Шахразада

Грехи царя Омара

Пролог

Вниз по улице, выложенной камнем, бежала девушка. Широкий плащ ее развевался, словно оперение райской птицы. Волосы, заплетенные в длинные косы, растрепались. Следом на ней спешили двое молодых мужчин. Так и хочется назвать их юношами, но оба придерживали у боков сабли. И, несмотря на то что ножны были украшены драгоценными самоцветами, игравшими в свете заходящего солнца, было ясно, что сабли вовсе не парадные. Яркие одежды, тюрбаны, тоже украшенные самоцветами, и, самое главное, охотничий азарт в глазах выдавали в них уроженцев мест, весьма далеких от цивилизованных. Иначе зачем бы воспитанные молодые люди гнались за красивой девушкой?

Тем временем она резко свернула в боковую улочку и, пробежав всего несколько шагов, юркнула в распахнутые настежь ворота.

– Тиму-ур! Тимур! Спаси меня!

Из открытых дверей выскочил высокий молодой мужчина. Был он необыкновенно хорош собой, строен и даже на вид очень силен. Наиболее привлекательным в нем было то, что он совершенно не кичился своей суровой мужской красотой. И, быть может, даже не знал о ней.

Девушка с разбега уткнулась ему в грудь.

– Что случилось, моя красавица?

Та сквозь слезы ответила:

– Двое иноземцев, разодетых, как павлины, и жадных до женщин, как голодные шакалы, стали приставать ко мне прямо на улице. Когда я попыталась сказать им, что у меня есть жених, а больше мне никто не нужен, они отвратительно рассмеялись и начали хватать меня за руки… Тогда я ударила одного из них, того, кто наглее, ногой, ну, как ты меня учил…

Тут Тимур одобрительно кивнул.

– …и убежала. Они гонятся за мной и, боюсь, вот-вот окажутся здесь.

И в подтверждение ее слов в ворота вбежали те самые, разодетые в пух и прах, юноши-иноземцы.

– Ну-ка, милая, встань ко мне за спину. Посмотрим, как смелы эти недостойные, когда они видят перед собой не слабую женщину, а настоящего мужчину.

Тимур сделал навстречу запыхавшимся юношам всего два шага и негромко, но грозно спросил:

– Что вам надо от меня, недостойные?

Старший из юношей взглянул на него и, переменившись в лице, прошептал:

– О Аллах милосердный и всемилостивый!

Второй, на вид чуть моложе, запальчиво выкрикнул:

– Нам от тебя ничего не надо! Отдай нам только девчонку, которая прячется у тебя за спиной. Она нам понравилась, и мы хотим…

– Во-первых, презренный иноземец, в нашей стране никто не смеет принуждать девушку к знакомству. А тем более – пугать ее. Во-вторых, кто вы такие и по какому праву преследуете мою невесту?

– Нам дела нет до того, что она твоя невеста! Мы – сыновья великого царя Омара, да хранит его Аллах своею милостью! И царские дети никого ни к чему не принуждают! Угождать им – вот привилегия всякого, кто встретится на их тернистом, полном трудностей пути. А это всего лишь какая-то ничтожная девчонка! Да она должна быть счастлива до конца своих дней, что сыновья великого царя обратили на нее свой взор!

– Невежественные глупцы! Это вы должны быть счастливы оттого, что я выслушал вас до конца и не зарубил на месте, как того требует честь истинного сына нашей прекрасной земли. Уходите прочь! И да хранят вас все боги мира, если вы еще раз взглянете на прекрасную Софию!

– Да как ты смеешь пугать нас, раб!

Такого неуважения не мог бы вынести никто, а тем более Тимур. Не зря же мудрый учитель много раз повторял ему, что когда-нибудь его подведет собственная горячая кровь.

– Тимур, – говорил учитель, – настоящий воин холоден и расчетлив, как отточенный клинок. Тебя не должно выводить из себя ничто, будь то взгляд или слово, деяние или бездеятельность соперника. Никогда не вспыхивай. Всегда помни, что огонь уничтожает и правых и виноватых, а клинок всегда разит лишь врагов.

Но, увы, от презрительных слов какого-то иноземца кровь в жилах Тимура вскипела, и почти не видя ничего за пеленой ярости, он сделал еще несколько шагов навстречу наглецам.

– Повтори, презренный, как ты назвал меня… – Но голос не выдал гнева, что черным пламенем разгорелся в душе Тимура.

– Я назвал тебя рабом! И еще раз повторю: раб! – С этими словами наглец выхватил саблю из ножен.

Но зачем-то оглянулся, словно ища помощи у своего спутника. Тот двигался как-то неуверенно, быть может, не доверяя собственным глазам. Или пытаясь понять, что же происходит в этом странном дворике и почему схватка до сих пор не началась.

Девушка воскликнула:

– Будь осторожен, любимый, их двое!

– Презренные собаки! Да будь их хоть десяток, мне ничего не стоит справиться с ними.

– Тогда будь милосерден, они же смелы только на словах.

– Отойди в сторону, родная! Сейчас мне понадобится больше места для того, чтобы проучить этих наглых мальчишек.

– Раб! Ты так беден, что тебе нечем даже защититься от нашей стали?! – выкрикнул старший из наглецов.

– Чтобы защититься от вашей глупости, мне сталь не нужна, хватит и разума.

– Ну тогда постарайся сохранить голову еще одно мгновение!

И с этими словами младший из юношей нанес удар. Но его сабля, обычно разящая без промаха, сейчас пронзила лишь воздух, а враг, невредимый, очутился еще на шаг ближе.

– Мансур, этот шакал – настоящий колдун!

– Я здесь, Саид! – И в битву вступил второй юноша, стараясь саблей поразить неуловимого Тимура.

Тот, сделав едва заметное глазу движение, вновь оказался ближе к наглецам. Теперь он просто стоял между ними. Казалось, его гибель неминуема. И Мансур с криком «Умри же, недостойный!» пошел на врага. Но тот снова оказался вовсе не там, где должен был быть. А вместо него сабля Мансура поразила Саида, того самого, который только мгновение назад посмел назвать Тимура шакалом.

– Саид, брат мой… – растерянно проговорил Мансур. Алая кровь, тонкой струйкой скользившая по холодно блестящей стали, застывала в пыли черными шариками. – Что же ты наделал, братишка…

Гнев разом покинул Тимура. Захлебнулась криком прекрасная София. И в это мгновение в раскрытых дверях показался еще один иноземец. Одет он был так же, как те двое, что имели наглость напугать Софию и напасть на Тимура, но повел себя юноша совсем иначе. Увидев спину человека, стоявшего над трупом с окровавленной саблей, он выкрикнул:

– О Аллах! Умри же, убийца моего брата! – И резко взмахнул руками, вызвав к жизни черную молнию.

И разом обмяк тот, кто наклонился над телом Саида. Он странно вздрогнул, потом его колени подогнулись, и вот он уже упал навзничь, так и не выпустив из рук своей сабли.

– Аллах милосердный! Мансур, царевич! – только и смог произнести юноша-колдун.

В самый глухой час ночи, когда, казалось, спало все живое, тишину дворцовых покоев прорезал пронзительный детский крик.

– Царевич! Родился царевич! – закричала Ясмин, дочь звездочета, распахивая двери в кабинет отца.

Тот опустил взгляд в свои таблицы, и черный ужас объял его душу.

«Нет, такого просто не может быть! Похоже, в мои расчеты вкралась страшная ошибка!» Зажав перо в трясущихся пальцах, звездочет царя Омара, Назир Благородный, еще раз проверил столбцы цифр. Но нет, все было правильно. Не в силах поверить в то, что уже второй раз сказали ему сухие цифры, Назир поднял взгляд в небеса. Звезды, холодно блестевшие в прозрачной черноте небес, подтвердили правильность расчетов.

Макама первая

– О Аллах милосердный! Смилуйся над нашей страной и над малышом!

– Что случилось, отец?

– Страшная судьба ждет царевича, малышка. Страшные кары обрушатся после его рождения на нашу прекрасную страну… Я не могу даже описать, насколько разгневаны небеса рождением наследника…

– Но что же делать, отец? Вы же не можете утаить такое от великого Омара, да хранит его Аллах милосердный…

– Я ничего и ни от кого не собираюсь утаивать, дочь. Я думаю, что мне стоит еще раз проверить все расчеты, взглянуть на расположение светил. Быть может, я не учел какой-то мелочи… Мелочи, которая станет решающей в судьбе наследника.

Ясмин кивнула. Она знала эту черту своего отца – проверять по многу раз вычисления в надежде найти просчет. Удивительно, но звездочет Назир Благородный радовался своим ошибкам! Он говорил, что найденная им ошибка – это чья-то счастливая жизнь, удар судьбы, который удалось отвести от какого-то неудачника. И потому девушка потихоньку вышла из комнаты, чтобы не мешать отцу.

