Вера Кауи

Демоны прошлого

1

Старый дом Латрелов нисколько не изменился. Он по-прежнему царственно возвышался на вершине холма, и теплое июньское солнышко ласкало розовую кирпичную кладку, белокаменную балюстраду, аккуратно подстриженный кустарник и цветущий розарий. Только при подъезде к указателю с табличкой «Парковка» стали заметны первые признаки перемен. На месте бывшего огорода расстилалась гудронная площадка, заставленная автомобилями и полудюжиной конных экипажей, а конюшня превратилась в сувенирную лавку, где торговали путеводителями, закладками для книг, кружками, тарелками и чайными набивными полотенцами с изображением дома. Сбоку разместилось кафе, там подавали чай со льдом.

Он оставил машину на попечение ливрейного шофера, который сказал:

— Банкет на восточной лужайке, сэр. Позади лавки, налево.

— Благодарю, я помню, — улыбнулся он.

Гул голосов подтвердил, что он правильно помнил дорогу. Сначала он услышал шум людей, собравшихся на лужайке, скрытой разросшимися тисовыми деревьями, а потом, выйдя к ней по гравиевой дорожке, увидел большую шумную компанию. Посреди роскошной зелени лужайки под белым полотняным тентом тесно стояли столики и стулья, а все остальное пространство было занято многочисленными гостями, будто старавшимися перекричать друг друга.

Традиционный сбор 314-й эскадрильи 97-го авиационного полка военно-воздушного флота Соединенных Штатов, как всегда, в день 13 июня и на своем обычном месте, был в полном разгаре. В нынешнем, 1966 году он устраивался уже в восемнадцатый раз.

Он остановился в тени деревьев, присматриваясь к обстановке, с удовольствием погружаясь в атмосферу праздника. Но тут же к нему подошел мужчина, который только что, как и он сам, стоял на краю лужайки и с любопытством на него смотрел.

— Ба, кого я вижу! Старина Железный собственной персоной! Эд Хардин, чтоб мне на месте провалиться! Что-то я тебя раньше на этих сборищах не замечал. Чему же мы обязаны удовольствием лицезреть такую персону?

У подошедшего было вытянутое нагловатое лицо и гнусавый голос. Ему очень подходило его липкое, тягучее имя — Эрве Лейнерт.

Эд окинул его взглядом.

— Привет, Эрве. Все еще высаживаешь по три пачки в день?

— Истинно так, чтоб мне на месте провалиться! Привык, знаешь ли, и не собираюсь отказываться от своей привычки. Она, кстати, не мешает мне чувствовать себя получше, чем хозяин этого замка. Да ты-то как, Эд? Тыщу лет тебя не видал!

Они обменялись вежливым рукопожатием. Друзьями они никогда не были.

— Что поделываешь? — Эрве закурил очередную сигарету.

— Служу по-прежнему.

— Вон что… Ну и правильно. Миллер, ну, которого Бизоном звали, говорил, что встречал тебя где-то.

— В Сайгоне.

— Точно, в Сайгоне! Он тоже тут крутится, такой же живчик, как прежде. Еще и пошустрее. Нет, ей-богу, чего ты раньше-то сюда не заявлялся? — настойчиво переспросил Эрве.

— Я впервые приехал в Англию после того, как вернулся домой в сорок пятом, — ответил Эд сдержанно.

— Раз уж ты остаешься на службе, — раздумчиво протянул Эрве, — тебе сам бог велел сюда заглядывать. Я ни единого раза не пропустил. Такие встречи, знаешь ли, многое помогают понять. Видно, как время нас всех меняет и далеко не к лучшему. — Он широким жестом обвел лужайку, роняя на траву сигаретный пепел. — Как тебе нравится знакомое местечко?

— Совсем не изменилось.

— Только внешне. Знаешь, оно ведь теперь Латрелам не принадлежит. Продали Национальному тресту. Слишком дорого обходилось содержание, не потянули. Да, старая добрая Англия приказала долго жить. А Латрелы тут обретаются, держат фасон, как всегда. Леди Сара по этой части дока! Да что я тебе рассказываю, ты про эти дела лучше нас всех знаешь.

При этих словах Эд прямо взглянул ему в глаза, и Лейнерт, не изменившись в лице и не дрогнув голосом, все же не выдержал этого взгляда. Однако тему разговора он менять не собирался.

— Она где-то тут, крутится среди янки.

— А ты, Эрве, ничуть не изменился. Все также тебе чужая соломинка глаз колет.

Эрве покосился на Эда, подумав про себя, что уж если кто и не изменился, так это его собеседник. Везет же некоторым. Ну, постарел, конечно. Так и все постарели. Он пригладил пятерней жидкие волосы, втянул живот. Железный выглядел таким же молодцом, как в прежние времена. Ни жирку не нагулял, ни седины не нажил. Правда, Эд чуток помоложе. Двадцать лет назад он, Эрве Лейнерт, был в эскадрилье самым старшим, ему уж на четвертый десяток пошло. Значит, сколько сейчас Эду? Сорок шесть? Сорок семь? Что-то в этом духе. Не мальчик, конечно, но сохранился — дай бог каждому.

— Ты многих просто не узнаешь, — с горечью сказал Лейнерт. — Годы берут свое. Но тебя, надо сказать, они пощадили.

— Стараюсь.

— И небось по-прежнему ходок? — сальным голосом вставил Лейнерт и торопливо продолжил: — Тебе по этой части всегда везло. Пока не наткнулся на Джайлза Латрела. Здорово он тогда поджарился.

— Тебя бы посадить в горящий бомбардировщик.

— Сейчас он совсем сдал. Война догоняет. Несладко приходится его благоверной.

Эд промолчал.

— Не всякая баба станет вот так выхаживать куль с песком, — не обращая внимания на отчужденное молчание Эда, продолжал Лейнерт.

— Сара Латрел — не всякая баба, — не выдержал Эд.

— А чего ты не пьешь? — вдруг спохватился Эрве. — Как насчет шампанского? Хозяева расщедрились. Давай, вливайся в ряды отдыхающих.

Не успел Эд выйти на лужайку, как тут же попал в тесный круг старых приятелей, которые жали ему руки, хлопали по плечу, засыпали вопросами и, не дожидаясь ответов, сами что-то без умолку рассказывали. Кто-то, выдав свою порцию эмоций, дрейфовал дальше, другие подходили, и радостные возгласы, веселый смех, не смолкая, звучали под горячим июньским солнцем.

Почти всех этих людей Эд не видел с самого конца войны. Три долгих года, прожитых вместе, поросли быльем.

Он направился было к дому, но остановился, оглядываясь по сторонам. Действительно, здесь многое изменилось. В строении, где они разбирали полеты, теперь был коровник. Башенка проржавела, стекла в оконцах повылетели. Он ступил на дорожку, некогда служившую взлетной полосой. Теперь тут буйно разросся чертополох. Ему припомнилось, как он, на ходу допивая кофе, садился здесь в свою «летающую крепость», как его в легкой кожанке пронизывала утренняя сырость и как ему хотелось быть с Сарой. Перед его мысленным взором пронеслись силуэты бомбардировщиков: «Летучий Змей», «Быстрая Молния», «Девушка из Калифорнии»… Все они сгинули, как и парни, которые сидели за штурвалами.

Но все же многие уцелели и теперь окружали его, словно ожившие воспоминания, такие настоящие, шумные, дерзкие, как в те давние времена, когда они вместе с ним рассаживались по своим кабинам. Только теперь это были уже не бритоголовые парни, а взрослые мужчины, обремененные семьями, — с женами и детьми.

Тут их собралось сотни три, не меньше, — живое свидетельство тому, что память о прошлом не угасла. Среди них были не только ребята из эскадрильи, не только их дети и жены, многие из которых в те военные годы были юными невестами. В толпе гостей Эд узнал бывшего начальника железнодорожной станции Хеддингтон мистера Сарджента. Старику стукнуло восемьдесят, но он держался хоть куда и тоже узнал Эда. Были тут бывшая служащая почты миссис Армстронг, мистер Барфорд, викарий, и еще куча народу из деревни.

Старый хозяин, сэр Джордж Латрел, умер в 1959 году. Бизон Миллер сказал об этом Эду, когда они повстречались в Сайгоне. Но все, кто мог, каждый год приезжали сюда, чтобы вспомнить старые времена, тяжелые, но славные. Чтобы помянуть товарищей.

Для самого Эда память о годах войны, проведенных здесь, была самой яркой и незабываемой частью его жизни, хотя он еще ни разу не возвращался в эти места. Но старое прокручивалось в его голове, наподобие кинопленки, вновь и вновь. Все было с ним — люди, события, слова, чувства. Это было самое счастливое время жизни. Потом жизнь пошла под уклон.

Он отвечал на вопросы, о чем-то сам расспрашивал, пожимал руки, знакомился с женами и сыновьями, выслушивал невероятные истории, но, протискиваясь сквозь толпу, переходя от группы к группе, он настойчиво искал глазами ту, ради которой оказался здесь, и наконец нашел.

Она стояла, окруженная весело смеявшимися и о чем-то болтавшими гостями. Сама она ничего не говорила, только улыбалась, склонив по обыкновению голову к плечу. На ней было надето что-то воздушное, легкое, в пастельных тонах, собранное в складки у низко вырезанного ворота и на рукавах. Юбка была длинная, но под легким ветром облегавшая стройную фигуру. При взгляде на нее он ощутил знакомое чувство — будто внутри образовалась пустота и перехватило дыхание.

— Такое за деньги не купишь, с этим родиться надо, — проговорил у него над ухом внезапно материализовавшийся, как из дурного сна, Эрве Лейнерт. Он наблюдал, как Эд смотрит на нее. — Чтобы взрастить английский газон, требуется не меньше трехсот лет. Хоть сэр Джайлз Латрел и проводит половину своего времени в больницах, но, когда он возвращается домой, ему можно позавидовать. Что скажешь?

— Говорить — это твое ремесло, Эрве.

Эрве отошел, но недалеко. Ему хотелось продолжить наблюдение. Эд так на нее пялится, будто вся его жизнь от нее зависит. Неужто она не чувствует? Такой взгляд может насквозь пронзить. Он заметил, как легкий ветер взметнул волосы Сары и она, изящным жестом поправляя прическу, повернула голову в сторону Эда и встретилась глазами с устремленным на нее взглядом…

Они смотрели друг на друга так, словно до конца света осталось несколько секунд и вот-вот над ними сгустится вечная тьма. Господи, подумал Эрве. От этой вольтовой дуги можно целую электросеть питать электричеством. О чем, интересно, они оба сейчас думают? О прошлом, наверно. Надо же, ни слова не прозвучало, а все сказано. Все понятно этим двоим, и никаких слов им не нужно.

К Эду подкатил Бизон Миллер, хлопнул по плечу, что-то сказал, расхохотался, потряс руку и заставил отвести взгляд от Сары Латрел. Эд смотрел на Миллера пустыми глазами. Эрве видел, с каким трудом Эд повернулся к своему бывшему командиру и начал общаться — на автопилоте. А Сара в этот момент с усилием обернула к своим собеседникам лицо с застывшей на нем вежливой улыбкой.

Да, цинично ухмыльнулся Эрве, оба ранены насмерть. Что-то теперь будет? Неужто вернутся к прежнему? Да и то — с чего бы старине Эду вдруг сюда заявляться? Опять сладенького захотелось? Или решил сказать спасибо за прошлые утехи? Надеется, что можно старое вернуть? Нюхом учуял, что можно что-то урвать? В общем, что-то тут есть, и надо обязательно разузнать, где собака зарыта.

Он снова взглянул на Эда, который все еще разговаривал с Бизоном Миллером, стоя спиной к Саре Латрел. Они постоянно ощущают присутствие друг друга. Ни словом не обменялись, не подошли друг к другу, двигаются вроде каждый по своей орбите, улыбаются, болтают, а думают только один о другом и ждут не дождутся момента, когда встретятся и останутся наедине.

Эрве видел, как Эд подошел к Джайлзу Латрелу. Тот ничем не выдал, что знает, кто перед ним, — бывший любовник его жены. А Сара и не смотрит на Эда, будто она вообще тут ни при чем, хотя сама вся напряглась. Да и Джайлз, какой он ни есть больной, соображает, что над его головой тучи собираются. Вот бы все они дали себе волю!

Эрве так увлекся своими фантазиями, что потерял из виду Эда. Того и след простыл. Эрве лихорадочно продирался сквозь редеющую толпу. Банкет заканчивался, воспоминания истощились, гости расходились. Эрве обошел всю лужайку — Эда нигде не было.

Однако надо отчаливать. Автобус сейчас отойдет. Сара Латрел прощается с гостями. Пожимая ей руку, Эрве внимательно заглянул Саре в глаза и поймал отсутствующий взгляд. Она, конечно, была сама вежливость, что давалось ей без всяких усилий, но при этом она была где-то далеко-далеко. Как хорошая хозяйка, она проводила последний автобус с гостями и махала рукой, стоя спиной к лужайке, на которой остались следы праздника — груды грязных тарелок и батареи пустых бутылок на столах, поваленные стулья. Официанты быстро сновали между столиков, спеша привести все в порядок и побыстрее освободиться. Эрве не сводил глаз с Сары, покуда автобус не завернул за угол и она не исчезла из вида.

2

Когда кто-то хлопнул Эда по плечу, произнес его имя и протянул руку, ему пришлось оторвать взгляд от нее и вернуться к реальности. Это был старый сослуживец, бригадный генерал Отис Миллер по прозвищу Бизон, — точно такой, каким его описал Лейнерт, очень похожий на себя прежнего, только с чуть поредевшими волосами.

— Эд, изменник чертов! Наконец-то нашел время повидаться со старыми друзьями!

Тут Миллер, должно быть, заметил, что Эд смотрит на Сару Латрел, и от смущения громко втянул через ноздри воздух и часто заморгал.

— А ты, я гляжу, все по птичкам стреляешь. Она, конечно, все еще очень хороша. Открой секрет, как случилось, что при твоей любви к прекрасному полу ты до сих пор не женился?

— Отчего же, я был женат.

— Один раз не считается. Каждый имеет право на ошибку. Лично я ошибся дважды. Еще один промах, и меня надо списывать. Ну ладно, шутки в сторону, ты сэра Джайлза уже видел?

— Нет.

— Поторопись, старик. Он совсем плох. А вы ведь с ним корешились в старое время?

— Нет, я знал его отца, сэра Латрела.

— Ну так пошли, я тебя познакомлю.

Он подвел Эда к Джайлзу Латрелу, который, сидя в инвалидной коляске, управлял праздником в окружении массы гостей, которых генерал довольно бесцеремонно потеснил.

— Сэр Джайлз, — сердечно пророкотал Миллер, — в наши края забрел один странник, впервые посетивший этот прекрасный парк после того, как покинул его много лет назад. Полковник — в те годы, когда мы вместе воевали, бывший капитаном — Эд Хардин. Эд, это сэр Джайлз Латрел, хозяин наших традиционных сборов.

Джайлз Латрел испытующе взглянул на Эда, помедлил, а затем улыбнулся и протянул руку.

— Хардин! — воскликнул он. — Я вас сразу узнал. Вы тот самый Эд, с которым мой отец играл в шахматы.

— Точно, — с готовностью признал Эд.

— Очень рад, что вы наконец к нам заглянули. Знаете, отец ведь мне о вас писал. И Сара тоже. Вы помогали им с продовольствием в самое тяжелое время. Отец писал, что вы очень искусно играете, только всегда предпочитаете нападение и забываете о защите.

— У вас очень хорошая память, — осторожно заметил Эд.

— Не жалуюсь, — бодро ответил Джайлз Латрел. — То, что осталось во мне живого, функционирует с полной отдачей. А Сару вы уже видели? Она рада будет с вами встретиться через столько лет. Я все знаю о вас и экипаже вашей «Девушки из Калифорнии» — так, кажется, называлась ваша машина? У меня такое чувство, будто мы с вами близко знакомы, хотя встретиться нам удалось так не скоро.

— Я не был в Англии с тех пор, как уехал в сорок пятом.

— Здесь многое изменилось с тех пор.

— Я заметил. Особенно в Лондоне.

— Не город, а бурлящий котел.

— Точно сказано.

Они продолжали беседовать, окруженные дружелюбной толпой, пока Эд не заметил, что покрытое розовыми шрамами лицо начинает заливать сероватая бледность. Похоже, что никому другому это было невдомек, но Эд понял, что его собеседник страдает от сильной боли. Он инстинктивно оглянулся вокруг, будто ища глазами кого-нибудь, кто мог бы ему помочь, и увидел Сару, которая наблюдала за ним. Она все прочла по его лицу. В тот же миг она, что-то на ходу бросив гостям, поспешила к мужу. Быстрого взгляда в лицо Джайлза было достаточно; Сара, ничем не показав своего волнения, взялась за ручку коляски и направила ее в сторону дома. У входа их встретил слуга, который повез коляску дальше, а Сара легким шагом пошла вперед.

Миллер обернулся к Эду.

— Вот не повезло парню, — произнес он. — Одному богу известно, как он держится, но надо отдать ему должное, силы воли ему не занимать. Обгорел ведь как головешка. Тебя, кажется, тут не было, когда он гробанулся? Ума не приложу, как он держится. Я потерял счет операциям, которые он перенес. И ни разу не слыхал от него ни слова жалобы, всегда он со всеми приветлив, дружелюбен. Леди Сара тоже молодчина. Все ведь на ее плечах. Он не в состоянии заниматься делами, сердце не позволяет. Он так привык к операциям, что внимания на них не обращает. Я с ним знаком уже много лет. Но за последний год он сильно сдал. — Миллер вздохнул. — Жаль. Настоящий мужик. Мы подружились. Он живо интересуется делами эскадрильи и с удовольствием устраивает наши праздники. Ему приятно, что Латрел-Парк так много для всех нас значит.

— Могу понять, — ровным тоном проговорил Эд.

— К обеду он будет как огурчик, вот увидишь. Я тут всегда задерживаюсь. Это уже стало традицией. Моя старушка заправляет тут вместе с леди Сарой Латрел и сэром Джайлзом. Ох уж эти женщины!

Он улыбнулся Эду, и в его улыбке не было никакой двусмысленности.

* * *

Банкет затянулся до вечера, но к шести гости начали расходиться. Эд видел, что Эрве Лейнерт старается держаться к нему поближе, и пытался ускользнуть от него. Когда официанты принялись убирать со столов, он потихоньку выбрался из толпы и пошел на свое любимое место — к озеру. Там все осталось по-прежнему. Все те же плакучие ивы склонялись над водой, все тот же мостик был перекинут с берега на берег, все так же скользили по глади лебеди и утки. Только павильон, построенный в стиле греческого храма, был заперт. Он заглянул в окошко. Внутри стояли стулья. Для туристов, наверно, подумал он. Они теперь везде шастают.

Он присел на ступеньку павильона. Она была теплой, прогрелась на солнышке. Эд осмотрелся.

Да, ничего здесь не изменилось. Вот холмы Роллинг-Котсволда, стада коров, зеленые луга, фермы, деревеньки, церковь. Мирный пейзаж, такой, как и двадцать лет назад. Будто вчера уходил он отсюда на боевые задания, каждый раз гадая, удастся ли вернуться.

Он откинулся на прогретый солнцем мрамор и погрузился в воспоминания. Ему припомнились осенние и зимние дни: корзинка с провизией, шотландское виски, ковры на полу, звук дождя, и они вдвоем, забывающие обо всем на свете. Ему было тогда двадцать семь. Ей — двадцать три. Все вокруг было таким знакомым, точно таким, каким сохранилось в памяти, вплоть до дрожи нетерпения, которая охватывала его, когда он ждал Сару. Ничего не изменилось. В том числе и он сам.

Спускаясь с холма, она увидела его на крыльце павильона. Густая трава заглушала шаги; он не слышал, как она идет, к тому же он был так погружен в свои мысли, что ничего вокруг не замечал. Она остановилась в нескольких метрах, чтобы насмотреться на него, на того, без кого ей пришлось жить, но кого она не в силах была забыть, — она ждала этой встречи с той минуты, как увидела его сегодня. Этого чужого человека, о котором она знала все.

Невероятно — до чего же мало он изменился! Он остался прежним Эдом, хоть и прошло со дня расставания целых двадцать лет. Высокий, крупный, великолепно сложенный — она до боли явственно чувствовала силу его объятий. Он нисколько не растолстел; волосы были все такими же густыми, иссиня-черными, слегка вьющимися. Лицо, правда, немного похудело, заострилось, сделалось отчужденным, в уголках рта обозначились резкие складки — явно не от частых улыбок. Лицо было покрыто глубоким загаром, будто он прибыл откуда-то из жарких стран. Из Калифорнии? Он сидел, освещенный солнцем, слегка опершись спиной о перила крыльца, праздно сложив руки на коленях, глядя куда-то поверх озера. Она знала, куда он унесся мыслями. Ее мысли блуждали там же.

Она взглянула ему в лицо, и глаза их встретились.

От неожиданности она вздрогнула. Он, не отрывая от нее глаз, медленно поднялся. В полном молчании они стояли и смотрели друг на друга. Молчание обволакивало их, погружая в невидимый мир воспоминаний, связывая их неразрывными узами. Она слышала, как громко стучит ее сердце; этот стук отдавался в горле, на губах, в кончиках пальцев. То была знакомая агония страсти, привычная каждому ее нерву. Она всмотрелась в его глаза, узнала эти золотистые искорки, от которых кружилась голова, длинные пушистые ресницы.

— Как поживаешь, Сара? Давно мы не виделись.

Прекрасные глаза наполнились влагой. Сару пронзила дрожь. Она напряглась, сдерживая слезы. Несмотря на бледность, лицо ее лучилось внутренним светом. Он взял ее руки в свои. Она е готовностью сжала его ладони. Ее глаза жадно шарили по его лицу, будто ища доказательства тому, что ей хотелось в нем прочесть. И найдя то, что хотела, Сара с неслышным вздохом бессильно приникла к Эду, обхватив его руками, всем телом сливаясь с его телом. Она прильнула лицом к его груди. Услышала, как бьется его сердце, почувствовала, что он тоже дрожит. Он прижался щекой к ее волосам и протяжно вздохнул.

— Неужто это ты, Эд? Я не сплю? Мне не придется проснуться?

— Нет, все по-настоящему. Это не сон, — хриплым от волнения голосом ответил он.

— Я так долго ждала тебя. Каждый год я думала: вот теперь он приедет. Но праздник проходил, и я начинала мечтать о будущем: на следующий год — обязательно.

— Я постарался уехать как можно дальше. Но понял, что от себя не уйти. Вот почему я вернулся. Не мог больше бежать.

— Я так рада!

— Я тоже.

— Когда я увидела тебя, мне показалось, что у меня галлюцинация. Столько лет я ждала этого момента! Я говорила себе, что ты не приезжаешь лишь потому, что в отличие от других у тебя связаны с Латрел-Парком тяжелые воспоминания.

— Это не так. Дело не в тяжелых воспоминаниях. Я сохранил об этих местах очень добрую память. Собственно, эта память и гнала меня все эти годы по разным дорогам.

— Прочь от меня?

— На поиски похожей на тебя. Но, когда я убедился, что второй такой нет на целом свете, я вернулся сюда.

— Но я нанесла тебе такую рану.

— Да, но не по своей воле.

— Он нуждался во мне, Эд. Я была ему нужна, чтобы выжить. Ты ведь очень силен, ты мог справиться сам. Ты прошел через Регенсбург, через Берлин, Голландию. И я знала, что разлуку со мной ты тоже переживешь.

Она слегка откинула голову, чтобы получше разглядеть его. Он, не выпуская ее из объятий, тихо сказал:

— За эти двадцать лет не было ни дня, чтобы я не думал о тебе.

— У меня тоже.

Он блуждал по ней глазами, словно слепой, бредущий по дороге, — осторожно цепляясь, будто лаская, взглядом.

— Ты нисколько не изменилась. Просто невероятно.

— Постарела.

— Тебе и это идет.

— Ты однажды сказал, что нельзя доверяться внешности.

— Я тебе много чего говорил. Но с чего ты взяла, что я сужу о тебе по внешности?

— Зачем ты все же вернулся?

— Чтобы увидеть тебя.

— Через столько лет…

— Вот именно.

— Значит, ты простил меня?

— Давным-давно. Когда я понял, ради чего ты это сделала, вопрос о прощении больше не стоял. Ты правильно поступила, Сара, хотя и наперекор своему желанию. Да ты и не могла поступить иначе. Я не сразу это понял, но в конце концов до меня дошло. Видит бог, мне пришлось немало над всем этим поразмыслить.

— Мне тоже.

Они с облегчением улыбнулись друг другу. Тяжесть свалилась с их плеч.

— Ах, — выдохнула она, — какое счастье видеть тебя снова. Если бы ты только знал!

— Я знаю.

— Ну конечно.

Она огляделась вокруг, потянула его за собой к павильону, села на верхнюю ступеньку крыльца, усадила его рядом с собой и повернулась к нему лицом, чтобы хорошенько видеть. Солнце светило ей в спину, окружая ее фигуру радужным ореолом.

— Время очень благосклонно к тебе, Сара, — восторженно произнес он. — Оно не наложило на тебя своего отпечатка. А как в остальном? Как тебе жилось?

Она передернула плечом — и двадцати лет словно не бывало. Голос ее звучал легко и беззаботно.

— Всего было понемножку, и хорошего, и дурного. Жизнь есть жизнь. А как ты?

— А я, как ты выразилась, выживал.

Голос Эда прозвучал сухо, но глаза светились радостью.

— Этому научила меня ты. Я и не предполагал, что ты на такое способна. То есть нет, я просто не думал, что кто-то сможет меня заставить жить по своим законам. Мне пришлось многое в себе перебороть. Дорасти до тебя.

Она любовно оглядела его.

— Это… это очень здорово удалось.

— Только не сразу. Твой отказ меня просто перевернул. Мне долго пришлось собирать себя из руин. Я будто заново учился жить. Человеку, которому всегда все давалось без труда, очень тяжело привыкать к новому образу жизни. У меня никогда не было проблем с женщинами. Я утратил всякий страх перед ними с четырнадцати лет. И тут вдруг все перевернулось. Я даже дошел до того, что женился на женщине, которая показалась мне похожей на тебя. Конечно, я ошибся, она недолго выдерживала сравнение с тобой. Кроме того, она хотела, чтобы я любил ее не за сходство с другой, а саму по себе. Я был на это не способен, и она оставила меня ради того, кто это мог. Я годами искал тебе заместительницу, Сара. И только когда я наконец смог осознать, что эта цель недостижима, что нет в мире другой такой женщины, как ты, и что пора привыкнуть к этому факту и принять его, — только тогда я почувствовал, что смогу вернуться сюда. Если уж я не в силах изгнать тебя из своего сердца… — Он не закончил фразу. Помолчал, потом продолжил спокойно: — Можно хотя бы встретиться со старыми товарищами, вспомнить прошлое, увидеть родные лица… Кто-то мне сегодня сказал, что время всех нас изменило. Я никак не ожидал, что ты нисколько не изменишься.

Все время, пока он говорил, она не отрывала от него глаз, слушая со страстным вниманием каждое слово, лихорадочно сжимая его руки в своих.

Он улыбнулся ей.

— Когда у тебя ничего не остается, кроме памяти, воспоминания приносят ужасную боль, — сказал он. — Когда я был в Корее, наша база располагалась на берегу реки. Лежа в палатке, я слушал, как дождь стучит по воде, и думал о нас, и об этом месте, и о том, как все было тогда. Я вставал и писал тебе длинные письма, рассказывая о том, что я чувствую, а утром дождь прекращался, сияло солнце, я рвал письмо в клочья и бросал обрывки в реку. — Он печально улыбнулся. — Временами мне казалось, что я вырвал тебя из своей памяти, освободился от твоих чар. А потом вдруг встречал женщину, которая тебя чем-то напоминала, и все начиналось сначала, я снова чувствовал себя в капкане. Я не мог понять, почему мне нужна одна только ты, почему на тебе так все сошлось, почему я не могу избавиться от тебя. Может быть, потому, что с тобой все было глубже, что ни с кем я не получал такого наслаждения, ни с кем не было такого ощущения полноты.

Он заглянул в ее глубокие глаза, полные непролитых слез.

— Сегодня я пришел сюда не для того, чтобы грубо вторгнуться в твою жизнь, Сара. Я сделал это просто для того, чтобы убедиться, что я умею справляться с самим собой. Я подумал: не важно, какой ты стала, изменилась ты или нет, сделалась лучше или хуже; наступила пора встретиться с тобой лицом к лицу и убедиться, что каждый из нас — сам по себе. — Он помедлил и продолжил: — Я здорово заблуждался. Господи, почему я не приехал раньше? Почему?

— Может быть, потому, что время не пришло, — мягко сказала она. — Возможно, теперь как раз самое время. Для нас обоих.

Он смотрел на нее, пытаясь проникнуть в смысл ее слов.

— Ты вернулся, Эд, и это главное. Мне этого достаточно. Ты вернулся, и я так счастлива тебя видеть! Мне кажется, — нерешительно добавила она, — что мы оба слишком долго думали друг о друге, считая свое чувство безответным, боясь, что другой уже забыл о тебе…

Ее глаза вдруг расплылись перед его взглядом — он приблизился губами к ее губам и приник к ней. На секунду они замерли, потом поцелуй сделался безумно страстным, они отчаянно, жадно впивались друг в друга, будто не могли насытиться. Долгие годы одиночества растаяли без следа. Прежние чувства, прежние отклики, привычки любовников, тела которых давно приладились одно к другому, движения, которыми сливались губы, жесты рук, которыми они ласкали друг друга, — все было как раньше, как будто в разлуке они повторяли эти жесты и движения, пока не заучили наизусть. Ничто не изменилось: ни чувства, ни отклики, ни удовольствие, ни радость. Они держали друг друга в объятиях, целовали, трогали — без единого слова, разве что шепча имена, пока наконец Сара, прижавшись щекой к его щеке, не спросила дрожащим голосом:

— Может быть, еще не поздно начать все сначала?

— Прежде чем что-то начать, надо сперва кончить. Мы стоим с тобой у руин. Я многого еще не понимаю, но, сам не знаю почему, мне не хочется задавать вопросов. Мне достаточно того, что я получил.

Они были очень нежны друг с другом, бережливо относясь к той ниточке, которая связывала их, будто опасаясь, что она вот-вот порвется. Все было так неправдоподобно прекрасно, так удивительно волшебно. Сколько раз она представляла себе в мечтах эти мгновения, шепча про себя его имя, желая его. Иногда он целыми днями и ночами не выходил у нее из головы. Как часто она приходила на это место, где каждый камень, каждая травинка говорили ей о нем. Как часто сидела она в одиночестве, обуреваемая страстным влечением, переходящим в физическую боль. И она ни за что не захотела бы расстаться с этой болью, потому что не перенесла бы забвения.

И вот он здесь, рядом. Это не сон, не мечта. Вот его рот, его руки. Прошлое вернулось, потеснив настоящее, и открыло дорогу неизведанному будущему. Но сейчас об этом лучше не думать. Она будет входить в это будущее постепенно, день за днем. И каждый из них будет похож на сегодняшний, когда, будто под воздействием найденного наконец таинственного алхимического ингредиента, превращающего золу в золото, преобразилась и засверкала всеми красками ее жизнь. Благодаря Эду.

Она расстегнула пуговицы на его пиджаке, чтобы теснее обнять. Он приподнял ее и усадил к себе на колени, а она, свернувшись, как ребенок, уткнулась головой ему под мышку.

Между поцелуями он страстно шептал ее имя:

— Ах, Сара, Сара, только ты, Сара… никто больше… Не прогоняй меня опять, пожалуйста, Сара… Дай мне наглядеться на тебя, почувствовать тебя… Я люблю тебя, Сара. Всегда любил… и всегда буду любить. Одну тебя.

Она прижалась к нему. Ее внезапно охватило пламя желания. В ней накопился отчаянный голод самоотдачи, свойственный страстным натурам, стосковавшимся по физической близости. Ее желание было столь неодолимым, что она не отдавала себе отчета в том, что делает; она целиком отдалась страсти. На всей скорости она неслась навстречу любви, не задумываясь о том, что и место, и время для того были совсем неподходящими. Она так изголодалась по ласке, что перестала что-либо понимать. Столь желанное, но все же неожиданное появление Эда камня на камне не оставило от ее самообладания. И Эд так долго мечтал об этом, столько фантазировал, что почти потерял голову, но разум все же нашептывал ему, что он не вправе воспользоваться ее беззащитностью. На него нахлынула волна нежности. Никогда еще ему не хотелось так защитить ее — даже от нее самой.

Он держал ее в объятиях с нежностью и теплотой, с глубочайшей любовью, пытаясь пригасить ее порыв, удержать от последнего шага. Она так тонко чувствовала его, что не могла не понять, почему он так осторожен. Он будто пытался помочь ей нажать на тормоза, потихоньку справиться с безумным желанием, восстановить равновесие. Она лежала в его руках, сжимая его плечи, и, когда подняла к его лицу свои глаза, в них читалось все, что она успела понять. Она без слов благодарила его за сдержанность.

— О, дорогой мой, дорогой Эд, — прошептала Сара. — Ты самый удивительный мужчина в мире. — Она нежно прикоснулась губами к его щеке. — Я так люблю тебя, Эд. Всегда любила и всегда буду любить. Помни это, Эд. Что бы ни случилось, знай, что ты любим.

— Я знаю, знаю, — пробормотал он, стараясь понять, что именно она имела в виду, но боясь спросить.

— Сколько времени в твоем распоряжении? — спросила вдруг она.

— Что, если я скажу — годы?

Она непонимающе уставилась на него.

— Сейчас я тебя удивлю. Я получил место в Англии. В посольстве.

— Господи, — сдавленно выговорила она и прижалась головой к его груди. — Это слишком много для меня. Что за день выдался! — Она опять взглянула на него полными изумления глазами. — Чем только я такое заслужила!

— Праведной жизнью, наверное.

— Это так, жизнь я вела примерную. Но два года! Целых два года! Просто невероятно!

— Так что теперь все будет зависеть от тебя — когда и сколько ты позволишь мне видеть тебя, — сказал он, улыбаясь. — Ну и от обстоятельств, конечно.

— О, обещаю тебе, что ты сможешь видеть меня, когда только захочешь. Правда…

— Что?

— Конечно, мы будем видеться, — уклончиво ответила она. — Я обещаю. Но ты знаешь, я не бросаю слов на ветер и могу обещать только то, в чем абсолютно уверена. — Ее ясные глаза затуманились. — Надеюсь, ты правильно поймешь меня.

— Конечно.

Она опять улыбнулась ему и снова положила голову ему на плечо.

— А генерал Миллер говорил, что я о тебе спрашивала?

— Да. И это повлияло на мое решение вернуться сюда. У меня появилась надежда.

— Мне казалось, я имею на это право,

— Нет, это ведь я американец. У меня есть все права.

Они переглянулись и улыбнулись друг другу. Он почувствовал, что она смотрит на него непривычным, оценивающим взглядом.

— Знаешь, — сказала она, — я ведь впервые вижу тебя в гражданской одежде. Я всегда помнила тебя в мундире. Ты покончил с военной авиацией?

— Она со мной покончила. Возраст.

Сара недоверчиво качнула головой:

— Годы не властны над тобой.

— Воспоминания — эликсир молодости, — беспечно произнес он, но глаза его в этот миг были грустными.

Они обменялись долгим, понимающим взглядом и одновременно замерли, услышав бой часов на башне.

Сара вздохнула.

— Мне надо идти. Миллеры остались у нас на уик-энд. Они всегда остаются после традиционного сбора. Я, как хозяйка, не должна забывать о своих обязанностях.

Она поднялась, оправила платье. Эд тоже встал со ступеньки. Она обернулась к нему:

— Можно позвонить тебе в посольство?

— Да. Или домой. Я уже устроился. На квартире моего предшественника. Я запишу тебе телефон.

Он порылся в кармане, вынул записную книжку, написал на листке два номера и адрес и протянул ей. Сара сложила листок и аккуратно положила в потайной кармашек юбки.

— Когда? — спросил он.

Что-то в его голосе заставило ее посмотреть ему в глаза и ответить просто:

— Скоро.

* * *

Приближаясь к дому, они увидели на террасе Джайлза Латрела. Эд скорее почувствовал нутром, чем увидел, как напряглась Сара. Потом она улыбнулась и ускорила шаг.

— Знаю, знаю! — весело воскликнула она. — Ты уже начал волноваться, не случилось ли с нами чего-нибудь. Мы с Эдом так далеко унеслись в прошлое, что слишком долго пришлось возвращаться.

Она нагнулась и поцеловала мужа.

— Прости, дорогой.

— Я так и думал, что вы унеслись в прошлое, — с улыбкой ответил Джайлз. — Я только боялся, что Эд уедет, а мне хотелось пригласить его пообедать с нами. — Он обернулся к Эду: — Генерал и миссис Миллер тоже будут. Мне бы хотелось поговорить с вами о старых временах. Мой отец очень любил вас. Очень.

— Я всегда ценил его внимание и дружелюбие, — искренне отозвался Эд. — И я приехал не за тем, чтобы получать по счетам; напротив, это я обязан вашему отцу и леди Саре. Они были очень добры ко мне.

— Как и вы к ним. Во всяком случае, я чувствую себя вашим должником. Так или иначе, не отказывайте инвалиду, доставьте мне удовольствие провести в вашем обществе часок-другой.

Джайлз улыбнулся Эду с видом победителя. Несмотря на шрамы, он казался очень обаятельным. Сара взялась одной рукой за ручку коляски, другой погладила мужа по спине. Эд заметил: в ее движении не было чувства; рука двигалась легко и безучастно.

— Спасибо, — ответил он. — С удовольствием.

— Вот и хорошо.

Джайлз был доволен. Он сам управлял коляской, пользуясь электроприводом. Джайлз направился к столику, на котором стояли напитки. Тотчас подошел дворецкий, ожидая распоряжений хозяина. Джайлз познакомил их и велел Бейтсу показать Эду, где можно освежиться.

— А потом возвращайтесь сюда, поболтаем и выпьем перед обедом.

Когда через пять минут Эд вернулся, он застал на террасе Миллеров, но Сара исчезла.

* * *

Она поднялась наверх, в свою спальню, и теперь сидела за туалетным столиком, на котором стояла открытая шкатулка. Перед ней лежала пачка писем, несколько фотографий и золотые крылышки — эмблема Военно-воздушного флота США.

Письма в основном были короткими записками.

«Сара — в 4. Э.»

«Любовь моя, не могу вырваться. Завтра? Э.»

«Сара, я не могу есть, не могу спать, ничего не могу — только думать о тебе. Что ты со мной сделала? Э.»

Одно письмо было подлиннее, написанное карандашом. Бумага выцвела и истлела на сгибах. Она осторожно развернула листок, еще раз прочитала. Потом стала рассматривать фотографии. На одной была изображена «летающая крепость», на носу которой было выведено «Салли Б.». На другой рядом с самолетом стоял экипаж, все весело улыбались. На третьей она сама стояла возле «Салли Б.» в форме сотрудницы отряда добровольческой вспомогательной службы и улыбалась молодому офицеру в форменной фуражке, надвинутой на темные вьющиеся волосы. На следующем снимке офицер был один. Он сидел, прислонившись спиной к ветвистому каштану, который рос возле греческого павильона.

Сара взяла в руку крылышки, погладила их пальцем и улыбнулась своим мыслям. Потом осторожно взяла записку с номерами телефонов Эда, внимательно посмотрела, запоминая наизусть, и положила вместе с другими вещами в шкатулку. Заперла ее и спрятала в ящик стола.

Потом поднялась, подошла к окну, посмотрела на террасу. Эд стоял, облокотившись о балюстраду и держа в руке бокал. Он слушал генерала Миллера, который рассказывал что-то, по обыкновению жестикулируя и раскатисто хохоча. Джайлз сидел к ней спиной, его лица не было видно. Внезапно она нахмурилась, прикусила губу — как всегда делала, когда бывала озабочена. Потом решительно отошла от окна и направилась в ванную.

* * *

Было половина второго ночи. Эд уехал, а Миллеры благополучно отправились спать в великолепную комнату Гейнсборо — ее называли так потому, что там висел портрет сэра Пирса и леди Джорджины Латрел кисти Гейнсборо.

Проводив их, Сара вернулась в гостиную, где ее ждал Джайлз.

— А я думала, ты уже в постели, — негромко сказала она. — Сегодня был такой длинный и хлопотный день…

— Обо мне не беспокойся, — нетерпеливо отозвался Джайлз. — И вообще не суетись, Сара.

Поняв, что перегнул палку, Джайлз улыбнулся, чтобы смягчить впечатление от своих резких слов.

— Завтра воскресенье. Можно подольше поспать. Ты довольна? — Он опять улыбнулся и протянул жене руку. — По-моему, праздник удался.

— Безусловно.

— Знаешь, сколько было гостей? Триста восемьдесят семь. На двадцать одного больше, чем в прошлом году. Никогда не перестану удивляться этой породе людей. И мне приятно, что Латрел-Парк так много для них значит.

— Да, они сохранили очень теплые воспоминания о наших местах, — отозвалась Сара.

— И здесь о них тоже не забывают, — сказал Джайлз.

Он умолк, выдерживая паузу. Сара тоже молчала. Наконец Джайлз не выдержал:

— Значит, это был он.

— Да, это был он.

— Знаешь, я сразу его узнал. Он точно такой, как на фотографии. И это причинило мне страшную боль. Вселило в меня дикий, слепой страх.

Она сжала его руку.

— Тебе нет нужды бояться, Джайлз. Ты должен это знать.

— Знать и чувствовать — вещи разные. Это человек необыкновенный.

Он опять погрузился в молчание.

— Странно, — через некоторое время продолжил задумчиво Джайлз. — Я так давно живу с этим и все никак не могу справиться с собой. Только сейчас я понял, почему ты не можешь его забыть. Тебе, должно быть, было невероятно трудно оставить его ради меня. И ты доставила ему много горя, Сара. Он любит тебя, а ты замужем за мной. К тому же он очень одинок — и это тоже из-за тебя.

— Зачем ты пригласил его обедать?

— Чтобы получше узнать своего противника. Он ведь враг мне, Сара. Хотя, сложись обстоятельства по-другому, мы могли бы крепко подружиться. Я понимал, что ваши отношения были серьезными, но не подозревал, до какой степени. Если вы сохранили свои чувства на протяжении стольких лет… Это ведь так?

— Да, — едва слышно ответила Сара.

— Я не в силах соперничать с таким человеком, Сара. У меня нет оружия против него. У него и внешность, и обаяние, и физическая привлекательность. Все при нем. Даже миссис Миллер клюнула.

Джайлз улыбнулся, вспомнив кругленькую, плотненькую Сисси Миллер, разомлевшую от мужского очарования Эда.

— Он сильный человек, Сара, его внешность не обманчива, но перед тобой он беззащитен. — Джайлз пожал плечами. — У каждого есть своя ахиллесова пята, так вот у него это ты. Я давно привык к мысли, что он твой раб. Вот почему я его ненавидел. Я просыпался ночами и мучился от этой ненависти. Именно он изменил тебя. Когда я вернулся, ты была совсем не той девочкой, какой я тебя оставил, уходя на фронт. Ты стала взрослой женщиной, а я тут был ни при чем. И хуже всего то, что я не мог воспользоваться плодами перемен.

Он снова помолчал.

— Почему он вернулся? — внезапно спросил Джайлз.

— Понял, что должен вернуться.

— Зачем?

— Ради меня.

— Понятно, — задумчиво отозвался Джайлз. — Да, я заметил, как замечательно вы смотритесь вместе, Сара. — Голос Джайлза дрогнул. — А ты никогда не смотрела на меня так, как на него.

Сара молчала. Ей нечего было возразить.

— Я не упрекаю тебя, Сара, и не жалуюсь, — продолжил он, справившись с голосом. — У меня нет на это права. Ты никогда не обманывала меня, и с тех пор, как ты ко мне вернулась, между вами все было кончено. Далеко не всякая женщина выдержала бы такой брак, как у нас с тобой. Но ты никогда не жаловалась. Я многим тебе обязан. Ты изменилась благодаря ему, но в конце концов плодами этих перемен он воспользоваться не смог, они достались мне.

Джайлз опять помолчал.

— Мы оба не получили того, что хотели, но я оказался удачливее. Я даже мечтать не мог о том, что мне в конечном счете выпало на долю. Я получил гораздо больше, чем большинство мужей в так называемых нормальных браках. Я понимаю, чего тебе это стоило, и, поверь, я ни на секунду не переставал быть тебе благодарным. И вместе с тем я ненавидел тебя за то добро, которое ты мне делала. Я видел в этом притворство, лицемерие и думал, что, как ты ни старайся, тебе не испытать и сотой доли того, что пришлось испытать мне. Но ты терпела мои капризы и всегда была рядом, когда я нуждался в тебе.

Сара сидела, низко опустив голову, так что лица не было видно. Джайлз испугался. Он пытался казаться рассудительным и трезвым, но Сара хорошо его знала и поняла: это крик о помощи. Его рука крепко сжимала ее руку — гораздо крепче, чем он это сознавал. Джайлз долго тренировал руки, стараясь восстановить их мощь и гибкость, и теперь они стали сильными, как медвежьи лапы. Он словно железом сковал запястье Сары, и ей было очень больно.

— Я видел, что сделало с тобой его появление, — сказал Джайлз. — У меня ничего не осталось, кроме тебя. Если всем лучшим в тебе я обязан ему, тем лучше для меня. Но я не могу питать к нему добрых чувств. — Он сделал паузу. — К тому же есть еще Джеймс…

— Зачем ты об этом?

— Это естественно. Это самое главное. Он обязательно все узнает. Столько лет он незримо стоял между нами как призрак. Теперь этот призрак материализовался. Неужели не понятно, Сара, — теперь уже ничего не может быть, как прежде. Эд вернулся. Я знаю, каков он. Знаю, Сара. О господи, Сара… — Джайлз замолчал и потом закончил сдавленным голосом: — И почему только ты так беспощадно честна?

Он будто в изнеможении откинулся на спинку коляски и опустил веки. Рука, крепко сжимавшая кисть Сары, ослабила стальную хватку, но Сара не отняла руки.

Джайлз понимал, что глубоко ранит жену, словно мстя ей за собственную слабость. «Все мне достается из вторых рук, — думал он про себя. — Любовь из вторых рук, сын из вторых рук; жизнь и даже самая смерть, раз мне не удалось умереть двадцать лет назад. Жаль, что тогда не получилось умереть. Теперь всех этих проблем не было бы».

— Все-таки что такое этот Эд? Что в нем такого, чего не было во мне?

Сара знала, что ей придется ответить на этот вопрос. Джайлз будет донимать ее до тех пор, пока не добьется своего. Ему нужно дознаться до каждой малости. Он купит себе кроху спокойствия ценой ее боли.

Тем не менее она ответила терпеливо и мягко:

— Он понимал меня. С самого начала. Мужчины, которые так понимают женщин, — большая редкость. Это особый дар. Он знал, что я чувствую, как чувствую, и сам чувствовал точно так же. Он понимал мои сомнения, мои страхи, надежды, мечты. Словом, он знал и понимал меня. И это обезоружило меня. Я пыталась сопротивляться. Я уже тебе говорила об этом. Я полюбила Эда не потому, что нашла в нем то, чего тебе не хватало. Я полюбила его потому, что он обнаружил нечто во мне самой, о чем я даже не подозревала. А он это нашел и вытащил на свет божий.

Сара задумчиво улыбнулась.

— Даже если бы ты был здесь, ничего не изменилось бы, — продолжила она. — Я все равно полюбила бы Эда. Может, это происходило бы по-другому, но я все равно влюбилась бы. С этим ничего не поделаешь. Такова жизнь, Джайлз. Хотим мы того или нет.

— Да, точно так же я ничего не могу поделать со своей ненавистью, Сара. Я импотент не только телом, но и духом. Я знаю, что ты не перестанешь заботиться обо мне и отдавать мне все силы, но не этого я хочу. Я хочу того, что получает он, хочу того, что я видел сегодня.

— В любви есть кое-что поважнее секса, Джайлз. Я уже двадцать лет не спала с Эдом, но по-прежнему люблю его.

— Какое бесстыдство, Сара! Ты не стесняешься сказать прямо в глаза мужу о том, что двадцать лет не можешь забыть о ласках любовника!

— Я любила его и до того, как он пальцем до меня дотронулся!

— Еще бы! Ты уже объяснила — он же понимает женщин! Ему нужна была ты, Сара, вся целиком, а не легкая интрижка.

— Для Эда секс — не самое главное, — резко отозвалась Сара.

— И тем не менее это первое, на что реагируют женщины! Я сегодня глаз с тебя не спускал и очень многое понял, Сара. В том числе то, что он умеет производить впечатление на женщин.

— Значит, и я из их числа! Чувства не так просто призвать к порядку. Люби того, уважай этого. А вон того — ни-ни. Не знаю, почему все сошлось на Эде. Так уж случилось. И с этим ничего не поделаешь.

Джайлз чувствовал, как ее слова, точно острый нож, срезают с него кусок за куском, подбираясь к самому сердцу, и этот твердый, как камень, и горячий кусочек вот-вот даст сбой. Он расчетливо пригласил Эда на обед, чтобы внимательно и не спеша разглядеть, с кем ему придется иметь дело. Он всегда считал, что надо как следует знать своего врага, и особенно разобраться в его слабостях. Джайлз обнаружил, что слабостью Эда была Сара.

Он вздохнул, вздох получился похожим на стон, и он тут же почувствовал на себе руку Сары.

— Поступай как знаешь, — безучастно сказал он. — Я ничего не могу с этим поделать. Я устал, Сара. Устал от своего тела, от этой жизни, устал желать того, что не могу получить и не могу дать, устал принимать помощь и не иметь возможности отблагодарить. Устал быть на вторых ролях. Мне наконец захотелось быть первым. Для разнообразия. Я хочу быть способным любить тебя, Сара, и хочу, чтобы ты, Сара, могла любить меня.

— Я люблю тебя, Джайлз. Иначе я не осталась бы с тобой.

— Знаю. Только это не та любовь, которая мне нужна. Жизнь все ставит на свои места. Теперь уже ничего не поправишь. Он — шакал, который явился, чуя смерть, которая уже смердит.

— Что за бредни! — пылко возразила Сара. — Надо же придумать такое! Эд нисколько не жесток. И он вообще ничего не знает о тебе.

— Что у него — глаз нет?

— У тебя тоже есть глаза, только ты используешь их не по назначению.

Она повернулась, чтобы уйти, но он цепко схватил ее за руку.

— Прости, на меня хандра напала. Просто мне очень больно, мне страшно, меня мучает ревность. Не сердись, Сара. Попробуй понять… еще разок. Я инвалид, но у меня еще не все чувства атрофировались. Все это слишком тяжело, Сара.

В ее глазах блеснули слезы.

— Прости и ты, Джайлз.

— Только не надо меня жалеть. Жалость мне не поможет. Мне, впрочем, ничто уже не поможет. Да и тебе тоже. Все мы попали в капкан, Сара. Все эти годы я пытался представить себе, каков он, твой любовник. Теперь вот узнал. И мне стало еще больнее. — Он криво усмехнулся. — Вот что значит иметь честную жену, — сказал он горько. — Даже если честность обнаружилась потом — как в твоем случае. Уж лучше бы ты солгала мне, Сара. Ложь я, наверно, легче бы снес. А правда слишком сильно ранит.

— Я никогда не лгала тебе, Джайлз.

— Об этом и речь. Ты живешь с чистой совестью, но меня ты лишила покоя.

— Ты принял меня, хорошо зная обо всем.

— Да, я об этом знал. Чего не знал — дополнял с помощью воображения. Реальность оказалась куда хуже фантазии.

— Если для тебя невозможна больше наша совместная жизнь, скажи только слово.

— Чтобы освободить тебя и собственными руками отдать этому американскому молодчику? Нет уж, Сара.

— Что же ты хочешь, Джайлз?

— Я хочу тебя — тебя всю без остатка, какой тебя имел Эд Хардин. Не только твое тело, но и твои мысли, Сара, твое сердце и твою любовь. Я ревнив, Сара. Господи, — взмолился он, — зачем же ты сделал так, что самое главное, что я любил в этой женщине — ее честность, — заставило меня ее возненавидеть!

Он видел, как Сара побледнела. Подбородок у нее безвольно опустился, и лицо сделалось усталым и каким-то безнадежным. Он никогда не видел ее такой измученной. Еще недавно вся она лучилась радостью — теперь от этой радости не осталось и следа. Теперь перед ним стояла изможденная, обессиленная немолодая женщина. Такой она казалась в последние месяцы. Никогда еще не любил он ее так сильно; никогда еще не ненавидел так глубоко.

Он обнял ее за плечи и притянул к себе. Она прижалась лицом к его щеке. Джайлз почувствовал, как из ее глаз потекли горячие слезы. Его пронзило острое, как кинжал, раскаяние. Он хотел успокоить ее, но не знал как. Он только молча гладил ее по волосам, повторяя про себя слова нежности. И в эти минуты он понимал, что причина ее слез — Эд Хардин.

3

Они встретились жарким летним полднем в августе 1943 года.

Она работала в отряде добровольческой вспомогательной службы и накануне ночью дежурила в военном госпитале в Грейт-Хеддингтоне. Воскресенье — что нечасто случалось — на этот раз оказалось у нее выходным днем, и, вернувшись домой к ленчу, она нашла письмо от Джайлза. Сара решила, что возьмет с собой письмо, плитку шоколада и пойдет читать на свое любимое место.

Джайлз служил летчиком-истребителем в Северной Африке. Они поженились как раз перед его отправкой на фронт и не виделись с июня 1942-го. Ее семья жила в Нортумберленде, а дом Джайлза был в Латрел-Парке, так что Сара осталась там вместе с его отцом, сэром Джорджем Латрелом, и работала в госпитале.

После ленча с сэром Джорджем она переоделась в ситцевое платье, чтобы беззаботно отправиться к любимому месту на озере, не торопясь прочитать письмо Джайлза и немножко соснуть.

Этим любимым местом в парке у нее был греческий павильон на берегу озера. Там было тихо, спокойно, на воде плавали утки и лебеди, а могучие ветви каштана давали густую тень.

Но, придя к павильону, она увидела, что не одной ей приглянулось это местечко. В тени большого каштана растянулся на траве мужчина в оливковой форме офицера американских военно-воздушных сил. Он снял китель и положил под голову вместо подушки, лицо прикрыл фуражкой. Видны были только густые черные кудри. Руки он заложил под голову. Грудь его равномерно вздымалась — он спал.

Она огорчилась, хотя повод был пустячным. И все-таки нечасто случалось, чтобы офицеры, которым разрешили использовать поместье в качестве клуба, забирались в такие укромные уголки. Они предпочитали либо спать, либо искать более веселое времяпрепровождение, обычно в дамском обществе. Поначалу они пытались ухаживать и за Сарой, но сэр Джордж поговорил с полковником Миллером, и эти попытки были пресечены раз и навсегда.

«Черт бы его побрал», — подумала она. Хотя черт скорее всего решил отыграться на ней — ей так хотелось побыть здесь в одиночестве, и вот, на тебе, придется устроиться по другую сторону каштана. Слава богу, он довольно большой.

Ее шаги по густой траве не разбудили офицера. Она уселась, привалившись спиной к стволу, и развернула шоколадку. Прежде чем надорвать конверт, предвкушала ожидающую ее радость с наслаждением. Письмо было отправлено три недели назад и написано на целых четырех страницах. Новостей в нем почти никаких не было; Джайлз сообщал, что он жив-здоров, безумно скучает по ней и спрашивал, какие новости у нее, отца и вообще дома.

Дом очень много для него значил. Джайлз был единственным сыном, и со временем ему предстояло стать девятым баронетом. Он очень серьезно воспринимал эту ответственность, и его письма обычно изобиловали всяческими советами и напоминаниями по поводу ведения хозяйства. Ему хотелось знать все, что происходит в Латрел-Парке. О своей жизни в пустыне он писал крайне скудно. Будто находился в какой-то скучной и надоевшей до чертиков командировке и никак не мог дождаться ее окончания. Единственное, что его заботило, — Латрел-Парк и его жизнь там с Сарой да еще их будущие сыновья, которые обеспечат продолжение рода.

Писал он так же, как говорил: не особенно затрудняясь самоанализом, свободно и естественно. Джайлз был исключительно серьезным парнем. Он всегда был озабочен своим наследством, своим долгом, своим местом в жизни, своей ролью, которую намеревался исполнять точно по всем правилам, которые ему предписывало положение в обществе.

Все это сквозило в его письмах, и Сара, читая их, очень живо представляла его перед собой — стройного серьезного блондина, нетерпеливо ждущего конца войны, которая так некстати нарушила его планы.

