах Тихона являлось ее первостепенным достоинством.

«Игл» и еще четыре самолета восстановить так и не удалось, у Сергея чуть не случился инфаркт, а Тиша получил выговор, но без рукоприкладства: родители решили, что тоже виноваты в случившемся. Это происшествие никак не повлияло на Тишино умение играть на нервах у окружающих.

Постепенно Ирина и Сергей утвердились в мысли, что их отпрыска лучше не оставлять без присмотра. Если мама не могла брать его с собой, в битву вступали няня или бабушка с дедушкой.

Причиной сегодняшнего отступления от правил послужила мамина непредвиденная командировка-однодневка. Ребенка собирались забросить к старикам, но те оказались больны гриппом («В разгар лета! Им определенно пришлось постараться!» — язвительно заметил Сергей).

Они сразу позвонили няне, умоляя ее перенести поездку к морю на следующую неделю, но та отказалась:

— Понимаете, я еду с другом, а он… Если мы сейчас не поедем, мы этим летом вообще никуда не вырвемся!

Так что сегодня днем у Тихона будет настоящий праздник. «А у его папы вечером — настоящая головная боль», — с ноткой злорадства подумала Ира.

Вернувшись к действительности, она вынула из тумбочки утюг и включила его. Пока тот нагревался, быстренько подрисовала себе губы и брови, нанесла на ресницы тушь. Затем, прямо на полу, застеленном простыней, погладила платье, выключила утюг и, обмотав вокруг ручки шнур, оставила его остывать. «Перед уходом спрячу», — решила она.

Но перед уходом надо было успеть перекусить, приготовить что-нибудь мужу, окончательно разбудить его, еще раз посмотреться в зеркало (хорошо ли я выгляжу?) и при этом выйти из дома вовремя, чтобы не мчаться сломя голову на работу.

За этими хлопотами Ира совершенно забыла об утюге. А Сергей его просто не заметил.

Зато заметил Тихон.

— Полковник, вызывайте вертолеты! С земли мы его не достанем!

— Слушаюсь!

«Вертолет» с обмотанным вокруг ручки шнуром на бреющем полете приблизился к дивану и сделал «горку».

— Открывайте люки, — Тишины пальцы разжались, и вертолет, превратившись в бомбу, полетел вперед и вниз.

Утюг отскочил от спинки дивана, ударился о стену и вспорол обои своим острым носом, проделав в штукатурке глубокую царапину.

— Ой, — Тихон не ожидал такого поворота событий. Он задумчиво почесал макушку. Надо что-то делать. Иначе опять достанется «на орехи».

Давным-давно, когда он был еще маленьким (год назад в реальном времени), он наконец-то решился узнать, каков смысл этой загадочной фразы. Поначалу он считал, что речь идет о такой бумажке, на которой написано: «Выдана для получения орехов». Поскольку вкус твердых ядрышек ему не нравился, будь то даже арахис, миндаль или фундук, — он не испытывал желания самостоятельно идти за орехами, а потом еще раскалывать их, выковыривать и есть ядрышки, убирать за собой…

Но однажды Тиша вдруг подумал: а что если ему удастся договориться с продавцом и обменять бумажку не на орехи, а на что-нибудь другое? На деньги, например. Правда, угрожающий тон отца не способствовал таким мыслям, но в мире взрослых бывает всякое.

Догадка нуждалась в срочной проверке.

И вот, когда папа в очередной раз произнес ключевую фразу, он прекратил стучать водяным пистолетом по папиной ноге и запустил им в отцовский глаз.

Каково же было его разочарование, когда вместо ожидаемой финансовой помощи его безжалостно отходили по попе толстым кожаным ремнем. С тех пор он окончательно убедился в вероломстве взрослых и проникся лютой ненавистью к орехам.

Тихон внимательно исследовал царапину. Эх, найти бы кусочек обоев. Ха! Да это же очень просто! Все, что понадобится — острый нож, клей, терпение и немного везения.

На кухне, в ящике обеденного стола, хранились пять ножей. Выбрать из них самый острый можно было так, как делала мама: провести большим пальцем поперек лезвия. Но Тихон боялся, что нож набросится на палец и отрежет его, поэтому изобрел другой способ.

Он полностью вытащил ящик из стола и поставил его на пол. Дальняя стенка, всегда скрытая от взоров родителей, стала идеальным местом для проверки ножей.

Один за другим он вытаскивал их и быстрым движением руки срезал стружку с торца задней стенки. Два ножа застряли в ней, еще два сняли тонкий слой фанеры, а оставшийся вошел глубоко и легко срезал большую щепку, Тиша попробовал еще раз. Вж-жик — вторая щепка упала рядом с первой. Подойдет.

Прибрав на кухне, он вернулся в зал и внимательно огляделся. Хорошо бы воспользоваться стенкой за маминым книжным шкафом, но его не отодвинуть. А вот кресло — без проблем!

Он откатил кресло от стены. Да, здесь никто не заметит. С помощью ножа он с третьей попытки оторвал узенькую полоску обоев и придвинул кресло на место.

Тюбик клея, купленный когда-то мамой для занятий аппликацией, лежал у Тихона в комнате. Половина его ушла на другие насущные нужды: часть понадобилась, чтобы приклеить свои тапки к полу («хотел проверить, хорошо ли держит»), часть он залил в выключатель («чтобы вы на ночь свет не тушили»), и еще немного ушло на стул, на который чуть позже села няня. У той оказалось доброе сердце и тяжелая рука, поэтому папа так ничего и не узнал. Правда, уши болели целый день.

Тиша намазал полоску обоев клеем и аккуратно прилепил на царапину. Нормально. Если издалека совсем незаметно.

Он огляделся по сторонам. Желание клеить требовало найти достойный объект для приложения сил и умения.

Есть! Книги! Мама вечно возится с ними, устанавливая так, чтобы корешки стояли как по струнке.

Гордый собой, Тихон притащил из кухни табурет. Он вытаскивал книги, намазывал обложки клеем и ставил на место. Разобравшись с одной полкой, он слез на пол и критически оглядел свою работу. Корешки не выпирали, но шли немного волнами.

Наверное, на сегодня хватит. То-то мама обрадуется. А вдруг ей не понравится? Да ну, не может быть.

* * *

Дом начинал сердиться. Саднила ободранная стена, было обидно за шкаф и жаль порубленный мальчиком ящик стола. И крепла уверенность, что это далеко не конец.

Ребенок все время досаждал ему. Из-за него в квартире не держали животных: кошка убежала, чудом выжив в центрифуге стиральной машины; канареек затянуло в кухонный вентилятор: рыбки сварились в собственном аквариуме; собака даже не захотела переступить порог.

Родители, конечно, знали о причине этих происшествий, но горячие сыновние слезы раскаяния вновь и вновь свидетельствовали о нелепой и трагичной случайности. И даже дом, который знал всю подноготную не понаслышке, с недоуменным удивлением чувствовал искреннюю горечь ребенка.

Животных, особенно кошек, дом очень любил. Эти грациозные создания обладали удивительным даром исцелять. Они безошибочно находили «плохие» места и втягивали в себя боль дома. И, похоже, им это нравилось.

В последнее время дом частенько ловил себя на мысли, что было бы неплохо избавиться от мальца. Но он не хотел причинять зло его родителям.

Ира оказалась неплохой хозяйкой, и нередко приятные запахи жареного мяса или варенья доставляли ему чисто эстетическое наслаждение. Сергей частенько делал дому больно (навесные шкафчики, полки, бра, ковры…), но это была благословенная созидательная боль. Дом относился к Сергею так же, как люди — к дантистам или даже пластическим хирургам: с некоторой боязнью до операции и с большой благодарностью — после.

Именно из-за этих милых людей (ну еще, конечно, из-за книжного шкафа) дом продолжал охранять мальчика от больших бед, в целях воспитания допуская маленькие. Так, он с удовольствием подставлял под удар острые углы мебели, но зато до потемнения рассудка удерживал оконное стекло, если вдруг на него ненароком опиралась детская ладошка.

В последнее время, вплоть до сегодняшнего дня, Тихон стал вести себя намного сдержаннее. Но, как оказалось, причина крылась не в долгожданном взрослении, а в элементарной неусыпной опеке.

Когда же он, наконец, успокоится? Дом вздохнул. Чуть слышно звякнули рюмки и стаканы. В двадцать третьей квартире сорвалась со стены чеканка. Рыжий кот из двенадцатой сломя голову выскочил в балконную дверь, взлетел на перила и, ни секунды не колеблясь, пулей метнулся на ближайшее дерево, где и распластался по стволу, утробно рыча и нервно подергивая кончиком хвоста.

Мда. Надо быть посдержанней. А то вся живность разбежится.

* * *

Клей, нож, утюг и табурет вернулись на свои прежние места. Сражение закончилось, и теперь стоило бы собрать игрушки, но Тиша здраво рассудил, что это лучше сделать позже, когда вернется папа. А сейчас… можно посмотреть телевизор!

Увы, папа оказался предусмотрительным. Тихон глядел на пустую розетку глазами обиженной собаки.

— Папа, ты дурак, — храбро сказал он. Все равно никто не услышит.

Тиша обходил пустые розетки стороной. Он прекрасно знал, что оттуда в любой момент может с удовольствием выскочить электричество.

Как-то, уже после окончательного изгнания всех животных, он задал отцу вопрос:

— А почему все работает от розетки?

Движимый наилучшими побуждениями, Сергей прочел целую лекцию, адаптированную для юного слушателя. Закончив ее, он спросил:

— Примерно понятно?

— Поня-атно, — протянул Тихон.

Он уяснил для себя, что в розетках живет электричество, которое по проводам пробирается внутрь чего-нибудь и там начинает работать. Еще он понял, что, пробравшись в человека, оно трусит и кусает его до смерти.

Тихон представил, как электричество извивается по проводам, высовываясь из розетки и жадным взглядом окидывая все вокруг: где человек? в кого забраться?

— Папа, а оно может выскочить из розетки?

— Вряд ли. Но вот если ты что-нибудь туда всунешь — карандаш, например, или палец — тогда оно точно тебя укусит.

— А вряд ли — это как?

— Это значит — может быть, но вряд ли… Э-э-э… Это значит… почти невозможно.

Из многочисленных родительских нотаций Тихон четко уяснил: «невозможно» — это все то, что он делает с удовольствием.

Телевизор отменялся. В расстроенных чувствах Тихон направился к холодильнику. Только конфеты вернут ему радость жизни!

Конфет не оказалось. Зато стояло блюдце с кусочками сыра и сочной розовой ветчины, а на боковой полке обнаружился добрый шмат шоколадного масла.

— Отлично! Что может быть вкуснее бутерброда из мяса, сыра и шоколадного масла? Конечно, когда нет конфет.

Он облизнулся.

А что это там, за кастрюлей? Тихон отпустил дверцу и почти по пояс влез в холодильник. Дверца начала медленно закрываться.

В тот момент, когда Тиша убедился, что за кастрюлей скрывается майонез, и с ликующей улыбкой тянул свои находки наружу, дверь легонько хлопнула его по ногам.

Дрогнуло сердце, дернулись руки, и блюдце со звоном раскололось об пол, вывалив содержимое на линолеум.

От обиды Тихон расплакался.

— Ты, сволочь, — он легонько ударил рукой по равнодушному белому боку. Затем с ожесточением саданул посильнее и зашипел. Ушибленная рука болью отозвалась в костяшках пальцев.

Холодильнику надо отомстить. Тиша обследовал его со всех сторон и в широкой щели у самой стены нашел нечто интересное. Там находилась система трубок с циркулирующим внутри хладоном.

Слова такого Тихон, конечно, не знал и о назначении трубок не догадывался, зато правильно предположил, что это нечто важное. А в щель спокойно могла пролезть его рука с молотком, и еще оставалось место для замаха. Он надеялся, что холодильнику придется туго.

В ящике с папиными инструментами обнаружился маленький топорик с черной резиновой (как нельзя кстати!) ручкой.

Однажды к ним пришел электромонтер — менять проводку на счетчике. Любопытный Тихон наблюдал за его работой с тайной надеждой: вот-вот выскочит электричество, и начнется схватка не на жизнь, а на смерть. Монтер уже заканчивал ремонт, ровным счетом ничего интересного не происходило, и Тиша решился задать вопрос:

— А почему вас электричество не кусает?

— А я в перчатках.

— Вам холодно?

Монтер рассмеялся и объяснил ему, что перчатки резиновые, и ток не может их прокусить.

— А что такое ток?

— Ну, электричество.

Тихон немного подумал и спросил:

— Они волшебные?

— Нет, просто резиновые. А ток… а электричество не проходит сквозь резину.

Тихон еще немного подумал и сделал вывод:

— Значит, резина волшебная.

Монтер опять рассмеялся и ничего не ответил.

— Ой-ля-ля, ой-ля-ля! — на манер разбойников из «Бременских музыкантов» пропел Тихон. Топорик с волшебной ручкой! Это, пожалуй, сработает надежнее молотка.

Тиша сделал три твердых шага к холодильнику, а на четвертом нерешительно остановился. Может, не стоит портить холодильник? Ведь тогда негде будет хранить все те вкусности, которые приносят родители. И нагоняй он получит нешуточный.

Нет, пожалуй, не стоит. Тихон вернул топорик на место. А вот проучить его, чтоб не зазнавался — надо.

Холодильник делает холод. Когда мама его расхолаж… размораживает, она открывает его дверцы настежь, подпирает их табуреткой и крутит ручку внутри. Тогда весь лед тает, а холодильник становится похож на глупый, ненужный железный ящик. Это — то, что надо. А перед приходом родителей можно будет включить его.

Тихон так и сделал. Удовлетворенное самолюбие направило его прямиком к книжному шкафу. До прихода папы надо еще успеть покататься.

* * *

Дом разозлился не на шутку. Что за глупость — отключить холодильник, оставив внутри все продукты? Но злило его даже не это, а собственная беспомощность. Он бы мог повернуть ручку. И закрыть дверцы тоже мог. Но убрать табуретку — для этого у него просто не хватит сил. В нормальном состоянии.

Лишь одно умение сейчас пригодилось бы — присущая всем сознательным домам способность к трансформации. Но не факт, что он сможет достаточно долго балансировать между здравомыслием и сумасшествием, чтобы хотя бы откинуть табурет в сторону. И нет гарантии, что после трансформации он останется самим собой, а не превратится в уродца, обреченного несколько дней — до самой смерти от перенапряжения — страдать полтергейстом, лишний раз подвергая опасности обнаружения весь свой род. Ведь люди, хотя и знали о полтергейсте, пока упорно игнорировали его. Зачем давать им лишние козыри?

— Согласен, — уважительно сказал шкаф. — Тебе придется просто терпеть.

Дом терпел. И напряженно думал.

Этот мальчишка — настоящий изверг. Да, он тоже был немного неправ, когда подтолкнул дверь. Но мыслимое ли дело: из-за такого пустяка портить пищу и отключать верой и правдой работавшего помощника? Не первый ли это признак грядущей беды?

Иногда, очень-очень редко, по телефонным проводам до него доходили странные истории, передаваемые другими домами. Будто объявляются порой самонадеянные, глупые или слишком добрые дома, которые в упор не замечают опасности. Будто погибают такие дома быстро, но мучительно, и хоронят в себе многих жильцов.

Дом не желал такой судьбы. Возможно, ребенка придется убрать.

Самое трудное — сделать так, чтобы смерть выглядела естественной для людей. Электричество не подходило. Сбросить люстру? Тяжело точно прицелиться. Прихлопнуть сервантом? Это еще сложнее. Газ тоже не годился: могут пострадать другие, невиновные. Посоветоваться со шкафом? Нельзя — он слишком хорошо знает мир людей и чересчур привязался к ним. Он вновь переубедит — как уже случилось однажды, после истории с кошкой.

Дом не собирался начать расправу немедленно. Ему просто нужен хороший план. На всякий случай.

К примеру, при некоторой сноровке можно попробовать затянуть ребенка под воду во время субботнего купания в пенной ванне. Минимум трансформации, немного риска — и гарантированный успех. Один вариант есть.

* * *

Мамин книжный шкаф на самом деле подарили папе. Точнее сказать, как-то папа помог знакомому столяру с постройкой новой мастерской. Работал во время отпуска и за символическую плату.

Знакомый решил в долгу не оставаться. Во время постройки мастерской Сергей проговорился о том, что жена много и с удовольствием читает. И вскоре в их квартире появился новый жилец.

Огромный, высотой до самого потолка, трехметровый шкаф выглядел непривычно. Книги в нем стояли в два ряда: вдоль стены, в заднем ряду, находились сплошные полки, разбитые на неравномерные ячейки; в переднем же ряду, на специальных рельсах, располагались еще две секции метровой длины. В итоге, передвигая секции по рельсам, можно было легко получить доступ к любой книге заднего ряда.

Одну из этих секций и облюбовал Тихон.

Он вытащил несколько книг с разных полок (чтоб было где стоять и за что держаться), залез на шкаф и с силой оттолкнулся свободной ногой от другой секции.

— Впере…. — секция врезалась в стену, и Тихон чуть не сорвался. Ага, надо потише отталкиваться. Он опустился на пол и откатил секцию на прежнее место.

— Впере-од! — вот теперь получилось гораздо лучше.

Где-то с пятого «заезда» Тиша начал покачиваться, воображая, будто под ним скаковая лошадь. А на девятый раз полка под ногой треснула, вместе с Тихоном упала на нижнюю полку и, естественно, сломала ее. Ниже, к счастью, полок не оказалось.

В итоге Тиша чувствительно грохнулся копчиком об пол и, сидя в окружении беспорядочно попадавших книг, погрузился в прострацию.

* * *

Едва только мальчик взобрался на шкаф, дом встревожился. Но шкаф, кряхтя от натуги, успокоил его:

— Не такой уж он и тяжелый. Да и я не такой уж немощный.

Но через несколько минут шкаф вдруг громко треснул и умолк.

Дом отчаянно взвыл отдушинами. Никто не откликнулся.

По всему выходило, что, вдобавок ко всем увечьям, сегодня он потерял единственного друга. И будет только справедливым, если расплата свершится тотчас же. Пусть даже для этого придется сильно изменить природу вещей и, может быть, пожертвовать собой, но зато какое блаженство он испытает перед гибелью.

Он уже начал выпячивать стену позади мертвого шкафа, постепенно наклоняя его в сторону ребенка, как вдруг услышал:

— Не толкайся!

— Ты… не умер?

— Да живой я. Только болит все.

— Что ж ты молчал! Я тут криком исхожу…

— А я слышал? Попробуй пойми что-нибудь, когда мозги набекрень. Лучше скажи-ка мне, что это ты вытворяешь?

Дом замялся.

— Можешь не отвечать, и так все ясно. Мы ведь говорили с тобой на эту тему. Уничтожить — легко, сотворить — сложно. Лучше бы ты придумал, как его обуздать.

— Это невозможно.

— Ты так думаешь? — даже сквозь боль в ответе шкафа пробивался сарказм. — А я вот кое-что придумал.

— Как ты мог что-то придумать, будучи на волосок от смерти?

— У меня нет волос. И не надо преувеличивать. Просто когда из меня вынимают много книг сразу, я на время глупею. А размышлял я не меньше тебя. Разве что качественнее. Слушать будешь?

И за что он так привязался к этому грубияну? Дом приготовился слушать.

— Помнишь тот раз, когда нашему демону всыпали ремня? Мы еще потом целую неделю наслаждались тишиной и покоем…

* * *

Тиша чуть не скрутил ручку холодильника, пытаясь включить его до прихода отца. Маленькая соринка между контактами реле делала тщетными все его усилия. Иней в морозильной камере растаял, вода щедро оросила все продукты и вытекла на пол, собравшись в лужу солидных размеров.

Придя домой, Сергей обнаружил несколько более серьезные разрушения, чем рассчитывал. Кроме вандализма (сломанный шкаф) Тиша еще обвинялся во лжи (холодильник прекрасно включался и выключался) и неряшливости (под ноги то и дело попадались солдатики и машинки, иногда весьма чувствительно царапаясь).

Но чаша терпения переполнилась немного позже. Донельзя раздраженный Сергей, планируя починку шкафа, устало опустился в кресло и тут же вскочил, получив болезненный укол. Где-то на сиденье пряталась иголка. Ни визуально, ни тактильно ее обнаружить не удалось.

Тогда Сергей решил отодвинуть кресло: а вдруг иголка проскочила сквозь обивку и теперь лежит на полу? И увидел…

— Тихон!!!

Если отец ТАК кричит — крупные неприятности не за горами. Притихший Тихон торопливо протопал в зал.

— Что ЭТО?

Надо же! Он не ожидал, что ободранный кусок стены будет так быстро обнаружен. Теперь главное — молчать. Иначе придется рассказать еще и про царапину над диванной спинкой.

Сергей целую минуту с молчаливым гневом разглядывал потупившегося сына. Потом вздохнул и пошел за ремнем.

Ира вернулась поздно, когда Тихон уже спал. Сергей вкратце рассказал ей обо всех напастях.

— И что, шкаф сильно сломан?

— Да нет, я уже починил. Перекрутил винты, все подклеил… Ах да, он еще книжки склеил.

— Как?!

— Между собой. Представь себе, разгружаю полки, берусь за книжку — а она ни в какую. Хорошо, что обложки ламинированные: клей их плохо держит. А так бы пришлось читать томик в полметра толщиной.

Они посмеялись. Ира вдруг спросила:

— Слушай, а ты деревья сажал?

— В смысле?