Назир окликнул ее:

– Расскажи мне, дочь, как выглядит наш наследник.

– Отец, ну как может выглядеть новорожденный? Он крохотный, с красным сморщенным лицом… Аллах даровал ему черные волосы. И невероятно громкий голос.

– Увы, Ясмин, громкий голос Аллах дарует всем малышам. И за это его следует благодарить. Ибо если малыш молчит или тихо плачет, значит, нездоровье подтачивает его только что начавшуюся жизнь.

– Да, отец.

– Скажи мне, красавица, нет ли у него на теле каких-то особых знаков?

Ясмин посмотрела на отца с испугом.

– Откуда вы это знаете, отец?

– Говори же, девочка, не томи!

– На теле малыша никаких знаков нет. Но вот головка и шея младенца украшены огромным темно-красным родимым пятном. Вот здесь, за ухом, до самой шеи. – И Ясмин, приподняв черные, как вороново крыло, волосы, показала, проведя пальцами по своей тонкой шейке. – Царица, да смилуется над ней Аллах, сочла это хорошим знаком, ведь пятно почти полностью повторяет шрам, который появился у великого царя Омара после того страшного сабельного удара.

– О Аллах, почему ты так безжалостен к малышу… Иди, дочь моя, мне надо думать и еще раз проверить все расчеты.

Ясмин, поклонившись отцу, поспешила к своей госпоже, царице Хаят. Звездочет же, склонившись над развернутым во всю длину пергаментом, проговорил еще раз: «О Аллах, почему ты так безжалостен…»

Снова и снова скользило перо по колонкам цифр и магических знаков. Все было верно. И, как никогда сильно, эта правота расстраивала звездочета Назира.

– Что же мне делать? – опять спросил звездочет сам у себя. И в этот момент к нему пришло озарение. – Я знаю! Я знаю, кто мне сможет дать совет! Мудрый Георгий, да хранит Аллах милосердный этого иноверца, знает обо всем на свете. Его разум подскажет мне, в чем моя ошибка. Он спасет нашего наследника, спасет прекрасную страну Ал-Лат!

Но чтобы сообщить своему мудрому другу весть, звездочет должен был отправиться в «приют мудрости». Так он называл узкую и длинную комнату на самом верху башни, с балкона которой он по ночам созерцал звезды и светила.

«Приют мудрости» открыл звездочету свои объятия. Бесчисленные реторты и колбы, свитки и книги, перья и чернильницы – все это, казалось, в беспорядке было сосредоточено на столах. И лишь Назир-звездочет знал, что это вовсе не беспорядок. Вернее, что это вполне определенный порядок, при котором каждая, пусть даже мельчайшая, вещь всегда лежит на своем месте. Самый дальний от входа стол украшал хрустальный шар. Был он невелик, запылен и хранил память о тех далеких временах, когда Назир был не звездочетом царя Омара, признанным и уважаемым человеком, а студентом магического факультета университета в далекой Кордове, шалопаем и весельчаком. Теперь можно было бы, наверное, сменить старый шар на более крупный, быть может, даже драгоценный. Из тех, оплатить который по карману лишь царедворцу. Но Назир был верен своим юношеским привязанностям. Шар, медная чернильница и грошовый нож для очинки перьев были его верными спутниками вот уже не один десяток лет. И никто в целом мире не знал, что хрустальный шар дарит Назиру не только воспоминания о далеких студенческих временах, но и удивительную возможность в любое время дня и ночи связываться с давним другом.

Да-да, именно с мудрым Георгием, о котором звездочет вспомнил в трудную минуту. Вот и сейчас Назир протянул вперед руки, словно желая обхватить магический шар. Пальцы его чуть дрожали, а воспоминания о страшном предсказании, прочитанном в небесах и в колонках цифр, еще несколько минут не давали ему сосредоточиться. Но усилием воли Назиру удалось привести мысли в порядок.

И вот уже шар начало заволакивать дымкой, словно крохотная грозовая туча поселилась в его каменном чреве. Вот сверкнула молния… И показалось лицо человека, совет которого был сейчас звездочету так нужен.

Должно быть, некогда мудрый Георгий был очень красив. Узкий нос с небольшой горбинкой, проницательные зеленые глаза, которые все называли глазами Иблиса, высокий лоб. Но время оставило неизгладимые следы и на этом благородном лице. Теперь это был человек, умудренный годами и невероятным опытом, которого, быть может, любому другому хватило бы не на один десяток жизней.

– Назир, друг мой! – приветствовал Георгий звездочета. – Что беспокоит тебя в этот поздний час? Почему ты зовешь меня тогда, когда любой человек любой веры должен призывать только сладкие сны?

– Ах, мой далекий друг! Беда пришла в страну Ал-Лат! И это не враги, не землетрясение и не полчища саранчи!

– Что же тогда так взволновало тебя?

– В эту ночь у нашей царицы родился сын, наследник царского рода!

– Это замечательная, радостная весть! Почему же ты так обеспокоен?

– Ты прав, это действительно должна быть и замечательная, и радостная весть. И ты прав еще раз, что я обеспокоен. Вернее, друг мой, я в отчаянии. Черные предчувствия так истерзали мой разум, что я решился потревожить тебя ночью.

– Но что же такое случилось? Что повергло тебя во тьму отчаяния?

– В тот миг, когда крик младенца огласил царские покои, посмотрел я на звездные таблицы, что составил на весь ближайший месяц. Ибо как ни точны бывают расчеты звездочетов, младенцы все равно рождаются лишь тогда, когда великая судьба принимает окончательное решение. Итак, я взглянул на таблицы, и меня объял ужас. Ибо такого несчастливого положения светил я не видел в своей жизни никогда. Словно с рождением мальчишки на нашу страну должны обрушиться все мыслимые и немыслимые беды! Вот, можешь посмотреть сам.

И Назир-звездочет развернул свиток перед хрустальным шаром. Глаза Георгия быстро скользили по строчкам. И чем дольше далекий мудрец читал, тем мрачнее становилось его лицо.

– Прости меня, друг мой, но мне кажется, что это не может быть таблицей Предначертания для малыша, который родился в вашей прекрасной стране. Звезды яснее ясного говорят, что малыш должен был родиться и расти совсем в другом месте.

– Да, я вижу это. Но такого зловещего предсказания светил мало. Наш наследник появился на свет с кровавым родимым пятном, повторяющим форму шрама его отца…

– Ты видел эту отметину своими глазами?

– О нет, мой друг. Мне об этом рассказала дочь. Она обучена основам лекарского ремесла и потому помогала нашей прекрасной царице стать матерью.

– Понятно. Но для того чтобы понять, что значит эта отметина на теле малыша, мне надо увидеть ее своими глазами. Или хотя бы твоими глазами. Отправляйся и посмотри, правду ли сказала тебе дочь. О связи не беспокойся… Я буду сопутствовать каждому твоему шагу так, словно на какое-то время поселился в твоем разуме…

– Да, я помню, что тебе такое под силу. Ты очень сильный маг, Георгий.

– О нет, друг мой. Этот вовсе не магия. Это просто человеческие способности, которые присущи всем, но в разной степени. Вспомни, сколько раз мысленно ты обращался ко мне без всякого шара!

– Пусть способности… Но я буду восхвалять Аллаха сто раз по сто дней, если этот дар поможет тебе исправить мою ошибку и ты увидишь судьбу малыша.

Одинокое пламя свечи не рассеивало мрак, а, казалось, лишь сгущало его по углам. Но в башне уже не было никого… Погасло и свечение в магическом шаре.

Назир торопился выполнить пожелание своего друга. Пламя факела то тускнело, то вспыхивало ярче. Наконец показался коридор, ведущий в царские покои.

«Умерь шаг, Назир. Тебе нужно немного успокоиться. Твоя тревога так сильна, что из-за нее я почти ничего не вижу. Перед глазами лишь красная пелена. И потом, звездочету самого царя Омара не пристало бегать по ночному дворцу, словно студенту!»

Назир послушно умерил шаг. Постепенно дыхание выровнялось. Казалось, даже беспокойство уменьшилось, позволив звездочету более трезво взглянуть на вещи. Нет, страх за судьбу малыша и страны по-прежнему был очень велик. Но теперь, когда рядом, пусть даже только мысленно рядом, был друг, можно было хоть часть тяжкой ноши переложить на чужие плечи.

Царские покои становились все ближе. И вот показались двери, которые вели на женскую половину. Звездочет знал, что путь туда заказан всем, кроме горстки избранных, и по праву причислял к этим избранным себя. Поэтому он без стука распахнул двери. Навстречу ему поднялась его дочь.

– Отец мой, вот наконец и вы! Вам удалось найти ошибку?

– Увы, дочь моя, нет. Но я должен осмотреть малыша. Быть может, его личико подскажет мне, в чем я ошибался…

Ясмин, поклонившись, за руку подвела отца к колыбели, где сладко спал новорожденный наследник престола.