Он был хрестоматийным англичанином. Сдержанным, целеустремленным, здравомыслящим. Кроме того, он был ужасно ревнивым, особенно в отношении Сары. Поэтому он и поспешил жениться, прежде чем отправился за море. «Не хочу, чтобы ты осталась бесхозной. Ты была бы слишком сильным искушением для многих мужчин. Я должен быть уверен, что ты моя, чтобы, когда вернусь, все уже пошло как по маслу. Ты умная девушка, Сара, и вполне деловая, так что я могу на тебя положиться. Отец уже в преклонном возрасте, и ему будет легче, если ты будешь рядом. Латрел-Парк — это очень важно. И перед тем как я уеду, мы попробуем сделать сына — вдруг со мной что-нибудь случится».

Но Сара не забеременела, и через полтора месяца после свадьбы Джайлза отправили в африканскую пустыню.

Сара размечталась о Джайлзе, потом ее незаметно сморил сон, и она задремала в кружевной тени старого каштана, защитившей ее от горячего августовского солнца, под аккомпанемент пчелиного жужжанья и негромкое воркованье голубей на крыше павильона.

Она не поняла, что именно ее разбудило. Просто внезапно проснулась и тут же почувствовала, что за ней наблюдают. Повернув голову, она увидела, что американец лежит, опершись головой на согнутую в локте руку, и смотрит прямо ей в глаза. У него самого глаза были карими с зелеными крапинками, а ресницы такой длины, какой она ни у одного мужчины не видела, и такие же черные, как волосы, только золотистые на кончиках.

С минуту они молча смотрели друг на друга, и у нее возникло ощущение, будто он ее обнимает. В его взгляде было что-то трогательно-родное. Потом он мягко улыбнулся, и ее будто ударило в грудь.

— Я правильно делал, что не верил в поцелуй принца, — без всякого смущения сказал он. — Я всегда считал, что Спящая красавица просто выспалась наконец и открыла глаза. А вы что скажете?

— У меня было ночное дежурство, — ответила она, плохо соображая, что происходит. — А вы почему тут спите?

— А у меня было дневное, — сказал он, и глаза его на миг затянуло легкой тенью. Но он тут же снова разулыбался.

— Вы летчик? — вежливо осведомилась Сара.

— Эд Хардин, капитан, Девятая эскадрилья, Военно-воздушный флот США.

Он привстал и протянул ей руку. Она, все еще в полусне, приняла ее. Ладонь у него была теплой и твердой.

— Здравствуйте, — все так же вежливо сказала она. — Я…

— Я знаю, кто вы. Леди Сара Латрел, будущая владелица этого наследственного поместья и сотрудница добровольческой вспомогательной службы в военном госпитале в Грейт-Хеддингтоне.

— Вы отлично информированы, — ледяным тоном отозвалась Сара.

— Каждый раз, когда мы сюда направляемся, полагается пройти специальный инструктаж.

— Зачем?

— Вы ведь принадлежите к высшему эшелону, и тем не менее ваш тесть предоставил в наше распоряжение свои угодья, чтобы мы могли чувствовать себя как дома вдали от родины. Мы должны быть за это благодарны и вести себя надлежащим образом.

Его карие глаза искрились смехом. Таких смешливых Сара еще не встречала.

— Вам здесь нравится?

— Наверно, так будет выглядеть рай, когда я до него доберусь. Зелень, тишина, покой. И так здесь, наверно, испокон веку.

— По крайней мере с тех пор, как построили этот дом.

— Когда же это было?

— В 1702 году.

— В масштабах вашей страны — вчера.

— Пожалуй, — согласилась она. — А вы откуда родом?

— Из Сан-Франциско. Вот это солнце напоминает мне о доме.

— А здесь вы давно?

— Восемь месяцев. И почти все это время шел дождь.

— Зато зелень свежая.

— И плесень тоже.

Она рассмеялась.

— Как вы мило смеетесь!

— А вы умеете насмешить.

Они обменялись улыбками, очень довольные друг другом.

— Это письмо от вашего мужа?

— Да.

«Какой он естественный и прямой», — подумала она.

— Где он сейчас?

— В Северной Африке.

— В армии?

— В авиации. Он летчик-истребитель.

— Жарковато там.

— Да. Во всех смыслах.

По ее лицу пробежала тень. Пальцы ее бережно разгладили листочки письма. Все это не укрылось от его наблюдательного взгляда. Эта женщина представляла собой тот самый тип англичанки, который обычно отпугивал американцев. Холодная пепельная блондинка с точеной фигуркой, обманчиво хрупкая (результат многовекового отбора), обладающая потрясающей выдержкой и самообладанием. Коротко подстриженные, уложенные небрежной волной волосы; глаза — великолепные глаза — огромные, светло-серые, с темным ободком вокруг радужной оболочки, придающим им особую выразительность; кожа — знаменитая английская кровь с молоком; и, наконец, губы — эти губы, подумалось ему, могли быть выточены только резцом любящего скульптора. А улыбка — легкая, мимолетная и одновременно дразнящая, таинственная, та, что рождается вечной женственностью. Когда она смеялась, глаза ее прищуривались, а голос звучал как журчанье лесного родника — чисто, ясно, прохладно. Сложена она была безупречно, а ноги — божественные ноги, прекрасно ухоженные, обутые в сандалии без каблуков, — были просто восхитительны. «Вот что значит аристократизм, — подумал он, — только теперь я понимаю, что это такое».

— Никогда не встречал настоящую Леди с большой буквы, — сказал Эд.

— Все когда-нибудь бывает в первый раз, — в тон ему ответила она с легким смешком.

— Будем надеяться, что этот случай — не последний, — сказал он, и зеленые крапинки в его глазах будто затанцевали.

— Вы же знаете, что я здесь живу постоянно, — спокойно заметила Сара.

— А я хоть и временно, но тоже тут живу.

Он лег на спину, заложил руки за голову и стал смотреть сквозь листву в небо.

Сара молчала. Она думала о том, сколько таких молодых людей прошло через базу в Литл-Хеддингтоне, о том, сколько их отправлялось на боевые вылеты и сколько возвращалось. Знакомые лица исчезали одно за другим, вместо них появлялись новые, которые тоже становились знакомыми и, в свою очередь, тоже пропадали навсегда, чтобы смениться новыми. А этого парня она видела впервые. Иначе она бы его вспомнила. Он был примерно ее возраста. Может быть, годом-двумя постарше. Высокий, насколько можно было судить, крупный, широкоплечий. Улыбка у него была очень обаятельной, а голос — приятным, негромким, речь медленная и ласковая. И вообще он был очень хорош собой. Интересно, сколько вылетов у него на счету. Ей было известно, что после двадцать пятого им полагалось возвращаться домой, но большинство экипажей оставалось на базе. Он, как Джайлз, подумала Сара, далеко от дома, близко к смерти. Интересно, какая у него семья; жена, родители, может быть, дети, они ждут его в Калифорнии, как она ждет здесь Джайлза.

Из задумчивости ее вывел пристальный взгляд Эда.

— Мы с вами познакомимся поближе в следующий раз, — с некоторым вызовом сказала она.

Его прямой взгляд смущал ее, но она чувствовала, что в нем нет ни капли наглости; напротив, в нем скользило восхищение, и только.

— Когда? — быстро спросил он.

«Ох уж эти американцы, — подумала она. — Не теряют времени зря».

— Когда захотите, — в ответе звучало безразличие.

— Вы часто сюда приходите?

— Всегда, когда есть время.

Она не могла сдержать улыбки и, чтобы скрыть ее, опустила голову и посмотрела на часы. Четыре.

— Мне пора, — сказала она. — В этот час сэр Джордж пьет чай.

Она аккуратно сложила письмо и подобрала обертку шоколадки.

— Можно мне воспользоваться тенью вашего каштана?

— Вся территория в распоряжении тех, кто приходит в клуб, — учтиво ответила она.

— Я имею в виду — когда вы здесь.

Ошарашенная его прямотой, она не нашлась с ответом и только молча взглянула на него. На этот раз он не улыбался. Она в смущении повернулась и зашагала к дому.

— Если вам угодно, я не могу препятствовать, — бросила она через плечо как можно беспечней.

Он догнал ее и зашагал рядом.

— В качестве символического дара я принесу вам шоколадку «Хершис».

Она искоса взглянула на него. Лицо серьезное, а глаза смеются.

— В таком случае… — протянула она, как будто размышляя.

— Разумеется, — невинным тоном добавил он, — если через какое-то время вы потребуете целый ящик шоколада…

Они встретились глазами. Она была высокой, но он возвышался над ней дюймов на шесть. «Нет, он в самом деле необыкновенно хорош», — подумала она снова.

Как будто прочитав ее мысли, он сказал:

— Никаких обязательств с вашей стороны.

— Я очень устала, — сказала она, воспользовавшись возможностью напомнить ему, что провела бессонную ночь. Он уж слишком далеко зашел.

— Вас понял, — мгновенно среагировал Эд, но, нисколько не смутившись, опять заглянул ей в глаза. Сара поспешно отвернулась. «Нелепость какая, — подумала она. — Мы едва успели познакомиться, а он уже зашел так далеко…»

— А по каким дням у вас выходные? — небрежно спросил он.

— Полдня в среду, все воскресенье.

Она ответила быстрее, чем успела сообразить, что делает.

— Все зависит от ситуации в госпитале, — поспешила она поправиться. — Сейчас у нас рук не хватает, и при наплыве раненых ни о каких выходных речи нет.

Воспользовавшись его молчанием, она попробовала сменить тему:

— А сколько у вас было вылетов?

— Двенадцать. — Они опять встретились глазами. — Да нет, я не суеверен, — спокойно сказал он. — Следующий вылет можно, конечно, обозначить как двенадцать-А, но на самом деле он будет тринадцатым.

Некоторое время они шли молча, но, приближаясь к дому, такому мирно-спокойному под этим августовским солнышком, она помимо воли спросила:

— Не хотите ли зайти, выпить чаю и познакомиться с сэром Джорджем? Он воевал в Первую мировую в Королевском воздушном флоте и питает слабость к летчикам. Поэтому он и устроил здесь клуб для вас. Обожает говорить про самолеты…

Тут голос ее дрогнул — она поймала на себе его странный взгляд.

— Да, — сказал он. — Я с удовольствием познакомлюсь с сэром Джорджем.

* * *

Сэр Джордж Латрел выглядел почти что пародийным англичанином — джентльменом с военной выправкой, одетым в твидовые брюки, с моноклем в глазу. Но в душе он был сердечным, добродушным человеком и к Саре относился с нежностью и почтением.

Он был рад познакомиться с капитаном Хардином и побеседовать с ним о летчиках и самолетах. Сара оставила их вдвоем и пошла готовить чай. Она поставила на огонь чайник, собрала поднос и присела за кухонный стол ждать, пока закипит вода. Ей надо было собраться с мыслями. «Смешно, — думала она. — Я, должно быть, с ума сошла. Ну что общего у меня с американцем, который, наверно, и пробудет здесь не настолько долго, чтобы… Чтобы — что? Произвести на тебя еще более сильное впечатление? Или дойти до чего-нибудь покруче впечатлений, потому что к этому все и сведется, это ясно как божий день. Не за чаем же он сюда пришел, в конце концов. Надо признаться, — подумала она с холодным цинизмом, — что именно то самое тебе от него и нужно. Нельзя опускаться до уровня деревенских женщин. Надо быть довольной тем, что у тебя есть Джайлз. Тринадцатый вылет, военные потери и все прочее тебя не касается, это не повод, чтобы заводить связь с человеком, который может не вернуться из четырнадцатого, пятнадцатого или шестнадцатого полета… Что с того, что его жизнь висит на волоске, это для тебя не оправдание. Ты себе не принадлежишь, ты принадлежишь Джайлзу. Запомни это и держи этого парня на подобающей дистанции. Если сможешь», — мысленно добавила она.

Чайник закипел. Она заварила чай и вынула из буфета последние бисквиты. Потом вернулась в гостиную, и американец поднялся, чтобы принять из ее рук поднос.

— Очень любезно с вашей стороны, сэр, — сказал он сэру Джорджу с чуть преувеличенной уничиженностью, заставившей Сару метнуть в его сторону недовольный взгляд, — пригреть одинокого американца.

В глазах, обращенных к Саре, блеснула насмешка, но сэр Джордж принял его слова за чистую монету.

— Не стоит благодарности, — величественно ответил он. — Всегда рады сделать что в наших силах.

— В Литл-Хеддингтоне нет одиноких американцев, — сухо заметила Сара. — Местные жители открыли им объятия… и пользуются взаимностью, — закончила она словами, предназначавшимися только для ушей капитана.

Его глаза смеялись.

— Это правда, — смиренно согласился Эд. — Здесь все к нам очень добры и внимательны.

На последнем слове было сделано особое ударение.

— Это самое малое, что мы можем сделать, — сказал сэр Джордж.

— Значит, у меня есть надежда получить большее, — тихо сказал американец, глядя прямо в глаза Саре.

Она отвернулась и начала разливать чай.

— Я бы с удовольствием сыграл с вами в шахматы, когда у вас будет время, — с жаром сказал сэр Джордж. — Играть одному не очень-то интересно. Сара старается, но она неважный партнер.

— Мне приятно будет поиграть в любую игру, которая нравится леди Саре, — негромко ответил американец.

* * *

В первую же среду она возвращалась с дежурства в надежде увидеть американца. Она знала, что он уже дважды приходил играть в шахматы с сэром Джорджем. Но дома тесть сообщил ей, что все машины, которые были на ходу, вылетели на боевое задание. К тому времени, когда ей надо было снова идти в госпиталь, самолеты уже вернулись на базу. Некоторые подбитые, другие дымящиеся, третьи в огне. Они с сэром Джорджем, стоя у окна, следили за тем, как бомбардировщики один за другим пролетали над озером и заходили на посадку на полосу в Литл-Хеддингтоне, рядом с парком. Сэр Джордж покачал головой.

— Еще один еле дотянул, — сказал он. — Много потерь на этот раз.

Саре пришлось уйти на дежурство, так и не узнав, жив или нет капитан Хардин, и всю ночь дежурства она думала только о нем. С трудом дождавшись утра, она позвонила домой.

Голос сэра Джорджа звучал очень печально.

— Ужасные потери, — сказал он. — На один только Литл-Хеддингтон не вернулось восемь самолетов. Бог весть, сколько всего погибло.

Тринадцатый вылет, подумала Сара. Ее вдруг охватил дикий страх.

— А капитан Хардин? — холодея, спросила она.

— Он вернулся, вот только что. Потерял два мотора и половину хвоста. Мне полковник Миллер сообщил. Наш юный капитан, говорят, везунчик. Он возвращается даже и на одном крыле. Экипаж считает его счастливым талисманом — с ним не пропадешь. Еще я слыхал, что у него репутация человека, который в огне не горит, его прозвали на базе Железным.

Это правда, подумала Сара. Этому человеку не надо притворяться храбрым или стойким, он таков до кончиков ногтей. Он знал, на что идет. Двадцать пять вылетов — невероятная цифра. Как правило, мало кто переваливал за пятнадцатый вылет. Но он не обычный человек, он исключение из всех правил… Странно думать, что они виделись только раз в жизни и провели вместе только несколько часов. Он накрепко утвердился в ее голове, хотя у нее не было никакого намерения впускать туда кого-либо, кроме Джайлза. И тем не менее это факт. И пусть для него это всего лишь случайный флирт, наплевать. Она должна его видеть.

Ей следовало бы прилечь и отоспаться, но вместо этого она, позавтракав, села на велосипед, поехала в Латрел-Парк и прямиком направилась к озеру. Он был там. Выглядел усталым и угрюмым. Из него будто ушел свет. Она без колебаний подошла и села рядом. Он даже не посмотрел на нее и не сказал ни слова. Сара тоже молчала. Просто сидела и ждала.

— Так что получился тринадцатый, — проговорил он наконец. Голос его не слушался.

— Мне сказали. Ужас.

— Не то слово. Обломки самолетов, мертвые тела, парашюты падали с неба дождем. Четыре экипажа сбили прежде, чем мы долетели до цели. Весь этот чертов люфтваффе на нас обрушился.

Она инстинктивно, желая успокоить его, положила ладонь на его руку. Он обхватил ее пальцами, как железным кольцом.

— Машины разваливались на куски и падали сверху на те, что шли на нижнем уровне. На моих глазах один самолет упал на другой, и они рухнули вместе. Там погибли мои друзья. Люди сгорали заживо. Они превращались в горящие факелы. Это я тоже видел. — Голос его звучал хрипло и надрывно. — Столько экипажей… и даже не долетев до цели…

Он надолго умолк. У Сары онемела рука, но она не отнимала ее. Они очнулись, когда пошел дождь. Тяжелые капли быстро перешли в сплошной ливень. Он отпустил ее руку, поднялся и грубо выкрикнул:

— Чертова страна! Кончится здесь когда-нибудь этот проклятый дождь?!

— Можно укрыться в павильоне, — сказала она.

Они вошли внутрь, и он стал у окна. Сара стала за его спиной и потихоньку растирала руку. Он, должно быть, увидел это боковым зрением, потому что резко обернулся и склонился над ней.

— Господи, что я наделал! Кисть совсем посинела. Дай, я разотру.

Она вдруг испугалась его прикосновения.

— Нет-нет, все в порядке. Только онемела чуть-чуть.

Он внимательно посмотрел на нее.

— А ты молодчина, леди Сара Латрел, — медленно выговорил он.

— Стараюсь, как могу, — ответила она.

— И это очень много.

Она посмотрела в окно.

— Дождь кончается. Хочешь зайти к нам выпить кофе?

— Английского кофе? — недоверчиво переспросил Эд.

— Почему, американского. У нас, правда, вода неподходящая, но я наловчилась варить довольно сносный.

Он улыбнулся одними губами.

— Тогда непременно надо пойти попробовать.

* * *

Сара понимала, что нужно дать Эду время выйти из мрачного настроения, забыть ужасы Швайнфурта. Но ожидание и бездействие оказались мучительны для нее. Вернувшись в госпиталь, она поймала себя на том, что думает о нем все больше и больше. Она беспокоилась за него. Он был слишком молод, да и все они были слишком молоды, чтобы стать свидетелями таких ужасов. От такого разрушаются, каменеют, мертвеют сердца. Она молила бога, чтобы Джайлзу не пришлось пройти через такое, потому что только теперь, благодаря Эду Хардину, поняла, что такое война.

Теперь она знала, что война — это не просто затемнения, дефицит и налеты; война — это смерть и разрушение, это массовая гибель людей, это боль, горе и бесконечные потери. Она всегда жила благополучной, безоблачной жизнью. Теперь жить стало труднее — без слуг, автомобилей, изысканных платьев — всего того, что само собой разумелось раньше. Но что значили эти лишения по сравнению с тем, что выпало на долю Эда Хардина и многих, многих других!

Джайлз скупо писал о себе, но он был военным летчиком, истребителем, которому приходилось сражаться один на один с противником. Он летал на самолете более быстром и маневренном, чем неуклюжая «летающая крепость», которая представляла собой беззащитную мишень для более быстрых и маневренных машин, атаковавших ее со всех сторон. И те, кто сидел внутри, ничего не могли поделать. Такую громадину не так-то просто спрятать в небе и увести от погони. Теперь, слыша гул моторов, она восхищалась мужеством летчиков и переполнялась страхом за их жизнь. И особенно за жизнь одного из них. Эда Хардина. Этот страх не давал ей спать по ночам и тревожил в дневное время.

В следующее воскресенье, выходя с дежурства, она увидела, что Эд ждет ее в джипе у ворот госпиталя.

— Решил убить двух зайцев — навестить раненых и предоставить транспорт сестричкам, закончившим дежурство. Прыгай сюда, домчу вмиг.

— Можно велосипед засунуть в багажник?

— Нет необходимости. Оставь его здесь, а я тебя сюда потом привезу. Так что у меня будет возможность дважды тебя увидеть. Видишь, какой я умный? — Он нажал на стартер, и машина тронулась. — Вообще-то я явился, чтобы извиниться. За синяк на руке. Как он, кстати?

— Все в порядке, — поспешно ответила она, инстинктивно пряча запястье.

— Дай взглянуть.

— Честно, все нормально.

Он проигнорировал ее протесты и решительно взял руку в свою, держась за руль левой.

— Да, похоже, правда все прошло.

Он не спешил отпускать ее руку.

— Ты крепче, чем кажешься на вид.

И, прежде чем она отдернула руку, бережно поднес ее к губам и поцеловал. От прикосновения его губ у нее перехватило дыхание, уши загорелись. Она не смогла сдержать дрожь, которая пробежала по ее телу. Она вырвала руку и спрятала за спину.

— К тому же ты умеешь слушать, — сказал он, стараясь вести машину как можно осторожнее. — А это большая редкость.

Она молчала. Потом услышала свой голос:

— Я только хотела помочь, чем могу.

Он метнул на нее быстрый взгляд.

— Тебе это удалось. Постарайся быть рядом, когда я в следующий раз вернусь с пикника вроде этого.

— Если смогу, — ответила она.

— Жаль, что это от тебя не зависит.

— Тебе надо бы согласовать график полетов с моими дежурствами.

— Я об этом уже подумал, — сказал он, и она рассмеялась. Он немного оправился. Опять принялся ухаживать.

В этот день они с сэром Джорджем пригласили на ленч гостей. Время тянулось невыносимо медленно, она никак не могла дождаться момента, когда сможет выйти в парк. В половине седьмого Эд зашел за ней, они выпили вместе, и он повез ее в госпиталь. Остановив машину у ворот, он спросил:

— В следующее воскресенье тебе дадут выходной?

— Если все будет хорошо.

— Тогда давай сделаем еще лучше и проведем день вместе.

— Я думала, американцы предпочитают проводить выходные в Лондоне.

— Спасибо за намек. Я предпочитаю провести этот день с тобой, если можно. Можем съездить в Оксфорд. Я еще не видел университет. Во сколько ты освобождаешься?

— В восемь утра.

— Отлично. Мы сделаем так. — Он начал командовать так же просто и легко, как управлял джипом. — Ты пару часиков соснешь, а в час я за тобой заеду. О'кей?

— Да, — послушно ответила она. — Прекрасно.

* * *

Она показывала ему колледжи Оксфордского университета.

— Джайлз учился в Крайстчерче. — Она улыбнулась своим воспоминаниям. — Я приезжала на уик-энд… Хорошее было времечко.

— Ты, наверно, знала его всю свою жизнь.

— Да. Его мать — моя троюродная сестра. У нас были общие друзья, мы детьми ходили на одни, и те же утренники, в одну школу танцев. И Джайлз учился в Итоне с моим братом Ричардом.

— Сколько вы женаты?

— Четырнадцать месяцев. А ты женат?

— Нет.

Ее удивило то облегчение, которое она испытала, услышав его ответ.

— Но у тебя наверняка осталась дома девушка.

Ей хотелось полной ясности.

— Полно девушек.

— В это легко поверить.

— Жаль, что ты не видела калифорнийских девушек. И нью-йоркских… А также девушек из Флориды или Техаса…

С небес ударил угрожающий раскат грома, и Эд в притворном раскаянии сложил на груди руки:

— О'кей, господи, английские девушки тоже прелестны.

Он улыбнулся Саре.

— Не поискать ли нам укрытие? Ты грозы боишься?

— Слава богу, нет, — рассмеялась она.

— Жаль. Пропал шанс показать себя офицером и джентльменом. Держу пари, ты неплохо бегаешь.

От волнения ей было трудно дышать, но она храбро ответила:

— Как заяц.

— Порядок. Видишь вон тот навес над лавкой?

Под навесом было тесно, но им хватило места переждать дождь. Сара сняла с головы шарф и вытерла мокрое лицо.

— Беда, — извиняющимся тоном сказала Сара, будто дождь пошел по ее вине. — Весьма прискорбно, но, боюсь, он зарядил на весь день. — Она обеспокоенно взглянула на Эда. — Лучше бы тебе в Лондон поехать.

— Чем же лучше?

— Ну, там можно развеяться, повеселиться…

— Мне и здесь хорошо.

— Стоять в дверях магазина прямо на улице и мокнуть под дождем? — грустно спросила она.

— Стоять рядом с тобой.

— Можно в машине посидеть.

— Значит, бежим туда. На старт, внимание!

Они бежали изо всех сил, крепко держась за руки. Дождь лил как из ведра, вода текла с них ручьями, и, когда они наконец забрались в машину, на них не было сухой нитки.

Внутри было тепло и парко, ливень барабанил по брезенту и заливал ветровое стекло. В тесном пространстве машины Эд казался великаном. Она с замиранием сердца смотрела на его мокрое от дождя лицо, длинные ноги в бежевых брюках, прекрасно вылепленные пальцы, которыми он проверял, хорошо ли закреплен брезентовый верх.

Сара вынула носовой платок, чтобы вытереть капли с лица.

— Твой не годится. Его только на нос хватит.

Он дал ей свой. Она промокнула лицо и подсушила волосы.

— Вот тут еще… дай-ка, я помогу, — сказал он и, взяв у нее из рук платок, стал вытирать волосы, которые кольцами вились вокруг лица Сары.

— Как мокрая курица, — сказала она, скорчив гримасу.

— С красивыми перышками.

Взгляды их встретились, и Сара поспешила отвернуть лицо и отодвинуться.

Ее влекло к нему, и она чувствовала, как его тоже тянет к ней. Оба это понимали, и оттого беспокойство Сары росло. Ведь они видятся всего в четвертый раз, и — как с самого начала — Сара каждую минуту была начеку. Но ее сердила собственная подозрительность. Она считала, что устоит против чар любого мужчины, так уж воспитал ее Джайлз. Но этот американец что-то в ней перевернул. Было бы разумно прямо сейчас расставить все по своим местам, не то, пожалуй, будет поздно. В последнее время она не столько думает о муже, сколько об Эде Хардине. Ведет себя как простая деревенская девчонка, что живет по пословице «с глаз долой — из сердца вон».

Он следил за тем, как она смотрит в окошко на струи дождя, понимая, что ее тревожит. Ему безумно хотелось прикоснуться к ней, но он знал, что тогда ничто не сможет его остановить. Она замужняя женщина; ее муж далеко за морями; она связана чувством долга. Она не принадлежит себе.

Он так хотел увидеть ее, окунуться в море спокойствия, услышать ее хрустальный голос с дивным английским акцентом, звучащий кристальной прохладой и мягкой теплотой, насладиться пониманием, которое излучают ее прекрасные глаза. Она была бальзамом на его раны, на горькие мысли и тяжкие воспоминания. Она была единственной, с кем он мог забыть тягостное прошлое, ужасное настоящее и не думать о неизвестном будущем. Она успокаивала, умиротворяла и восстанавливала силы. Она ничего не ждала от него и ничего не требовала; она принимала его таким, какой он есть, и могла дать очень, очень многое, не прося ничего взамен. Ему хотелось приникнуть к этому источнику. Но она замужняя женщина, она недоступна ему.

Сколько раз он говорил себе, что на этой проклятой войне каждый — за себя; что такие слова, как честь и порядочность, никого не заботят. Но для нее эти понятия не утратили своего значения. Одно дело — чувства, и совсем другое — поступки. Один неверный шаг с его стороны — и она будет потеряна навсегда, а эта мысль была для него невыносима. То, что они встретились и подружились, само по себе чудо. Большего он не вправе ждать.

— По-моему, он не собирается кончаться, — сказал Эд как можно беззаботней. — Может, зайдем куда-нибудь выпить чаю? Знаешь здесь приятное местечко?

Она задумчиво посмотрела на него, улыбнулась, и у него екнуло сердце.

— Приятное? Пожалуй. Поехали. Я буду лоцманом.

* * *

— Насколько я помню, ты говорила, что университет закрыт, — сказал он, пристально глядя сквозь ветровое стекло, потому что они как раз подъезжали к воротам одного из колледжей.

— Я знакома с ректором, он здесь живет.

Эд проследовал за ней через площадку и потом по мокрой траве внутреннего дворика к дубовой двери дома. Сара постучала молоточком. Дверь отворил пожилой слуга.

— Здравствуйте, Мэнкрофт. Лорд Джон дома?

— Леди Сара! Добрый день! Да, его милость дома.

— Я привела моего американского друга с военной базы в Литл-Хеддингтоне. Он никогда не видел университет, мне захотелось ему показать. Капитан Хардин.

— Разумеется, миледи. Здравствуйте, сэр.

Мэнкрофт растворил дверь и пригласил их в дом.

— Его милость у себя в кабинете.

Он провел их длинным коридором и, открыв дверь, церемонно провозгласил:

— Леди Сара Латрел и капитан Хардин из американских военно-воздушных сил, мой лорд.

Мужчина, сидевший у камина, обернулся и встал.

— Сара, дорогая, — обрадованно сказал он. — Какой приятный сюрприз!

Он подошел и поцеловал ее.

— Здравствуйте, дядя Джон. Как себя чувствуете?

— Держусь пока.

Он посмотрел на Эда.

— Это капитан Хардин, американский летчик. Они базируются в Литл-Хеддингтоне, я привезла его посмотреть университет. Познакомься, Эд, — мой дядя, лорд Брэндон, — сказала Сара.

Мужчины обменялись рукопожатием.

— Здравствуйте, сэр, — сказал Эд.

— Здравствуйте. Присаживайтесь. Мерзкая погода. И не скажешь, что август. Как у вас дома, Сара? Все в порядке? Надеюсь, Джордж здоров? А что слышно от Джайлза?

— Сэр Джордж чувствует себя неплохо, у Джайлза тоже все в порядке. Пишет, что загорел, как негр.

— А ты по-прежнему работаешь в госпитале?

— Да. Сегодня у меня выходной, я решила потратить его на укрепление англо-американских связей. Можно показать капитану Хардину колледж?

— Разумеется. Наши реликвии в основном теперь в хранилище, но можно полюбоваться архитектурой. А сначала мы выпьем чаю. Раздевайтесь, а я позову Мэнкрофта. Как твой отец, Сара?

— Как обычно, трудится на благо министерства сельского хозяйства и во имя победы.

— Я всегда высоко ценил его способности в этой области. Мой брат мог бы и пустыню превратить в цветущий сад.

Они устроились у жарко горевшего камина. Сара наслаждалась теплом и слушала, как Эд и ее дядя обсуждают историю Америки, доктрину Монро и ленд-лиз, политику изоляционизма и новый курс президента Рузвельта. Ей казалось, что Эду здесь нравится, и ей было приятно, что дядя отнесся к нему со всей серьезностью и со вниманием выслушивал аргументы американца, когда тот в чем-то не соглашался с ним. Среди прочих достоинств Эда Сара отметила его умение держать себя.

Лорд Брэндон настоял, чтобы они остались обедать.

— Нечасто приходится беседовать с коренным американцем, — сказал он. — К тому же таким колоритным.

Гости уехали только в половине десятого. В десять Сара заступала на дежурство.

— Спасибо вам за прекрасный день, сэр, — поблагодарил Эд, пожимая руку хозяину.

— Вам спасибо, — отозвался лорд Джон. — Будете еще в Оксфорде, милости просим. Теперь вы дорогу знаете. До свидания, Сара. Передай привет отцу и Джорджу. Когда собираешься проведать родителей?

— Где-нибудь в октябре, наверно. Мне дадут отпуск.

— Сердечный привет Джайлзу, когда будешь писать.

— Спасибо, дядя.

Они поспешили к машине.

— О'кей, — сказал Эд, садясь в джип. — Я всегда знал, что англичане — особенный народ, но я вас недооценивал. Думал, что мне станут мозги промывать, а получилось все просто здорово. Спасибо.

— Не за что, — ответила Сара.

* * *

Теперь он стал регулярно приезжать в Латрел-Парк не только поиграть в шахматы, но и чтобы привезти кое-что из продуктов. Масло, яйца, кофе; брикеты мороженого с фруктами — «домашнего производства», как он говорил. «Мы смешиваем ингредиенты и берем с собой в полет. На высоте двадцати тысяч футов оно замерзает и доходит до кондиции». Еще он привозил апельсины — огромные, сочные апельсины из Флориды, которые Сара относила в госпиталь. Среди продуктов были жестянки с консервированными персиками, коробки с шоколадом «Хершис», а однажды и полдюжины бифштексов. Почти всегда к этому добавлялась бутылка виски и сигареты для сэра Джорджа. Сам Эд не курил. Он дважды приглашал хозяев Латрел-Парка обедать на базу, они уже несколько лет не видели такого обилия еды. А Сару он приглашал на танцы, которые там устраивались.

Эд познакомил Сару со своим экипажем, и его парни стали считать ее своим талисманом. Ей показали «Девушку из Калифорнии», машину, на которой летал Эд, и попросили оставить на ней знак на удачу — отпечаток поцелуя на ветровом стекле напротив кресла пилота — и покрыли его прозрачным лаком.

Экипаж несколько раз приезжал в Латрел-Парк к чаю, привозя с собой кексы, печенье и банки с ореховым маслом. К сэру Джорджу ребята относились с величайшим уважением. А вообще они были шумные, веселые и неотразимо обаятельные. Самому старшему из них было двадцать пять, а средний возраст составлял двадцать два года. Они скучали по дому, и Сара часами выслушивала истории про маму и папу, про невест и жен и про провинциальную Америку. Она пришивала им пуговицы и штопала носки, принимала посылки от благодарных семейств и письма растроганных матерей. Никаких протестов с ее стороны не принималось. «Ну какие могут быть счеты между друзьями!» Они называли ее «Леди». Им было известно, что она замужем, и они восхищались портретом Джайлза, который висел в гостиной, но, несмотря на все это, для них она была «девушкой Эда». Как ни странно, в глубине души она соглашалась с ними. Эд вел себя почтительно, не пытался ее соблазнить. Он ухаживал за ней изящно и терпеливо, и она понимала, что он не хуже ее чувствует ситуацию, но не хочет форсировать события. Как будто он заключил с ней договор: мы оба все знаем, но дальнейшее зависит от тебя. Только если ты захочешь.

Эти недели ей не забыть до конца своих дней. Они навсегда запечатлелись в ее памяти, и в ее жизни вряд ли было более счастливое и веселое время. Оба понимали, что каждый проведенный вместе день может оказаться последним, и не прятали своих чувств под маской равнодушия.

Все дело было в нем, в Эде. Он не был похож на тех мужчин, которых Сара встречала на жизненном пути. Она все крепче запутывалась в сетях его обаяния и знала, что он тоже не может вырваться из-под ее власти. Только поближе узнав Эда, она поняла, насколько была одинока. С ним она была счастлива, как никогда прежде. Счастлива и довольна всем на свете. Она нетерпеливо предвкушала каждую встречу с ним и тревожилась, когда его не было рядом. В последнее время у него было не так много вылетов. Летчикам Литл-Хеддингтона давали возможность немного оправиться после Швайнфурта. Сара с ужасом ждала, что скоро интенсивность боевых вылетов будет введена в обычное русло.

У них вошло в привычку встречаться на озере возле греческого павильона, где они впервые увидели друг друга, по средам и воскресеньям. Если Эд не был на задании, он приходил туда первым и ждал Сару. Иногда они ездили в Оксфорд в кино, на концерт или на чай к сэру Джону. Но чаще всего просто сидели у озера и разговаривали, наслаждаясь обществом друг друга.

Эд рассказывал ей о своих прапрадедах, которые добрались до Калифорнии в фургоне переселенцев из Пенсильвании, где их предки прожили около сотни лет. По отцовской линии его предки были англичане, а по материнской — французские гугеноты и шотландцы. Он рассказывал ей о своей семье; отец был профессиональным военным на Тихоокеанском побережье, мать жила в Сан-Франциско. Младшая сестра Дженнифер училась на втором курсе в колледже Вассар.

Сара рассказывала Эду про своего отца; ее мать умерла, когда ей было восемь лет, и ее воспитывала папина сестра, старая дева, истинная викторианская леди, свято верившая в холодный душ, Библию и в то, что дети должны беспрекословно слушаться взрослых. Она рассказывала про своих трех старших братьев: Джона, гвардейского майора, Ричарда, флотского лейтенанта, и Дэвида, который служил в морской пехоте.

Оба рассказывали друг другу о своем детстве; он описывал Калифорнию и Сан-Франциско, она говорила про родительский дом в Нортумберленде. Он с удивлением узнал, что Сара никогда не ходила в школу: ее обучение было доверено гувернанткам.

Эд и Сара обсуждали искусство, музыку, литературу и политику, все, что ценили и недолюбливали в своих странах. Говорили о войне и своих надеждах на будущее, когда она кончится, словом — обо всем на свете; и Сара с таким нетерпением ждала каждую встречу, что, возвращаясь с дежурства, тут же бежала на озеро. Она понимала, в какой омут ее затягивает, но ничего не могла с собой поделать. Эд завладел всем ее существом. Она постоянно думала о нем, тревожилась о нем, видела его во сне.

Ей мучительно хотелось знать, так ли и он занят ею, что он делает, когда ее нет рядом? Встречается ли с другими женщинами? Когда она приходила с Эдом на танцы, не могла не замечать взглядов, которые бросали на него девушки. В них читался откровенный сексуальный призыв. Это вызывало в ней новые, незнакомые ощущения. Она чувствовала себя избранной, не такой, как прочие. Никогда раньше она так отчетливо не испытывала такой полноты и радости жизни. Их отношения с Джайлзом были ровными, уравновешенными, ничем не замутненными и безмятежными. С Эдом все было по-другому, и ей все труднее было держаться просто и беспечно. Они проводили вместе слишком много времени и становились все ближе и ближе друг другу. Путь, по которому она шла, стремительно приближался к столбу с отметкой «Опасно», но радость жизни, вдохновенный порыв и возбуждение заставляли ее пренебрегать этим предостережением.

Сара не переставала поражаться выдержке Эда.

Он не делал ни малейшего шага, чтобы перейти тот барьер, который они сами установили. И от этого ее желание разгоралось все сильнее. Мысль о близости с Эдом заставляла ее кровь закипать в жилах. Глаза то и дело останавливались на его губах; глядя на его руки, она воображала, как он сжимает ее в объятиях. Она успокаивала себя тем, что ее фантазии вызваны одиночеством, долгим отсутствием мужа и физической привлекательностью Эда. Его высокий рост, могучие плечи, торс, обтянутый тонкой рубашкой цвета хаки, крепкие ноги в бежевых брюках, длинные тонкие пальцы, крупные надежные руки разжигали в ней внутренний огонь и не давали спать по ночам. Еще никогда ей так остро не хотелось мужчины, никогда желание не овладевало ею с такой силой.

Она попробовала пару раз отказаться от свиданий с Эдом, но почувствовала такое отчаянное одиночество, что больше не стала пытаться предотвратить неизбежное.

Когда приходили письма от Джайлза, ее охватывало горькое сожаление, она страдала от своей вины перед мужем, но мука желания пересиливала и это. Она перечитывала подряд все письма Джайлза, упорно стараясь заставить себя думать о нем, и с ужасом обнаружила, что это делается все труднее. Она прилежно писала ему длинные письма, описывала «Девушку из Калифорнии» и ее экипаж, Эда и то, как он подружился с сэром Джорджем, рассказывала про посылки из Америки, про то, как американцы благодарны им за приют. Она писала, что очень скучает, и разве это не было правдой? Иначе почему она так страдала от одиночества и пыталась скрасить его, чем-то заполнить? Дело ведь не в одном только Эде. Просто разлука с мужем, с которым она провела вместе только полтора месяца, заставляет ее искать утешения. Джайлз — ее законный муж, к нему устремлены все ее мысли и чувства. Так она говорила себе, пытаясь отвлечься от Эда.

Нервное напряжение достигло у Сары такого накала, что породило холодность по отношению к Эду. Именно из-за него нарушилось спокойное течение ее жизни, из-за него она так страдает. Она пыталась забыться в работе, вызывалась дежурить вне очереди, чтобы не было времени встречаться с Эдом, работала до изнеможения, чтобы хватало сил только добраться до постели.

Эд понял, что с ней происходит.

— Похоже, — сказал он однажды, — ты собираешься выиграть войну в одиночку. Но вот этот пациент тоже требует ухода.

— Ходячие раненые — на пути к выздоровлению, — попробовала она отделаться шуткой.

— Не тот случай.

Она не рискнула встретиться с ним глазами.

— Психологическая помощь вне моей компетенции.

Они лежали под каштаном. Был день в начале октября, бабье лето.

— Тем не менее ты в курсе дела, разве нет?

— Тогда отнеси это на счет моего строгого воспитания; дети должны беспрекословно слушаться старших и помалкивать.

— Ты не ребенок; ты женщина.

— Тем не менее мы все здесь подчиняемся строгой дисциплине.

— И что же она требует?

— Нам внушили, что есть вещи, — медленно заговорила она, — которых не следует делать. Необходимо соблюдать правила. Неписаные, но от этого не менее обязывающие правила. Для меня они нерушимы.

— Не одни вы, англичане, такие законопослушные.

— Надеюсь, что так.

Он помолчал.

— Неужели не бывает таких обстоятельств, при которых люди все же решаются преступить эти правила?

— Нет. Это дело дисциплины. Она помогает справиться с самыми неодолимыми трудностями.

— Мне казалось, что правила устанавливаются для того, чтобы облегчить жизнь.

— Удовлетворение получаешь от того, что соблюдаешь их.

— И этого достаточно?

«Господи, — подумала она про себя. — Хватит тебе меня мучить».

— Ты слишком строга к себе, — мягко сказал он, не дождавшись ответа.

— Меня так воспитали.

— А проявлять доброту к одинокому американцу тебя тоже научили? — бесцветным голосом спросил Эд.

— Ваша доброта вообще безгранична. Я не имею в виду подарки, которыми вы нас засыпали; я говорю о том, что вы воюете за нас, умираете за нас.

Его молчание приостановило этот мучительный словесный поединок.

— Тут не могло быть выбора, — сказал он наконец.

— Но вы ведь имели возможность отказаться. Тем не менее вы поступаете так, как велит долг.

— У тебя тоже есть свобода выбора.

— Нет, — твердо возразила Сара. — Я тоже приняла присягу, — добавила она, стараясь говорить ровно.

— Понятно. «Я другому отдана…»

«Боже, — страдальчески подумала она, — Джайлз, ты видишь, я стараюсь изо всех сил».

— Да, — сказала она вслух.

— Понятно, — повторил он.

Оба надолго умолкли. Она лежала на животе, закрыв лицо руками, чтобы не выдать себя. Она боялась того, что случится, если он увидит ее лицо. С огромным трудом ей удавалось сдерживать дрожь. Горло ее словно сдавило тисками.

— Сара… — проговорил он вдруг.

— Да?

— Я еще не поблагодарил тебя за то, что ты впустила меня в свою жизнь.

Глаза ее налились слезами, она до боли закусила губу и почувствовала вкус крови во рту, но не проронила ни звука.

— Поверишь ли, я был на краю пропасти, когда встретил тебя. Ты вернула меня к жизни. Вдохнула в меня силы. Ты меня спасла.

Слова не шли у нее с языка.

— Ты появилась в тот момент, когда мне отчаянно нужен был кто-то или что-то, чтобы зацепиться. Я никогда не смогу в достаточной мере отблагодарить тебя. Я был для тебя чужим, каким-то американцем, и ты возродила во мне человека, я перестал чувствовать себя машиной для убийства.

— Если бы такое случилось с Джайлзом, — наконец заговорила Сара, — мне хотелось бы, чтобы ему тоже кто-то помог.

Она замолчала.

Он ответил после долгой паузы:

— Всякий раз мы почему-то возвращаемся к Джайлзу.

— Так и должно быть.

— Почему?

В его голосе было столько горечи, что у нее заныло сердце.

— Потому что я его жена.

— Правда?

— Да.

— Без всяких сомнений?

Она ответила со всей твердостью, на какую была способна:

— Абсолютно.

Эд постарался выдержать и этот удар.

— Хорошо, — медленно проговорил он. — Но, надеюсь, ты не винишь меня за то, что я вторгся в твою жизнь…

На этот раз в его голосе была такая глубокая безнадежность, что она уже не могла больше бороться с собой.

— Ох, Эд! — с отчаянием выдохнула она, поднимая к нему лицо. — Как я могу тебя винить в чем-то!.. Разве ты не видишь…

И она разрыдалась.

Последним усилием воли Сара вскочила на ноги и бросилась бежать прочь.

4

В тот вечер она позвонила отцу и сказала, что собирается приехать на недельку домой. Она отправится в путь в ближайшую субботу, к обеду будет дома.

В предотъездные дни Сара не ела и не спала. Сэр Джордж встревожился.

— Тебе обязательно надо передохнуть, — сказал тесть, глядя на ее бледное лицо, глаза, обведенные черными кругами. — От тебя одна тень осталась. Ты взвалила на себя слишком непосильную ношу.

Несмотря на величественную, холодноватую внешность, он был очень тонким и наблюдательным человеком. Да и надо было быть слепым, чтобы не заметить того, что происходило между Сарой и этим американцем. И это не могло не заботить сэра Джорджа.

— Поезжай домой и отдохни как следует, — увещевал он ее. — Забудь и про Латрел-Парк, и про госпиталь, и вообще обо всем. Обо мне тоже не беспокойся. Я справлюсь.

«Я надеюсь, — мысленно добавлял он, — что и ты справишься с собой, не только ради моего сына, но и ради себя».

Он знал Сару: она ни за что не завела бы себе любовника, если бы очень глубоко не полюбила. Значит, она любит Эда Хардина. И ей очень нелегко.

До отъезда Сара не виделась с Эдом. Он не приезжал в Латрел-Парк. Сидя в переполненном вагоне поезда, медленно тащившегося на север, она погрузилась во мрак отчаяния. Сара понимала, что пытается спастись бегством, и видела в этом предательство тех принципов, на которых была воспитана и которые требовали безропотно сносить все тяготы. Дело в том, что ей никогда не приходило в голову, что беда может прийти в таком обличье и возыметь над ней такую власть. Сара пыталась убедить себя, что вдали от Эда, от вездесущего влияния этого человека она сможет все спокойно обдумать, увидеть факты без всяких лишних эмоций, вернуть душевное равновесие.

Еще никогда в жизни ее не раздирали такие противоречивые чувства. Она знала, что ей следует делать, но хотела совершенно другого. Долг и страсть. Вот о чем неустанно твердила ей тетушка: на всякое хотение есть терпение. Но тетушка всегда руководствовалась разумом и здравым смыслом и Сару учила тому же, а теперь вот оказалось, что страсти разыгрались так, что и разум, и здравый смысл сделались бессильными.

Дома отцу сразу бросились в глаза ее бледность и нездоровый вид.

— Они тебя до смерти заездят в этом госпитале, — сочувственно сказал он.

— Да, последнее время было много работы, — солгала Сара, зная, что дело было совсем не в этом.

— У нас тоже несладко. С чистой совестью можем сказать, что делаем все, что в наших силах.

Сам он по четырнадцать часов в день работал в поле, где не осталось ни одного акра нераспаханной земли. Отец взял Сару с собой показать, как идут дела. Они поехали в повозке, запряженной низкорослой лошадкой, — бензин берегли для тракторов.

Но все остальное время Сара была предоставлена сама себе. Она подолгу бродила по болотам или сидела на скалистом берегу, глядя на волны Северного моря, не замечая непогоды, сосредоточенная только на одном — неукротимом влечении к Эду. Вдали от него она еще острее тосковала по теплоте и силе, которые он излучал, по его спокойной надежности и ощущению защищенности, которое испытывала в его присутствии.

Ее мучило одиночество, мучил конфликт между желанием и долгом. Любовь к Эду нисколько не была похожа на то чувство, которое она испытывала по отношению к Джайлзу. Ее любовь была дикой, необузданной, отчаянной. Ей было жаль своих несбывшихся желаний, неутоленной страсти; она чувствовала себя бесконечно несчастной, загнанной в угол.

Она любила Эда, хотела его и одновременно боялась. Ее любовь разгоралась, как пожарище, и в отсутствие Эда оно грозило перейти в стихийное бедствие, способное разрушить все, кроме самой любви. Чувства и мысли Сары сосредоточились на одном-единственном человеке, чего с ней не случалось никогда прежде, и это странное ощущение поглотило ее целиком.

Эд стал центром ее вселенной.

Кроме него, ничто в мире не имело теперь для нее значения. Ничто и никто. Смысл жизни заключался в том, чтобы быть рядом с ним, вместе с ним. Сара осознала, что, даже если ей удастся отринуть любовь, ее жизнь никогда уже не вернется в прежнее русло, никогда она не сможет жить с Джайлзом как ни в чем не бывало. Теперь ей этого слишком мало. Ей открылись новые горизонты, она увидела, что способна на гораздо большее, чем предполагала раньше. Жизнь стала казаться огромной, безбрежной. Прежняя ее жизнь была похожа на модный жакет — удобный, но не позволяющий делать лишних и резких движений. Она была ограничена и в своих взглядах, и в возможностях, даже не подозревая о том, что в ней заложено природой. Теперь стало ясно, что возвращение к прошлому невозможно. Птичка вылетела из клетки. Жизнь с Джайлзом была топтанием на месте. Жизнь с Эдом могла бы стать увлекательным путешествием, наполненным нескончаемыми открытиями, новыми переживаниями, чувствами, эмоциями, она сулила постоянное открытие в себе чего-то непознанного.

Это было бы соединение двух половинок единого существа.

Поэтому для нее было невыносимым страданием не смотреть в его лучистые карие глаза, не видеть этой покоряющей улыбки, которая преображала его лицо, его великолепного тела, которое она так безумно хотела. Это пронзало ее отчаянной, почти физической болью.

Никогда ничего подобного не вызывал в ней Джайлз. Этих новых чувств в себе Сара и сама страшилась. Страсть была для нее неведомой страной. Джайлз не знал туда дороги, но Эд мог бы привести ее в эту страну, и ей нестерпимо хотелось туда попасть.

С каждым днем внутренний разлад усиливался, она чувствовала, что теряет контроль над собой, и понимала, что ничего с этим не может поделать. Чувства целиком овладели Сарой.

Она знала, что, если поддастся своим желаниям, браку с Джайлзом придет конец. Она не могла оставаться замужней женщиной и иметь связь на стороне. Это значило, что ей придется пожертвовать очень многим. Это означало, что она сломает чужие жизни. Совесть говорила, что на этот путь становиться нельзя; чувства шептали совсем другое. Она была подавлена обрушившимся на нее грузом неразрешимых проблем. Сколько бы она над всем этим ни думала, развязать этот узел не могла. Едва ей удавалось как-то войти в согласие с самой собой, как первая же мысль об Эде тут же все снова перепутывала. Его власть над ней была абсолютной. Сара вновь и вновь напоминала себе, что значил бы разрыв с Джайлзом для него, его отца, для ее семьи. Стоит ли жертвовать всем этим ради удовлетворения ее страсти? Конечно, нет, отвечала она себе. Она поочередно становилась альтруисткой, думая о Джайлзе и забывая о себе, а потом эгоисткой, мечтая о своей любви и предавая мужа.

Это был замкнутый круг, из которого не видно было выхода.

Вечером в среду пришло сообщение, что Девятая эскадрилья возобновила массированные бомбардировки на территории Германии.

Сару мгновенно охватил страх и за всех ребят, и, конечно, за Эда. Все соображения отошли в сторону. Она бросилась к телефону и позвонила сэру Джорджу.

Он сказал, что еще не видел Эда, но собирается встретиться с ним вечером.

— Передайте ему, что я возвращаюсь, — сказала Сара. — Я поеду на поезде, который прибывает в Литл-Хеддингтон примерно в четверть пятого. Велосипед я оставила на вокзале, встречать меня не нужно.

* * *

В четверг 14 октября в четверть пятого она вышла из вагона. Мистер Сарджент, исполнявший обязанности носильщика, контролера и начальника станции, хорошо ее знал.

— Рад, что вы вернулись, леди Сара. Удачно съездили?

— Да, спасибо. А как у вас дела?

— Опять начались боевые вылеты. На этой неделе летают каждый день. Сейчас как раз должны возвратиться.

По дороге к дому ей надо было проезжать мимо базы. Мистер Сарджент вывел из ангара ее велосипед.

— С развилки вам хорошо будет видно, как они заходят на посадку. Боюсь, зрелище будет невеселое. Мы уже многих недосчитались.

Сара приладила сумку на багажник и тронулась в путь. Приближаясь к развилке, она услышала отдаленный гул моторов — эскадрилья возвращалась на базу. Ее охватила такая дрожь, что пришлось слезть с велосипеда. Она стояла, вцепившись руками в руль. Над озером показался первый самолет, за ним шел второй, еще дальше — третий. Через секунду Сара уже лихорадочно крутила педали, торопясь домой. Губы ее беззвучно шептали: «Господи, сделай так, чтобы это был Эд. Господи, сделай так».

Она не знала, сколько самолетов отправилось на задание, и с такого расстояния не могла разобрать на борту их названия. Была ли среди них «Девушка из Калифорнии»? Если бы она стояла сейчас у павильона, то разглядела бы эмблемы; у «Девушки из Калифорнии» это была пышногрудая блондинка в красном свитере.

Когда Сара доехала до поля, мимо нее низко пронесся первый самолет. За вторым и третьим тянулись шлейфы дыма, на борту наверняка были раненые. Послышались сирены санитарных и пожарных машин. Показался четвертый бомбардировщик, тоже весь в дыму, а за ним и пятый. «Господи, хоть бы один из них был машиной Эда! Пожалуйста, господи, сделай так».

Сара даже не заметила, как ее молитва перешла в рыдания. Она думала только об одном — чтобы Эд благополучно вернулся. И она должна увидеть его. Немедленно увидеть и все сказать.

Еще одна «летающая крепость» пронеслась над деревьями парка, не выпуская шасси, готовясь приземлиться на брюхо и раскачиваясь с крыла на крыло как пьяная. Чей же это экипаж? Кто сидит за штурвалом? Случалось, что машину сажал кто-нибудь из оставшихся в живых — стрелок, радист, штурман… Подбитый самолет со страшным скрежетом плюхнулся на взлетную полосу, вверх взметнулся столб огненных искр. Сколько в нем трупов? Сара видела, как к руинам спешили санитарная машина, джипы, бежали какие-то люди. Но прочитать название на борту не могла. Может быть, это «Девушка из Калифорнии»?

Вытерев глаза, она чуть помедлила у входа, собирая в кулак всю свою выдержку, но нетерпение гнало ее вперед, и она почти бегом влетела в дом. Сэр Джордж, увидев ее, запыхавшуюся, заплаканную, с растрепанными волосами, не подал виду, что понял, в чем дело.

— Я передал ему, что ты возвращаешься, — сказал он.

Она повернулась и выбежала прочь, направившись прямо к павильону. Оттуда лучше всего было видно приземляющиеся машины. Если «Девушка из Калифорнии» еще не села, она разглядит ее красный свитер. И если вести самолет будет Эд, он, может быть, посмотрит вниз и заметит ее возле каштана. Если, конечно, к этому времени не успеет стемнеть.

Как раз в тот момент, когда Сара добежала до озера, над ним показалась «летающая крепость», тоже вся в дыму и в огне, с огромной дырой в одном крыле. Это уже седьмая машина. Их должно быть больше. На базе находилось двадцать четыре самолета, но, если потери за эту неделю велики, как сказал мистер Сарджент, их, вероятно, осталось восемнадцать или даже пятнадцать. Если пятнадцать, то должны прилететь еще восемь.

Пока Сара производила эти расчеты, показался еще один бомбардировщик, тоже подбитый, в дыму и огне. Восьмой.

Сара мерила шагами берег, как зверь, загнанный в клетку своих мыслей. Посмотрела на часы, Десять минут шестого. Самолеты с вышедшими из строя моторами могут задерживаться на целый час. Ей придется набраться терпения. Если понадобится, она будет ждать всю ночь. Только бы он вернулся, господи, только бы он вернулся. Пусть только он спустится с холма, вернется из этого ада, усталый, мрачный, какой угодно, только пусть вернется.

Живой.

Она знала, что «летающая крепость» — очень надежная машина. Она видела их после рейда — с огромными дырами в фюзеляже, с пробитыми хвостами, с оторванными крыльями. Эд говорил, что они могут лететь с одним мотором. Ему самому приходилось пару раз садиться таким манером.

Еще один самолет показался над деревьями, опять с огненным шлейфом. Эд способен на невозможное; он был летчиком-испытателем, он любил летать и имел с самолетом почти мистическую связь. Он зачаровывал Сару описаниями полетов, которые звучали в его устах как стихи, и дал ей прочитать книжку французского летчика Антуана де Сент-Экзюпери, которую считал непревзойденной. Экипаж «Девушки из Калифорнии» был убежден, что их самолет — живое существо, они относились к своей машине, как к женщине — любовно, заботливо и почтительно. Они тщательно готовили ее к полету, и она всегда находилась в отличном техническом состоянии, а их техник-сержант Хоффман не имел на базе равных. Он стопроцентно гарантировал готовность машины, передавая ее в руки Эда.