— Ну, когда-нибудь, например, в детстве — деревья сажал?

— У бабушки в селе. Грушу и два тополя. А что?

— Да вот вспомнила… Дерево ты посадил, дом построил, осталось сына вырастить.

— Знаешь, — Сергей немного сдвинул брови, — боюсь, теперь мне придется чаще использовать ремень.

— Он того заслуживает.

Оба посмотрели в сторону детской.

— А дом-то я не сам построил, в смысле не один, — Сергей усмехнулся. — Нет, в нашей-то квартире все стены мои. Я ведь уже тогда знал, где жить буду. А вообще мы ввосьмером его клали. Так что на меня всего десятка полтора квартир приходится.

— А если все квартиры во всех домах посчитать?

— Твоя правда. И все равно, — Сергей вздохнул, — когда для себя строишь — душу вкладываешь. А когда для зарплаты — вечно торопишься, порой такое… тяп-ляп выходит.

— Тяп-ляп ты мой, — Ира ласково положила руку Сергею на шею. — Пойдем-ка спать.

* * *

— Удалось, — дом радовался, как ребенок. — Теперь целую неделю будем жить спокойно.

Шкаф умилился такому простодушию.

— А что ты скажешь, — осторожно начал он, — если через неделю мы повторим? У тебя ведь есть еще интересные мысли? Вроде той, с реле?

— Есть, но совсем мало.

— Ничего, — утешил шкаф, — у меня на двоих хватит. Здесь главное не переусердствовать.

— Так это что получается? Выходит, что мы теперь будем его воспитывать?

— Вроде того.

Они немного помолчали. Дом предвкушал будущее, свободное от ежедневного риска и напряжения. Шкаф обдумывал только что услышанный диалог. Если он все правильно понял, многое становится ясным: кто дает домам жизнь, почему железобетонные громады-соседи не отвечают на приветствия и как так вышло, что немногочисленные случайные телефонные собеседники все как на подбор оказались кирпичными домами.

— Знаешь, — задумчиво скрипнул полкой шкаф, — у людей так принято.

— Как?

— Когда родителей нет дома, старшие братья присматривают за младшими…

Алла Гореликова

ЮБИЛЕЙ

О Юбилее начали говорить давно. По-моему, еще до выборов Мэра. Ну да, наш всенародно любимый Мэр пошел на второй срок в основном благодаря обещаниям отметить юбилейный День Города так, что всему миру завидно станет. Раздразнил у людей любопытство, на нем и выехал. Это не мои слова, папины. Папа на выборы не ходит. Говорит, все они одна компания и хрен редьки не слаще. Но я не о том. После выборов Мэр взялся выполнять обещание. Да как взялся! Очень скоро народ только и делал, что ждал обещанного Юбилея, обменивался слухами о подготовке Юбилея, строил планы на Юбилей… Нет, я тоже ждала с нетерпением, но не настолько же! В Сети невозможно стало найти местечко, где не мелькало бы: Юбилей, Мэр, ВВЦ, Арбат, «Большая Шляпа», карнавал, Мэр, Юбилей… скукота! Где-то за неделю напряжение достигло предела; никто уж и не говорил ни о чем другом… и я тоже стала считать оставшиеся дни и строить планы. Но ведь жизнь всегда найдет, как испортить человеку праздник. За день до начала, всего за день, родители укатили в командировку. В командировку! Какая, спрашивается, командировка может быть за день до Юбилея?! Я даже разревелась. Кто другой был бы счастлив, я знаю: ничего себе, провести три дня Юбилея без присмотра! Но я, к собственному великому стыду, существо совершенно домашнее. Мне мало всех миров Сети и всех друзей в ней, мне надо, чтобы кто-то был рядом, кто-то живой, настоящий, кто не боится быть с тобой таким, каков он есть, без обработки Мастером Образа. А таких, думаете, много? Только родители. Да еще Миша. Но у него, наверное, свои планы. Иначе он, конечно, позвонил бы мне. У всех нормальных людей давно, конечно, определилась компания на праздник, одна я. Не, а что я? Хуже прочих? Вот включу сейчас новости…

А ведь праздник, по сути, начался уже сегодня. В новостях только о нем и шумели, на всех каналах, и кто там только не выступал! Мэр и Президент, жена Мэра и жена Президента, секретарь-референт Мэра и пресс-секретарь Президента, Министр культуры и Главный архитектор… и куча других людей, более или менее популярных. И все они говорили об одном. Каждый на свой лад превозносил прекрасный город, древний и вечно юный, бестолково-шумный и приветливый, заманчиво многообразный… и так далее, и тому подобное. Мне быстро стало скучно, но не выключать же? В тишине лучше не станет.

Он позвонил. Не в Сети — в дверь! Он протянул мне огромный, пахучий, совершенно необыкновенный букет и спросил:

— Что это с тобой? Ревела?

Я могла только кивнуть, мне и глаза-то на него поднять стыдно было — что он обо мне подумает?! — и я спрятала пылающее лицо в пурпурно-золотую роскошь, названия которой не знала. Мише, страшно сказать, двадцать лет, через месяц он собирается защищать диплом, и каждый раз, когда он приходит, я удивляюсь — ну что он во мне нашел?! И я каждый раз благодарю судьбу за это чудо, и я молюсь Богу, которого, говорят, нет, чтобы замечательный парень Миша как можно дольше не встречал ту прекрасную взрослую девушку, на которой он захочет жениться. Потому что я хоть и желаю ему счастья всей душой, но в тот радостный для него день стану очень, очень несчастна…

— Твои — дома?

Я чуть опять не разревелась. И он все понял, представьте, он моментально все понимает, мне уж пора бы привыкнуть, но к такому разве привыкнешь?.. Он выволок меня из дома и повел в кафе. За два квартала от нас — замечательное кафе-автомат, там кофе и мороженое, и столики на двоих, и высоченные тополя, засыпающие щекочущим нос пухом редких посетителей. И что интересно, до знакомства с Мишей я ни разу там не была, это он привел меня туда, а ведь он живет на другом конце города!

Лучшего успокоительного, чем мороженое, просто нет, что бы там фармацевты ни болтали в своей рекламе. А из мороженого лучшее — сливочный пломбир, это классика, а против классики, как говорится, не попрешь. Я спросила:

— Как называются твои цветы? Я таких никогда не видела.

Миша хитро улыбнулся и ответил:

— Хризантемы.

Я чуть пломбиром не подавилась:

— Врешь ты, Мишка! Будто уж я хризантем не знаю!

— Ну, не совсем хризантемы. Генотип слегка подправлен. Но другого названия для них пока не придумали.

— Ой… Так это ты сделал? К диплому?

— Диплом у меня по сапфировым лисам. А хризантемы — для тебя, Ляля. Я зайду за тобой завтра. Это будет лучший праздник в твоей жизни, обещаю!

Назавтра, прямо за завтраком, я отправилась в Сеть. Я почти никогда не гуляю в Сети одна, что-то во мне впадает в панику при одной мысли об этом; но ведь скоро придет Миша. Мне ужасно хотелось угадать, куда он меня пригласит; с ним, конечно, не угадаешь, но думать об этом так интересно…

Конечно, все каналы новостей транслировали Юбилей. Странно, если было бы иначе — такой праздник, ведь не все могут участвовать вживую. Есть на свете и немощные старики, и прикованные к постели больные, и иногородние — столица не резиновая, всех желающих принять не сможет; но есть и Сеть, и без праздника не останется никто.

Я чуть не забыла о заглушке, так замечталась; спохватилась в последний момент, когда реальность праздника начала приобретать опасную глубину, заслонять привычную гавань квартиры, подавлять ее… Еще чуть-чуть — и отправилась бы на Юбилей одна, что потом бы Мише сказала? А так, с заглушкой, можно просто подглядывать — чем я и занялась с большим удовольствием.

Голубое небо, зеленый корт. Азартные вопли болельщиков. Голоногие дылды как на подбор, с трещотками, в золотых, третий номер, лифчиках и фетровых шляпах устаревшего двести лет назад фасона — группа поддержки на западный манер. Волевое, в меру загорелое, сексапильное лицо вице-спикера с наливающимся на скуле синяком — пропустил удар. «Я рассчитываю встретиться с господином канцлером в финале, и уж тогда посмотрим, кто кого!» Свист и хохот на трибунах, трещотки, трехцветные зонтики над веселыми лоточницами — знаменитая на весь мир «Большая Шляпа». Миша не смотрит спорт. Переключаю.

Клетчатая кепка, круглый красный нос, исторический булыжник под ногами. Голубые ели на заднем плане, гроздья рвущихся ввысь разноцветных, ярких, блестящих шариков. Василий Блаженный облеплен детворой, Микки-Маус раздает кока-колу. Ненавижу колу.

Переключаю.

Звонок.

Бегу открывать.

— Привет, как настроение?

Я ничего не отвечаю, только улыбаюсь, и не хочу, а улыбаюсь, все шире и шире, ой, стыдоба…

Миша обнимает меня за плечи, из комнаты слышны взрывы, я вздрагиваю.

— Куликовскую битву смотришь?

— Не знаю… я так, щелкаю.

От пальбы закладывает уши, я мчусь в комнату и, не глядя, переключаю.

— Это что, вот завтра немецкое наступление во всей красе.

— Шутишь?

— Серьезно. В новостях рекламу дали.

Миша смотрит мимо меня, я оглядываюсь и восхищенно обмираю — на Арбате уже начинается карнавал. Вот куда я хочу!

Я спрашиваю:

— Миш, а куда мы пойдем?

— А куда ты хочешь?

— Честно?

Он улыбается и кивает, я бы жизнь отдала за его улыбку, скажи он после: «Я подожду, когда тебе исполнится восемнадцать»… Нет, не надо мне об этом думать! Ему тогда будет двадцать три, а в двадцать три все нормальные люди уже, наверное, давно женаты.

— Куда ты поведешь, туда и хочу.

— Тогда выключай. Мой сюрприз ждет внизу. Хочешь прокатиться на настоящем велосипеде?

— Ты раздобыл велосипед?! — С ума сойти, он бы еще живую лошадь приволок! — И что, он способен ехать?

— Еще как способен.

Кажется мне, что он меня разыгрывает… Велосипед, ха!

— И ты всерьез думаешь, что сегодня можно раскатывать по Москве на какой-то там древней технике? Нет, успех тебе, конечно, обеспечен, но ведь наедешь на какого-нибудь ротозея.

— Лялька, — Миша хохочет, — да ты сначала высунь нос наружу!

— Ну, пошли! — Я думаю, когда мы выйдем, никакого антикварного транспорта там и в помине не окажется, и мы посмеемся над идеей удержаться на двух колесах в праздничной толпе и пойдем…

— Вот! — Миша хлопнул ладонью по нелепо крохотному сиденью — Спорим, забоишься на раме ехать?

Я растерянно оглядываю до странности просторный двор:

— А люди где?

— А ты как думаешь? Юбилей же, Лялька!

Действительно, спохватываюсь я, что сегодня интересного на обычной улице? Вот на Арбате весело и шумно, и велосипед, наверное, пройдет на ура.

— Ладно, Миша, я согласна взгромоздиться на эту ненадежную штуковину, но с тебя двойной пломбир на Арбате.

— Обязательно, Лялька! С орехами и шоколадом!

И мы едем, и мне сначала становится жутко, а потом весело, и сладко замирает сердце, и ласковый ветер, и простор совершенно пустых улиц…

— Мих-Мих! Здорово!

Мы останавливаемся, и я растерянно хлопаю глазами: более странную компанию разве что в кино увидишь. Парень — копия Антаресский Охотник из «Нашествия», это ж сколько возился с гримом?! Другой — словно из старинного вестерна, какой-нибудь Чингачгук или Виннету. Девчонка помладше меня, с золотистыми косичками, одета, как Бекки в «Томе Сойере». И все… на коньках? Мне захотелось протереть глаза.

— Мих, твоя девушка никогда роллеров не видела?

А, ролики… Что-что? «Твоя девушка»? Так, оставим в покое глаза, пора прочистить уши!

— Это Ляля. Она и на велосипед сегодня первый раз в жизни села, зато у нее все впереди. Ляля, эти обормоты — мои хорошие друзья.

— Антон, — Чингачгук крепко пожал мне руку, и мое ощущение реальности окончательно уехало куда-то.

— Игорь. — Охотник отдал честь и широко улыбнулся. — А это Светланка. Вы куда?

— На Арбат.

— Мы тоже, — Игорь легонько дернул Светланку за косичку. — Хочу показать ребенку суровую правду жизни. Ely что, на скорость до почты?

— Давай. Лялька, держись!

И ласковый ветер, и смех, и дыхание Миши — совсем рядом… «Твоя девушка»! Мне уже не хочется на карнавал, там шумно и людно, я хочу, чтобы так все и оставалось — пустые улицы и мы. Антон обгоняет нас и кричит:

— Нравится, Ляля? Сегодня обзор — на сотню гигабайт!

— Нравится! — Я смеюсь, я никогда еще не знакомилась так легко. — Очень нравится!

— Ты когда-нибудь отвыкнешь от сленга? — строго спрашивает Миша. — Обещал же!

— Мих-Мих, да разве это сленг! Так, отдельные биты!

Мы подкатываем к почте, и я от счастья, кажется, на седьмом небе, мне уже абсолютно все равно, что происходит вокруг, потому что Миша снимает меня с рамы и не сразу отпускает… а вдруг он все же решит подождать три года? Растерянный Светланкин голосок возвращает меня на землю:

— А карнавал?

И правда, спохватываюсь я, здесь уже Арбат, здесь сейчас должны плясать медведи и скоморохи, и всякие там крестьянки в огромных цветастых шалях, растрепанные чумазые ведьмочки, параллельно-марсианские долгоносики, музыка, мороженое…

— Эх вы, дети! — Игорь снимает ролики, помогает переобуться Светланке. — Юбилей же! Кого на улицу вытащишь, когда все развлечения в Сети?

— Дешево, — добавляет Антон, — гарантия хорошей погоды, никаких беспорядков и полный контроль над ситуацией.

Миша подмигивает мне:

— Сразу видно будущего социолога. Нy что, погуляем по настоящему Арбату?

Я оглядываюсь: голубое небо в густых штрихах перистых облаков, слепые зеркальные окна Нового Арбата, идеальная мостовая, привыкшая к посольским лимузинам и интуристовским автобусам… да есть ли они на белом свете, послы и интуристы? Велосипед и три пары роликов. Абсолютная тишина. Словно мой город вымер в одночасье.

— Ты была здесь когда-нибудь? По-настоящему, не в Сети?

— Нет…

Неровный тротуар Старого Арбата, с зияющими там и тут прорехами в недавно отреставрированной, судя по новостям, плитке, — теперь ясно, почему мои новые знакомцы сняли ролики! — дает совершенно особый звук. Наши тихие, вразнобой, шаги отдаются многократным эхом, эхо мечется меж двух сплошных стен псевдоисторических фасадов, не находя выхода, и подчеркнутая им тишина кажется глубже и значительней. И я так ясно представляю, как сидят в комфортабельных современных апартаментах, в подключенных к терминалам креслах бесчувственные тела, пока души веселятся в Сети, празднуя долгожданный Юбилей… и кажется мне, что по самой знаменитой, стократ воспетой улице древней столицы идут ее последние живые жители…

Рисунки Виктора ДУНЬКО

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 10 2004

Александр Рубан

ВСЕ ИМЕНА БОГИНИ

Виктору Дмитриевичу Колупаеву

Она развязала поясок, и вжикнула «молнией», и расстегнула последний крючок, и ярко-синее, в аляповатых цветочках и бабочках, платье воздушно упало к ее ногам, а она легко переступила через эту воздушную аляповатость белыми — почти гипсово-белыми — ступнями антично-правильной формы. Когда Алексей смог наконец оторвать взгляд от ярко-синего с радужной пеной пятна у нее в ногах и медленно поднял глаза, как подросток поднимает пудовую гирю (стараясь показать, что ему это легко и ничего не стоит, а на самом деле напрягаясь изо всех своих мальчишеских сил), и когда их взгляды встретились, Алексей застонал (мысленно) и схватился руками за голову (тоже мысленно), и гибкий импортный карандаш отчетливо хрустнул в его побелевших пальцах, переломившись надвое. Всё что угодно ожидал он увидеть, только не это.

Под платьем он не видел ничего. НИЧЕГО.

— Прости, — сказал он сдавленным голосом. — Я не смогу… не сумею. Я был слишком самонадеян. Прости…

Он опять не помнил, как ее зовут, и лихорадочно перебирал, беззвучно пробуя языком и губами, все женские имена на «л»: Люба… Лада… Лариса… Лена… Леонсия (или такого нет?)… Лора… Это были ускользающие, рассыпающиеся звуки, существующие сами в себе и сами для себя, не имеющие ни смысла, ни значения. Алексей подозревал, что если даже он сумеет вспомнить ее имя и будет абсолютно уверен, что вспомнил правильно, всё равно за этим именем не будет НИЧЕГО — ни серых внимательных глаз, ни черных локонов, небрежно схваченных широкой голубой лентой, ни матово-белых ступней античной формы, только что переступивших через яркосинее невесомое платье.

Когда Юпитер в образе золоторогого быка похитил Европу, он знал, почему и зачем это делает, и не скрывал своих намерений. Рассекая ярко-синие волны Океана, он то и дело оглядывался назад, на свою вожделенную ношу. Он откровенно косился влажным выпуклым глазом на ее полноватые ноги под сбившимся мокрым подолом и предвкушал, как раздвинет эти круглые колени, как горячи и шелковисты будут изнутри ее бедра, и как она закричит страстно и благодарно, когда тело бога войдет в ее тело и горячее семя бога зачнет в ней новую жизнь…

Наверное, всё дело было в том, что Алексей, в отличие от похотливого самовлюбленного олимпийца, лгал. И даже не Лизе-Лауре лгал, а самому себе, своему естеству, легко поддавшемуся на обман. Лгал, когда, танцуя, прижимался своим животом к ее животу — и его обманутая плоть реагировала на это так, как может реагировать мужская плоть. Лгал за столом, целуя ее взасос на глазах у шефа и проворно шаря ладонью в ее декольте. И в тесном салоне микроавтобуса, продолжая лгать, нагло и очень правдоподобно залез к ней под юбку.

И лишь говоря ей, что хочет нарисовать ее обнаженную, Алексей говорил правду — но всё равно лгал. Ложью было то, что фраза прозвучала как предлог подняться к ней в комнату. А правдой, да и то лишь частью правды, было то, что ему хотелось нарисовать ее обнаженную.

Ему хотелось рисовать. Он давно, старательно и безуспешно прятал от себя это желание.

«Зачем живет человек? Неужели только для того, чтобы зарабатывать на жизнь?»

Каждую пятницу Алексей задавал себе этот вопрос и уходил от ответа.

Пятница была днем получки в фирме «Окно из Европы». Хочешь не хочешь, а надо торчать на рабочем месте и делать задумчивый вид, ибо никто не знает заранее, в котором часу придет шеф и принесет заветные конвертики. Специалисту по рекламе Алексею Чепраку его конвертика хватало как раз до следующей пятницы.

Художником он себя уже не называл. Имел мужество не называть. Художник — это тот, кто может рисовать. Причем, во всех смыслах «может». Желания, умения и даже таланта для этого недостаточно. Нужны еще время и место. Студия. Большой светлый дом, а в доме — просторный высокий зал с окнами во всю северную стену. Или застекленная мансарда на крыше пятиэтажки, в которой живешь. Или, на худой конец, одна из комнат в собственной двухкомнатной квартире — и плевать, что окно выходит на юго-восток: можно зашторить или работать только во второй половине дня. Главное — чтобы никто не смел к тебе войти, когда ты работаешь. Чтобы никаких ковров на стенах и тем более на полу. Никаких платяных шкафов и комодов. Никаких телевизоров и гладильных досок. Только ты и твои холсты, и кофеварка на табурете в углу, где розетка.

И еще нужна свобода, которая несовместима с осознанной необходимостью еженедельно приносить домой конвертик…

Еще в марте у Алексея была студия — подвал заводского Дома культуры. С потолками высотой всего два метра с четвертью и совсем без окон, зато — весь. Безраздельно. А потом завод продал здание своего ДК какому-то ЗАО. В итоге Алексей потерял место оформителя, и ему еще повезло, что он почти сразу устроился в «Окно из Европы». Но офис фирмы был открыт только днем, а много ли наработаешь ночью на кухне, на листочках ватмана формата «A-четыре»? Для «A-третьего» кухонный стол был уже слишком тесен…

Алексей торчал на рабочем месте и делал задумчивый вид, глядя поверх монитора в бесконечность. Думать было не о чем: компьютер прокачивал большую картинку с порносайта и сообщал, что намерен заниматься этим еще минут двадцать. Экран был на три четверти черен, а верхнюю четверть занимало изображение мосластой волосатой лапы, экстатически вцепившейся в румяную, как французская булочка, ягодицу. Голая правда, слишком примитивная даже для рекламы.

Всё генитальное просто…

Бесконечность, куда он смотрел, тоже была не видна: ее заслоняла светло-зеленая араукария в кадке, простершая длинные мягкие иглы над Люсиным (Лидиным?) журнальным столиком. Каковая Лида (или все-таки Лена?) старательно листала орфографический словарь, время от времени откидывая со лба черные кудряшки и оглядывая офис внимательными серыми глазами.