– Только что царица произнесла первое «биссмилля» на ушко сыну… Постарайтесь, отец, не тревожить кроху.

– О нет, я лишь посмотрю на него.

Младенец сладко спал, чуть повернув головку вправо. Да, все оказалось именно так, как говорила Ясмин. Узкое винно-красное родимое пятно начиналось где-то под волосиками на затылке и оканчивалось почти у плеча.

– О Аллах милосердный! Как это похоже на шрам царя!

«Помолчи минуту, мудрый Назир. Помолчи и постарайся рассмотреть это пятно получше».

Звездочет кивнул. Правда, собеседник не мог увидеть этого, но вот почувствовать молчаливое согласие ему удалось без труда.

«Отлично, Назир. Я увидел все, что было нужно. Теперь мы можем спокойно побеседовать».

– Благодарю тебя, дочь моя, – прошептал Назир. – Я увидел все, что мне было нужно. И теперь знаю, что должен делать.

– Хорошо, отец! Да смилуется над малышом Аллах всесильный! Да дарует ему счастье и здоровье на долгие годы!

И звездочет Назир на цыпочках вышел из покоев, надеясь, что сейчас мудрый Георгий разъяснит ему все ошибки и мир воцарится на земле Ал-Лат и в душе Назира Благородного.

Макама вторая

– Что скажешь мне, мудрый Георгий? – спросил Назир, вновь оказавшись в своем «приюте мудрости» перед хрустальным шаром.

– Увы, мой друг, мне нечем тебя порадовать… Странные, даже непонятные мне знаки увидел я в судьбе малыша. То, что я узрел, словно кричало мне, что этот кроха должен был родиться не здесь и жить не здесь. Кажется мне, что единственный шанс для него сохранить жизнь – это как можно раньше покинуть родину. Да, отцу и матери будет нелегко. Но, увы, я не представляю иного пути сберечь и страну, и мальчика.

– Но как же я сообщу о таком страшном предзнаменовании царю?

– Увы, мой друг, тут тебе надо набраться мужества. Скажу больше. Чем раньше ты это сделаешь, тем лучше. Соберись с силами. Ничего не скрывай от царя. И до наших отдаленных мест доходили слухи, что царь, пусть и немного вспыльчив, но рассудителен. И лучше чистой правды сейчас у тебя для царя ничего нет.

– Да будет так, мой друг. Благодарю тебя, что ты откликнулся на мой ночной зов.

– Ну что ж, я рад, если смог помочь тебе. Укрепи свое сердце и ступай к царю.

Недра шара опять заволокло сумраком. Когда же хрусталь прояснился, лица мудрого Георгия видно уже не было. Звездочет опять остался один. Один со своими опасениями, расчетами и страхами.

Наступало утро. Восходящее солнце золотило верхушки деревьев. Затем нежные лучи пронизали всю башню и заиграли множеством радуг в глубинах магического шара. Назир Благородный счел это хорошим знаком. Теперь оставалось только дождаться часа, когда царь сможет выслушать своего мудреца.

Звездочет начал складывать таблицы, потом попытался сочинить речь, с которой обратится к царю. Но все слова казались какими-то сухими, пресными. В них не было и тени тех страшных предчувствий, что терзали душу звездочета всю ночь.

– Ну что ж, – проговорил Назир. – Значит, я буду говорить с царем на языке фактов, а не на языке чувств. Быть может, это убедит его быстрее.

Наконец раздался гонг. Этот медный голос всегда звал звездочета к царю. Ведь в обязанности придворного мудреца, знатока тайн хода светил входило и составление гороскопов, толкование знаков, какие появляются на земле и на небе. А царь Омар, хоть и совсем нестарый мужчина, был очень осторожен и всегда прислушивался к голосу Мироздания. Пусть даже оно и говорило с ним устами звездочета.

В зале для утренних приемов было пустынно. Обычно толкованию голоса звезд внимали мудрецы из канцелярии знаний, а каждое слово звездочета запечатлевал писец. Но сейчас лишь царь Омар и визирь ждали нового доклада Назира.

Звездочет поклонился царю. Ему была дарована немалая милость – не опускаться перед троном на колени, чтобы поцеловать землю у ног царя Омара.

– Да будет счастлив твой день, о великий царь!

– Здравствуй, звездочет! Мы желаем узнать, что нам принесет новый день…

И эти слова уже тоже давно стали ритуалом. Так начиналась каждая встреча царя Омара и Назира Благородного вот уже два десятка лет.

– Прости мне великую дерзость, о царь. Но я прошу тебя, чтобы ты удалил мудрого визиря. Сегодня мои слова предназначаются только для твоих ушей.

Визирь бросил недобрый взгляд на Назира.

– Да будет так. Выйди, Рахман. Да не покинет тебя Аллах милостью своей!

– Слушаю и повинуюсь, о мой царь!

И визирь попятился к двери. Когда звездочет и царь Омар остались одни, Назир заговорил:

– О мой царь! Я шел к тебе с тяжелой ношей на сердце! Душу мою разрывает печаль, но я должен быть с тобой честен.

– Что случилось, звездочет? Нас ждет новая война? Кого нам теперь опасаться?

– Нет, почтенный Омар. Нас не ждет новая война. И опасаться следует лишь шпионов и лжецов. Но я должен рассказать тебе о том, что прочел по звездам сегодняшней ночью.

– Сегодняшней ночью? Беда ждет нашего сына? – Вот теперь царь Омар забеспокоился по-настоящему.

– Увы, это так. Светила предрекают малышу ужасную судьбу. Но, что во сто крат страшнее, еще более ужасные дни ждут и нашу прекрасную родину, страну Ал-Лат!

– О Аллах! Что же говорят нам светила?

– Знай же, о царь! В тот миг, когда я услышал крик малыша, я увидел в своих звездных таблицах, что неисчислимые бедствия принесет рождение наследника нашей державе! Болезни, голод, мор, наводнения и войны…

– И все это из-за рождения мальчишки?!

– Да, о мой царь…

– А что за ужасная судьба ждет нашего сына?

– Я позволил себе увидеть лишь то, что ему придется разделить участь страны. Если останется здесь…

– Бедный наш малыш!.. Что же нам теперь делать?

Звездочет молчал. Все нужные слова он уже произнес. Оставалось лишь ждать, что царь их услышит. Но царь, погрузившись в горестные раздумья, лишь качал головой. И великолепный желтый алмаз, гордость казны, играл брызгами света в солнечных лучах.

– Что же нам теперь делать?… Аллах милосердный, подскажи своему ничтожному рабу… Что делать?

Звездочет молчал. Так в тишине, прерываемой лишь вздохами царя, прошло несколько томительных минут. И затем Омар проговорил:

– Так ты сказал, что малышу суждено разделить участь страны, что погрузится в неисчислимые беды?

– Да, государь.

– И ты сказал, что он разделит ее судьбу, если останется здесь?

– Да, мой повелитель, я так сказал.

– Но тогда мы повелеваем немедленно предстать перед нашими очами начальнику царской стражи! Он должен сей же час увезти ребенка из дворца, из страны!

– Да простит меня мой царь, если я позволю высказать мысль.

– Говори, мы ждем.

– Полагаю, не надо вызывать сюда твоих стражников, о царь. Представь, какой шум поднимется в стране. Подумай, что скажут злые языки… О моем предсказании немедленно узнают твои недруги. И тогда точно беды не избежать. Все враги нашей прекрасной страны сбегутся, чтобы, воспользовавшись несчастьями, которые постигнут нашу родину, урвать себе кусок пожирнее.

Царь Омар задумался над словами звездочета лишь на мгновение.

– Ты прав, о наш мудрый друг. – Иногда царь Омар позволял себе быть снисходительным к своим слугам. – Что же ты нам посоветуешь?

– Я бы посоветовал своему царю, да хранит Аллах его мудрость долгие годы, отослать малыша тайно. Найти доверенного человека, который будет заботиться о нем вдалеке от нашей прекрасной страны. И еще я бы осмелился сказать царю, что ни о моем предсказании, ни о том, что мальчика тайком увезли из дворца, никто знать не должен.

– Но наша добрая жена… Ведь она уже сказала малышу первое «бисмилля»…

– Увы, мой царь, она тоже ничего не должна знать. Ведь тебе известно, что женский язык болтлив… Царица скажет лишнее, найдутся шпионы, который узнают, где прячет великий царь своего сына…

– Ты снова прав, звездочет. Значит, царица ничего не должна знать?

– Боюсь, что нет, о царь. И она, и все вокруг должны думать, что малыш не пережил сегодняшней ночи.

– Тяжкое бремя возложил ты на наши плечи, Назир. Тяжкое бремя…

– Увы, мой царь, бремя решений всегда привилегия сильных и мужественных. Мое же дело подсказать тебе правильное решение.

– Да будет так!

Лесть делает слабого сильным, робкого смелым, а нерешительного – мужественным.