Сара все ходила как заведенная взад-вперед вдоль озера. Напряжение и страх усиливались, силы покидали ее. Прошло уже много времени, она потеряла ему счет. Новых самолетов не появлялось. В половине седьмого прилетел девятый. По ее расчетам, не хватало шести, может быть, больше. Если Эд уже на земле, это не значит, что с ним все в порядке. Он может быть серьезно ранен, смертельно ранен, обожжен. Господи, не допусти, чтобы он был ранен, но коли уж так суждено, пусть будет ранен, но только не мертв. Может быть, он еще придет. Скажем, в полвосьмого. До этого часа еще много времени. Но если он не придет тогда, то не придет вовсе.

Время тянулось невыносимо медленно, оно будто остановилось. Самолеты больше не прилетали. Было холодно, темно и очень тихо. Она все ходила и ходила, смотрела в небо и напрягала слух. В четверть восьмого его еще не было.

Она прекратила шагать и стала как вкопанная, уставившись невидящими глазами в пустое небо. Ничего.

Сара подошла к павильону и присела на ступеньку. Страх куда-то ушел. Она вообще перестала что-либо чувствовать. Вся словно онемела. Не от холода. Ее парализовало отчаяние. Он погиб, и она никогда больше не увидит его. И он не узнает, как она его любит. Она уже не думала о Джайлзе. Никакого Джайлза не существовало. Был только он. Только Эд. Плакать она не могла. Только сидела и безвольно смотрела перед собой. Он ушел из жизни, не узнав о ее любви. Столько недель прошло зря, в течение которых она так много могла ему дать. Вернуть ему всю любовь, которую он пробудил в ней, всю страсть, которую в ней открыл. Чувства, о которых она до него не подозревала и о которых даже не мечтала рядом с Джайлзом, таким простым, милым, сдержанным, таким английским и таким теперь чужим.

Она прислонилась спиной к холодному мрамору павильона. По-прежнему ничего не чувствуя. Она была как мертвая. Смутно догадывалась, какая боль ее ждет, когда пройдет онемение. В голове засела только одна мысль — она никогда больше не увидит Эда. Все сходится: среднее количество боевых вылетов — пятнадцать. Но какое отношение могут иметь какие-то средние цифры к Эду? Вот и этот вылет был у него шестнадцатым. Уже не среднее число. Опять он был исключением из правил…

Восемь часов. Он опаздывает уже на три часа. Если только он жив. Но его нет. И больше не будет.

Сара бессильно поднялась. Сэр Джордж ждет ее. Он все знает. Она поняла это по взгляду, которым он ее встретил. Он проницательный человек, а она плохой конспиратор. Но он добрый, сердечный. Он поймет. Что же касается Джайлза… Но о нем думать она не могла. Не теперь, во всяком случае. Потом, когда она вообще будет в состоянии о чем-либо размышлять.

Сара повернула в сторону дома. В слабом свете звезд она заметила чью-то фигуру, спускающуюся с холма. Она с усилием вгляделась, пытаясь сообразить, кто это. Наверно, сэр Джордж вышел ее искать. Нет, он ниже ростом.

Сердце у нее вдруг бешено забилось, и ее проняла дрожь.

Это был Эд.

Глаза Сары застлал туман, в ушах зашумело. Застучали зубы. Она обхватила себя руками, инстинктивно пытаясь унять нервную тряску.

Он подошел прямо к ней. Не произнес ни слова. Молча протянул руки, и она упала в его объятия. Он тоже дрожал. Они безмолвно стояли, прижавшись друг к другу.

— Любовь моя, — наконец выговорила она непослушными губами. — Любовь моя, любовь моя. Я думала, тебя уже нет в живых и я этого не переживу, потому что не успела сказать тебе, как я тебя люблю. — Она прижалась щекой к его груди. — Это правда — ты? Это не сон?

— Нет, — хрипло ответил он. — Это я. Я живой.

— Я считала самолеты. Названий не было видно, я считала вслепую.

— Я так и знал. Сэр Джордж сказал мне, что ты возвращаешься, и я понял, что ты будешь здесь. Нас подбили. «Девушке из Калифорнии» конец, но старушка хорошо послужила напоследок, мы сумели сесть.

Эд поднял руки. Они казались огромными из-за толстого слоя намотанных бинтов.

— Славная была девчушка, — просто сказала Сара. — Упокой ее, господи.

Она нежно взяла руки Эда в свои и осторожно прижала к своему лицу.

— Они заживут, — сказала она. — Я их вылечу. Я буду лечить тебя и буду благодарна судьбе за то, что могу это делать. Я боялась, что потеряла тебя насовсем.

— В крайнем случае я бы приплыл. Был момент, когда мы чуть не упали в воду. Я тогда подумал, что брошусь к тебе вплавь. Но наша крошка сама знала, что я должен к тебе вернуться, и постаралась. Ах, Сара, я так соскучился по тебе.

Он опять обнял ее.

— Теперь я здесь и никуда больше не уеду. Отныне и навсегда мы будем вместе. Столько, сколько сможем. Каждая моя свободная минута принадлежит тебе, Эд. Я много передумала и отвечаю за свои слова. С этой минуты, Эд, я принадлежу только тебе.

Он вздохнул.

— Как давно я мечтаю услышать от тебя эти слова. Когда ты уехала, у меня будто душу вынули. Ты для меня все, Сара. Я люблю тебя, очень люблю.

Он впервые поцеловал Сару. Ее губы ответно открылись навстречу его губам, страстно, ненасытно. Они стояли, прижавшись телами — Эд не мог обнимать ее, — но Сара изо всех сил обвила его руками, словно боясь, что он исчезнет.

— Какое же чудо — оказаться сейчас с тобой после этого ада. Знаешь, я теперь меряю свою жизнь от встречи до встречи с тобой, Сара. В промежутках я просто существую, но не живу. Последние десять дней были для меня пустыней, меня окружала пустота. Я тоже боялся, что не успею сказать тебе о своей любви. Мне многое надо тебе сказать, Сара, но я страшно устал, это подождет, теперь у нас впереди пропасть времени.

— Подождем, пока ты поправишься, дорогой мой. Я всегда буду здесь. А сейчас тебе нужен отдых. Я тебя провожу.

Они, обнявшись, поднялись на холм. У входа на террасу стоял джип.

— До завтра, — сказала Сара. — У меня весь день свободен. Не важно, если ты не сможешь прийти; я буду знать, что ты в безопасности, а больше мне ничего не надо. У нас много времени впереди, дорогой мой. Отдыхай, набирайся сил, а потом я помогу тебе забыть все.

Они в последний раз поцеловались. Он сел в джип, и она смотрела ему вслед, пока машина не скрылась из виду. Потом вошла в дом.

* * *

На следующий день Эд не пришел. Ей позвонили с базы и сообщили, что его отвезли в американский госпиталь. У него были обожжены не только руки, но также грудь и спина. По дороге в госпиталь она заехала на базу поговорить с врачом. Она видела его несколько раз с Эдом; они были земляками. Это был симпатичный парень, и она знала, что он скажет ей всю правду.

— Ожоги второй степени на груди, спине и плечах; на руках — третьей степени. С руками хуже всего, потребуется долгое лечение, — сообщил он.

— Я и не предполагала, — подавленно сказала Сара.

— Он не хотел, чтобы вы знали об этом. Мы никак не могли удержать его вчера в лазарете. Он во что бы то ни стало хотел вас увидеть. Я решил, что после того, что он пережил, лишний час погоды не сделает. Я перевязал его как мог и отпустил. Однако опасался, что ему нужно специальное лечение, которого мы здесь не можем обеспечить, поэтому я отослал его в госпиталь. Да и отдохнуть ему нужно как следует. Это была поистине черная неделя. Многим выпало отдыхать вечно.

— А что случилось с Эдом?

— Насколько я знаю, двадцатимиллиметровая пушка пробила снарядом кокпит, второго пилота убило, машина загорелась. Эд тоже был в огне.

— Спасибо, что рассказали мне все.

— Вам спасибо. Эд вернулся потому, что вы его ждали здесь. — Он улыбнулся. — Вот бы таких девушек поставить на поток.

* * *

Эд томился в госпитале. Сара приезжала к нему всегда, когда могла улучить момент. Но постепенно стала накапливаться усталость — ей совсем не удавалось передохнуть между ночными дежурствами.

— Угомонись ради бога, Сара, — обеспокоенно сказал как-то Эд. — Нельзя же так себя тратить. Мне бы не хотелось, чтобы ты рухнула к тому моменту, когда я отсюда выберусь. У меня другие планы.

— У меня тоже, — загадочно ответила она. — И я уже приступила к их осуществлению. — И в ответ на его удивленный взгляд пояснила: — У нас есть коттедж в Дорсете возле гавани. У меня есть в запасе неделя неиспользованного отпуска. Когда тебя выпустят, мы туда поедем вместе. Это очень тихое уединенное место, прямо-таки отшельнический скит. Очень далеко от бомб, снарядов, самолетов и смерти. Поедешь со мной?

— Поеду ли я? Да я с тобой хоть в ад спущусь, если позовешь.

— Там ты уже побывал, — мягко ответила Сара. — Я хочу предложить тебе другой маршрут.

Эда выписали только в конце ноября.

Накануне вечером перед их отъездом Сара все рассказала сэру Джорджу. Она ожидала с его стороны упреков и уговоров одуматься, приготовилась к отпору, но совсем не была готова к той горькой обреченности и грустному пониманию, с которыми встретил ее слова свекор.

— Я видел, что к этому идет, — сказал он ей. — Я уже стар, но не забыл, что такое любовь, и понимаю, что у вас с Эдом глубокое чувство. Этого нельзя не видеть. Я все понимаю и сочувствую вам. Вы оба очень серьезно настроены, иначе ты бы не терзалась столько времени. Видишь, я и это заметил. Война будоражит чувства и подчас зло играет судьбами. В такие времена легко дойти до крайности, все переживается очень обостренно, глубже, чем обычно. Моя молодость тоже пришлась на войну. Так что все это знакомо мне не понаслышке. Конечно, мне совсем не по душе то, что вы делаете, и я очень хотел бы, чтобы ты отказалась от своих планов ради Джайлза. Но мне понятны твои чувства. Ты думаешь, что должна так поступить.

— Да, должна, — сказала Сара. — Должна. Я встретила свою любовь, вы правильно заметили. Никогда в жизни ни к одному живому существу я не испытывала чувств, которые питаю к Эду. Я бы даже не поверила, что такое возможно. Думала, о таком только в книжках пишут, что все это фантазия поэтов и романистов. Выходит — нет. И я сама оказалась совсем не той, кем себя воображала. Эд разбудил во мне чувства, о существовании которых я даже не подозревала. Впервые в жизни я ощущаю себя по-настоящему живой. Возможно, потому, что сейчас война и у Эда не так уж много времени. Но то время, которым он располагает, я хочу проводить с ним вместе, я хочу дать ему то, что могу, чего он ждет от меня. — Она нежно накрыла руку сэра Джорджа своей ладонью. — Мне очень тяжело сознавать, что я наношу рану Джайлзу и вам. Может быть, мне удастся устроиться где-нибудь поблизости от вас…

Он с недоумением взглянул на нее.

— Разве ты не собираешься возвращаться сюда?

Сара удивилась в свой черед.

— Я ухожу от Джайлза. Ухожу к Эду.

— Это понятно. Но ведь ты не бросаешь службу в госпитале? Эд будет по-прежнему на базе в Литл-Хеддингтоне. А ты могла бы вернуться в этот дом, к своей обычной жизни. В глазах окружающих ты будешь все так же моей невесткой. Я просил бы тебя соблюдать видимость. В сущности, это единственное, о чем я хочу попросить тебя, — не объявлять о своем решении всему свету. Хотя, насколько я тебя знаю, говорить об этом излишне.

Сара была сбита с толку. Что за диковинный цветок эта фамильная честь сэра Джорджа — он может расти в самых неблагоприятных условиях. Семья прежде всего. Сара носит фамилию Латрел, и, покуда это так, она должна соблюдать определенные правила, подчиняться долгу, выполнять свои обязанности. Можно делать что хочешь, но внешние приличия надо соблюдать во что бы то ни стало. Сэр Джордж уважает ее права, но настаивает на том, чтобы внешне все оставалось как прежде. Эда это бы здорово позабавило, а тетушку — сильно огорчило.

— Я все сделаю так, как вы считаете нужным, — сказала она. — Мне не хочется скандала. Вы и сами понимаете. О том, что я еду с Эдом, будут знать только два человека — вы и врач на базе, — Сара склонилась над стариком и нежно поцеловала в щеку. — Вы очень добры, вы все понимаете, и за это я вас очень люблю.

— Пойми меня правильно, — сказал он, предупредительно подняв вверх палец. — Я вовсе не одобряю твоего поведения; мне очень больно и обидно за сына, но я пытаюсь быть объективным. Ты ведь знаешь, что для Джайлза это будет большим ударом.

— Разумеется, знаю. Мне не надо объяснять, как тяжело он воспримет то, что я сделала. Я сама ему напишу.

— Конечно, напишешь. Ничего другого я от тебя и не жду. — Это было сказано без тени упрека. — Я вижу, что у тебя это всерьез, а Эд говорил мне, насколько это важно и для него.

— Он вам говорил?

Сара была поражена.

— Ну да. Он ведь тоже очень серьезный человек. И был со мной предельно прям и откровенен. Я знаю, что он собирается на тебе жениться и увезти в Калифорнию, как только сможет. Мы все это с ним обсудили. Он, как и я, прекрасно понимает, что такая женщина, как ты, нипочем не пошла бы на такой шаг, если бы не была уверена в себе. Ты очень ответственно относишься к своим обязанностям, и, зная это, он высоко ценит твою решимость забыть о них ради него. Ты очень много для него значишь, Сара. Вот почему я говорю, что понимаю вас. Для него это не просто фронтовые амуры. Он повидал немало женщин, всегда пользовался успехом, но ему нужна одна ты, Сара, одна на всю жизнь. Он честно мне об этом сказал, и он понимает, каковы будут последствия, какую ответственность он на себя принимает, через что вам обоим придется пройти, прежде чем вы наконец поженитесь. Если бы все обстояло иначе, если бы у меня оставалась хоть капля сомнений на его счет, я бы ни за что не позволил тебе сделать то, что ты хочешь сделать. Но вы оба в полной мере отдаете себе отчет в своих действиях.

Сара молчала, потрясенная мудростью и благородством старика.

— Я уже говорил тебе, что давно заметил, что к этому идет. Я, правда, долго надеялся, что ты сумеешь перебороть в себе это чувство, не поддаться ему. Но, видно, любовь — сила неодолимая. Верно, правду говорят, любовь движет миром.

Сара, едва сдерживая слезы, обняла его.

— Вы самый лучший свекор на свете!

— Я просто размяк к старости, и мне приятно видеть людей счастливыми, а я никогда не видел тебя такой счастливой, как после встречи с Эдом. Я повторяю это себе, чтобы не бухнуться перед тобой на колени, умоляя не уходить к нему. — Он печально посмотрел на нее. — Да и какая бы от этого была польза? Что бы я ни предпринял, теперь ничего не изменить.

Сара молча покачала головой.

Сэр Джордж по-прежнему грустно, но с любовью смотрел на нее.

— Вам надо как следует уладить отношения с Джайлзом, — веско сказал он. — Прошу только не быть к нему жестокой. — Он помолчал и добавил после паузы: — И не пиши ему сейчас. Подожди, пока все образуется. Я знаю, что вы с Эдом сильно любите друг друга, но случается, что такие пылкие романы быстро перегорают. Я не хочу быть пророком, но все же, Сара, не торопись ставить все точки над i. Во всяком случае, подожди, пока вы с Эдом вернетесь из отпуска. Будь очень, очень осторожна, выключая Джайлза из своей жизни. Не забудь, где он сейчас и чем он занят. Такой шок может оказаться для него… роковым.

Они встретились взглядами, и в глубине глаз Сары, лучащихся счастьем, мелькнула тень вины. Она поняла разумность доводов старого джентльмена и согласно кивнула.

— Как скажете. Уезжая с Эдом, я считаю наш брак с Джайлзом расторгнутым. Но ради вас я пока не стану ему об этом писать. Рано или поздно сказать ему все же придется. Я хочу быть честной с ним, но не могу обманывать ни Эда, ни себя. Мне не очень нравится мысль не посвящать Джайлза в то, что здесь происходит, но из уважения к вам я так и поступлю.

— Спасибо вам обоим, — сухо ответил сэр Джордж и погладил Сару по руке. — Ты хорошая девочка, несмотря на все, что сделала. Я не лукавлю, Сара. Несмотря ни на что, я совершенно искренне желаю тебе счастья и удачи. Благослови тебя бог.

5

Сара планировала ехать в Дорсет поездом, но Эд попросил у полковника Миллера машину и бензин.

— Только, боюсь, сидеть за рулем придется тебе. С моими култышками не управиться, — сказал он Саре.

— Ничего страшного. Я приличный водитель, — заверила его она. — К тому же хорошо знаю дорогу.

Коттедж располагался на побережье у залива Пул-Бей и был окружен огромной пустошью. Они приехали, когда уже сгустилась тьма, но в доме их встретило веселое пламя камина, который разожгла местная жительница, присматривающая за коттеджем в отсутствие хозяев. В корзинке возле очага лежали поленья. В кладовой Сара нашла дюжину яиц, свежую курицу, молоко и корзинку грибов. Эд захватил с собой американские деликатесы: сливочное масло, ветчину, сыр, тушенку, кофе, огромный кекс, пакетики с печеньем, банки консервированного компота и сметану.

Сара приготовила на ужин омлет с грибами, и они сели у потрескивавшего поленьями камина выпить лучшего кларета из погреба сэра Джорджа.

— Целых семь дней! — радовался Эд. — Целых семь дней с тобой, Сара! Никаких тебе полетов-самолетов, снарядов-нарядов, ни смерти, ни разрушений. Только ты, моя Сара.

Он целовал ее глаза, щеки, шею, губы, которые всегда с готовностью раскрывались, пропуская его язык.

— Ах, Сара, — страстно шептал он, — я искал тебя всю жизнь — и надо же где нашел, на войне, среди всех этих ужасов! Я видел тебя задолго до того, как мы познакомились. Спрашивал, кто ты такая. Мне объяснили, и я подумал: о, эта женщина не про тебя, Эд. И вот оно, чудо, оказалось, что я ошибался. Ты здесь, со мной, и скоро я возьму тебя на руки и отнесу наверх, и буду любить тебя, несмотря на эти проклятые ожоги, буду любить, любить и любить.

Он опять принялся ее целовать, его поцелуи делались все горячее, все страстнее, руки все смелее.

— Не надо идти наверх, — проговорила она, касаясь губами его рта, — сейчас я подброшу поленьев в камин…

Она развела огонь посильнее, он разгорелся вовсю, в комнате запахло горящей смолой. Она задула парафиновую лампу, и только огонь камина освещал комнату. По стенам запрыгали тени.

Сара подошла к Эду и протянула руку к застежке платья.

— Нет, — сказал он, отводя ее руку. — Я так давно мечтал сделать это сам.

При неверном свете пламени он стал раздевать ее, нежно целуя хрупкое тело, понемногу и бережно обнажая его — маленькие высокие груди, узкую талию, плоский живот, стройные, но на удивление крутые бедра — со страстью и самозабвением, от которых она задрожала. Она развязала ему галстук, обнажив розовую после ожогов кожу на груди и плечах, легко коснулась ее губами. Расстегнула ремень. Все это она проделывала естественно и просто, охваченная жадным желанием, ничего не стыдясь. С Эдом все было естественно и просто, и она забывала себя.

Они слились в единое целое, сроднившись прежде, чем соединились их тела. Несмотря на ее протесты, он стащил с рук бинты. «Иначе я не смогу тебя как следует почувствовать». Он пробежал пальцами по ее стройному телу, обцеловал его. Она выгнулась дугой.

— У тебя прекрасное тело, шелковая кожа. Я такой тебя и представлял. Ах, Сара, Сара…

Он был нежен, ненасытен, он страстно обожал ее и погрузил в море наслаждения, которое смыло все ее сомнения и страхи. Впервые в жизни она отдавалась целиком, теряя себя в любимом, а он впитывал ее всю, через каждую пору ее плоти. Она крепко держала его в объятиях, прижавшись к его рту открытым ртом, втягивая в себя его язык, так же как ее тело втягивало в себя его плоть. Они были единым существом, их сознания сплелись так же нераздельно, как тела, они самозабвенно отдавались друг другу. Они так глубоко чувствовали один другого, что их наслаждение было общим — агония страсти, безумство. И в такт своим движениям, входя в нее, он шептал: «Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя…»

Потом, в послелюбовной истоме, Сара лежала, глядя снизу вверх на Эда, и, обводя кончиками пальцев контуры его лица, шептала стихи:

Твое лицо лишь видеть,

Твоим лишь сердцем жить…

— Кто это?

— Херрик.

— Вот они, преимущества английского классического образования.

— У тебя свои преимущества.

— Например?

— Вот, — сказала она, касаясь его губ, — и вот, — продолжила Сара, дотронувшись до его рук, — вот, — закончила она, скользнув рукой вниз по животу.

— Стандартный джентльменский набор.

— Улучшенный американский вариант.

— Это мой вклад в ленд-лиз, с той поправкой, что я не потребую возврата долга: все это принадлежит тебе, Сара, до конца жизни. Я хочу жить с тобой, холить и защищать тебя, рожать с тобой детей.

— Так и будет.

— У меня на счету шестнадцать вылетов. Осталось слетать девять раз, и я свободен. Моя война кончится навсегда. Эта война не может длиться вечно. Когда-нибудь ей придет конец. И я твердо намерен дождаться этого момента живым. Мне теперь есть зачем жить, Сара, и я буду жить. Буду.

Он опять кинулся ее целовать, на этот раз неистово, отчаянно, будто в подтверждение своих слов о желании жить, о праве любить и быть любимым, и скоро они опять слились в любовном экстазе.

Сара была потрясена безграничностью любви, которую открыл ей Эд.

— До тебя я только существовал, Сара, ты будто освободила меня от всей шелухи, которой я покрылся, вот как этими бинтами. Теперь я весь новенький и розовый, как моя новая кожа, это больно, но зато какое неповторимое, свежее ощущение жизни!

Никто так не разговаривал с Сарой — так откровенно, искренне, так обнаженно. Джайлз никогда полностью не раскрывался перед ней; он был скрытным, сдержанным, замкнутым даже в любви, даже в самые интимные моменты близости. Он никогда не доходил с ней до такой страсти, такого неистовства. Эд был естествен, он ничего не стеснялся ни в словах, ни в поступках, ни в нежности.

— Без тебя я ни о чем не могу думать, кроме свидания с тобой, и мне нужно это каждую минуту. Вдали от тебя я только тень. Я обретаю плоть и кровь только при твоем приближении. Ты даешь мне ощущение жизни, и трагедия в том, что я открыл это, когда мне приходится ею рисковать.

Она вздрогнула и инстинктивно прижалась к нему. Он держал ее мягко, нежно, любовно.

— Надо смотреть правде в глаза, Сара. От нее никуда не денешься, бесполезно прятать голову в песок, как страус. Не стоит притворяться. Эта ситуация придает нашей любви особую остроту. Она делается особо ценной, потому что находится в опасности. Я люблю тебя так глубоко, так остервенело, что все поглощается этой любовью. Но я обязан смотреть в будущее.

Он почувствовал, как она дрожит под ним. Сара так тесно прижалась, будто хотела раствориться в нем.

— Да что я тебе говорю, разве тебе нужны слова, ты понимаешь все и без них.

— Ты самый невероятный, самый восхитительный, самый прекрасный мужчина! — воскликнула она. — Никогда я не испытывала ничего похожего ни к кому на свете. Ты разбудил во мне эмоции, о существовании которых в себе я даже не подозревала. Что бы ни случилось в будущем, для меня нет возврата назад. Я уже не смогу быть прежней. Ты изменил меня, Эд. Все, что у меня есть, все, что есть во мне, принадлежит тебе. До конца моих дней. Не важно, что с нами будет, Эд. Я всегда буду любить тебя.

Они лежали в объятиях друг друга, следя за тем, как догорает огонь в камине, превращая дрова в горячие угли, потом в серую золу, все еще сохраняющую тепло, которое ласкало их тела. Эд гладил ее белокурые волосы, она прижималась лицом к его розовой коже на груди. Они наслаждались покоем и впитывали силу и здоровье через поры друг друга. Для них не существовало ничего в мире, кроме их самих. Сарино тело будто звенело от счастья.

— Это все, чего я хотела бы в жизни, Эд. Будь что будет, но я всегда буду помнить эти мгновения и буду благодарна тебе за них. Дай господь, чтобы это длилось вечно.

— Аминь, — серьезно сказал он.

Он вытянулся так, что затрещали суставы.

— А теперь, пожалуй, пора в постель. Я устал и хочу уснуть в твоих объятиях, и проснуться так, и найти тебя рядом, и любить тебя снова и снова, и все время быть с тобой. Целых семь дней с тобой!

Они, обнявшись, поднялись по лестнице в спальню под самой крышей и легли в просторную кровать с мягкими подушками и вышитыми простынями, согретую грелками, которые Сара туда предусмотрительно положила. Так же, обнявшись, они и уснули.

* * *

Эту неделю они оба не могли забыть. Семь дней физической и духовной близости, которую просто не с чем было сравнить. В эти дни они исходили, обняв друг друга, много миль, гуляли по дорсетским холмам, вдоль морского берега по пустынным пляжам, где свидетелями их прогулок были только кричащие чайки.

Люди им были не нужны. Они почти никого не видели, кроме крестьян на ближайшей ферме, у которых покупали молоко и яйца. По вечерам, возвращаясь в дом, они зажигали камин, разводили жаркий огонь и лежали перед ним, занимаясь сладкой и неистовой любовью, разговаривали и засыпали в объятиях друг друга.

Война отошла куда-то далеко-далеко. Угрюмую озабоченность смыло с лица Эда. Руки зажили, и к концу недели бинты больше ему были не нужны, розовые шрамы побледнели, ему нравилось касаться пальцами Сары, и он не мог отнять от нее рук.

— Ты вся шелковая, — говорил он, лежа в постели и глядя на нее, освещенную лунным светом. — Я запомню это ощущение и смогу найти тебя, как слепой — по прикосновению рук и губ.

Сара и вообразить не могла, что физическая любовь может так потрясти все ее существо, что ее можно чувствовать так глубоко. Она послушно следовала за Эдом, постепенно поднимаясь по пути все более острых и невероятных ощущений к вершине чувственно-эротического наслаждения. Впервые в жизни она поняла, что значат радости плоти. Ночь за ночью они доводили друг друга до экстаза, до изнеможения, а наутро просыпались свежими и бодрыми, чтобы пуститься на поиски новых ощущений, к новому познанию собственной плоти.

Однажды ночью, после пароксизма страсти, когда они оба лежали, дрожа от неизбытой чувственности, Сара без всякой ревности, просто констатируя факт, сказала:

— Ты, должно быть, прошел опыт с множеством женщин, чтобы достичь такого совершенства.

— Я старался, — скромно ответил он.

— Это я и имею в виду.

Сара зарылась лицом в подушку.

С минуту он с обожанием смотрел на нее, потом осторожно перевернул, чтобы увидеть лицо и заглянуть в глаза. У него самого лицо было совершенно серьезным, и глаза тоже.

— Чему бы я ни учился, сколько бы женщин ни имел, — а ты права, их было немало, — все это было только подготовкой к встрече с тобой.

Они смотрели в глаза друг другу, и он видел, как лучится счастьем ее взгляд. Ей не надо было ничего говорить; глаза говорили за нее.

— Нам чертовски повезло, — сказал он. — Я всегда, с первого взгляда, знал, что ты не похожа ни на кого. Что ты особенная. Но чем особенная, я понял только сейчас. Мы нашли друг в друге такое, что множество людей, проживи вместе хоть семьдесят лет, так и не обретают. Это можно назвать открытием себя или как угодно еще. То, что началось как роман, завершилось открытием царства сердечных таинств, Сара. Мы искали его вместе и вместе нашли.

Сара слушала, затаив дыхание. Так с ней никто никогда не говорил. Это возвышало ее в собственных глазах, рождало чувство исключительности и беспредельной свободы. Ее любовь росла, и вместе с этим она делалась беззащитной перед ним. Его слова пронзили ее до самой глубины. Она тоже поняла, что они достигли пика самопознания. Дальше уже просто некуда было идти. Преображение было полным.

В Эде жизнеутверждающее начало было таким ярким, как ни у кого из тех людей, которых она знала.

Наконец ей стало понятно, чего не хватало в их отношениях с Джайлзом — экстатического восторга, который теперь придавал ей легкость, помогающую удержаться на бушующих волнах житейского моря.

Ее вера в Эда была абсолютной. Она с готовностью протянула ему в дар свою жизнь, не ожидая ничего взамен; Эд стал для нее ножом, с помощью которого Сара отсекла опутывавшие ее сети и обрела свободу. В любовном экстазе она волшебным образом почувствовала себя в полной безопасности; ее вели по жизни, защищали, о ней заботились.

Прежде чем они отправились в Дорсет, Эд уверил ее, что примет на себя всю ответственность, которая раньше лежала на Джайлзе. Сара по закону все еще была супругой Джайлза Латрела, но душой и телом была связана с Эдом. Кроме того, Джайлзу она принадлежала, была частью его собственности, как все хозяйство Латрел-Парка и в будущем титул; с Эдом же ее соединяла любовь. И осознание себя свободной в этом союзе рождало в Саре желание привязать себя к Эду самыми тесными узами. Ей хотелось рожать от него детей — не из чувства долга, как это было бы в браке с Джайлзом, а из-за того, что она ощущала себя неотъемлемой частью Эда. И в этом тоже была новизна их отношений, очередное превосходство Эда в сравнении с Джайлзом.

Сара не обиделась, когда Эд предложил ей заехать к доктору — тому самому парню из Сан-Франциско — и провести тест на беременность по новейшей американской методике, которая гарантировала точность результата до 98,5 процента. Доктор отнесся к ней по-деловому и в то же время участливо. Зная их ситуацию, он понимал озабоченность Эда, и Сара не почувствовала ни робости, ни отвращения, только облегчение, когда анализ оказался отрицательным.

Она знала, что Эд принимает ее состояние близко к сердцу; он прямо сказал ей как-то раз: «Я не хочу, чтобы ты осталась одна с ребенком. Если со мной что-нибудь случится, по моему завещанию ты будешь материально обеспечена. Я, конечно, не Джон Д. Рокфеллер, но кое-что имею, так что на этот счет не беспокойся. Ты будешь независима от семьи. Но я не хотел бы обременять тебя ребенком. То есть я хочу, чтобы у нас были дети, но только когда мы будем жить вместе и вместе их растить. Одинокой женщине с ребенком, да еще незаконнорожденным, очень несладко приходится, а ты у меня такая хрупкая. Ты и так очень многим пожертвовала ради меня, Сара, я не хочу, чтобы к твоим тяготам добавилось еще и такое бремя».

* * *

Они вернулись в Литл-Хеддингтон в конце недели. Дни, проведенные в Дорсете, неизгладимо врезались в их память на всю жизнь.

Медкомиссия признала Эда негодным к полетам; руки зажили недостаточно, чтобы обращаться с приборами «летающей крепости». К величайшему Сариному облегчению, его до конца года оставили на наземной службе.

Тем не менее ему назначили новую машину — «Б-17Г», которую он окрестил в честь Сары «Салли Б.» — «Салли Брэндон» — ее девичьей фамилией. Таким образом Джайлз был как бы стерт из ее жизни. «Девушка из Калифорнии» была счастливой машиной, она исправно раз за разом возвращалась с боевых заданий. Чтобы такой же удачливой оказалась и «Салли», Сара крестила ее, разбив о борт бутылку шампанского.

Та зима выдалась на редкость ненастной — холодной, сырой, туманной; часто шел снег. Иногда из-за метеоусловий вылеты отменялись или прерывались и бомбардировщики с полдороги возвращались на базу.

В те холодные дни Эд и Сара облюбовали для свиданий греческий павильон, который сделался их земным раем. В доме они не встречались ни разу. Эд достал парафиновый обогреватель, Сара принесла коврики и подушки; приходя на свидания, они брали с собой горячий кофе из дома и виски из казармы и проводили вместе каждую минуту, когда оба были свободны. Разговаривали, занимались любовью, просто наслаждались обществом друг друга. Пару раз им удалось провести вместе уик-энд в маленьких провинциальных местечках, где не чувствовалось дыхания войны.

Они строили планы на послевоенное время, мечтали о том, где будут жить и как Сара приедет к Эду в Калифорнию.

Эд никогда не поднимал вопросов, касающихся Джайлза. Эту сторону дела он целиком оставлял Саре. Он инстинктивно чувствовал, что она сама так хочет. Она еще не сообщила мужу о том, что произошло. Несколько раз она садилась за письмо и не могла найти слов, чтобы не обидеть, не ранить, не убить. Зима уже была в разгаре, а Сара так и не написала Джайлзу правду, и получала его письма, как всегда, полные здравого смысла и любви вперемежку с планами и наставлениями.

Подошло Рождество. Эд и его экипаж встретили его в Латрел-Парке. Сэр Джордж был подчеркнуто вежлив с Эдом; ни единым словом не упрекнул и не осудил его. Сара знала, что он говорил о ней с Эдом, но, как протекал разговор, чем он кончился, ей ведомо не было и она не спрашивала. Она сочла добрым знаком то, что сэр Джордж по-прежнему числил Эда своим другом, и была благодарна ему за это. Сэр Джордж дал обед для офицеров базы в Латрел-Парке, а потом еще специально для экипажа «Салли Б.», и ребята притащили столько выпивки, что хватило бы, чтобы потопить целую флотилию. Эд пригласил Сару на рождественский вечер на базе. Она надела по этому случаю довоенное длинное платье из сапфирово-синего шифона с низким вырезом на спине.

Эд подарил Саре пару крылышек, которые он отдал оправить в золото. Она подарила ему часы марки «Эспрей» — его старый хронометр пострадал от шрапнели во время одного из полетов. На крышке выгравировала его имя и строчку стихотворения Херрика, которую процитировала в дорсетском коттедже.

В конце года медкомиссия признала Эда годным к полетам, и он начал опять летать. Идиллия кончилась, но к этому времени их отношения окрепли и углубились. Эд знал, что Сара каждый раз ждет его возвращения, и она знала, что он обязательно придет к ней. В промежутках между полетами они поддерживали и ободряли друг друга.

* * *

В начале мая Эд приготовил Саре сюрприз.

— У меня увольнительная на уик-энд, на целых три дня. Попроси и ты отгул, вымоли, не получится — сбеги в самоволку. В общем, будь готова и жди сюрприза.

Она взяла выходные, и такси увезло их от вокзала Паддингтон прямо в отель «Дорчестер». У Сары от удивления рот открылся.

— Какими судьбами?

— Ты разве не слыхала? Мы сняли этот отель на время. Он становится нашим сорок девятым штатом.

Они заняли люкс с ванной. На маленьком столике стояли в вазе розы, охлаждалось в ведерке шампанское.

— Но тебе-то как удалось сюда пробраться? — поинтересовалась Сара.

— У нас есть один парень-подлипала на ставке у четырехзвездного генерала. Как ты понимаешь, у таких персон особые привилегии, и этот парень их обеспечивает. Я выкрутил ему руки, и он обещал, что мне тоже кое-что перепадет. Мы вместе учились в колледже, можно сказать, однокорытники, старая дружба не ржавеет.

— А что значит подлипала?

— Это человек, который следит за тем, чтобы генерал не скучал; делает, что его левая, а заодно и правая нога захочет, вертится волчком, выворачивается наизнанку и достает луну с неба.

— Что-то вроде адъютанта?

— Ну что-то вроде. Как его ни назови, он нам обеспечил несколько часов счастья, так что наслаждайся изо всех сил. Лови момент, такое нечасто случается. Для начала надень-ка то шикарное довоенное платье и пойдем обедать. Мне дали список адресов ресторанчиков, которые снабжаются с черного рынка.

Ресторан в Сохо был набит американскими офицерами и их подружками. Они съедали бифштекс, запивали вином и отправлялись гулять по Пикадилли к Риджент-стрит и дальше в Сент-Джеймский парк.

В Лондоне начиналась весна, на газонах распускались цветы, воздух был свеж и полон ароматов. В парке военный оркестр играл «Не прячь меня за забором». На траве обнимались парочки. Эд и Сара, взявшись за руки, прошли через парк к озеру, а потом к Букингемскому дворцу.

— Интересно, как там внутри? — полюбопытствовал Эд.

— Там все бело-золотое и очень монументальное.

— Ты представлялась королевскому семейству, как настоящая аристократка?

— Да.

— И что тебе сказал король?

— Ничего. Но он мне улыбнулся, и королева тоже, и оба мне поклонились. А вообще это была довольно утомительная процедура, у меня ноги просто чуть не отнялись, столько пришлось стоять. Кстати… — Она внезапно обернулась и заглянула в глаза Эду. — Знаешь что? Как ты посмотришь, если, пока мы тут, я пойду взглянуть на Брэндон-хаус? Он сейчас закрыт, за ним присматривают, но папе понравилось бы, если бы кто-то из семьи бросил на дом хозяйский взгляд. Сам-то он редко бывает в городе. Управляющий, у которого ключи, живет здесь, в Сент-Джеймсе, мы быстренько возьмем их — и вперед. Ты не против?

— Конечно, нет. Никогда не приходилось бывать в столичном аристократическом доме, а мне ужасно интересно, как вы тут, в Старом Свете, живете.

Управляющий был чрезвычайно рад видеть леди Сару и уверил ее, что в доме все в порядке, но ежели она пожелает убедиться в этом лично… Ей с поклоном вручили ключи и проводили до порога.

— Никак не могу привыкнуть, что тебя всерьез называют «леди», — сказал Эд. — Может, мне полагается щелкнуть каблуками?

— Если ты не уймешься, я щелкну тебя по другому месту, — предупредила Сара.

— Как? Прямо на улице? О нет, ты не осмелишься!

— Не осмелюсь? Ты еще не знаешь, на что я способна. Я на что хочешь могу осмелиться. Мои братья могли бы много чего обо мне рассказать.

В ее шутке, судя по глазам, была доля истины. Он действительно еще плохо ее знал.

— Но в Брэндон-хаус надо вести себя прилично, — сказала Сара. — Так что не будь вахлаком.

Он с притворным сожалением покачал головой.

— Как низко вы пали, леди Сара, — гуляете с какими-то ужасными вульгарными американцами! — Он вздохнул. — И речь у вас стала какая-то базарная…

— Я продажная женщина, — сокрушенно ответила Сара. — Меня купили за плитку шоколада «Хершис»…

Он захохотал и едва успел увернуться от пинка в пах, которым чуть было не наградила его Сара.

— Держись! — крикнул Эд, а Сара с веселым смехом бросилась бежать, высоко вскидывая длинные ноги. Эд помчался вдогонку. Какой-то прохожий не то с удивлением, не то с завистью посмотрел им вслед — прелестную длинноногую блондинку преследует высоченный офицер-янки. Оба молоды, оба смеются. Проезжавшее мимо такси остановилось, и шофер крикнул в окошко: «Эй, подружка, я бы на твоем месте такому не отказал!»

Он догнал ее возле отеля «Браун», схватил за руки и прижал к стене. Она запыхалась, раскраснелась, глаза у нее светились, и она все так же заразительно смеялась.

— Ну и штучка, — сказал он, переводя дыхание, — и кто бы мог подумать! О, как жестоко я обманут! Я-то думал, что подцепил ангелочка, английскую розочку, воплощение чистоты и невинности, крошку, которая и мухи не обидит. А она что вытворяет! При всем честном народе! В Сент-Джеймском парке! Народ прямо из окон вываливался от изумления!

Глаза его смеялись, и он с трудом сохранял суровый тон.

— Говорила тебе — не выводи меня из себя.

— Теперь уж поостерегусь. Во всяком случае, в людных местах.

— На нас вон тот полицейский на углу смотрит с подозрением. Он, наверно, думает, ты меня соблазняешь или пытаешься изнасиловать.

— Да это меня чуть не изнасиловали! Ты могла нанести мне тяжкое телесное повреждение!

— Может, желаешь подать жалобу в суд? Это тут рядом. Хочешь, зайдем?

— Черта с два! Нас обоих арестуют. Нет уж, мы сейчас чинно прошествуем в Брэндон-хаус и там выясним масштабы бедствия.

Он заметил, как изменились ее глаза, засиявшие каким-то удивительным глубоким светом.

— Есть, капитан, — кротко отозвалась она голосом, который заставил его захотеть ее прямо здесь, сейчас, у стены отеля «Браун», на Доувер-стрит. — Как скажете, капитан.

— Я люблю тебя, — сказал он срывающимся голосом, — и если ты не лишила меня мужского достоинства, я тебе это докажу прямо сейчас.

— Валяй, капитан, — сказала она притворно скромно, но в глазах ее читалось нескрываемое желание.

— Тогда пошли.

И они двинулись по улице, взявшись за руки.

— Ба! — воскликнул Эд, когда они приблизились к Брэндон-хаус. — И это у вас называется дом? Это же целый Капитолий!

Мебель внутри была закрыта пыльными простынями. В доме стояла мертвая тишина. Ковры были свернуты. Их шаги по паркету и мрамору гулко отдавались в тиши. Люстры были забраны муслиновыми чехлами, а особо ценные сняты вообще. В доме было сыро и холодно. Эд растворил великолепные резные двери, инкрустированные золотом.

— Господи, да это почище Капитолия!

— Это была утренняя гостиная.

— Нет, подумать только! Ох уж эти англичане — одна комната у них для утра, другая — для вечера. Но мне хочется осмотреть ту, которая предназначена для ночи.

— Ты ненасытный, — сказала Сара. — Еще и четырех нет.

— Я не настаиваю. Можем расположиться и здесь. Мы народ простой, без затей.

— Мне надо обойти весь дом. Терпи пока.

— Сколько же можно терпеть! Я и так от тебя натерпелся!

— А тебе что — мало?

Она увернулась от его объятий и проворно шмыгнула на парадную лестницу, но он нагнал ее на площадке.

— Мало, пожалуй. Я тебе сказал, что должен выяснить масштабы увечья, и для этого мне требуется квалифицированная помощь медсестры.

— Располагайте мной, капитан.

— Проводите меня в операционную.

— Следуйте за мной.

— Куда прикажете.

* * *

— Видишь, — сказала она потом, — все в полном порядке. Напрасно беспокоился.

— Как часы. Хотя им проще. Что ты со мной сотворила, Сара? Что ты со мной сделала? Разобрала по косточкам, собрала заново, как тебе было угодно, и я себя не узнаю.

— Зато я узнаю.

— Слава богу, хоть один из нас на это способен! Тогда уж не покидай меня, пожалуйста, ладно? Чтобы всегда рядом был человек, который сможет объяснить, кто я таков.

— Ты будешь в целости и сохранности, — сказала она. — Я всегда храню тебя в своем сердце, даже когда ты далеко.

— Этот порядок вещей мы скоро нарушим. Всякая война когда-нибудь кончается.

Она нахмурилась, по лицу пробежала тень.

— Если что-нибудь случится с тобой, Эд, я умру. Я и раньше так думала, а уж теперь… Черт бы побрал эту войну!

— Если бы не эта проклятая война, мы бы никогда не встретились, — мягко напомнил он. — Я бы так и сидел в своей Калифорнии, а ты занималась бы благотворительностью и устраивала пикники в розовом саду. Господи, никогда не думал, что смогу благодарить то, что ненавижу, а вот поди ж ты… Я бы нипочем не променял то, что мог упустить, на мир и покой благополучной жизни. Стоило пережить все эти ужасы, даже если счастью суждено скоро кончиться.

— Не говори так! — взмолилась она.

— Что толку прятать голову в песок!

— Конечно, ты прав, но смотреть в глаза реальности нет сил.

Он крепче прижал ее к себе, и Сара поняла, о чем он сейчас думает. Он находит в себе силы думать об этом, она — нет. Чем ближе он подбирается к заветному числу вылетов, тем выше вероятность страшного конца. Она увеличивается с каждым вылетом. Смерть все крепче сжимает кольцо. Сколько жизней она уже отвоевала на плацдарме Литл-Хеддингтона! Сколько молодых людей, с которыми Сара была знакома, навсегда расстались с жизнью! Только один экипаж сделал двадцать пять вылетов, и все остались живы и невредимы. Теперь их отправили в поездку по всей Америке агитировать за военный заем. Сара молилась, чтобы это удалось и Эду. Разлуку она смогла бы выдержать; его гибель — нет. Она могла бы жить надеждой, но жизнь без Эда утратила бы для нее всякий смысл.

Эд встрепенулся и взглянул на часы.

— Ба, уже почти пять.

— Что ты как одержимый все время хватаешься за часы? — нервно отреагировала Сара. — От этого минуты не растянутся до бесконечности.

— Нам принадлежит вечность, — попробовал он успокоить ее. — Каждый день вместе — это подарок. Так и воспринимай.

Она согласно кивнула.

— Я стараюсь. Ничего другого нам и не остается. Каждый день — наш.

— И ночи тоже. А сегодня вечером мы идем танцевать. Будем полировать паркет без остановки, я хочу, чтобы все ребята умирали от зависти, гадая, где я подцепил такую кралю.

Она протяжно и мечтательно вздохнула.

— Это будет здорово.

— Пускай у них глаза на лоб вылезут от твоей красоты.

Она резко села в кровати.

— Тогда надо подготовиться.

Спрыгнув с постели, она голой подбежала к огромному шкафу, занимавшему целую стену спальни.

— Надеюсь, тут остались кое-какие платья. Она открыла дверцу шкафа, за которой висели платья в хлопчатобумажных чехлах.

— Гениально! — воскликнул Эд. — Ты будешь надевать их одно за другим, а я выберу, что мне больше понравится.

— Это все еще довоенные модели. Тут есть от Пату и Скияпарелли…

— А вон то, бело-серебряное?

Она сняла с вешалки платье и приложила к себе.

— В этом платье я представлялась ко двору.

— Фантастика. Я хочу тебя в нем увидеть. Никогда не видел дам в придворных платьях.

— Тебе придется мне помочь. У него масса крючков на спине.

— Я так же мастерски умею надевать платья, как и снимать.

Довольная его энтузиазмом, она вытащила платье из чехла. Белый атлас засверкал серебряным кружевом. Он подождал, пока она наденет его на себя, и застегнул крючки на спине.

— А где же перья, перчатки и прочие аксессуары?

— Откуда такая осведомленность?

— Видел картинки в журналах. Кое-что доходит в нашу глушь. Кроме того, — добавил он после паузы, — в Латрел-Парке есть твоя фотография в этом платье.

Она отвернулась и стала шарить в ящиках гардероба. Эта фотография всегда нравилась Джайлзу.

Она нашла перья, завернутые в папиросную бумагу, длинные белые перчатки, атласные туфельки и — чудо из чудес — пару шелковых чулок.

— О! — воскликнула Сара. — Манна небесная! Я их сегодня надену!

— А те нейлоновые, что я подарил?

— Но это же чистый шелк!

Она натянула их, потом села к туалетному столику причесаться и приладить перья. Ему пришлось опять ей помочь. Наконец, надев перчатки выше локтя, она повернулась к нему — он устроился на кровати, откинувшись спиной на подушки, — и покрутилась, демонстрируя наряд.

— Вот вам первый выезд ко двору образца 1938 года.

Она поймала его взгляд.

— Нелепо, наверно, — смущенно произнесла Сара.

— Нет. Ты не можешь быть нелепой. Покажи, как ты кланялась.

Она сделала низкий реверанс. Движения ее были исполнены естественной грации.

Что-то в его лице, в глазах заставило ее подойти и присесть рядом на кровати.

— Это всего только тряпье. Платье Золушки, которой посчастливилось отправиться на бал.

— Да, но сегодня вечером нас ждет не сказочный бал, а реальность.

Он взял ее руку и начал осторожно расстегивать перчатку.

— А ты сможешь расстаться со всем этим, когда приедешь ко мне в Калифорнию?

— С чем — этим? — не поняла она.

— Со всем, что связано с этим платьем, с той жизнью, к которой ты привыкла, со своим положением в обществе…

— Ты свистни, тебя не заставлю я ждать, — процитировала она.

— Я серьезно, Сара.

И вправду, Эд не шутил. Настроение у него испортилось.

— Мне пришлось увидеть сегодня кое-что совсем в неожиданном свете. Ты в этом платье… Все эти люди, которые обращаются к тебе с титулом… Мы с тобой принадлежим разным мирам, Сара. Это факт. Эти миры несовместимы. Ты живешь в избранном обществе, здесь даже воздух другой, более разреженный, чем на вершине самой высокой горы у Сан-Франциско. Ты графская дочка, а не какая-нибудь мисс Никто из Ниоткуда. А я всего лишь простой янки из Йерба-Висты. Там, в Литл-Хеддингтоне, ты — медсестра, я — летчик. А вне базы ты леди Сара Латрел, урожденная Брэндон, никак не обыкновенная девушка. Меня сегодня ткнули носом в реальность, и я ума не приложу, как мне быть.

— Отстранись слегка, — спокойно сказала она. — Ты слишком близко соприкоснулся с этой реальностью, поэтому она кажется тебе невыносимой. Начнем с того, что я не наследственная аристократка, титул в нашей семье есть только у отца. Мне вовсе не требуется быть леди Сарой Хардин. Меня вполне удовлетворит капитанша, а еще лучше — просто миссис Хардин. Конечно, — лукаво улыбнулась она, — конечно, ужасно приятно быть леди, во всяком случае, у нас в стране. Англичане любят аристократию. Не знаю, как в Америке. Но все это ерунда, Эд. Меня приучили к тому, что за привилегии надо расплачиваться. Знаешь, noblesse oblige — положение обязывает. Кроме того, мой отец уверен, что после войны будет революция и всех аристократов скинут в море. Так что лучше уж уехать с тобой в Калифорнию.

— Мне нравится твой папа, — решил Эд. — Надеюсь, что я тоже ему понравлюсь.

Он перестал расстегивать пуговки на перчатке.

— Но есть вещи посерьезнее, Сара. Боюсь, я принесу тебе немало бед. Тебе придется на какое-то время остаться здесь, и тебя будут забрасывать грязью. Мне ужасно жаль, что так складывается, но другого выхода нет.

Он нахмурился и помолчал.

— Если только ты не решишь сразу поехать со мной в Калифорнию.

Он внимательно посмотрел на нее.

— Но для этого тебе пришлось бы разводиться in absentia — заочно.

— Я сделаю все как можно проще, Эд. Ни моя семья, ни Латрелы тоже не захотят устраивать из этого цирк.

— Я тем более.

В его глазах мелькнуло сомнение.

— Надеюсь только, что ты считаешь, что я тебя стою.

В их абсолютном доверии друг к другу будто наметилась трещинка. Сара нагнулась и нежно, ласково поцеловала его.

— Мой дорогой Эд. Ты стоишь всего на свете. У меня нет никаких сомнений на этот счет. Ни единого. И я уверена, — твердо добавила она, — что мой отец с удовольствием посетит нас в Калифорнии и научит тебя правильно выращивать апельсины.

— Не возражаю, — улыбнулся Эд. — Тем более что я никогда в жизни их не выращивал.

— А чем ты будешь заниматься после войны, Эд?

— Я всегда могу сесть в свой «Локхид». У меня большой опыт по летной части. Я до войны успел хорошо поработать.

— А где ты учился?

— В Массачусетском технологическом институте. А до этого в Дартмуте.

Сара с удивлением оглядела его.

— Дядя Джон говорил, что МТИ — самый лучший институт в своем роде во всем мире.

Она произнесла это с таким видом, будто для нее самой было полнейшей неожиданностью, что нечто замечательное могло существовать и за пределами Англии.

Эд усмехнулся. Он-то уже знал о непоколебимой убежденности Сары в том, что все британское — отличное. Они уже успели поспорить по поводу этого предрассудка.

— Так оно и есть. У вас ничего подобного нет.

Сара опять с сомнением посмотрела на него.

— Подумать только, ты человек с дипломом. Совсем не похож.

Эд снова улыбнулся. И сказал совершенно серьезно:

— Голодать нам не придется, Сара. Моя семья, конечно, не так богата, как твоя, но мы вполне на уровне.

— Но ты говорил, что твой отец — профессиональный военный, а они… — Она замолчала и испытующе поглядела на него. — Твой отец ведь не тот четырехзвездный генерал из Дорчестера?

— Нет. Но он тоже четырехзвездный генерал.

Она бросила на него негодующий взгляд.

— Ты мерзкий обманщик, Эд Хардин! Бедный янки из Йерба-Висты! Я сразу поняла, что ты не простой янки, когда мы были у дворца!

— Горе мне, — сокрушенно поник головой Эд. — Я-то надеялся, что мне удалось это скрыть!

— Ты всегда знал, как нужно правильно ко мне обращаться. Американцы обычно называют меня леди Латрел. Ты с самого начала прекрасно ориентировался во всех этих вещах, в которых американцы ни черта не понимают. Откуда ты все это знаешь?

— Штука в том, что до войны мой старик служил здесь военным атташе.

Она уставилась на него.

— Здесь? В Лондоне?

— Да.

— Когда?

— С 1932 по 34-й.

— Я тогда была в Нортумберленде.

— И тебе было одиннадцать лет. Ты была глазастым, длинноногим лягушонком.

— Я тогда увлекалась верховой ездой.

— Слава богу, ты переросла это увлечение — или я похож на лошадь?

Она склонила набок голову, поджала губы и оценивающе оглядела его.

— Да нет, пожалуй, так не скажешь…

* * *

В ту ночь Эд вдруг проснулся от сознания, что Сары нет с ним в постели. Он вгляделся в темноту и увидел, что она сидит на подоконнике и смотрит в парк. Она раздвинула шторы и сидела, освещенная луной. Свет был достаточно ярким, чтобы заметить — Сара печальна, расстроена.

Вечером они ездили обедать в ресторан. Сара надела бледно-розовое платье от Скияпарелли, которое выбрал Эд. Как на грех, в ресторане они встретили Сариных знакомых, те подошли к их столику и спросили про Джайлза. Одна из женщин, демонстративно разглядывая Эда, ехидно заметила: «Очень мило с твоей стороны, Сара, развлекать наших американских союзников. Я уверена, Джайлз одобрил бы тебя. Будешь писать, передавай ему мой привет и добавь, что я надеюсь на его скорое возвращение. Он наверняка держится молодцом. Как и ты, Сара. Ты ведь ухаживаешь за ранеными, так? Тебе это очень подходит».

Она отплыла от столика, приветственно взмахнув ручкой и оставив за собой крепкий аромат «Л'орбле», после чего настроение Сары безнадежно испортилось. Эд услыхал, как она проговорила сквозь зубы: «Стерва!»

— Подружка? — сардонически спросил Эд.

— Ничья она не подружка. Каро Модели — первостатейная сука. У нее на все наше семейство зуб, с тех пор как мой брат вырвался из ее цепких лапок и женился на другой.

Больше она ничего не сказала, но Эд чувствовал, что теперь в ее голове засела мысль о Джайлзе, которую заронила эта ничья подружка, явно навесившая им с Сарой ярлык военно-полевой парочки. Эд знал, что рано или поздно что-то в этом роде случится, и так уж им слишком долго везло, не может же идиллия длиться вечно. И вот оно случилось. Теперь Сару будет терзать чувство вины.

Так и должно было быть. Поездка в Лондон из Литл-Хеддингтона предполагала риск. Конечно, у Сары в столице немало знакомых и друзей, но наткнуться на них именно сейчас было совсем некстати. В сущности, тут нет ничего особенного; многие женщины, чьи мужья находились на фронте, встречались с американцами, но не все из них заводили романы. Во всяком случае, большинство этих женщин вели себя честно.

Но дело не только в этом. Весь город против них. Эду снова припомнился Брэндон-хаус, платье для представления ко двору, лица Сариных друзей, для которых она была женой Джайлза Латрела и которые, увидев ее в обществе американца, наверняка предположили худшее — с их точки зрения; знали бы они, каковы дела на самом деле!

Все это извлекло Джайлза Латрела из его далека, и он вновь стал между Эдом и Сарой.

Сара в глубокой задумчивости смотрела в окно, закусив губу, как всегда бессознательно делала, на чем-то сосредоточившись. Ему хотелось принять на свои плечи хотя бы часть вины, которой мучилась Сара. Но эта попытка была бы напрасной: Эд, хотя и воспитанный в совершенно иных традициях, понимал, что она не захочет разделить с ним свою вину, что считает во всем виновной только себя. Она считает себя прелюбодейкой. Она изменила мужу и скрывает это, усугубляя свою вину все новым и новым обманом. И как бы ее ни разуверяли, какие доводы ни приводили в ее оправдание, она не переменит своей точки зрения.