Под офис фирма «Окно из Европы» арендовала малый читальный зал в старом библиотечном корпусе Усть-Ушайского архитектурного института. Стены были толстенные, в четыре кирпича, а высокая утепленная дверь закрывалась плотно, но при известном навыке шаги начальства можно было услышать издалека. И Алексей их услышал. Судя по шагам, начальство пребывало в благодушии. Значит, немотивированных втыков не предвидится, а предвидится, наоборот, неслабо мотивированная пьянка.

Алексей перемигнулся с Жекой и Георгичем и снова сделал задумчивое лицо, потому что его стол стоял как раз напротив двери, по левую руку от стола Ильи Сергеевича. Жекин то ли стол, то ли верстак, заваленный разнообразной электроникой, пропахший канифолью и во многих местах прожженный паяльником, был отгорожен от двери буфетом с чайными причиндалами. А всю глухую короткую стену напротив двухтумбового стола шефа занимало хозяйство Георгича — стеллажи и шкафы с образцами продукции, рулонами чертежей и лохматыми кипами спецификаций. Маленький столик и внушительный сейф Таисии Павловны располагались по правую руку от начальства.

Шаги приближались. Лена-Люся-Лаура тоже озабоченно прислушалась и, заложив страницу словаря линейкой, серой мышкой скользнула к буфету — готовить чай.

Надо бы все-таки запомнить, как ее зовут, подумал Алексей. Нашу серую мышку с черными кудряшками… Хотя зачем, собственно? Разве нужны имена почти незаметным, пусть даже и очень полезным предметам меблировки?

Леда-Лиля была именно такой — незаметной и незаменимой. Молчаливая, в светло-сером, всегда отутюженном, но всё равно мешковатом платьице до колен и в сереньких же колготочках, с обращенной внутрь себя улыбкой из-под черных и на вид очень жестких, едва ли не проволочных кудряшек, которые она терпеливо откидывала со лба, столь же терпеливо шелестя словарями и распечатками в своем уголке у входа, возле светло-серой пластмассовой кадки с араукарией, время от времени обстреливая офис внимательными серыми глазами в ожидании прямых распоряжений и невысказанных пожеланий, то и дело срываясь и промелькивая между столами бесшумной и почти бесплотной тенью — заварить и принести чай, встретить или проводить клиента, вытряхнуть пепельницу или корзину с бумагами, открыть или закрыть форточку, включить или выключить кондиционер, размножить на ксероксе очередной административно-финансовый или рекламный шедевр, вычитанный и выправленный… Секретарь-референт, по совместительству уборщица, по необходимости корректор, при нужде курьер, и еще что-то — не то четыре, не то пять пол-ставок, которые она усердно отрабатывала, никому при этом не мешая.

Одно время поговаривали, что шеф с нею спит, но вряд ли это соответствовало действительности. Илья Сергеевич был крупный сейфоподобный мужчина в перезрелых летах, твердогубый и твердовзглядый, с короткой седеющей стрижкой на кубическом черепе — и, в противоположность своей внешности, любил всё мягкое. Мягкие булочки, мягкие кресла, мягкий (по форме) разговор с клиентом… А в Любе-Ларисе, при всей ее почти бесплотности, ощущалась некоторая жестковатость.

Впрочем, Алексей мог ошибаться. Он часто ошибался в людях, потому что не любил судить о них по внешности. Да и не было у Лены-Луизы никакой внешности, а была одна загадочная внутренность. Алексей уже пятый месяц работал в «Окне из Европы», успел обшаржировать весь наличный состав фирмы, а монументальную фигуру шефа даже написал темперой. И лишь с нее не сделал ни единого наброска. Она ускользала.

Как можно нарисовать ветер? Или дождь? Или солнечный свет? Только опосредованно, через их воздействие на детали пейзажа. Рвущееся с веревки белье, наклоненные навстречу ветру фигуры прохожих, летящие шляпы. Провисшие на спицах купола зонтиков, частая рябь на лужах и брызги из-под колес. Блики на окнах домов и на мокром асфальте, планки лучей, пронзившие кроны деревьев.

И Леру-Лаванду он мог нарисовать только так. Замаслившиеся глазки Георгича, видящие (якобы) сквозь серенькую ткань ее платья. Минутная озабоченность на лице шефа, вспоминающего, кто она такая и зачем ему нужна. Губы Виталика, их осторожное и благоговейное прикосновение к чашке, которую только что держали Ее руки. Ладонь Тимофея на рычаге переключения скоростей, а Тимофею мечтается, что на ее коленке…

Они ее видели, хотя и каждый по-своему. Им это было вовсе ни к чему, но они ее видели. А Алексей нет. Он даже имени ее не мог запомнить, не то что нарисовать.

После этих бесплодных попыток Алексею стали сниться женщины. Все его женщины, бывшие и не бывшие. В особенности — не бывшие. От девчонок, за которыми он подглядывал в душевой пионерского лагеря, до тонконогой поэтессы, не далее как вчера вечером читавшей свои стихи возле памятника Клюеву.

Личико у поэтессы было востроносенькое, блеклое, вдохновенно-несчастливое. И стихи тоже были вдохновенно-несчастливые и нарочито невнятные, их переполняла взрывчатая смесь обиды и бравады, которая почему-то не взрывалась. Наверное, успела отсыреть от невидимых миру слез и только потом была расфасована по обоймам двустиший… А на строгой черной юбке поэтессы был совершенно неуместный разрез во всю длину подола. Хулиганистый осенний ветер то и дело высоко задирал этот соблазнительный подол, поспешно лапал под ним влажными ладонями и тут же разочарованно отступался. Алексей, возвращавшийся с работы и зачем-то задержавшийся в клюевском сквере, стоял в сторонке от толпы молодых самовосторженных поэтов, делал вид, что тоже слушает стихи, и сочувствовал ветру. За время его попыток Алексей успел основательно рассмотреть эти тонкие ножки с узловатыми коленками, твердыми комочками икр и тощенькими, выгнутыми наружу бедрами… Пусть лучше пишет стихи.

Ночью поэтесса приснилась ему в сереньком платье Лики-Луизы. Или, может быть, это была Лида-Люся с личиком поэтессы, но почему-то в широченном мягком кресле шефа. Во сне воображение не подкачало: ноги выше колен оказались не такими уж тонкими и даже, пожалуй, излишне рыхловатыми на ощупь, как у Марты… рядом с которой он, разумеется, и проснулся.

На работе он снова долго искоса приглядывался к Лоре-Лолите и снова безрезультатно. Ничего похожего на поэтессу он в ней не обнаружил. И ничего не похожего — тоже. Он снова не видел в ней НИЧЕГО. Ничего, кроме серого бесформенного балахона, черных жестких кудряшек, внимательных глаз. Снова разочаровался, вошел в Интернет и стал пополнять коллекцию ягодиц с порносайтов, и занимался этим вплоть до появления шефа с конвертиками. Без ягодиц шеф почему-то не мыслил рекламу своей продукции, хотя вслух утверждал прямо противоположное…

— Как тебя зовут? — спросил Алексей.

Она что-то ответила, он не расслышал. Он уже взял себя в руки, снова очинил карандаш и заставил себя работать. Наметил линии перспективы, небрежными штрихами обозначил интерьер ее комнаты (который всё равно превратится во что-либо совершенно на себя не похожее) и, набирая инерцию, стал набрасывать складки платья у ее ног. То, что он не расслышал ответ, было почти нормально: во время работы, беседуя с натурщицами, он не прислушивался к ответам. Он просто пытался помочь им забыть о том, что они позируют. Но ответ на ЭТОТ вопрос он хотел услышать, поэтому переспросил:

— Как?

— Кто как хочет, — повторила она.

— А как тебя называла мама?

Она опять ответила, и он опять не расслышал.

— Понятно, — солгал он. — А я буду называть тебя Леной. Согласна?

Она была согласна. Во всяком случае, возражать не стала.

— Ты замечательно позируешь, Лена, — сказал он, отметив, что она действительно стоит почти неподвижно, очень хорошо стоит, не напрягаясь и нисколько не стесняясь своей наготы. — Ты позируешь, как профессиональная натурщица… Ты работала натурщицей?

Лена ответила — не то «конечно», не то «немножко», — и он спросил, когда и у кого именно… Всё было в порядке. Алексей спрашивал, Лена вспоминала, он не слушал. Всё было в полном порядке. Алексей вдруг понял, что на этот раз у него всё получится. Он даже ощутил некоторое сожаление, что минут через сорок, самое большее через час не останется никакой загадки. Он наконец увидел платье у нее в ногах и понял, что никакое это не платье, а волна. Набежавшая на берег волна с живыми белыми бурунчиками. Морская пена. Яркое и жаркое тропическое солнце. Кипр. Лодыжки у Лены еще влажные и поблескивают, а от коленей и выше ноги уже сухие, на левом бедре — белое пятнышко соли. Он увидел весь ее мягкий расслабленный силуэт и быстро, чтобы не потерять, схватил его несколькими длинными штрихами…

— Гуляем, братки! — возгласил Илья Сергеевич, ударом плеча распахнув дверь офиса, и от его густого твердого баса слегка задребезжали импортные жалюзи на окнах с витражами. Твердо попирая ботинками древний лиственничный паркет, шеф прошел к своему столу, на ходу выуживая из внутреннего кармана портсигар, уронил на пол портфель, устало рухнул сам в широченное мягкое кресло и с кряхтеньем, помогая себе руками, водрузил ноги на столешницу — в аккурат между телефоном-комбайном партийно-советских времен и хрупкой клавиатурой своей персоналки.

— А повод? — строго вопросил Георгия, якобы отрываясь от якобы срочной спецификации на форточную фурнитуру.

— Такого повода у нас еще не было и не скоро предвидится, — успокоил его шеф. — Сто семьдесят квадратов до конца месяца!

— С предоплатой? — озаботилась Таисия Павловна.

— А то! — шеф снова полез за пазуху и выложил на край стола измятый тетрадный листок. Потом, кряхтя, нагнулся за портфелем и выгреб из него несколько обандероленных пачек. — Списочек я подкорректировал, — сообщил он. — Вы уж, Таисия Павловна, сами сообразите, как это оформить, чтобы людям побольше, а государству поменьше… Но это потом, а сначала, пока я не передумал, — по конвертикам, лады?

Победительно улыбаясь, он сильно продул «беломорину», сунул ее в уголок твердогубого рта и, всем корпусом повернувшись к двери (подошвы сорок шестого размера, сдвинувшись, едва не сокрушили клавиатуру), призывно махнул рукой.

В дверях стоял и символически шаркал ногами о коврик Тимофей Крепкодатый — личный шофер и телохранитель шефа, он же слесарь-ремонтник, он же сварщик, плотник, электрик, бетонщик и однажды даже печник — архинужный человек и на объекте, и в офисе, повидавший всё и умеющий многое. Время универсалов…

В настоящий момент Тимофей исполнял обязанности Санта-Клауса. Под правой мышкой он держал картонный ящик с торчащими из него горлышками бутылок, а в левой руке — объемистый полупрозрачный пакет с запаянными в пластик деликатесами.

— Изюмительно, Илья Сергеевич! — произнес Тимофей, весело и в то же время цепко оглядывая зал жутковатопрозрачными отчаянными глазами. — Я уж думал, тут столы сдвинуты и стаканы расставлены — а им водки не надо, работу давай! Ну шо, так и будем сидеть?

Алексей свернул срамную картинку на мониторе и занялся настройкой аудиосистемы и подбором музыкального сопровождения предстоящей оргии, ибо не пристало ему, ведущему специалисту по рекламе, сидевшему ошую шефа, таскать тяжести. Вот пожрать, наконец, не мешало бы, поэтому он с удовольствием поможет Люсе-Лолите соорудить бутерброды.

Самыми скучными и бестолковыми были вот эти минуты перед началом пьянки. Когда все стремятся к одной цели и мешают друг другу, потому что каждый занят своим. Жека озабочен выстроить три разновысоких стола по ранжиру — словно плясать на них собирается, а не пить за ними. Георгия перетирает до прозрачности наличную посуду и вычисляет оптимальные дозы — можно подумать, что его расчетами кто-то будет руководствоваться. Непьющий (потому что опять на колесах) Тимофей Крепкодатый обставляет себя тониками и мясом. Таисия Павловна, охая и вздыхая, разрывается между сервировкой и необходимостью переписать набело исчерканную ведомость, которая опять не соответствует списку, только что утвержденному шефом. А молодой Виталик вновь порывается сбегать в книгохранилище за девочками, тем самым оскорбляя чувства Таисии Павловны, чью необъятную талию он в конце концов и будет обнимать в медленном танго. Пригласить на танец Лизу-Лукрецию Алексей еще ни разу не решился — видимо, трепеща перед ее статусом секретаря-референта. И лишь сама Люся-Любаша никому не мешала — сновала тенью между буфетом, своим журнальным столиком и составным банкетным столом, разворачивала-резала-рас-кладывала, успела сунуть две тарелки в микроволновую печь, и на разных концах составного стола незаметно образовались две горы горячих бутербродов.

Шеф тоже никому не мешал, сидел с ногами на столе в своем широченном кресле, попыхивал, прикрыв глаза, своей «беломориной» и даже, кажется, задремывал. А потом вдруг уставился на Алексея (как раз когда он развернул картинку из порносайта, чтобы посмотреть, сколько прокачалось и стоит ли сохранять) и потребовал:

— А ну покажи!

Алексей молча повернул к нему свой монитор, изображая лицом брезгливость и скуку.

— Пакость, — прокомментировал увиденное шеф. — И вот это будет в моей рекламе?

— Вряд ли, — сказал Алексей. — Разве что общие контуры, да и то намеком.

Он поспешно повернул монитор обратно к себе экраном, но Тимофей успел заметить скабрезную картинку, и это многое определило в дальнейшем. Глаза Тимофея — острые, жутковато-прозрачные, цепкие — оживились не свойственным ему праздным любопытством, и он зачем-то оглянулся на Линду-Лауру.

— Неужели ты ничего не можешь придумать без голой задницы? — спрашивал между тем Илья Сергеевич.

— Могу, — отвечал Алексей. — Но вам не понравится.

— А ты пробовал?

— Четырежды, Илья Сергеевич. И все четыре варианта вы забраковали.

Шеф промолчал.

— Всё равно пакость, — сказал он наконец. — Что угодно, только не это.

— Стереть? — с показной готовностью спросил Алексей. — Или на всякий случай сохранить?

— Как хочешь. В наше время за хранение порнухи знаешь, что было?

— В ваше время ее не столько хранили, сколько подбрасывали при арестах. Порнуху, Библию и Солженицына… Так стереть или нет?

— Сам решай. Ты спец по рекламе, не я.

— Тогда я сохраню. — решил Алексей. — Наши богатенькие клиенты часто и охотно смотрят эти картинки, — объяснил он. — И тем охотнее, чем они пакостнее. В рекламе достаточно дать тончайший намек, одной — двумя случайными линиями. Якобы случайными. И клиенты будут пялиться в рекламу, сами не понимая, зачем.

— Фрейдист! — сыронизировал шеф.

— Да нет, — возразил Алексей. — Какой я фрейдист. Я спец по рекламе…

На этом практическая дискуссия с начальством была завершена. Алексей сохранил картинку в каталоге с ягодицами и прочими частями тела и уже собирался закрыть каталог, но неслышно подошедший со спины Тимофей Крепкодатый сказал ему в ухо — и даже не сказал, а выдохнул напряженно и хрипло:

— Подожди… Дай, я еще раз…

— Неужели ни разу не видел?

— Наоборот… — снова не сказал, а выдохнул Тимофей.

Алексей пожал плечами и вернул картинку на экран.

— Она — шо?.. — спустя две-три секунды продышал Тимофей. — Она сюда фотографируется?

Алексей удивленно оглянулся. Тимофей Крепкодатый остановившимся прозрачным взглядом смотрел поверх монитора на Серую Мышку.

— Собственно, почему ты так решил? — осторожно спросил Алексей. — Ведь здесь нет лица. И вообще ничего выше пояса.

— Шо мне лицо, если я жопу вижу.

— Ну и что? — удивился Алексей. — Две… гм… задницы могут быть очень похожи друг на друга. Ты не находишь?

— Не надо, — продышал Тимофей. Очень твердо продышал, хотя уже и не так уверенно. — Тут не только жопа. И ноги у всех по-разному растут… Ладно, спрячь. — И он бесшумно сгинул, чтобы спустя мгновение снова объявиться за столом, рядом с мясом и тониками…

Потом Алексей приходил к Любе домой почти ежедневно, как на работу, — не ту работу, за которую платят, а ту, для которой живут. Труднее всего было объяснить это Марте, но Алексей справился. Он почти не соврал, сказав ей, что нашел студию — далеко, ненадолго и не очень хорошую, зато даром, и нужно успеть сделать как можно больше, пока не вернулись хозяева. Марта поверила. Она всегда верила ему и верила в него, и считала его настоящим большим художником — в отличие от самого Алексея. Она жадно рассматривала все его эскизы, ища и находя в них признаки гениальности. Она была женщиной, и не просто женщиной, а любящей и любимой, и к тому же слабо разбиралась в живописи.

Эскизов было много, очень много, и с каждым днем их становилось всё больше, планшет Алексея распух от испорченной терпеливой бумаги, от бездарностей и банальностей. Он работал как проклятый, но ни одну из работ не мог довести до конца. Каждый раз ему казалось, что вот сейчас получится, еще чуть-чуть — и не останется никакой загадки. И всегда чего-то не хватало, что-нибудь мешало, что-то было не так. Слишком рано случался закат. Горланили за стенкой пьяные соседи. Пропадал куда-то самый нужный именно в этот момент карандаш. Саму Лизу вдруг вызывали на вахту общежития, к телефону, потому что звонил шеф с очередным своим безотлагательным «ЦУ». Перегорала лампочка…

Однажды, это было в середине ноября, он остался у Лилит на ночь, чтобы дождаться рассвета, каких-то особенных красок, неожиданных полутонов, которые наверняка подарит первый снег. Они спали, как Тристан и Изольда, плечом к плечу, и между ними, невидимый, лежал обнаженный меч. Алексей поднялся с первыми лучами солнца, мягко отразившимися от бело-розовых крыш, торопливо оделся, включил чайник. До начала работы (той, за которую платят) оставалось два с половиной часа, да почти час на маршрутке… Лена уже не спала, она откинула одеяло и осталась лежать спиной к нему и к свету, подперев голову и сонно глядя в книгу, которую прислонила к стене. Приподнятое плечо, теплое и мягкое, плавный изгиб позвоночника, удлиненные, чуть напряженные ягодицы. Покой. Свет. Еще не проснувшееся желание. Чистота… «Когда б вы знали, из какого сора…»

И еще один испорченный лист ватмана добавился в пухлый планшет — сорок седьмой после той памятной сентябрьской пьянки…

Почему-то шефу нравилась «Дуэль» — водка премерзопакостная и до безобразия дорогая. Это было непонятно и выпадало из образа. По всем прочим параметрам своего имиджа («Беломор», потертый портфель, черный обкомовский телефон-комбайн) Илья Сергеевич должен был любить «Ностальгию». Впрочем, взгромождать ноги на рабочий стол — тоже как-то не по-советски и не по-партийному. А значит, шеф. полюбивший «Дуэль», был по-своему гармоничен. Он делал, носил, пил и ел то, что хотелось…

После третьей рюмки Алексей нечувствительно оказался рядом с Ледой-Лилит и четвертую выпил с нею на брудершафт. Губы у нее были податливо-упругие и сладковато-кисловатые, как густое клюквенное желе.

Серая Мышка незаметно и волшебно преобразилась, продолжая преображаться по мере усиления внимания со стороны мужчин. Она даже успела переодеться. В какой-то момент Алексею стало казаться, что она успевает менять туалет (или, по крайней мере, части туалета) тут же, не выходя из-за стола, проделывая это ловко и незаметно. Только что на ней были ее обычные серенькие колготочки — и вдруг они стали черно-прозрачно-узорчатыми, и ладонь Алексея даже ощутила рифленый рисунок вместо прежней бархатистой мягкости. Потом он снова отвлекся рукой на рюмку «Дуэли», а когда опять, уже привычно, стал поглаживать ее бедро, под ладонью оказалось нечто плотное, прохладно-шелковистое, и, скосив глаза, Алексей увидел переливчатые алые разводы длиннющего муарового платья и прущие из декольте бело-розовые дыни, каковые ну никак не могли прятаться под ее всегдашней серенькой униформой. (И почти сразу он перехватил тоскливо-восхищенный взгляд Виталика…) Потом они, спотыкаясь, танцевали возле Жекиного верстака, и руки Алексея проворно обжимали податливо-мягкие ягодицы под коротенькой кожаной юбкой, то и дело щелкая эластичными подвязками ажурных чулочков, а проволочно-колкие локоны Лукреции лезли ему в нос и мешали добраться губами до мочки уха. Давешние розовые дыни совершенно не прощупывались под жестким старомодным бюстгальтером с ненормальным количеством пряжек и пуговиц. (Но замаслившиеся глазки Георгина без труда проникали и сквозь «лапшу» с «фонариками», и сквозь бюстгальтер…) Потом, уже в микроавтобусе, Алексей тщетно пытался замыть минералкой пятно от вишневого тоника на подоле ярко-синего, в аляповатых цветочках и бабочках, платья. Давным-давно, еще до свадьбы, точно такое же платье носила Марта, и оно точно так же обтягивало ее упругий животик, выделяя ямочку пупка… Минералка была холодной, Лиля вскрикивала и ежилась, и пришлось сунуть руку ей под подол, чтобы защитить горячее бедро от прикосновений влажной тоненькой ткани. Ни чулок, ни колготок на ней уже не было, и трусиков почему-то тоже…

Лифт в девятиэтажном общежитии не работал. Постепенно и мучительно трезвея, Алексей волок обмякшую Лену с этажа на этаж и отыскивал на грязно-зеленых панелях матерную фразу, которую Любаша, хихикая, то и дело громко шептала ему в ухо. Номер своего этажа Лиза не помнила. Принципиально. Ей было интереснее, чтобы Алексей узнал этаж по фразе на панели.