– Повелеваем тебе, о мудрый Назир-звездочет, принять из наших рук нашего сына, нареченного Темиром. Сделай все, что считаешь необходимым. Пусть доверенный человек увезет его из нашей страны и останется с ним до того дня, когда мальчик станет взрослым. Следи за его судьбой, как за судьбой собственного сына!

Звездочет поклонился.

– Благодарю тебя, о царь, за то, что послушал смиреннейшего из своих слуг. Дозволит ли мне царь иногда рассказывать о том, как растет его сын?

– Да… Дозволю… Я сам буду спрашивать тебя об этом.

Но царь уже потерял интерес к разговору. И это, увы, было тоже давно привычным делом для звездочета. Как только царь принимал решение и, главное, находил того, кто это решение должен выполнить, он сразу забывал о собственном повелении.

– Да будут мир и покой в твоем сердце, о повелитель!

– Иди, Назир. Мы благодарны тебе за честность. Да вознаградит Аллах тебя за все твои усилия!

Звездочет поклонился еще раз.

– Благодарю тебя, мой повелитель. Ты подарил мне надежду.

– Ну что ж, звездочет. Мы можем сказать лишь, что рады, что ты наш почтительный слуга. Твои усилия потребуют немалых средств. Это – моя байза. Передай ее казначею, и да будут во благо твои заботы нашему сыну и нашей прекрасной державе, великой стране Ал-Лат!

– Да хранит небесный свод тебя, о великий царь!

И Назир-звездочет бесшумно покинул зал для утренних приемов. Он по-прежнему был озабочен судьбой мальчика. Но теперь в его душе поселилась и надежда. Быть может, сегодня ему удалось отвести беду… Так уже бывало и раньше. Но тогда он спасал лишь человека. Сейчас же речь шла о судьбе целой страны.

«Да будет милость Аллаха с тобой, о мудрый Георгий, – подумал звездочет. – Ты подсказал отличное решение. Возможно, вдали от родины малышу повезет вырасти настоящим царевичем, достойным нашей прекрасной страны…»

Макама третья

Нелегкую ношу взвалил на плечи звездочета царь Омар. Но Назир был рад этому. Сейчас он чувствовал, что может сделать для любимой страны нечто по-настоящему важное. О нет, Назир не сомневался в точности своих предсказаний. Ни разу его не пронзило ощущение ничтожности его усилий по сравнению со всевластием Судьбы. Но вот сейчас, зажав в руке байзу и торопясь к казначею, звездочет ощутил причастность к тому великому, что простые люди называют Историей.

Эти возвышенные мысли согревали душу Назира Благородного до тех пор, пока он не вышел от казначея. Теперь же руки его оттягивал увесистый кошель с золотыми монетами. А целый сундук двое сильных стражников несли следом за ним. Казна не поскупилась на то, чтобы нежеланный наследник немедленно покинул страну.

«О Аллах, милосердный и всемилостивый! Как иногда удивительно складывается судьба человеческая! Малышу Темиру еще не исполнилось и трех дней, а он уже тайком покидает свою родину. Покидает, чтобы, быть может, никогда не увидеть ее».

«О да, мой далекий друг, – услышал Назир голос мудрого Георгия. – Боюсь, что твои опасения не напрасны!»

«О Аллах, как же сильна твоя магия, друг мой! Признайся, ты слышал весь разговор с царем Омаром».

«Это вовсе не магия, Назир, я же тебе это уже говорил не одну сотню раз. Вот и сейчас я чувствую, как тают мои силы. И потому прошу тебя, прибегни к своему старинному хрустальному шару – так мне будет куда легче беседовать с тобой. Вели стражникам оставить сундук у тебя в „приюте мудрости“. И поспеши, заклинаю тебя всеми богами!»

И далекий Георгий пропал – вернее, Назир почувствовал ту самую странную пустоту, которая возникает лишь у магов, когда их разум освобождается от чужого присутствия, пусть даже это искреннейший из друзей.

Вот наконец и башня. И вот, к счастью, двери в «приют мудрости».

– Оставьте вашу ношу здесь. Быть может, скоро мне еще раз понадобится ваша помощь.

– Повинуемся, мудрый звездочет! Ты найдешь старшину дневной стражи сразу у входа в башню.

Назир благодарно кивнул. Голос стражника показался ему знакомым, и, присмотревшись, он узнал сына своего давнего доброго приятеля, Раиса. Некогда тот был телохранителем отца нынешнего царя и капитаном царской стражи. А после вместе с царем Омаром узнал страшный вкус вражеской крови на многочисленных полях сражений.

– Рустем, мальчик мой! Сам Аллах милосердный привел тебя сюда!

– О нет, благородный Назир, это сделал казначей, повелев сопровождать вас и ваш тяжкий груз.

Звездочет усмехнулся.

– Пусть так! Но… Мне, быть может, понадобится твоя помощь. Именно твоя. И потому я прошу – не удаляйся далеко.

– Слушаю и повинуюсь, мудрый звездочет, – сдержанно поклонился юноша.

Назир чувствовал, что этот юный герой еще сослужит ему службу. Как – это пока было неизвестно. Но сыновья благородного и древнего рода Аль-Сирдаров были связаны с царским домом не одним десятком лет верного служения.

Наконец звездочет закрылся в «приюте мудрости» и встал лицом к хрустальному шару. Привычным движением простер над ним пальцы и почувствовал необыкновенно сильный ток некоей эманации, что буквально пронизывала сейчас все его существо.

Это было удивительное ощущение. Оно появлялось внезапно и было столь сильным, что в такие мгновения Назир чувствовал себя крохотной песчинкой в чудовищных песочных часах Мироздания. И еще одно знал благородный звездочет – в такие минуты ему были бы по плечу даже самые рискованные дела. Разум обострялся необыкновенно, а силы, казалось, прибывало втрое, вчетверо против привычного.

Вот потому зов достиг далекого мудрого Георгия удивительно легко и быстро.

– Ну вот, мой друг, теперь ты ближе ко мне и я могу спокойно беседовать с тобой.

Назир лишь поклонился в ответ. Он понимал, что его другу есть что сказать. И он просто пытается подобрать слова, чтобы быть понятым без долгих объяснений.

– Да, мой друг Назир, я действительно незримо присутствовал при твоем разговоре с царем Омаром. Ты мудро сделал, что ничего не скрыл от царя. И мудро позволил ему принять решение. Пожалуй, в подобных обстоятельствах – единственно верное.

– Увы, мудрый мой Георгий. Быть может, это так и есть. Но я все же ожидал, что царь посмеется над моими страхами. Что родившийся сын будет ему настолько дорог, что он не побоится рискнуть всем, но только оставить его при себе…

– Я полагаю, что такого случиться не могло. Да, ваш царь Омар неплох. Он умен, расчетлив, как воин даже храбр. Но с некоторых пор свою власть и спокойствие трона он ставит выше чувств, что могли бы сделать честь любому мужчине.

– Да, я сознаю, что это так.

– Вот поэтому царю легко было навсегда отказаться от сына, привыкнуть к мысли, что у него по-прежнему нет наследника…

Назир молчал. Увы, мудрый Георгий говорил чистую правду. Да к тому же, не время и не место было сейчас спорить о достоинствах царя Омара.

– Но есть и еще одно соображение, мой друг, которым я хочу поделиться с тобой. Пока ты беседовал с царем, я решился подслушать и его мысли.

– О Аллах милосердный, зачем?

– Чтобы лучше понимать царя. И вот что я узнал… Укрепи свой дух, Назир. Тебе будет страшно это услышать. Так же страшно, как мне было это узнать.

– Говори же, Георгий, не томи!

– Царь Омар возненавидел своего сына с того мгновения, как увидел…

– Да помилует малыша Аллах, за что же?

– Царь увидел родимое пятно малыша, так похожее на его шрам… Быть может, я не открою тебе никакой тайны, если скажу, что шрам, полученный им в той жестокой схватке, тревожит его и поныне. Но было время, когда боль не отпускала Омара ни на минуту. В те годы он готов был отдать все, что имел, за одну лишь спокойную ночь, за то, что боль никогда не вернется… Вот поэтому, лишь только царь увидел родимое пятно на головке сына, былое страдание вновь вцепилось в него своими жестокими пальцами.

– Так царь надеется, что вместе с сыном его навсегда покинет и боль… Несчастный Омар! Как же велико его заблуждение.

– Увы, друг мой, ты все понял верно.

– Ну что ж, пусть боль царя останется в его душе… Ибо нет судьи более страшного, чем собственная совесть.

– Да будет так. Скажи мне, Назир, ты уже думал о том, как и, главное, куда следует отправить малыша?

– Нет, Георгий, я лишь пытался. Но пока ничего в голову мне не пришло.

– Ну тогда, быть может, ты сочтешь мудрым мое предложение. Пусть кто-то из твоих доверенных людей отвезет царевича ко мне.

– К тебе, мой друг?