Эд уже не раз пытался разубедить Сару в том, что ей одной следует держать ответ.

— Сара, — говорил он, — мы оба попали в переделку, ты оставила Джайлза ради меня, ты согрешила со мной, ты возьмешь развод, чтобы соединиться со мной. Так что моя вина нисколько не меньше твоей, и я должен нести ничуть не меньшую ответственность, чем ты.

— Но тебя нельзя обвинить в прелюбодеянии. Ты ведь, в отличие от меня, не женат. Это я, я одна прелюбодейка. Это я изменила мужу, я нарушила супружескую верность. Это мне предстоит разводиться. Нет уж, Эд. Я знала, на что шла. И я должна принять всю ответственность.

Эд понимал, что так она и поступит. И не это разрывало ей сердце, а мысль о Джайлзе Латреле. А Эда мучило опасение, что эта мысль в конце концов заставит Сару отступиться от него и вернуться к мужу. Жизнь без Сары казалась ему невыносимой. Она так много дала ему, и теперь обходиться без нее стало уже немыслимым. Она была необходима ему, чтобы жить.

Эд страшился этого момента, знал, что он неотвратим, и теперь мучительно ждал, чем все кончится. Беда в том, что он сам ничего тут не может сделать. Не в его власти повлиять на ход событий. Он остался один на один со своим страхом. Он мог с готовностью согласиться на любой шаг, который решила бы сделать Сара, на все, кроме одного — ее возвращения к Джайлзу Латрелу. Она говорила, что, если не сможет соединить свою жизнь с Эдом, все равно уже никогда не будет супругой Джайлза. Но кто знает, куда заведет ее это изнуряющее чувство вины…

Его раздирал гнев на собственное бессилие. Только Саре ведомо было, что значит для нее Джайлз, и, разумеется, он значил для нее немало. Иначе почему бы она медлила сообщать ему о своем уходе? Она до сих пор не написала письма, которое сделало бы ее наконец свободной. В сущности, это только формальность, все и так решено. Отец Джайлза уже в курсе, но он, конечно, ни словом не обмолвился сыну о том, что в доме неладно. Свойственное всем англичанам нежелание вмешиваться в чужие дела у сэра Джорджа приняло прямо-таки патологическую форму. Сын — не сын, это не его дело, и он будет держать нейтралитет. Не станет оказывать давления ни на ту, ни на другую сторону.

Все будет так, как решит Сара. А ее настроение сейчас внушает сильные опасения. Она напряжена, как струна. Переживает свою измену, как болезнь. То, что Сара пошла на нее, значило, что она действительно любит его. Конечно, любит. Она не раз это доказала. Но при всем том Эд холодел от страха при мысли, что она пожалеет о содеянном, решит пойти на попятную. Может быть, именно поэтому она и не написала до сих пор Джайлзу, чтобы не сжигать за собой мосты? «Как хрупка любовь, — думал Эд, — даже наша. Я почти поверил, что она крепка, как сталь, а вот поди ж — смотрю сейчас, как она мучается своей виной, и умираю от ревности».

Внезапно чаша его терпения переполнилась. Он не мог больше лежать и смотреть, как она страдает. Он встал с постели, подошел к окну, сел на подоконник, притянул к себе Сару, уложил ее себе на колени, нежно прижал к груди и стал баюкать, как ребенка, без слов давая понять, что он разделяет ее чувства.

Однажды, когда он пытался объяснить ей, что значило для него возвращение к ней из полета, она сказала ему: «Это моя работа — ждать и любить». Теперь пришел его черед молча любить и терпеливо ждать, и он в который раз увидел, насколько замечательно справлялась с этой работой Сара и как тяжело давалась она ему.

И вот он держал ее в объятиях и всеми силами пытался успокоить, разогнать ее страхи. Впервые с тех пор, как они встретились, он увидел, что ее фантастическая выдержка, въевшаяся в поры благодаря воспитанию и положению, ее потрясающее самообладание, которое всегда помогало ей в трудные минуты, изменили ей. Но эта слабость только подстегнула его любовь, усилила желание помочь и защитить.

Сара всем телом приникла к нему, ощущая теплоту и твердость, впитывая покой, который он излучал, и исцеляясь от острой боли, что сидела в ней занозой. Всю ночь с ней незримо был Джайлз — впервые за время их поездки, и от его присутствия вина казалась невыносимой.

* * *

Не Лондон, не воспоминания, навеянные родным домом, где она провела с Джайлзом столько счастливых часов, где он предложил ей руку и сердце; не платья, которые она носила в те времена, не даже нечаянная встреча со старыми знакомыми и недругами, которые так немилосердно напомнили ей о ее грехе, ее предательстве, нет, не это заставило ее так больно страдать. Причиной стала вот эта роскошь отеля, американцы с их душистым мылом, апельсиновым соком и нейлоновыми чулками, с их виски, горячей водой в душе — всем тем, что для них казалось привычным, а для англичан стало забытой роскошью. Эд, желая сделать ей приятное, невольно переполнил чашу вины. Джайлз сейчас за тысячи миль отсюда, в знойной пустыне, лишенный самого необходимого, безропотно несет солдатские тяготы, а она здесь, в уютной спальне, с американцем.

В последние месяцы она почти забыла о Джайлзе. Только регулярно приходящие от него письма вызывали у нее уколы совести, но горячая страсть Эда, его близость быстро их залечивали. Джайлз ушел из ее жизни и из ее мыслей. Так она считала до сегодняшней ночи. И вдруг будто кто-то грубо сорвал с ее глаз розовые очки. Она ощутила свою вину за прелюбодеяние, предательство, измену. Она обрела счастье за счет Джайлза, выбросив его из головы и разнежившись в комфорте, от которого успела отвыкнуть за годы лишений. Она виновна в том, что не любит его, а любит Эда, виновна в тысяче мелких предательств. В Литл-Хеддингтоне она была просто женщиной, влюбившейся в мужчину, который ее любил. Здесь, в Лондоне, в этом фешенебельном отеле, в дорогом номере, украшенном оранжерейными цветами, с шампанским во льду, она была шлюхой, как все прочие девки, гуляющие с американцами. В этом отеле полно таких.

Сара знала, что и Эд это понимает. Понимание сквозило в его глазах, в его жестах. И с этим тоже ничего не поделаешь, словами можно только ранить Эда, а это лишь прибавит ей вины. Но она слишком любит его, чтобы заставлять страдать. Одна вина тащит за собой другую…

Напрасно она тогда не написала Джайлзу, не обрезала сразу все нити, связывающие ее с прошлым. Надо было объяснить, что она встретила любовь, что чувство, которое она питала к Джайлзу, было чем угодно, только не любовью, что теперь, поняв наконец, что это такое, зная разницу, она не может, не способна отказаться от своей любви, что она изменилась, преобразилась, стала совсем другой. Да, ей следовало быть честнее и откровеннее. Пытаясь щадить Джайлза, она проявляет жестокость по отношению к Эду. Она заглянула ему в глаза. Да, он все понимает, все. Он читает в ее сердце, как в книге. И ничего не может исправить. И никто ничего не может исправить. От сознания безысходности она уронила голову на грудь Эду и разрыдалась.

— Что мне делать, Эд? — спрашивала она сквозь рыдания. — Что мне делать?

— Сказать ему.

— Но это убьет его. Страшно подумать, что с ним станет, когда он получит такое письмо.

— Значит, ты все еще любишь его? Если бы не любила, не стала бы так долго сомневаться — писать или не писать. Тогда бы ты действовала решительно.

— Но то, что я чувствую к Джайлзу, совсем не похоже на мои чувства к тебе! Тут совсем другое… Я так отчаянно люблю тебя, Эд, всем своим существом люблю…

— Любовь бывает разная, ее невозможно определить, ей нельзя назначить меру. Одной любовью ты любишь Джайлза — в конце концов, ты же была его женой. Другой любовью ты любишь меня. И с той, и с другой надо считаться.

— Но я хочу быть только с тобой. Единственное, чего я хочу, — быть с тобой всегда и навечно. Чем больше я бываю с тобой, тем сильнее этого хочу. Такого с Джайлзом никогда не случалось, но я чувствую себя виноватой перед ним, потому что предпочла любовь к тебе за его счет. Я воспользовалась тем, что он предложил мне, а теперь говорю: нет, мне этого мало, и всегда было мало, я хочу больше!

— Ты хочешь, чтобы и волки были сыты, и овцы целы. Так не бывает, — трезво заметил он. — В каждой схватке есть победитель и есть побежденный. Самый тяжелый случай — когда побежденный даже не подозревает, что его вовлекли в схватку.

— Ты прав. Надо было сразу его известить. Но мне хотелось сказать ему об этом в глаза. Письмо — это слишком жестоко, на мой взгляд.

— Ты не способна огорчать людей, — нежно сказал Эд. — Думаешь, я не заметил этого? Думаешь, и Джайлз этого не знает? Он должен был понять это сразу же, у тебя это на лбу написано. — Он рукой вытер слезы у нее на глазах. — Напиши ему, Сара, пока твое чувство вины не сожрало нас обоих. Ни одна любовь в мире не устоит против разрушительной силы угрызений совести. Если бы это было возможно, я взял бы эту миссию на себя, но такие вещи не делаются чужими руками. Да и ты не захочешь, чтобы я вмешивался, правда?

Сара отрицательно покачала головой.

— Тогда напиши. Сделай это прежде, чем вина парализует тебя и ты будешь пользоваться этим как предлогом…

Она отпрянула, словно от удара.

— Предлогом! Ты называешь это предлогом! Предлогом! — повторяла она снова и снова. — При чем тут предлоги, когда речь идет об адюльтере! Я прелюбодейка! Шлюха! Которую затащили в американский бордель! Которой заткнули рот подачками и которую трахнули за кусок мыла! О каких предлогах может идти речь! Мне нет никакого оправдания. И я прекрасно знаю об этом. Я вела себя как продажная девка, потому что я и есть продажная девка. И мне это совсем не нравится! Мне не нравится, что со мной сталось, не нравится, во что я превратилась. Конечно, идет война. Война все спишет. Это самое главное оправдание. Все можно оправдать войной. Я пренебрегла всеми принципами, в которых меня воспитали, — плевать, ведь идет война! Не стоит беспокоиться, сейчас ничто не имеет значения, потому что никто не знает, что может случиться завтра. К чему задумываться о будущем, которое может и не наступить?

Слезы ручьями текли по ее щекам. Лицо исказилось гримасой ярости. В приступе самообличения она выплевывала слова в лицо Эду.

— И, кроме всего прочего, я так далеко зашла в своем блуде, что, даже все прекрасно сознавая, не в силах остановиться, я продолжаю и продолжаю грешить, пускаюсь во все тяжкие! Я знаю, что поступаю дурно, но мне уже удержу нет! Так что перестань болтать о каких-то предлогах. Я в них не нуждаюсь. Мне все равно нет никакого оправдания.

Она закрыла лицо руками, будто желая спрятаться от окаменевшего взгляда Эда, и разрыдалась еще сильнее.

«Господи, — думал Эд, — бедная Сара… Что же я натворил!»

Ему хотелось протянуть к ней руки, обнять, но он понимал, что это вызовет у нее отвращение. Она никого не хочет допускать к своему горю, к своей боли. Даже его, Эда. Пусть поплачет, может, слезы облегчат ей душу. Может, их поток смоет тяжесть раскаяния, разорвет путы, в которых она томится. Он и сам попал в этот капкан.

Эд подошел к туалетному столику, достал чистый носовой платок и молча подал Саре. Она взяла его, также молча посмотрела на Эда и вдруг с отчаянным плачем обвила руками его шею.

— Господи, Эд, дорогой мой! Да что же я делаю! За что я набросилась на тебя? Ты-то ни в чем не виноват. Прости, что я взвалила на тебя свои беды.

Он крепко обнял ее.

— Знаешь, чего я боюсь? — горестно проговорила она. — Когда он обо всем узнает, станет винить себя. Уж мне-то известен его характер. Он решит, что потерял меня, потому что мало любил. На самом деле все наоборот. Это я его не любила. Никогда не любила и не должна была выходить за него замуж. Я жестоко ошиблась. И моя вина постоянно напоминает мне о себе.

— Бедная моя, любимая, — хриплым от волнения голосом сказал Эд.

— Я не могу отказаться от тебя, Эд! Знаю, что должна это сделать, но не могу. Мне ни за что не следовало делать того, что я сделала, но раз уж так вышло, то, даже если мне не придется быть с тобой, я уже никогда не смогу вернуться к Джайлзу. Я слишком мало его люблю… и не так, как нужно. Я никогда даже отдаленно не чувствовала к нему того, что чувствую к тебе. Ты — все для меня, Эд. Я слабая, безвольная, неверная женщина, которая умрет без тебя. Я знаю, в чем мой долг, но не в силах его исполнить. Я слишком люблю тебя.

Она страстно поцеловала его, как всегда, пытаясь раствориться в тепле, которое он излучал, убежать от преследовавших ее демонов. Ее пальцы смело расстегнули его ремень, и Сара прижалась обнаженным телом к его телу, в котором искала спасения, которое одно могло вселить в нее уверенность в том, что все ее страдания, все жертвы не напрасны.

И она вновь обрела эту уверенность.

Он успокоил ее дерзкую, жадную страсть, направил ее в тихие воды. Эд поднял Сару на руки и отнес в кровать. Там он доказал ей, что не зря они соединились, показал, зачем они вместе. Со всей нежностью он убедил Сару в том, что бесконечно обожает ее, глубоко понимает ее страхи и мучительные сомнения и что их любовь, несмотря ни на что, восторжествует. Он окутал ее покровом своей преданности, а она с облегчением и благодарностью приняла ее, отдав Эду бремя своей вины.

Наконец она уснула. А Эд еще долго лежал, не выпуская из рук Сару и невидящими глазами глядя в темноту.

«Мы, — думал он, — достигли опасного пункта на своем пути. Отныне эта дорога станет еще более трудной. Чтобы не потерять Сару, которую на каждом шагу подстерегают демоны страха и вины, мне надо быть начеку каждую минуту».

Сара стала для него путеводной нитью, указывающей дорогу к подлинной жизни. Если он потеряет ее, то утратит надежду выбраться к тому настоящему, к чему предназначила его судьба.

Эд стал зависеть от Сары, так же как «Салли Б.» зависела от своих крыльев; без них самолет превращался в груду мертвого железа. Такой же развалиной сделался бы без Сары и он, Эд. Дело было не в сжигающем его огне желания, страстном порыве отдавать, бесконечном стремлении получать и обладать. Его любовь невозможно было измерить, ввести в какие-то рамки. Ее нельзя было определить простым «я тебя люблю». Каждое из этих трех слов таило в себе невероятно много. Кто такой «я», что значит «любить» и кто же такая «ты»? Ответы на эти вопросы предполагали знание о том, кем была Сара, кем был он и что свело их вместе. Теперь они были иными, чем восемь месяцев назад. Сейчас стало невозможным то, что было тогда, а тогда они представить себе не могли, что будет объединять и разделять их теперь. Их отношения претерпели большие изменения, так же как изменились и они с Сарой. Он сам себя не узнавал. Да и Сара стала другой женщиной. Еще никогда прежде связь с женщиной не была столь эмоционально глубокой.

Он встречался с девушками с четырнадцати лет. Десятки женщин прошли через его руки. Они никогда не доставляли ему хлопот и беспокойства. Он использовал их, наслаждался ими, беспечально расставался. Раз или два ему казалось, что он влюблен, но это скоро проходило. Интерес представляли для него только тела этих женщин, все прочее было скучным. Но с Сарой все было по-другому.

Эд так глубоко погрузился в мир отношений с ней, что все его мысли были заняты только ею. Кто она, что она, кем была, какой стала — эти вопросы роем вились в его голове. Сара стала частью его, он без нее просто не мог жить. Она будто подсыпала ему волшебного порошка, который помог Эду ощутить прелесть жизни.

Временами власть, которую она взяла над ним, начинала казаться ему угрожающей. Он утрачивает свободу, он попал в зависимость от женщины! Но, обретя свободу, он потеряет Сару. Нет уж, лучше плен до конца дней, чем жизнь без нее.

Любовь — что же, черт побери, это такое? У нее столько причин и следствий, но как определить ее саму? Ответ не получишь, исследуя образчик на предметном стеклышке под микроскопом, не постигнешь холодным разумом. В стерильной обстановке рационального мышления она чахнет и умирает.

Любовь толкала благородных, мужественных, сильных мужчин на страшные поступки. Вид обнаженной купающейся женщины толкнул Давида Псалмопевца на убийство. Любовь зачаровывает, усыпляет разум, парализует действие. Человек околдован, слеп, он не видит ничего, кроме предмета своего обожания. И все же даже в этом колдовском плену, когда они с Сарой ничего вокруг не замечали, кроме друг друга, Сара с холодной рациональностью обвинила его в том, что ее якобы затащили в американский бордель. Его поразило, что она может думать о себе в таких выражениях. В отеле действительно полно американцев с разными женщинами, но какое отношение имеет это к ним с Сарой?

Что ж, размышлял Эд, все влюбленные полагают, что их роман не похож ни на какой другой. Что касается их двоих, то они на каждом шагу упираются в Джайлза Латрела. Мужа Сары. Законного супруга. Его леденящее дыхание замораживало теплоту их отношений, превращало чистое чувство в грязное прелюбодеяние. Стоп, подумал тут Эд, обуздай воображение, пока оно не открыло дорогу ревности. Она была бы безумием, с которым невозможно совладать. Ревность рождается из неуверенности в себе, из ощущения собственной неполноценности. Этот огнедышащий дракон лежит у врат всякого любовного рая. И ты тоже не святой. Но у тебя есть Сара. Как бы то ни было, она твоя, но, если ты приучишься смотреть на нее как на собственность, ты пропал. Ты прошел долгий путь. От подножия первой встречи, знакомства и робкого взаимного интереса — к вершине любви и нежности, к пику близости и полного слияния. Не оглядывайся, чтобы не встретиться глазами с тем драконом, иначе угодишь прямо в его разверстую пасть. И не допусти, чтобы это случилось с Сарой. Ей и без того несладко. Даже если она сумеет справиться с чувством вины, ее ждет процедура развода, причем здесь, в Англии, а не где-нибудь в Америке, там можно найти место, где разведут молниеносно и безболезненно. Здесь в деле будет фигурировать супружеская измена и прочие мерзости. Ты доставил ей немало неприятностей, парень. Так что будь добр, не взваливай на нее лишнюю соломинку, которая может сломать спину.

Имей мужество посмотреть в лицо реальности. Идиллии пришел конец. Пришел черед схлестнуться с жизнью. Тебе потребуются борцовские качества. Сара помогала тебе вернуться из переделок. Теперь твоя очередь помочь ей. Не ошибись. От этого зависит твоя жизнь.

6

Первое, что сделала Сара, вернувшись в Литл-Хеддингтон, — написала Джайлзу. Ссора в Лондоне с Эдом подстегнула ее. В конце концов, когда-то надо было на это решиться. Ей было трудно нанести этот удар Джайлзу; но о том, чтобы ранить Эда, не могло быть и речи. У нее на сердце скребли кошки, но все же она заставила себя сесть за стол и, подбирая самые простые, ясные и однозначные слова, сообщила Джайлзу о случившемся. Она не искала себе оправданий, не прибегала к иносказаниям, не умалчивала ни о чем. Эта резкость и безжалостность были удивительны ей самой. Она выталкивала Джайлза из своей жизни беспощадными и точными ударами.

Лондонский уик-энд не задался, но нет худа без добра: они с Эдом стали еще ближе друг другу, они преодолели еще одну общую беду. Эд ни словом не упрекнул ее, но и не пытался усыпить ее совесть сладкой ложью; он просто разделил с ней ее вину и этим еще больше привязал ее к себе. Его проникновение в самый корень проблемы, которая стояла перед ней, понимание ее чувств было просто невероятным. И эта чуткость покорила Сару. Он понял ее смятение, развеял ее сомнения — не в отношении себя, о себе он даже не заикнулся, — по поводу ее самой.

Считая себя потерянной и одинокой, мучаясь собственной виной, она неожиданно ощутила прилив сил и уверенности в себе благодаря присутствию друга, который с готовностью разделил с ней эту вину, взвалил на свои плечи тяжкий груз, позаботился о самой Саре. Собственно, он заботился о ней с самых первых минут знакомства. Преодолев ее сопротивление, он привязал к себе Сару благодаря пониманию, которое проявил. Он, с одной стороны, словно заточил ее в самого себя, как в темницу, а с другой — помог почувствовать себя свободной до такой степени, что она стала способна на такие поступки, о которых прежде и помыслить не смела.

Никто еще не владел ею столь безраздельно; ни в ком еще она не была так уверена. Ей уже никуда не скрыться от Эда; он вездесущ, для него нет преград. Ее маленькую, упорядоченную, правильную жизнь встряхнули будто мешок со старьем, вытащили из нее нечто потаенное и сложили совсем в другом порядке. Эд полностью переделал ее. Он был надежен, как скала. В нем не было ни капли тщеславия, заносчивости, желания утвердиться за чужой счет. Сара не переставала удивляться ему. Рядом с ним она сама становилась уверенной в себе, в своих силах. Эд был глубоким источником, из которого она только начинала черпать, а взамен щедро и бездумно дарила ему себя, восстанавливая растраченные ресурсы из того же вновь обретенного бездонного источника.

Сара не могла подыскать слов, чтобы описать впечатление от их занятий любовью. Эд не только обучал радостям физической любви ее податливое, благодарное тело. Он открывал ей глаза. То, что он проделывал с ней в постели, и как он это делал, кружило ей голову. Она млела от восторга. Но не только в этой сфере расширял он ее горизонты. Он никогда не наставлял ее: поступай так-то и так-то, делай то-то и то-то; но незаметно указывал на возможности, которые она без него проглядела бы. Его сильная личность как магнитом втянула ее в зону своего притяжения с первых минут встречи; Эд стал центром ее вселенной. Отныне Сара не представляла свою жизнь без него.

Его точная реакция на самые непредсказуемые и неразумные ее действия приводила Сару в изумление. Ее благодарность за это была так безмерна, что она готова была умереть за Эда. Он был изощренным мастером чтения между строк и всегда извлекал из прочитанного точный и глубокий смысл. Эд освободил Сару из тесного кокона, и она превратилась в роскошную бабочку, расправила крылышки и взлетела прямо к яркому и горячему солнцу, каким был он сам.

Он подарил ей не только сексуальную, но и духовную свободу. Она теперь совершала поступки и произносила слова, которых раньше не осмелилась бы сделать и сказать. Эд научил ее множеству вещей, а она все схватывала на лету с быстротой, не перестававшей его удивлять. Успев побывать замужем за Джайлзом, она продолжала оставаться сексуально инертной. Эд пробудил ее, показав, каким может и должен быть сексуальный опыт. Секс с Эдом был не похож на акт только обладания безвольным женским телом. Для нее самой это был жест освобождения и самореализации. Отдаваясь ему, она не чувствовала ни грана унижения, она преподносила ему себя как дар, а он вливал в нее свою любовь, наполнял драгоценной живительной влагой. Она никогда так ярко не ощущала жизнь. Ее изоляции от внешнего мира пришел конец. Теперь она была связана с ним тысячью крепчайших нитей. И единственное, в чем она нуждалась, было рядом — Эд. Ради него она готова была расстаться с чем угодно. Даже потерять рассудок.

* * *

Полдень накануне его двадцать пятого вылета они, как всегда, провели у греческого павильона. Саре полагалось быть на дежурстве, но она позвонила в госпиталь и сказалась больной. Эд перед заданием всегда пораньше ложился в постель; ему надо было вставать в четыре утра, а то и раньше, поэтому они встречались днем. Сара объявила ему, что написала Джайлзу письмо. Он вздохнул с облегчением.

— Все становится на свои места, — сказал Эд. — Ты объяснилась с Джайлзом, я сделаю последний вылет, и мы будем свободны.

Он не имел привычки обещать журавля в небе; ему было свойственно тщательно подсчитывать плюсы и минусы, взвешивать все возможности. На сей раз он изменил своей привычке и вел себя так, будто уже вернулся из полета в Германию.

— Тебя отправят домой? — спросила Сара, которая и хотела этого, и боялась.

— Не знаю. Но я все равно не поеду. Разве что меня захотят опять послать на задание… а уж от этого я постараюсь отвертеться во что бы то ни стало. Мне хочется как можно дольше оставаться с тобой. Мне, вероятно, придется вернуться домой сначала одному, но мы хотя бы сократим время разлуки.

Он умолк, и Сара знала, о чем он думает, что прикидывает в уме. В нем иногда появлялась какая-то отчужденность, от которой у Сары мурашки начинали бегать по спине. Так или иначе, она была уверена, что все, что он делает, — к ее благу, и поэтому старалась не задумываться о причинах нападавшей на него мрачной отстраненности. Он не был скрытным, но и болтливым тоже. Саре хватало того, что он заботился о ней так, как никто и никогда прежде. А уж как это ему удавалось, дело десятое.

В тот день, расставшись с Эдом, Сара не заметила ничего особенного; Эд был, как всегда, спокоен и уверен — уверен в себе, в ней, в том, что он делал.

На следующий день, вернувшись из госпиталя, она радостно предвкушала праздник, который обещал устроить Эд, и мысли ее были заняты тем, как одеться. Они собирались вместе пообедать — она, он и ребята из экипажа. Эд должен был заехать за ней в семь. В шесть она сидела за туалетным столиком, собираясь переодеваться. В комнату вошел сэр Джордж.

Она посмотрела на него и каким-то шестым чувством поняла, что случилось.

— Эд? — спросила она. — Он не вернулся?

Спокойно, не торопясь, она повесила в шкаф платье, которое хотела надеть, и повернулась к зеркалу поправить волосы. Посмотрела на свое собранное, сосредоточенное лицо. Она ничего не чувствовала. Словно все чувства парализовало. Сэр Джордж подождал, потом взял ее за руку, и они вместе спустились вниз. Она уже все поняла. И в то же время не освоилась с мыслями, не осознала до конца.

И тут к ней подступил ужас.

Хэнк Келли был самым близким другом Эда на базе. Невысокий улыбчивый парень из Джорджии, он проходил тренировочный курс с Эдом во Флориде, и потом их направили в одну эскадрилью. Сейчас он находился у них в гостиной, стоял и смотрел на портрет Джайлза в военной форме, который висел над камином. Когда они вошли, он обернулся к Саре. Сэр Джордж оставил их вдвоем и вышел.

— Майор Келли. Рада вас видеть.

Она протянула ему руку. Он пожал ее.

— Здравствуйте, мэм.

— Прошу, садитесь. Не желаете выпить?

Голос Сары звучал ровно, она прекрасно владела собой.

— Нет, благодарю вас, мэм.

Сара присела на диван возле камина. Он сел напротив и смотрел на нее, не спуская глаз с лица.

— Это Эд? Он не вернулся.

Вопрос прозвучал как утверждение.

— Да, мэм. Последний раз его видели, когда он попал в переделку: один мотор вышел из строя, второй пробили. Я видел, как он пытался уйти от целой стаи «Фокке-Вульфов». Связь нарушилась, мы не смогли ее восстановить.

Келли сделал паузу, ему было трудно закончить фразу, но все же пришлось.

— Он считается пропавшим без вести.

Пропавшим без вести.

— Понятно, — сказала она. Голос звучал спокойно, бесцветно. Но Келли опустил взгляд на ее руки — она так крепко сжала их, что пальцы побелели. Сара тоже опустила глаза на руки, и, когда подняла их на Келли, лицо ее тоже было белое, как бумага.

— Спасибо, что лично пришли сообщить мне об этом. Очень любезно с вашей стороны.

— Меня просил об этом Эд, — тихо ответил Келли. — Сказал: если со мной что случится, пойди и скажи. — Он опять помолчал. — Послушайте, мэм. Эд — везунчик. Он лучший пилот на базе и вообще один из лучших во всей нашей авиации. Он такие штуки выделывал на «летающей»… А знаете, какая это отличная машина! Эд запросто может на двух моторах летать. Уж только бы «Салли Б.» в воздухе держалась, а посадить он ее посадит, как пить дать. Голову прозакладываю, что так и будет. Он, к примеру, может сесть на какой-нибудь другой аэродром… или вообще за Ла-Маншем. Радио-то у него не работает, поэтому мы ничего о нем не знаем. А пока что числится без вести. Это совсем не значит, что он погиб.

Сара не шевелилась. Только сидела и смотрела на него остановившимся взглядом. Ее спокойствие ужаснуло Келли. Господи, подумал он, Эд знал, что делал, когда залип на этой женщине. Сам-то он всегда перед ней робел, уж больно она холодная на вид, чистая ледышка. Настоящая леди, не подделка какая-нибудь. Ни слезинки не проронила, ни воплей, ни всхлипов, ни стенаний. Только бледность выдает то, что у нее в душе творится.

Келли знал, что Эд с ума по ней сходит и плевать ему, что она замужем за каким-то там лордом и все такое. Они с Эдом уже два года знакомы, и сколько девчонок он за это время сменил, не упомнишь. А эта его так захомутала, что он разом всех из головы выкинул. Вообще-то он всегда таких недоступных старался зацепить, это для него вроде спорта было. А перед Сарой Латрел поднял лапки кверху. Попался на крючок.

Когда он просил Хэнка сообщить ей в случае чего, то добавил: «И без дураков. Говори прямо. Все равно она захочет узнать всю правду. Она на вид хрупкая, но у нее стальной стержень. Если бы я задумал держать насчет нее пари, что угодно мог бы прозакладывать, что она даже не вздрогнет и не вскрикнет. Тем более истерику не закатит. Она совсем из другого теста. Она позаботится скорее о тебе, чем о себе. Вот она какая, Сара Латрел».

Сара, будто прочитав его мысли, сказала:

— Вы были очень добры ко мне, майор Келли. Вам, должно быть, непросто было прийти ко мне с такой вестью.

Господи милостивый, вот уж леди так леди! «Хоть бы уж перестала наконец благодарить-то меня, — думал Келли. — Лучше бы в обморок упала или еще что, как обычно женщины в таких случаях поступают. Что угодно, только бы не сидела так спокойно, будто каменная. Это как-то неестественно. Это что же — все аристократы так себя ведут?» Нет, никогда ему не привыкнуть к этим чудным обычаям, когда проявление нормальных человеческих чувств считается дурными манерами. Им гораздо легче жилось бы, если бы они научились, как все другие люди, плакать и жалиться. Пускай пошумней бы тут стало, зато как-то по-людски. И самим легче. Не к добру эта деревянная вежливость. Что у нее в жилах — воск? Но Эд Хардин не стал бы тратить время на куклу восковую.

И угораздило же его пропасть на последнем вылете. Сейчас только его, Келли, экипаж с «Персика Джорджии» остался в первоначальном составе на всей базе Литл-Хеддингтон. Хардин летал на втором самолете, и половина его первого экипажа погибла. А теперь, может, уже и никого нет в живых. Неужто смерть их одолела?

Он поднялся, чтобы идти. Сара тоже встала.

— Слушайте, — сказал он почти грубо. — Вы меня хоть слышите? Если что станет известно, я сам приду и вам доложу.

Она улыбнулась. Мертвыми губами.

— Спасибо. Вы очень добры.

— Он просто пропал без вести. Так что есть надежда.

— Да. Надежда, — эхом отозвалась она. — Весьма признательна вам, майор Келли.

— Рад служить, — машинально ответил он, не сразу поняв, что сморозил глупость, и, попятившись, вышел из комнаты.

* * *

Войдя в гостиную, сэр Джордж застал Сару стоявшей у окна; взгляд ее был устремлен на озеро. Он приблизился к ней. Она будто обратилась в лед. Сэр Джордж осторожно взял ее руку, обхватив ее ладонями. Они постояли в молчании. Потом она сказала без всякого выражения: «Пойду пройдусь». Она отстранилась от него и, сохраняя обычную осанку, покинула комнату.

Сара казалась неживой. Тесть наблюдал за ней в окно, пока она не скрылась из вида. Он знал, куда она направляется, и еще долго смотрел в сторону холма, за которым прятался греческий павильон.

Он никогда не видел ее плачущей. Она только уходила в себя, пряталась, как улитка в свой домик, закрывалась, как цветок, вся жизнь которого теплилась где-то глубоко, в самой сердцевине. Из нее будто выпустили воздух. Она стала пустой. Она ходила, двигалась, что-то делала, но все это автоматически. Ничто не трогало ее. Все свободное время она проводила у озера; какая бы ни стояла погода, она приходила на берег и неподвижно сидела, глядя перед собой невидящими глазами. Ее оставило тепло. От нее веяло ледяным холодом. Она похудела, и кожа обтянула ее прекрасно вылепленное лицо, которое стало похожим на череп. Сэр Джордж знал, что она ничего не ест, подозревал, что она не спит ночами, и терял надежду на то, что она когда-либо вернется к нормальной жизни.

К концу июня Эд все еще официально считался пропавшим без вести. Неофициально — погибшим.

Она никогда не говорила о нем. Он был похоронен вместе с ее собственной жизнью. Долгие часы она сидела в полном молчании, глядя в пространство. Она перестала читать, не слушала радио, никуда не ходила. Не принимала никаких приглашений. Единственным местом, которое она посещала, был греческий павильон. Погода, непогода — ей было все равно. Сэр Джордж знал, что всегда найдет ее там. Однажды он застал ее там под проливным дождем, насквозь промокшую. Она сидела, привалившись спиной к стволу каштана, забыв обо всем на свете, погрузившись в свои мысли. Сэр Джордж взял ее под зонтик и, бережно приобняв, привел в дом. Он сам приготовил ей горячую ванну, потом проводил в постель, куда положил грелку. Несмотря на все эти меры, она проснулась в жесточайшей лихорадке, обернувшейся воспалением легких. Десять дней она находилась на грани жизни и смерти и не прикладывала ни малейших усилий, чтобы поправиться.

Сэр Джордж пришел в отчаяние. Обычное его самообладание ему изменило, он не знал, что предпринять, к кому обратиться за советом. И тут, во время Сариной болезни, на ее имя пришла телеграмма из министерства воздушного флота. В ней сообщалось, что муж леди Сары Латрел, командир эскадрильи Джайлз Латрел, был сбит в небе над Монте-Кассино и получил множественные ожоги. Он находится в тяжелом состоянии и направляется домой для лечения в ожоговом центре в Ист-Гринстеде.

К моменту получения телеграммы здоровье Сары уже было вне опасности. Она еще была чрезвычайно слабой, бледной, изнуренной болезнью, но с тех пор, как сэр Джордж с величайшей осторожностью сказал ей о том, что случилось с Джайлзом, стала на удивление быстро поправляться. Через два дня она встала с постели и позвонила в госпиталь Королевы Виктории. Ей сообщили, что командир эскадрильи Латрел прибыл, но его тяжелое состояние не позволяет пускать к нему посетителей. Сара звонила в госпиталь ежедневно. Каждый день ей повторяли одно и то же. Ее муж в тяжелом состоянии, но надежда есть.

Когда наконец Саре и сэру Джорджу разрешили приехать в госпиталь, к Джайлзу их все равно не допустили, поскольку он находился в кислородной палатке, но предоставили возможность побеседовать с лечащим врачом. Тот не стал скрывать серьезности положения. У Джайлза обгорело почти шестьдесят процентов кожного покрова от лица до колен. Волосы сохранились благодаря гермошлему, ноги уцелели, потому что Джайлз был обут в тяжелые ботинки, но все остальное ужасно пострадало; кожа сходила лоскутами, как мокрая промокательная бумага. Джайлзу придется перенести долгосрочную процедуру пересадки кожи, хирургическую операцию на лице. Один глаз вытек, второй хоть и удалось спасти, но он, видимо, тоже потребует операции.

Все это было сказано четко и без всяких сантиментов. Сара была благодарна доктору за то, что он нарисовал правдивую картину, и ей стало ясно, что от нее теперь потребуется.

Доктору понравилась ее реакция. Конечно, она переживает шок; любая женщина, получив вместо молодого, красивого, здорового мужа жалкую развалину, была бы в шоке. Но эта принимала свою участь с великолепной выдержкой, ни на секунду не потеряв над собой контроля, а такое встречаешь нечасто.

Самое тяжелое, предупредил он, начнется, когда Джайлз станет выздоравливать. Когда поймет, что с ним произошло. Это будет тяжелейшим испытанием для его психики. Так бывает со всеми, кто еще вчера был крепким, сильным и красивым, а сегодня стал беспомощным, жалким и безобразным. К тому же его очень ослабит серия операций, воля к жизни угаснет. Джайлзу понадобятся постоянный уход и забота, за ним нужно будет следить, подмечая признаки возможного ухудшения. Но самое сложное, самое трудное — исцеление его психической травмы, повторил врач. Здесь нужно будет особое искусство.

Эту обязанность Сара взяла на себя. Сэр Джордж видел, как она целиком посвящает себя этой задаче. Она так организовала свою службу в госпитале, чтобы максимум времени проводить с Джайлзом. Ей, как сотруднице добровольно-вспомогательной службы, позволялось работать в пределах собственных возможностей. В конце концов, все они делали общее дело: она помогала раненому, и не важно, где это происходило.

Ни разу она ничем не обнаружила отвращения к тому жутковатому монстру, в которого превратился Джайлз. Она сидела у изголовья, разговаривала с ним, читала вслух, ухаживала. Поддерживала, ободряла, облегчала боль. Она стала для него стальной опорой, и Джайлз с готовностью принял ее заботу и помощь.

Саре отдали его планшетку, и она внимательно осмотрела содержимое. Все ее письма были на месте, подобранные в хронологическом порядке и аккуратно сложенные; не хватало только письма, сообщавшего об ее измене. Сара еще раз тщательно перебрала каждую бумажку. Этого письма не было. Очевидно, Джайлз его не успел получить. Уж его-то Джайлз нипочем не потерял бы. Сара в третий раз, с какой-то яростью, стала сортировать содержимое сумки. Будто в непроходимых сумрачных дебрях ее жизни мелькнул спасительный просвет, потерять который вновь было бы невыносимо.

Джайлз нуждался в ней, но и Саре была необходима его потребность в ней, за которую она хваталась как за спасительный якорь. Выздоровление Джайлза стало ее единственной жизненной целью, и она с отчаянным упорством ее добивалась. Она посвятила себя мужу без сожаления и без всяких лишних эмоций. Все чувства умерли вместе с Эдом. Но никто не мог упрекнуть ее в том, что она недостаточно самоотверженна по отношению к Джайлзу, и в первую очередь сэр Джордж. А чувства и эмоции были никому не нужны; Джайлз был так слаб, что ничего не замечал вокруг, безразлично принимая заботу жены, как принял бы ее из любых других рук.

Весь июль и весь август Сара провела, почти не отходя от постели мужа, и он очень медленно, но верно стал выздоравливать. Если можно было применить к нему это слово. Ему уже не нужна была кислородная палатка, ожоги заживали. Врачи с оптимизмом говорили о том, что через месяц-другой можно будет приступить к пересадке кожи. Но тут Джайлз, едва избежав смертельного исхода, настолько пришел в себя, что смог осознать и прочувствовать свое состояние, и это вызвало в нем глубочайшую болезненную апатию, столь же беспредельную, как и Сарино нежелание жить.

Вслед за апатией пришел сперва период помрачения рассудка, а вслед за ним — какой-то нездоровой лихорадочной суетливости, сопровождавшейся редкостной злобностью. Его характер изменился до неузнаваемости. Из покладистого, добродушного парня он превратился в неуживчивого, бранчливого мизантропа. Сэр Джордж был поражен, став свидетелем того, с какой желчной язвительностью его сын говорил с женой; с его языка словно извергался яд чистейшей ненависти. Именно на нее он изливал всю скопившуюся в нем злобу, а ее безответность будто еще сильнее разжигала в нем ярость и провоцировала новые атаки. Он буквально превратил Сару в мальчика для битья и не спускал ей ни малейшего промаха.

Джайлз целиком ушел в болезнь и нисколько не старался как-то с ней сладить. Он угрюмо игнорировал инструкции врачей, доводил до слез нянечек, задирался с другими пациентами и яростно отвергал всякие попытки помочь ему. Пару раз он отказался видеть Сару, которая проделывала долгий утомительный путь до госпиталя после ночного дежурства, и она кротко ожидала во дворе, в надежде, что его настроение изменится.

В конце концов сэр Джордж потерял терпение и решился на серьезный разговор с сыном, который привел к тому, что Джайлз осыпал отца оскорблениями и они расстались почти чужими друг другу. Даже принимая во внимание все, что выпало на его долю, все физические и моральные страдания, загубленную жизнь, нельзя было не признать, что Джайлз стал другим человеком.

Сэр Джордж со стыдом и горечью вспоминал сцену, которую он наблюдал, когда Джайлз издевался над Сарой. Он не переставал удивляться Сариной выдержке и относил это на счет ее беспредельной сердечности и терпеливости, пока вдруг не понял, что Сара безропотно сносит все унижения просто потому, что у нее атрофирована чувствительность. То, что оставалось в ней живым, ушло так глубоко, что было недостижимым для уколов извне. Сэр Джордж даже стал думать, что именно поэтому Джайлз и был так жесток с ней. Может быть, он видел и понимал, что прежней Сары уже нет, что перед ним совсем другая женщина?

Сэр Джордж попытался потихоньку прощупать почву. Ему удалось выяснить, что для Джайлза Эд Хардин был симпатичным американцем, который проявил симпатию к его отцу и жене, приносил продукты, снабжал виски с сигарами и время от времени составлял партию в шахматы. Джайлз знал про экипаж «Салли Б.», про то, как его принимали в Латрел-Парке, но и только. Когда сэр Джордж завел об этом разговор, Джайлз обнаружил абсолютное равнодушие к теме. Его это не интересовало. Следовательно, заключил сэр Джордж, он не в курсе дела. Слава богу. Новый Джайлз ни за что не примирился бы с изменой жены, которую мог бы простить тот прежний, разумный и добрый Джайлз, еще не переживший катастрофы. Тот бы и мухи не обидел; этот не задумываясь свернул бы шею цыпленку.

Мало-помалу сэр Джордж примирился с мыслью, что Сара искупает свой грех. Джайлз — это ее крест; она взвалила его на плечи и будет нести до конца жизни. Отныне она будет жить только своим долгом перед мужем. Кальвинистское мировоззрение, в котором она была воспитана, диктовало ей, что необходимо платить за счастье, пережитое с Эдом. Бери все и плати. Вот она, взяв, что хотела, и должна теперь за это расплачиваться. Но какой чудовищный счет ей предъявлен, думал сэр Джордж. И платить по нему ей придется целую жизнь. Какова же будет эта жизнь…

После августа наступил сентябрь, и Сара продолжала ездить в госпиталь к мужу каждый уик-энд. Характер Джайлза не менялся к лучшему. Скорее наоборот. После операции он вымещал боль на всех подряд, особенно на здоровых и красивых. Как Сара. Он был так поглощен собой, что ничего вокруг не замечал, а если и замечал, то не подавал виду.

* * *

В один из сентябрьских дней, в воскресенье вечером, когда сэр Джордж поджидал Сару, которая должна была вернуться от Джайлза, — сам он не ездил туда из-за распри с сыном, — в дом снова наведался Хэнк Келли. С ним был еще один гость, в котором сэр Джордж с радостью и тревогой узнал Вилли Московича, стрелка из экипажа «Салли Б.», спокойного и надежного, застенчивого паренька из Индианы. Вилли в свои двадцать два года был самым молодым членом экипажа, который летал еще и на «Девушке из Калифорнии». Хэнк Келли улыбался до ушей.

— Рано их похоронили, сэр, — сказал он. — «Салли Б.» приземлилась в Голландии, экипаж ударился в бега, скрывался в голландском подполье. С Эдом все в порядке, получил только легкое пулевое ранение, поэтому ребята пока оставили его там. Да вот пускай Вилли скажет! Он все своими глазами видел. Валяй, Вилли! Порадуй сэра Джорджа.

— Ну так вот, сэр. Мы возвращались с задания на базу, и тут на нас налетела целая туча «фоккеров». Мы уже имели два попадания из зенитной пушки и летели на двух моторах. А тут эти чертовы истребители… Прямо как москиты нас облепили. Капитан пошел на штурм, чтобы их рассеять… — Голос Вилли звенел от восхищения при воспоминании об этом эпизоде. — Мы прорвались, и капитан на всей скорости снизил высоту. Мы ниже ста футов никогда не идем, а тут полетели на высоте пятьдесят футов. Фантастика, сэр! Мы мчались над шоссе, а бензобаки у нас были пробиты, и горючее хлестало как из ведра, и капитан уже не мог вывести машину за границу Голландии. До моря рукой подать, а горючего ни капли, и капитан посадил машину прямо на поле, как будто перед ним была посадочная полоса длиной в тысячу футов. Мы выскочили, набежали голландцы, нас тут же повели прятаться, и потом мы все прятались и прятались, нас передавали из рук в руки, как посылку, пока наконец не подобрались к нашим позициям во Франции, куда нас под покровом темноты и доставили. Капитан был ранен в бедро — это когда мы на немецкий патруль напоролись, так что ему пришлось пока остаться там, у него кость размозжило, он ходить не может. Но с ним все в порядке, сэр, и, как только они смогут его переправить, он будет здесь.

Вилли полез в карман и вынул конверт.

— Вот он мне что дал. Это для леди.

Сэр Джордж взял одной рукой протянутый конверт, а другой — тепло пожал руку Вилли.

— Дорогой Вилли, — сказал он. — Не могу передать, как я рад опять видеть вас и узнать, что весь экипаж «Салли Б.» жив и невредим. Когда капитан Хардин вернется, обязательно отпразднуем это событие. А пока мы непременно должны выпить виски за ваше здоровье. Прошу покорно.

Они выпили раз и два, и Вилли рассказывал о приключениях, которые выпали ему с товарищами в Голландии.

Когда гости ушли, сэр Джордж сел, затуманенный парами виски, и тяжело задумался о том, что же будет, когда вернется Эд. Что тогда? — размышлял он. Надо сказать Саре. Эд возвращается. Нельзя же это от нее скрывать. Как она это переживет? Она смирилась со смертью Эда и вернулась к Джайлзу. Эд не подозревает о том, что случилось за время его отсутствия. И тревожится о том, как она воспримет весть о нем, потому и написал.

Сэр Джордж посмотрел на конверт, оставшийся на кофейном столике. Дешевый, из грубой бумаги. Наверно, самый лучший из тех, что можно было достать. Никакой надписи на нем. Эд поступил осторожно — с признательностью подумал сэр Джордж. Он никогда не терял головы, этот Эд, все делал с умом, хотя Сара совершенно покорила его сердце. Он по-настоящему ее любит — в этом нет сомнений. И любовь не мешает ему оставаться здравомыслящим, трезвым мужчиной. Взять хотя бы это письмо. Он не надписал конверт, и, наверно, в самом письме обошелся без обращения по имени. Если бы Вилли попал в плен, Саре это не причинило бы вреда; у него нашли бы письмо к неизвестной женщине, вот и все. Но для Эда Сара не была неизвестной. Далеко нет. Однако она оставалась женой Джайлза и в течение последних трех месяцев довела эту роль до совершенства. А роль Эда с главной перешла во второстепенную. В этой роли он не сможет смотреться столь блистательно, как прежде, но у нее есть перспектива снова стать ведущей. От Сары зависит, как выстроится актерский ансамбль. Сама она показала высочайший класс игры, восхитивший всех зрителей. Только сэр Джордж знал, что это было лишь делом техники, за которой не стояло никаких чувств. Однажды ее чувства разбудил Эд. Теперь он возвращается на сцену. Возникает вопрос: кто станет исполнителем главной мужской роли, Сариным партнером?

Эд возвращается. Как это скажется на Сариной жертвенности? Живой Эд возродит к жизни и Сару. Тогда она не сможет одновременно жить и жертвовать собой ради Джайлза. Но сможет ли она жить в свое удовольствие, сознавая то, что случилось с Джайлзом? Нет, конечно. Прежний Джайлз, здоровый, полноценный, выдержал бы измену, и его мир не обрушился бы. Совсем другое дело нынешний Джайлз — обгоревший, как головешка, беспомощный, больной, несчастный. Здесь возможно единственное решение. Эд должен явиться к Саре, а ей следует распрощаться с ним. Разумеется, ей не захочется этого делать, но придется. У прежней Сары не хватило бы на это сил; новая Сара справится и с этим.

* * *

И она справилась.

Когда сэр Джордж сообщил ей благую весть, на какую-то минуту лицо ее зажглось счастьем, но минута радости истекла, и ее лицо вновь погасло. У него сердце разрывалось, глядя на это. Но он не мог не заметить, что ее решение твердо и незыблемо. Оно созрело мгновенно. Сэр Джордж мог прочесть это у нее на лице. Оно было белее снега, и черные провалы глаз не оставляли сомнения в ее решении. Сара вновь была отчужденной и бесчувственной, как минуту назад.

Сара жила только на нервах. День шел за днем, и видно было, как она собирает в кулак все свои силы, чтобы не изменить принятому решению — объявить Эду о том, что остается с Джайлзом. Сэр Джордж видел, как она со смятенной душой, с тайным ужасом ждет приезда Эда. Ее жалкое безразличие куда-то делось.

Она вернулась из того незримого мира, где обитала последние месяцы. Если раньше она часами недвижно сидела, уставясь пустыми глазами в пространство, то теперь ею овладело беспокойство, она стала раздражительной, превратилась в комок нервов. Как будто каждую секунду к чему-то прислушивалась. При каждом телефонном звонке как наэлектризованная вскакивала с места, по утрам нетерпеливо ждала прихода почтальона и лихорадочно просматривала все письма. Приезжая из Ист-Гринстеда, она никогда не оставалась после ужина в гостиной, а уходила к себе, и сэр Джордж знал, что она сидит у окна и смотрит на озеро.

А по ночам она плакала. Сэр Джордж никогда не слышал столь горестных и безутешных рыданий. Они разрывали его сердце. Сара доводила себя до нервного срыва, и сэр Джордж не мог этого не видеть. Он был рад за сына, но от всей души сочувствовал его жене. Она не делилась с ним своими планами. Этого не требовалось. Между ними установилось взаимопонимание, не нуждавшееся в словах. Они общались с помощью взглядов и жестов. Стали близки, как никогда раньше. Они всегда симпатизировали друг другу, но так крепко сэр Джордж никогда не любил свою невестку. Он был бесконечно благодарен ей за то, что она делала для его сына, но и страдал вместе с ней. Он знал, что в госпитале все считают ее образцовой женой, и даже если люди не подозревали о том, что стояло за ее поведением, все равно факт, что леди Сара Латрел является примером для других, придавал ему уверенности в себе и усиливал желание отслужить ей добром. Она стольким пожертвовала ради Джайлза. Эд Хардин — не из тех мужчин, от которых женщины отказываются с легкостью, и Джайлз Латрел не мог — даже и в прежние времена — с ним равняться. Сара обрела истинное счастье, только когда встретила и полюбила Эда, разбудившего в ней женщину. То, что теперь она была готова оставить Эда ради злобствующего инвалида, за которым ей придется ходить, как за ребенком, до конца своих дней, вызывало у старого джентльмена восхищение, смешанное с бесконечной благодарностью.

Жаль, что ему нечем помочь ей; бедняжке придется одной нести свой крест. Он догадывался, как она пришла к своему решению: если долг требует, следует ему повиноваться. И все. Выбора нет. Это решение разрывало ей сердце, но она приняла его и не могла нарушить. Беда только, это может стоить ей здоровья, может быть, даже жизни. Сэр Джордж молил бога, чтобы Эд приехал, покуда она не сломалась.

* * *

Он приехал в самом конце сентября.

Они были в гостинице в Ист-Гринстеде. Сара уже легла. Весь день они с сэром Джорджем провели в госпитале, но сэр Джордж, который не мог долго выдерживать непочтительного отношения, тем более со стороны собственного сына, ушел раньше. Сара вернулась в отель позже, измученная, выжатая как лимон, отказалась от ужина и сразу пошла спать. Он отужинал в одиночестве, потом устроился в гостиной с книгой и через какое-то время заметил, что, глядя в книгу, думает о своих делах и о той ситуации, в которую попали его сын, невестка и Эд Хардин.

Сэр Джордж все больше и больше ощущал свою долю вины в этой истории. Если бы он вовремя проявил твердость, сказал свое веское слово, попытался уговорить Сару или даже запугать ее, указал бы ей на пагубность ее выбора, словом — сделал бы хоть что-нибудь, ему сейчас не пришлось бы ломать голову над этой проблемой. Тогда Саре выпало бы только бремя служить сиделкой при Джайлзе, она не должна была бы отказываться от любви и любимого, что доводит ее сейчас до помешательства. Но ему нравилось видеть вокруг себя счастливых людей. Одному богу ведомо, как трудно найти счастье, а Сара была счастлива с Эдом. Она никогда так счастлива не была… Но все же о чем он, многоопытный старик, думал, позволяя им зайти так далеко? Почему не предостерег Сару, не остановил ее вовремя, пока она еще не полюбила так безвозвратно? Оказался мягкотелым, безвольным, непростительно беспечным.

Словом, слабаком — безжалостно заключил сэр Джордж. Собственный душевный комфорт оказался ему дороже веления долга. Да что теперь понапрасну сожалеть! Этим уже ничего не изменишь.

Сэр Джордж передернул плечами и потянулся за бутылкой виски. Когда он, налив бокал, ставил ее на место, ему пришли сказать, что в холле его спрашивает капитан Хардин из американских военно-воздушных сил. Сэр Джордж чуть не выронил бокал. Господи, подумал он. Вот оно. Эд здесь.

Эд стоял возле конторки портье, и сэр Джордж успел, оставаясь незамеченным, его рассмотреть. Эд похудел, побледнел, как будто давно не был на солнце, лицо его осунулось и казалось мрачным. У сэра Джорджа упало сердце. Эд — человек разумный. Он наверняка навел справки и узнал, что произошло с Джайлзом. Об этом было известно всем. События в Латрел-Парке обсуждались во всем Литл-Хеддингтоне.

Сэр Джордж набрал в грудь воздуха и шагнул навстречу Эду.

— Эд, мальчик мой…

Эд быстро обернулся и направился к лорду Латрелу. Тот заметил, что Эд прихрамывает.

— Сказать не могу, как я рад снова вас видеть. Мы уже думали, что вы никогда не вернетесь… Но это не важно. Главное, что вы здесь, и я страшно этому рад. Пойдемте выпьем, и вы мне все расскажете.

Эд, будто не заметив приглашения, стоял как вкопанный.

— А Сара? Что с ней? — спросил он.

— Спит. Она весь день пробыла в госпитале. Джайлзу сегодня опять делали операцию. — Он помолчал и решительно продолжил: — Вы ведь, наверно, слышали, что с ним случилось?

— Да. Мне на базе сказали. Он здорово обгорел.

— Привезли сюда чуть живого.

— Мне очень жаль.

«Еще бы», — подумал сэр Джордж, а вслух виновато сказал:

— Сейчас он на лечении, и, боюсь, это затянется надолго.

— А Сара? Как она?

— Неважно, — ответил сэр Джордж. — Ей крепко досталось в эти месяцы.

Эд помрачнел.

— Думаете, я не догадывался? — резко бросил он.

Сэр Джордж отступил на шаг, будто ожидая удара.

— Конечно-конечно, — поспешно ответил он.

Потом внимательно посмотрел в лицо Эда. В его душе росло беспокойство.

— Конечно, я об этом знал, — уже спокойнее сказал Эд. — Поэтому я должен ее увидеть.

«Разумеется, — думал про себя сэр Джордж. — Разумеется, ты знал. А как же иначе? Ты не дурак».

— Она вас ждала, — честно сказал он. — Но мне кажется, лучше сейчас ее не будить. Она очень устала, вымоталась. В последнее время она в постоянном напряжении и, откровенно говоря, дошла до предела. К тому же только что перенесла пневмонию. Промокла у павильона… — Сэр Джордж заметил, как при этих словах глаза Эда влажно блеснули. — И Джайлз… с ним очень непросто. Очень трудно справляться. Вы сами понимаете.

— Нет, — ответил Эд.

Сэр Джордж колебался, продолжать ли. Он опасался наговорить лишнего.

— Видите ли, Эд, все так осложнилось, — деликатно начал он. — Сара считала вас погибшим. Как и все мы. Весть о вас стала для нее роковой. Она сама будто умерла. Ушла в себя, отрезала себя от остального мира. Я очень тревожился за нее. И тут Джайлз… Она всю себя посвятила ему. Так преданно ухаживает за ним. Может, если бы не это…

— Не трудитесь объяснять, — выдавил из себя Эд.

— Я знаю, что Сара хочет вас видеть, — не таясь, признал сэр Джордж. — Но лучше не теперь, если не возражаете. Ей так редко удается выспаться.