Фраза обнаружилась не то на седьмом, не то на восьмом этаже, напротив лифта, чуть правее застекленной двустворчатой двери с лестничной площадки в холл. Стекло в левой створке было выбито, сама она висела на одной верхней петле и не закрывалась. Правая створка, наоборот, не открывалась, поскольку была прибита к притолоке толстым гвоздем (кажется, «двухсоткой»). Сразу за нею обнаружилась обширная батарея пыльных бутылок. Из конца в конец длинного холла носился, часто пробуксовывая на грязном кафельном полу, малолетний велосипедист. К счастью, Люсина дверь была совсем рядом с площадкой, а то не миновать бы им дорожно-транспортного происшествия с легкими увечьями.

Потом Лика долго ковырялась в замке, то опираясь на косяк, то обвисая на плече Алексея, то хватаясь за его планшет, пока Алексей не отобрал у нее ключ и не открыл дверь сам. Он был непоправимо, неподобающе трезв, он мечтал поскорее сгрузить Лолиту на ее постель и сбежать отсюда. Войдя в комнату, он ошеломленно замер.

В этом светлом и очень просторном — не меньше восемнадцати квадратов — жилом помещении не было ничего, кроме картин на стенах. То есть в комнате, конечно же, была какая-то мебель — низкая полутораспальная кровать, полированный шкаф, шаткий исцарапанный столик, задвинутый в угол вместе с двумя табуретками… Но мебель тут была невзрачной, несущественной и отнюдь не главной. Неуважаемый шкаф. Настолько не уважаемый, что даже зеркала не было на его полированных створках, И не было ни скатерти, ни даже салфеток на шатком столике, ни штор на широком, в полстены, окне, ни коврика над кроватью, хотя бы символического… Женщины так не живут, подумал Алексей.

В комнате было пространство — ощутимое почти физически, до острого холодка между лопатками. Был ровный мягкий свет — окно выходило на север, прямо в небо, подсвеченное ранним сентябрьским закатом, поверх крыш последних пятиэтажек северо-восточного микрорайона Усть-Ушайска. И были картины… Не репродукции, вырезанные из журналов, не дилетантские поделки подруг и даже не детские рисунки, а оригиналы и эскизы, писанные мастерами. Алексей никогда не видел этих работ и даже не подозревал об их существовании, но, переходя от одной к другой, он каждый разузнавал руку.

Здесь были акварели Лунного, Задолгина и Быковцева. Были пижонские — цветным воском на коленкоре — рисунки Кержевича. Были офорты Власенко и титаническая линогравюра Фишмана. Был даже небольшой портретик маслом, писанный если не самим Грабским, то одним из самых старательных его учеников («подграбышей», как называл их Щегол). Всё это вряд ли тянуло на картинную галерею, но на частную коллекцию провинциального мецената — вполне. Здесь был разнобой стилей, вкусов и направлений, объединенных разве что… Черт знает чем он был объединен, этот разнобой!

Сказать, что все эти работы изображали обнаженную натуру — значит, не сказать ничего.

Еще можно было заключить, что каждый из авторов тяготеет к какой-нибудь мифологии. Власенко и Лунный — к античной и доантичным, Задолгин — к раннехристианской, Быковцев и Фишман — к скандинавским Рагнарёкам и Валгаллам, великий Грабский со подграбыши — ну разумеется, к славяно-сибирским корням, а пижон Кержевич — к модному коктейлю из даосизма, буддизма и прочей тибетщины, сдобренной родимым среднеобским шаманством… Но тяготение к мифологиям не столько объединяло, сколько рассыпало минигалерею — так неизбежно рассыплется украинская мазанка с бетонными перекрытиями и под высокой черепичной крышей.

Больше всего это собрание никому не известных работ известнейших в городе мастеров походило на истерзанную пулями мишень, чье «яблочко» задето два-три раза, а «молоко» лохматится от дырок. Никто из них — и менее других великий Грабский — не смог увидеть то, что попытался написать. Единственное, что по-настоящему объединяло эти работы — слепота авторов. И еще — восторг. Слепой восторг. Восторженная слепота.

Алексей оторвался, наконец, от очередной работы (это была фотографическая гладкопись Глеба Несытина, балансирующая на грани между идеалом женской красоты и откровенной порнографией) и с каким-то затаенным страхом посмотрел на Лялю. Зачем он сюда пришел? Об эту натуру обломали свои бивни даже такие мастодонты, как Фишман и Кержевич. Ему ли, Алексею Чепраку, специалисту по рекламе, тягаться с ними?

Лариса раздевалась. Она делала это привычно и беззастенчиво. Она развязала поясок, и вжикнула «молнией», и расстегнула последний крючок, и ярко-синее, в аляповатых цветочках и бабочках, платье воздушно упало к ее ногам…

На вид ей было меньше тридцати — гораздо меньше. А на самом деле? Триста? Три тысячи?.. Черные локоны. Серые внимательные глаза. Полуулыбка, обращенная внутрь. Так улыбаются взрослые, глядя на игры детей. Так улыбаются боги, взирая на игрища смертных…

На пижонском рисунке Кержевича Лера была рыжеволосой и зеленоглазой, и в зеленых глазах светилось озорное всезнание. Она расчесывала свои длинные спутанные волосы — не то золотым гребнем, не то солнечными лучами, пропущенными сквозь пальцы, — и над струящимися прядями горели маленькие радуги. Она смотрела и ждала, и ее ждущие глаза были как темные речные омуты: манили, не обманывая и не обещая ничего — ни счастья, ни отдыха, ни наслаждения…

На акварели Лунного Луиза раскорячилась вавилонской блудницей под стеной шумерского Урука, сладострастной умелой блудницей с отвислыми грудями и распахнутым лоном, которая одна оказалась способна увлечь собою звероподобного Эабани и разбудить в нем человека — страстного, сильного, воина, вождя, разрушителя…

В эскизах Алексея Лена оставалась святой и чистой. Стерильно чистая и мертвенно-святая. Творческий запой, длившийся без малого сто вечеров, оказался бесплодным. К концу декабря в планшете было ровно шестьдесят девять эскизов, и ни один из них не стал законченной работой. Наверное, стоило попробовать написать семидесятый, для круглого счета, но Алексей понял, что не сможет. Просто не было сил. Иссякли.

«А потом кончил пить, потому что устал…» Но у Алексея получилось не так, как в песне Высоцкого, а в точности наоборот: «Начал пить, потому что устал». Вышел — выдернул себя — из творческого запоя и запил по-настоящему. Несколько дней накануне католического Рождества совершенно выпали из памяти.

Кажется, он все-таки пытался сделать семидесятый эскиз — и не преуспел. Лена его не пустила. То есть не то чтобы не пустила — даже, наоборот, пригласила, но сказала, что позировать на этот раз не будет. Приходи, посидим. Просто посидим, попируем (она так и выразилась — «попируем»), попляшем, споем. Ее подруги очень искусны в плясках и песнопениях… Но Ларисины подруги Алексею были неинтересны. А вот если он придет завтра, а? Дело в том, что эскизов у него ровно шестьдесят девять, и просто необходимо, чтобы… Нет, завтра нельзя. Совсем по другой причине, но тоже нельзя. И послезавтра тоже. А двадцать пятого — Рождество, двадцать пятого Люба сама будет в гостях. Нет, не в общежитии, далеко от общежития. Очень далеко? Очень… Значит, сегодня Алексей не зайдет? Жаль. Тогда завтра утром Лида принесет в офис его планшет и всё прочее.

— Всё прочее — приноси, — хрипло проговорил Алексей.

— А рисунки оставь. Оставь себе.

— Спасибо, — серьезно сказала Ляля. — Я выберу то, что мне больше понравится, можно?

— Я же сказал: бери все!

— Нет, так нельзя. — Она провела кончиками пальцев по его трехдневной щетине, от виска до подбородка. — Я так не хочу. Я знаю, что тебе не жалко, но я не хочу…

Она взяла первый и сорок седьмой эскизы: «Набежавшую волну» и «Пробуждение». Это был странный выбор. Среди шестидесяти девяти эскизов нашлись бы и получше этих двух. Гораздо лучше… Но о вкусах не спорят.

«Всё прочее» — шестьдесят семь из шестидесяти девяти листов испорченной терпеливой бумаги в планшете, краски, карандаши, кисти, палитры, мольберт (Господи, он совсем забыл о мольберте, а она тащила его на себе через весь город!), и даже кипятильник, и даже неполная баночка «Нескафе» — было аккуратно сложено возле его стола. А самой Серой Мышки уже не было. Совсем. Вместо нее шумно суетилось над чайником нечто пышноплотное, в гремящей джинсовой броне и с гигантскими фарфоровыми клипсами… Оказалось, что Алексей пришел на работу не «назавтра»., а только через день — и этот день тоже выпал из его памяти. Была пятница, 24 декабря, и конвертик, который подал ему шеф (нехорошо при этом усмехаясь) был унизительно и заслуженно тощ.

— Зарплаты за эту неделю не жди, — заявил шеф, брезгливо отхлебывая недозаваренный чай. — Зарплату ты не заработал. И не дыши в мою сторону. А премию — на, радуйся.

— Спасибо, — сказал Алексей. — А за что премия?

— За голую жопу, — объяснил шеф. — Пакость, но срабатывает. Считай, триста квадратов с твоей подачи сделали… Ну, и за Новый год. А сейчас пошел вон. Похмелись на свои и побрейся. Фрейдист!.. — и он вышел сам, недовольно грюкнув дверью.

Предстояло объясняться с Мартой. И предстояло выяснять, куда запропастилась Серая Мышка. Первое Алексей отложил на вечер, на «после работы», а второе произошло почти само собой, но при посредстве Таисии Павловны. По ее словам выходило, что «эта шалав-ка» (не шалава, а вот именно «шалавка»!) от нас, слава Богу, свалила — далеко и, дай Бог, навсегда. Почему «дай Бог»? А потому что потаскушка, Виталика вон чуть не испортила, да и на себя посмотри, и даже Илья Сергеевич одно время… Тут Таисия Павловна конспиративно поджала губы и поспешила заявить, что Илья Сергеевич все-таки мужчина неглупый, не то что некоторые. А в какое «далеко» она свалила, это никому не интересно — не то на Алтай, не то в Италию. Замуж выскочила — и всё, и больше вы Таисии Павловне об этой щучке не напоминайте.

Ай да мышка, ай да серая!.. Ну и ладно.

Алексей взял у Георгича бритву, поскребся насухо в Жекином закутке и пошел вон — похмеляться на свои.

— А вот и человек с лошадиной фамилией! Алёшка, ты или не ты? — Алексея хлопнули по плечу, и он обернулся, чуть не расплескав пиво.

Волнистые снежные кудри и такая же борода, веселые синие глазки из-под белых кустистых бровей и крупнопористый морковного цвета нос, утонувший в белых пушистых усах. Лет двадцать назад всё белоснежное было рыжевато-русым, а теперь невысокий кряжистый дед Мазай превратился в деда Мороза, и еще добавилось обтянутое толстым серым свитером пузцо под распахнутым кожухом… Это был Щегол — Иван Арсеньевич Щеголихин, самый гениальный из непризнанных художников Усть-Ушайска и самый непризнанный из гениев российской живописи. Так он рекомендовал себя сам, и никто не спорил с этой автохарактеристикой. Когда-то Щегол преподавал в детской художественной школе, и Алексей хаживал в его любимчиках.

— Ну точно, Алёшка Овсов! — продолжал Щегол. — Ты мне вот что скажи, Алёша: тебя когда, поганца ленивого, выставлять начнут?

— Как только надерусь, Иван Арсеньевич, так сразу и выставят, — улыбнулся Алексей. — А фамилия моя — Чепрак.

— Ну-ну-ну, уже и обиделся на старика. Я же знаю, что не Овсов, а как точно — не помню, помню только, что лошадиная. Вот я и говорю: выставляться надо, мелькать, если хочешь, чтобы твою фамилию знали и помнили!

— Нечего мне выставлять, Арсеньич. И не на что. И негде.

— Нечего или не на что? Или негде?

— Нечего, — твердо сказал Алексей.

— Врешь, — убежденно сказал Щегол и покосился на пухлый планшет. — Скромничаешь. Это грешно.

— Скромничать — грешно?

— Скромность, Алёша, есть высшая степень гордыни. Покажешь? — он кивнул на планшет.

— Это эскизы. Я не люблю показывать незаконченное.

— Ничего, мне можно. Все-таки я был твоим учителем.

— Но ведь не здесь же, — Алексей беспомощно оглядел заплеванную «стекляшку» пивной.

— Правильно. Пошли в кукольный. Заодно и выпьем на халяву.

— Там что — елка для алкашей?

— Там презентация первой книги нашего губернатора, на которую пригласили весь творческий бомонд, а про тебя почему-то забыли. Но я исправлю упущение властей. Пошли, Овсов! Будем делать из тебя Чепрака.

— Интересно. Я думал, что из губернаторов только Салтыков-Щедрин писал книги.

— Правильно думал. Нынешний губернатор тоже не пишет, зато издает. «Фантастический город» — сборник молодых фантастов Усть-Ушайска с иллюстрациями усть-ушайских же художников, изданный на средства из губернаторского литературного фонда. Прежний властитель такие книги даже читать не мог, засыпал на пятой странице. Вот потому-то его и не выбрали на второй срок… — Говоря это, Щегол выволок Алексея из пивнушки и, ухватив под руку, продолжал волочь по снежно-скользкому утоптанному тротуару — кожух нараспашку, пузо вперед, белый треух на макушке и чуть набекрень. — Усть-Ушайск — это тебе не какой-нибудь дремучий Хамск или Крессбург, — говорил Щегол. — В Усть-Ушайске умников почему-то ЛЮБЯТ, а дураков — только боятся. Наш губернатор должен быть культурным человеком — или, во всяком случае, казаться таковым, вот новоизбранный и старается, работает над имиджем. А нам и на руку… Сам подумай: что за книжка без картинок? Скучная книжка. А кто сделает картинки? Я да ты, если другие не перехватят. Какие-нибудь Глебушки Несытины… Или, не приведи Господь, старательные подграбыши… Ты же график? Значит, сам Бог велел. А я гениальнейший из непризнанных живописцев. А в новом году губернатор намеревается издавать по книжке усть-ушайцев ежеквартально, и уже на всю область об этом своем желании объявил… Оторвешь заказ, потом другой, а там и выставка. А чтобы оторвать заказ, надо бывать в бомонде. А там еще и наливают… Пошли-пошли-пошли, вот сюда, налево… Я же помню, как ты рисуешь, Овсов, я знаю твою графику, ты молодец, что идешь не с пустыми руками! Только не показывай свои работы двум писателям одновременно — подерутся. Каждый захочет, чтобы ты проиллюстрировал его, а не другого!.. А рекламные щиты? Посмотри на эту мазню! Знаешь, сколько за нее дают? На такие деньжищи жить можно и даже семью кормить сосисками из мяса! Но сначала — бомонд. Сначала — имя. Чтобы не Овсов, не человек с лошадиной фамилией, а — Чепрак. Чтобы знали буратины толстосумые, к кому обратиться… Глебушка, это со мной! Что?.. Глебушка, такие вещи нельзя говорить вслух, может получиться очень неловко. Если ты не знаешь Алексея Чепрака — это факт твоей, а не его биографии. Его весь Усть-Ушайск знает, а ты просто немножко отстал от жизни. Кстати, я только что видел на проспекте твое творение. Хорошая фотография. «Полароидом» снимал, или «Зенитом»? Ах, писа-ал… Поздравляю, очень похоже получилось. Особенно, знаешь, эта полурасстегнутая пуговка на халатике медсестрички… Овсов, ты где? За мной!

На торжественную часть они, разумеется, не пошли, потому что Щеглу все торжества всегда были до лампочки. Водки им тоже не дали, потому что официально никакой водки не было и не предвиделось. Они нашли укромный, но неплохо освещенный уголок за декорациями к «Орлеанской деве», и Щегол спешно пролистал все шестьдесят семь эскизов, а потом неторопливо просмотрел их заново, раскладывая в ему одному понятном порядке. Потом, наконец, положил всё это на вязанки хвороста для костра Жанны д’Арк и спросил:

— Овсов, что ты видишь, когда смотришь на бабу?

— То есть? — растерялся Алексей.

— Вот я, когда смотрю на бабу, вижу себя. С ней. Глебушка Несытин видит титьки и попку. А Сёма Кержевич видит стихию — воду, огонь, ветер… А что видишь ты?

— Я, Арсеньич, когда смотрю на женщину, вижу женщину. По крайней мере, пытаюсь увидеть. И у меня это, как правило, получается. А вот теперь, извините, не получилось.

— И не могло получиться, Овсов!

— Почему? — спросил Алексей.

Щегол не стал отвечать. Аккуратно сложил эскизы и засопел — не то обиженно, не то раздраженно, — завязывая тесемки планшета, а потом вдруг спросил:

— Она у тебя что-нибудь взяла?.. — И, видя, что Алексей не понимает, переспросил: — Ну, хоть что-нибудь из этой кипы ты ей подарил?

— Да, — сказал Алексей. — Два эскиза.

— И она взяла? Оба?

— Она их сама выбрала. Я хотел оставить ей все, но она выбрала только два.

— Ого! А вот у меня она не взяла. Ни одного. Зато дала… А тебе?

— Что — мне?

— Тебе она дала?

— Что именно?

— Ты ее трахнул?

— Как… — опять растерялся Алексей. — Какое это имеет значение?

— Вот именно. Вот об этом я и толкую. Ты, Алёшка, не женщину видел, когда на нее смотрел. Ты видел богиню. И богиня у тебя и получилась.

— Может быть, вы и правы, — медленно сказал Алексей. — И даже наверняка правы. Но это ваша правота, Арсеньич. Не моя.

— Ну-ну-ну, опять обиделся. А я, между прочим, завидую тебе, Алексей Чепрак! Это ведь не каждому дано: смотреть на блудницу и видеть богиню! Гораздо проще — наоборот… Мы все очень разные, Алёшка. Вот возьми меня. Для меня весь мир — зеркало. И пишу я — только автопортреты, ты это знаешь? — Алексей кивнул. (Щеголи-хин считался мастером натюрморта, хотя писывал всё. И пейзажи, и портреты, и автопортреты, разумеется, тоже. Но каждую свою работу он называл: «Автопортрет № такой-то» — название не для выставок, а для себя и для тех немногих, кто знал об этом. Алексей знал.) — Я — самокопатель. Или, если угодно, нарциссист… А Сёма — аналитик. Физик-теоретик в живописи.

— Пижон ваш Сёма, — вставил Алексей.

— Ну и пижон, ну и что? Одно другому не мешает. Он художник, и очень своеобычный. Для него Вселенная — результат взаимодействия стихий и элементов, и он ее анализирует и разлагает. У него что ни пейзаж, то теорема, и чертовски убедительная… Саша Лунный — психолог, причем не просто психолог, а психоаналитик.

— Фрейдист?

— Во-во. Он всё видит через призму своего полового члена, у него даже паровозы — на сексуальной тяге.

— А Несытин? — спросил Алексей.

— При чём тут Глебушка? — возмутился Щегол. — Я о художниках говорю!

— А-а…

— Вот черт, совсем сбил с толку старого человека… Про кого я еще хотел сказать?.. Да шут с нами со всеми! Я к тебе подбирался. Ты, Алёша, сам хочешь быть зеркалом для Вселенной. Не разлагать ее на элементы и не искать в ней себя, а объективно отражать объективную реальность. Это — невозможно. Ты поставил перед собой невыполнимую задачу, в принципе невыполнимую. Ты романтик, Алексей Чепрак, ты живешь не в своем времени. И я тебе завидую… На! — он протянул Алексею планшет. — Доведи эту работу до конца, ладно? И пойдем, наконец, выпьем водки.

Водки Алексею хотелось, но не только водки. Больше всего ему хотелось понять, почему Лада (не Лена, не Лолита, не Лариса, а Лада, Ладушка — теперь он это знал абсолютно точно; у нее было множество других имен, начинающихся с самых разных букв алфавита, но русичи называли Ее именно так — Лада…), почему она выбрала именно эти два эскиза, первый и сорок седьмой. Два далеко не самых удачных. И даже самых не… Именно эти два Алексей никогда и ни за что не смог бы завершить. Потому что они были («Или — будут?» — ослепила догадка) завершены совсем в других веках: первый — в пятнадцатом, а сорок седьмой — в семнадцатом. И радужное платье у Нее в ногах Боттичелли изобразит не волной, а створкой раковины, а вместо книги, прислоненной к стене, Веласкес нарисует зеркало…

Рисунки Виктора ДУНЬКО

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 11 2004

Дмитрий Лопухов

BLATELLA GERMANIOA

Асасабуро Такахаси придумал харуконпютаа. Компьютер любви. Прибор, позволяющий паре, независимо от пола, влюбиться друг в друга, нажав несколько клавиш на управляющем блоке. Генераторный модуль способствует выделению допамина, ворепинефрина и ФЭА — фенилэтиламина. До тех пор, пока влюбленные не пожелают расстаться, основной модуль будет инициировать повышенное выделение ФЭА.