– Да, ко мне. Как ты знаешь, я уже много лет служу своему повелителю, моего совета иногда спрашивает и сам католикос. Но недавно я открыл школу. В ней я учу тех детей, которых выбираю сам. Это дети самых разных по достатку семей. Их отличает лишь тяга к знаниям, трудолюбие, любопытство… Так пусть в моей школе появится и совсем крошечный ученик. Надеюсь, мне по силам будет вырастить его мудрым и достойным уважения.

– О благородный Георгий! О таком я даже помыслить не мог! Благодарю тебя и с радостью принимаю твое предложение. Ты прав, думаю, тебе под силу воспитать настоящего мужчину, достойного стать царем…

Мудрый Георгий улыбнулся. Морщинки разбежались от уголков его зеленых глаз. И в этот миг Назир увидел, как велик груз знаний и сколько страшных и смешных диковин повидал этот человек в своей жизни.

«Увы, мне таким никогда не стать», – с грустью подумал звездочет.

– Да будет так! И не печалься о несбыточном. Каждый из нас замечателен сам по себе. И не стоит примерять на себя жизнь другого…

Назир сделал вид, что не понял этих слов своего далекого друга. Нарочито бодро он заговорил:

– Думаю, новый ученик будет тебе не в тягость. Царь, желая откупиться от собственной совести, – увы, это так, – был очень щедр. Думаю, что тех денег, которыми меня снабдила царская казна, хватит царевичу на долгие годы.

– Ну что ж, не буду скрывать, я небогат. Хотя и не бедствую.

– Но есть у меня и просьба. Прошу тебя, пусть с царевичем останется тот человек, которому я доверяю. Таково повеление царя, да и мне станет спокойнее, если я буду знать, что малыш в твоей далекой стране не одинок.

– Обещаю тебе, что сын царя одиноким не останется. Но мы, конечно, окажем достойное гостеприимство твоему посланнику. О ком ты говоришь?

– Еще недавно я взвешивал, кого бы послать с царевичем. Но Аллах милосердный подсказал мне верный выбор. От имени царя я отправлю с малышом Темиром капитана царской стражи, почтенного и уважаемого Раиса.

– Уж не тот ли это Раис-с-Мечом, что состоял в личной охране великого Исмаила, отца нынешнего царя?

– Да, мой друг, это именно он. Это человек отчаянной храбрости и открытого разума. Сейчас он, конечно, уже не у дел, в царской страже служит его сын. Но сам Раис вовсе не потерял ни мужества, ни отваги. А его удивительному мастерству владения оружием дивятся все, кто хоть раз видел Раиса с мечом в руках.

– О да. Слава об этом человеке достигла и наших мест. Что ж, я буду рад такому гостю. И, если он согласится, я с удовольствием назову его не только гостем, но и учителем в моей школе…

– О Аллах! Учителем… Чему же ты учишь своих мальчиков?

– О мой добрый Назир! Я учу не только мальчиков. В моей школе занимаются и девочки. Ибо они иногда куда отчаяннее мальчишек. А умение защищаться им частенько намного нужнее. Но учу я детей не только боям и дракам. Не зря же я провел столько лет в странствиях, не зря же моими наставниками были великие мудрецы разных стран… Мои ученики изучают философию и поэзию, музыку и логику. Но знакомы им и искусства боя с оружием и без оружия, тайное письмо и кое-какие иные шпионские хитрости, о которых благородным царским звездочетам лучше не знать…

– Да будет так, Георгий! – Назир улыбнулся это нехитрой шутке.

– Я жду твоего зова в любой день и час, мой далекий друг.

И хрустальный шар вновь заволокло дымкой. Когда же дымка расселась, лишь солнечные лучи играли на холодных магических боках.

– О Аллах, сколько же мне всего еще нужно будет сделать!

И Назир Благородный, звездочет царя Омара, заспешил по делам. Он собирался вместе с Рустемом навестить Раиса. Надеялся, что тот не откажет и станет телохранителем уже третьего поколения царей страны Ал-Лат. Но следовало еще найти караван, который вскоре должен отправиться в далекие земли за горами, где уже много лет жил его друг, мудрый Георгий. В те самые земли, что отныне станут родиной для малыша Темира, от которого так легко отказался его отец, царь Омар.

Макама четвертая

– О Аллах милосердный, отец, я не могу тебе даже описать то горе, которое постигло нашу царицу! – Дочь звездочета, прекрасная Ясмин, украшение царского гарема, заливалась горькими слезами. – Только и успела добрая Хаят прошептать сыну первое «бисмилля»…

– Малыш заболел? – с тревогой в голосе спросил звездочет.

– О нет, отец. Мальчик умер! На рассвете. Эту страшную весть принесла утром кормилица. Царь хотел ее казнить… Но как может добрая женщина противиться воле самой судьбы?

– Царица печалится?

– Ох, отец, и ты еще спрашиваешь? Она не печалится… Ее горе столь велико, что не найти и слов, чтобы описать его!

– Увы, моя девочка, Судьба иногда сурова и к нам, и к нашим детям. Но прошу тебя, не плачь!

– Ах, добрый мой отец… Я не могу не плакать. Мне очень жаль красавицу царицу. Но еще больше жаль малыша. Такой кроха…

Сердце звездочета разрывалось от боли за Ясмин. Девушка была просто в отчаянии. Но Назир-то знал, что мальчик не умер. Что его еще до рассвета унесли в безопасное место, подальше и от царя, пытающегося усмирить собственную боль, и от тех, кто мог раскрыть тайну юного царевича.

«Что же делать? Малышка плачет так, будто это ее собственный сын. Но могу ли я сказать ей правду? И если скажу, сумеет ли она эту тайну сохранить?»

Звездочет подал дочери носовой платок и нежно погладил по иссиня-черным волосам.

– Не плачь, малышка. Судьба оказалась к малышу милосердна…

– Ах, отец, не говори так. Этими жестокими словами ты просто разрываешь мне сердце.

– Так знай же, добрая дочь моя, что малыш не умер! – Наконец Назир-звездочет решился сказать правду. – Поклянись, что никому на свете ты не откроешь этой тайны.

– Правда? Малыш не умер?

– Клянись, Ясмин!

Слезы в глазах девушки мгновенно высохли. Древний мудрец был прав: никакая магия не может сравниться с женским любопытством.

– Клянусь, отец мой! Я клянусь всем, что дорого моему сердцу: до тех пор, пока не почувствую над собой могильного холода, не раскрою я этой тайны.

– Помнишь ли ты, дочь моя, как я был опечален, когда по светилам и звездным таблицам пытался узнать судьбу царского сына?

Ясмин кивнула.

– Увы, сколько я ни проверял, тучи над судьбой малыша не рассеивались. А родимое пятно на шее младенца лишь укрепило меня в самых страшных опасениях. И что самое ужасное, черные тучи стали собираться над всей страной… И тогда я отправился к царю Омару.

– Да, отец. – Юная наложница кивнула. – Я помню, что ты собирался это сделать.

– Ничего не тая, я рассказал царю, что ждет нашу страну, что ждет ее наследника. Царь долго колебался. Но государственные соображения все-таки взяли верх над горем отца. И царь приказал…

– О Аллах, неужели он приказал убить собственного сына? – В голосе Ясмин смешались ужас и отвращение.

– Ну как ты могла такое подумать, доченька? – ответил звездочет с укоризной. – Царь приказал отправить малыша с надежным человеком в далекую страну за высокими горами. Звезды сказали мне, что там наш юный Темир будет в безопасности и вырастет настоящим наследником престола.

– О Аллах! Какое счастье! Надо немедленно сообщить об этом царице! – И Ясмин вскочила, чтобы как можно быстрее попасть на женскую половину.

– О нет, дочь моя, остановись! Ты же только что дала клятву, что никто и никогда не узнает от тебя этой страшной тайны!

– Да, отец мой. Но царица…

– И царица. Подумай, что скажут люди, если увидят царицу спокойной, веселой… Ну, или, быть может, лишь обеспокоенной. И это после того как ей принесли страшную весть о смерти малыша?! Начнутся кривотолки, поползут слухи, что наследник жив… И кто-то из врагов нашего царства попытается найти сына царя и умертвить теперь уже по-настоящему.

– Да, отец, ты прав. Но все же царица должна…

Звездочет лишь отрицательно покачал головой.

– Ну позволь мне, отец… Прошу тебя… Ведь царица так страдает. Ее горе столь велико, что, боюсь, ей не дожить и до новолуния…

– Ну что ж, значит, наш царь станет вдовцом.

– Ах, отец, это так жестоко…

– Подумай сама, малышка… Пусть я пощажу царицу. И она узнает о том, что с ее сыном все в порядке. Но тогда я подвергну малыша смертельной опасности. А звезды сказали мне, что ему суждены великие дела.