— Я хочу только взглянуть на нее, — тихо сказал Эд, не сдвинувшись с места.

— Хорошо. Пойдемте. Я провожу.

Когда они вошли в ее комнату, Сара не шелохнулась. Шторы были раздвинуты, и света хватало, чтобы хорошенько рассмотреть ее. Сара лежала на спине, закинув одну руку за голову, другая покоилась на животе. Сразу бросалось в глаза, как она измучена. Сон ее был глубоким, тяжелым. Под глазами легли густые темные тени. Черты лица заострились. Сара казалась хрупкой и беззащитной, нуждающейся в защите и ласке. Сэр Джордж остался стоять у двери, Эд подошел к кровати. Он даже не попытался дотронуться до нее, только смотрел. Сэру Джорджу не было видно его лица, но Эд все не отходил, и старик занервничал. Он решил сам увести Эда.

— Нам пора, — прошептал он и тут, перехватив взгляд Эда, понял, почему тот застыл на месте. Он смотрел не на лицо Сары, а на ее руку: Сара вновь надела на палец обручальное кольцо. Сэр Джордж перевел взгляд на лицо Эда, коснулся ладонью его руки. Тот не шевельнулся.

— Пойдемте, — тихо сказал сэр Джордж. — Пусть поспит. Завтра вы с ней поговорите.

Эд как сомнамбула двинулся к выходу. Выйдя в коридор, сэр Джордж осторожно прикрыл дверь и обернулся к Эду. Его лицо было безучастным; шок стер с него все следы эмоций. Он невидящими глазами смотрел на старого джентльмена. Взяв Эда за руку, тот привел его в свою комнату, по соседству с Сариной. Усадил в кресло, налил виски из бутылки, когда-то подаренной Эдом, подал.

— Выпейте.

Эд взглянул на бокал и залпом осушил его. Взгляд его по-прежнему был пустым. Потом он заговорил:

— Я ее потерял. Она вернулась к Джайлзу.

Сэр Джордж нервно откашлялся.

— Не забывайте, — неуверенно начал он. — Она ведь думала, что вас уже нет в живых.

— Так и есть, — отозвался Эд. — Она меня убила.

Чувствовалось, что он еще не верит тому, что говорит.

Сэр Джордж налил ему еще.

— Я же говорил, что все неимоверно усложнилось.

Эд резко поднялся.

— Не надо ничего объяснять, — грубо сказал он. — Я не нуждаюсь в объяснениях. Мне достаточно того, что я знаю.

— Она необходима Джайлзу.

— Я ее потерял.

Сэр Джордж вздохнул.

— Я хотел бы сказать вам…

— Не надо.

— Вы не желаете поговорить с ней… потом?

— Зачем?

— Она вас ждала.

— Только затем, чтобы объявить о своем решении.

— Да, но не только.

— Ничего другого уже не нужно. Она вернулась к нему.

— Что мне ей передать?

— Что ей не требуется ничего мне сообщать.

— Это все?

— Все.

От Эда веяло арктическим холодом.

Сэр Джордж попробовал все же уговорить его:

— Эд, поймите. Джайлз без нее не может.

— Я все знаю про Джайлза, — отрезал Эд.

— Тогда вы должны все знать и про Сару, — тихо сказал сэр Джордж.

Эд с горечью взглянул на него.

— Это мои проблемы, — сказал он и, прежде чем сэр Джордж успел задержать его, вышел из комнаты.

* * *

Утром сэр Джордж зашел к Саре, чтобы вместе идти на завтрак. Она причесывалась перед зеркалом у туалетного столика. Он поймал ее взгляд в зеркале. Ее рука со щеткой замерла.

— Он приехал, — сказала она.

— Да.

Сара положила щетку, словно была не в силах ее держать.

— Как он?

— Похудел, прихрамывает. Он тебя видел.

Она молчала, не сводя с него глаз.

— Он все знает, — сказал сэр Джордж. — Он увидел твое обручальное кольцо. И сказал, что… не надо ничего объяснять.

Сара безвольно опустилась на стул у столика и уставилась на кольцо, блестевшее на пальце. Сэр Джордж заметил, что оно стало ей велико.

— Где он?

— Не знаю. Ушел.

— Он вернется?

Она испытующе взглянула на него.

— Не думаю, — не сразу отозвался он.

— Нет, — сказала Сара. — С какой стати? Ему незачем возвращаться.

* * *

Они, как обычно, отправились в госпиталь, провели весь день с Джайлзом, который привычно злился и ворчал. Он неприязненно оглядывал Сару, сказал, что она похожа на скелет, что лучше бы ей самой лечь в больницу, а не торчать возле него. Все равно она ничем не поможет и бессмысленно его утешать, он не ребенок.

День тянулся долго, и сэр Джордж обрадовался, когда наконец пришла пора ехать домой. По дороге Сара не проронила ни звука. Это было какое-то траурное молчание.

В понедельник утром за завтраком Сара положила перед тестем письмо. Оно было адресовано Эду.

— Будьте добры, передайте ему в руки. Лично. Все же я обязана объясниться.

— Конечно, — ответил он.

Он смотрел, как она наливает себе кофе в чашку. Рука у нее не дрожала. Но в глазах была агония. Его захлестнула волна жалости, смешанная с чувством острой вины.

— Сара…

Она бросила на него быстрый взгляд.

— Нет, — сказала она. И процедила сквозь зубы еще раз: — Нет.

Внезапно ее рука, державшая чашку, дрогнула, так что чашка чуть не выпала.

— Думаете, я не понимаю, что с ним сделала? — сдавленным шепотом проговорила она. — Думаете, я не знаю, каково ему сейчас? Но что я могу сделать? Ответьте! Скажите ради всего святого, что я могу сделать?

— Ничего, — только и мог сказать сэр Джордж. — Ничего. Ты, Сара, ничего не можешь.

Он видел, как она меняется в лице. Только что оно было сосредоточенным, сдержанным, и вдруг черты ее расплылись, глаза, обведенные черными кругами, налились слезами, губы мелко задрожали.

— Почему он не остался мертвым?! — в отчаянии вскрикнула она. — Я смогла бы это выдержать, если бы его не было на свете. Но причинить ему такую боль… Лучше бы он умер! Господи, почему он не умер!

Она стремительно выскочила из-за стола, опрокинув стул, и с воплем раненого зверя выбежала из комнаты.

Сэр Джордж повез письмо на базу, но Эда там не было. Ему сказали, что он в отпуске. Через неделю сэр Джордж вновь наведался туда и узнал, что капитан Хардин переведен на другую базу. Где-то в Восточной Англии. Сэр Джордж выяснил адрес и отправил письмо по почте. Больше он никогда не видел Эда.

7

По дороге в Лондон Эду казалось, что он летит в самолете, ведет «Салли Б.» через Германию не выше сотни футов над землей, иногда снижаясь до пятидесяти, изо всех сил стараясь дотянуть хотя бы до Ла-Манша, где можно рассчитывать на помощь британских ВВС — если, конечно, их случайно запеленгуют, ведь радиосвязь нарушена.

Прямо перед ними выросли две церковные колокольни, и Эд лег на одно крыло, чтобы проскользнуть между ними, а ребята в восторге свистели и орали, потому что, несмотря на опасность, это было потрясающее приключение. Эду это напомнило, как он впервые попробовал серфинг на Гавайях.

Сейчас у него были те же ощущения. Он сидел не в кабине «Салли Б.», прорывавшейся к берегу, но вновь чувствовал себя на грани жизни и смерти. Шутница-судьба, думал он. Двадцать лет назад она подарила ему жизнь только затем, чтобы теперь он смог полюбоваться на чужое счастье. Но у тебя в запасе есть туз. Не важно, что там на руках у Джайлза Латрела. У тебя есть Сара. Ты никогда не был особо силен в покере, но зато судьба опять на твоей стороне. Жаль, что это не шахматы, в которых ты чувствуешь себя уверенней. Ты выиграл схватку со смертью, самым сильным и опасным противником. А он выиграл в другой игре, сломавшей твой дух. Эта рана кровоточит и по сей день.

Ему припомнились первые месяцы без Сары, когда он ходил как слепой, терзаемый беспрестанной, острой болью. Когда в голове у него вертелась единственная мысль — ее больше нет, и он не мог поверить, что она могла так поступить с ним. После всего того, что говорила, после того, что сделала, после того, что у них было. Но она поступила именно так. Вернулась к развалине Джайлзу Латрелу. И обрекла его блуждать в кромешной тьме.

Ничто не могло исцелить его. Ни другая женщина, ни вино, ни гнев, ни опасность, ни страх. Ничто. Бог свидетель, он все это испробовал. «Смешно, — думал он, — как же эта женщина завладела моими чувствами!» Он попытался найти ей заместительницу. Множество женщин он познал, бросаясь в очередную интригу, как на костер, и всегда выходил из огня по-прежнему обуреваемый любовным жаром только к ней, будто сердце его покрывала асбестовая броня, оберегающая эту всепожирающую страсть, смешанную с болью и мукой.

Он не мог смириться с тем, что один человек мог взять такую власть над другим. Он ломал голову, пытаясь постичь разумом эту загадку, проанализировать с помощью холодного рассудка. Но ничего не получалось. Этому не было объяснения. Это же ребячество, пытался убедить он самого себя, — так долго и беспросветно находиться под влиянием какой-то одной женщины. В мире полным-полно женщин. Даже по закону вероятности должна существовать другая, и не одна, которая смогла бы с таким же успехом войти в душу. Но он не нашел такой. Хотя старался как мог. Но никогда, ни с кем ему не доводилось испытать того сексуального влечения, той страсти, что внушала ему Сара Латрел. Он вспоминал, как она смотрела на него, когда он говорил ей, что может умереть от любви. «Мужчины умирают от чего угодно и попадают на корм червям, только не от любви», — отвечала она. «Много ты понимаешь», — думал он. И всерьез помышлял об этом, но, слава богу, все же не сделал этого шага. Сегодня он имел случай возблагодарить за это господа. Надо же, кто бы мог подумать, что все так обернется! Кто бы мог подумать!

Ты должен был так думать, сказал он себе. Ты, тупая скотина, должен был это предвидеть. Если бы ты вообще был способен соображать, ты бы это предвидел. Ведь это Сара, а не какая-нибудь другая женщина. Ты всегда знал, с самого начала, что она одна из миллиона, нет, из десяти миллионов, та единственная, что рождена для тебя. Если бы ты хоть раз дал себе труд задуматься, вместо того чтобы тупо переживать.

Он проклинал ее, обвинял во всех смертных грехах и, завидев женщину, чем-то ее напоминавшую, забывал о проклятиях и понимал, что никогда не избавится от этих колдовских чар. Каждая очередная женщина только заставляла его еще сильнее тосковать о Саре и еще безудержнее ее желать. Лекарства от этого не было. И он приучился жить со своей болью.

Сказать по правде, его недуг был пострашнее того, от которого страдал Джайлз. Как бы там ни было, у Джайлза была Сара. Он делил с ней жизнь, старел вместе с ней, обладал всем богатством ее зрелости. Что с того, что Сара его не любит; есть множество оттенков этого чувства, и что он, Эд Хардин, может знать о том, что испытывает Сара к мужчине, ставшему ее мужем. А ты, Хардин, если и можешь что-нибудь сказать о любви, так это то, как жить без нее.

Он так привык к собственной боли и собственному одиночеству, что не задумывался о том, что чувствует она. Как все одинокие люди, он был поглощен своими бедами и проблемами. Он думал только о том, что она сделала с ним, и никогда не пытался представить, что она сделала со своей жизнью. К тому же он не был знаком с Джайлзом Латрелом. Тот оставался для Эда некой абстракцией, тенью, призраком, который материализовался только сегодня. Обратился в человека, сшитого из кусочков чужой кожи, собранного заново с помощью протезов. Человека с лицом-маской, неходячими ногами и бесчувственным телом. Вот на что обрекла себя Сара.

Бизон Миллер говорил, что Джайлз Латрел живет в аду. Но и Сара живет в аду. Именно Миллер натолкнул его на мысль поехать в эти места, чтобы облечь в плоть и кровь призрак Джайлза. Фантазии Эда были слишком далеки от действительности; то, что ему представлялось высеченным на каменных скрижалях, оказалось написанным на кусочке мыла. Письмена, погруженные в воды памяти, смылись. Теперь он свободен от химер и будет руководствоваться только тем, что видит и слышит. Его поводырем будет Сара. Он будет следовать за Сарой. Да, только за ней. Разве не мечтал он всегда, чтобы она привела его в землю обетованную? Что с ним сталось, когда оборвалась связующая их нить! Он заплутался в бесконечном лабиринте, то и дело попадая в тупики. Ничего, теперь игра начнется заново, и он будет держать ухо востро. Не промахнись на этот раз, Эд.

Надо, однако, иметь в виду, что он недооценил Джайлза Латрела. Он думал — когда еще вообще был способен думать, — что решение остаться с Джайлзом было продиктовано Саре ее кальвинистским мировоззрением и проистекавшим из него чувством вины. Сару так воспитали — в традициях честной игры и долга. Но, видимо, дело было не только в этом. Сара и Джайлз Латрел были из одного теста. Именно это и сыграло решающую роль двадцать лет назад. Ты совсем упустил из виду то, о чем столько раз твердила Сара: они вместе воспитывались, жили одной жизнью, имели общих знакомых, разделяли одни и те же ценности, были близки — так близки, что даже Эд с Дикого Запада не мог встать между ними. В трудной ситуации всегда хочется опереться на человека, хорошо известного, близкого, который наверняка не подведет. А Джайлз как раз и был таким человеком. И Сара предпочла его.

Вместе с ним она выбрала для себя тяжелый жизненный путь, который измотал ее, но не заставил сломиться. Она доблестно несла свой крест. Жертвенность иной раз служит сильным наркотиком, точно так же, как и жалость к самому себе. То и другое притупляет боль, даже создает кайф, только со временем дозу нужно будет увеличивать.

Все это должно было быть тебе давно известно, продолжал корить себя Эд, и давно надо было сюда приехать и увидеть все своими глазами. Ведь ее письмо было достаточно красноречивым; то письмо, которое ты вызубрил наизусть.

* * *

Прошел почти месяц с той поры, как он в последний раз видел Сару. Ее образ преследовал его на каждом шагу, не помогло и перемещение на другую базу. Он сопутствовал Эду в тридцатом вылете. Будь это даже трехсотый, все было бы точно так же. Впрочем, он уже стал привыкать к своему новому состоянию. Ему сделалось все равно. А потом он получил письмо.

Эд узнал на конверте почерк сэра Джорджа и вскрыл его, предполагая увидеть дружеское послание. Но там лежал другой конверт, на котором его имя было надписано рукой Сары. Это было как удар ниже пояса. Он страшился читать письмо, которое сулило причинить ему новую боль. Эд осушил почти полную бутылку виски, прежде чем решился взяться за письмо.

«Наверно, пытается оправдаться», — думал он. Что-нибудь в том роде, что она писала Джайлзу, собираясь с духом несколько месяцев. На сей раз она управилась быстрее, если иметь в виду, что письмо странствовало за адресатом по всей Англии. Виски не помогало; письмо действовало как холодный отрезвляющий душ.

Наконец он дрожащими руками разорвал конверт. Письмо было коротким. Без всякого обращения и без приветственных слов, написанное жирными буквами, как будто Сара вдавливала перо в бумагу, чтобы унять дрожь в руке. Его боль словно эхом отозвалась ее болью. Сначала он быстро пробежал письмо глазами, потом стал перечитывать снова и снова.

«Я не могу встретиться с тобой, Эд. У меня не хватает духу. Я думала, что ты погиб. И мне сказали, что Джайлз на пороге смерти. Я дала обет, что, если Джайлз выживет, я останусь с ним. Дала обет, понимаешь? И Джайлз будет жить. Я не могу опять нарушить свое слово, Эд. Пожалуйста, попытайся понять. Попытайся простить. Я всегда буду тебя любить.

Сара».

Он пошел в бар, напился до бесчувствия и пил еще два дня. Поскольку на его счету было уже тридцать вылетов и все знали, что ему дали отставку, на это смотрели сквозь пальцы. Эда с головой поглотила жалость к самому себе.

* * *

Сара обрекла его на жизнь в аду, но где же она сама обреталась все эти двадцать лет? Привязанная к человеку, в котором не осталось почти ничего живого, которому нужна была сиделка, а не жена, силы которого, и без того скудные, подрывали бесконечные операции. Она была нянькой, ангелом-хранителем, щедро расточающим ласку, заботу, внимание, а что получающим взамен? Благодарность? Любовь? Скорее всего ни то, ни другое. Сара, целовавшая его сегодня, была похожа на голодного, которому бросили кусок хлеба. Сара изголодалась по ласке. Он вернулся вовремя. Она нуждается в нем, а он наконец обрел цель в жизни. Его вело провидение. Да, иначе не скажешь. Теперь он готов отдать ей все, на что способен. «Прильни ко мне, Сара. Я буду тебе опорой. Я крепко задолжал тебе за двадцать лет и намерен вернуть долг сполна».

Господи! Если бы можно было повернуть время вспять! Сколько раз он собирался вернуться в Англию, но обуздывал порыв, боясь, что не удержится, поедет к ней и, увидев ее, не сможет с собой сладить. Он всячески избегал приезда в эту страну, страшась открыть ящик Пандоры, грозящий новыми бедствиями.

Внешне Сара почти не изменилась. Повзрослела, вот и все. Прическа стала другая — уже не копна коротких волос, а стрижка до подбородка. Взмах щетки — и пепельное облако мягкой волной ложится вокруг головы. Если и есть седина, то ее не заметно. Изменилась соответственно моде и одежда. Платье короткое, но не мини, едва прикрывающее колени, в пастельных тонах, легкое, из тончайшего шелка. А лицо прежнее, изящно вылепленное, с безупречной чистой кожей, с профилем античной камеи, с яркими глазами, обрамленными густыми черными ресницами — более густыми и черными, чем ему запомнилось. У нее была все та же нежная кожа, напоминающая английский фарфор, почти без косметики.

Она казалась тем, чем была: прекрасной женщиной, отважно вступающей в средний возраст. Она даже не пыталась скрыть года — свои сорок четыре. Да это и не требовалось. Ей и возраст был к лицу. Она, как всегда, была покоряющей и по-настоящему женственной; не стыдилась своей женской природы и не выставляла ее напоказ. Оставалась особенной, ни на кого не похожей, уверенной в себе и не прибегающей к каким-то специфически женским уловкам, потому что в них не было нужды.

Его пронзило давно изведанное желание раствориться в этом источнике женственности. Вот оно, что он тщетно искал у других женщин. Но ведь и в нем сохранилось все то, что искала она. Очевидно, жизнь с Джайлзом Латрелом рождала в ней неудовлетворенность. Они с Эдом видели друг в друге свою вторую половину. Правда, — и в этом-то состоит одно важное «но» — то, что видела сейчас перед собой Сара, было только внешней оболочкой Эда Хардина, удачливого полковника военно-воздушных сил, без пяти минут генерала.

Но существовал еще один, другой Эд Хардин, застывший, как муха в янтаре, не способный выйти из клетки, в которую сам себя засадил, чтобы спастись от гибели, от опасности попасть в плен другой женщине. Это была настоящая шизофрения, двойная жизнь, вернее, с одной стороны — подлинная жизнь, с другой — прозябание. Он встречался с женщинами, использовал их, не переходя границ секса, не желая вступать в серьезные отношения и теряя способность чувствовать, радоваться, наслаждаться. Сколько бы женщин ни встречалось ему на пути, он зорко следил за тем, чтобы не увлечься, не потерять контроль над собой и не получить с их стороны новый удар. Даже свою жену он не допускал к своему внутреннему «я». Он был ей плохим мужем; слава богу, после развода она вышла за другого и, как он слышал, счастлива в новом браке.

Но вот Сара подала ему сигнал — и он готов покинуть свою тюрьму. Кто бы мог подумать — не переставал удивляться Эд. Он и сам ждал чего угодно — господь свидетель! — только не того, что произошло сегодня. Ему до сих пор не верилось. Может быть, его поджидает ловушка? Может, он чего-то недопонял? Ему вручили постановление об освобождении: «Сим удостоверяется, что Эдвард Джеймс Хардин, полковник, Военно-воздушные силы США, отпускается на свободу и ему даруется новая жизнь…»

Эдвард Джеймс Хардин. Он мысленно улыбнулся. Так Сара называла его, когда хотела подколоть. Но ей нравилось его имя. Хорошие английские имена, имена английских королей. Она назвала своего сына Джеймсом. Почему она так сделала? В память о нем? Назвать ребенка Эдвардом было бы слишком. Но если это в память о нем… Если бы это был его сын… Эда ударило в сердце. Джеймс Латрел, двадцати одного года от роду. Значит, он родился в 1945 году. Эд резко нажал на тормоз, и машина стала. Господи боже! Родился в 1945 году! Очень может быть… Да иначе и быть не может. Тупой ублюдок, выругал он себя. Вот почему она назвала сына Джеймсом. Потому что это твой сын!

Сзади яростно засигналили. Он съехал на обочину, выключил мотор. Надо все спокойно обдумать. Итак. Джайлз Латрел разбился незадолго до твоего последнего вылета с Литл-Хеддингтона. Это произошло в июле 1944-го. Все думали, что он не протянет и месяца. Он несколько лет провалялся в госпитале. Джайлз никоим образом не мог быть отцом Джеймса. Это твой сын, идиот. Твой!

Эд сидел, тупо уставившись прямо перед собой, и в ушах его звучал голос Джайлза Латрела: «Наш сын Джеймс…» О чем это они говорили? О группе «Битлз», вот о чем. Это из молодых — длинноволосые ребята с гитарами. Да, новое поколение не в пример свободнее и независимее, чем они были в их возрасте. «Наш сын Джеймс так думает», — сказал Джайлз Латрел, а Эд вежливо отозвался: «Я и не знал, что у вас есть сын». А Джайлз Латрел улыбнулся и спокойно пояснил: «Ему идет двадцать второй год, он учится в колледже, там, где я учился. Как и все представители его поколения, он собирается перевернуть мир».

«Мой сын, — вертелось в голове у Эда. — Боже милостивый, у меня есть сын! Каково, а?» Тут его опять кольнуло в сердце: «Что же ты не сказала мне об этом, Сара? Разве ты не должна была первым делом сообщить об этом?» Вдруг вспомнились ее слова: «Нам надо поговорить, Эд…» Больше она ничего не сказала. Он-то решил, что она имеет в виду объяснения двадцатилетней давности. А она скорее всего имела в виду именно это. Хотелось бы надеяться, что да. А как она смотрела на него, говоря, что очень скоро даст о себе знать! Недаром она была так серьезна в тот момент. Ей есть что ему сказать, это факт. Например, о том, что у них есть сын. Как просто, усмехнулся он. Это твой сын. Твой и больше ничей. А она и словом не обмолвилась. За все время праздника не сказала об этом ни словечка.

Почему? Почему даже Джайлз Латрел вскользь упомянул о мальчике, подложил эту мину замедленного действия, эдак небрежно, будто сахар в кофе. «Наш сын», — сказал он. Не «мой», а именно «наш». Какое еще доказательство тебе нужно? Сам прикинь. Последний раз ты был с Сарой третьего июня 1944 года. Если она зачала тогда, Джеймс Латрел должен был родиться примерно в марте 1945-го. Двадцать один год назад. Все сходится. Но почему же тогда она не написала об этом в прощальном письме? Она знала, что беременна.

Он прикрыл глаза, снова представляя картину, которая навсегда врезалась ему в память: Сара лежит на кровати в номере отеля в Ист-Гринстеде, одна рука закинута за голову, другая покоится на животе, на одеяле с пододеяльником в цветочном узоре. Желто-зеленом. И на ее пальце блестит обручальное кольцо как знак того, что произошло то, чего он больше всего боялся. Знала ли она тогда, что под этой ладонью растет его сын? И почему сэр Джордж об этом умолчал? Может быть, он не знал? Или оба они не хотели, чтобы узнал он, Эд? Хотели, чтобы в случае смерти Джайлза остался законный наследник Латрел-Парка?

«Господи, — размышлял Эд, — голова идет кругом. Надо прежде всего удостовериться, что это действительно мой сын». Есть только один надежный способ убедиться в этом.

Он нажал на стартер, вырулил на шоссе и дал газ. Ему не терпелось подтвердить свою догадку. Он автоматически вел машину, привычно переключая скорости и лавируя в потоке транспорта, а в голове лихорадочно прокручивались старые и новые факты, складываясь в упорядоченную картину.

Доехав до посольства, он позвонил в ночной звонок и сразу прошел в информационный отдел. Взял с полки справочник «Кто есть кто», открыл на букве Л, нашел сэра Джайлза Латрела, девятого баронета, родившегося в 1918 году, женатого на Саре Эмили Джейн, единственной дочери четырнадцатого графа Брэндона, имеющего единственного сына, Джеймса Джайлза, родившегося 2 марта 1945 года.

Он опустился в кресло, глядя в раскрытую книгу. Ну, что теперь? Что делать? Немедленно позвонить Саре или ждать, когда позвонит она? Конечно, она собиралась сказать ему об этом. Она должна это сделать. Просто обязана. Сара прекрасно его знает и понимает, о чем он думал весь этот день, куда завели его эти мысли. Что же делать? Что ей сказать?

Тем не менее именно Джайлз упомянул о Джеймсе. Вряд ли он сделал это случайно. Тогда почему? Почему? Что он хотел сказать? И вдруг до него дошло. Он все знает. Всегда знал. Проявлял гостеприимство, был дружелюбен — и знал. Нарочно сказал про сына. Ну и дела! Теперь надо быть предельно осмотрительным. Ситуация гораздо сложнее, чем казалось. И почему же все-таки Джайлз… А Сара не сказала ни слова.

Может быть, Джеймс совсем не похож на родного отца; может быть, он даже похож на Джайлза Латрела или пошел в мать — блондин со светлыми глазами. Хотя вряд ли. От союза темноволосого мужчины и светловолосой женщины обычно рождаются брюнеты. Как же он все-таки выглядит? Брюнет или блондин?

Эд вообразил себе гостиную Латрелов. Что-то не припоминается там фотография юноши лет двадцати. Фото Сары на представлении ко двору по-прежнему там, и портрет Джайлза, совсем непохожий на него теперешнего. Никакого сходства между ним и Джеймсом быть не может после стольких пластических операций.

Как же выглядит Джеймс? Эду отчаянно захотелось это выяснить. Похож ли он на Сару? Или на него? Ему захотелось тут же вернуться в Латрел-Парк, и он усмехнулся, представив всю нелепость этой идеи. Ворваться среди ночи в Латрел-Парк! Усмешка перешла в нервический смех. «Господи, ничего себе — счастливый отец, узнавший о рождении ребенка через двадцать один год! Нет, он, конечно, мой сын. Должен быть моим. Все так ловко сходится. Черт подери, если бы знать, как он выглядит! «Наш сын», — сказал Джайлз Латрел. «Наш», а не «мой». А почему Сара ничего не сказала?

Почему твой муж смог это сказать, а ты, Сара, нет? Я о нем ничего не знаю. Как он выглядит, каков он. Хорош ли собой? Умен ли? Может, тупица? Высокий, низкий, брюнет, блондин? Унаследовал ли он твое обаяние, мою масть? Он, должно быть, натуральный англичанин. И говорит, как Сара, думает, как она, поступает так же. Учится в колледже Джайлза. А мог бы учиться в моем, — с горечью подумал Эд. — Чего все же добивается этот Латрел? К чему все это благодушие, показная радость от встречи? Из-за Джеймса? Может, это попытка загладить их с Сарой вину передо мной? «Я вас знаю», — сказал он. Черта с два ты знаешь! Отца своего сына. И еще приглашал бывать у них! «Будем рады видеть вас у нас на выходные, Эд! Когда устроитесь, Сара вам позвонит…» Боже, тут что-то неладно. Что-то у них там происходит, в Латрел-Парке. Что же именно? И когда же это наконец прояснится? Сара, видимо, имела веские основания умолчать о сыне. Только вот какие?

Между прочим, она не знала, где я нахожусь. Впрочем, это нетрудно выяснить. При ее связях и знакомствах она могла бы при желании узнать мой адрес. Но, вероятно, боялась, что я буду претендовать на ребенка. Она не могла больше иметь детей. Достаточно одного взгляда на Джайлза, чтобы это понять. Джайлз Латрел не способен к деторождению. Сара не хотела обременять меня, не хотела, чтобы я взял на себя ответственность за ребенка. Черт, да я был бы счастлив взять ее на себя. И она прекрасно это знала. Она же знала, как я мечтал иметь от нее детей. Мы часто об этом говорили.

Может, она боялась мне сообщить? Но чего тут бояться? Смешно. Думала, я не поверю, потому что анализ, сделанный на базе, беременности не показал? Но он допускал погрешность в полтора процента… Так что вряд ли она опасалась, что я не поверю.

Что-то не так с этим ребенком. Он, значит, в Оксфорде…»

Нет, все эти причины липовые. Ясно одно: она просто не хотела, чтобы Эд знал о сыне. Почему? Потому что тогда он мог бы предъявить свои права. А значит, мог вмешаться в ее жизнь. Да, это звучит правдоподобно. А почему Джайлз Латрел с такой готовностью принял ребенка? Ради того, чтобы было кому передать наследственный титул? Ведь сам он не мог родить наследника. Заодно он лишал Эда возможности встать между ним и женой. А он этого всю жизнь боялся.

«Почему же ты не сказала мне об этом, Сара? Ты не оставила мне ни малейшего шанса». Не страшно и не трудно терять то, о существовании чего не подозреваешь. Не его вина, что он не подозревал о существовании своего сына. Но теперь он об этом знает, черт побери. Какой же он? Мужской вариант Сары, твердый духом и крепкий телом? Надеюсь, что так. Сара, наверно, воспитала его в своем духе, по своим правилам. Не в силе правда, а в правде сила. Будь осторожен, Эд. Она может опять послать тебя ко всем чертям. Но если ты вообще хоть что-то в ней понимаешь, она тебе все скажет. Надо только подождать. «Ну, терпения нам не занимать. Мы об этом учебники можем писать. Чему-чему, а терпению мы научились».

Он сидел, погрузившись в свои мысли, когда вошел сторож, чтобы проверить, выключено ли электричество.

— Полковник Хардин! Извините, сэр. Я не знал, что вы здесь.

— Надо было кое-что проверить по справочнику. Все в порядке. Я ухожу.

На самом деле все далеко не в порядке, думал он, спускаясь по лестнице и направляясь к машине. Порядок еще только предстоит навести, и это дело долгое. «Позвони же мне, Сара. Напиши мне, отправь мне дымовой сигнал, как хочешь, только пошли мне весточку. Поступи, как всегда поступаешь, — по справедливости».

8

Поздно утром в понедельник зазвонил телефон. Звонила Сара.

— Эд?

— Сара!

У него перехватило дыхание.

— Я на денек выбралась в Лондон. Не пригласишь ли меня пообедать?

— Где и когда?

— В час. У статуи Рузвельта. У меня в руках будет белый флаг.

Она положила трубку.

* * *

Она сидела на скамейке позади статуи Франклина Делано Рузвельта. Он сразу увидел ее. Она была потрясающе элегантна в платье из какой-то легкой шелковистой ткани, задрапированной у пояса. Платье было приглушенного серо-голубого цвета, на голове шляпа в виде чалмы в тех же тонах. Шляпа скрывала ее великолепные волосы, зато подчеркивала классический профиль. В ушах ее были жемчужные серьги, и на шее нитка жемчуга. Она была похожа на картинку с обложки журнала «Вог». Дорогая, ухоженная, выхоленная дама. Чистое совершенство. Он еще никогда не видел ее такой великолепной. Сара, которую он сохранил в памяти, была двадцатитрехлетней молодой женщиной в форме медсестры или в хлопчатобумажном платье, в юбке и свитере или совсем без одежды. А теперь перед ним была светская дама. Она не касалась спиной скамейки и сидела абсолютно прямо. Он обратил внимание на ее безупречные ноги в тонких нейлоновых чулках. Руки были сложены на сумочке, лежавшей на коленях. Она излучала спокойствие и уверенность.

«Сейчас она мне все скажет», — подумал он. А что же именно она скажет? О чем она сейчас думает? И как должен себя вести он? «Ну ладно, спокойно, Эд, — приказал он себе. — Наберись терпения. Не спеши с выводами. Пусть все идет своим чередом. Не надо торопить события. Всему свое время. Только держи ухо востро. Тебе опять может быть очень больно».

Сара смотрела, как он идет к ней. Она никогда не видела его в этой форме, он выглядел потрясающе. Ни одного изъяна, бесстрастно подумала она, какой красавец. Прекрасно сложен. Все тот же Эд, но в то же время другой. Более сформировавшийся, строгий, даже суровый по сравнению с тем молодым капитаном в оливковых брюках и кожаной летной куртке, отчаянно смелым и веселым. Теперь эта веселость тоже в нем проглядывала, только уже не такая безудержная. По нему будто прошлись утюгом — все черты сгладились. Он изумительно владеет собой. Тогда, в субботу, он это продемонстрировал ей в полной мере. Она понимала, что теперь должна сказать ему всю правду, всю до конца. Так, как требовала ее совесть.

Он подошел, и она поднялась ему навстречу. Обвиняемый должен встать перед судом, мелькнуло у нее в голове. Но тут он улыбнулся, и все ее страхи мгновенно рассеялись. Она почувствовала прежнее возбуждение, кровь зашумела у нее в ушах. Он ласкал ее взглядом, и она выгнулась, как кошка под рукой хозяина, будто почувствовав на себе прикосновение его длинных пальцев. У нее перехватило дыхание, и она неотрывно смотрела ему в глаза и тонула в их бездонности. Они стояли неподвижно, но каждый чувствовал тепло другого. И оба ждали. Она очнулась первой.

— Ну что? — спросила она почти беззвучно, стараясь говорить как можно спокойней.

— Все в порядке, — в тон ей ответил он.

— Правда?

— Конечно.

— Ты уверен?

— Разумеется.

Она пристально оглядела его.

— Ты совсем не изменился.

— Только не слишком приглядывайся.

Она склонила голову набок. Под низко надвинутой на лоб шляпой черты ее лица были все так же прелестны, серые глаза так же чисты и ясны.

— Надеюсь, это был приятный сюрприз? — невинно спросила она.

— Как всякий сюрприз.

— И ничто не дрогнуло в тебе?

— Отчего же.

— Где болит?

— Нет, боли нет. Немножко чувствую себя не в своей тарелке. Но это пройдет.

— Шок?

— Не преувеличивай масштабы бедствия, — ответил он серьезным тоном, но глаза его смеялись.

Она прыснула, как девчонка.

— А я вот волновалась. Нервы, знаешь ли. Ты всегда заставлял меня нервничать.

В его глазах снова мелькнула улыбка.

— Ты стоишь передо мной, как перед судом присяжных. Ситуация и вправду серьезная, но не трагическая, Сара. Не надо бить себя в грудь. Если тебе нужно отпущение грехов, обратись к священнику.

У нее чуть не открылся рот от удивления. Какой он все же чуткий, внимательный, и голос у него нисколько не изменился. И в то же время он по-прежнему прямой и неуступчивый, не зря в авиации заслужил прозвище Железный. Он многое знал, о многом догадывался, он все понимал, но при этом не позволял, чтобы им манипулировали, не становился марионеткой в чужих руках. Это была стальная стена, слишком устойчивая, чтобы ее можно было разрушить, слишком гладкая, чтобы ее одолеть, и слишком длинная, чтобы обойти. Значит, надо поискать дверцу.

— Но ты ведь не знаешь, о чем я хочу поговорить, — рассудительно сказала Сара.

— Нет, зато я знаю тебя. Ты всегда обожала душещипательную киношку с Джоан Кроуфорд в туалетах от Адриана, которая жертвует собой ради какого-нибудь идиота. Я не любитель этого жанра, и мне не нравится запах горящей плоти.

Эд заметил, как она напряглась, но, прежде чем она успела отстраниться, приблизился к ней, прижался к ее щеке и глубоко втянул в себя ее запах.

— Ты пахнешь гораздо приятней. Мне всегда нравился твой запах.

Она заглянула в его карие глаза, магия которых всегда лишала ее воли. Она сглотнула комок, подступивший к горлу.

— Да, я помню. Мне ни разу не удалось затащить тебя ни на один сеанс. — Она рассмеялась и добавила почти трагически: — Сейчас мне предстоит разыграть душещипательную сцену.

— Ну, это не твое амплуа. Ты, правда, пыталась иногда изобразить пафос, но только когда не знала, как ко мне подступиться. Так что расслабься, Сара, не напрягайся. Не беспокойся насчет моей реакции. Джеймс — замечательная новость. Может, поздновато дошедшая, но лучше поздно, чем никогда. — Он пожал плечами. — Нельзя сожалеть о том, о чем даже не ведаешь. Главное — ты пришла ко мне, чтобы сказать об этом. Можешь кричать об этом на весь мир, можешь прошептать на ухо, не важно, как ты это сделаешь. Другое дело, если бы ты это от меня скрыла. Или если бы я услышал об этом от постороннего человека. Я никогда не подозревал о существовании сына, но я чертовски рад, что он у меня есть. А теперь можешь рассказать мне все во всех подробностях и ничего не боясь. Мне важно одно — ты пришла, чтобы сказать мне об этом.

Самообладание вернулось к Саре.

— У меня никогда в мыслях не было скрыть это от тебя, — сухо сказала она.

— Я так и полагал; рад услышать подтверждение из твоих уст.

— Коротко говоря, Джеймс — если не считать тебя — лучшее, что случилось в моей жизни.

— А что Джайлз?

Ее не так-то легко было сбить с толку.

— Для него тоже это самая большая радость. Потому он тебе и сказал о нем так многозначительно. Он знал, что ты докопаешься до истины.

— Меня это потрясло.

— Он в курсе всего.

— Я догадался. — Он помолчал. — Исповедь — полезная штука для души. У тебя как с этим делом?

Она снова и бровью не повела.

— Я нанесла тебе удар, так ведь?

— Так. А как же ты думала, Сара? Я вроде игрушки-неваляшки, которая из любого положения встает на ноги и хоть бы хны? Эта твоя кальвинистская совесть — чертовски острое и беспощадное оружие. Меч разящий.

— Мне очень жаль.

— Но я же говорил, что простил тебя. Говорить легко, Сара. А вот излечить душу…

Она отвернулась, посмотрела на скамейку, где недавно сидела, и снова села на нее. Хлопнула ладонью рядом с собой:

— Я ведь сказала, что нам нужно поговорить?

— Интересно, что ты имеешь в виду.

— Ну, основное ты уже знаешь.

Она открыла сумочку и вынула из нее небольшой сверток.

— Улики, добытые с помощью фотокамеры, ваша честь.

Он взял пакет и взвесил на ладони.

— Не хотите ли сделать какое-либо заявление, прежде чем приобщу эти материалы к делу? Может быть, имеются смягчающие вину обстоятельства?

— Примите их вместо словесного объяснения. Защита отдыхает.

По ее губам скользнула загадочная мимолетная улыбка.

Эд нахмурился.

— Нет, пожалуй, в тебе все же умерла трагическая актриса. Это что же — бомба замедленного действия?

— Возможно.

Она пожала плечами. В глазах зажегся огонек. Эду показалось, что он увидел в ее взгляде удовлетворение. Не желая того, он улыбнулся.

— Бог даст, мне хватит сил справиться с потрясением, — пошутил он.

Она промолчала.

— Вся ответственность за последствия падает на тебя, — с шутливой суровостью предупредил он.

— Может, тебе, наоборот, станет легче, — загадочно ответила она. — Ну давай же, не тяни.

— Ну что ж, тебе лучше знать, — заключил Эд, надрывая конверт и вынимая из него цветную фотографию в кожаном паспарту.

Сара не могла не видеть, насколько он поражен тем, что предстало его глазам.

— По-моему, это называется переселением душ, — сказала она с надеждой.

Эд недоверчиво вглядывался в фотографию.

— Господи, — сказал он, — самое время тебе вспомнить свои навыки в оказании первой помощи. Похоже, меня контузило. В ушах звенит. — Он встряхнул головой. — Ты меня спрашивала насчет сюрприза?

— Точно.

— Нет, это слово тут не годится, но мой словарь слишком беден, чтобы подобрать подходящее для данного случая. Но все же, Сара, тебе следовало сказать мне об этом гораздо раньше.

— Лучше поздно…

— Будто небеса обрушились…

— Привыкай.

— Ты, верно, решила подшутить. Это просто моя старая фотография.

— Она же цветная. В 1943 году таких не делали. Если приглядишься повнимательней, обнаружишь, что у него каштановые волосы, а не черные, и глаза зеленые, а не карие. Но в целом различий немного, это я признаю. А сходства гораздо больше, чем запечатлено на снимке.

— Например?

Он не отрываясь смотрел на фотографию.

— Он умен, энергичен, у него прекрасно подвешен язык, он силен, девушки его обожают, он хорошо относится к матери и чтит отца.

Эд бросил на нее быстрый взгляд.

— Он — моя радость и моя гордость, Эд. Обладает всеми сыновними достоинствами и лишен сыновних недостатков. Хотя кое-что я бы в нем изменила, но не буду и пытаться.

— Даже ради меня? — спросил он, не отводя глаз от фото, которое словно притягивало его. — Почему же ты так долго молчала, Сара?

Она поняла, что стоит за этим вопросом.

— Из-за тебя. Я ничего не знала о тебе: где ты, что ты, как ты — женат ли, есть ли у тебя дети, обязанности, из-за которых тебе, может быть, было бы некстати узнать о существовании еще одного сына. Я приберегала эту новость на случай твоего появления. Ждала тебя каждый год.

— Готовила сюрприз?

— Сюрпризы бывают не только приятными.

— Этот из приятных.

Он слегка пожал плечами.

— Но, откровенно говоря, есть и неприятный момент. Это не касается самого Джеймса, конечно.

Он заметил, как по ее лицу пробежала тень.

— Жаль, что я узнал о его существовании через столько лет. Хотя здесь есть и моя вина. Я слишком долго отсутствовал.

— Да нет, я одна виновата, ты тут ни при чем. Я хотела, чтобы ты узнал о Джеймсе, но, поскольку была не в курсе твоих жизненных обстоятельств, не решалась, — снова повторила она свой аргумент. — Надо было навести справки, но это такое тонкое дело… Так или иначе, — закончила она подчеркнуто деловым тоном, — ты здесь, ты все знаешь, и теперь все можно начать с чистого листа.

— Что именно начать?

— То, о чем я собиралась с тобой поговорить.

Его взгляд невольно упал на фотографию.

— Очень мило, что ты дала ему имя Джеймс. Чтобы успокоить свою совесть?

— Добавить еще и Эдвард было бы слишком, как ты понимаешь. Слишком для тех, кто помнил тебя. Даже Джеймс звучит с вызовом.

— Кстати, о вызове. Как тебе жилось все эти годы? Что тебе помогало — везение, воспитание или… что?

— Хорошие манеры. У нас они по-прежнему в ходу. К тому же тебя двадцать один год не было в Литл-Хеддингтоне.

— Но в субботу меня очень многие узнали. Боюсь, вся деревня не спала, обсуждая мое явление.

— Это имеет для тебя значение?

— Никакого. Но я не местный житель. В отличие от тебя.

— Да, я-то живу здесь больше двадцати одного года.

Она горько улыбнулась.

— Все, что происходит в Латрел-Парке, составляет чуть ли не единственное развлечение для жителей деревни, Эд. Так всегда было и всегда будет. Ты пробыл здесь почти два года, должен знать местные нравы.

— Я ничего не забыл.

— Англия изменилась до неузнаваемости за эти годы, но жизнь в деревне осталась прежней.

— А Джеймса не было на празднике.

— Нет. У него идут занятия.

— И по субботам?

— Он провел уик-энд у своей подружки.

— Вот как?

— Я же тебе говорила — он весь в тебя.

Эд ухмыльнулся.

— А вообще он бывает на этих праздниках?

— Когда был маленьким — да, но в последние годы уже нет. То был в школе, потом поступил в университет.

— Хорошо учится?

— Прекрасно. У него очень пытливый ум.

— А он не интересовался, на кого же он похож?

— Да. И я ему ответила на этот вопрос.

— Так он знает?

— Все знает.

Эд помолчал, глядя на фотографию, будто пытаясь навсегда запомнить эти черты, хотя это были его собственные черты.

— Возьми ее себе, — сказала Сара.

— Конечно, возьму, — серьезно ответил он, но при этом улыбнулся. — Спасибо тебе, — добавил он, и Сара поняла, что он имеет в виду.

— Значит, все в порядке. — Она взглянула на часы. — Я заказала столик в ресторане «Коннота» на полвторого. Правильно я сделала?

— Как всегда.

— Ну, это как посмотреть, — сухо отозвалась она. — Идем?

Она поднялась. Они встретились глазами, и у нее снова перехватило дыхание.

— Так пошли же.

Она повернулась, чтобы идти, но он удержал ее за руку. Сара вопросительно посмотрела на него. Он взял обе ее руки в свои и поцеловал. Она сжала его ладони. Потом он отпустил ее руки, и они пошли через сад в сторону Карлос-плейс.

Эд заказал шампанское. Официант принес, разлил по бокалам, поставил в ведерко со льдом и ушел. Эд поднял бокал.

— Мне просто нужно выпить, но все же давай выпьем за что-нибудь. Например — за жизнь, чтобы она не переставала радовать нас сюрпризами.

— И чтобы мы сохранили способность им радоваться.

Они чокнулись и выпили.

— Итак, — сказал Эд, снова наливая шампанского ей и себе, — ты хотела поговорить.

Сара уткнулась носом в бокал.

— Никак не соберусь с духом.

Эд пожал плечами.

— Нет в мире совершенства.

— Даже в американских лабораториях делают ошибки, — язвительно бросила Сара.

— Ты могла бы подать жалобу.

— Нет уж. Я всегда хотела иметь от тебя ребенка, Эд. Если уж мне не суждено было заполучить тебя, надо было иметь хоть твою частицу. Больше всего на свете я боялась потерять ребенка. Во время беременности я заболела. Нервное истощение, эмоциональный шок и прочие дела. Поэтому я довольно поздно узнала о том, что беременна. Болезнь изменила картину беременности, и я была так плоха, что ничего не заметила. Когда я писала тебе то письмо, я еще ничего не знала.

— Я удивился, что ты об этом не упомянула.

— Я просто ничего не знала. Я была так подавлена, растеряна, удручена… Могла думать только об одном — что ты уехал. Я продолжала работать, посещала Джайлза, вставала по утрам, ложилась спать ночью. Однажды на дежурстве я потеряла сознание. Просто грохнулась на пол, когда ставила градусники. Пришла в себя только в машине «Скорой помощи» по дороге домой. Мне велели быть крайне осторожной и сказали, что я на шестом месяце. Это было невероятно. Я сильно похудела, и никаких признаков живота не было. Но ошибки быть не могло. Мне велели лежать, не то я потеряю ребенка. Я была истощена и очень слаба. Если бы не соблюдала осторожность, мне грозил выкидыш. Это произошло в октябре. Где ты был в октябре 1944 года?

— Во Франции.

— Я ходила к павильону и пыталась представить, где ты сейчас. Я все время проводила там. Осень стояла холодная, сырая, и я подолгу сидела и думала, что мне делать. В голове вертелись одни и те же мысли, я искала ответы на кучу вопросов. Молила о чуде: чтобы ты, как тогда, сошел с холма мне навстречу. Тогда все стало бы на свои места. И вот я сидела часами на берегу и ждала. Но ты ушел слишком далеко. Я осталась одна. Я строила разные планы на свою дальнейшую жизнь, но всегда выходило, что кому-то при этом будет плохо. И я решила из всех зол выбрать меньшее. Ты уехал. Я больше ничего не могла для тебя сделать и думала, что нетрудно жалеть о том, о чем не подозреваешь. Но я упустила одну возможность. Найти тебя, прибежать и сказать: «Прости, Эд. У меня будет ребенок».

— Да, ты имела полное право так поступить.

Она робко улыбнулась.

— Вспомни, как все было, Эд. Ты сказал мне, как тебе тяжело. Ты бы простил меня, но не ради меня самой, а ради ребенка. Поэтому я отказалась от тебя навсегда. Это была моя вина, и я одна должна была расхлебывать кашу, которую заварила. И все же мне повезло. Я потеряла все, но у меня был ребенок. Твой ребенок, Эд. Это было превыше всех моих ожиданий. Я даже была счастлива. Сидела там под дождем, и меня распирала радость. Я правда считала себя счастливой, — повторила она, видимо, уносясь мыслями в то далекое время. — Что бы со мной ни случилось дальше, у меня был твой ребенок. Только это и имело значение. Ни Джайлз, ни пересуды, ничто. Только ребенок. Сэр Джордж сказал Джайлзу, что я больна, что у меня нервное истощение, и так оно и было. А в декабре Джайлзу разрешили приехать домой на Рождество.

Я все ему рассказала. Он прекрасно отреагировал. Он понял, что на меня нашло наваждение, это ведь так и было. Я потеряла голову. Это было как отрава. Но Джайлз! Поначалу с ним было очень трудно. Он ужасно переживал то, что с ним приключилось. Но, узнав о ребенке, он преобразился. Сказал, что сам не способен подарить мне дитя. Сказал, что, если я решу остаться с ним, он примет ребенка как своего. Другого у него все равно не будет. Он воспитает его как Латрела, и он все унаследует. Джайлз все еще любил меня. Он мог возродиться к новой жизни. Мы могли все начать сначала. «Мы нужны друг другу», — сказал он.

И я приняла его предложение. Я даже не особенно задумывалась над тем, что делаю. Понимание пришло позже. Все мои мысли были заняты ребенком. Я ужасно хотела, чтобы все обошлось. Так и случилось. Он, к счастью, оказался крохотным. Всего пять фунтов. Он, бедный, тоже был истощен, были проблемы с дыханием… Одно время даже думали, что Джеймс не выживет. Мне хотелось связаться с тобой. Я даже начала писать тебе письмо, собиралась послать через штаб американской авиации в Буши-Парке. Мне казалось, что ты должен его увидеть, прежде чем он умрет… Но он не умер. И я не отправила письмо. Когда я уверилась, что Джеймс будет жить, я опять стала разумной. Так, во всяком случае, мне казалось. Я была с Джайлзом и считала бессмысленным бередить твои раны. Вот случай все поставить на свои места — думала я.

У меня развился страшный комплекс вины. Не Джайлзу, а мне требовался хороший психиатр. Я считала, что, если отдам себя без остатка Джеймсу и Джайлзу, все само собой уладится. Джайлзу было очень худо — и физически, и морально. Ему надо было заново научиться жить в новых и безумно тяжелых условиях. Это уж не говоря о том, что он узнал обо мне. И он был готов забыть и простить, снова принять меня и Джеймса тоже. К тому же он нуждался во мне. Мне предоставлялась прекрасная возможность загладить свою вину. К тому же мне страшно повезло — у меня теперь был Джеймс. Такова история.

Она взяла бокал и залпом выпила. Протянула Эду, чтобы он налил еще.

— Джайлз был великолепен. Он обожает Джеймса, и тот платит ему взаимностью. Я и сейчас думаю, что поступила правильно. Я ни о чем не жалею, кроме того, что нанесла тебе рану. Но я не могла знать, как у тебя обстоят дела. Я была абсолютно уверена, что ты встретил другую женщину, женился, народил детей. А наш с тобой сын — твой мне подарок.

Когда мы стали организовывать эти ежегодные встречи ветеранов, я и боялась, и надеялась на твое возвращение. Мне хотелось, чтобы ты узнал о Джеймсе. Мне не хотелось, чтобы ты счел, будто я отторгаю его от тебя. Я решила, что, если ты когда-нибудь сюда приедешь, и один, я тебе все скажу. А если привезешь жену, то нет. Но ты не приходил. И я стала думать, что ты не придешь никогда. Что я так сильно досадила тебе, что ты выбросил меня из своей жизни навеки. И когда генерал Миллер сказал мне, что видел тебя в Сайгоне и ты тогда не был женат…

— Мы с ним виделись минут пять, не больше. Садились в разные самолеты.

— Я знаю. Он сказал. Он сказал еще, что ты знаешь о наших праздниках.

— Да, а мне он сказал, что ты обо мне спрашивала.

— Я действительно спрашивала. Но он мне ничего не сказал. И я решила, что ты нарочно скрываешься от меня, не хочешь приезжать сюда, встречаться с кем бы то ни было, что я обманывала себя, надеясь, что ты можешь все простить. Я думала, что просто присваиваю тебе те же чувства, которые владели мной.

— Много ты понимаешь, — горько сказал Эд.

— Теперь уже больше. Когда я увидела тебя у нас на лужайке, это было…

— Знаю, как это было. Со мной было то же самое. А мне казалось, я сумел выдержать тон.

— Замечательно сумел.

Она протянула ему руку. Он взял ее в ладони.

— Я рада, что ты вернулся, Эд. И не только из-за Джеймса. Я никогда не намеревалась вас с ним разлучать, как я уже сказала. Я безропотно принимаю на себя всю вину. Мне выпала такая роль. Хозяйки карточного домика. Одна карта упала, и домик обрушился. Но моя любовь к тебе уцелела среди руин. Я никогда не переставала любить тебя, Эд. Любить, помнить, хотеть тебя. Ты всегда во мне. Ты — самое лучшее, что было в моей жизни, хотя у меня есть нечто не менее замечательное — Джеймс. Но и его я получила благодаря тебе. Он долгие годы был лишен тебя, но, знаешь, я выстроила еще один карточный домик — в Калифорнии. Где ты жил со своей женой и детьми.

— Ты не спрашивала меня про жену.

— Твоя женитьба меня не касается.

— Очень даже касается. Из-за тебя я женился. Только для того, чтобы понять, какая это ошибка.

— Какая она была?

— Внешне похожая на тебя.

— Американка?

— Да.

— Когда это случилось?

— В 55-м. Наш брак продержался три года, и то потому, что она не хотела разводиться. Она залипла на мне, как я залип на тебе. Каким таким клеем ты пользуешься, Сара? Тебе надо его запатентовать. Очень ценный продукт.

Он пробежал пальцем по атласной коже ее ладони.

— А что Джеймс? Его ты тоже приклеила намертво?

— Мы с ним очень близки. Настолько близки, что я смогла все рассказать ему о тебе.

— Все-все?

— Все. Джеймс не дурак, Эд. Он давно понял, что сделан не из того теста, что Джайлз. Дело даже не во внешности, не в темпераменте и не в характере. У них вообще нет ничего общего, хотя они любят друг друга, а Джеймс еще испытывает к Джайлзу глубочайшее уважение, восхищается им. Джайлз вырастил Джеймса, но я давно рассказала ему про тебя. Ему известно, что кровного родства с Латрелами у него нет. Джайлз перенес несколько операций, при некоторых требовалось переливание крови.

Когда Джеймсу было четырнадцать лет, он как-то пришел ко мне и напрямик спросил, кто его отец. Они что-то учили про кровь в школе, насчет групп и наследственных факторов и всего такого. У Джайлза нулевая группа, у Джеймса — АБ с положительным резус-фактором, как у тебя. Я помню это по твоему медальону. И я сказала мальчику правду. Он ответил, что давно это подозревал, с тех пор как, разыскивая что-то на моем туалетном столике, наткнулся на шкатулку, в которой я храню твои письма, фотографии и крылышки. Джеймс невероятно любопытен. Он открыл шкатулку, увидел все это, а потом поймал свое отражение в зеркале и сразу все понял.

Сара улыбнулась своим воспоминаниям.

— Он себя очень благородно повел. Уверял меня, что все понимает, задавал вопросы, гладил мою руку и поклялся хранить тайну, — с нежностью в голосе говорила Сара. — Мне показалось, что он скорее испытал облегчение, увидев, что я не сержусь на него за то, что без спросу залез в мою шкатулку, нежели огорчился тому, что живет с неродным отцом.

Мы с Джеймсом всегда были близки, у нас не было друг от друга тайн. Мы могли разговаривать о чем угодно, но после этого случая между нами установились еще более доверительные отношения. И сейчас, став взрослым, он ни в коей мере не осуждает меня, вообще даже не думает судить о моем прошлом. Они вообще другие люди, это новое поколение, Эд. Они совсем не по-нашему смотрят на мир. Джеймс все понимает, потому что знает меня, причем знает не хуже, чем ты. И я надеюсь, что он так же близко и очень скоро узнает тебя. Я столько рассказывала ему о тех днях, о «Девушке из Калифорнии» и «Салли Б.», о военной базе, о войне, о том, как мы тогда жили, что носили, что ели-пили, какие пели песни. Для него это все как волшебная сказка, миф, древняя история. Хотя было всего одно поколение назад.