Такахаси поставил любовь на научные рельсы, загрузил углем и отправил кататься от забоя к подъемнику. Гениального японца возненавидели романтики и возвели в сан божества прагматики.

Стать бы после этого Такахаси миллионером и жить на доходы от изобретения. Но нет, спокойно ему не сиделось. По простоте душевной считал Асасабуро, что ученый должен не брюхо растить, цветя на удобренной деньгами грядке, а наукой заниматься.

Быть может, стоило Такахаси изобрести, скажем, томодатиконпютаа, компьютер дружбы, но вздумал гениальный японец, вопреки здравому смыслу и экономическому спросу, сотворить…

— Blatella germanica, рыжий таракан. Искусственный разум, искусственное тело. Совершенное насекомое! — Такахаси бросил взгляд наХарухико Ямамото, президента картели кибертехнологов.

Ямамото промокнул вспотевший лоб салфеткой.

— Может, лучше опять что-нибудь с фенилзтиламинами? — осторожно поинтересовался он. — Кому нужны искусственные тараканы?

Сетеагент предсказывал Такахаси, что Ямамото обязательно задаст этот вопрос. Уважение к гению — это одно, но экономическая выгода — совсем другое.

— Всем, — убежденно ответил Такахаси. — Искусственные тараканы нужны всем. Почему их считают вредными насекомыми? Исключительно из-за того, что тараканы портят продукты, загрязняя их экскрементами, переносят на теле гнилостные бактерии. Наши насекомые будут питаться живыми особями blatella germanica, нечистотами, трупами мелких насекомых, за счет этого и будут работать. Железы, вместо отвратительно пахнущей субстанции, будут выделять антисептик. Таракан станет санитаром кухни.

Ямамото задумался. Опыт подсказывал ему, что проект вряд ли окажется профитным. Но, с другой стороны, когда Такахаси брался за харуконпютаа, эксперты и аналитики поголовно пророчили провал начинанию. А вышло так, что изобретение Асасабуро возглавило годовой потребительский топ. Но тараканы…

— Быть может, повременим? — еще раз попытался Ямамото. — Шестой отдел уже три года пытается создать искусственную инфузорию туфельку. Безуспешно. А у вас — целый таракан!

Шестой отдел действительно на протяжении нескольких лет занимался проблемой выведения искусственных простейших. Но недостаток финансирования и отсутствие должного внимания со стороны картели сводили на нет все усилия. Фактически над проектом работали только энтузиасты из Сети, старательно тестирующие пре-альфы и пре-беты алгоритмов искусственных инфузорий.

Но то — бесперспективный Шестой отдел. А здесь — проект самого Асасабуро Такахаси! Всемирно известного кибертехнолога. Отказаться — значит лишить себя потенциальной возможности получить производственный патент. Такахаси в любом случае найдет исследовательский ресурс. Не в Японии, так где-нибудь еще. В США, например. Или в России.

Ах, как же хотелось Ямамото заглянуть в будущее. Хоть одним глазком!

— Хорошо, — наконец решился президент картели. — Мистер Такахаси, можете рассчитывать на нас. Я внесу проект в список особо перспективных… Но, как понимаете, пока никакой огласки в Сети. Исключительно мощности картели.

Асасабуро согласно кивнул.

Такахаси закрылся от всего мира свежим выпуском журнала «Cyber-Tech». Из-за краешков страниц выглядывали отблески неоновых реклам, но они не мешали ученому. Электробус плавно летел по Главной токийской магистрали, Вечерний сумрак вежливо расступался перед поблескивающими металлопластиком машинами.

Прозрачные стены обычно раздражали Асасабуро, но сейчас он настолько погрузился в свой «Cyber-Tech», что не обращал ни малейшего внимания на мельтешащую кашу из постиндустриальных пейзажей.

Только-только ученый дошел до заметки о медицинских наноботах, как чья-то рука осторожно опустилась ему на плечо.

— А? Что? — Такахаси от неожиданности уронил журнал на колени. Неоновый свет брызнул в лицо ученому сквозь прозрачные стенки электробуса.

Рядом с креслом Асасабуро стояла невысокая симпатичная девушка. «Имплантанты», — отметил про себя ученый, бросив взгляд на лицо незнакомки. Разноцветные глаза переливались всеми цветами радуги.

— Чем могу?.. — начал Такахаси.

Девушка улыбнулась. На зубах, отражая мягкий свет неона, блеснули брэкеты. Асасабуро удивило это странное соседство — модные глазные имплантанты и архаичные металлические зубовыравниватели.

— Простите, странжер-сан, у вас свежий номер журнала, не так ли? — произнесла она на джакни, странной смеси японского и английского, популярной у молодежи.

— Да, свежий, — буркнул Такахаси, теряя к незнакомке всякий интерес.

— А статья о тесте Тьюринга для сетеботов в нем опубликована? — улыбнулась девушка.

Асасабуро чуть не поперхнулся.

— Есть… — удивленно ответил он.

— Это хорошо, — сообщила девушка. — Значит, поеду за гонораром. Спасибо, странжер-сан.

Незнакомка отвернулась. Такахаси бросил взгляд на мочку уха. Чистая. Даже дырочек для сережек нет.

— Подождите! — воскликнул он. — Вы…

— Да, — девушка обернулась. — Забыла представиться. Простите, странжер-сан. Аэри.

Асасабуро машинально перевернул страницу журнала. Под большой статьей «Сетеботы. Тест Тьюринга — камень преткновения?» красовалась надпись «Аэри Сато».

Аэри опять улыбнулась. Потом внезапно спросила:

— Почему у вас нет харуконпютаа?

Генераторный модуль компьютера любви, напоминающий небольшую клипсу, прикреплялся к мочке уха. На улицах Токио сейчас почти невозможно было встретить человека без харуконпютаа.

— У вас, Аэри, как вижу, тоже нету, — заметил Асасабуро. — Моя фамилия Такахаси. Я изобретатель этой игрушки.

Электробус остановился. Шум вечернего города ворвался сквозь плавно разъехавшиеся дверные панели транспорта.

— Понятно. — кивнула Аэри. — Я много о вас читала в Сети. Простите, не узнала. Фотографию как-то не довелось встречать… Почему своим детищем пренебрегаете?

Такахаси задумался. Он, человек, доказавший всему миру, что любовь — всего лишь ответная реакция организма на выделение повышенной дозы химических веществ, оптимизировавший и автоматизировавший этот процесс, ненавидел свое открытие лютой ненавистью. Не объяснять же этой странной девушке, пишущей статьи в журнал «Сайбер-тек», что он с детства верит в Искреннее Чувство? Не говорить же, что никогда у него не было подруги, что размениваться на что-то меньшее, нежели Вечная Любовь, Такахаси не намерен?..

Из-за этого и решил Асасабуро приступить к проекту «Blatella germanica». Отобрав у людей любовь, решил подарить им искусственный разум. Вряд ли равноценная замена, но тем не менее…

— Не хочется, — буркнул Асасабуро.

— А… Ну и мне тоже не хочется, — усмехнулась Аэри. — У вас с собой мобильник?

Такахаси кивнул и похлопал по чехлу на поясе. Сато достала из кармана телефон, нажала несколько кнопок.

— Сканер работает? — спросила она у Асасабуро. Ученый кивнул.

— Я у вас в базе, — улыбнулась Аэри Сато. — Можете связаться, как найдется лишняя минутка.

Такахаси рассеянно кивнул.

Электробус остановился. Аэри, взмахнув рукой, бросилась к выходу. Через секунду какофония звуков и мешанина красок вечернего Токио поглотили девушку. Асасабуро попытался опять отгородиться от мира журналом. Не получилось. Просачивающийся из-за уголков страниц неоновый свет раздражал. Буквы плыли перед глазами. В голове крутилось: «blatella germanica», «хару-конпютаа», «Аэри Сато и тест Тьюринга».

Такахаси любил погружаться в работу с головой, забывать об окружающем мире, всецело отдаваясь Идее.

Так было, когда он проектировал харуконпютаа. Сейчас Асасабуро, к собственной радости, чувствовал нечто похожее. Это могло означать лишь одно — дело пойдет.

Четвертые сутки Такахаси сидел за компьютером. Строил многослойный персептрон, сложную модель нейронной сети для своего blatella germanica. Конечно, намного легче было бы предоставить базовые наработки исследовательскому отделу картели.

Команда высококлассных специали-стов-кибернетиков под руководством Асасабуро быстро завершит подготовительные операции. Но он предпочитал лично участвовать в разработке и изготовлении всех компонентов.

Несмотря на сильную головную боль, резь в глазах и чудовищную усталость, Такахаси был доволен. Самой сложной задачей он считал именно создание функционирующей модели нейронной сети. Стандартные схемы ученого не устраивали.

Его система должна быть оптимизирована не для решения сложных прогностических задач, но для разумного поведения в особых условиях. Реализация Такахаси не волновала. Придумывать, как располагать узлы и детали, пока не требовалось. Задача — создать действующую виртуальную модель. И он был близок к успеху!

Пошатываясь, ученый вышел из-за стола. Только сейчас почувствовал, как сильно болит шея. Остеохондроз, бич людей, вынужденных сутками просиживать за компьютером, меланхолично покусывал позвонки.

Такахаси с трудом добрел до ванной комнаты. Взглянул на себя в зеркало и испуганно отшатнулся. Умыл лицо холодной водой. Вытерся полотенцем. Постоял еще чуть, помассировал ноющую шею, затем побрел обратно в компьютерный зал.

Все шесть терагерцевых компьютеров работали на полную мощность. На трехмерных мониторах мерцали объемные паутины дендритов, аксонов и соединительных синапсов. Раздражающе шелестел ионизатор воздуха.

Такахаси со злостью оглядел свой компьютерный парк. Удивился: еще каких-то десять минут назад он безумно любил эту аппаратуру, а сейчас внезапно воспылал жуткой ненавистью к ней.

Подавляя странное желание сокрушить коробки системных блоков, Асасабуро затравленно оглядел комнату. Взгляд наткнулся на глянцевую обложку уныло валяющегося в углу «Cyber-Tech». «Тест Тьюринга, Аэри Сато» — услужливо подсказала память. Такахаси взглянул на руки. Пальцы цепко держали полотенце.

— Ндааа… — протянул ученый, обращаясь к мониторам. Затем вышел в коридор, достал из кармана ветровки мобильник и в списке последних входящих сканов нашел номер Аэри.

— Почтение, Такахаси-сан, — на джакни поприветствовала Сато ученого. — Я боялась, что вы не позвоните.

— Немного занят был, — неуверенно ответил Такахаси.

— Понимаю, — улыбнулась с экрана мобильника Аэри. — Знаете, лицо у вас сейчас — как кожура арбуза. Такое же зеленое.

— Не вижу, но охотно верю, — согласился Асасабуро. Потом, набравшись смелости, предложил: — Аэри, а не сходить ли нам куда-нибудь?

— Например, в «Чипсет», — кивнула Аэри.

— Тот, что в Икебукуро? — уточнил Такахаси. — Договорились.

— У входа в шесть, — заключила Сато.

Отключив телефон, Асасабуро призадумался: во что бы ему нарядиться? Деловые костюмы вряд ли подошли бы для похода в молодежную кафешку. Порывшись в шкафу, Такахаси наткнулся на старые кожаные штаны и белый тонкий джемпер. Переоделся. Чуть поразмыслив, извлек из стола архаичный микропроцессор (тот еще раритет!), проколол ткань на груди и загнул металлические ножки. Вполне пристойный вид для посиделок в заведении, называющемся «Чипсет», не так ли?

«Тьфу, пропасть!» — хлопнул себя по лбу Асасабуро и принялся лихорадочно раздеваться. Затем бросился в ванную комнату…

Уже выходя из квартиры, Такахаси вспомнил, чем, собственно, он занимался все последние дни. Вернулся в компьютерный зал. Разноцветные нити аксонов и дендритов укоризненно взирали на ученого с 3D-мониторов.

«12 % обучающей процедуры завершено», — сообщала надпись в статусной строке контрольного терминала.

Асасабуро заархивировал исходные данные и макет мозга рыжего таракана, прикрепил объемистый файл к письму с разъяснениями и отправил всё это по локальной сети команде разработчиков картели.

— Чао, амигос! — неожиданно для самого себя и почему-то по-испански попрощался Такахаси с компьютерами и дал команду на общее выключение системы. Затем, поправив на груди доисторический процессор, вышел из квартиры.

* * *

Подходил к концу второй месяц разработки искусственного blatella germanica. Многослойный персептрон Такахаси был завершен. Работал не хуже швейцарских часов. Нанотехнологи наштамповали сумасшедшее количество микроскопических чипсетов, призванных исполнять роль мозга у рукотворных рыжих тараканов.

Основной алгоритм успешно прошел стадии пре-аль-фы и альфы. В десятипроцессорных эмуляторах террариума уже суетливо сновали виртуальные пре-беты и беты. Дело оставалось лишь за отладочным тестированием и перенесением компьютерной модели на пластиковую основу.

Американские корпорации, занимающиеся проблемой искусственной жизни, стащили безнадежные исходники инфузории туфельки из Шестого отдела. Произвели солидное денежное вливание и приступили к разработке амебы. Картель специально для отвода глаз организовала в Сети несколько показательных презентаций проекта инфузории, инвестировала дополнительные суммы в исследование. Дала понять, что все ресурсы брошены именно на это. Американцы повелись и устремились догонять и перегонять.

В исходниках инфузории было допущено несколько грубых ошибок, которые спецы из картели культивировали и довели до полного абсурда. Так что украденные алгоритмы были на девяносто процентов нежизнеспособны. У янки не было своего Такахаси.

Российские кибернетики и нанотехнологи, как всегда, темнили. Время от времени в Сеть просачивалась информация о безумных экспериментах по разработке искусственного хомо сапиенс. Право слово, серьезно эти новости никто не воспринимал. Русские в Сети — тема особая…

Харухико Ямамото, президент картели кибертехнологов, ликовал. Основные конкуренты отвалились; проект золотого мальчика японской кибернетики, Асасабуро Такахаси, действительно оказался безумно удачным. Отделы маркетинга уже начали прощупывать Сеть на предмет применения искусственных тараканов. Результаты потрясли: спрос на искусственных насекомых, даже столь несимпатичных, как blatella germanica, ожидался просто сумасшедший. Подлинные, природные тараканы плодились с титанической скоростью, привыкали ко всем токсинам, учились избегать роботов-уборщиков. Требовался специальный уничтожитель, способный «думать» также, как его жертвы. И картель была готова предоставить такого уничтожителя.

А что же сам Асасабуро Такахаси?

Он заметно охладел к проекту. Отдал все материалы команде разработчиков, оставив за собою только функции координатора. Да и их, говоря по совести, исполнял спустя рукава. Удивительные метаморфозы произошли с ученым. Любовь — страшная сила.

Их брак с Аэри Сато был не за горами. Научная деятельность, компьютеры, Сеть остались где-то в прошлой жизни. Юная специалистка по проблеме виртуальных иски-нов третьего поколения открыла перед Такахаси ворота в новый мир. Мир модных ночных клубов, вечеринок, вип-тусовок, голографических шоу. Асасабуро чувствовал, как с каждым днем его затягивает все глубже этот водоворот. Но ничего поделать с собой не мог. Да и не хотел. Статус светила кибернетики и нанотехнологии, а главное, слава изобретателя харуконпютаа открывали перед ученым все двери. То, что раньше Такахаси презирал, считая бездумный тратой времени, стало частью его жизни…

— И что с оболочкой? — устало спросил Асасабуро.

— Самодеформируется, — ответил главный конструктор. — Не понимаю почему. Как только активизируются все управляющие чипы и свежей прошивкой патчится процессор, насекомое немедленно приступает к трансформации. В первую очередь, особь отбрасывает церки, потом — грифельки, далее…

Такахаси, прикрыв рот кулаком, зевнул. Голова казалась ему пустым воздушным шариком: вот сейчас оторвется от шеи и полетит. Высоко-высоко, к пластиковому потолку конструкторской лаборатории. То давала о себе знать безумная ночь в модном клубе. Асасабуро справедливо полагал, что несколько перебрал с мега-экстези.

— С чем это может быть связано? — протянул Такахаси. — Электронные модели никаких безобразий не творят. Процессоры патчатся одними и теми же прошивка-ми. Какая разница управляющему алгоритму— виртуальная оболочка или реальная?

Главный конструктор пожал плечами и углубился в пространные рассуждения. Асасабуро не слушал. Все чего ему сейчас хотелось — это добраться до своей уютной квартирки и завалиться спать.

Наконец главный замолчал и вопросительно уставился на Такахаси.

— Портачат наносборщики. Точнее, программисты, которые их настраивают. Там же точность нужна сумасшедшая. Сбился где-то в слепке атомарных цепочек — и все насмарку, — почти наугад брякнул Асасабуро.

Главный конструктор чуть было не уронил челюсть. Такахаси сообразил, что сморозил глупость.

— Моя нейросеть с точностью до сорокового знака после запятой копирует поведенческую модель таракана. С какой стати нормальному насекомому отбрасывать органы? Повторюсь, виртуальные модели таких безобразий себе не позволяют… А может, — внезапно осенило Такахаси, — они ускоренно развиваются? Избавляются от рудиментов и атавизмов? Потерял же в ходе эволюции человек хвост, да?

Покидая конструкторскую лабораторию, Асасабуро недовольно бормотал себе под нос: «Что за люди. Ничего без меня сделать не могут. Будто я помню, что это за церки такие. И грифельки!»

* * *

Несмотря на попытки хакеров американских корпораций взломать локальные сети картеля, саботировать процесс разработки, финальный релиз алгоритма и живая пластиковая модель подоспели аккурат к очередному «Уорлдкиберкону». Там они собрали невиданный урожай премий. Начался триумфальный марш продукта к потребителю.

Виртуальные варианты тараканов с легкостью вытеснили с рынков последние модели тамагочи. Реальные — пластиковые — прочно обосновались в квартирах. Колонии натуральных тараканов отступили под сумасшедшим натиском искусственных blatella germanica. Ловко организованная рекламная кампания успешно подавила глубокую неприязнь, которую люди испытывали перед давним своим соседом, рыжим тараканом.

Адаптированные модели продавались даже в магазинах детских игрушек.

Возникло движение, активисты которого требовали апдейта модели, позволяющего биороботам откладывать яйца и размножаться.

Асасабуро Такахаси, формальный лидер проекта, был приглашен возглавить научный отдел новой транснациональной корпорации CyberLife Inc, но от предложения отказался. Он женился на Аэри Сати, стал виртуальным президентом организации «Мир без харуконпютаа» и готовился стать отцом. От науки Асасабуро все больше отдалялся. Лишь время от времени почитывал статьи супруги в свежих выпусках «Cyber-Tech». Харухико Ямамото, президент картели кибертехнологов безуспешно пытался уговорить Такахаси принять участие в разработке алгоритма искусственной саранчи.

На этом стоило бы закончить наш рассказ о первом удачном опыте по выведению искусственного насекомого, но…

— Не понял, — поморщился менеджер сервис-центра. — Еще раз поясните.

Испуганное лицо старика позеленело.

— Я же говорю вам! Умерла! Таракан забрался ей в нос. За-дох-ну-лась! Теперь понимаете?

Менеджер почесал в затылке. Потом, попросив клиента чуть подождать, соединился с шефом.

— Какой-то псих звонит. Говорит, что наш таракан забрался его жене в носоглотку… ну или куда там он мог залезть? Сказал, что задохнулась.

Начальник задумчиво хмыкнул. Взглянул на профайл менеджера, потом ответил:

— Акахико, попроси клиента не паниковать. Скажи, что наша группа прибудет через двадцать… нет, через пятнадцать минут. Вызови скорую и полицию.

Менеджер кивнул и опять переключился на канал клиента.

Начальник отдела торговли вытер со лба пот. Нажал несколько клавиш и вызвал Харухико Ямамото.

Шестой случай за последние три дня — это уже серьезно.

— Теперь понял, зачем они отбрасывали церки и грифельки, — протянул Такахаси, — Пластик, сколь бы мягким он ни был, все равно не дал бы желаемой эластичности. Слишком уж точно моя нейросеть скопировала поведение настоящего blatella germanica.

Ямамото бесстрастно взирал с экрана монитора на Асасабуро. Все та же идеально выглаженная рубашка, тот же дорогой галстук. Лишь в глазах появился странный сумасшедший блеск.

— Столетиями рыжий таракан соседствует с людьми. И именно люди превратились в главного естественного врага blatella germanica, — сообщил Такахаси. — Получив, благодаря нейросети, солидное эволюционное ускорение, тараканы, то есть их искусственные подобия, первым делом принялись изменять внешний облик, избавляясь от неудобных для ведения борьбы за выживание органов, благо пластиковая конструкция позволяет. Отростки на теле могли помешать blatella germanica воевать с человеком наиболее удобным способом — беспрепятственно попадать в трахею, вызывая асфиксию. У виртуальной модели не было межвидового соперника, оптимизация облика не имела смысла.

Харухико Ямамото молчал.

— Понимаю, похоже на бред, — продолжал Такахаси, — но иначе объяснить не могу. Кстати, многослойный персептрон весьма неплохо приспособлен для обучения… Вы понимаете, чем это чревато?

— Почему? Почему сразу никто не предположил такой возможности? — выдохнул Ямамото.

— Когда в первой половине двадцатого века любую опухоль пытались излечить рентгенотерапевтическими процедурами, никто даже и не мог помыслить о возможности лучевой болезни, не так ли? — ответил, зевая, Асасабуро Такахаси.