Увы, сейчас звездочет слегка покривил душой. Он не спрашивал у светил о дальнейшей судьбе царского сына. Ему довольно было слова мудрого Георгия, которому Назир, что уж греха таить, верил больше, чем всем светилам на небе вместе взятым.

И Ясмин замолчала. Увы, она прекрасно понимала, что отец прав. Но сердце ее разрывалось от сочувствия к царице.

Покинув отцовский кабинет, Ясмин продолжала вспоминать слова отца: «… в далекую страну за горами». Быть может, это путешествие спасет малыша, но наверняка убьет царицу.

Стоило лишь девушке вспомнить о глубокой печали, которая поглотила добрую Хаят, как на ее глаза навернулись слезы. Малыш родился только ночью, страшная весть пришла лишь утром, но на лицо царицы уже легла маска смерти. Увы, Ясмин, изучив азы лекарского искусства, прекрасно знала и такое выражение лица, и ту отрешенность, что все сильнее читалась во взгляде прекрасной Хаят. Удивляло девушку и поведение царя Омара. Тот, который знал всю правду, не пришел к жене, чтобы как-то утешить ее, поддержать, просто побыть рядом. Но нет, Омар, единственный, кто мог бы сейчас спасти царицу, покинул дворец. Давняя любовь, соколиная охота, оказалась куда важнее… Соколиная охота и… дочь визиря, Амани.

Увы, это была чистая правда… Царь Омар оказывал вполне ясные знаки внимания этой девушке. Да, Амани была необыкновенно хороша собой, удивительно стройна и не по-женски умна. Даже по гарему уже ползли слухи, что неверность царя столь же велика, как и его воинская слава. Но пока это были только слухи. Уж это Ясмин, любимая наложница и добрый друг царя, знала наверняка. Но что будет, если царица не сможет вернуться к спокойствию? Что будет, если горе, поглотившее прекрасную Хаят, убьет ее?

Эти вопросы уже не в первый раз за сегодня тревожили дочь звездочета. Но ответа пока девушка найти не могла. И оттого становилась еще печальнее.

А предмет ее размышлений, дочь визиря, красавица Амани, все веселела. Наконец она увидела возможность возвыситься над своим нынешним положением. Конечно, быть дочерью визиря страны Ал-Лат совсем неплохо. Но стать царицей этой страны!.. Владычицей народа и любимой женой царя!.. О-о-о, о таком можно было только мечтать.

И вот мечты на своих сладких волнах закачали дочь визиря. Она, словно наяву, ощутила и ласки царя Омара, и тяжесть драгоценных украшений, которыми он будет одаривать ее по случаю и просто так. А если Аллах милосердный улыбнется и подарит Амани сына!.. Вот тогда царь станет просто игрушкой в руках опытной интриганки и умницы, некогда дочери визиря, а ныне царицы…

Но, увы, сладкое будущее лишь на миг показалось вдалеке и вновь растаяло миражом. Чтобы стать царицей, Амани надо было дождаться того дня, когда умрет нынешняя правительница, добрая и великодушная Хаят. Нет, дочь визиря вовсе не мечтала о том, чтобы царь немедленно овдовел. Но… Об отчаянии царицы знал уже весь дворец. На женской половине пахло лекарствами гораздо сильнее, чем духами и притираниями… Придворные врачи выходили из покоев царицы с черными лицами, и понятно было, что дни Хаят сочтены.

И еще одна мысль не давала Амани покоя. Перед отъездом в охотничьи угодья царь Омар позвал дочь визиря к себе. Курительная была вся пронизана солнцем, и среди этого золотого сияния Амани чувствовала себя просто волшебной птицей. Но царь, как оказалось, вовсе не собирался передать поручение для отца, визиря. Он, не говоря лишних слов, заключил ее в жаркие объятия и покрыл лицо девушки бесчисленными поцелуями.

– Ах, какая ты сладкая, красавица Амани… Как же будет счастлив тот, кто назовет тебя своей любовью… – говорил он.

Но когда Амани пыталась вставить хоть словечко, он тут же накрывал ее уста своими и гасил страстными поцелуями любые слова и клятвы. А потом так же внезапно отпустил девушку и приказал передать отцу какие-то свитки. Тон этого распоряжения был так сух, что Амани пыталась понять, не приснились ли ей жаркие царские объятия.

И вот, выполнив странное повеление царя, Амани вошла на женскую половину дворца. Запах лекарств был так силен, что кружил голову. Комнаты, погруженные во мрак, вызывали ужасные мысли. Но страшнее этих мыслей был смех царицы, который доносился из-за полуприкрытых дверей. Так смеяться мог только умалишенный. Или человек, горе которого стало поистине вселенским.

Внезапно двери распахнулись, и из опочивальни царицы выскочила Ясмин, дочь звездочета. Глаза девушки были наполнены слезами, а ладонь она прижала к губам, чтобы не расплакаться вслух.

– Что случилось, красавица? – вполголоса спросила Амани.

– О Аллах, нет силы видеть эти мучения, госпожа. Царица так страдает, что день ей кажется ночью, она уже слышит голоса умерших родственников… И все время приказывает, чтобы ей принесли сына!..

– Бедняжка Хаят! – с наполовину притворным сочувствием проговорила Амани.

А про себя подумала: «Так вот почему царь Омар был так смел! Вот почему позволил себе припасть к моим устам во дворце, а не тайком, как бывало раньше. Почти прилюдно…» Но раздавшийся истерический смех оборвал коварные мысли Амани.

– О Аллах, – прошептала девушка, увидев царицу.

Добрая Хаят, всегда такая приветливая, улыбающаяся, со вкусом одетая, сейчас была похожа на неряшливую нищенку. Драгоценный шелковый халат, расшитый золотом, она намотала на голову вместо тюрбана, и один рукав свешивался сбоку, болтаясь из стороны в сторону при каждом ее движении. Нежная муслиновая рубаха была по-разбойничьи завязана узлом на животе. Но самыми страшными казались глаза царицы. Сухие, они горели лихорадочным блеском. Хаят все время осматривалась по сторонам, словно гиена, выискивающая спрятанную добычу. Вот она обернулась к двери, которую Ясмин так и не закрыла.

– Амани, моя добрая подружка Амани! Иди скорей сюда! – Не стоит и говорить, что Хаят никогда не называла дочь визиря своей подружкой.

Девушка вошла в покои царицы и низко поклонилась.

– Да хранит тебя Аллах милосердный и всемилостивый, великая царица!

– Ох, какие мы серьезные! Ну почему сразу «великая царица»! Для тебя я просто Хаят. Помнишь, как мы с тобой бросали в мальчишек финики, когда они с таким важным видом шли мимо нашего дома из медресе?

– Помню, великая царица. Да будет мне дозволено спросить тебя о здоровье?

– Отлично, Амани. – И царица как-то странно, визгливо рассмеялась. – Знаешь, а у меня ночью родился сыночек! Такой хорошенький, черноволосый. И кричал так громко!

– Это прекрасная весть, царица.

– А потом он умер… – И царица снова громко рассмеялась. – Все думают, что я должна лить слезы… А я громко смеюсь. Так громко, что надеюсь испугать владычицу-судьбу…

Ужас охватил Амани. «О Аллах, она же лишилась разума от горя! Бедная Хаят… Бедный царь Омар!» Но царица, разом посерьезнев, продолжила:

– Знаешь, подружка, на самом деле это очень больно, когда у тебя вот только родился малыш и сразу его не стало… Это так больно, что сердце начинает разрываться на сотни мельчайших частей, а тут… – царица прижала указательные пальцы к вискам, – словно гремит гром и сверкает молния.

– Да смилуется над тобой Аллах, царица. Быть может, ты приляжешь? Уснешь? Боль пройдет, гром утихнет. И тогда ты сможешь оплакать своего сына, как того велит обычай.

– Но я вовсе не хочу спать. Мне так больно, что, боюсь, если я лягу, моя боль, словно наводнение, затопит весь дворец. А так я сижу и пугаю судьбу.

Царица снова огляделась по сторонам.

– Ну, где же моя колотушка? Вот я сейчас встану, пойду по покоям. Буду бить в колотушку и кричать: «Во дворце все спокойно! Уходи прочь, судьба, здесь все спокойно!»

От страха перед безумием Амани просто онемела. Тайком оглянувшись, она не увидела никого из лекарей… Покои покинули все, даже рабыни, что должны были находиться при царице ежедневно и еженощно.

– Не смотри по сторонам, подружка! Я всех отослала! Чтобы гонять судьбу, словно шелудивого кота, мне слуги пока не нужны. На это хватит тех сил, что у меня еще остались.

– Но, великая царица, быть может, ты сначала немного поспишь, отдохнешь… А потом, чуть окрепнув, пойдешь пугать судьбу?

И будто послушавшись Амани, или, просто завороженная ее тихим голосом, царица покорно дошла до широкого ложа и присела на краешек.

– А ты, подружка, пойдешь со мной пугать судьбу? Правда?