Эд отчужденно слушал, будто с трудом понимал ее слова. Саре даже показалось, что он недоволен и даже рассержен услышанным. Впрочем, раздражения на его лице не было, оно было бесстрастным. Глаза не отрываясь смотрели на фотографию Джеймса. Сара с беспокойством ждала его реакции.

Наконец он заговорил — каким-то непривычным сдавленным голосом:

— Мне трудно примириться с тем, Сара, что мне преподнесли Джеймса на блюдечке с голубой каемочкой. Я не хочу, чтобы его использовали, чтобы получить отпущение грехов и вознаградить меня за страдания.

Таким холодным и далеким Сара его не видела никогда. Конечно, он не может разделить ее чувств к Джеймсу только потому, что он его — их общий — сын. И насчет отпущения грехов он тоже прав. Так долго пребывая в тисках своей вины, она жаждала прощения. Но все это не значит, что Джеймс — жертвенный ягненок или пасхальное яичко. Вот, мол, Эд, посмотри, что я для тебя приготовила. Правда, прелесть?

Нет, она сделала то, что сделала, только потому, что мечтала, чтобы Джеймс полюбил Эда, а Эд полюбил Джеймса. Конечно, Джеймс раньше узнал об отце, но ведь Эд такой зрелый и умный мужчина… Если бы только свести их вместе… Нет, мысленно решила она, теперь дело за ними. Каждый из них должен сам этого захотеть. Ты сделала все, что в твоих силах.

Она по привычке машинально прикусила нижнюю губу. Эд заметил ее волнение. Он мог читать по ее лицу, как по книге.

Саре удалось пролить свет на многое. Правда, остались все же некоторые темные уголки. Но многое действительно прояснилось. Эд стал с еще большим уважением относиться к Джайлзу. Бизон Миллер слишком мягко обрисовал ситуацию с ним в прошлом году. И, конечно, этот Латрел прекрасно знал Сару. Он сумел пришпилить ее к себе стальными крючьями. «Мои крючки были из воска, — думал Эд, — они растаяли, когда обстановка накалилась… Впрочем, нет. Не тут-то было. Они здесь, только ушли на глубину. Иначе зачем бы Сара сидела сейчас передо мной и все это рассказывала? И каждое ее слово подтверждает, что наша связь неразрывна.

Не надо впадать в грех старых ошибок. Не стоит упираться. Если Джайлз Латрел смог примириться со мной, почему бы мне не примириться с ним? Как-никак за ним — двадцать один год жизни с моей бывшей возлюбленной плюс ореол страдальца. А что за мной? Сара? На словах — да. По сути — нет. Она так близка и так далека. Слишком далека. Но недостаточно далека. И какого черта я сюда вернулся? Что меня здесь ждет? Женщина, которой мне не видать как своих ушей, и сын, которого я не знаю. Такая вот простая арифметика. В общем, ты продулся в прах, парень. Хоть ты и был отличником по математике, а в пристенок слабо сыграл. У Джайлза Латрела вышло лучше».

Эд вдруг осознал, что неотрывно смотрит на Сару, хотя и не видит ее. Он сделал над собой усилие, и взгляд его приобрел осмысленное выражение. Она смотрела на него, удивленно подняв брови, в глазах ее застыл вопрос.

— На этом первый урок окончен, — негромко сказала она.

— И что же мы постигли?

«Не доверять тестам на беременность», — подумал он про себя, а вслух сказал:

— Что я, оказывается, заочный папаша.

— Это легко поправить.

— Каким образом? Устроим вечер знакомств?

— Положись на меня. Я же говорила, что он готов встретиться с тобой.

— Верю, что ты сделала все возможное. Но что касается его…

— Я же говорю: положись на меня.

— Это я усвоил.

— И давай на этом поставим точку.

Она выпрямилась и сложила руки на столе.

— Неужели тебе все еще мало, Эд? Разве я мало тебе дала?

— Больше чем достаточно.

— Что-то незаметно, — сухо отозвалась она. — Ты как будто в чем-то сомневаешься. Лучше погрузись в приятные мысли.

Он рассмеялся.

— Тогда я погружусь в тебя.

— Приступай, — улыбнулась она.

Он оперся подбородком о кулак и впился в нее глазами.

— Зачем же так по-дурацки!

Она перегнулась через стол и взяла его за руку.

— Это все, что я могу себе позволить в ресторане.

— Ладно, хорошенького понемножку.

— А что потом?

Она пожала плечами.

— Бог весть.

— Раньше ты всегда знала.

— Была моложе.

— А теперь?

— А теперь я все чаще ловлю себя на том, что ничего не понимаю.

— Послушай, Сара, я у тебя в руках. Могу только слушать. Все, что надо было сделать, ты сделала. И теперь я чувствую себя лишним. В твоем повествовании я всего лишь незначительный персонаж, лицо без слов, без действия. Свою последнюю большую роль я сыграл двадцать один год назад. Ты и продюсер, и режиссер, а я — марионетка. И даже не знаю, что мне предназначено по сюжету.

— Тебе не требуется ничего делать. Сегодня достаточно того, что я тебе все рассказала. Вот и все. Я хотела, чтобы ты все узнал. Всю правду. Я выполнила свою задачу. Ты имеешь полное право знать правду. Он твой сын, и ты должен был об этом знать не потому, что я ожидала от тебя в связи с этим каких-то действий, а просто потому, что ты должен об этом знать. Но у меня создается впечатление, что ты сделал стойку, а мне известно, что твои зубы пострашнее твоего лая.

— Не покажете ли нам ваши шрамы? — саркастически спросил Эд. — Послушай, Сара… — Он подался к ней всем телом. — Я тебе очень благодарен за то, что ты сказала. И давай пока не будем к этому возвращаться. Я не собираюсь нападать на тебя за то, что ты чересчур затянула с этим известием, хоть ты и прозрела на моем лице псиный оскал. После того, что я узнал, стану ли я кусать руку, которая скормила мне такой лакомый кусок пищи для ума? Дай мне время, чтобы уложилось в голове то, что ты сказала. Я сейчас не способен воспринимать никакую информацию. Твоя история фантастически увлекательна, но мне надо остаться с ней наедине и осмыслить не торопясь. Я больше ничего не принимаю на веру, Сара. Тот Эд, которого ты знала, давным-давно исчез с горизонта.

— Ты никогда не пропускал того, что напечатано мелким шрифтом.

— Теперь я читаю и между строк. Ты написала изумительный текст, Сара, но я не готов играть ту роль, которую ты мне назначила. Пока не готов. Я теперь очень придирчиво выбираю роли и не играю того, что мне не по душе. Ты права, это не трагедия, но, слава богу, и не фарс. Это просто старая, старая история…

— Совершенно верно.

— Я тебя внимательно выслушал. Но это ничего не изменит. А я вот изменился. — Он опять откинулся на спинку стула. — Можете больше не беспокоиться, в случае чего мы сами вас побеспокоим.

Сара не шелохнулась.

— По крайней мере честно, — сказала она. — Могу я узнать, каковы мои шансы?

— Шансы довольно велики. Не меньше, чем у других.

— Спасибо на добром слове.

Эд смотрел ей прямо в глаза.

— Я предупреждал, что за утешением лучше обратиться к священнику.

— Тем не менее ты выслушал мою исповедь.

— Это все, что я смог для тебя сделать.

— Смог или захотел?

— Это как посмотреть.

— Ты имеешь в виду — посмотреть на Джеймса?

Он пожал плечами.

— Можно и так сказать.

— Я ведь тоже изменилась, — сказала Сара. Она взяла меню и протянула ему: — Ладно, давай сменим тему. Что ты будешь есть?

* * *

Сара заканчивала подписывать адрес на пакете, и вдруг кто-то поцеловал ее. в макушку.

— Для Рождества рановато, день рождения у меня уже прошел, так кто же тогда счастливый получатель этого подарка?

Она с улыбкой взглянула на сына, лукаво смотревшего на нее сверху вниз.

— Привет, дорогой. Я и не слыхала, как ты подъехал.

— Потому что я и не подъезжал. У моего старого драндулета полетел последний цилиндр. Меня Памела подвезла.

— А где же она?

— Ей некогда. Умчалась к своим старикам. У них ждут гостей на уик-энд. Ей надо их развлекать. — Джеймс пристроился на краешке стола — так, чтобы видно было лицо матери. — Ну что? Как дела? Что новенького?

— Новостей полно. Мне надо тебе кое-что сказать.

— Вот как? Случилось что-то необыкновенное?

— Да нет.

— Похоже, ты встретилась с призраком.

— Пожалуй.

— А как, кстати, прошел традиционный сбор?

— Великолепно. Это был самый лучший праздник из всех.

— В самом деле? — Он пристально посмотрел на мать. — С тобой, кажется, действительно произошло нечто необычное. Ты сама на себя не похожа. Прическу, что ли, сменила? — Он нежно провел ладонью по ее щеке. — Может быть, какие-нибудь добрые новости о па?

— Нет, отца это не касается, — осторожно сказала Сара.

— Так в чем же дело? Не томи.

Сара посмотрела на бандероль, повернула ее так, чтобы Джеймсу виден был адрес, и придвинула к нему. Джеймс удивленно поднял брови.

— Так-так, — сказал он. — Так вот почему в субботу у нас состоялся самый лучший из праздников!

Он с осуждением взглянул на мать.

— Да.

— И ты уже шлешь ему подарки?

— Только переснятую фотографию из альбома.

— Которая у тебя случайно оказалась под рукой.

— Да.

— Понятно. Документальное свидетельство, — холодно сказал он. — Готов держать пари — он здорово удивился.

— Да.

— А что еще можно о нем сказать?

— Он почти совсем не изменился.

— Чего нельзя сказать о тебе. Тебя просто всю перевернуло. Я сразу понял, что-то не так… Значит, дело в нем.

— В нем.

— Так, так, так, — с нарочитой небрежностью произнес Джеймс. — Теперь, значит, мы лихорадочно перелистываем старые альбомы, ворошим память. Что же ты сразу не сказала?

— Я собиралась.

— Еще бы! Знаешь, я бы чего-нибудь выпил. А ты?

— И я. Налей мне шерри.

Джеймс принес бокалы, один поставил перед матерью, пододвинул кресло и сел напротив нее.

— Ну, я устроился и готов слушать. Итак, мы начинаем?

Сара рассмеялась.

— История будет забавной?

— Вряд ли. Я смеюсь потому, что всегда знала, как ты на него похож, но после того, как увидела его снова, поняла, что ваше сходство просто поразительно.

— Значит, это будет история о призраках.

— Зря ты так веселишься, Джеймс.

Джеймс пожал плечами.

— Судя по всему, он человек цивилизованный. Это внушает оптимизм.

Серьезный взгляд матери смутил его.

— Он полковник американской авиации.

— Боже милостивый! Один из тех, кто готов в любой момент поднять в небо бомбардировщики с водородными бомбами.

— Он сотрудник американского посольства в Лондоне.

— Тогда он действительно должен быть прилично обтесанным, не говоря уж о множестве других достоинств, которыми он обладает, если сумел произвести на тебя впечатление.

Льстивый комплимент был слегка подпорчен ядовитым тоном, которым он был произнесен.

— Ну давай же, выкладывай! — нетерпеливо торопил Джеймс. — Ты же умираешь от желания поделиться.

Сара рассказала ему все. Он слушал молча, потягивая из бокала, и, когда Сара умолкла, улыбнулся улыбкой Эда.

— Да, просто сказка братьев Гримм, — резюмировал Джеймс.

Сара, чувствуя его замешательство, со смехом сказала:

— Вот и он отреагировал точно так же.

— Да, ему, наверно, было что сказать. По тебе видно.

— Неужели?

Джеймс нахмурился. По его виду Сара поняла, что чем-то обидела его. Джеймс не мог скрыть удивления и досады. Он впервые увидел мать как женщину — не мать, но женщину, которая может чувствовать эмоциональное и сексуальное влечение к мужчине. И это ему не нравится. Совсем не нравится. Он вырос рядом с матерью, которая давно похоронила сексуальность вместе с любовью, и вот теперь гробницу открыли, а в ней, оказывается, скрывалась прекрасно сохранившаяся женщина из плоти и крови. Это поразило его до глубины души.

— А что же он? — с неприятным ударением на последнем слове спросил Джеймс. — Он чувствует то же, что и ты?

— Да.

— Ничуть не угас? — недоверчиво переспросил он.

Сара промолчала.

— Все страньше и страньше, — процитировал он «Алису в Стране Чудес». Верь не верь, а правда глядит прямо тебе в глаза, струится от сияющего лица матери, так неузнаваемо преобразившейся в мгновение ока. Благодаря некоему Эдварду Джеймсу Хардину, полковнику Военно-воздушного флота США, ветерану Второй мировой войны, бывшему пилоту «Девушки из Калифорнии» и «Салли Б.», человеку с фотографии, которую мать хранила в потаенной шкатулке у себя наверху, а также в своем сердце. И вот он вернулся и открыл это сердце своим ключом.

Сара знала своего сына лучше, чем он сам себя знал. Она могла читать его мысли по лицу, как бы он ни старался их скрыть. Он был оскорблен в лучших чувствах, хотя старался спрятать истинные эмоции за мальчишеской бравадой.

— Мы поговорили в субботу на празднике, в понедельник вместе пообедали, тогда я и рассказала ему о тебе. Вот и все, — мягко сказала Сара. — Больше ничего не было.

«Пока не было», — подумал Джеймс, не сводя глаз с бокала. Он только теперь начинал что-то по-настоящему понимать. И это ему тоже не нравилось. Он был еще слишком маленьким, когда мать впервые сказала ему про Эдварда Джеймса Хардина, и для него это казалось чем-то вроде голливудской мелодрамы времен войны. Отважный американский пилот-красавец и юная английская аристократка, страстная романтическая любовь… Ему тогда было невдомек, что такое подлинная страсть. В тех старых голливудских картинах никогда не показывали мужчину и женщину в постели. И теперь эта женщина, сидевшая напротив него, не могла быть его матерью. Слишком сексуальна для такой роли.

Подумать только — его мать! Он воспринял эту историю как те сказки, которые мать читала на ночь, она соседствовала в его сознании с легендами о короле Артуре и рыцарях Круглого стола или о героических защитниках форта Аламо. Быть сыном полумифического летчика, сделавшего двадцать пять боевых вылетов, а может, и больше, который сражался в небе с «Мессер-шмиттами» и «Фокке-Вульфами» и посадил «Салли Б.» на двух моторах, гораздо больше льстит самолюбию мальчишки и больше говорит его воображению, чем быть сыном неподвижного калеки. Родной отец представлялся Джеймсу чем-то вроде одинокого рейнджера, о котором можно читать в книжках, которым можно восхищаться, но в которого нельзя поверить как в реального человека. Реальными были человек в инвалидной коляске и милая, святая мама, которая жертвенно-преданно ухаживала за ним.

Какой ценой это ей давалось — об этом Джеймс задумался впервые. Раньше это просто не приходило ему в голову. Бедная его голова! С ума можно сойти. И это его мама! Господи милостивый! Да какое она имела право? Уже двадцать четыре года замужем! И самой целых сорок четыре года!

Понимая гигантскую разницу между двумя мужчинами в ее жизни, Джеймс никогда не придавал значения тому факту, что Джайлз Латрел приходился ему неродным отцом. Их отношения были настолько близкими, что это было не важно. Он не считал свою мать прелюбодейкой. Вплоть до этого момента. Его мать, его любимая мамочка, ложилась в постель с другим мужчиной, лежала голая в его объятиях, позволяла ему проникать в себя и брюхатить — и в результате появился на свет он, Джеймс Джайлз Латрел.

Он впервые осознал себя продуктом незаконной связи, ублюдком. Мерзость какая. Да как же она осмелилась? Как она могла? У него комок подкатил к горлу. Господи, если она так преобразилась после беседы с ним, как же она выглядела после занятий с ним любовью? Любовью, с отвращением подумал он. Через двадцать-то лет?

— Так что же он? — переспросил Джеймс, с ядовитой иронией произнося последнее слово. — Как ему понравились твои милые откровения?

— Понравились.

— Значит, ты кругом довольна. Что очевидно. — Он допил бокал до дна. — А па?

— Он первым сказал о тебе Эду.

— Подумать только! Мне просто ничего не остается в этой ситуации, кроме как радоваться за вас всех. У вас сложился чудный уютненький брак втроем!

— Глупо и грубо, — холодно сказала мать. — Мне всегда хотелось сказать о тебе Эду. Ты прекрасно об этом знаешь.

— Это была мечта. Я никогда не верил в реальность всего этого, если хочешь знать. Он никогда не был для меня реальным. Только героем твоих историй. Я и предположить не мог, что когда-либо услышу о нем иначе, чем из твоих уст, и никогда не хотел его увидеть! — Он неприязненно посмотрел на мать. — В отличие, видимо, от тебя.

— Я хотела этого всегда, — призналась Сара.

Джеймс был совершенно обескуражен.

— Зачем он явился?

— Просто почувствовал, что может это наконец сделать.

— У него все еще зудит — через столько-то лет?

— Не хами, Джеймс, — резко оборвала его Сара.

— Но это же смешно! Столько лет прошло! И что же мне теперь прикажешь делать?

— Никто ничего тебя не просит делать.

— К чему тогда вообще все эти разговоры?

— Эти разговоры давно у нас велись.

— Да, шесть тысяч миль и двадцать лет долой, и теперь, очевидно…

— Что очевидно?

— Завел тебя, — грубо бросил Джеймс. — Разве не так? С первого взгляда видно.

Мать неожиданно улыбнулась в ответ, и эта улыбка его окончательно вывела из себя.

— Ты прав.

В нем закипала злоба. Больше всего злило ее самообладание, даже какое-то высокомерие. В ней чувствовалась такая уверенность в себе, какой раньше он никогда не замечал. Еще одно доказательство влияния на нее этого человека.

— Я отвечу на вопрос, который ты не решаешься задать, — спокойно сказала мать. — Да, я все еще люблю его. И всегда любила. И всегда буду любить.

Он потерянно глядел на нее.

— И чем же он тебя взял? — с отвращением спросил он. — Я просто не узнаю тебя.

— Уймись, — мягко сказала мать.

— А что прикажешь делать нам — твоему мужу и твоему сыну? Удалиться, чтобы не портить картину?

— Оставаться на месте.

— Ну спасибо, успокоила.

— Я не собираюсь бросать ни мужа, ни сына. Эд вовсе не за этим явился.

— Откуда ты знаешь? Может, до него дошли слухи, что па дышит на ладан.

Взгляд матери стал ледяным.

— Довольно, Джеймс. Ты забываешься.

— Я забываюсь? Это ты забыла обо всем на свете и еще смеешь меня осаживать!

— Замолчи!

Ее голос прозвучал как удар хлыста. Джеймс отпрянул. Сара изо всех сил сдерживалась, чтобы не вскипеть.

— Я тебя шокировала, да? Оказалась не только твоей матерью, но еще и женщиной. Ты уже достаточно взрослый и достаточно понятлив, чтобы иметь представление о том, каким кошмаром был всегда мой брак. Мы с твоим отцом никогда не спали в одной постели, и не только потому, что ему нужна специальная ортопедическая кровать. Ты не видел во мне женщину, потому что последние двадцать лет я ею и не была. Я была нянькой, Джеймс, компаньонкой, горничной, другом. Но женой в буквальном смысле слова я не была.

— Но вы казались такой хорошей парой…

— Потому что я прикладывала к этому много усилий, и мы действительно всегда были добрыми приятелями. Мы с Джайлзом верили друг другу и в определенном смысле друг друга любили — как два человека, которым приходится делить кров. Я рассталась с единственным в мире человеком, с которым мне хотелось быть вместе, ради Джайлза, потому что видела в этом свой долг. Я каждую минуту была у него под рукой, днем и ночью, дома или в больнице.

Сара говорила сдержанным тоном, но за ним чувствовалось волнение.

— Я могла бы давным-давно бросить его и взять тебя с собой, но не делала этого, потому что он во мне нуждался. А кого интересовало то, в чем нуждалась я сама, Джеймс? Тебе никогда не приходило в голову, что я тоже могу чего-то хотеть? В этом доме все держалось на мне; я должна была обо всем думать, обо всех заботиться. Отдавать всю себя, всегда только отдавать. Я должна была довольствоваться тем, что всем нужна. А мне будто ничего не было нужно. Ты никогда не задумывался над тем, что я чего-то лишена? Нет?

Он неохотно качнул головой.

— Нет, конечно, ты об этом не задумывался.

— Но па тебя любит, и ты нужна ему! — выкрикнул Джеймс.

— Это мне очень хорошо известно. Я предпочла ему Эда, потому что мало его любила. А Эда я любила очень. Любовь не выбирает — кого любить, кого не любить. Любят не из уважения и не по необходимости, у любви собственные законы и правила, и ты должен играть по этим правилам, а не по своим собственным. Ты вряд ли понимаешь меня, потому что еще не знаешь жизни, и объяснять что-либо бессмысленно. Эд стал для меня открытием. Фантазия сделалась реальностью. Это редкостная вещь. Для большинства людей их реальность — всего лишь плод воображения.

— Ой, только не надо мне пересказывать легенду о Тристане и Изольде! — презрительно отозвался Джеймс.

— Не говори о том, чего не понимаешь! Прибереги свои скороспелые сентенции до тех пор, пока у тебя молоко на губах обсохнет! Я сказала тебе всю правду об Эде. И сказала ему всю правду о тебе.

— Ты известная правдолюбка, — язвительно заметил Джеймс.

— Ты предпочитаешь, чтобы я была лгуньей? Чтобы обманывала тебя? Притворялась? Я считала тебя взрослым. Так веди же себя как взрослый человек.

— Что это означает в предлагаемых обстоятельствах?

— Каких обстоятельствах?

— В которых выясняется, что твоя мать…

Он запнулся и умолк, поняв, что зашел слишком далеко.

— Твоя мать — что? Разве ты впервые услышал эту историю? Откуда вдруг столько желчи?

— То была просто легенда! А это — реальность!

— Ты что же, думаешь, что я собираюсь упаковать тебя в коробку и отправить почтой Эду? Напрасно, Джеймс. Единственное, о чем я прошу, — прими Эда таким, каков он есть, и в качестве того, кто он есть. В качестве твоего отца. Не надо воспринимать его как моего бывшего любовника. Это было, но было давно. Но он был твоим отцом, он и сейчас твой отец и всегда им останется. Это факт, Джеймс, и с этим нужно считаться. Конечно, я не отрицаю, что он был моим любовником. И никто никогда не любил меня так, как Эд.

Джеймса пронзила острая, едкая ревность. Он привык быть для матери центром вселенной, и мысль о том, что она не может забыть его отца, никогда не тревожила Джеймса. Узнать об этом теперь было больно. Джеймс знал, что похож на отца. Ему об этом часто твердили, да и фотографии он видел. Но лицо на фотоснимке, сделанном двадцать лет назад, принадлежало призраку, а не конкретному мужчине, при встрече с которым его мать зажглась, как рождественская елка.

Его охватило любопытство. Ему страшно захотелось увидеть это лицо, понять, в чем тайна его магнетизма. Почему этому человеку удается так долго удерживать в плену его мать.

— Ты хочешь, чтобы мы встретились, так ведь? — выпалил он.

— Да, мне бы очень этого хотелось.

— Ладно.

Он принял решение.

— Я отвезу ему альбом. Годится?

В глазах матери загорелся огонек надежды.

— Ты серьезно?

— Мне любопытно. Хочу взглянуть, что же он собой представляет. Если он произвел такой долгоиграющий эффект, значит, он нечто выдающееся. Это его домашний адрес? — Голос Джеймса звучал спокойно и беспечно, но от матери не укрылась скрытая в нем напряженность.

— Да. Не знаю, правда, где это, я там не была. Но у меня есть номер телефона. Лучше сперва позвонить.

Она взяла со стола белую карточку и написала на ней номер.

Джеймс положил карточку в бумажник.

— Как, думаешь, следует ему представиться? Привет, папаша, это твой сынок! Так, что ли?

Голос его прозвучал так похоже на голос Эда, интонации были так одинаковы, что Сара вздрогнула. Кроме того, Джеймс был таким же тонким и восприимчивым, как и его отец.

— В чем дело? Опять поймала меня на сходстве?

— Он точно так и сказал. — Смех замер у нее на губах. — Если бы ты знал, Джеймс, как вы похожи!

— Если не считать американского акцента, — хмуро заметил Джеймс. — А па? С ним-то как быть? Где его место в этом раскладе?

— Он все понимает. И всегда понимал. Он же принял меня назад, в конце концов.

Джеймс помолчал. Потом поднял на Сару взгляд, который пригвоздил ее к месту — столько в нем было враждебности и одновременно мольбы.

— Ты ведь… не сделаешь ему больно, правда?

Сара ответила ему взглядом, заставившим Джеймса опустить глаза.

— Он был добр ко мне, — пробормотал Джеймс. — Он лучший из отцов.

Он не осмелился сказать вслух: «И другого мне не нужно».

— Я знаю, что ты любишь его, Джеймс, и я меньше всего хотела бы лишить его твоей любви. Я только прошу тебя… принять Эда. Понять его, оценить по достоинству. Ему тоже все это нелегко. Вы ведь, в сущности, чужие, к тому же Эд в худшем положении, чем ты, — он узнал о тебе только что. А ты знаешь о нем давно.

— О нем — да.

— И Джайлз тоже.

— Почему ты называешь отца Джайлзом? — взорвался Джеймс. — Раньше ты всегда говорила «твой папа». А еще утверждаешь, что не хочешь его обидеть.

Сара выдержала его взгляд.

— Твой отец — Эд, Джеймс.

— Только потому, что он…

— Договаривай.

Мать замолчала. Джеймс не решился закончить фразу. Он отвел глаза и уставился на ковер.

— Ты наполовину Эд, Джеймс. Что посмотреть, что послушать — вылитый Эд. Джайлз так же хорошо это понимает, как и я. Он познакомился с Эдом, и тот ему понравился. Надеюсь, он понравится и тебе.

— А что изменится, если он мне не понравится?

— Это было бы жаль.

— Но ты не перестала бы его любить?

— Нет. Это не в моей власти. Я всегда буду его любить. Но мне будет грустно.

— А моя грусть тебя не волнует?

— Нет у тебя никакой грусти.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю вас обоих.

— Но он получше меня?

— Что за глупости! Но я вижу в тебе его… То, что ты сын Эда, делает тебя еще дороже для меня, Джеймс. Неужто не понятно?

— Да он тебя прямо околдовал! — Его голос снова дрожал от гнева и отчаяния. — И ты не стесняешься кричать об этом на весь мир. Как же — ведь это истинная правда, а что может быть лучше правды! Ты фанатичка, мама, и, как все фанатики, нисколько не заботишься о том, что в погоне за своей целью губишь других. А твоя цель — это он, не правда ли?

У Сары свело скулы от напряжения, в глазах блестели слезы, но голос прозвучал спокойно:

— Да.

— Замечательно! Ты даже не пытаешься это скрывать! Всегда только правда, одна только правда, ничего, кроме правды, — вот твой девиз. А правда делает свободным! Так вот, это — ложь! От этой правды ты, может быть, и получишь свободу, зато все остальные окажутся в кандалах. Готов спорить, что и твой драгоценный уже в кандалах.

— Любовь — всегда тюрьма, — сказала мать.

— И там ты пребывала все эти годы? И сегодняшний фейерверк — в ознаменование того, что ты наконец вышла из темницы? Празднуешь свое собственное 4 июля — День независимости?

— Да, — просто ответила Сара.

У нее задрожали губы. Она вдруг ощутила себя молоденькой и до болезненности обидчивой девчушкой.

— Как же ты жестока, — едва слышно проговорил Джеймс.

Сара промолчала.

— Ты больше мне не мать. Ты…

Он что было сил сжал зубы, чтобы с его губ не сорвалось слово, которое в течение всего разговора вертелось на языке. Только бросил на нее последний взгляд, полный презрения и упрека, поднялся и вышел из комнаты.

* * *

Джеймс в рассеянности прошел прямо в кабинет. Джайлз Латрел, сидевший за письменным столом, с улыбкой поднял от бумаг голову, но едва увидел лицо сына, как улыбка слетела с его губ.

Он откинулся на спинку кресла, машинально пригладил рукой волосы и спокойно спросил:

— Ты разговаривал с мамой?

— Что с ней стряслось, па? Она неузнаваема. Что он с ней сделал?

— Просто вернулся.

— Почему?

Джайлз пожал плечами.

— Потому что больше не мог терпеть разлуку. Не сделай ошибки, Джеймс. Он очень глубоко любит твою мать. И она его. Это точно. После этого праздника она словно переродилась. Ее действительно не узнать. Твой отец, Джеймс, оказывает на нее фантастическое влияние. Я видел их вместе в субботу. И могу это засвидетельствовать.

— Но как же она могла забыть о тебе? И как ты это допустил?

— Ничего не поделаешь. Я всегда знал об этом. Узнал, как только вернулся домой после того, как сгорел мой самолет. Я не видел ее два года. У нее было тяжелое нервное расстройство. Не из-за того, что случилось со мной. Она впала в это состояние до того, как увидела меня. Как я потом узнал, это случилось, когда ей сказали, будто твой отец разбился. А потом я постепенно понял, насколько она изменилась. Она была далеко не той девушкой, на которой я женился. Она повзрослела, стала настоящей женщиной. И что я мог ей предложить? Так что жаловаться мне не на кого.

Джеймс сел в кресло у стола.

Джайлз смотрел в напряженное, окаменевшее от тяжелых размышлений лицо сына.

— Вряд ли ты хоть чуточку понимаешь, что твоя мать сделала для меня. Посмотри только: ты привык к этому лицу, другого ты у меня не видел, но когда-то… когда-то я выглядел вот так. — Он жестом указал на портрет. — А до того, как мне соорудили эту физиономию, у меня не было вообще никакой, как у большинства раненых в моей палате. У них тоже были жены, многие из которых навсегда исчезали с горизонта после первого же взгляда на своих супругов. Сара этого не сделала. Она пожертвовала ради меня твоим отцом, в буквальном смысле слова пожертвовала своим счастьем. И его счастьем тоже. Все это ради меня. Беспомощного, изуродованного паралитика-импотента. Ей было всего двадцать три года. Она была полна жизни, к которой ее впервые пробудил Эд Хардин. Она отказалась от него — вместе с жизнью — и посвятила себя мне.

— Угрызения совести! — грубо выкрикнул Джеймс.

— Да, возможно, но еще и чувство долга. Она поняла, что мне нужна больше, чем Эду. Так оно и было. Не забывай об этом. Если бы не Сара, бог весть, что бы со мной было. У меня ничего больше не оставалось. Ничего.

— Она была твоей женой, — упрямо стоял на своем Джеймс.

— И оставила меня ради твоего отца. Она даже написала мне об этом. Да, она оставила меня, Джеймс. И уже не считала себя моей женой. Они с Эдом были любовниками на протяжении десяти месяцев. Для нее наш брак уже не существовал.

— Она считала его погибшим, так?

— Но потом он вернулся. А она обещала остаться со мной и сдержала слово. Когда ты увидишь отца, поймешь, что значил этот выбор. Она осталась, потому что я в ней нуждался. Это, кстати, верно и сейчас. Она по-прежнему мне нужна. И всегда будет нужна.

— Так как же ты это терпишь — и его, и ее перемену? Если бы такое случилось со мной…

— Мне тоже это непросто дается. Но я принимаю это как неизбежность. Что мне остается? — Он вздохнул. — Ты слишком молод, Джеймс. В твоем возрасте любовь… всего лишь игра. То проиграл, то выиграл. Но, если, по милости божьей, ты встретишь одну настоящую, все будет по-иному. Тебя перевернет до самого нутра. Не надо недооценивать этого. Любовь — сила неодолимая. Это то самое, к чему каждый стремится всю жизнь. Твоя мать нашла это в Эде Хардине, а он — в ней. Конечно, тут сыграл свою роль случай, да и война… Любовь… и жизнь стали ощущаться совсем по-новому в тех обстоятельствах, когда никто не знал, сколько продлится жизнь и сколько будет жить любовь. Но одно я знаю наверное, Джеймс: твоя мать никогда и ни за что не сделала бы этот шаг, если бы не была так поглощена своим чувством. Я всегда был в этом уверен, а когда познакомился с твоим отцом, понял почему.

Джайлз некоторое время молчал, заново переживая неожиданную встречу с полковником Хардином.

— Это больно, Джеймс. Я разделяю твои чувства. Но стоит ли нам жаловаться? Мы получили все, что могла отдать нам твоя мать за эти двадцать с лишним лет. И все это было отнято у Эда. Я давно это понял. Я безжалостно воспользовался ее самопожертвованием, ты, естественно, делал это невольно. Мы оба заполучили ее за счет Эда. Она давным-давно могла бы бросить меня и уйти к Эду, тебя, разумеется, она взяла бы с собой, а меня оставила ни с чем. Твой отец — одинокий человек, Джеймс. Он настолько околдован твоей матерью, что так и не сумел устроить жизнь с другой женщиной. А я пользовался тем, что по праву принадлежало ему. Я пользовался ее присутствием, уютом, который она создавала, ее любовью — да-да, и ее любовью, — повторил Джайлз в ответ на саркастический взгляд Джеймса. — Твоя мать по-своему любит меня. Не так, как Эда, конечно, но любит. Иначе она не могла бы со мной жить. Я всегда чувствовал ее надежную поддержку, она всегда ободряла меня, вселяла в меня силы. Не суди столь строго, Джеймс. Судить всегда легко. Меня тоже искушал этот бес. Сара тысячу раз заплатила за свою неверность. Почему же я теперь должен лишать ее счастья, которое может дать ей он? Я знаю твою мать: пока она моя жена, она мне не изменит. Сейчас не то, что прежде, когда она уходила от меня к Эду и разрывала наши супружеские отношения. И я не дам ее в обиду, Джеймс, ни тебе, ни кому-либо другому.

— Ее все равно ничем не проймешь, — презрительно бросил Джеймс. — Она погрязла в своих страстишках.

— Ей нужно душевное спокойствие, теперь особенно.

Джеймс покосился на отца.

— Мы же знаем, в каком напряжении она жила столько лет. Это счастье, что Эд возвратился. Он нужен твоей матери.

— У нее же есть я, в конце концов, — негодующе сказал Джеймс.

— И ты ей тоже нужен. Но Эд… это другое. Он даст ей то, что ты не смог бы.

— Можешь не уточнять, — хрипло буркнул Джеймс.

— Не тебя одного язвит ревность, — спокойно отозвался Джайлз. — Попытайся сдерживаться.

— Она задумала нас познакомить.

— Мне кажется, это следует сделать.

Джеймс клокотал от ярости.

— Он ведь твой отец, — спокойно напомнил Джайлз.

— Да какой он мне отец! Заезжий американец, о котором мне ничего не известно! Что он для меня сделал, если не считать, что участвовал в зачатии?

— Вот именно. Ты — часть его, Джеймс, и очень на него похож. То, что вы живете в разных странах, не его вина.

— На чьей же ты стороне? — напрямик спросил Джеймс.

— Ни на чьей. Я стараюсь быть объективным, вот и все. — Джайлз помолчал и после паузы добавил: — Но Эду я многим обязан — твоей матерью и тобой. Вас обоих я получил за его счет.

— За его счет! Да что он для меня сделал?

— Успокойся, Джеймс. — Джайлз и сам начинал терять терпение. — Как он мог что-нибудь сделать, если даже не подозревал о твоем существовании!

Но логика на Джеймса не действовала.

— Я ему ничем не обязан, — упрямо твердил он.

— А собственной жизнью?

Джеймс раздул ноздри.

— Ты не лучше ее! — злобно выкрикнул он. — Чем он только вас обоих купил?

— А вот на этот вопрос ты должен сам найти ответ. И пока не найдешь, будешь блуждать в потемках. Ключ — твой родной отец, — ровным голосом сказал Джайлз.

— Мой отец! — не мог успокоиться Джеймс. — Отца нашли! Выискался родитель!

— Не выискался, а приехал из Сан-Франциско.

— Вот там бы и оставался! Зачем надо было вторгаться в чужую жизнь, всех баламутить! Он мне не нужен, не хочу я его знать. Он для меня — нуль.

— Зря ты кипятишься. Встреться с ним и увидишь, что был несправедлив.

— Вы оба прямо помешались на этой встрече.

Джайлз вздохнул.

— Джеймс, ситуация не рассосется сама по себе. Эд здесь, твоя мать с ним встречалась, теперь, на полном ходу, уже назад не повернешь. Самое лучшее, что ты можешь сделать, — вскочить в машину и взяться за руль. И я советую это сделать. Хоть будешь понимать, о чем говоришь. Вы слишком самонадеянны, дети свободного поколения.

Джеймс вспыхнул.

— Мама хоть и не принадлежала к свободному поколению…

— Вот оно что. Вам, значит, все позволительно, а другим — ни-ни?

— Но она же мне мать!

— И, значит, ей следовало пользоваться презервативом?

Джеймс покраснел еще гуще.

— Может, это покажется тебе странным, но дети для матери — не единственный свет в окошке. Ты просто раньше с этим не сталкивался, отсюда твоя ярость и твоя ревность.

— Ты меня за психа держишь?

Джайлз чувствовал, как внутри у Джеймса все клокочет, видел, как горят его щеки, и его переполняла жалость. Он предвидел такую реакцию. Уж слишком привязан был сын к матери. И все связанное с ней виделось ему в романтической дымке. И сама Сара так рисовала ему свое прошлое. Джеймс вырос, он знает, что такое секс, но связать секс с матерью выше его сил.

Джайлз услыхал, как позади тихонько отворилась дверь, и оглянулся, ожидая увидеть Сару. Они встретились глазами, и он едва заметно покачал головой. Она перевела взгляд на сына, и в ее глазах было столько нежного сочувствия, что Джеймс чуть не разрыдался. Сара не стала входить и быстро захлопнула дверь. Ах, Сара, Сара… думал Джайлз, и его пронзила внезапная боль. Он закрыл глаза, пережидая приступ.

— Что с тобой?

Джеймс осторожно коснулся его руки.

— Устал немного, — солгал Джайлз. — Я в последнее время стал часто уставать. После ленча прилягу.

— Надеюсь, это не из-за… него?

— Нет, — покачал головой Джайлз.

— Так на чем порешим? — спросил Джеймс.

— Выход один — попытаться понять и принять то, что происходит независимо от нас.

— Вряд ли у меня получится.

— Конечно, это непросто. Особенно тебе.

— Да и тебе не легче.

— Я все же старше, и у меня другие отношения с твоей матерью.

— Ты же ее любишь! И позволяешь так с собой обходиться!

— Это же не нарочно. Твоя мама зря никого не обидит. А меня тем более. Она изо всех сил оберегает меня. Я для нее, наверно, вроде второго ребенка. Так или иначе, она очень долго была со мной. И не напрасно.

— До сего момента.

— Даже теперь. Не надо вставать в позу обиженной добродетели, Джеймс. Нельзя требовать от человека любви, какой ты сам для себя хочешь. Эмоции не кроятся по фигуре, как костюм. Ты не сможешь переделать мать по своей мерке. Ты многим ей обязан, Джеймс. Не пора ли тебе начать платить по счету?

Джеймс нервно взъерошил волосы.

— Не знаю, — тоном невинного мученика произнес он. — У меня каша в голове. Не могу нормально соображать.

— Тогда прибегни к отрезвляющему душу здравому смыслу. Спешки нет, Джеймс. Они, между прочим, ждали двадцать один год.

Джеймс замер.

— Не хочешь же ты сказать, что она выйдет за него после…

У него не хватило смелости закончить фразу.

— Надеюсь, что именно так и будет. Мой приговор давно оглашен. Я почти отбыл свой срок, но, пока он не истек, твоя мать будет делить со мной заключение.

— Я не могу этого слышать!

Джеймс, задыхаясь, вскочил с места.

— Как ты можешь спокойно об этом рассуждать!

— Я старый заключенный. Просидел дольше, чем предполагал. Опять же благодаря твоей матери. Так что успел привыкнуть к этой мысли.

— Зато я не привык, и черт меня побери, если когда-нибудь привыкну!

— Ты молод, полон сил, здоров. Я тоже таким был. — Взгляд Джайлза упал на портрет. — Но это было давно. — Он опять опустил веки. — Джеймс, я устал. Ленча не нужно. Если увидишь Бейтса, передай, что я наверху, отдыхаю.

Он откинулся на спинку кресла. Миссия выполнена.

9

Сара читала в постели. Кто-то постучал в дверь.

— Войдите! — сказала она, откладывая книгу.

В щель просунулась рука, размахивающая белым носовым платком.

«Слава богу», — подумала она и сказала вслух, принимая игру:

— Войди и назовись.

Джеймс просунул в дверь голову.

— Можно поговорить?

— Нужно! Я рада, что и ты этого хочешь.

Сара похлопала по краю кровати:

— Иди сюда, потолкуем по душам.

— Прости за скандальный нрав и все такое. Я прощен?

— Если ты извиняешься от чистого сердца…

— А как же!

— В таком случае…

Джеймс подошел к кровати и устроился в ногах, опершись на одну из четырех резных стоек, с которых свешивался великолепный парчовый балдахин. С минуту они внимательно смотрели друг на друга. Никогда он не видел мать такой прелестной, как в этом розовом свете настольной лампы. У нее стали совершенно другие глаза, подумалось ему. Или это только кажется? Шифоновый пеньюар, затканный бледными розами, открывал жемчужную шею и плечи, нежный изгиб груди. Лицо ее, без всякой косметики, было чистым. Ей не требовалось прибегать к ухищрениям, чтобы скрывать разрушительные следы времени. Ее неожиданное цветение, ее безупречная красота, так внезапно открывшаяся, смутили Джеймса. Она лежала под его взглядом, спокойно позволяя смотреть на себя, улыбалась и явно гордилась его восхищением. При этом в ней не было ни капли тщеславия — это была просто счастливая и абсолютно уверенная в себе женщина.

— Мне надо привыкнуть к тебе в новой ипостаси, — сказал он наконец. — Я привык к тебе прежней, принимал все как должное. Видно, ошибался. Теперь мне это понятно. Мне давно не четырнадцать. Я знаю, что речь идет о большем, чем киношный мелодраматизм. Может, ты расскажешь мне свою историю еще раз, по-другому? Сейчас в моде иное кино — черно-белое, реалистичное, невыдуманное. Ты, конечно, не обманывала меня, я не это имею в виду. Но… Теперь ты можешь все сказать без обиняков, напрямую. Я достаточно взрослый, чтобы все понять.

Он сделал ударение на слове «все».

— Это было бы полезно. Чем больше я буду знать, тем проще мне будет понять.

— Разумно, — согласилась Сара.

— Наконец-то сподобился сказать нечто разумное! В первый раз за целый день.

— Понятно. Ты хочешь, чтобы сошлась вся головоломка?

Джеймс улыбнулся.

— Мне не очень нравится твое сравнение, но если угодно… В общем, хочется, чтобы все стало на свои места.

— А что, у всего есть надлежащее место?

— Вот и расскажи — посмотрим. Я одно знаю наверное: есть вещь особого рода, которая превратила мою дорогую мамочку в сексуальную леди, которая пугает меня до смерти. Я совсем сбит с толку. Я же такой тебя никогда не видел. Ты будто родилась заново. Как Спящая красавица.

Он перехватил ее взгляд и понял, что опять чем-то поразил ее.

— Я снова сказал что-то не то?

— Это первые слова, с которыми обратился ко мне твой отец.

— Ну надо же! Вот об этом и расскажи. Что вы говорили друг другу? Что в нем было особенного? Что ты почувствовала? Расскажи про то время, про место, про того мужчину и ту женщину — про все то, из чего складываются человеческие отношения. Мне ведь пока известно только одно: он причастен к моему рождению. Но почему так случилось, мама милая? Почему? Почему именно он? Почему ты? Я не из праздного любопытства спрашиваю, не потому, что мне хочется залезть в чужую постель. Мне не исповедь нужна, но те подробности, о которых ты не могла сказать мальчишке…

— Ну что ж, — начала она. — Я встретилась с ним здесь, в Парке, возле греческого павильона, августовским днем 1943 года. Я тогда часто приходила на это место.

— Вот почему ты так его любишь. А я-то все думал — почему.

— Да. Он лежал на траве и спал, и мне стало ужасно неприятно, даже противно. Это было мое место, и никто не имел права тут разлеживать…

Она рассказала ему все без утайки, во всех деталях, которые врезались ей в память. Это был живой, страстный рассказ.

Он не прерывал ее ни словом, слушая с глубоким и жадным интересом. Рассказ длился долго, и он впервые в жизни видел перед собой не родную и такую знакомую мать, а женщину, которая открывала потаенные уголки души и чувства, о которых он не подозревал. Будто белый холст на его глазах покрывался рисунком, закрашивался красками, наполнялся деталями, волнуя мысли и насыщая взгляд. И в Джеймсе росло желание увидеть своего отца.

— Выходит, тебе здорово повезло в жизни? — спросил он, когда Сара закончила рассказ.

— Несказанно.

— Несмотря на то, что потом последовали годы страданий…

— Об этом остается только пожалеть.

— Но он наконец все понял? Он тогда тоже был молод, немногим старше, чем я теперь, хотя шесть лет — срок большой; и еще была война, и он был на грани жизни и смерти… Похоже, что он… необыкновенный человек.

— Так и есть.

— Ты очень уверенно об этом говоришь.

— Потому что не сомневаюсь.

— Сразу видно. Я уже говорил — ты вся просто засияла… а сегодня даже сверкаешь. — Он вздохнул, но не страдальчески, а завистливо. — Мне не терпится его увидеть, — признался Джеймс. — Прежде я хотел этого из любопытства или из чувства долга. Хотел удостовериться в том, что он именно такой, как я думаю. Но я вижу, он совсем не тот, каким я его себе представлял. И мне ужасно хочется с ним познакомиться. Если он такой необыкновенный.

Он бросил на Сару взгляд из-под ресниц — точно такой, каким смотрел Эд.

— Я понял еще и то, что имел в виду па, когда говорил, что многим тебе обязан. Кстати, а он-то про па знает?

— Да.

По губам Джеймса пробежала улыбка. Он наклонился и взял мать за руку.

— Прости, я утром наболтал глупостей. Насчет цивилизованности и всякого такого. Если бы у меня хватило ума, я сообразил бы, что ты не могла потерять голову из-за олимпийского чемпиона по плаванию.

Сара рассмеялась и сжала его руку.

— Ой, Джеймс, у вас даже шутки одинаковые!

— Ты еще больше разожгла мое любопытство.

Он встал, подошел к изголовью и поцеловал ее.

— Спасибо за рассказ. — Он улыбнулся улыбкой Эда. — Я тоже научился читать между строк.

Он стоял, держа ее за руку, необычно серьезный.

— Как должно быть здорово, когда тебя так любят, — с завистью сказал Джеймс.

— Правда. И быть способным так любить — тоже.

— Ты, наверно, создана для него?

Джеймс сказал это без горечи.

— Да.

— И наоборот?

— Да.

Он без улыбки смотрел на мать.

— А как же па?

— Он по-прежнему нуждается в нас с тобой.

— Сколько времени у нас в запасе? Ты можешь сказать всю правду.

— Каждый день — подарок. Он смертельно устал, сердце ослабло. Операции отняли у него все силы. Каждый взмах ножа отрезал кусок жизни. Может быть, он протянет три недели, может быть — три месяца. Словом, надо быть готовым ко всему.

— А это возвращение… оно никак не связано с…

— Нет, — твердо ответила Сара. — Он понятия не имел о состоянии Джайлза. Вернулся только из-за меня, одной меня. Но я рада, что он приехал, Джеймс, потому что сейчас он мне нужен как никогда. Конечно, у меня есть ты, ты — источник моих сил и бодрости, но не все ты можешь мне дать. Понимаешь, к чему я клоню? Эд всегда помогал мне жить, придавал силы. Силы, чтобы поддерживать Джайлза. Но, зная, что он здесь и я могу опереться на него, я становлюсь достаточно сильной, чтобы выдержать эти последние месяцы.

Джеймс кивнул.

— Понимаю.

Сара ободряюще улыбнулась сыну.

— Вот увидишь, как нам это поможет. Познакомишься с Эдом и сразу многое поймешь.

Джеймс снова наклонился и поцеловал ее.

— Надеюсь.

У двери он задержался и, обернувшись, ласково улыбнулся матери.

— Приятных сновидений.

* * *

Джеймс Латрел остановился перед дверью и набрал в легкие побольше воздуха. Надо было нажать кнопку звонка, но рука так дрожала, что он не мог с ней справиться. В горле стоял тяжелый ком, сердце бешено стучало, отдаваясь в висках.

Он выбрал для визита ранний вечер, надеясь застать хозяина наверняка. Он приехал без звонка, рассчитывая получить фору за счет внезапности. Выжидал в стороне от входа в дом и, увидев, как подъехал длинный бронзового цвета «Форд», из которого вышел мужчина в синей военной форме, отсчитал еще десять минут и последовал за ним.

Ладно, подумал он, пора. И решительно нажал кнопку. Когда дверь открылась, он словно получил удар под дых. Все тщательно продуманные вежливые фразы, с которых он предполагал начать, разом вылетели у него из головы при виде человека, открывшего ему. Они смотрели друг на друга в немом молчании, оба пытались справиться с шоком. Каждый из них видел свое отражение, как в зеркале. И оба не знали, как реагировать.

Джеймс слышал только глухие удары сердца; ему казалось, что даже дверь пульсирует в такт ему. Он чувствовал себя как перед рентгеновским аппаратом, просвечивающим его до последнего позвонка. И от этого ощущал себя беззащитным. Но вот смотревшие на него глаза помягчели, в них забрезжила радость. Джеймс понял, что его ждет удивительно прекрасный вечер. Лицо хозяина осветилось мягким светом, который лучился так щедро, что, казалось, его можно было пощупать пальцами. Он неожиданно ощутил, что мускулы его собственного лица расслабляются, будто растаял стягивавший их лед, губы размякают.

— Привет, — сказал отец.

В голосе звучали удивление и теплота.

— Привет, — одними губами ответил Джеймс.

Неуклюжим жестом он протянул отцу сверток.

— Вот, я тут вам принес, — пробормотал он.

— Спасибо.

Эд удивленно приподнял брови, взял пакет, увидел почерк и улыбнулся. Отступил назад.

— Прошу, заходи.

— Ой да, спасибо.

Джеймс вошел в холл, Эд закрыл за ним дверь. Теперь они опять стояли, глядя друг на друга, не в силах отвести взгляд и не веря своим глазам.

— Как на фотографии, — сказал наконец Эд и увидел отражение своей улыбки на лице сына. Действительно, это было похоже на процесс проявки — когда на погруженном в раствор снимке постепенно проступают черты лица: сведенные скулы расслабились, на губах заиграла улыбка.

— Вы прямо у меня с языка сняли слово, — ответил Джеймс чуть дрожащим голосом.

«Уф, — подумал он про себя. — Мамочка, дорогая, ты и половины мне про него не сказала…»

Взгляд Эда упал на пакет.

Джеймс рассмеялся.

— Мама сказала, что здесь иллюстрации к тексту, который она произнесла.

— Очень умно с ее стороны, — оценил Эд.

Глаза Джеймса засияли.

— Мама говорила, что мы с вами похожи. Она ошиблась: мы просто двойники.

— Будто в зеркало смотришься, правда?

Эд повернулся, чтобы открыть дверь в одежный шкаф, внутри которого висело большое зеркало. Они оба отразились в нем. Джеймс, не задумываясь, почему он это делает, надел свой лучший костюм, как будто собирался на ответственное интервью при поступлении на работу. Теперь он подумал, что ситуация и впрямь сходная; он выступает кандидатом на должность единственного сына… Поймав отражение в зеркале, Джеймс понял, что в исходе мероприятия можно не сомневаться: место будет за ним.

Эд по-прежнему был в форме, лишь снял китель и засучил рукава. Только одежда их и различала. Одежда да еще оттенки цвета: волосы Эда были черными, Джеймса — каштановыми. У Эда глаза карие, у Джеймса — болотно-зеленые. Эд был к тому же на два дюйма выше и потяжелее, но все прочее — силуэт, расположение волос на голове, выражение лиц, длинные ноги — одно к одному.

— Может, это называется переселением душ? — спросил Джеймс, который никак не мог оправиться от удивления.

— Пока можно говорить только о теле; насчет душ еще предстоит выяснить.

— Я за тем и пришел.

Эд закрыл дверь шкафа.

— Надо, пожалуй, хлебнуть для ясности.

— С удовольствием, — поспешно отозвался Джеймс. — Меня прямо дрожь пробрала. Наверно, надо было прийти за ручку с мамой.

— А я мог бы подержать тебя за другую.

Джеймс улыбнулся. Несмотря на извинительную необъективность, мать сказала об Эде Хардине чистую правду. Он неотразим; он источает такое притягательное обаяние, в нем чувствуется такая сильная личность, что устоять невозможно. Никому.

Джеймс прошел за отцом в просторную гостиную и с интересом огляделся. Обстановка была современная, но сдержанно стильная, очень дорогая. Новая мебель из нержавеющей стали и дымчатого стекла, толстый ковер на полу — все в бежево-кофейных и черных тонах. Широкие окна. «Симпатично», — одобрил он про себя.

— Это, конечно, не Латрел-Парк, но достаточно удобно. Здесь раньше жил мой предшественник.

Эд подошел к сервировочному столику, на котором стояли бутылки и бокалы.

— Виски?

— Да, пожалуйста.

Эд бросил в тяжелые квадратные стаканы по горсти льда и налил виски.

— Как вам Англия после стольких лет? — с искренним интересом спросил Джеймс.

— Здорово изменилась — сюрпризы подстерегают меня на каждом шагу.

— Надеюсь, приятные?

— В большинстве случаев.

— У нас, например, теперь в бейсбол играют. В Гайд-парке, по воскресеньям.

— В софтбол, — уточнил Эд. — Я как-нибудь объясню тебе разницу. Но, если захочешь посмотреть настоящий бейсбол, скажи, я тебя возьму на матч.

— Еще бы, — с энтузиазмом откликнулся Джеймс. — А вы играете?

— Нет. Моя игра — футбол.

— Мама говорила, вы играли за колледж Дартмут?

— Верно. А ты во что играешь?

Он подал стакан Джеймсу.

— В регби. Еще в крикет, и состою в команде колледжа по гребле. Если повезет, на следующий год войду в университетскую.

— Тогда — за твой успех! — провозгласил Эд, поднимая стакан.

Джеймс с улыбкой кивнул.

— Как мама? — спросил Эд.

— Цветет. В буквальном смысле слова.

Джеймс лихорадочно соображал, что бы еще сказать собеседнику, который — Джеймс это прекрасно знал — обязательно поймет его. Робость и взвинченность испарились. Он будто разговаривал с самим собой.

Эд внимательно наблюдал за Джеймсом. Его глаза подмечали каждый штрих.

— Странно, — доверительно сказал Джеймс. — Мне кажется, мы знакомы всю жизнь. Как по-вашему, отчего это? Я впервые вижу вас, а будто знал всегда.

— Это знание дорогого стоит.

— Мама мне о вас многое рассказала, как она говорила — со сносками, мелким шрифтом и комментариями. И все равно я не был к такому готов. К тому, чтобы мы так…

— Совпали?

— Вот именно. — Джеймс отхлебнул виски. — Дело в том, что я сам попросил маму рассказать мне все в подробностях, не так, как она делала это раньше.

— И она рассказала?

— Да.

Джеймс вопросительно посмотрел на отца. Как бы то ни было, он вторгался в интимную жизнь другого человека, на территорию с надписью: «Проход воспрещен», но инстинктивно чувствовал, что ему позволительно это делать.

— Вы не возражаете?

— Почему же? Ты имеешь право получить точное объяснение, а твоя мать всегда верила в его действенность.

— О, мама… — Он запнулся и неуверенно пожал плечами. — Но вы ведь знаете ее не хуже моего, правда?

— Она иногда подшибает меня кручеными ударами.

— А, это как в бейсболе?

— Примерно.

— А с тех пор, как вы здесь, она выбрала мишенью меня. Я как только увидел ее в выходной, сразу понял — что-то случилось.

Он заметил искру радости в глазах Эда.

— Вы оказываете на нее фантастическое влияние, — простодушно добавил Джеймс.

— Тебе это не по душе?

Джеймс спокойно выдержал прямой взгляд карих глаз.

— Поначалу — да, мне это не нравилось. Я дико ревновал ее. С ней ведь никогда ничего похожего не случалось. И я, конечно, был потрясен. До сих пор мне казалось, я знаю о ней все, а вышло — нет, далеко не все. Вообще ничего не знаю. Ну и взревновал.

— А сейчас?

— А сейчас эта дурацкая ревность рассеялась. Теперь, когда я с вами познакомился… И в конце концов — вы мой отец.