Ямамото замолчал. Потом задумчиво изрек:

— Что делать теперь?

Такахаси пожал плечами и прервал соединение. Подошел к сидевшей за ноутбуком жене, тронул ее за плечо.

— Да? — обернулась та.

— Аэри, нам надо уезжать из Японии. Куда-нибудь подальше. В Гималаи, например.

— Весьма неожиданное предложение, — ответила Аэри. — Что случилось?

— Дважды я пытался осчастливить мир. Сперва подарил людям харуконпютаа. В результате похоронил… — супруга чуть нахмурила брови, и Асасабуро тут же поправился, — почти похоронил любовь. Теперь — выдумал биоробота, который решил истребить своего главного эволюционного врага. Человека, Впрочем, когда делали blatella germanica, я малость разгильдяйничал…

— Как-то весьма ординарно начинается апокалипсис, — криво улыбнулась Аэри. — Не находишь?

— Паршивый из меня нейротех получился, — серьезно сообщил Асасабуро, — Пойдем в «Чипсет»? Вернемся — соберем вещи.

Включенные мониторы таращились вслед уходящей парочке.

Пластиковый blatella germanica, кибернетическое чудо, меланхолично пробежал по белой стене, оставляя за собой невидимую полоску антисептика.

В воздухе пахло озоном и концом света.

Олег Овчинников

НАНОША

— Андрей! — сказала Наташа, не глядя мне в лицо, а перед этим еще и вздохнула, так что я поневоле насторожился. Полное имя вместо обычного «Андрюш» в сочетании со взглядом и вздохом делало такое начало не лучшим. По десятибалльной шкале «не лучших начал» это, пожалуй, тянуло на восьмерочку. Хуже было бы только: «Знаешь, Андрей…», сказанное абсолютно ледяным тоном, или вовсе обращение по фамилии.

— Ната, одну минуточку! — взмолился я, хотя нуждался, если честно, в трех. Как минимум, трех минутах лабораторной тишины и уединения, когда никто не хватает тебя за локоть под тем предлогом, что «все нормальные пары» прогуливаются в парке под ручку, и не говорит тебе «Андрей!», подразумевая долгое и едва ли приятное продолжение. Ну, а как максимум, меня вполне бы устроили две-три недели относительного покоя: эксперимент входит в решающую стадию, и скоро уже можно будет вздохнуть спокойно, высвободится время, в том числе на личную жизнь, и необходимость в серьезных разговорах отпадет сама собой… Жаль, что Наташа, похоже, совсем этого не чувствует.

— Андрей, я устала, — сказала она.

— Так присядем, — мгновенно нашелся я, засек краем глаза ближайшую скамеечку и с облегчением бухнулся на нее.

Та фаза операции, над которой я трудился в данную минуту, требовала полного сосредоточения. Мой Наноша только-только нащупал лазейку между бронхиолом и прилежащим капилляром, лихо проскочил в нее в потоке кислородных молекул и теперь отчаянно загребал всеми жгутиками, пытаясь добраться до места назначения по кратчайшей, то есть против течения крови в легочной вене. Наноша очень старался, и я помогал ему как мог своими шестью пальцами, но все-таки крошечные жгутики слабо приспособлены для подобной работы. Вот если бы… «Интересно, мечтают ли нанороботы о пиколастах?» — отстранение подумал я, но тут же был вынужден вернуться в грубую реальность, когда Натино колено довольно чувствительно ткнулось в мое собственное.

— Что? — вздрогнул я и расстроенным взглядом проводил Наношу, который по моему недосмотру только что отправился в круиз по малому кругу кровообращения.

Я вздохнул. Момент упущен, и в ближайшие пару минут ничего интересного не предвидится. Только неутешительное для ушей и изматывающее для нервов.

— Ни-че-го! — Наташа снова смотрела в сторону. — Если уж раз в жизни вышел на прогулку с любимой женщиной, так гуляй!

Я послушно поднялся и пошел рядом с Натой, сообразил даже предложить ей руку, насколько уж сумел галантно. На жидкокристаллический экранчик, маленькое окошко в наномир, почти не смотрел. Разве что поглядывал одним глазом, чтобы быть уверенным, что с Наношей не случится ничего непредвиденного в то время, пока я вынужденно не могу дотянуться до клавиш управления правой рукой.

Только когда ямки и бугорки под ногами стали слишком ощутимы, чтобы списать их на дефекты асфальтового покрытия, я догадался, что мы вышли из парка и вот уже некоторое время идем по полю, к тому же, кажется, чем-то засеянному.

— Смотри, какой цветок! — неожиданно сказала Наташа, останавливаясь.

Сказала вполне спокойно, умиротворенно даже — по-видимому, прогулка на свежем воздухе пошла ей на пользу.

Я тоже остановился, практически сразуже, от силы шага через три-четыре, и не без труда оторвал взгляд от захватывающего зрелища сталкивающихся друг с другом кровяных телец, чтобы поглядеть по сторонам.

— Где?

— Уже нигде! — фыркнула Наташа, отпуская мой локоть, и тон ее голоса лучше всяких слов дал понять, что я снова что-то испортил. Если, хуже того, не испортил все. — Почему ты никогда ничего не замечаешь?

— Не замечаю? — От такого заявления я несколько опешил.

— Именно! Ну, кроме своих электронных игрушек, конечно! Уткнешься носом в экран и света белого не видишь, только знай себе долбишь по кнопкам шестью пальцами, как какой-нибудь паук…

— Я замечаю, — нерешительно возразил я. — У паука, например, не шесть пальцев, а восемь… В смысле — лап.

— Да какая разница! — Наташа возмущенно притопнула ногой и бросила в меня очередным обвинением: — Ты даже не заметил, что у меня новая прическа!

«В самом деле, новая, — обнаружил я. — Вот этих двух голубых прядок сзади раньше не было. Кажется…».

— Разумеется, заметил, — соврал я. — И давно собирался сказать, что твоя прическа сегодня просто… очень… — Я отвлекся на какую-то долю секунды, в два касания направив Наношу в нужное ответвление венулы, но Наташа, похоже, заметила. И не стала добрей, даже когда я с грехом пополам закончил фразу: —…замечательная.

— Очень замечательная? — переспросила она как будто с недоверием, после чего резко развернулась и, не разбирая дороги, зашагала в сторону быстро краснеющего, точно Натино лицо, солнца.

— Ната, еще — последнюю минуточку! — в отчаянии окликнул я ее, чувствуя себя примитивным и неуклюжим, словно модель, предшествующая умной и ловкой Наноше, которую мы вообще-то называли Микрошей, хотя уместнее было бы — «Микрозавром». Ее, грубую и неповоротливую, невозможно было использовать там, где требовались такт и ювелирная точность: ни язвочку залечить, ни прочистить тончайший извилистый капилляр; максимум, на что она годилась, — это взять соскоб с чего-нибудь толстого или, пардон, прямого.

Прежде, чем броситься вдогонку, я заглянул под подошву сначала левого, затем правого ботинка. Смятый стебелек ромашки обнаружился со второй попытки. Правда, он на глазах начал распрямляться, оставляя надежду на то, что хоть я, по обыкновению, и испортил все, до чего сумел дотянуться, но, остается еще шанс, не безвозвратно.

Я постоял немного, глядя, как ромашка ритмично кивает головкой, будто прощаясь со мной, и побежал вслед за Натой. Быстро, как мог, только чудом умудряясь и на бегу не промахиваться мимо клавиш. В ближайший час мне было крайне важно не удаляться от любимой женщины дальше, чем на тридцать метров. Если, конечно, я хочу, чтобы она и впредь оставалась таковой — любимой и любящей.

Чего я, конечно же, хотел.

На то, чтобы разговорить Наташу, ушла уйма времени и душевных сил. А затем еще больше того и другого потребовалось, чтобы выслушать ее ответ. Список моих преступлений, прегрешений и просто промахов оказался таким же длинным, как путь по нижнему кровеносному кругу, в дрейф по которому — и вновь из-за моей невнимательности — не так давно пустился Наноша.

Последним пунктом в списке значилось:

— …И, наконец, этот твой дурацкий розыгрыш с духами! Я проснулась сегодня в таком настроении! За раскрытым окном — солнце, птицы! И этот флакончик на столике!.. Чуть не расплакалась. Подумала: какая же я дура! Ведь уверена была: он все на свете забыл, кроме своей работы, а он, оказывается, помнит. Даже про наш особенный день. Даже… Ты хоть помнишь, что у нас сегодня особенный день?

— Конечно, — сказал я, разве что самую малость покривив душой.

Он действительно грозил стать особенным — день, когда я, того и гляди, совершенно бездарно утоплю в реках крови экспериментальную модель, расплатиться за которую мне удалось бы не иначе, как продав квартиру и сдав всю до последней капли собственную кровь, а заодно и внутренние органы.

«Милая! — хотелось сказать мне. — Я все понимаю! Но нельзя ли, раз уж ты терпела меня так долго, отложить этот разговор еще на вот столечко? Мне хватит, должно хватить, главное — не промахнуться в третий раз. А потом… может, и разговаривать станет не о чем?»

Однако я ничего не говорил. Слушал.

— Я была так тронута! Первые минут пять никак не решалась отвинтить крышечку, просто любовалась на пузырек. Боялась: вдруг, запах не понравится, а все равно же придется пользоваться, потому что подарок, от тебя. Потом все-таки открыла. Понюхала, а там… Какой уж там запах! Скажи честно, набрал горячей воды из-под крана?

— Не совсем, — уклончиво ответил я, добавив про себя: «Скорее, приготовил питательный раствор. Перенасыщенный пар, почти жидкость, представляющий собой идеальную среду обитания для крошечных рукотворных созданий».

Некоторое время мы молчали. Потом я почувствовал, что просто обязан что-нибудь сказать, и сказал — сначала вслух:

— Извини меня. Это была действительно дурацкая затея.

Затем — вновь про себя: «Однако нельзя не признать, что она сработала. Девичье любопытство плюс необъяснимое влечение к ярким безделушкам сыграли на руку и мне, и, даст Бог, всей науке».

И наконец — опять вслух, искренне:

— Я хотел как лучше.

— И только-то? — удивилась Наташа. — Я тут изливаю душу битых полчаса, а ты в ответ просто говоришь: «Извини» и полагаешь, что этого достаточно?

— Ну, извини за все, — предпринял я вторую попытку.

— За что, например? — спросила она, явно намереваясь проверить, достаточно ли внимательно я слушал ее душеизлияния.

— За все, — вздохнул я, чувствуя, что от покаяния не отвертеться. — За цветы к Восьмому марта и за дыру на обоях. За то, что постоянно путаю имена твоих подруг и за три зимних месяца не удосужился забрать из химчистки твою норку. За то, что иногда засыпаю, не дослушав рассказ о твоих трудовых успехах, и сам почти никогда не рассказываю о своей работе. За сегодняшние «духи», наконец, и за то, что ни разу не назвал по имени-отчеству этого… нашего… Черт! Можешь смеяться, но я опять забыл, как его зовут!

— Эдуард Игоревич, — в сотый раз терпеливо повторила Ната, и не думая смеяться.

— Бесполезно! — пожаловался я. — Это выше моих сил.

— Значит, ты готов признать свои ошибки, но менять в себе что бы то ни было не собираешься? А мои проблемы, получается, тебя волнуют слабо?

— Почему же? Очень сильно… — пожал плечом я, хотя на самом деле в эту конкретную минуту меня куда больше волновало, как бы не пропустить важную развилку в кровеносном трубопроводе. — И как раз сегодня я собирался… собирался…

— Так соберись наконец! — Наташа решительно шагнула ко мне и выхватила из рук плоскую коробочку с экранчиком и кнопками, действительно похожую на дешевую электронную игрушку. Вот только экран на жидких кристаллах — полноцветный, с поражающим воображение разрешением — был, пожалуй, чересчур хорош для игрушки, и уж совсем не игрушечными были действия, осуществляемые с помощью больших круглых кнопок.

Я заглянул Нате в глаза и, собрав в кулак всю волю, кое-как удержал в себе рвущееся наружу раздражение. Не зашипел, не скрипнул зубами даже и, слава Богу, пропустил первые пятнадцать фраз, которые так и просились на язык. Зато озвучил шестнадцатую, благо, в последнюю секунду я все-таки успел завернуть Наношу из застойного тупичка, примыкающего к воротной вене, и теперь мог не волноваться о нем где-то… две с половиной минуты.

— Хорошо, — совершенно спокойно сказал я. — Я готов исправляться. С чего начнем? Хочешь, я расскажу тебе о своей работе? Разреши-ка, я покажу… — И протянул руку.

О работе так о работе. В общем-то, я готов был рассказывать о чем угодно, лишь бы поскорей заполучить в личное пользование пульт управления Наношей.

Наивная уловка почти сработала. Слегка ошеломленная моим напором и внезапной покладистостью, Ната чуть было не послушалась, но в последний момент опомнилась и строго предупредила:

— Только из моих рук!

— Х-хорошо, — повторил я, тем самым совершив еще один внешне незаметный душевный подвиг. — Давай из твоих. Видишь эту звездочку в центре экрана?

— Вот эту?

— Да. Это Наноша.

— Кто?!

— Наноша, — повторил я, неожиданно смутившись. — Это имя.

— Почти как у меня?

— Э-э… да, — только теперь заметил я реально существующее сходство. — Это наноробот. Или сокращенно — нанобот.

— Нанобот? — удивленным эхом отозвалась Наташа. — Не сильно-то его сократили.

— Это потому, что он и так совсем крошечный. Настолько, что разглядеть его можно только в атомный микроскоп. Зато если миллиард таких нанош выстроить в колонну по одному, мы получим…

Я на секунду отвлекся, с замиранием сердца наблюдая, как Наноша, лишенный моего чуткого руководства, проходит один небольшой, но крайне неприятный участочек сосуда — и немедленно поплатился за это, получив твердым кулачком в живот. Хорошо хоть, не сильно.

— Не засыпай! — потребовала Наташа. — Так что мы получим?

— Что? — встрепенулся я. Наноша, по счастью, тоже миновал критический отрезок, отделавшись, можно сказать, легким испугом. — Получим? Ах, да. Если выстроить миллиард нанош в затылок друг другу, мы получим эталон метра.

— Издеваешься?

— Нет. Удачно шучу. Думаю, можно не объяснять, какие возможности обретет современная медицина, когда на охрану человеческого здоровья заступят миллиарды таких вот умных, практически всепроникающих, а главное — абсолютно послушных нанош. А, моно? — повторил я тот же вопрос в дурашливой детсадовской форме, полагая, что Ната в тон мне привычно ответит «нуна». Однако ответ ее прозвучал скорее в духе затеянной мною лекции.

— А-а, — помотала она головой, — нано! В смысле, объясняй.

Мне оставалось только, подавив вздох, за оставшиеся тридцать секунд относительной безопасности попытаться хотя бы тезисно изложить основные пункты грядущего благополучия.

— Точнейшая диагностика без неприятных побочных эффектов. Доступ к любым внутренним органам без предварительного вскрытия. Операции без скальпеля. Прочистка и восстановление эластичности капилляров. Сращивание поврежденных синапсов. Прицельный артобстрел раковых клеток.

Неожиданно увлекшись, я готов был перечислить еще по меньшей мере десяток пунктов, но Ната перебила меня вопросом:

— Ой, а это что?

— Сердце, — честно ответил я.

— Такое огромное?

— Да нет, самое обычное. Двенадцать сантиметров в длину, восемь в поперечнике, весит двести сорок грамм — сообщил я среднестатистические параметры, характерные для лучшей половины человечества, хотя мне самому представленный на экране орган показался значительно крупнее среднего. Что ж, значит стоит признать, что в выборе моей лучшей половины мне крупно повезло. — Мы просто видим его как бы с точки зрения Наноши. Ну, ты представь, каким громадным кажется какому-нибудь таракану обычный холодильник. Четырехкамерный.

— А… чье это сердце? — спросила Наташа, зачарованно глядя на частое сокращение сердечной мышцы.

И вот тут мне пришлось соврать. Правда, от волнения — довольно многословно.

— Ничье… Виртуальное. Я… отрабатываю кое-какие математические модели… В теории.

— А… И все равно мне как-то не по себе. На!

И Ната протянула мне вожделенный приборчик.

Крайне вовремя! Еще бы пару секунд… Господи, да мое собственное сердце билось в этот момент, наверное, в учетверенном темпе.

«Ныряй!» — мысленно скомандовал я Наноше и подтвердил команду молниеносной четырехкнопочной комбинацией.

«Так, теперь влево».

«Уф-ф, перелет! Надо самую чуточку сдать назад. Та-ак…»

«И камнем вниз!»

Все.

В смысле — ура!

Я привел в действие активатор, вытер лоб рукавом и с интересом посмотрел на свои пальцы. После нечеловеческого напряжения последних минут они упорно не желали разгибаться.

— А почему картинка больше не движется? — спросила Ната, выглядывая из-за моего плеча, так что я через рубашку чувствовал доверчивое прикосновение ее щеки.

— Потому, что Наноша стоит на месте.

— Он нашел то, что искал?

— Надеюсь, — буркнул я.

— Ох, а у меня от этих картинок прямо сердце… Как будто иголочкой… — призналась Ната, вызвав у меня приступ остаточного волнения с легкой примесью стыда. Хоть я и отлично знал, что сердце тут ни при чем.

Не сердце. Всего лишь вилочковая железа, она же тимус, правда, расположенная все в той же области переднего средостения.

— А кстати, что он искал? — спросила Ната, заставив меня задуматься.

Мне так не хотелось говорить ей правду! С другой стороны, говорить неправду почему-то хотелось еще меньше.

Но солнце светило как будто для нас двоих, и птицы где-то в вышине выводили свои трели словно в последний раз, а Ната стояла так близко и была такой теплой, что я… в общем, нашел способ уклониться от ответа.

— Смотри, какой цветок!

Ромашка была все та же и, к слову сказать, совершенно не выглядела пострадавшей, а вот реплика прозвучала уже в моем исполнении. И вообще весь обратный путь я не уставал указывать Нате на цветы, бабочек, каких-то глазастых перламутровых жучков, словом, на все элементы прекрасного, каким уж оно мне представляется. В душе я завидовал Наташе. Ведь ей, с ее искусственно обостренным восприятием, все окружающее видится и ощущается гораздо полнее и ярче, чем простому смертному вроде меня. И белоснежные лепестки под дуновением ветра, и потревоженная красота выпорхнувшей из-под ног бабочки, и наливное яблоко припозднившегося светила, и не в очередь показавшаяся из-за горизонта луна, которая сегодня и впрямь чудо как хороша!

А уж каким привлекательным и остроумным, должно быть, кажусь ей этим вечером я! Еще бы, ведь активатор работает на полную мощность!

— Замечательный цветок, — согласилась Ната, наклонившись, чтобы вдохнуть восхитительный запах, о котором я, в меру своих убогих способностей, мог только догадываться. — Да и ты сегодня какой-то… не знаю… непривычный.

— Это хорошо? — игриво осведомился я.

— Надеюсь… То есть, хорошо, конечно, вот только глаза у тебя как-то очень уж хитро поблескивают.

— Ничего нехитро, — возразил я и немедленно придал своему лицу карикатурно бесхитростное выражение.

Наташа прыснула, но не отступила.

— Хитро-хитро. Они у тебя просто хитрющие, как у кота! Это все из-за духов, да?

— Каких еще духов? — В своих потугах изобразить воплощенную бесхитростность я, наверное, напоминал уже, скорее, жертву болезни Дауна. Утреннее видение, в котором Наташа выбегает из спальни разъяренной валькирией и обвиняюще тычет мне в лицо фальшивым флакончиком, на миг мелькнуло перед глазами и медленно растворилось в напоенных летними ароматами сумерках.

— Тех самых. Признавайся, что ты туда подмешал?

— Воду из-под крана, э-э, горячую, — не моргнув глазом, ответил я.

— Не ври! И не забивай мне больше голову своими микроскопическими роботами.

— Наноскопическими, — поправил я.

— Все равно. Никаких наноботов не существует! И атомных микроскопов, ха-ха! Понял, ты, эталон метра восемьдесят три? А вы в своем НИИ занимаетесь совсем другими вещами.

— Какими же? — не на шутку заинтересовался я.

— Приворотное зелье варите! — выпалила она. — На ядерных электроплитках с реактивной вытяжкой. Только называете их еще заумнее. Наведете болотной тины с купоросом, добавите лягушачьих лапок, а чтобы все было по науке, бросите сверху щепотку этих… на «Р»… их еще голый мужик по телику рекламировал.

— Феромонов? — осторожно предположил я, отлично помня, как ее «город в Италии, сто процентов на «Д» оказался в итоге Мадридом.

— Вот-вот!

— Ната, — вздохнул я, — все это чушь. Беспочвенные слухи, как раз для доверчивых читателей желтой прессы и покупателей «Магазина на диване». Не существует человеческих феромонов! Мы же не насекомые и не животные. Ради того, на что им хватает специфического запаха, мы вынуждены покупать модные костюмы и машины, а вы — по три часа в день проводить в спортзале, солярии и парикмахерской.

И добавил, как я это часто делаю в последнее время, про себя: «Зато в наших организмах присутствуют кое-какие железы, которые вырабатывают очень своеобразный секрет. Секретный такой секрет, о действии которого не подозревают философы и поэты, почти догадываются гомеопаты и доподлинно знают такие, как я, генералы невидимого фронта, не боящиеся подвергать эксперименту все на свете. Даже самое дорогое».