– Конечно, великая Хаят, конечно. Нас двоих какая-то несчастная судьба обязательно испугается.

– Да, наверное, так. Она должна нас испугаться! Жаль, что я не позвала тебя раньше! Теперь бы покои уже были чисты и безопасны, как раньше, когда мой малыш был жив. – И царица попыталась подавить готовое прорваться наружу рыдание.

– Приляг, царица. Тебе еще понадобятся силы… Хаят послушно легла, откинувшись на высоко поставленные подушки. Чудовищный тюрбан свалился с ее головы, но она этого не заметила.

– Укрой меня потеплее, подружка! Что-то меня стало знобить…

Амани осторожно укрыла царицу и, повинуясь какому-то неясному порыву, села у той в ногах.

– Успокойся, великая царица. Сон смоет всю печаль. Тебе станет легче…

– Я знаю, Амани, знаю. И мечтаю лишь о том мгновении, когда смогу уснуть навсегда… И там, за великим порогом, встретиться с моим любимым сыночком, чтобы уже больше никто не мог разлучить нас…

– О Хаят, не говори так…

Царица на мгновение прикрыла глаза, а потом вновь распахнула их.

– Ты еще здесь, подружка? Не ушла?

– О нет, царица, я рядом…

И Хаят вновь откинулась на подушки, закрыв глаза. Но мигом позже рывком села и стала натягивать на себя узорчатое покрывало.

– Помоги мне укрыться, Амани… И еще вот этим…

– Да, моя госпожа.

– Ты помнишь, Амани, ты мне обещала помогать? Помнишь?

Девушка лишь кивнула, не в силах произнести ни слова.

– Так помоги же мне соединиться с моим любимым сыночком, подружка, помоги! Найди мне яду! Я больше не могу ждать! Малышу там так плохо… И с каждым мигом становится все хуже… Дай мне яду!

Макама пятая

Ужас сковал Амани, как только она услышала эти слова. Ужас и… о Аллах, сладкое предчувствие того, что мечта, казалось бы, некогда несбыточная, вот-вот станет явью. Коварный внутренний голос шептал: «Она же сама об этом просит. Сейчас нас никто не слышит. Ты же можешь выполнить желание царицы?! И тогда сбудутся твои самые заветные желания!»

Амани страшилась таких мыслей. Но… Ведь она же не сделает ничего по собственной воле. Ведь это царица просит ее! А дочь визиря, так уж мудро устроен мир, да хранит его Аллах всемилостивый, не может перечить самой царице. Даже если бы та решила прыгнуть в бассейн с ужасными зверями черной земли Кемет, воплощениями тамошнего страшного бога Себека, крокодилами.

И Амани, вот так уговаривая себя, поспешила через сад по тайной тропке, что вела к домику царя. Но в этот домик, где уже не раз тайком она встречалась с Омаром, Амани не вошла. Она обогнула увитую густым виноградом террасу и выскользнула в город через калитку, о которой знали лишь немногие посвященные.

Амани была истинной дочерью своего отца – умна, причем настолько, чтобы не показывать этого; хороша, но скромна; изворотлива, но молчалива. А ее хитрости, коварству и знанию самых темных закоулков столицы прекрасной земли Ал-Лат мог бы позавидовать самый жестокий злодей. Вот и сейчас она торопилась в те ряды шумного базара, где торговали лекари-самоучки и составители зелий по собственным рецептам. Здесь, она знала, превыше всего ценят звонкое золото и покупателей, что умеют держать язык за зубами. Покрывало из расшитого бархата окутывало девушку с головы до ног. Амани решила, что напишет название зелья, которое ищет, на клочке бумаги, и отдаст торговцу. Так торговец не сможет запомнить ее по голосу.

«О Аллах, как же я могла забыть! – подумала Амани, на ходу стягивая с пальцев перстни с бесценными камнями и пряча их в кошель на поясе. – Ведь руки-то мои они увидят! Да и небезопасно ходить с такими драгоценностями по самым черным закоулкам города».

Увы, как ни старался гулям-дари, начальник городской стражи, извести разбойников и воров, они все равно продолжали собирать свой урожай в темных закоулках. Хотя, это признавали все, теперь на улицах стало куда спокойнее. Да и фонари нынче горели всю ночь. И даже сам визирь Ахмед, от которого доброе слово можно было услышать столь редко, что оно тут же превращалось в драгоценную похвалу, как-то позволил себе сказать, что при новом гулям-дари по ночной столице можно бродить совершенно спокойно.

Но бродить Амани не собиралась. Да заката оставалось совсем немного времени, а нужно было и поручение царицы выполнить («О Аллах, на свое счастье или на беду!..»), и незаметно вернуться во дворец…

Вот наконец и лачуга колдуньи. Но колдуньей в истинном значении слова эта старуха из цыганского племени, конечно, не была. Хотя кое-что умела. Некогда сам визирь посылал к ней свою дочь за приворотным зельем, хотя Аллах порицает страсть, которую можно разжечь таким постыдным способом. Говорили, что ворожея может раскрыть человеку его будущее куда точнее, чем даже сам Назир Благородный, мудрый и честный звездочет царя Омара. Но эти умения ворожеи со странным именем Хитана сейчас Амани не интересовали. А вот то, что старуха могла приготовить любое снадобье, было сейчас как раз кстати.

О нет, хитрая, как лисица, Амани не хотела приносить во дворец яд. Начнутся разговоры… Кто-то обязательно вспомнит, что царица, уединившись с дочерью визиря, о чем-то с ней беседовала, а эта самая дочь визиря потом очень быстро исчезла с женской половины. Амани этого вовсе не хотелось.

Амани задумала купить у ворожеи снотворное из тех, что погружают в долгий сон без сновидений. Именно название этого зелья и было сейчас нацарапано на клочке бумаги. Кто знает, быть может, царице хватит и такого?

– Ах, красавица! Вижу, не простая ты горожанка. И молчишь с умыслом, и руки изнеженные прячешь намеренно. Что ж, зелья я продаю всем. Продам его и тебе. Вот, держи флакон. Но помни, десятка капель тебе хватит, чтобы ты уснула глубоким освежающим сном от заката до рассвета. Если ты просчитаешься, то каждая следующая капля удлинит твой сон на одну ночь… Жаль, что мне не дано сейчас видеть твоего лица. Но и без этого мне прекрасно известно, что ты никак не можешь решить, как же тебе следует поступить – с выгодой для себя или с выгодой для любимого.

Амани отступила назад, чтобы лицо ее, и без того закрытое густой чадрой, все же оставалось в длинной вечерней тени.

– Не пытайся решать, сделай так, как тебе больше хочется. Все равно ты о своем решении пожалеешь. Быть может, чуть раньше, быть может, чуть позже…

Амани, зажав флакон в руке, попятилась из лавки.

– Помни, красавица, каждая следующая капля удлинит сон на одну ночь… будь осторожна, не просчитайся!

Вот, к счастью, и улица, тихая в этот вечерний час. Страшные горящие глаза старухи еще стояли перед мысленным взором Амани. Они словно гнали ее к дворцу, торопили принять наконец хоть какое-то решение.

Потайная калитка закрылась без звука за спиной у дочери визиря. Песок узкой тропинки поскрипывал под башмачками, дыхание прерывалось, а сердце в груди колотилось так сильно, что Амани боялась, что этот громоподобный звук будет слышен во всем городе.

– О Аллах, подружка, вот наконец и ты!

– Я, госпожа, – с поклоном ответила девушка.

– Ты принесла? Ты не обманула меня?

– О нет, великая царица…

Вот сейчас все и решится, поняла Амани. Если Хаят будет настаивать, следует дать ей снадобье. Если откажется, значит, Аллах помиловал разум и душу царицы. А ей, скромной дочери визиря, останется только смотреть издали на своего любимого, великого царя Омара.

– Что значит «нет»?! – Обычно спокойный голос царицы сейчас возвысился до визга, а лицо исказилось, как у капризного ребенка, у которого отобрали долгожданный подарок.

– Да помилует меня великая царица, я сказала «нет», отвечая на твой последний вопрос. Я не обманула тебя. Вот оно…

И Амани раскрыла ладонь. Грани синего стекла в свете одинокой свечи заиграли суровыми холодными красками.

– О Аллах, дай же мне его побыстрее! Мой маленький сыночек, мой Темир, плачет уже так громко, что его голос может не услышать только глухой! Да не медли! Вот чаша!

Чаша показалась Амани подобной бассейну на церемониальном дворе. Огромной и глубокой.

«О Аллах милосердный, прости мне мое деяние. Я же делаю лишь то, что мне приказала сама царица…»

И с этой мыслью Амани до краев наполнила чашу. Во флаконе оставалось еще немного зелья, и девушка поспешила спрятать его в тот же кошель на поясе.