Он произнес это слово, небеса не обрушились, и ему совсем не больно было его выговаривать.

— Я в этом ни секунды не сомневался, — спокойно ответил Эд, и Джеймс снова улыбнулся ему.

— Глупо было бы ревновать к собственному отцу. Мы все же не герои древнегреческой трагедии.

— Нет. В нашем случае это скорее комедия ошибок.

Джеймс расхохотался. Ужасно жаль, что они встретились только сейчас. Сколько времени упущено зря, досадливо подумал он.

Эд, слегка нахмурясь, смотрел на сверток, лежавший у него на коленях.

— Не хотите ли взглянуть на фотографии? — предложил Джеймс. — Я могу прокомментировать; так сказать, закрасить «белые пятна».

— У тебя наверняка здорово получится, — бесцветно отозвался Эд.

— Мама говорит, в этом я тоже похож на вас — за словом в карман не лезу.

Эд помолчал.

— Да, за словом дело не станет, — наконец проговорил он.

Джеймс уловил в его словах невысказанную горечь потери. Да, он по-настоящему любит мать. Оба они любят друг друга. Ему припомнились слова Джайлза о том, что Эд Хардин — человек одинокий. Это правда. Джеймсу страстно захотелось протянуть Эду руку, прикоснуться к нему и сказать: «Я все понимаю». Но ему не хватило смелости.

Ему было невдомек, что его озабоченный, участливый взгляд лучше всяких слов выражал его мысли.

«Ох, Сара, — думал Эд. — Этот замечательный мальчик — твое дитя, хоть мы и похожи как две капли воды. Ты вылепила его по своему образу и подобию, это ясно как день. Внешне это мой сын, а по сути — твой. Это ты передала ему способность сочувствовать, честность и прямоту. В нем ни грана притворства, хитрости, мелкого тщеславия. Он смотрит на меня твоим взглядом, исполненным откровенной прямоты, открыто предлагает себя. Только он еще совсем юный, совсем щенок, полный радостного жизнелюбия, с восторгом принимающий нечаянные удовольствия».

— Давай посмотрим, что тут, — сказал Эд, отставляя стакан и берясь за пакет. Сверху на альбоме лежал конверт. Письмо. Эд вскрыл конверт, и Джеймс поднялся.

— Не покажете ли мне ванную, я хотел бы, как говорится, вымыть руки. Кстати, почему вы называете это место «Джоном»?

Эд рассмеялся.

— Ты меня достал, парень. Честно говоря, не знаю. Но постараюсь выяснить. Третья дверь, налево по коридору.

Эд проводил Джеймса глазами.

Потом начал читать.

«Любовь моя, я подобрала эти фотографии в надежде, что в один прекрасный день ты сможешь их увидеть. Я надеялась и на то, что принесет их тебе именно Джеймс. Если все будет, как я задумала, он доставит их тебе сегодня лично. Теперь все в твоих руках. Если что не так, значит, виновата я, но, зная Джеймса, я уверена, что все будет хорошо. Он милый мальчик, Эд. Когда мы увидимся, ты скажешь, права ли я.

С любовью — Сара».

Милый мальчик, подумал Эд. Надо же! Милый мальчик! Ох уж эта ваша пресловутая английская сдержанность! Какого бога благодарить мне за такое дивное создание? Ох, Сара…

Вернулся Джеймс.

— Роскошная ванная, — сказал он. — Не то что наша.

— Она в твоем распоряжении, — улыбнулся Эд.

— Заметано, — отозвался Джеймс. — Ну что, начнем прогулку по волнам памяти?

Альбом представлял собой иллюстрированную историю жизни Джеймса Латрела, начиная со снимка в крестильной рубашечке из атласа с кружевами, фотографий из раннего детства, отрочества, запечатленных сцен школьных экзаменов (он был в коротких штанишках) и заканчивая фото из студенческой жизни сначала в Итоне, где Джеймс снимался в котелке, и позднее уже в Оксфорде. Ранние фотографии были черно-белыми, поздние — цветными. На многих рядом с сыном была Сара, а также Джайлз и сэр Джордж. Некоторые были сделаны на традиционных сборах ветеранов. На одну из них Эд смотрел дольше, чем на другие.

— Мне тут лет семь, — охотно комментировал Джеймс. — Меня все старались чем-нибудь накормить, и я объелся клубникой со сливками. Меня стошнило прямо на лужайке. — Он хмыкнул. — Мама мне тогда задала перцу.

Сара стояла на лужайке, одной рукой обнимая темноволосого мальчика в белой рубашке и серых шортиках, другой рукой прикрывалась от солнца. Она смотрела вдаль. «Высматривает меня?» — подумал Эд. Малыш рядом с ней, словно чувствуя напряженность матери, замер, не замечая, как тает мороженое в его руке и капает на идеально отутюженные штанишки.

Несколько фотографий было сделано под каштаном у озера.

— Мы часто приходили на это место, — сообщил Джеймс. — Я всегда знал, что это мамино любимое, только не догадывался почему.

На одном из снимков Сара лежала там же, где он впервые заговорил с ней, а Джеймс, которому было лет десять, щекотал ее травинкой.

— Она хотела меня поймать, я побежал и бухнулся прямо в озеро. Хорошо, что я уже умел плавать.

Джеймс вновь почувствовал в отце горечь потери. От него исходили токи одиночества. Это было в его глазах, в жестах тонких выразительных рук, во всей его фигуре. Опять Джеймсу захотелось сказать ему что-нибудь утешительное, и он опять не решился. Просто молча ждал, когда можно будет вставить что-нибудь ободряющее. Он увидел, как Эд тяжело, но бесшумно вздохнул. Потом он перевернул страницу.

Последней в альбоме была вклеена фотография Сары, Джайлза и Джеймса на террасе. Сара сидела с закрытыми глазами, подставив лицо солнечным лучам. Джайлз погрузился в газету, а Джеймс в белом теннисном костюме строил рожу камере.

— Это снимала Памела, — пояснил он. — Моя девушка.

Эд улыбнулся.

— Я встречался со многими девушками, пока не познакомился с твоей матерью.

— Под каштаном у озера. Она говорила. Вы сказали, что не верили в принца, который разбудил Спящую красавицу поцелуем. Это она вам напомнила сказочную принцессу?

— Да, — улыбнулся Эд.

— Она была красивой? То есть она и сейчас красивая, но когда была молодой…

— У нее была фарфоровая кожа и шелковые волосы. Губы ее были выпачканы шоколадом, и я не мог оторвать от них глаз.

— Вы знали, кто она?

— Мы все знали. Хоть все мы, янки, были сексуально озабочены, о ней даже помыслить никто не смел.

— Но вас это не остановило.

Эд пожал плечами.

— Мне раньше никто не говорил слова «нет».

Карие глаза потускнели, и Джеймс понял, что он подумал о том «нет», которое сказала ему Сара много лет назад.

— Она была тем, что мой командир назвал «настоящей английской розой», — продолжил Эд. — И мне безумно хотелось холить и лелеять этот прекрасный цветок.

— Она была… добра к вам?

Эд надолго замолчал.

— Она была как глоток родниковой воды в пустыне для умирающего от жажды, — наконец сказал он. — Возродила меня к жизни. А потом мне хотелось еще и еще пить из этого источника. Я знал, что она замужем и очень серьезно относится к браку. У нее уже тогда чувство долга граничило с фанатизмом. Но к тому моменту, когда я в полной мере это осознал, я уже был околдован Сарой Латрел. Это было похоже на наркотическую зависимость. Я не мог быть вместе с ней, но и без нее мне не было жизни.

Глаза Эда затуманились воспоминаниями.

— У меня никогда не было проблем с женщинами; отношения складывались по принципу «пришел, увидел, победил». Но с той минуты, как в мою жизнь вошла Сара, все изменилось. Даже трава стала зеленее. А ведь я даже еще и пальцем ее не коснулся! Она была словно из другого мира.

Я знал, что на душе у нее неспокойно, что наш роман разрывает ей сердце, хотя это был не роман в пошлом смысле слова. Мне впервые не нужна была легкая интрижка. Мне нужна была Сара. Вся, без остатка. И вот мы подошли к тому барьеру, у которого все должно было кончиться… или измениться. Я попробовал выложить карты на стол. И она дала мне отставку. Конечно, ей это дорого обошлось, но она не могла поступить иначе. Мы расстались.

Эд опять замолчал, а Джеймс сидел неподвижно, боясь разрушить атмосферу доверительности, которая воцарилась между ними.

— Разлука длилась десять дней. Каждый из них тянулся как год. Я все поставил на карту, и выпало зеро. Большой круглый нуль. Я даже подумывал о том, чтобы перевестись на другую базу, потому что невыносимо было бы жить рядом с ней и оставаться ей чужим.

А потом возобновились боевые вылеты в Германию, и я уже не мог летать, если она не ждала меня назад. В общем, я пришел к сэру Джорджу и напрямик спросил, когда она возвращается домой. Он был на редкость славный старик. И, конечно, все знал о нас. Он мог бы отчитать меня, как мальчишку, но не сделал этого. Не хотел вмешиваться в наши дела. Он сказал, что она скоро будет дома.

Эд тяжело вздохнул.

— Это был мой самый трудный вылет. Мне было страшно не столько из-за обстоятельств полета, сколько оттого, что я мог не вернуться и она никогда не узнала бы, что для меня значила. И мы чудом вернулись. Трое из экипажа погибли, трое были тяжело ранены. «Девушка из Калифорнии» занялась, как олимпийский факел. Все же мне удалось дотянуть до базы и посадить самолет. Не помню, как это получилось. Помню только, как при посадке увидел из самолета во тьме ее фигуру — там, где мы всегда встречались, у павильона. А дальше я помню, как очнулся от сильной боли в лазарете при базе, весь в бинтах. И потребовал, чтобы меня отпустили в Парк. К счастью, доктор был моим хорошим приятелем, он сам меня отвез. Было совсем темно, но она еще ждала… и сразу бросилась мне навстречу…

Эд опять погрузился в молчание. Снова вздохнул.

— Если я вспоминал тогда о Джайлзе Латреле, то без капли сочувствия. Вопрос стоял так: или он, или я, и мне чертовски хотелось, чтобы это был я. И считал, что право на моей стороне. Сара была воплощением моей мечты. Больше того, я даже мечтать о таком не смел. Неделя, которую мы провели вместе, была самым счастливым временем в моей жизни. Сара подарила мне величайшее счастье. Она ввела меня в волшебную страну, и сколько бы я потом ни пытался найти туда дорогу в одиночку, мне это не удавалось. Путь туда известен только ей.

Эд откинулся на спинку кресла.

— Мой план был таков: она оставляет Джайлза и выходит замуж за меня. Я увожу ее в Калифорнию, и мы живем долго и счастливо. Осталось только следовать этой схеме. Но тут нас подбили на «Салли Б.», и я исчез из ее жизни на три месяца. Как раз тогда-то и случилась беда с Джайлзом. Будь я в то время с ней, все могло бы обернуться иначе, но три месяца отсутствия, когда она считала меня погибшим, сделали свое дело. И она приняла решение. А отступать было не в ее правилах. Да и рядом с тем, что осталось от ее мужа, я не имел никаких шансов. Я тысячу раз пытался потом представить себе, могла ли Сара поступить по-другому, даже если бы я был тогда с ней. Ее совестливость достойна войти в поговорку.

Он задумчиво пожал плечами.

— Так или иначе, она сшибла меня влет. Я был раздавлен. Нельзя преуменьшать роль чувств в жизни человека, Джеймс. Они способны убить. Буквально.

Он посмотрел на сына и улыбнулся.

— Но твоя мать — существо удивительнейшее. Вот еще одна вещь, которую не следует недооценивать: нельзя исключать ни одну, самую малую возможность, ибо то, что ты считаешь невозможным, как раз скорее всего и происходит. Я намеревался приехать сюда, чтобы испытать себя — смогу ли наконец избавиться от наваждения? А обнаружил, что люблю ее сильнее, чем прежде. Ну а ты — подарок судьбы, который я никак не мог ожидать. А ты рад?

— Очень, — честно признался Джеймс.

— И я тоже, — сказал Эд. — Думал ли ты, что мы когда-нибудь встретимся?

— Нет, — с той же прямотой ответил Джеймс. — Я, конечно, знал о вашем существовании и принимал как должное, но вы были так далеко… Понимаете… вы были для меня некой абстракцией. И я ужасно нервничал, когда оказалось, что нам предстоит встреча. Я даже сомневался, что мы сможем… поладить. Сколько бы мне о вас ни рассказывали, сомнения не развеивались. Откровенно говоря, на мой взгляд, все это было слишком красивым для правды. Мама рисовала вас неправдоподобно замечательным. Но выяснилось, что она нисколько не преувеличивала.

— В этом ее не упрекнешь, — без выражения сказал Эд. — В чем, в чем, но только не в этом.

Джеймс молча разглядывал остатки виски на дне стакана.

— А что… что вы намерены делать теперь?

— В каком смысле?

— Со мной.

— А что бы ты хотел?

Джеймс помолчал.

— Мне хотелось бы поближе познакомиться с вами. Нам ведь обоим это нужно, правда? Но в то же время не хотелось бы…

— Гнать волну?

— Вот именно.

— Мне тоже. Лучше всего, на мой взгляд, пустить все на самотек. Это пока самый верный выход. Как по-твоему?

— По-моему, тоже, — с облегчением сказал Джеймс.

— Ну тогда… — Эд взглянул на часы. — Ты отсюда прямо в Оксфорд?

— Нет, у меня семинар только завтра в одиннадцать.

— Тогда, может, пообедаем вместе? Продолжим знакомство, так сказать?

— С великим удовольствием.

— О'кей. Мама не ждет тебя домой с отчетом для разбора полетов?

Джеймс рассмеялся.

— Нет. Она даже не знает, что я здесь.

— В таком случае…

Эд опять поглядел на часы.

— Эти часы вам она подарила? — полюбопытствовал Джеймс.

— Да.

Эд снял часы с руки и передал Джеймсу.

— Хорошая фирма, — одобрил Джеймс и вопросительно взглянул на отца: — Можно?

— Тебе можно.

Джеймс открыл заднюю крышку и прочел гравировку.

— Я тоже люблю этого поэта, — сказал он.

— Твоя мама часто читала мне стихи, — сказал Эд, надевая часы на запястье.

— Плоды классического английского образования? — со значением спросил Джеймс.

— Она тебе и это говорила?

— Да.

— В этом смысле она всегда давала мне сто очков вперед.

— Неправда, — твердо сказал Джеймс.

— Куда хочешь поехать обедать?

— На ваш выбор. Я всеядный.

— Я, к сожалению, нет. Но люблю добротную английскую кухню. Не возражаешь против «Симпсона»?

— Отлично.

— Через десять минут я буду готов.

— Не стоит переодеваться. У вас очень элегантная форма, — поспешно сказал Джеймс.

Эд слегка улыбнулся.

— В таком случае — через пять.

— Тогда, если можно, я позвоню маме? — осторожно спросил Джеймс.

— Конечно. Телефон вон там, на столе.

Сара сама подошла к телефону.

— В чем дело, дорогой? Что-нибудь случилось?

— Я в Лондоне, все в порядке, — ответил Джеймс.

Сара немного помолчала.

— Ты передал пакет?

— Я в процессе.

— Ты с Эдом?

В ее голосе слышалась радость.

— Да. Он пригласил меня на обед.

Она опять замолчала.

— Значит, все хорошо? — спросила она каким-то незнакомым голосом.

— Прекрасно. Просто замечательно. Когда мы увидели друг друга, оба чуть не грохнулись в обморок, но потом все сразу пошло как по маслу.

Джеймс пытался говорить беззаботно, как ни в чем не бывало, но не мог скрыть гордости.

— Я рада, что он тебе понравился.

— На все сто.

— Что я тебе говорила!

— Зря я не верил. Думал, ты необъективна. Но теперь и это было бы понятно. Впервые вижу человека, репутация которого абсолютно соответствует истине.

— Я знала, что ты так и подумаешь.

— Я решил позвонить, чтобы подтвердить это. Мне казалось, тебе будет приятно.

— Так и есть, — ответила Сара. — Я рада. Спасибо, что позвонил, дорогой.

— Теперь все в порядке? — спросил он.

— Да. Все в порядке.

В голосе матери послышался слабый отзвук печали. Будто кончилось что-то очень хорошее и долгожданное, будто удавшееся театральное представление завершилось триумфальным финалом, и ей не хотелось покидать чудесный мир фантазии и возвращаться в мир реальный.

— Увидимся в конце недели, я дам тебе подробнейший отчет, — пообещал Джеймс.

— Буду ждать с нетерпением. А Эд там?

— Да. Позвать его?

— На минуточку.

— Не клади трубку. Сейчас позову.

Он позвал Эда к телефону.

— Сара?

— Все хорошо, Эд?

— Так просто не бывает.

— Значит, одобрение получено?

— Да. Работа принята с оценкой «отлично». Ты славно потрудилась, Сара.

— Да, пришлось взрыхлить почву, — согласилась она.

— Тебе бы служить в министерстве сельского хозяйства. Они потеряли в твоем лице ценный кадр, — пошутил Эд и совсем другим тоном добавил: — Когда мы увидимся, Сара? Мне надо тебе кое-что сказать, и в эту минуту я хочу видеть твои глаза.

— Скоро. Как только смогу. Обещаю, — сказала она дрогнувшим голосом.

— Ладно, — отозвался он. — Немножко я еще могу подождать.

— Это будет недолго.

— Надеюсь.

— Желаю вам приятно провести время. Я позвоню, — торопливо договорила она и положила трубку, а он все стоял, слушая частые гудки.

Что там произошло? Появился Джайлз? Или Сара просто боялась, что не справится с чувствами? Все-таки она заметно изменилась за прошедшие годы. Теперь хозяйкой в Латрел-Парке была она, это явствовало из того, что говорили Джеймс и Джайлз. Но она не спешила воспользоваться привилегией и распорядиться своим временем, чтобы как можно быстрее встретиться с ним. Прежняя Сара не утерпела бы. Да, за последние двадцать лет изменилась не только Англия, Сара Латрел тоже стала другой. Податливая, уступчивая, пылкая девушка, которую он когда-то знал, выросшая в тепличной обстановке аристократической семьи, превратилась в умную, сдержанную, уверенную в себе женщину.

В гостиную вошел Джеймс — умытый, причесанный, готовый ехать.

— У нас сегодня просто получился День матери, — шутливо сказал он, улыбаясь до ушей.

— И мы славно его отпраздновали, — кивнул Эд.

10

Когда Эд достиг перекрестка, на котором стоял дорожный указатель «Литл-Хеддингтон — 6 миль», начался настоящий ливень. Он включил «дворники», и их мерное шуршание да еще стук дождя по крыше автомобиля, как всегда, напомнили ему о Саре. Прошло уже три месяца — подумалось ему. Неужели только три? Середина сентября. Время течет, как вода с небес, омывает тебя и уходит неизвестно куда.

В четвертый раз он едет на уик-энд в Латрел-Парк в роли Эда Хардина, друга дома. Как так вышло? Он что — стал объектом манипуляции, маневра, изощренной игры Сары и Джайлза Латрел? Так или иначе, он исправно играет свою роль в чисто английском представлении под названием «Смотрите, как хорошо мы умеем держаться». Со своей стороны, Эд замечательно держался в предназначенной ему роли второго плана — друг дома, полковник Э. Дж. Хардин, американские военно-воздушные силы. И, похоже, пребывать в этом амплуа ему предстояло долго.

Джайлзу Латрелу приходилось теперь три четверти времени проводить в постели. Сердце его резко сдало, но Сара и Джеймс изо всех сил старались поддержать его слабеющие силы, будто в кокон завернув хиреющее тело. И Эд, со своей стороны, делал, что мог, чтобы сгладить все острые углы. Странные все-таки люди эти англичане, размышлял он. Но самым странным было поведение Джайлза Латрела. Глядя на него, можно было предположить, что этот человек был просто святым, но у Эда крепло ощущение, что на самом деле он играл роль адвоката дьявола. Несомненно, Джайлз Латрел — особа непростая. Нимб святого над его головой не мог обмануть Эда. Нет, не мог. Каждый из них играл свою роль, каждый, кроме Джеймса, которому не хватало для этого ни опытности, ни знаний, ни изощренности. Он всей душой принимал Эда, но во всем, что касалось его официального отца, действовал с крайней осторожностью.

Эд часто встречался с Джеймсом, гораздо чаще, чем Сара, которая редко наведывалась в Лондон. Но Джеймс регулярно приезжал в Латрел-Парк или же проводил выходные вместе с Эдом, который брал его с собой на бейсбольные матчи и пикники, а Джеймс приглашал Эда на крикет или соревнования по гребле. Их отношения приобрели особую доверительность, какой не чувствовалось, когда они встречались с Сарой и Джайлзом. Каждый из четверки как бы нашел свою нишу и боялся нарушить границы, отделяющие его от других.

Эд приехал из страны, где женщины взяли власть, какой у них не было ни в какой другой стране мира. Причем в тех областях, которые традиционно считались привилегией мужчин. В их руках были и деньги, и контроль над бизнесом. Поэтому Эд не видел ничего удивительного в том, что Сара заправляет делами в Латрел-Парке. Имея мужа-инвалида и слишком юного сына, она была вынуждена взять на себя то, что для американки считалось бы естественным, и прекрасно справлялась со своими функциями. Эду вообще нравилось, что женщины на равных соревнуются в делах с мужчинами. Женские амбиции в этой области его не страшили. Ему было диковато видеть, с каким восторженным удивлением относятся к Саре земляки. В разговорах с жителями деревни он замечал не только восхищение, но и недоверие тому, как ей удается держаться на плаву, занимаясь тем, что традиционно считалось мужским делом.

Кажется, Эд был единственным, кто воспринимал это как само собой разумеющееся. Сара ведала всем, что имело отношение к хозяйству, — землей, ремонтом строений, арендой, улаживанием юридических споров и прочими вещами. И все у нее шло как по маслу. Она была образованна и опытна, и ее управляющий всецело подчинялся ее воле. Джайлз однажды иронически заметил, что из нее вышел бы замечательный командир эскадрильи, причем сказал это с таким видом, будто знал, какую роль сыграл в ее воспитании Эд.

Эд стал со временем понимать, что Джайлз — хитроумный дипломат, не упускающий ни одной возможности, чтобы укрепить свою власть над Сарой, которую он осуществлял так тонко и незаметно, что Сара даже не подозревала о том, как глубоко она увязла. Его смирение, кротость, терпимость, всепонимание заставляли ее ни на минуту не забывать о своей вине перед ним. Так безоговорочно простив ей все, он тем самым наглухо запер двери ее тюрьмы.

Да уж, думал Эд, этот Джайлз Латрел далеко не дурак. Он понял, что Джеймс — тот фундамент, на котором можно заново выстроить обрушившееся здание его брака. Эд видел, как близки между собой Сара и Джеймс. В их отношениях не было и намека на пресловутый разрыв поколений. Они общались, не прикрываясь масками, не принимая нарочитых поз. Говорили так просто, свободно, задушевно, как говорили Сара и Эд, и подчас Эду даже казалось, что в восприятии Сары сын как бы заменил своего отца. Влияние Сары на Джеймса бросалось в глаза. А тот в свою очередь не только любил мать, но и безмерно уважал. Да, это была не просто любовь, а обожание.

При всем при том Эд не мог избавиться от мысли, что главным — невидимым кукловодом — был тут Джайлз. Несмотря на неизменную дружелюбность и ласковость Джайлза, Эд не мог верить ему полностью. Уж слишком благостно его поведение, чтобы быть искренним. В том, что касалось страданий, Эд разделял точку зрения Сомерсета Моэма, считавшего, что они не могут облагородить человеческую душу. Напротив, они иссушали, коверкали, губили ее. Эд подозревал, что за кротостью и добродушием Джайлза таились провалы черных мыслей. Что-то этот Джайлз Латрел задумывает — повторял себе Эд. Вот только что именно?

Эд проезжал мимо аэродрома Литл-Хеддингтона. Ему было видно наблюдательную башню и сложенный из грубого известняка барак, в котором проходил разбор полетов. Его окружили невидимые призраки. В том числе его собственное «я». В сущности, он и приехал в эти края ради того, чтобы изгнать из своей памяти этих демонов, рассчитаться с призраками. А может быть, это не демоны, а святыни? Кто-то когда-то сказал, что любовь — последняя святыня. В конце концов, каждый из нас нуждается в прибежище. Может быть, Сара и есть его прибежище. Перепробовав множество ключей к заветной двери, за которой его ждали душевное равновесие и покой, он убеждался в том, что только с Сарой он найдет спасение от бурь житейского моря. Человеком делают людей человеческие отношения, и, если у тебя они не складываются, значит, ты не вполне человек.

Перед ним раскрылись ворота Латрел-Парка, и Эд въехал на широкую, обрамленную газоном аллею, ведущую к дому, который даже в этот пасмурный день светился розовым светом. «Как бы то ни было, — подумал Эд, — я привязан к Латрел-Парку с того самого дня, когда впервые встретился под каштаном с Сарой. Может быть, это и есть то, что называют судьбой. И где-нибудь на небесах некто дергает за ниточки и наблюдает, как мы пляшем под его дудку. Как знать! Есть нечто странное в том, что я вернулся сюда именно теперь, когда Джайлз Латрел лежит на смертном одре. Возможно, этот английский джентльмен — тайный ревнивец, замышляющий месть. Не поймешь этих англичан. Их утонченная вежливость не позволяет разобраться в их истинных чувствах, не дает возможности постигнуть подлинные замыслы, которые могут оказаться разрушительными для тебя. Они выглядят бесстрастными, но на самом деле не таковы; просто они не обнаруживают своих эмоций. И Джайлз Латрел тоже сделан не из железа, хотя производит такое впечатление».

Взять хотя бы Джеймса. У Эда возникло ощущение, что простодушная привязанность Джеймса к Джайлзу не находит столь же искреннего ответа. Джеймс — всего лишь пешка в игре. Джайлз использует его, чтобы сохранить власть над Сарой. И делает это так изощренно, так тонко, что ни у кого не вызывает ни малейшего подозрения. Все вокруг принимают его добродушие за чистую монету, тем более что он кажется таким беззащитным, слабым. Но Эду слышалась в звоне этой монеты фальшивая нота. Нет, это не чистое золото. Только удачная подделка.

Разворачивая машину на засыпанной гравием площадке возле дома, Эд припомнил песенку, которая часто звучала по радио во время войны:

Я забыл сказать спасибо за те чудные дни,

И как быстро, как быстро промчались они…

Он усмехнулся. Бог с ней, ревностью сэра Джайлза. Не из-за него приезжает он сюда, а чтобы встретиться с Сарой, хотя встречи и омрачаются недомолвками. Лучше так, чем никак. Пусть пьесу пишет Джайлз Латрел, пусть он ее ставит, с режиссером не спорят. «А уж верить ему или нет — мое дело. И будь я на его месте, — думал Эд, — я бы тоже меня ненавидел. Я терплю его из-за Сары, покуда он жив, она будет принадлежать ему. А может, и после его смерти? Кто знает, насколько глубоко успел он ее загипнотизировать! У него была бездна времени! И ведь он мгновенно меня узнал. Сара рассказала ему все, и благодаря Джеймсу я словно всегда незримо присутствовал в его доме, ежеминутно напоминая о себе в течение двадцати с лишним лет. За это время должно было накопиться слишком много ненависти».

Выйдя из машины, Эд присел на ступенях крыльца и тут только почувствовал, что продрог. Неожиданная мысль пронзила его. С какой целью Джайлз так настойчиво приглашает его в свой дом? Уж не для того ли, чтобы, как опытный алхимик, превращать тайное удовольствие, которое испытывает при виде его Сара, в чувство вины? Эд вдруг отчетливо вспомнил, как Сара отшатывается от него, инстинктивно хватаясь за инвалидную коляску мужа, приникая к этому изможденному телу, которое стремительно покидала жизнь.

Бедная Сара, она обрекла себя на долгие годы лишений, скрывая за внешней сдержанностью свое раненое сердечко. Он знал, что она любит его; но, не будь рядом с ней Джеймса, сохранила бы она свое чувство или нет?

Глядя на серую вымокшую траву, Эд пожалел, что сейчас не в Сан-Франциско, где так ярко светит солнце. Жаль, что он не в силах забыть Сару Латрел, и чем только она привязала его к себе!

Дверь дома открылась, и вышел Джеймс, держа в руке открытый зонтик. При виде сына мрачные мысли Эда мгновенно рассеялись. Ладно уж. Солнышко в Калифорнии сияет всегда, а вот Джеймса там не будет, и Сары тоже… Надо держаться и как ни в чем не бывало играть свою роль вместе с другими.

Джеймс радостно улыбался Эду.

— Хорошая погодка для водоплавающих, — весело сказал он.

— Странно, что в этой стране люди не рождаются с перепонками на конечностях.

Эд полез в багажник и взял сумку. Джеймс принял ее из его рук.

— Мы привыкли. Терпеливо несем свой крест. К тому же погода всегда дает отличную тему для разговоров.

Они вошли в дом. Навстречу им по лестнице уже спускалась Сара. От Джеймса не ускользнул взгляд, каким она обменялась с Эдом, жест, которым она протянула ему обе руки. Эд прикоснулся губами к ее щеке.

— Привет, — беззаботно бросил Эд. Но Джеймс услышал, как зазвенел его голос, увидел, как расцвело лицо матери, как заулыбались ее серые глаза.

— Отнеси сумку наверх, дорогой, — сказала Сара Джеймсу, беря под руку Эда, чтобы отвести его в гостиную. — Джайлз спустится попозднее.

— Как он? — спросил Эд.

Все в Латрел-Парке зависело от состояния здоровья Джайлза.

— Старается держаться, — ответила Сара.

Едва закрыв за собой дверь гостиной, она повернулась к нему и, со вздохом положив руки ему на плечи, приникла всем телом.

Эд приподнял ее подбородок, чтобы заглянуть в глаза.

— А ты?

— Соответственно, — сказала она.

Она выглядела усталой, напряженной. Ее фантастическое терпение исчерпалось почти до предела, и она была на грани срыва.

— Когда вижу тебя — гораздо лучше.

— Рад стараться.

— Спасибо, что приезжаешь сюда, Эд. Я понимаю, как это для тебя непросто. И очень тебе благодарна. Это много значит для меня.

— Для меня тоже.

— А теперь давай присядем, и ты расскажешь мне, что делал эти две недели.

* * *

Когда Джеймс вошел в гостиную, они сидели в креслах друг против друга, но сразу было ясно, какое чувство их соединяет. Видя отца и мать вместе, Джеймс стал понимать, какое место занимает его мать в классическом треугольнике. Оба мужчины по-своему зависели от нее, и каждому из них она умела дать именно то, что ему было нужно. Только оставаясь с Эдом в отсутствие Джайлза, она позволяла себе быть самой собой, и Джеймс не переставал восхищаться ее умением разом отбросить границы условностей, которые установились за долгие годы.

С самой первой своей встречи с Эдом Джеймс чувствовал определенный дискомфорт из-за того, с какой легкостью он поддался обаянию этого человека. Занимавший прежде главенствующее место в его жизни Джайлз сам собой отодвинулся в сторону, и, приезжая в Латрел-Парк, Джеймс, видя неизменную терпеливость и кроткое понимание, которые тот проявлял, чувствовал невольный стыд.

Джеймс понимал, что Джайлз добровольно самоустраняется, чтобы дать место Эду, потому что он отец Джеймса и потому что этого желает Сара. В конечном итоге подтвердилось его предположение, что для Джайлза Латрела центром вселенной была Сара, а для нее самым главным в жизни были он, Джеймс, и Эд. Что касалось Джайлза, то Джеймсу не на что было жаловаться: таким отношениям, которые между ними складывались, можно было только позавидовать.

И все-таки отношения внутри четверки становились довольно запутанными. Но Джеймс не особенно старался в них разобраться. Он помнил слова Эда, которые тот сказал несколько недель назад: «Чувства недоступны разуму». «Раз уж такой умный человек, как Эд, отступает перед непонятностью страстей, то куда уж мне», — думал Джеймс.

Он улыбнулся.

— Дождь кончился, — объявил он. — Ожидается замечательный закат, предвещающий назавтра хорошую погоду.

— А что, нам завтра понадобится хорошая погода? — невинно осведомился Эд.

Джеймс ответил ему укоризненным взглядом.

— Ну как же! Ведь завтра состязания по крикету. Битва титанов: Литл-Хеддингтон против Грейт-Хеддингтона. Я думал, ты придешь за меня поболеть. Мама устраивает чай, папа будет судить. Это традиция. Самое значительное событие сезона.

— В таком случае… — с напускной серьезностью начал Эд.

— В любом случае, — сурово прервал его Джеймс. — Я, в конце концов, дьявольски замечательный подающий и вообще лучший игрок. Мы их накажем.

— Я надену котелок, — кивнул Эд.

Они проболтали до шести. Бейтс угощал их разными напитками. Позднее к ним присоединился Джайлз. Он сильно сдал за последние две недели, таял буквально на глазах, превращаясь в собственную тень. Он по-прежнему был приветлив, но с его появлением в гостиной Сара напряглась и привычно вошла в роль медсестры. И она, и Джеймс предупреждали каждое его желание, и Джайлзу не приходилось делать почти никаких усилий. Все шло как бы само собой. Ему разрешалось немного выпить до обеда, позволялся стакан вина за обедом и сигара после. Он играл с Эдом в шахматы, а в половине десятого поднялся к себе наверх. Сара, проводив его, вернулась в гостиную. Джеймс решил, что ему пора удалиться.

Эд сидел на диване возле окна. Сара села рядом и положила голову ему на плечо.

— Как хорошо, — прошептал он.

— Это мне с тобой хорошо, — вздохнула Сара. — Так спокойно. Ты развязываешь все мои сложные узлы.

— Очень тугие? — с нежностью спросил он.

— Сейчас — да. Очень тяжело всегда быть в форме. — Она помолчала и добавила: — Особенно когда ничего не можешь сделать.

— Ты делаешь очень много.

— Все равно недостаточно. Я чувствую себя такой беспомощной… — Она снова вздохнула. — Приходится молча наблюдать, а я это ненавижу.

Эд почувствовал в ее голосе нотки истерии и крепче прижал к себе, поцеловал ее волосы. Она уткнулась лицом ему в грудь, будто пытаясь спрятаться от маячившей перед ней беды.

— Он так дивно себя ведет, — сказала Сара. — В том числе по отношению к тебе.

Эд насторожился.

— О, — неопределенно отозвался он.

— Он знает, что ты делаешь меня счастливой, и потому приглашает в гости. Он счастлив тем, что счастлива я. И все же в этом есть что-то странное, во всей этой истории. Что-то неправильное. Я строю свое счастье на его беде.

— Послушай, Сара, — прервал ее Эд, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Ты слишком далеко зашла со своими угрызениями совести и прочими кальвинистскими штучками. Сколько можно себя терзать! Ты винишь себя в том, в чем нет ни капли твоей вины. Разве ты виновата в том, что Джайлз горел в самолете? Или в том, что многочисленные операции подорвали его здоровье? Что еще можешь ты сделать для него, кроме того, что уже сделала?

Сара молчала.

— Ничего, пожалуй, — наконец выдавила она из себя.

— Зачем же взваливать на плечи очередной груз грехов, в которых ты неповинна?

Голос Эда звучал спокойно, но Сара чувствовала, что он взволнован.

— Дело в том, что… он умирает, зная, что после его смерти я буду счастлива с тобой, — горько сказала она.

Господи, подумал Эд. Гнев закипел в нем, будто горячий свинец. Руки так стиснули Сару, что она в испуге подняла на него глаза. В его лице не дрогнул ни один мускул, но она знала, что под этой холодной отчужденностью он обычно скрывает гнев.

— Так что же ты предлагаешь — чтобы я опять скрылся с глаз? — спросил он бесцветным голосом.

Она отстранилась и села выпрямившись, глядя ему прямо в лицо.

Он выдержал ее взгляд.

— Побойся бога, Сара, — почти грубо сказал Эд. — Нельзя же так упиваться своей виной!

Она замерла от обиды. Но через мгновение Эд заметил, что лицо ее обмякло и губы мелко задрожали, а сердитый огонек в глазах сменился влажным блеском непролитых слез.

— Ох, Сара, — проговорил он, притягивая ее к себе.

Она залилась слезами и, дрожа всем телом, сотрясаясь от рыданий, приникла к Эду. Он, как ребенка, заключил ее в объятия. Стараясь успокоить конвульсии, он все же был рад, что плотину прорвало, что теперь наконец страх, вину, нервное напряжение смоет лавиной слез и Сара освободится от их давящей власти.

Она плакала долго и, когда слезы уже кончились, еще содрогалась от рыданий, разрывавших ей грудь.

— Тебе это давно было нужно, — сказал Эд.

Она молча кивнула.

— Ты редко плачешь, но уж если такое случается, это как настоящий потоп.

— Все из-за тебя, — с трудом выговорила она. — При тебе мне не нужно заботиться о том, чтобы скрывать свои чувства, потому что ты поймешь все. Джайлз не может смотреть, как я плачу. Это его удручает. Думает, что это происходит по его вине. А ему и без того хватает переживаний.

— Но теперь я с тобой. Обопрись на меня, Сара. У меня чертовски крепкое плечо, я выдержу.

— Какое же это счастье — вот так поговорить.

— Давай будем говорить. Не надо постоянно сдерживать себя, иначе взорвешься от напряжения. А мне не нужны твои жалкие останки, я хочу тебя всю целиком. Пора тебе подумать и об этом.

— Пора, — задумчиво повторила Сара. — Мы с тобой, Эд, все время ведем войну со временем. Сначала это было связано со сроком твоей службы. Теперь речь идет о сроке, отпущенном Джайлзу. Уже отмеренном…

— Сколько бы ему ни оставалось, ты уже ничем не сможешь помочь. Ты и без того сделала для него безмерно много.

— Все же недостаточно! Даже теперь, несмотря на то, что он смирился со своей участью, несмотря на то, что он все понимает про нас с тобой, он страстно мечтает о том, чего я не могу ему дать. Он завидует нам, Эд. Он знает, что до тех пор, пока будет нуждаться во мне, я буду рядом, но это не та близость, какой ему хотелось бы.

— Ты была рядом с ним больше двадцати лет, — холодно заметил Эд.

— И все это время он помнил о твоем существовании.

— Как и я о его.

По выражению ее лица Эд понял, что эта мысль не приходила ей в голову.

— Ты, — продолжил он, — наше с Джайлзом общее достояние, наш общий предмет ревности. Я, видишь ли, тоже ревную тебя к нему. Он живет с тобой, он имеет тебя рядом с собой, ты разделила с ним свою жизнь, ежечасно отдавала ему себя. Все эти годы я должен был жить с мыслью о том, что ты находишься с ним. Не кажется ли тебе, что это может быть нелегко?

— Мне это никогда не приходило в голову.

— Ну да, тебе просто некому было это подсказать, — иронически бросил Эд. — Твои мысли были заняты Джайлзом.

— Но он был так мил со мной, хотя ему приходилось дьявольски трудно. Правда, на него временами находило — он бывал и злобным, и подозрительным… Но его можно понять — столько выстрадать! Подумай только, Эд!

Эда вновь обдала горячая волна гнева, сменившаяся ледяной яростью. Вот уж воистину — мертвые хватаются за живых. Надо же — какой сукин сын! Никаких сомнений — все это бремя вины, от которого так мучается Сара, он старательно громоздил на ее плечи изо дня в день.

— Джайлз всегда очень тяжело воспринимал свою физическую немощь, — продолжила Сара. — У него ведь когда-то были такие большие планы и надежды. Ему пришлось отказаться от ведения дел в Парке — он ни за что бы этого не сделал, будь у него силы. Джайлз очень гордый человек, Эд. Он нипочем не отдал бы свое имя сыну чужого человека. Но он пошел на это, и одному богу известно, чего это ему стоило.

И только ему ведомо, чего он этим добивался, мысленно добавил Эд. Джайлзу нет никакого дела до Джеймса. Ему важна только ты, Сара. Потому что через тебя он может добраться до меня и отомстить нам обоим.

— Ему очень хотелось иметь собственного сына, — говорила Сара. — Но он всей душой принял Джеймса. Труднее всего ему было справиться с тобой, Эд. Со всем, что с тобой связано. И он этого не скрывал.

В это легко поверить, подумал Эд.

— Я знаю, что ты хочешь мне сказать, и прекрасно тебя понимаю, — сказал он вслух. — Я знаю о Джайлзе гораздо больше, чем ты думаешь, Сара. Поверь. Я очень много об этом думал. В конце концов, ты посвятила ему последние двадцать лет. Именно посвятила. И он это очень хорошо понимает. Вот почему он хочет, чтобы ты была счастлива. Потому что ты это заслужила, Сара. Он просто платит по счетам, Сара.

— Ты правда так считаешь? — с надеждой спросила Сара, хватаясь за соломинку в бурлящем океане, который грозил ее поглотить. — Ты уверен?

— Абсолютно уверен. Я знаю, что он ужаснулся бы, честное слово — ужаснулся, — повторил он, — если бы узнал, что ты чувствуешь за собой вину. Мы оба заплатили за все сполна, и ты, и я. Наши счета в полном порядке, мы никому ничего не должны. И что бы ни сделали сегодня, это уже никак не повредит Джайлзу. Иначе он не пригласил бы меня сюда. Не стал бы меня терпеть в своем доме. Он доверяет нам, Сара. Ты не можешь этого не видеть. И не надо рассказывать мне о том, какой он необыкновенный человек. Я и сам это знаю.

— Ой, я знала, что ты все расставишь по местам, — радостно воскликнула Сара. — Никто лучше тебя этого не умеет. — Она обвила его шею руками и крепко поцеловала. — Надо было раньше завести этот разговор, — призналась она. — Какое облегчение ты мне принес, Эд!

— Ты знаешь, что мне можно доверить все, — сказал Эд. — Все, Сара.

— Теперь так и буду делать, — пообещала Сара, радужно улыбаясь, и снова поцеловала Эда, а он обнял ее в ответ. «Почему бы и не воспользоваться случаем, — подумал он. — Если он использует меня, то и мне не грех поживиться за его счет».

* * *

Пятничный закат не обманул — суббота выдалась погожей. Джайлз спустился обедать вместе со всеми, а потом все отправились на крикетное поле, которое находилось в конце Хай-стрит, за церковью. Бейтс помог Джайлзу подняться на судейскую трибуну, а Сара присоединилась к дамам, которые готовили в павильоне грандиозное чаепитие. Эд расположился в парусиновом кресле на краю поля, предвкушая, как начнет сбываться прогноз Джеймса и Литл-Хеддингтон накажет Грейт-Хеддингтон.

Приятно было полулежать в удобном кресле под сентябрьским солнышком, под аккомпанемент ударов битой по мячу, возгласы болельщиков и звон колоколов каждые четверть часа, наблюдая за игрой Джеймса. Главным судьей с незапамятных времен выступал старый мистер Сарджент. В составе команды Литл-Хеддингтона были крестьяне, продавцы из лавки, механики, пастухи, молочник. Как это по-английски, подумал Эд, так же как и этот чай — горячий, крепкий, с бутербродами, мясным пирогом и печеньем, испеченным самими леди. После игры все собрались вместе на ужин с ростбифом и маринованными огурчиками, где вспоминали прошлые матчи и обсуждали подробности последнего. Джайлз, сидевший на почетном месте во главе стола, выпил только пинту пива.

Да, думал ночью Эд, которому не спалось, многое изменилось в этой стране, но деревенская жизнь осталась прежней. Весь сегодняшний день прошел в русле традиций, которые соблюдались здесь из года в год. Единственной новостью оказалось присутствие бывшего любовника жены эсквайра (он же отец ее ребенка), который выглядел как огурчик и ничуть не смущался. Это дало обитателям Литл-Хеддингтона пищу для разговоров, кроме, конечно, смертей и налогов, особенно смертей, о которых раньше говорить избегали. Это было еще одной новинкой. Интересно, почему? Это что — дань хорошим манерам или стремление к неизменному порядку вещей? Его присутствие на празднике воспринималось с удовольствием; Эд заметил, как, поглядывая на него, перешептывались две молодые женщины. Но те, кого он помнил и кто помнил его, смотрели в его сторону явно без всякой задней мысли. Для них это была старая история, а представители аристократии слишком хорошо известны и почитаемы, чтобы служить темой для пересудов, более того, самые странные их поступки считались милыми причудами, не более того. Тем более что в данном случае речь шла о баронете. Несмотря на все демократические эксцессы шестидесятых годов, уважение к лордам здесь свято сохранялось.

Но что, если Сара не была бы леди Сарой Латрел, хозяйкой поместья? Что было бы тогда? Неужели в этом случае ее подвергли бы в деревне обструкции? Мир все же здорово изменился. Тогда это называлось «любовной связью». Теперь — «отношениями». Сегодня все было бы по-другому. У нынешнего поколения не бывает любовных связей со всеми вытекающими последствиями, вроде чувства вины и прочего. Люди вступают в отношения, что звучит как-то необязательно, не предполагает длительности и не требует сокрытия. Для нас все было наполнено значением, потому что осуждалось. К этому невозможно было относиться беспечно. Для них все просто и удобно, как замороженная пища, не требующая усилий для приготовления и пригодная под любой соус. Одна беда — у нее всегда один и тот же вкус.

Для нас это никогда не было просто так; для них всегда только так и бывает. Для нас в этом был особый смысл; они не придают своим отношениям никакого значения.

Он перевернулся на спину, закинул руки за голову и встретился глазами с пристальным взглядом леди Джорджины Латрел, 1730 — 1809, которая шокировала соседей своим образом жизни и многочисленными любовниками, народив семерых детей, не будучи уверенной в отцовстве ни в одном из случаев. Нет, подумалось Эду, ничего, по сути, не изменилось, люди всегда одни и те же. Мы по-прежнему совершаем одни и те же ошибки, не умея учиться на чужом опыте, не умея заглядывать в будущее. Самоуверенно считаем, что знаем, как надо жить. Черта с два. Всегда имеет место фактор икс, который за неимением лучшего термина обозначается словом «эмоции». Не будь их, наш мир был бы совсем другим. Без любви, ненависти, страха, алчности, ревности, гнева — без жизни. Это было бы только существование. Нет уж, увольте. Я побывал в этом мире, и мне там не понравилось. Это бесплодная земля, на ней ничего не растет. Этот мир, населенный хищниками, каннибалами, охотниками за головами, гораздо предпочтительнее. И я с благодарностью приму от него даже боль.

* * *

Сара тоже лежала в своей постели без сна. Она всегда подолгу не спала, думая об Эде, фантазируя и зная, что на самом деле надо было просто спуститься и войти в его комнату. Но в комнате напротив спал Джайлз, и мысль о нем убивала в ней всякую решимость. Нет, этого она не сделает, не может сделать. Не должна. Он так благородно доверяет им, позволяя Эду приезжать в гости. Нет, такой поступок был бы просто ножом ему в спину, а Джайлз этого не заслужил. Достаточно знать, что Эд здесь и ждет. «Как и я, — мысленно добавила она. — Мы оба ждем смерти, чтобы начать жизнь заново».

Ах, если бы все могло устроиться по-другому! Легко Эду говорить о том, что не следует ей винить себя так безжалостно. Но как можно не чувствовать вины? Лучше об этом не думать. «Буду думать про Эда, — решила Сара. — Как же он хорош! Мужская красота — редкость, и, когда встречаешься с ней, она тебя околдовывает». Она заметила, какие взгляды метали сегодня в его сторону женщины, с каким любопытством они его оглядывали, хотя никто не позволил себе ни единого лишнего слова. Только две молоденькие дамочки что-то там шептали между собой. До Сары донеслось модное словечко «дружок». Ну что ж, это, пожалуй, недалеко от истины. Он действительно друг. Самый близкий друг. Она любит его, но он нравится ей и просто как человек. Он, как она еще сегодня услыхала, «сногсшибателен». Ее вдруг охватила ревность, которой она не знала прежде. Дело, конечно, не в этих глупеньких девчушках; дело в женщине вообще — женщине, которая, должно быть, у него была. Вот к ней-то Сара и почувствовала внезапную ненависть.

«Забавно, — подумала она. — Я не имею никакого права ревновать. В конце концов, он свободный мужчина, холостяк. Тем не менее он был женат. Он сам об этом говорил. Да и разве ты сама не думала, что он должен будет жениться рано или поздно? Но все равно, в глубине души ты надеялась, что этого не случится».

Сара заворочалась в постели, перевернула подушку, которая казалась горячей и неудобной. «Эд действует на меня как горящая спичка, поднесенная к листу бумаги, — подумала она. — Взять хотя бы вчерашний вечер… Я хочу его. И он хочет меня. Может, я слишком щепетильна, надо быть проще? Но нет, я не могу пойти на это из-за Джайлза. Он обязательно узнает. Вообще-то он далеко не такой тонкий, интуиция у него не особенно развита, не то что у Эда, но, когда дело касается меня, в нем просыпается шестое чувство. По отношению к нему это будет мерзость, грязь… Я так не хочу».

Она села в постели, снова взбила подушки, опять легла и закрыла глаза. «Буду думать о том, какое будущее нас ждет, — решила она. — Как будет хорошо, когда ты придешь, когда мы будем вместе, в каком чудном, волшебном месте мы останемся вдвоем до конца жизни — я и ты. И никакой вины, никакой грязи, никакой лжи, никакой боли. Жизнь с чистой совестью».

Она уснула с улыбкой на устах.

11

В воскресенье погода тоже стояла прекрасная. Завтракали поздно; потом читали газеты, гуляли, пили на террасе аперитивы. После ленча Джеймс отправился играть в теннис, а Сара, взяв корзинку, пошла за цветами в сад. Эд и Джайлз остались вдвоем на террасе.

Ну вот, подумал Эд, сейчас начнется допрос с пристрастием.

— Будем ходить вокруг да около или сразу нырнем на глубину? — спросил он напрямик.

Джайлза не так-то просто было вывести из себя.

— Вы лучше меня плаваете, — с легкой улыбкой отозвался он.

— Возможно. Зато вы сильнее меня в шахматах.

— Да, — не сразу отреагировал Джайлз. — Нам надо поговорить о Саре.

— Поэтому вы меня и пригласили?

— Не вполне. Мне с вами интересно. Приятно быть в вашей компании.

— Но моя компания вам подозрительна. Вы хотите знать, достаточно ли чисты мои намерения.

— Ваши намерения мне известны, — невозмутимо ответил Джайлз.

— Когда я сюда приехал, у меня не было никаких намерений. Я явился как побитый пес, с поджатым хвостом.

Джайлз усмехнулся.

— Возможно. Но, так или иначе, вы сюда вернулись.

— Вы бы предпочли, чтобы я не возвращался?

Джайлз выдержал паузу.

— Я бы предпочел, чтобы вы не возвращались.

— Естественно, — согласился Эд. — Тем не менее я вернулся и собираюсь остаться — не обязательно в Латрел-Парке, но в стране, во всяком случае. Пробил мой час.

— В вопросах времени я могу считать себя специалистом, — заметил Джайлз.

— Я и сам посвятил этой проблеме двадцать лет жизни.

— Но вы работаете в категориях прошлого, а я скорее в терминах будущего.

— Сара — мое будущее, — спокойно сказал Эд. — А также мое прошлое и настоящее. Поэтому я, собственно, и вернулся сюда.

— Это ясно, — в тон ему ответил Джайлз.

— Мне тоже многое ясно, — уверил его Эд.

— Так ли?

— По крайней мере в общих чертах.

«Да, тебя так просто не возьмешь», — подумал Джайлз. В нем боролись противоречивые чувства к этому человеку. В нем вызывали бешенство сила и сдержанность Эда, его спокойствие; он смертельно завидовал его физическому совершенству и обаянию. И вместе с тем не мог не отдавать должного искренности, открытости, честности, принципиальности, твердости.

— Как бы то ни было, я рад, что мы с вами встретились, — сказал он после паузы.

— Я, разумеется, тоже много думал о вас, — сухо сказал Эд. — В сущности, я приехал, чтобы проверить себя. Но получилось так, что до этого и не дошло. Слишком много сюрпризов меня тут поджидало, они свалились на меня один за другим, я до сих пор не могу опомниться. И один из этих сюрпризов — вы.

— Вы не предполагали, что Сара мне все расскажет?

— Я вообще ничего в этом роде не предполагал. Я думал, она вырвала меня из своей жизни, как страницу из календаря; скомкала и швырнула в мусорную корзину. Начала жизнь с чистого листа, где, возможно, нет дней, отмеченных красным цветом, но и траурных крестиков тоже нигде не стоит; одни ровные, одинаково серые будни.

— Но вы ведь хорошо знали Сару?

— Я знал, что она натура цельная и не терпящая лжи. Если она оставила меня, значит, похоронила навсегда. А о существовании Джеймса я не подозревал.

— Дело даже не в Джеймсе, — ровным голосом заговорил Джайлз. — Увидев Сару, я сразу понял — что-то случилось. Она изменилась до неузнаваемости. Повзрослела, что ли. Поумнела. И пребывала в глубочайшей депрессии. Поначалу я приписывал ее состояние переживаниям, связанным с моей бедой. А дело было, оказывается, в вас. Она считала вас погибшим. То, что произошло со мной, до нее, похоже, даже как следует не дошло. Ну случилось и случилось, она приняла это как факт, но совсем не так, как могло бы быть, если бы не вмешались вы. — Джайлз помолчал. — С тех пор я все эти годы жил вместе с вами.

— А я жил без Сары.

— Я тоже, — сказал Джайлз, и какое-то время оба смотрели в глаза друг другу. В единственном здоровом глазу Джайлза мелькнула холодная ненависть. Она тут же исчезла, но Эд успел ее заметить и приобщить к прочим важным наблюдениям.

— Я вас понимаю, — сказал Эд с тем же спокойствием. — Сара — связующее нас звено, но в то же время и барьер между нами. Она нас объединяет, и она же разделяет. Мы оба ее хотим, и оба имеем, но не так, как того желаем.

— Вы еще своего достигнете, — ответил Джайлз, и в первый раз Эд услышал в его голосе человеческие нотки. — Дело времени.

— Вы взяли свои двадцать лет, — отпарировал Эд.

— Итак, — бесцветным тоном подытожил Джайлз, — мы знаем диспозиции друг друга.

— Но нас обоих интересует предыстория, не так ли?

— Пожалуй.

— Вы хотите знать, почему я вернулся. Ладно, расскажу. Я устал от своего существования, от своей нежизни. Мне чертовски захотелось обрести какой-то смысл в жизни, захотелось иметь кого-то рядом, о ком можно было бы заботиться, кого я любил бы — и кто любил бы меня и заботился обо мне. Это было невозможно, пока я не рассчитался со своим прошлым. Сара всегда стояла между мной и любой другой женщиной, с которой я пытался наладить отношения… Я решил, что мне надо отсечь от себя прошлое. — Он помолчал. — Вы знаете, чем все обернулось. Поверьте, для меня это стало полной неожиданностью.

Джайлз молчал, размышляя над словами Эда. Оказывается, невероятное самообладание Эда бессильно там, где властвует Сара. Ее власть над ним безраздельна. Это его ахиллесова пята. Он все поставил на эту карту и проиграл. Сара, как он сам выразился, его разрушила. Она единственная имеет власть над Эдом Хардином. Его единственное слабое место. «И мое», — заключил он.

— С Сары все начинается, и Сарой все кончается, — продолжил Эд. — Она нас обоих поймала в капкан.

— Да, — согласился Джайлз. — Только с одним отличием. Вы ее тоже зацепили на крючок.

— Это мне мало помогло, — печально сказал Эд. — Свидетельством тому — последние двадцать лет.

— Но ее чувства к вам за эти годы не изменились.

— Зато изменилась моя жизнь. Точнее будет сказать, что жизнь загнала меня в угол. Как и вас.

— Да, — медленно проговорил Джайлз. — И тут ничего не изменишь. Судьба.

Эд резко поднялся и, подойдя к балюстраде, стал смотреть в сад.

— Судьба, провидение, назовите как хотите. Но мы все трое связаны накрепко, а я не фокусник Гудини. — Он обернулся лицом к Джайлзу. — Чего вы от меня хотите? Оправданий? Прощальной речи? Ждете, что я опять смоюсь с глаз долой подобру-поздорову? Не надейтесь. Что случилось, то случилось. Так распорядилась судьба. За всех нас. Я жил в кромешной тьме, и единственный свет, который видел в конце туннеля, — это Сара. Она была факелом, которому я не давал погаснуть и который жег мне пальцы. Мы оба прошли через огонь — вы в буквальном смысле, я в переносном. Но получил шрамов не меньше вашего. Так что будем потихоньку ненавидеть друг друга и пусть победит достойнейший.