— Ну, не феромоны, так что-нибудь еще, — упорствовала Ната, ни капли не убежденная. — Только, господин чернокнижник, боюсь, я вас немного разочарую, — заявила она. — Никаких духов я не нюхала.

— Как это? — остановился я.

— А так! Я, знаешь ли, не для того потри часа вдень провожу в спортзале, солярии и парикмахерской, чтобы спутать настоящий фирменный парфюм с дешевой подделкой. Зачем их нюхать, если и на глазок видно, что внутри — никакие не духи. Так что, уж поверь мне, флакончик я распечатала о-очень осторожно и несла все время на вытянутых руках. Стало быть, никакое приворотное зелье на меня не подействовало. Вот! — победно закончила она и, не дожидаясь меня, пошла прямо по лунной дорожке.

А я простоял столбом еще некоторое время, пока голову мою не посетила успокоительная мысль. «Ну да, как же! А чье же сердце тогда мы наблюдали на экране? При том, что мощности приемника хватает только на тридцать метров прямой видимости? Так что не надо…» — подумал я и двинулся вслед за черной фигуркой, отчетливо выделяющейся на фоне неспешно штурмующей небесный свод луны, которая, как я уже говорил, была сегодня чудо как хороша!

Рисунки Виктора ДУНЬКО

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 12 2004

В новогодние праздники не обойтись без рождественской сказки. Но две сказки лучше, чем одна. А шесть — совсем хорошо!

Андрей Матвеев

ВОЛШЕБНЫЕ КАБЛУЧКИ

У одной девочки рано умерла мать. Просто пришла бабушка и сказала, что мамы больше нет. Девочка забилась в свой уголок и несколько дней, пока длились похоронные дела, почти не выходила оттуда. Когда уже и сорок дней справили, подходит к ней бабушка, достает большую картонную коробку и говорит: «Не было ничего у твоей мамы. Все силы она семье отдала. Бог ее на небо забрал. Завещала она тебе свои туфли». В коробке коротенькая записка. «Они тебе три раза в жизни очень помогут», — прочла бабушка и спрятала коробку в шкаф. Девочка помнила эти туфли. Когда совсем малышкой была, любила в них щеголять. Уж очень нравилось ей, как каблучки стучат, хотя с трудом отрывала их от пола. Даже фотография была смешная такая.

Прошли годы. Девочка выросла. В институт поступила на доктора. И как часто бывает в эти годы, влюбилась в одного парня с курса. Рослый, спортивный, симпатичный. Только он на нее внимания не обращал. Кругом красавиц полно. В медицинском, почитай, одни девки.

Семья небогато жила. Какие там капиталы у студентов да пенсионеров». Собралась девушка на вечеринку, а надеть нечего. Ботинки, в которых на лекции ходила, совсем вид потеряли. Ничего не оставалось, как мамины туфли надеть, хотя они совсем немодные. Серенькие такие, на высоком каблучке.

Идет по улице. Каблучки звонко стучат… Прохожие оборачиваются. Девушка стука этого застеснялась. Да ничего не поделаешь.

Тот парень, объект ее воздыханий, в самом центре вечеринки. Вокруг много девчонок и парней. Музыка грохочет, разноцветные огни мигают. Постояла девушка у входа, зайти стесняется. Потом решилась-таки пробежать в дальний угол.

Очень весело парню было. Закружился в танце. Вдруг слух его совершенно необычный звук уловил. Звонкое цоканье каблучков! Бросил он удивленный взор и сокурсницу свою увидал. Пробирается девушка сквозь плотную толпу. Лицо горит от смущения. Тут приметил парень, что ножки у девушки стройненькие, да и вся она ничего. Догнал, на танец пригласил. Короче, образовалось у них взаимное чувство, скоро свадьбу сыграли, а там и дочурка маленькая родилась.

Жила молодая семья дружно и счастливо, да вот ребенок тяжело заболел. Так тяжело, что в больницу попал. Лежит в реанимации под капельницами, даже не плачет. Только иногда маму зовет. Да не пускают в реанимацию. И так врачи с ног сбиваются.

Совсем плохо стало девочке. И нету уже никаких ее маленьких силенок болезни противостоять. И чувствует она себя брошенной. И темная тяжесть уже наваливается. И мать бьется в горе. Нечем родненькому ребенку помочь. Вдруг, совсем себе отчета не отдавая, достает она мамины туфли и бегом к больнице. Не пускают. Она к корпусу бросается, где девочка ее лежит. Всё силится окошко нужное отыскать. Знает только, что на четвертом этаже. Мечется туда-сюда, чуть ли волосы на себе не рвет.

А девочка совсем затихает. Сердечко почти не бьется. Вдруг ее тонкий слух уловил с улицы через толстые стекла стук каблучков. Не было сомнения, это мама!

«Мама, мама, мамочка! Я знаю, ты не бросила меня, ты рядом!» — тихо прошептала девочки. Из глаз ее покатились слезы. В маленьком тельце откуда-то возникли силы, и девочка начала бороться. С этого момента болезнь стала отступать.

Вскорости девочка поправилась и, конечно же, рассказала маме, как ее каблучки услыхала. Поняла женщина, уже второй раз помогли ей мамины туфли. Почистила она их аккуратно, в бумагу обернула и спрятала в коробке. Пусть своего следующего случая ждут. Нечего просто так их носить.

Прошло еще несколько лет. И вот надо ж так случиться, объявился в их городке серийный убийца. Подкарауливал женщин в темных местах, глумился и убивал. Милиция сбилась с ног. И засады делали, и патрули усиленные с дружинниками ходили. Только всё бесполезно. Дрожал весь городок в страхе. Хитер и осторожен был маньяк. Днем, наверное, был как все, может, даже многим известен. Лютовал по ночам. За полгода уже четыре жертвы! Ночью городок словно вымирал.

И вот выпало однажды женщине в ночное дежурство идти. Муж, некстати, в командировку улетел. Страшно, но идти надо. Вспомнила женщина про туфли. Долго сомневалась в их необыкновенных способностях. Что было, ведь могло оказаться простым совпадением! Однако ж страх заставил надеть. Перед лицом смертельной опасности люди во что угодно верить начинают. Лишь бы помогло.

Идет она по ночной улице. Пустынно. Каблучки — гулко стучат. Да сердце, пожалуй, громче бьется.

За зашторенными окнами люди прислушивались к стуку каблучков. «Вот ненормальная!» — думали одни. «Наконец-то ловят! Это — подсадная утка из органов», — были уверены другие.

Надо было так случиться, что именно той ночью, именно на этой улице, притаившись в маленьком скверике, тот самый маньяк подкарауливал очередную жертву. Вот он увидел женщину. Одна. Никого вокруг. Всё при ней. Его похоть выросла до предела. Вот женщина поравнялась с местом засады. В два прыжка он настиг жертву. От его удара она сразу лишилась чувств…

Очнулась женщина на больничной койке. На голове сырая холодная тряпица. В ногах медсестра. Смотрит жалостливо так.

Просветили рентгеном. Внимательно осмотрели доктора. Наконец старший и говорит: «Нет показаний на дальнейшую госпитализацию, голубушка. Да-с. Кроме большущей шишки на голове, ничего серьезного. Да-с. И не бродите больше по ночам в одиночку. Заведите пса, купите пистолет, в конце концов. А сейчас больше не задерживаю. Утром домой. Да-с».

Ярко светит утреннее солнышко. Птичий пересвист. Свежая листва в росе. От мостовой поднимается пар. «Не уберегли, — трогая здоровенный бугор на затылке, подумала женщина, — значит, всё было лишь простое совпадение!». Женщина посмотрела на свои туфли: «Какие старые, и давным-давно из моды вышли!» Сняла она их и в ближайший мусорный контейнер выбросила. Зашлепала дальше босиком по теплому асфальту.

Пришла домой, дочка в школу собирается. Не ложиться же спать. Налила женщина себе кофе, включила телевизор. А там!..

Передают ночное интервью «По горячим следам». Только что отъехал милицейский «УАЗик». Жители улицы наперебой в камеру рассказывают, как опасного преступника задержали:

— Как только он напал, я сразу за ружье и палить в воздух! Выбегаю на улицу…

— А мы с сыном выскакиваем и — за ним. Этот девицу бросил и — драпать! Прыткий такой!

— Я не спала. Как услыхала, что напал, выглянула на балкон. Гляжу — бежит. Я его помоями окатила. Он заскользил, растянулся. Тут его и сцапали, навалились толпой, кто с ломом, кто с лопатой, один с ружьем. Руки заломили, скрутили. Так милиции и сдали тепленького!

— А я тоже, как услышал, что стук каблучков внезапно прекратился, сразу к окошку и за телефон. Это я милицию вызвал! И скорую тоже.

Бросила женщина чашку и, как была в халате и тапочках, из квартиры пулей выскочила, дочь только руками всплеснула. Удивленные прохожие в стороны шарахались, завидев мчащуюся распустеху с забинтованной головой. Один тапок слетел, но женщина только сильнее припустила.

Вот и контейнер. Пуст. За угол мусоровоз заворачивает. Еще пуще понеслась она машину догонять. Хорошо, светофор красный включился. Она к машине, и ну в мусоре копаться. Вот один! Уж желтый загорается. Вот и второй!

После этого в шкафу, на самой укромной полке, появилась аккуратная коробка. Её содержимое дополняла короткая записка.

Олег Тулин

СКОРО СКАЗКА СКАЗЫВАЕТСЯ…

I

Свист оказался настолько мощным, что из большого каплевидного щита сначала полетели гвозди, которыми были прибиты по краю железные оковки, затем треснула и превратилась в клочья ярко раскрашенная кожаная обшивка, а потом развались и сами щитовые доски вершковой толщины. Однако щит принял на себя всю силу удара, и только потому Буслай сумел усидеть в седле. Боевой конь осел на задние ноги, но дружинник легко ткнул его зубчатым колесиком на конце шпоры, и скакун стал опять ровно.

— Ах ты, волчья сыть да травяной мешок! — процитировал Буслай любимую с детства былину. — Али ты не слышал рыка звериного иль шипа змеиного?! — про себя же подумал: «А ведь и где конь мог слышать посвист этакого дива дивного, чудища безобразного, ежели только в сказках о нем и сказывают?».

Однако раздумывать было некогда: монстр опять надувал толстые щеки. Буслай потянулся за луком, басовито загудела спущенная тетива, и красная стрела со свистом помчалась к цели. Дружинник метил в левый глаз, но в самый последний момент Соловей дернулся, и стрела, трепеща от досады, вонзилась в толстенный стол векового дуба. Однако разбойник поперхнулся, закашлялся, и вместо залихватского посвиста, запросто валившего столетние деревья, раздалось лишь жалкое сипение.

«Эх, жаль промахнулся! — подумал Буслай. — Ну, ничего мы тебя по-другому добудем!»

Он пришпорил лошадь и мигом оказался возле дуба прямо под Соловьем-разбойником Достав из кожаной петли впереди седла шипастую булаву, Буслай раскрутил ее в воздухе и метнул в монстра. Соловей-разбойник завопил и, как созревший желудь, рухнул к ногам богатырского коня.

«Вот ведь диво так диво! — недоумевал Буслай, привязывая разбойника к седлу шелковым шнуром. — Ладно, князю покажу — там разберемся. Только не опоздать бы».

Князь Мстислав Удалой вместе с другими князьями собирался вести дружины на помощь половцам в Дикое Поле. Там появился какой-то неведомый свирепый народ. Книжники-монахи поговаривали, что это вырвались на волю те самые «люди нечистые», коих Александр Македонский загнал, по преданию, «в северные страны в горы высокие», и что скоро грядет Страшный суд и конец света. В эти пророчества мало кто верил, но князья решили не ждать, когда беда придет на Русь, а ударить по врагу первыми.

Перед дальним походом в бескрайнее ковыльное море Буслай ездил повидаться с матерью — кто знает, как повернется военное счастье! — а на обратном пути, на знакомом с детства дубе-исполине в лесу, где отродясь никогда не было лихих людей, увидел Соловья-разбойника. И вот теперь он вернется к князю не с пустыми руками, а с диковинным подарочком.

Буслай только успел приторочить пленника к седлу, как услышал за спиной оглушительный топот и лязг. Из-за поворота лесной дороги показался целый отряд китов-расов. Все они были с копыт до головы упакованы в сверкающие железные латы — даже на ногах лязгали стальные поножи-трубы с хитро устроенными наколенниками-шарнирами. Лица скрывали причудливые забрала с множеством прорезей. В руках же кентавры держали все средства для укорачивания бренного пути ближнего своего, которые когда-либо приходилось видеть Буслаю.

«Спаси Господи! — подумал Буслай. — Они-то здесь откуда? Видать и впрямь скоро конец света!»

Тем временем первый китоврас мчался на него, размахивая клевцом с хищно изогнутым клювом. Лучи закатного солнца зловеще играли на стальной маске в форме птичьей морды. Железный грифонокентавр явно не собирался шутить.

— Щас! Погодь! — крикнул Буслай выхватывая из ножен свой богатырский меч и устремляясь навстречу грохочущей стальной лавине.

II

— Превосходно! Только этого нам еще не хватало! — воскликнул в сердцах директор. — Ну, и кто мне теперь объяснит, как он там оказался?

Кирилл поправил свои очки-компьютер и решил принять весь огонь на себя:

— Вы знаете, Александр Васильевич, пока что-нибудь сказать трудно. Такие случаи до сих пор никем не зарегистрированы, однако нечто подобное следует из двадцать девятой теоремы Айвена — Йотурбэ, где показана вероятность квантового скачка сквозь потенциальный барьер между информационным уровнем торсионного вакуума и виртуальным пространственно-временным континуумом, выраженная в…

— Не надо мне вешать на уши эту вашу вакуумную лапшу! — остановил его директор Института Киберпространств. — И так ясно, что произошло нечто невообразимое, с чем нам придется разбираться и разбираться. Ладно, оставим пока первый классический вопрос: «Кто виноват?» и перейдем сразу ко второму: «Что делать?».

— Александр Васильевич, — робко предложила Наташа. — Может быть, я выйду в виртуальное пространство и передам ему программу «Ариадна», которую я переписала с учетом обратного виртуально-темпорального вектора.

— Ничего не выйдет, дорогая! — отрезал Александр Васильевич. — Это же бета-уровень. Жуткий отстойник, в котором собрались чуть ли не все монстры из боевых компьютерных игр. Не представляю, как там еще держится этот средневековый дружинник! Я вызываю спасателей.

— Но Александр Васильевич, — попробовала было возразить Наташа. — Ведь вы сами понимаете, что он может погибнуть в любую минуту. Мы должны рискнуть — ведь это по нашей вине он из XIII века провалился в игровое киберпространство…

— И думать забудьте! — рявкнул Александр Васильевич. — Мне не нужны ваши трупы. Без моего распоряжения ни шагу в киберспейс. Ждать спасательной команды. Это приказ! Всё!

И грозный директор вылетел из лаборатории, хлопнув в сердцах дверью.

III

Буслай отдыхал, прислонившись к дубу. Рядом темной горой застыла туша очередного чудовища — косматого великана с бычьей головой, увенчанной огромными турьими рогами, и с двумя парами могучих рук.

Невдалеке хрустнула ветка, и дружинник привычным движением схватился за меч с уже порядком зазубренным лезвием. Но на этот раз пред ним появилась простая девушка в длинной льняной рубахе и сарафане василькового цвета.

«Ну вот, хоть одно человеческое лицо показалось» — обрадовано подумал Буслай, но тут же с тревогой спросил:

— Как же ты тут, девица очутилась? Беги скорей отсюда — недоброе это место!

— Тебе пришла помочь, на свет Божий вывести! — ответила девица. — Вот тебе клубочек волшебный. Куда он покатится, туда и тебе идти.

— А как же ты? — обеспокоенно спросил Буслай. — Нет, не оставлю я тебя тут одну! Али я не воитель, защитник земли русской? Сначала провожу, а уж потом сам дорогу найду.

— Не тревожься за меня! Я слово волшебное знаю.

— Слово-то словом, а иной раз и меч сгодится, — возразил Буслай, с сожалением разглядывая многочисленные зарубки на клинке.

Девушка пыталась что-то сказать, но ее слова утонули в оглушительном свисте. На землю упала гигантская тень, и не успел дружинник и глазом моргнуть, как огромный дракон схватил своими чудовищными когтями девицу и стремительно взмыл ввысь. Буслай мгновенно натянул свой лук и уж хотел было послать каленую стрелу в крылатого похитителя, как на лесной дороге опять послышался чудовищный грохот, и из-за поворота показался очередной монстр.

Это была какая-то диковинная железная черепаха огромных размеров. Ног видно не было, зато по бокам с лязгом и грохотом вращались на зубчатых колесах свернутые кольцом железные ленты. Над панцирем поднимался длинный прямой хобот, который ходил туда-сюда, явно что-то вынюхивая. Огромная пасть была оскалена, и из неё торчали чудовищные клыки.

Раздался грохот, и в воздухе что-то просвистело. Дракон, успевший набрать уже порядочную высоту, вдруг повернул назад и, пролетая над черепахой, выпустил в нее из пасти струю пламени. Огонь охватил железное чудовище, ударил гром, и от земли поднялся огненный столб, который венчала жирная черная туча.

Чудовищная сила швырнула Буслая на землю, а когда он поднялся, то никакого железного чудовища уже не было. Дружинник взглянул на небо, но и дракон тоже пропал.

Рядом раздалось радостное ржание, и к Буслаю подбежал его жеребец. Витязь потрепал верного коня по гриве, и только тут заметил, что привязанный к седлу Соловей-разбойник исчез.

«Вот ведь день выдался невезучий, — с досадой подумал Буслай. — И девицу не спас, и разбойник сбежал. Что теперь князю скажу, ежели спросит: пошто, Буслай, опоздал?».

Однако солнце только начало клониться к закату. Дружинник вскочил в седло и помчался во весь опор.

IV

— Ну, и что прикажете делать с вами, сударыня? — грозно спросил директор. — Ведь я же запретил вам появляться в киберпространстве!

— Александр Васильевич, — смущенно пролепетала Наташа. — Ведь все закончилось благополучно…

— Благополучно! — взревел директор. — Скажите спасибо, что мне удалось вовремя вмешаться и вытащить вас оттуда. А то бы тот размалеванный супертанк из «Марсианских войн» оставил от вас обоих только мокрое место!

— Ну, а вы куда смотрели? — повернулся Александр Васильевич к Кириллу. — Отпустили хрупкую девушку одну в такое жуткое место!

— Да разве ее удержишь! — сокрушенно развел руками Кирилл. — Мы и глазом не успели моргнуть, а она уже очутилась в виртуале. Лишь у нее был код доступа на бета-уровень. А уж использовать боевого дракона вне игрового режима можете только вы, Александр Васильевич.

Директор хотел что-то возразить, но тут из соседней комнаты раздалась певучая трель видеофона Александр Васильевич быстро вышел из лаборатории, а когда вернулся, на его лице явно читалась растерянность.

— Поздравляю вас, — заявил он.

— А что случилось? — спросил Кирилл.

— Ничего особенного, — хмыкнул директор. — Если не считать того, что на Крит во II тысячелетие до нашей эры провалилась часть компьютерной игры «Лабиринт». Вместе с Минотавром

— Не может быть! — разом воскликнули Наташа и Кирилл.

— К сожалению, может, — сокрушенно махнул рукой директор. — И сейчас — то есть, что я говорю! — в 1343 году до нашей эры к нему приближается греческая триера с самим Тесеем на борту.

— Мы обязаны ему помочь! — вскочила с кресла неугомонная Наташа. — Александр Васильевич, верните мне клубок компьютерных ключей!

Инна Живетьева

БЮСТ

ПАМЕЛЫ АНДЕРСЕН

(Письма, отправленные подруге по электронной почте)

* * *

Привет, Катерина!

У меня полный бенц. Помнишь Ленку Николаеву из 11-го «В»? Ну она еще потом со мной в универе училась, только на филфаке. Ленка на третьем курсе родила дочку, Марину, неизвестного от кого. Папаша не то чтобы слинял, а как вообще и не было. Вчера поздно вечером Ленка прилетела ко мне вся в мыле. И учти, была она у меня последний раз почти три года назад, когда мы все перепились после вручения дипломов и до дому уже никто не доехал. Ленку отправляют в командировку, подруга Юлька, которой она обычно подбрасывает Маринку, легла на сохранение. Правда, есть еще какая-то тетя Соня, которая учит Маринку английскому, но она согласна возиться с ней только днем, вечером девчонку надо забирать и приводить утром. Ленка же дочку в садик не таскает, а оставляет у этой самой тети Сони. Короче, сбагрила она мне свое сокровище. Маринка задрыхла уже в машине по дороге ко мне, так что я устроила ее на диване и никаких проблем. Зато утром выдержала девятый вал воплей на тему «где моя мама». Ты бы видела, как мы ехали в троллейбусе. Я красная, злая, мокрая, шапка сваливается, Маринка ноет. Впихнула ее через порог тете Соне и помчалась на работу. Естественно, опоздала, и начальство все утро косит свирепым глазом.