— Я стараюсь, — серьезно сказал Джайлз.

— Тут мы опять сходимся, — сказал Эд, глядя в глаза собеседнику.

— Я не могу состязаться с вами, Эд, — с горечью возразил Джайлз. — Кто вы, что вы, Эд Хардин? Мне вас не понять, ваша власть мне недоступна, никогда мне было не дотянуться до вас, ни прежде, ни теперь. Мне не остается ничего, кроме ненависти, потому что Сара в вашей власти.

— Я такой, какой есть.

— И что же остается мне?

«Напрасно он прикидывается передо мной сиротой, — подумал Эд. — Я не Сара. Меня на этом не проведешь».

— Я не жду от вас снисхождения, — с сарказмом заметил Эд.

— Упаси бог, — сказал Джайлз. — У вас и так передо мной огромная фора. — Он помолчал и добавил: — Простите меня. Это жалость к себе льется через край.

— У меня она тоже перехлестывает, — понимающе кивнул Эд. — Я нахлебался ее вдоволь.

Джайлз криво усмехнулся.

— Еще немного, и выяснится, что мы с вами близнецы-братья. Жаль, но единственное, что нас объединяет, нас же и разъединяет. А то мы бы обязательно подружились.

— Лучше оставаться честными врагами.

— Я вас таким и числил.

— Послушайте, — напрямик сказал Эд, — если бы Сара была сделана из другого теста, она давно стала бы моей. Только в этом случае она не была бы мне так нужна. Только потому, что она такая, какая есть, она принадлежит вам. Она изменилась, но в этом отношении осталась прежней. Она платит по своим счетам, и, с моей точки зрения, вам она заплатила в тысячекратном размере. Наше поколение привыкло отдавать долги. И мучиться чувством вины. Я как раз недавно думал о том, что наша история сегодня выглядела бы совсем по-другому.

Джайлз согласно кивнул:

— Это правда.

Но его голова была занята другими мыслями.

— Хорошо, что мы поговорили. Многое прояснилось.

— И все же не следует спешить с выводами.

— С этим действительно успеется.

Джайлз вздохнул.

— Тут быстрого ответа не найти.

— Что вы имеете в виду?

— Ну… ситуацию.

Эду хотелось избежать недосказанности.

— При всем уважении к вам должен заметить, что сейчас Сара нуждается во мне так же, как я в ней. А это, я считаю, очень важно. Есть еще и такой момент, как ее любовь к вам и ваша к ней. Это ваше педалирование терпения… Поверьте, это очень плохой якорь. И не стоит уповать на него в будущем.

— Так или иначе, мне трудно представить, что ее будущее связано с вашим; мне с этим трудно примириться.

— Вы никогда не допускали мысли о том, что Сара может еще раз выйти замуж? Она ведь достаточно молода. Или репутация Латрелов тому препятствует?

— Дело не в этом. Просто мне меньше всего хотелось бы видеть вас в этой роли.

— Почему же? Я люблю ее, я был бы ей хорошим мужем. И Джеймс — мой сын. Нас связывает история длиной в двадцать с лишним лет. — Эд пожал плечами. — Как я сказал Саре, мы оба вышли из прошлого. От него не убежишь. Остается только принять как данность.

— Вот в этом-то и корень всего, — подхватил Джайлз. — Я не могу этого принять. Даже если бы захотел. Вы правы, убежать от прошлого невозможно. Бесполезно и пытаться. Лучше всего было бы вам сюда не являться. Но теперь поздно об этом говорить.

— Как и о многом другом.

— Вам меня не переубедить.

Оба замолчали, каждый погрузился в свои мысли. Этот узел нам не развязать, думал Джайлз. Говорить больше не о чем.

— Есть еще идеи? — спросил он.

— Да нет, — ответил Эд.

— Спасибо за честность. Я это оценил. Я вообще многое могу оценить. Гораздо больше, чем вы можете себе представить.

Они встретились глазами.

— Я знаю, — тихо сказал Эд.

— Я делаю то, что должен делать, — ровно сказал Джайлз.

— И я делаю то, что могу.

Они смотрели друг другу в глаза. Джайлз кивнул, словно подтверждая, что правильно понял его слова.

— Мне, пожалуй, надо пойти прилечь. Уже поздно. Мы еще увидимся до вашего отъезда, Эд. А теперь, будьте добры, позвоните Бейтсу.

Когда Джайлз удалился, Эд еще долго смотрел ему вслед. На душе у него было беспокойно. Он решил прогуляться. Мысли не давали ему сидеть на месте. Хорошо, что Сара куда-то делась. От ее присутствия ему сделалось бы еще тревожнее. Он не привык к ее обществу настолько, чтобы не замечать ее присутствия.

* * *

Трава была густая и влажная, погода сырая, но теплая. Он шел бесцельно, в голове крутились обрывки только что закончившегося разговора. «Кто же такой Джайлз Латрел? Святой или сатир? Неужели он выбрал такой изощренный способ мщения? Убийство добротой. Или мне это только кажется? Потому что я знаю, что на его месте не был бы таким терпимым, не смог бы так просто и безоговорочно все простить и забыть. А может быть, у Латрела все происходит помимо воли, бессознательно? Хотя Сарины муки совести наталкивают на мысли о том, что в доме властвует садист.

Может быть, с той минуты, как Сара рассказала ему о наших чувствах, он какими-то хитроумными путями пытался рассеять нашу любовь, обратить в прах? Одно ясно: в этом он не преуспел. И Джеймсу, наверно, пришлось с ним несладко. Может, поэтому он поспешил рассказать мне о нем, о том, как они близки. В отношениях с Джеймсом Джайлз, конечно, был особенно изощренным; Сара — мать, кровно связанная со своим ребенком, она должна была бы чувствовать фальшь. И не стерпела бы ее. Не только потому, что это мой сын. И показное дружелюбие ко мне — очередной способ удержать влияние на Сару и, вероятно, попытка превратить меня в такое же бессильное существо, как и он сам, только не физически, а морально. Сделать старину Эда другом дома; показать Саре, что он ей доверяет. В результате удавка на ее шее затянется намертво, Сара окончательно сникнет под тяжестью наваленной на нее вины и безмерной благодарности. Так что это — беспримерная жертвенность или усилия гения, опутывающего людей паутиной отношений, которые невозможно разорвать?»

В одном Эд был совершенно уверен: если он не увезет отсюда Сару, она задохнется в этой атмосфере, отравленной «милым, добрым, трагическим страдальцем». «Всеми правдами или неправдами нужно ее отсюда вызволить, — размышлял Эд. — Вдвоем с Сарой мы справимся с чем угодно. Жаль только, что сильно мешает эта ее болезненная совестливость. И вряд ли ее совесть утихомирится. И что за жизнь ждет нас тогда? Жизнь будет исковеркана, это точно. Я-то еще вытерплю, но Сара — ни за что».

Ноги сами привели его туда, куда он всегда подсознательно стремился. Ему, наверно, следовало оставить на этом месте надпись, как, бывало, в войну оставляли ребята на стенах лондонских домов: «Здесь любил Эд Хардин. 1943–1966». Он присел на ступеньку греческого павильона. Там и нашла его Сара. Она пришла в дом, узнала, что Джайлз отдыхает, поднялась к нему, застала его за чтением. Он ей улыбнулся и в ответ на ее вопрос, все ли в порядке, ответил: «Конечно. Почему бы нет?» Она не стала расспрашивать, предпочитая поговорить с Эдом. И отправилась его искать. Впрочем, она знала, где он.

Он сидел в своей обычной позе, сложив руки и наклонившись вперед.

— Так и знала! — сказала она, приближаясь. — Найдется местечко еще для одного человечка?

— Для тебя — всегда, — с улыбкой ответил он.

Эд поднял согнутую в локте руку, и она примостилась, сунув голову ему под мышку и поджав под себя ноги.

— Я вот только что думал, что это место надо увековечить. Повесить табличку: «Здесь любил Эд Хардин. 1943–1966».

— Не точно. Надо так написать: «Эд Хардин и Сара Хардин любили здесь».

— Здесь и везде, — уточнил он, целуя ее волосы. Его рука была теплой и надежной, от нее пахло лимоном. Сара удовлетворенно вздохнула.

— Ну что? — спросила она. — Что новенького?

— Я, — ответил он. — Разве ты не заметила — я родился заново.

— А еще что?

— Больше ничего.

— Ну а ваш разговор с Джайлзом?

— Поговорили.

— Можно спросить — о чем?

— Отгадай с трех раз.

Она нахмурилась.

— Я хочу знать, — сказала она серьезно.

Эд пожал плечами.

— Видимо, он хотел убедиться в благородстве моих намерений.

— Что за ерунда. Это он и так знает.

— Он знает не только это.

Эти слова Эд произнес так, что Сара встревоженно подняла на него глаза. Он поспешил продолжить:

— В общем, разговор закончился ничем. Мы сошлись в том, что нам не сойтись. Каждый из нас смотрит со своей колокольни, и для каждого вырисовывается свой пейзаж.

— Что же это значит?

— Я считаю себя человеком, пришедшим взять свое. Он считает меня человеком, пришедшим за его добром. Я вижу в нем человека, который оттеснил меня с законной территории. Он видит во мне человека, который намеревается прогнать его с собственных угодий.

— Это вы и обсуждали?

Сара никак не могла понять смысла в этих очевидных вещах.

— На самом деле предметом дискуссии была ты, я, мы — прошлое, настоящее, будущее. Точнее сказать — я: кто я таков, зачем явился, почему тогда, почему сейчас, почему вообще.

— Но ведь ему все известно. Я рассказывала.

— Может быть, он хотел кое в чем убедиться.

Она задумалась, недовольная тем, что Джайлз не вполне ей верил на слово.

— Как же вы могли обсуждать будущее, которого у него нет? — спросила она после паузы.

— Это не моя вина — и вообще ничья. Или тебе всегда и во всем надо найти виновного?

Она недоумевающе посмотрела на него.

— Ты можешь взглянуть на вещи по-своему, не с точки зрения Джайлза Латрела? — спросил он. — Ведь на этот священный алтарь ты бросила все, в том числе и мою жизнь. Так почему же все всегда виноваты только перед Джайлзом? А обо мне ты подумала?

Она испугалась.

— Ты несправедлив. Ведь первое, что я у тебя спросила, — простил ли ты меня.

— Я ответил — да, и на этом все благополучно кончилось. Почему бы не проделать ту же процедуру с Джайлзом? Почему ты не можешь перестать расплачиваться за несуществующую вину? Ты избрала неверный путь, Сара. На следующем повороте ты опять пожертвуешь мной. Если так, нам не по пути.

Она смотрела на него, не в силах сказать ни слова, не веря, что он способен был даже помыслить такое. Но Эд гнул свое.

— Я могу понять, что ты чувствуешь вину за прошлое, но ведь с тех пор прошло больше двадцати лет, Сара! А ты все расплачиваешься и расплачиваешься, и конца этому нет. Он уже получил все сполна! Репарации выплачены. Ты плохой бухгалтер, Сара: по-твоему выходит, что чем больше ты отдаешь, тем больше остаешься должна. Это идиотизм, что бы ты на этот счет ни думала. Ты превратила Джайлза Латрела в самого ненасытного вампира в истории. Ему все мало — он готов слопать тебя с потрохами!

— Ложь! — выкрикнула она и тут же испугалась еще больше.

— Ну ладно. Если не Джайлз, то что заставляет тебя упиваться своей виной? Скажи же наконец, я хочу знать!

Она не нашла что ответить и в качестве защиты прибегла к нападению.

— Джайлз всегда был исключительно добр ко мне! Я должна ему гораздо больше, чем могу дать!

— Это он внушает тебе такие мысли! В действительности ты воздала ему сторицей, в том числе и за мой счет.

Она отшатнулась. Он чувствовал, как она дрожит. Какое-то время Сара не могла справиться с возмущением и не находила слов для ответа. В глазах ее стоял ужас. Эд понял, что перегнул палку.

— Это ложь! — повторила она, белая от ярости.

— Нет, не ложь. Подумай сама и поймешь, что это чистая правда.

— Правда в том, что ты ревнуешь! Тебя бесит, что я забочусь о Джайлзе и люблю его.

— Я знаю, что ты его любишь. Как жертву.

На этот раз она вновь отшатнулась — как от удара.

— Он уже давно не жертва, Сара. Роли давно переменились. Жертва — ты. А я тебе уже говорил, что не склонен к жертвоприношению. Мне противно видеть тебя, посыпающей голову пеплом. Это тебе не к лицу. И мне тоже.

Она молчала, не в силах возражать. Эд видел растерянность в ее глазах. Ее внутренний компьютер дал сбой. Эд нажал какую-то кнопку, и все заложенные в нем Джайлзом программы стерлись. На ленте появился какой-то бессмысленный набор непонятных знаков. Она встряхнула головой, будто желая сбросить морок, изо всех сил желая отринуть сказанное Эдом, и, к своему удивлению, не могла. Ее первым порывом было убежать, но Эд крепко держал ее, заставляя слушать. Она была скована его крепкой рукой.

— Подумай сама, — скорее приказал, чем сказал он. — Я-то уже все это много раз успел обдумать. Эти факты могут показаться неудобоваримыми, но их неприятный вкус не сгладишь никакой изысканной приправой. Что с того, что Джайлз так благороден в своем всепрощении, так беспределен в своем понимании? Почему из-за этого ты должна быть прикована к его инвалидной коляске? Сколько может продолжаться твое подвижничество? До конца твоих дней? Ты уже так крепко привязана к нему, что этот узел не развязать, его надо рубить.

— Неужели ты в самом деле усматриваешь в его действиях тайный умысел?

В голосе Сары звучало неприкрытое презрение к такому оскорбительному истолкованию поведения ее мужа.

— Я в этом абсолютно уверен.

— Почему?

— Потому что не слепой. И не глухой. А уж если дело касается тебя, у меня и шестое чувство пробуждается.

— И что же оно тебе говорит?

— Что он боится потерять тебя, а чувство вины — единственный крючок, на котором он способен тебя удержать.

— Джайлз знает, что я никогда не оставлю его. Никогда. Я много раз говорила ему об этом.

— Слова — всего лишь слова. Тем более что один раз — много лет тому назад — ты его уже оставляла. Помолчи! — он жестом остановил ее протест. — Когда ты ушла от него ко мне, ты изменила ему и в помыслах, и на словах, и действием. А когда вернулась к нему, это был только поступок. Чувствами ты оставалась со мной. И Джеймс тому порукой.

Сару била дрожь. Она не могла справиться с шоком и не произносила ни слова. Наконец выдавила мертвыми губами: «Боже!» — и ничего больше.

— Тебе ничего подобного не приходило в голову? — как можно мягче спросил он. — Конечно, такой поворот не входил в расчеты Джайлза. Ты видела только то, что хотел он, ты чувствовала так, как хотелось ему. Нет за тобой никакой вины, Сара. Давно нет. Ты сполна за все заплатила. Тысячекратно. Это он заставляет тебя чувствовать вину, потому что иначе у тебя не будет причин оставаться с ним.

— Но я бы все равно осталась, все равно. Я столько раз говорила ему об этом, — жалко повторяла Сара.

— Он никогда в это не верил. Он очень неуверенный человек, Сара. Он понимает, что ему нечем тебя привязать. Хуже того, он знает, что ты мечтаешь обо мне. Он ревнует, и его ревность рождается из его неуверенности.

— Боже мой, — повторила она, и в ее голосе слышалось столько страдания, что он поспешил покрепче обнять ее. — Мне действительно никогда не приходило в голову ничего подобного.

— Так и было задумано.

— Но как же я могла этого не видеть! Я должна была бы понять…

Он привлек ее к себе, и она уткнулась лицом ему в плечо.

— Значит, все было напрасно…

— Нет, не напрасно. Ты была к нему добра. Он в тебе нуждался, ты была рядом. Ты делала для него все, что было в твоих силах, и он этим пользовался. Ты сделала для него очень много, Сара. Так и знай.

— Что же теперь делать? — беспомощно спросила она.

— Ничего. Единственное, что он еще хотел бы от тебя получить, ты выполнить не в силах — перестать любить меня.

Она отрицательно покачала головой:

— Этого я и вправду не могу. Жизнь показала, что нет.

Эд пожал плечами.

— Ну что ж, — сказал он, еще крепче прижимая к себе Сару. — Мы не можем изменить ход вещей, но можем хотя бы видеть их в правильном свете. Теперь ясно, что тебе надо сбросить груз вины. Жить дальше так, как жила прежде, но только отдавая себе отчет в том, что происходит, и в том, что ты делаешь. Джайлз долго не протянет, это все мы прекрасно знаем, и тебе надо делать то, что он от тебя ждет, — быть при нем. Но не считать себя заложницей его благостной кончины. Понимаешь, что я имею в виду?

Сара кивнула.

— Так продолжай в том же духе, сколько сможешь, но не усердствуй с чувством вины. Он внушил его тебе ради собственного удобства, только и всего.

Сара помолчала и потом неохотно сказала:

— Да. Ты прав. — Она горестно улыбнулась. — Прав, как всегда. Умница Эд…

— Нет, не такой уж я умный. Разве только в том, что касается тебя.

— Господи, Эд, какой же я была дурой!

— С каждым случается время от времени.

— Да, но я-то была дурой целых двадцать лет! Из всех возможных путей я выбираю самый дурацкий.

— Ну, ты все-таки и меня выбрала.

— То другое… Тогда вопрос о выборе не стоял. Это случилось само собой, от меня ничего не зависело. И теперь как же горько сознавать, что я сотворила с тобой! Я поступила как самый последний трус.

— Да и я оказался не лучше, тоже струсил. Помнишь, я как-то сказал тебе, что, если между нами все кончится, я все равно вечно буду благодарен судьбе за то, что узнал тебя, что был с тобой. Сказать было легко, но на самом деле я вряд ли был на высоте положения. Я ненавидел тебя за то, что ты меня бросила, и испытывал жуткий страх перед будущим. Вот ведь какая штука с этой любовью — никто не может быть абсолютно уверен в том, кого любит. В чем я стопроцентно уверен сейчас — так это в том, что люблю тебя нежнее, чем когда-либо. В том, что хочу тебя, потому что ничего лучшего, чем обладать тобой, за все эти годы со мной не случилось.

— Я знаю. Те десять месяцев, что мы были вместе, я чувствовала себя твоей женой, настоящей женой, чего не было за все время брака с Джайлзом. С ним меня связывал закон, с тобой — незримые узы. И он всегда это знал.

Эд с облегчением перевел дух.

— Ну, кажется, ты начинаешь прозревать.

— Понемножку.

Эд наклонился, чтобы поцеловать ее, но его остановил чей-то крик. Оба оглянулись. С холма к ним бежал Бейтс, размахивая руками.

— Джайлз! — воскликнула Сара, резким движением освободилась от объятий, вскочила и побежала.

Бейтс остановился, поджидая ее. Потом они оба побежали к дому. Когда Эд догнал Бейтса, Сара была уже далеко впереди.

— Сердечный приступ, — бросил ему на ходу Бейтс. — Он успел нажать кнопку. Она у него под рукой. Моя жена дает ему кислород, но, боюсь, сердце остановилось. «Скорая помощь» еще не подъехала.

Эд нагнал Сару у входной двери. Они взбежали по лестнице через две ступеньки, влетели в комнату Джайлза. Миссис Бейтс, резко надавливая на обнаженную грудь Джайлза, делала непрямой массаж сердца.

Сара подошла к постели. Миссис Бейтс отрывисто сказала:

— Пульс не прощупывается.

Сара приложила пальцы к шейной артерии. Джайлз лежал неподвижно, с закрытыми глазами. Лицо его было спокойным. К нему тянулся шланг от баллончика с кислородом. Сара покачала головой и, положив ладони на грудь мужа, стала делать массаж, сменив миссис Бейтс, которая стала проверять поступление кислорода.

Эд молча смотрел. Он ничем не мог помочь. Сара и миссис Бейтс были опытными медсестрами, знали, что делать в этой ситуации. Они действовали молча и с какой-то отчаянной решимостью. Сара вся сосредоточилась на своем деле. По лицу ее ничего нельзя было прочесть.

Тяжело дыша, в комнату вошел Бейтс, и в тот же момент снизу послышался вой сирены «Скорой».

— Я их встречу, — сказал Эд, воспользовавшись случаем хоть чем-то быть полезным.

Он сбежал вниз. Навстречу ему в дверь уже протискивались санитары с носилками. Эд коротко информировал врача о состоянии Джайлза и показал, куда идти.

Сам Эд остался ждать внизу. Минут через десять открылась дверь спальни Джайлза. Первой показалась Сара с кислородным баллончиком. Она не отрываясь смотрела на Джайлза и двигалась, не глядя под ноги. Носилки поместили в карету «Скорой помощи», Сара села туда же. Дверцу закрыли, и машина отъехала. Бейтс подошел к Эду.

— Куда? — коротко спросил Эд.

Бейтс сказал.

— Я поеду за ними. Найдите Джеймса и сообщите ему.

— Я знаю, где он, — ответил Бейтс.

Приехав в больницу, Эд спросил леди Сару Латрел, чей муж только что был доставлен с сердечным приступом. Она сидела на скамье возле палаты, прямая, собранная. Крепко сжатые руки были сложены на коленях. Он подсел к ней, положил ладонь ей на руку. Ее пальцы были холодны как лед, но Сара ответила ему, крепко пожав в ответ его руку.

— Нам удалось заставить сердце биться, но в машине оно снова отказало, — сказала она на удивление спокойным голосом.

— Что — коронарная недостаточность?

Она кивнула.

— Третий инфаркт. В прошлый раз нам сказали, что третий может оказаться фатальным. Сердце очень ослаблено двумя предыдущими. Ему едва удалось оправиться от последнего инфаркта. Сердечная мышца очень изношена, не справляется. Делается все слабее и слабее и наконец атрофируется.

Они сидели и молча ждали. Мимо ходили какие-то люди, открывались и закрывались двери, звенели телефонные звонки, но Эд ничего не замечал вокруг, уставившись на секундную стрелку висевших перед его глазами часов. Сара сидела с отчужденным лицом, окаменевшая, но, как всегда, прекрасная. Ее волнение выдавала только прикушенная нижняя губа. Хуже нет, чем ждать, подумал Эд. Как будто тянешь резиновый жгут, и он тянется, тянется, а потом в самый неожиданный момент вырвется из рук и ударит прямо в лицо.

Когда дверь палаты наконец открылась, в коридор вышел доктор, и они по его лицу прочитали, что он сейчас скажет. Эд испытал что-то похожее на облегчение. Просто ждать дольше было уже сверх сил.

— Очень сожалею, — сказал доктор. — Нам не удалось восстановить работу сердца. Оно было слишком ослаблено. Несколько ударов — и все. Мы сделали, что могли. Примите мои соболезнования.

Сара кивнула, словно подтвердив, что случилось то, что должно было случиться.

— Благодарю вас, — сказала она. — Я уверена, что вы сделали все возможное. — Она поднялась. — Могу я его видеть?

— Если желаете.

Доктор открыл перед ней двери палаты и пропустил вперед. Сам он последовал за ней.

Эд сел, снова посмотрел на часы. Они пробыли здесь всего двадцать минут.

Через какое-то время в коридор вбежал Джеймс. Тяжело дыша, стал возле Эда.

— Он только что умер, — сказал Эд. — Мама у него.

— Что случилось?

Эд рассказал.

— Мы этого ждали, — с трудом проговорил Джеймс, — но когда это случилось… все равно это шок.

Он сел рядом с Эдом.

— У нас, Латрелов, сердечные заболевания — наследственное. Дедушка умер от сердечного приступа. Его нашли в розовом саду, на любимой скамейке. Руки опирались на трость, голова свесилась на грудь, будто он спал.

— Славный был старик, — заметил Эд.

— Да, ты ведь его знал, я и забыл.

— Проводи маму домой. Здесь ей больше делать нечего. Надо сделать соответствующие распоряжения дома.

— Ты имеешь в виду похороны? — Джеймс помолчал и продолжил: — Я еще никогда не присутствовал на похоронах. Когда умер дедушка, я был очень маленький. — Он внимательно посмотрел на Эда. — Но ты наверняка был.

— Да.

Из палаты вышла Сара в сопровождении доктора. Джеймс подошел к ней, взял ее руки в свои. Она слабо, с отсутствующим видом улыбнулась сыну. Доктор с любопытством переводил глаза с Джеймса на Эда, но ни о чем не спрашивал. Сара обернулась к нему:

— Спасибо за все, что вы сделали. Я вам очень признательна.

Она протянула доктору руку, тот пожал ее и оставил их.

Джеймс неуверенно взглянул на Эда. Эд взял Сару за руку.

— Нам здесь больше нечего делать, — сказал он. — Я провожу тебя домой. Ты с нами, Джеймс?

— Я взял машину у Тима Кэрью. Надо доставить ее обратно. Она ему понадобится, ему домой ехать.

— А как ты доберешься до Латрел-Парка?

— Что? — Он взглянул на мать. — А, меня Памела подвезет. Ты как, ничего?

Сара еще раз, одними губами, улыбнулась ему.

— Ничего, — ответила она, погладив сына по руке. — Не беспокойся, дорогой. Со мной Эд.

По лицу Джеймса сразу стало ясно, что он успокоился.

— Значит, увидимся дома. — Он обнял мать, на секунду прижал к себе. — Мне ужасно грустно.

Она прижалась к нему щекой, рассеянно улыбнулась.

Сара заговорила, когда они уже проехали полпути до Латрел-Парка.

— Он выглядел так молодо, — сказала Сара. — Как когда-то. Его лицо опять стало… человечным.

Джеймс, должно быть, успел позвонить Бейтсу, потому что, когда они приехали домой, тот сразу же вышел к Саре и выглядел крайне расстроенным.

— Дорогой Бейтс, — сказала она, — вы всегда были для него опорой. Спасибо вам.

Тот не сразу смог ответить.

— Я зажег камин в гостиной. Ступайте туда, я принесу чай.

— Хорошо, — благодарно ответила Сара. — Спасибо, Бейтс.

Огонь в камине горел ярко. Сара подошла, протянула руки к огню, чтобы согреться. Потом посмотрела на портрет Джайлза. Эд стал рядом с ней, и они стояли молча, пока она не приникла к его груди. Он нежно обнял ее, а она крепко обвила его руками, будто ища защиты. Он прижался щекой к ее волосам. Так они и стояли.

Когда Джеймс открыл дверь в гостиную, они даже не услышали. Он отступил назад и прикрыл за собой дверь.

* * *

Джайлза Латрела похоронили в фамильном склепе усыпальницы при церкви Св. Иоанна Евангелиста в Литл-Хеддингтоне. Проводить его пришла почти вся деревня. Базировавшаяся в Литл-Хеддингтоне эскадрилья бомбардировщиков 97-го авиаполка американских военно-воздушных сил была представлена генерал-майором Отисом Б. Миллером и полковником Э. Дж. Хардином.

* * *

Прошло несколько недель, прежде чем Сара нашла в себе силы заняться личными вещами Джайлза. Одежду по оставленному им распоряжению Бейтс упаковал и отправил в приют. Осталось просмотреть мелкие вещи, то, что было в карманах, в кошельке, в ящиках стола. Бейтс собрал все это в комнате Джайлза, но Сара поднялась туда только через полтора месяца после похорон. Открыв дверь, она почувствовала пустоту утраты. Комната была голой, чисто прибранной, безличной. В ней не осталось никаких признаков присутствия Джайлза. Аккуратно застеленная постель. На туалетном столике — щетки с серебряной отделкой — ее свадебный подарок мужу — и серебряная шкатулка, в которой он хранил запонки и булавки для галстука. Рядом золоченое охотничье ружье, которое Джайлз унаследовал от сэра Джорджа, который в свою очередь получил его от своего отца, а тот — от своего. Теперь оно перейдет Джеймсу.

Сара села за письменный стол у окна и стала выдвигать ящик за ящиком.

Старые бухгалтерские книги, налоговые квитанции, счета, клубные карточки, библиотечные билеты, письма, авторучка с золотым пером и карандаш — Сара сложила их в шкатулку для Джеймса вместе со своей фотографией, сделанной во время представления ко двору. Ей самой этот портрет никогда не нравился, но Джайлз его любил и брал с собой в Африку. Саре казалось, что портрет ее идеализирует, представляет какой-то слишком эфемерной. А Джайлз говорил, что именно такой ее и видит.

Потом она принялась разбирать бумаги, складывая их в аккуратные пачки. Джайлз славился своим педантизмом. На каждом письме в верхнем правом углу стояла буква О — «отвечено» — и дата. Джайлз был очень щепетилен в этих вещах. Она разорвала письма и бросила в мусорную корзину. Бухгалтерские книги она отнесет в контору, квитанции тоже. Они могут понадобиться при оформлении наследства. Старые счета Сара выбросила. В кошельке были деньги, около двадцати фунтов, — их надо отдать Джеймсу, — квитанции, талон к дантисту, больничная карточка, карта с указанием группы крови, список книг, которые Джайлз собирался прочитать, фотоснимок Сары и Джеймса, фото дома. В одном из карманов она нашла записную книжку. В ней лежал сложенный вчетверо листок. Она развернула его. Аккуратным почерком Джайлза на нем было записано стихотворение. Она прочла. Это было что-то незнакомое, скорее всего переводное.

Я вас любил: любовь еще, быть может,

В душе моей угасла не совсем;

Но пусть она вас больше не тревожит;

Я не хочу печалить вас ничем.

Я вас любил безмолвно, безнадежно,

То робостью, то ревностью томим;

Я вас любил так искренно, так нежно,

Как дай вам Бог любимой быть другим.

Листок задрожал в руках Сары, и она упала лицом на ворох бумаг в пароксизме невыносимой, острой сердечной боли. Впервые после смерти мужа она ощутила ледяной холод утраты и отдалась своему горю. Он ушел так внезапно, так быстро, и она не успела поговорить с ним о том, что только что поняла о себе и о нем. Теперь у нее не будет такой возможности. Вот только что он был тут, и его уже нет, осталось только это щемящее чувство невосполнимой потери, как будто кто-то грубо и больно отсек часть ее самой.

Но Сара продолжала ощущать его присутствие, как будто ее преследовал призрак, наполняющий все ее существо чувством чего-то неосуществившегося. И как она ни старалась отогнать этот призрак или умилостивить его, он неотступно следовал за ней, угнетая ее мозг, терзая душу. С самого момента его смерти он не давал ей покоя.

Джайлз мертв. Но теперь, как несмолкающее эхо, не позволяющее ей отдохнуть в тишине, ее преследовали строки этого стихотворения, стучась в ее мозг, как в закрытую дверь.

Вытерев руками глаза, она перечитала строки, написанные неизвестным ей поэтом из далекой страны. «…Как дай вам Бог любимой быть другим».

Джайлз встал перед ней как живой. Вот теперь терзающий ее демон должен исчезнуть, потому что она наконец поняла все. Джайлз все знал, поэтому стихотворение, наверное, ударило его прямо в сердце. Джайлз видел то, что она, одержимая любовью к Эду, не замечала.

«Забудь же старые счеты, — сказала она себе, — преклони колени и воздай благодарность небесам. Джайлз наконец дал тебе волю».

Сара выпрямилась, вздохнула полной грудью. Случайно задела локтем лежавшую под рукой свою фотографию в серебряной рамке, та соскользнула вниз и ударилась об угол кресла; стекло разлетелось вдребезги. Сара с досадой стала собирать осколки. Рамка, к счастью, не пострадала. Сара вздохнула с облегчением. Стекло нетрудно заменить. Сара опять села за стол, положив портрет лицом вниз. Надо будет отдать привести в порядок.

Ее внимание привлек уголок голубой бумаги, высунувшийся из-под картона под фотографией. Она потянула за уголок и вытащила несколько листочков — это оказались письма. С какой стати Джайлзу вздумалось держать письма в таком необычном месте? Заинтригованная, Сара внимательно присмотрелась к ним. Они были адресованы Джайлзу на военную базу. Этот адрес был ей знаком; вот только чей же это почерк? Точно не ее и не свекра. Другой женщины? Забавно. Писем было с полдюжины, все на имя Джайлза. От кого же? Адрес был написан от руки, но текст напечатан на машинке, большими буквами. Обратного адреса не было, стояла только дата отправления. Увидев подпись, она вздрогнула от отвращения. Это были анонимки. Ей стало дурно.

Она конвульсивно сглотнула слюну. Руки у нее задрожали. Она сложила письма на стол в хронологическом порядке, все шесть. Потом принялась за чтение.

Первое было датировано десятым октября 1943 года.

Пришла пора открыть вам глаза на вашу жену и американского летчика, которые завели шашни за вашей спиной. Они всегда вместе. Я их постоянно вижу. Он — капитан авиации и сердцеед. Она ведет себя как последняя шлюха. У него таких десятки. Мне это хорошо известно. Правильно говорят, что муж узнает последним. Но пора и вам знать.

Доброжелатель.

— Боже милостивый, — выдохнула Сара. Кровь бросилась ей в лицо, в ушах зашумело. Она закрыла глаза, заставила себя несколько раз глубоко вздохнуть.

Потом прочитала второе письмо. Оно было написано в январе 1944-го.

Ваша жена и ее американский любовник потеряли всякий стыд. Я знаю его фамилию. Хардин. Он пилот и назвал свою машину «Салли Б.». Они не расстаются, все время попадаются мне на глаза. Но они не догадываются, что я все вижу. Они только друг друга видят. Она бесстыжая сука и грязная шлюха, позор вашего семейства. Мало ей одного мужика, ненасытной твари. Сама под него стелется. Оба они извращенцы. И плевать им, что наносят удар благородному человеку. Нечестно это.

Доброжелатель.

— Боже милостивый, — снова проговорила Сара, отодвигая письма. На этот раз пасквиль вызвал у нее волну гнева. Она не верила глазам своим. Слишком это ужасно, чтобы быть правдой. Джайлз, значит, знал все с самого начала. Его постарались поставить в известность. Знал! Всегда знал! Следовательно, все ее усилия были впустую — эта ее борьба с самой собой, агония, горькое раскаяние, боль, самопожертвование, разлука с Эдом, предательство Эда… Господи! Какой же мерзкий подонок мог все это сочинить! Каким же грязным воображением надо было обладать!

Она крепко зажмурилась, будто желая отгородиться от внезапно открывшейся ей реальности. Но глаза пришлось открыть, и злосчастные листки никуда не делись. Короткие по объему, злобные по намерению, чудовищные по результату.

Сара заставила себя продолжать чтение, но из брезгливости старалась не дотрагиваться до самих писем и сидела, крепко сжав руки.

Письма отправлялись регулярно, примерно раз в полтора месяца, с каждым разом становясь все более омерзительными по тону, более истеричными, грязными, как будто воображение автора разгоралось, домысливая картины их отношений. Это был вопль зависти, ревности. Кем же был автор? Чьим-то обманутым мужем? Или отвергнутой женщиной? Или просто отщепенцем, презираемым ничтожеством? Кем бы он ни был, его злобная ненависть безудержным потоком хлестала со страниц его писаний. Судя по всему, он был обитателем деревни, хорошо знавшим местный быт и все события. «Кто же это? Кто-то из знакомых? Кто-то, с кем я разговариваю, кто мне улыбается?» При этой мысли ее снова затошнило.

Она пристально вгляделась в почтовый штемпель. Оксфорд. Логично. Во время войны почтмейстершей в Литл-Хеддингтоне была миссис Сэмсон, вездесущая сплетница. Уж она-то наверняка обратила бы внимание на то, что Джайлзу Латрелу пишет кто-то еще, кроме жены и отца, и раззвонила бы по всей деревне. Поэтому аноним ездил в Оксфорд, чтобы сохранить свое имя в тайне. Кто же это мог быть?

И зачем ему понадобилось разводить эту муть? Зачем надо было обливать ее грязью?

Наконец осталось последнее письмо. Она взяла его в руки и вздрогнула, как от ожога. Это было ее собственное письмо. То самое, в котором она извещала Джайлза о том, что уходит к Эду. Тошнота подступила к горлу, Сара побежала в ванную. Она долго стояла коленями на холодных плитах пола, склонившись над унитазом, корчась от конвульсий. Потом усилием воли поднялась и, на ватных ногах подойдя к раковине, подставила лицо под струю холодной воды. Неуверенной походкой вернулась в комнату и рухнула в кресло.

Посидела с закрытыми глазами. Потом долго смотрела на разбросанные письма. В ее памяти явственно всплыли горько-сладкие воспоминания о днях, когда писались эти послания. Будто не прошло этих лет! Она вновь почувствовала себя двадцатитрехлетней женщиной, влюбленной впервые в жизни. Тогда она, казалось, жила только для того, чтобы видеть Эда.

Волна памяти захлестнула ее целиком. Будто кто-то невидимый снимал с прошлого пласт за пластом, и оно становилось все яснее и яснее, пока не стало не менее реальным, чем действительность.

Чувство, которое она питала к Эду теперь, было совсем не похоже на то, что владело ею тогда. Оно изменилось вместе с ней самой. Теперь не оно владело ею, а она владела им. То же самое произошло с Эдом. Тогда они были бессильны перед своими эмоциями. Теперь оба сознательно к ним стремились.

Она взяла в руки второе из прочитанных писем. «Они только друг друга видят». Что ж, с этим не поспоришь. Так и было. Но откуда «писатель»-то об этом знает? Шпионил за ними?

У Сары мурашки побежали по спине. Он знал фамилию Эда, его звание, его машину. Значит, был с ним знаком?

Впрочем, кто тогда не знал Эда в деревне! Ей припомнились жадные взгляды, которые бросали на него девушки на танцах. Его улыбки, адресованные им. Может быть, автор писем — одна из них? Какая-нибудь женщина, с которой он гулял до их знакомства? Может, она была его любовницей? И он бросил ее ради нее, Сары? До того августовского дня он находился в Англии уже восемь месяцев. Зная Эда, легко предположить, что у него кто-нибудь был. Она ведь никогда не спрашивала о его прошлых романах. А сам он тоже ничего не рассказывал. Женское чутье подсказывало Саре, что письма писала именно женщина.

Она снова взялась за второе письмо. Оно было написано, когда они встречались уже три месяца. И уже месяц были любовниками. «Ваша жена и ее американский любовник потеряли всякий стыд… Они не догадываются, что я все вижу… Плевать им, что наносят удар благородному человеку. Нечестно это».

Господи, думала Сара. В ее сердце зашевелилась змея ревности. Теперь для нее самым главным было то, что Эд, вероятно, был любовником этой женщины, может быть, даже любил ее. И это гораздо важнее всей трагедии, всей бессмысленности жертвы, которую она принесла. Правда в том, что она всегда, даже в самые счастливые моменты, боялась, что в один не прекрасный день может потерять Эда, и это сыграло роковую роль в ее решении вернуться к Джайлзу. Она ничем не лучше той женщины, что написала эти письма. Она была так же одержима любовью, как эта заблудшая душа. Только Эд имел для нее значение. И страх, что он оставит ее, нанесет ей удар. Это и стало причиной всего, что произошло потом.

Сколько женщин было у Эда Хардина? Он говорил, что его никто до нее не бросал. Ярость охватила Сару. Пальцы сами собой сжались в кулаки. Жаль, что его нет сейчас рядом. Уж она бы все ему высказала! Показала бы, что он натворил, и потребовала — да, потребовала бы, чтобы он назвал эту женщину. Конечно, вне всяких сомнений, — это женщина. Доказательств у нее нет, но она абсолютно уверена. Одна из его женщин. Будь он проклят! Провались он ко всем чертям! Все из-за него, он один во всем виноват! Похотливый, самоуверенный самец, который ничтоже сумняшеся брал, использовал, выбрасывал за ненадобностью. Он, он один во всем виноват! Из-за него вся ее жизнь пошла прахом!

Сара изо всех сил ударила кулаком по столу и даже не почувствовала боли. Ей хотелось броситься на Эда с кулаками, хлестать его, рвать зубами, царапать. Из-за него и его женщин она прожила пустую, бессмысленную жизнь. «Будь проклят! — повторяла она. — Будь ты проклят!»

Она опять взглянула на письма. Вот из-за такой малости случилось столько бед. Доступная женщина. Мужчина, который воспользовался ее доступностью. Короткий роман. Конец. Как давно это было! Быльем поросло. Все мы принадлежим прошлому. И не надо делать того, против чего предупреждал ее Эд. Не надо тащить на себе свое прошлое. Надо сложить все в сундук и надписать «Багаж. В дороге не потребуется».

Она взяла пачку писем, аккуратно сложила вместе и стала рвать на мелкие кусочки. Сложила обрывки в хрустальную пепельницу. Достала из ящика коробок спичек, чиркнула и поднесла к кучке бумаги. Пламя весело охватило мелко изорванную бумагу, и она мгновенно стала коричневой, потом черной, рассыпалась пеплом. Пламя жадно лизало нижний слой. Она пошевелила кучку спичкой, кислород подстегнул огонь, и он вмиг уничтожил остатки бумаги. Сара осторожно взяла пепельницу и отнесла в ванную, выбросила содержимое в унитаз, спустила воду. На дне закрутились черные лохмотья. Сара еще раз спустила воду. На этот раз не осталось ничего.

Она поймала свое отражение в зеркале. Глаза были жесткие, немигающие. Вернувшись в спальню, она убрала свой портрет в раме в ящик стола. Туда же бросила кошелек. Заперла ящик и положила ключ себе в карман. Проделав все это, она почувствовала себя словно очистившейся, будто пламя уничтожило всю грязь, которая хлынула на нее с этих злосчастных страниц. Но ревность не исчезла. «Теперь она поселилась во мне навсегда», — подумалось ей. Ничего, она постарается с ней справиться. Эд всегда будет привлекать женщин, они всегда будут за ним гоняться. Надо лишь помнить, что он принадлежит только ей.

* * *

Она стояла у окна комнаты Джайлза и смотрела в сад. Подъехал бронзовый «Форд» Эда, остановился у входа в дом, Бейтс поспешил навстречу гостю. Эд поднял голову, увидел ее в окне, улыбнулся, и лицо Сары озарилось светом. Она помахала ему рукой и улыбнулась в ответ. Все в порядке, подумала она. Вперед, с легким сердцем. Отойдя от окна, она собрала щетки, шкатулку, документы. Больше ни на чем не останавливаясь взглядом, поспешно вышла из комнаты, закрыла за собой дверь, словно навсегда затворив дверь за прошлым. Потом спустилась вниз навстречу будущему.

Эпилог

При третьем ударе башенных часов двери дома отворились, и показалось все семейство.

— Ба! — изумился Эрве Лейнерт. — Прямо как в Букингемском дворце!

Возглавлял процессию хозяин дома Джеймс Латрел под руку со своей беременной на последнем месяце женой — чрезвычайно симпатичной; за ними следовали его родители — генерал-лейтенант и леди Сара Хардин, которые держали за ручки свою девятилетнюю дочь Салли, а также генерал-майор и миссис Отис Б. Миллер. Только духового оркестра не хватает, подумал Эрве.

Толпа зашумела и рванула вперед. Члены процессии рассеялись в народе. В этот день, 13 июня 1976 года, начинался двадцать восьмой традиционный сбор американской авиаэскадрильи. Эрве решил, что пора выпить первую и немедленно приступить ко второй. Надо было еще многое успеть.

На предыдущем сборе его не было — угодил в госпиталь со своей язвой. А в предпоследний раз не было Хардинов — на тот момент они пребывали на Тихоокеанском побережье. Так что и тогда он их не повидал. Сейчас они выглядели, как всегда, ослепительно. У Эда прибавилось седины, но она очень шла его загорелому лицу. Фигура у него сохранилась как у юноши. Жена, как всегда, была воплощенная элегантность, одетая во что-то светло-серое, воздушное, соответствующее ее стилю и возрасту, хотя она выглядела по меньшей мере лет на десять моложе своих пятидесяти четырех. Штучное изделие, оценил Эрве. Дочурка, наверно, похожа на матушку в детстве: длинноногая, с огромными серыми глазами, с копной волос цвета лучшей айовской кукурузы. Девчушка направилась прямо к накрытому столу и с деловым видом принялась за клубнику со сливками.

Эрве допил первый бокал шампанского и решил первым долгом подойти к леди Саре Хардин. Он протиснулся сквозь окружавшую ее толпу. Она улыбнулась ему, протянула руку.

— Здравствуйте, мистер Лейнерт. Очень рада вас опять видеть. Надеюсь, вы уже в добром здравии?

— Да, спасибо. А как вы? Да что спрашивать — сразу видно, что калифорнийское солнышко пошло вам на пользу.

— Вы правы. Мне там нравится, не только в Калифорнии, вообще в Америке.

— А все же приятно вернуться на родину?

— Конечно. Я провела в Латрел-Парке много счастливых лет.

— Последний раз, когда мы виделись, Эд работал в НАСА, насколько мне известно, — на Тихом океане. А что теперь поделывает наш генерал-лейтенант?

— Командует базой в Южной Калифорнии, это в четырехстах милях от Сан-Франциско.

— И как вам там?

— Мне очень нравится. Мы живем таким замкнутым мирком. На базе свои магазины, школа, церковь. Но у нас есть дом в Сан-Франциско, и мы там часто бываем. А в прошлом году выстроили дом на полуострове Монтеррей, мы будем там жить летом. Когда сможем, конечно.

— В общем, живется вам неплохо, судя по всему.

— Не жалуемся, — с вежливой улыбкой ответила Сара.

— Ожидаете прибавления семейства? — продолжил расспросы Эрве, кивнув в сторону Анны Латрел, которая стояла рядом с мужем.

— Да, скоро.

— У вашего сына такой же отменный вкус, как и у его отца, — многозначительно заметил Эрве.

— Ее красота — истинное сокровище, — легко согласилась с ним Сара.

— Она собирается возобновить карьеру?

— Нет. Анна покончила с модельным бизнесом, выйдя замуж за Джеймса. Когда появится маленький, у нее будет достаточно забот. — Сара отвернулась. — Извините, мне нужно выполнять свои функции хозяйки. У нас сегодня особенно много гостей. Больше четырехсот. Так что…

Она одарила его прощальной улыбкой и пошла прочь.

«Примемся теперь за вторую порцию шампанского и пощупаем сынка Джеймса», — подумал Эрве.

— Я еще вас не поздравил, — сказал он, когда ему удалось подойти поближе к Джеймсу.

— Спасибо.

— Ждете сына и наследника?

— Кого бог пошлет.

— Я только что говорил вашей матушке, что и вы, и ваш отец с большим вкусом выбрали себе супругу.

Джеймс довольно холодно посмотрел на Лейнерта.

— Вы очень любезны, — произнес он тоном, ясно указывающим на то, что в мыслях у него было нечто прямо противоположное.

— Я пропустил только один традиционный сбор, — сказал, почему-то отвернувшись, Эрве… — В этом смысле, наверно, чемпион. — Повернувшись лицом к Джеймсу, он добавил: — Я вас еще совсем малышом помню… Потом вас тут долго не было видно.

— Я был в колледже, потом в университете.

— Ваша матушка прекрасно выглядит, — сказал Эрве. — Я вот ей опять же сейчас говорил, что калифорнийское солнышко пошло ей на пользу.

— Это так, — коротко ответил Джеймс. К ним подошла Анна Латрел.

— Дорогой, пойди поболтай с Мэнсонами. — И слегка улыбнувшись Эрве, вежливо произнесла: — Здравствуйте, мистер Лейнерт.

Она видела его только однажды, но воспитание давало себя знать. Вышколенная штучка, подумал Лейнерт.

— Поздравляю вас, — сладко сказал он.

— Благодарю.

Она обратила внимание на его опустевший бокал.

— Не желаете ли еще шампанского? — сказала Анна, уводя мужа.

Эрве подошел к накрытому столу, где маленькая Салли принималась за вторую порцию клубники с мороженым.

— Привет! — воскликнул Эрве.

Она взглянула на него огромными глазами Сары.

— Привет.

— Наслаждаешься?

— Да, — вежливо ответила она. — А вы?

— Я всегда.

— А во время войны вы тоже здесь были?

— Да. В эскадрилье твоего папы. — Он налил себе шампанского. — Я знал его задолго до твоего рождения.

Она пристально посмотрела на него.

— Вот как?

Многого он еще не знает об этом семействе, подумал Лейнерт. Интересно, например, как это Джеймс Латрел стал тут хозяином. Он носит фамилию своего официального отца, но титул не унаследовал. Какие еще доказательства нужны для того, чтобы понять, что он неродной сын Джайлза? Но почему тогда не взял фамилию Хардина? И почему обретается в Латрел-Парке, хотя работает в Лондоне, в издательстве Ллойда? Немалые денежки, между прочим, зашибает.

Эрве жадно припал к бокалу.

— Вам, наверно, пить хочется? — равнодушно заметила Салли, доедая клубнику.

— Да.

Завидя невдалеке Миллера, Лейнерт направился к нему.

— Привет, Эрве, — радушно приветствовал его генерал-майор. — Все кормишь народ сплетнями?

— Эту пищу он предпочитает всякой другой, — сардонически ответил Лейнерт.

А Миллер заметно постарел, бесстрастно подумал Эрве. Очень даже постарел. Совсем лысый стал, похудел и вообще как-то сник. Не то что Эд, вон он каким молодцом держится, и ему еще карьера светит. Того и гляди станет начальником штабов!

— Старина Железный неплохо смотрится для своих лет, — ядовито заметил он.

Но Миллер ответил ему не в тон:

— У него еще все впереди. Ходит слух, что его прочат в командование НАТО.

— Неужели? Так мы скоро услышим, что он баллотируется в президенты. Преуспел. На всех фронтах. — Он въедливо вгляделся в Сару. — Она всегда была красоткой. Роман у них — прямо в книжку просится.

— Он у них еще во время войны начался.

— Вы остаетесь на уик-энд? — спросил Эрве с затаенной завистью.

— Да. Этой возможности я не упустил бы ни за что на свете. Уж очень милая семейка. И девчушка у них растет славненькая. Эд говорил, они собираются послать ее в какую-то особую школу — для одаренных. Очень она способная к наукам.

— Ничего удивительного, — мрачно отреагировал Эрве.

— Такое часто встречается, когда родители… не очень молоды, — тактично сказал Миллер. — Эд, по-моему, опасался, как бы не вышло наоборот, такое тоже случается. Ведь леди Саре было, когда она рожала, сорок пять. Не шутка.

— Двадцать два года разницы в возрасте у детей — такое не часто бывает.

— Но больше детей у них точно не будет, — хохотнул Миллер. — Приходит время, когда надо уступить дорогу молодым. — Миллер вздохнул. — И, похоже, они уже это сделали. — Он кивнул в сторону Анны и Джеймса. — Как только появляются внуки, твоя песенка спета. У меня их уже четверо.

* * *

Сара смотрела на дочь, которая разговаривала с какой-то дамой из числа гостей, глядевшей на девочку с вежливой скукой на лице. Салли была уже достаточно большой, достаточно смышленой и хорошо воспитанной, чтобы правильно сориентироваться в ситуации, и потому Сара не стала вмешиваться. Она повернулась к Эду, которого пытал Эрве Лейнерт, и, правильно поняв поданный им еле заметный знак, сказала:

— Дорогой, ты Московичей видел? Вилли тебя искал.

— Нет еще, — быстро ответил Эд. — Пойду найду их. Прости, Эрве. Выпей еще шампанского.

Сара приблизилась к столу взять лосося. Эрве последовал за ней.

— Надолго сюда? — спросил он.

— Дней на десять. Сестра Эда с мужем собирались навестить нас здесь по пути в Париж.

— Значит, уик-энд проведете здесь?

— Да.

— Мне шепнули, что Эда назначают в командование НАТО.

Сара пожала плечами.

— Слухи. Читайте газеты. Я все новости знаю из них.

«Из тебя так просто ничего не вытянешь, — подумал Эрве, — два сапога пара».

— Как вам Европа?

— Мне с Эдом везде хорошо, — просто ответила Сара.

— Мама, попробуй трюфелей, ужасно вкусные, — посоветовала Салли, подходя к столу.

— Я лучше лосося еще возьму.

Подошел Джеймс.

— Мордашку наедаешь? — шутливо сказал он сестренке.

— А что тут еще делать?

Он взял себе тарелку.

— Анна обожает копченого лосося.

— Давай я отнесу, — вызвалась Салли.

— Только один кусочек! — предупредил Джеймс.

— Я предпочитаю трюфели, но говорят, что рыба полезна для ума. Приходится ее есть.

— Вот чертенок, — улыбнулся Джеймс и потрепал девочку по волосам. — По виду — сущий ангел, а заговорит — профессор. Опасайтесь умных женщин, — сказал он Лейнерту.

— Как Анна себя чувствует, дорогой? — спросила Сара сына.

— Отлично. Сидит где-то, отдыхает.

— Пойду составлю ей компанию.

— О, с этим у нее полный порядок. Все дамы считают своим долгом надавать ей советов.

Сара нашла свою невестку у стола в окружении трех матрон, которые делились с ней опытом. Перехватив взгляд Сары, она поднялась с места и сказала:

— Спасибо за советы. А теперь извините, мне надо подвигаться.

— Нажужжали? — сочувственно спросила Сара.

— Оцените мое терпение. Я теперь знаю историю рождения всех младенцев за последние двадцать лет.

— Они от чистого сердца.

— Еще бы! Они все такие добрые!

— Любопытные, но добрые. А где Эд?

— Тут где-то. Пошел искать Вилли Московича, который был стрелком на «Салли Б.» и «Девушке из Калифорнии». Будут вспоминать Регенсбург или Швайнфурт.

— Надо же, вы даже эти чудовищные названия помните?

— О, я многое помню, — со странной нотой в голосе ответила Сара.

— Как это все тогда было?

— Это была совсем другая жизнь. Другой мир.

— Для них это и сегодня очень важно?

— Для всех нас, кто жил в то время, это много значит. Это совсем особенный период нашей жизни.

— Для вас, наверно, он особенный еще и потому, что вы тогда познакомились с Эдом, — задумчиво сказала Анна. — Так же как Оксфорд всегда будет чем-то особенным для нас с Джеймсом.

— Возможно, — согласилась Сара с таинственной улыбкой. — Ой, сюда опять идет Эрве Лейнерт. Просто чума, а не человек. Давай смоемся.

Эрве увидел, что Сара и Анна куда-то скрылись, безуспешно поискал Эда или Джеймса. Потом присел у стола, закурил.

Возле него задержалась проходившая мимо Салли.

— Не принести ли вам еще шампанского, мистер Лейнерт? — вежливо спросила она.

— Почему бы и нет? И себе возьми.

— Мне разрешается только один бокал, я его уже выпила.

— Какая послушная! Ладно, тогда лимонаду.

Она принесла ему бокал, но не стала садиться рядом.

— Ты, говорят, очень умненькая?

— И они не ошибаются, — ответила Салли и пошла прочь.

* * *

Его обнаружила Салли — он валялся под столом. Она вернулась после проводов гостей посмотреть, не осталось ли еще трюфелей, и, увидев его, забыла про трюфели и побежала к площадке, где стояли автомобили, чтобы сообщить новость взрослым.

— Папа, папа, там мистер Лейнерт. Он под столом, спит.

Все поспешили к нему.

— Бедняга Лейнерт, — сказала Сара, — у него, по-моему, что-то с головой.

— Его проблемы, — заметил Эд, наклоняясь над ним. Он потряс Эрве за плечи. — Давай, Эрве, подъем. Праздник кончился. Пора домой.

— Он на машине приехал или автобусом? — поинтересовалась Сара. — Ему нельзя садиться за руль.

— Вдребезги пьян. Пускай проспится, — решил Эд.

— Прямо тут, на земле?

— Давай, Эрве, поднимайся, — потянул его опять за плечи Эд и с трудом поставил на ноги.

Лейнерт осовело озирался.

— Я фоток не сделал, — буркнул он.

— Что — аппарат забыл?

— Да нет, вспомнил про свой возраст.

— Ну, ты у нас еще жених. Тебе же не дашь больше шестидесяти.

— Ха-ха-ха, — невесело проговорил Эрве.

— Держись, старина. Теперь до следующего года. Тогда и нафотографируешься.

— Автобус уехал без вас, мистер Лейнерт, — укоризненно сказала Сара.

— Наплевать, — ответил он.

Колени его подогнулись, и он зашатался.

— Придется его тащить, — констатировал Эд. — Джеймс, бери за ноги. Отнесем его куда-нибудь, пускай отоспится.

Лейнерта положили в комнате для гостей, разули и укрыли одеялом. Он открыл глаза и уставился на Эда.

— Счастливчик, — хрипло сказал он. — Ты даже не знаешь, какой же ты счастливчик.

Эд взглянул ему прямо в глаза.

— Я многого не знаю, Эрве, но насчет этого ты не прав.

Они встретились глазами. Эрве первым опустил веки.

— Да, — промычал он и захрапел.

Content

Вера Кауи
Демоны прошлого

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Эпилог