Пока! Твоя замученная мелким детенышем…

* * *

Катюха, это караул! Вчера весь вечер прыгала с бубном вокруг этого маленького чудовища. «Спокойной ночи» она смотреть не хочет, в куклы не играет, а надо ей рассказать сказку о гусином короле. Какой король? Какие гуси? Что там Ленка насочиняла? Приедет, голову ей отвинчу. Так ведь Маринку еще и кормить надо! Очень быструю кашку «Быстров» она не ест, а хочет блины, которые я сроду не пекла и печь не умею. И надо заставлять ее чистить зубы и сидеть с ней, пока она не уснет. Полный караул. Зато утром собрала в темпе и умудрилась не опоздать, чем безмерно горжусь!

Пока!

* * *

Катерина, ура! Вчера я сунула Маринке фломастеры. Почему-то Ленка ей не дает рисовать. Весь вечер это маленькое чудовище смирно сидело за столом и рисовало что-то круглое с тремя дырками посредине и двумя треугольниками сверху. Выяснилось что это портрет ее любимой кошки. Спрашиваю, куда кошку-то дели, а ее, оказывается, и не было. Забавные эти малыши.

Пока. Твоя наконец-то выспавшаяся…

* * *

Катюш, я в ауте! Вчера иду с работы, волоку на буксире Маринку, а у меня в подъезде котячий вой до небес. Сидит на коврике перед моей дверью такое маленькое, серое, замызганное помойное животное и мяукает во всю свою младенческую пасть. Маринка тут же полезла его целовать, а у меня в одной руке пакет с продуктами, на плече сумка, в другой руке папка с документами и Маринкин шарф, да еще чувствую, что дыра на колготках у меня все-таки есть и стрелка уже из-под юбки лезет. Маринка орет: «Он ко мне пришел», животное надрывается, так я сама чуть не завопила. И вот весь вечер я сначала мыла Маринку, потом мелкого кота, потом снова Маринку, которая полезла за котом под диван, пыльного кота второй раз я мыть не стала, плюнула. А потом еще и обоих кормила. Кот схомячил Маринкину кашу «Быстров», а Маринка яичницу. Одно утешение: коту, в отличие от Маринки, зубы чистить не надо.

Покеда.

* * *

Катерина, ты представляешь, это маленькое чудовище нагадило мне в туфли и порвало шторы. Я это про кота, кстати, назвали его Тимофеем. С Маринкой так никаких проблем — она то с ним тискается, то его рисует. Так что у меня уже который вечер проходит спокойно. Зато опять заморочки с зарплатой. Заболел главбух, без него начальство зарплату не выдает. А болеть наш бухгалтер любит и потратит на это не меньше недели. Начальству это пофиг, оно даже радо, потому как главбух его жена. Наверное, жену дома он любит больше, чем когда она на работе сидит. А мне еще Маринке всякие йогурты да фрукты покупать надо. Позвонила Татьяна из рекламного отдела, мы с удовольствием полчаса крыли бухгалтершу матом, моральное удовольствие получили, материального — ни фига. Матом, конечно, образно, но Маринка все равно пристала с вопросом: «Что такое мымра зеленая?». Я ей сдуру ответила, что это наша бухгалтерша. Пришлось потом разъяснять, почему она выдает зарплату и что «мымра» к профессии «бухгалтер» отношение не имеет. Маринка так вдохновилась, что весь вечер рисовала что-то зеленое, сидящее за столом, к которому стоит очередь… А, между прочим, бухгалтерша правда зеленая — покрасила чем-то свои крашеные хной волосы, и получился чудесный изумрудный оттенок.

Бай-бай, твоя безденежная…

* * *

Фантастика! Катюх, представляешь, наша зеленая мымра явилась с утра пораньше и выдала зарплату. Может, какое НЛО над нами пролетело? Я не верю в это счастье. А, вон народ кричит, что это на солнце пятна. Причем тут пятна, я не знаю, но радуются все, так как уже морально приготовились стрелять сигареты.

Усе. Ушла работать, вся в порыве трудового энтузиазма.

* * *

Привет, Катерина!

У меня все спокойно. Кот по прежнему прудит в туфли, я их уже определила под ванну, на место туалета. Марина рисует целыми вечерами. Вчера изобразила тетю Соню с перевязанным горлом. Спрашиваю: «Почему?». «А чтобы она меня не воспитывала». Представляешь? А тетя Соня тот еще кадр. Мало того, что разговаривает с ребенком только на английском, так еще и шпыняет ее за каждое несоответствие этикету. Маринка ребенок шустрый, и рот у тети Сони не закрывается.

Пока-пока! Может, еще трудовой порыв посетит, ушла.

* * *

Слушай, Катерина, а тетя Соня-то заболела. Охрипла. Маринка в восторге, а я в задумчивости.

* * *

Привет!

Позавчера Маринка нарисовала себя на санках. А какие прогулки, когда мороз -25 и потепления не предвидится. Точнее, не предвиделось, потому как вчера было -10. Пока я днем на работе сидела, какой-то энтузиаст соорудил во дворе горку. Может, у меня бред начинается? Кот, тетя Соня, зарплата, а теперь еще и это…

Пока.

* * *

Катя, я вчера так ласково Маринке: «А нарисуй, что я разговариваю по телефону». «С кем?», — спрашивает это чудовище. «А с таким дяденькой; с которым я когда-то была знакома». Ты знаешь, он же позвонил. Я уже спать ложилась — телефон. У меня сердце в пятки. И как я только трясущимися ручонками трубку снять умудрилась! Все было так мило, типа «как дела?», «что нового?», «я еще позвоню». Вот теперь весь день буду размышлять: «А на фига?» и: «А точно ли Маринка..?». Сакраментальные русские вопросы, осталось выпить 100 грамм и окончательно впасть в размышления на тему «Кто виноват?» и «Что делать».

Бай! Я в задумчивости…

* * *

Катерина, как ты думаешь шестилетний ребенок может нарисовать виллу в Голливуде и принца на белом «Мерседесе»? Или что там сейчас модно? Только не джип, джип не хочу-у.

* * *

Катя, вот только хватит обзывать меня идиоткой! Позавчера я подкатила к Маринке, типа котику очень грустно, маленькая хозяйка больше не рисует его портреты. Это маленькое чудовище малюет его второй день и упорно красит в рыжий. Говорит, что ему к лицу. Ну, Ленка, зараза, это она по два раза в месяц из блондинки в рыжую перекрашивается и обратно. Сегодня утром кот дрых на подоконнике в солнечных лучах. Мне показалось, что у него мелькнула рыжина.

Пока…

* * *

Кать, ты не хочешь себе длинные-предлинные ноги и бюст как у Памелы Андерсен? У нас кот порыжел.

* * *

Привет!

Всю ночь снились квартира в центре города с джакузи, папин радикулит и лотерейные билеты. Вчера вечером почувствовала непреодолимое желание печь блины. Кинулась — Маринка сковородки рисует. Еле уговорила ее опять нарисовать кота. Ты не знаешь, блины на молоке заводят? Или на какой-нибудь простокваше?

Я в тоске, что делать, не знаю. Полный раздрыг.

* * *

Завтра приезжает Ленка. Маринка нарисовала ее у самолета. Долго тыкала пальцем и объясняла, где самолет, а где мама. Утром, пока она спала, я спрятала фломастеры и ее рисунки подальше. Ты не знаешь, что сейчас по школьной программе у детей на уроках рисования?

Максим Шапиро

БАБАЙ

Действие равно противодействию

Исаак Ньютон

— Миша, не капризничай, а то придет Бабай, — устало сказала мама своему пятилетнему сыну, который никак не хотел идти спать. Миша думал было спросить, кто это, но понял, что не желает этого знать и уж тем более не желает с ним встречаться. Поэтому он быстро юркнул в свою кроватку и накрылся одеялом с головой. Спустя несколько минут он заснул.

К сожалению, Мишина мама помянула Бабая в неподходящее время в неподходящем месте. Ровно в полночь в Мишиной комнате открылся невидимый для простого глаза портал. Событие это прошло для всех незамеченным, но в Мишиной жизни оно ознаменовало крутой поворот. На следующие сутки он проснулся ровно в полночь, испытывая нарастающее беспокойство, но не понимая его источник. Он оглядывал темную комнату, пытаясь понять, что же могло его так испугать. И в этот момент дверь шкафа напротив его кроватки с придушенным скрипом открылась. За дверью оказался уходящий в темную даль туннель. В его дальнем конце зажглись два блеклых, как бы припорошенных пылью, огонька. Но это были не просто огоньки — это были глаза, которые смотрели на Мишу с непередаваемой жадностью и злобой, и Миша знал, кому они принадлежат. Он боялся, что существо бросится к нему, если он издаст хоть звук, и заберет его в темноту навсегда. Так, боясь пошевелиться, он и просидел почти до рассвета, до тех самых пор, пока два огонька вдалеке не погасли. После чего мгновенно провалился в беспокойный сон. Утром все происшедшее он помнил очень смутно, поэтому ничего не сказал родителям. Но когда вечером его забрали домой из детского сада, воспоминания о страшной ночи нахлынули вновь, он решил сообщить обо всем родителям, но из этого ничего не вышло — язык и губы отказывались ему повиноваться; запаниковав, он хотел попроситься на эту ночь к родителям, но не смог выдавить из себя ни слова. «Он меня заколдовал», — с ужасом понял Миша, и ему снова пришлось остаться на ночь в своей комнатке одному. И снова он проснулся от скрипа открывающейся дверцы шкафа, и снова на него смотрели эти ужасные глаза вот только в этот раз они были гораздо ближе, и, казалось, чем больше он боялся, тем ярче разгорались глаза.

Все это продолжалось несколько дней. И каждую ночь Бабай подбирался все ближе. Будь Миша старше, он бы подумал, что не выдержит и сойдет с ума, и сошел бы, но он был слишком маленьким, поэтому просто боялся. Но даже страх не может длиться вечно, на смену ему приходит сначала ярость, а потом пустота, а Мишины запасы страха были уже на пределе, но и Бабай подобрался уже слишком близко. В один из вечеров Миша тихо заплакал от отчаяния, забившись в угол дивана. Его увидел папа и, присев рядом, потрепал по волосам.

— Что, обижают тебя парень? — спросил он. Не в силах ответить, Миша просто кивнул.

— А ты им не давай спуску. Дай сдачи!

— А если он сильней? — спросил Миша.

— А откуда ты знаешь, что он сильней? — Миша пожал плечами

— Вот видишь! Запомни! Кто не боится — тот и сильней!

И Миша запомнил. В эту же секунду его страх почти полностью сменился яростью на того гада, который ворвался в его маленькую жизнь и разрушил почти все хорошее, во что он верил. Но теперь он знал, что делать! Папа сказал: «Кто не боится — тот и сильней!», а папа никогда не ошибается

— Я пошел спать, — сказал Миша.

Когда в полночь открылась дверь шкафа, Миша слез со своей кроватки и, оскалившись и выставив руки вперед, пошел навстречу горящим глазам. Глаза злобно заблестели, но Миша слишком часто видел их по ночам и слишком хорошо знал, поэтому для него не прошло незамеченным нечто новое, мелькнувшее в них. О нет! Это был, конечно, не страх — это было легкое недоумение. Но это была слабость. А кто проявляет слабость, тот рано или поздно испугается! И Миша пошел вперед быстрей. Бабай предостерегающе утробно заворчал, Миша зарычал в ответ. С этим его рычанием ярость его наконец-то выплеснулась наружу, и он, забыв обо всем, бросился вперед. Через несколько мгновений все было кончено. Миша, тяжело дыша, смотрел на поверженного врага. Основным его чувством сейчас было непередаваемое облечение, однако было еще какое-то едва уловимое ощущение. Это другое чувство напоминало маленький, затерянный в непроходимых лесах ручеек, но Миша уже сейчас понимал что рано или поздно этот ручеек превратится в непреодолимый, сметающий все на своем пути поток. Переступив через труп Бабая, Миша пошел прочь от своей детской комнатки вперед по бесконечному туннелю. Дверца шкафа в его комнате бесшумно закрылась…

Мише суждено было повидать еще множество шкафов, а многим детям в свою очередь, суждено было повидать Мишу. Вот только звали они его Бабай.

Андрей Щербак-Жуков

СКАЗКА

ПРО ОДНОГО

СОВРЕМЕННОГО МЫСЛИТЕЛЯ

И АНТИМИР

Однажды поутру один современный мыслитель маялся головой.

За окном было серо и моросил холодный ноябрьский дождь, образно выражаясь, за окном было так же мерзко как во рту у современного мыслителя. На полу кучей лежала сброшенная с вечера одежда. Третьим углом треугольника, по сторонам которого шествовал современный мыслитель, была неубранная кровать. Тощими, незагорелыми ногами он мерил пространство небольшой, к тому же весьма захламленной комнаты. Широкие трусы типа «Boxers» развивались от резких движений. На трусах этих чередовались вписанные в разноцветные квадратики ракеты и спутники…

Но главным, что тяготило в этот момент современного мыслителя, была вовсе не головная боль и не мерзость во рту, а предопределенность бытия, скованного трехмерным пространством.

«Вот я сейчас маюсь, блин, в четырех измерениях, — думал страдалец, — а где-то, блин, существуют бесконечные антимиры, где все не так, где все, блин, по-другому…» Впрочем, как оно там, он не знал и не мог даже представить…

И вот по странной иронии судьбы именно в этот момент произошел слом пространственно-временного континуума, и случилось это именно здесь, в этой самой комнате. Взору случайного наблюдателя открылся антимир. Там, где только что лежала груда грязной одежды, теперь переливалась полупрозрачная стена. Сквозь нее ясно виднелась антикровать. Чуть дальше можно было разобрать антиокно, за которым шел антидождь… Одним словом, за стеной была такая же комната, как та, в которой жил современный мыслитель, только зеркально отраженная. А посреди этой антикомнаты, как не трудно догадаться, стоял антипод нашего героя. Они были похожи, как две капли воды, только у одного взъерошенные волосы закрывали правый глаз, а у другого — левый. И состояние у них обоих, судя по всему, было одинаковым…

«Ну, вот, блин, — подумал современный мыслитель, — и там то же самое! Нет никаких бесконечных миров, а есть лишь отражение нашего, гадкого…»

Житель нашего мира нервно почесал правую ляжку, а его антипод в этот же момент поскреб левую…

«Тьфу ты!» — подумал современный мыслитель и в сердцах плюнул в полупрозрачную стену…

И в тот момент, когда плевок его коснулся стены, та начала быстро мутнеть, изображение стало меркнуть, пока не вернулись прежние очертания комнаты. Антимир скрылся…

Однако последнее, что успел заметить современный мыслитель, было удивленное лицо антипода, который, по всему было видно, и не собирался плевать…

«Стало быть, есть еще надежда», — обрадовался современный мыслитель, быстро оделся и пошел сдавать пустые бутылки. □

Андрей Щербак-Жуков

О ВОЛШЕБНОМ ЗАКЛИНАНИИ,

ИЗМЕНИВШЕМ ЖИЗНЬ

ОДНОГО ЧЕЛОВЕКА

Посвящается моему другу Константину Арбенину

Один человек бесцельно сидел у окна. За окном шел дождь, небо было затянуто тучами, крупные капли стучали по подоконнику. Человек тупо смотрел в окно и грустил. Что-то у него не ладилось. А точнее — у него не ладилось все: и работа, и быт, и личная жизнь… Сидел он сидел и вдруг придумал волшебное заклинание:

«Эмори-эмори, дэсмори-дэсмори, трапаганга-су».

На первый взгляд — бессмысленный набор звуков… Но человек почему-то решил, что это волшебное заклинание. А раз так, то после его произнесения что-то в мире должно обязательно измениться. Очень бы хотелось, чтобы к лучшему. Подумав так, он решил провести эксперимент и отчетливо произнес вслух:

«Эмори-эмори, дэсмори-дэсмори, трапаганга-су».

Произнес и стал внимательно присматриваться к миру за окном. Что-нибудь изменилось? Смотрит — и вправду есть перемены: дождь на глазах утих, тучи рассеялись, и выглянуло солнце.

Возможно эти события и не были никоим образом связаны с произнесенным набором звуков — дождь шел довольно давно, и по всем мыслимым нормам ему и так пора было бы кончиться, однако человек решил, что все это произошло исключительно благодаря его заклинанию. Он очень обрадовался и решил идти гулять.

Человек бесцельно шел по знакомой улице, радовался солнцу, лихо перепрыгивал через подсыхающие лужи. «Надо бы снова проверить заклинание,» — решил он. На этот раз он произнес слова вполголоса, едва слышно — чтобы прохожие не приняли его за сумасшедшего:

«Эмори-эмори, дэсмори-дэсмори, трапаганга-су».

Произнес и стал внимательно смотреть по сторонам, нет ли чего-нибудь нового. Смотрит — прямо у дороги стоит замечательный пивной ларек. Вполне возможно, что заклинание тут было не при чем — возможно он стоял здесь и раньше, только человек наш почему-то не обращал на него внимания. А тут обратил и очень, надо сказать, обрадовался.

Подошел человек к ларьку, взял себе кружечку пива, встал рядышком у стойки, отпил изрядный глоток, потом еще один — поменьше… Попивает он пивко и думает: «Хорошо работает заклинание, хотя надо бы его еще разок проверить». Сделал он опять глоток и вновь негромко произнес:

«Эмори-эмори, дэсмори-дэсмори, трапаганга-су».

Произнес и снова стал внимательно осматриваться — не произошло ли чего-нибудь нового. Смотрел, смотрел — вроде бы ничего. Ни слева, ни справа… «Неужели заклинание подвело?» — подумал человек. А потом вдруг понял — нет, не подвело, просто изменения произошли не в окружающем мире, а в его собственной голове! Он пришел к мысли, что все, что с ним вот сейчас происходит, нужно непременно записать.

Человек вернулся домой и старательно записал, как он сидел у окна и грустил, как придумал волшебное заклинание, как проверял его несколько раз, а потом как написал обо всем этом. Потом он, правда, присочинил немного о том, как послал написанный текст в журнал его там напечатали, и с тех пор человек этот стал писателем… Получился рассказ — глуповатый, но трогательный.

Человек перечитал его и действительно решил послать в свой любимый журнал. При этом, конечно, он снова вслух произнес заклинание:

«Эмори-эмори, дэсмори-дэсмори, трапаганга-су».

Он совсем уже не удивился, когда узнал, что рассказ его приняли к печати…

С тех пор этот человек стал писать рассказы и повести, и их с удовольствием печатали. Может быть, потому что все они были такими же наивными и трогательными, а может быть, и потому, что каждый раз, садясь за письменный стол, человек непременно произносил вслух:

«Эмори-эмори, дэсмори-дэсмори, трапаганга-су».

С тех пор он был счастлив, и все у него удавалось. И в работе, и в быту, и в личной жизни…

При этом он абсолютно не делал тайны из своего заклинания — наоборот, он всем рассказывал о нем и советовал применять. Правда, далеко не все верили ему, а за глаза говорили, что просто у него широкие связи в литературных кругах. Но он не обижался, не унывал, а только писал себе рассказы да не забывал повторять заклинание.

Попробуйте сами, проведите эксперимент.

Произнесите вслух прямо сейчас:

«Эмори-эмори, дэсмори-дэсмори, трапа-ганга-су».

Произнесли?

А теперь внимательно посмотрите по сторонам, прислушайтесь к себе… Где-нибудь что-нибудь обязательно изменилось к лучшему!

Рисунки Виктора ДУНЬКО

Content

Журнал «ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ»
Сборник фантастики
2004

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 1 2004

Анна Богданец HOMO HOMINI

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 2 2004

Сергей Чекмаев НИЧЬЯ

Олег Кулагин НЕ КРИЧИ «ВУЛЬФИНГ!»

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 3 2004

Иван Соболев ВЕЗДЕ И ВСЕГДА

Эльвира Вашкевич БЛОКНОТ

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 4 2004

Юрий Нестеров О ПОЛЬЗЕ ПОЛИВИТАМИНОВ

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 5 2004

Виктор Исьемини ПО ОБРАЗУ И ПОДОБИЮ

Елизавета Афанасьева КОШКИ-МЫШКИ

Артур Кангин ЗЕРКАЛО

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 6 2004

Василий Купцов УСПОКОЕНИЕ ДЛЯ МАЛЫША ЛЕОНАРДО

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 7 2004

Сергей Чекмаев КОГДА ИСЧЕЗЛИ ДЕРЕВЬЯ

Дмитрий Коньков АПОЛОГИЯ В КАВЫЧКАХ

Федор Гайворонский ОШИБКА

ФАНТАСТЫ ОСВАИВАЮТ ДРУГИЕ ПРОСТРАНСТВА

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 8 2004

Александр Маслов КОКОН

Лора Андронова ФЕЛИДИАНИН

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 9 2004

Михаил Кондратов ДЕЛО СЕМЕЙНОЕ

Алла Гореликова ЮБИЛЕЙ

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 10 2004

Александр Рубан ВСЕ ИМЕНА БОГИНИ

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 11 2004

Дмитрий Лопухов BLATELLA GERMANIOA

Олег Овчинников НАНОША

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 12 2004

Андрей Матвеев ВОЛШЕБНЫЕ КАБЛУЧКИ

Олег Тулин СКОРО СКАЗКА СКАЗЫВАЕТСЯ…

Инна Живетьева БЮСТ ПАМЕЛЫ АНДЕРСЕН

Максим Шапиро БАБАЙ

Андрей Щербак-Жуков СКАЗКА ПРО ОДНОГО СОВРЕМЕННОГО МЫСЛИТЕЛЯ И АНТИМИР

Андрей Щербак-Жуков О ВОЛШЕБНОМ ЗАКЛИНАНИИ, ИЗМЕНИВШЕМ ЖИЗНЬ ОДНОГО ЧЕЛОВЕКА