А царица приникла к напитку, что пах цветами, похожему на расплавленный дымчатый топаз. Один глоток, другой, третий… Наконец чаша была опустошена, а Хаят, словно сразу ощутив облегчение, откинулась на подушки. Подняла на Амани счастливые глаза и прошептала:

– Благодарю тебя, подружка!.. Скоро я увижу тебя, мой малыш. Уже очень скоро, потерпи… Мама торопится к тебе…

Глаза Хаят закрылись, а рука, крепко сжимавшая край покрывала, наконец расслабилась. Слабая улыбка еще несколько мгновений играла на ее губах, но потом лицо разгладилось и какое-то неземное спокойствие наконец отразилось на нем.

И только сейчас Амани поняла, что вот так смогла расчистить себе дорогу к трону. Да, стоило признаться самой себе, что она только что отравила царицу и надеется занять ее место подле Омара, великого царя и великого сластолюбца. И, осознав это в полной мере, пришла дочь визиря в такой ужас, что мир перед ее глазами заволокла черная пелена.

«О Аллах милосердный и всемилостивый, никогда не простишь ты мне этого деяния…» И слезы хлынули из глаз Амани, горячие, жгучие слезы раскаяния. Сердце ее разрывалось, но где-то в глубине души ожила уже искра надежды – теперь наконец все изменится. И скоро не она будет исполнять чьи-то прихоти, а ее желание станет вершить судьбы… пусть не всего мира, но целой страны Ал-Лат.

Вот потому и вышла Амани из опочивальни царицы с высоко поднятой головой. Пусть слезы еще не высохли на ее ресницах, пусть совесть была отягощена страшной тайной, но плечи уже гордо распрямились, а взгляд перестал быть взглядом робкой девушки.

Такой и увидел ее на пороге женской половины царь Омар. Быть может, хотел он, вернувшись с охоты, осведомиться о здоровье любимой жены… Или, быть может, намеревался посетить гарем, чтобы вдохнуть сладкий фимиам ласки и поклонения… Но как только перед ним предстала новая Амани, все мысли покинули грешную душу царя. И лишь одно желание осталось – немедленно, сию же минуту, припасть к этим сладким устам, насладиться всеми изгибами такого соблазнительного тела…

Поэтому, не говоря ни единого слова, царь Омар взял Амани за руку и повлек ее к своим покоям. Так же безмолвно закрыл дверь опочивальни, отгородившись от всего мира и всех забот.

И наконец смог дать волю своему желанию, сжигавшему его подобно жару тысячи солнц.

– О прекрасная, далекая, сладкая Амани!

– О мой любимый!

Царь, на миг оторвавшись от губ девушки, недобро усмехнулся:

– Нет, не говори так! Любви нет – есть только желание…

Царь грубо схватил ее за плечи, и она вскрикнула. Но не отпрянула. Даже не вздрогнула. Вместо этого она повернулась к нему и стала гладить его по руке, плечу, пока не коснулась лица.

– Я знаю, что такое любовь, мой царь. Я знаю, что это такое.

Амани глубоко вздохнула, чувствуя, что его руки перестали так больно сжимать ей плечи. Она нежно разжала его ладонь и накрыла ее своей. Их пальцы переплелись.

– Я докажу тебе это.

Омар почувствовал, как слезы застилают ему глаза. Неужели она говорит правду? Неужели найдется сейчас женщина, которая своей любовью излечит его от той боли, что поселилась в его душе, казалось, навсегда? Неужели до обретения счастья ему осталось всего лишь несколько изумительно сладких мгновений?

– Красавица Амани, но ты не должна любить меня… У тебя будет муж… Ему ты отдашь весь жар своего сердца.

– Я знаю, – прошептала девушка.

Он судорожно сглотнул, но его шею по-прежнему словно сжимал железный ошейник раба.

– Я ничего не могу изменить, как бы мне ни хотелось.

Амани кивнула. Она надеялась, что царь увидит лишь покорность судьбе.

– И это я тоже знаю.

– Тогда почему ты сейчас здесь? – воскликнул он, снова отступая от нее. – Почему сейчас говоришь мне о любви? Почему ты не говорила этого раньше, ведь я познал тебя уже давно…

Царь пытался понять, что он чувствует к этой девушке, прекрасной, как роза, и молчаливой, как отражение в зеркале. Почему ныне, когда его душу терзает боль, позволила себе дочь визиря переступить невидимую черту?

– О великий царь, звезда моего сердца! Я сказала это сейчас потому, что не могу больше сдерживаться! Потому, что больше не могу терпеть твой холодный взгляд! Я решила, что хоть раз в жизни я позволю себе отдаться тебе не только телом, но и душой! – Амани почти прокричала эти слова. Да, в этот миг она верила каждому своему слову.

Что ею двигало? Была ли то настоящая страсть? Или холодный расчет? Последние слова девушки заставили колени царя подогнуться. Даже если бы Амани вонзила нож ему в грудь, он не испытал бы такой боли. Она не могла любить его! У нее не должно было быть таких чувств!

– Нет! – не выдержав, простонал царь и развернулся, направляясь к двери. – Я не позволю тебе этого!

Амани молчала. Она схватила его за руки и молча подняла на царя полные слез глаза. Кто знает, над чем рыдала в душе Амани? Быть может, она испугалась, что сейчас оттолкнет царя, вместо того, чтобы, соединившись с ним, воцариться не только в опочивальне, но и во дворце. От одного осознания, что такое возможно, слезы покатились у девушки по щекам. Сейчас или никогда!

Но царь увидел совсем другое. Он увидел прекрасную женщину, которая оплакивает свою любовь к нему, всесильному и всевластному. Оплакивает напрасно, ибо его сердце и так уже давно принадлежит ей. Только ее он давно уже готов назвать царицей…

– Не плачь, звезда моей жизни! Быть может, ты права… И я еще познаю то сладостное чувство, что боюсь сейчас назвать? Быть может, в твоих волшебных руках моя судьба?

Царь застыл, боясь даже движением спугнуть Амани. Он уже устрашился искренности своих слов, устрашился того, что девушка оттолкнет его, посмеется над ним. Ведь ее признания могут быть и насмешкой…

«О царь, как ты неразумен… Как ты робок… Как ты смешон! Но не бойся, – думала Амани, разглядывая первую седину, что серебрила виски всесильного Омара, – я не оттолкну тебя! Глупо отказываться от подарков судьбы. Даже если ты сто раз заслужил их…»

– Позволь мне, – наконец произнесла она, – великий царь, показать, что такое настоящая любовь.

Амани протянула узкую руку и положила ему на грудь – туда, где билось сердце.

– Позволь мне показать, что я чувствую, – проникновенно произнесла она, нагнувшись к нему.

Ее дыхание, словно огонь, обожгло его.

– Позволь мне…

Царь взглянул на нее. В ее глазах блестели слезы, но сквозь них он видел ее страстное стремление раскрыть ему свои чувства. Показать их…

Как он может отказать ей? Как он может отвергнуть то, что сам искал так долго?

Плечи царя поникли, голос утих.

– Я не знаю, что мне делать, – признался он. Чтобы ни к чему не принуждать девушку, он даже отступил на несколько шагов. Вот сейчас все и решится! Как она захочет, так и будет!

Удивительно, но ведь ни о чем серьезном еще час назад царь не думал. Он вернулся с охоты, раздумывая о том повелении, что сделал утром. Но едва Амани попалась царю на глаза, как все мысли вылетели из его головы и лишь одно желание овладело всем его существом.

Девушка, словно подслушав мысли царя, бросилась в его объятия, и невыносимая боль, наполнявшая его сердце, постепенно утихла.

– Но я знаю, – прошептала Амани.

Она подняла голову и поцеловала его в губы.

Он не сразу позволил ей обнять себя. Но ей так хотелось этого! Она чувствовала, что эти мгновения решат всю ее дальнейшую жизнь… Быть может, она что-то делает не так. Но нет, его глаза жаждут страсти, жаждут любви… В каждом ударе его сердца она слышала эту жажду, и стремилась ее утолить так, словно завтрашнего дня уже не будет…

На сей раз он узнает, как женщина может целовать мужчину, которого любит. Пусть он думает, что ее любовь огромна, пусть думает, что она решила выплеснуть всю себя один-единственный раз, отдаться всерьез, будто прощаясь! Она понимала, что ему нужна любовь. Даже если завтра она утратит все, то, по крайней мере, сейчас каждая минута принадлежит ей. И этот мужчина принадлежит ей.

Она приложит все силы, чтобы он отныне принадлежал ей навсегда. Ей одной. Пусть он думает, что ею движет только любовь…

Амани начала с поцелуя в губы. Ей и в голову не пришло, что она должна уступить первенство мужчине, позволить ему начать первому. О нет, она желала этих губ и потому со всей страстью, которая жила в ней, прильнула к этим устам. А потом поцеловала его второй раз. Теперь нежно и ласково.

Затем она лизнула уголок его губ. Это прикосновение было робким и неуверенным, и она почувствовала, как царь напрягся от удивления. Он вновь пытался отодвинуться от нее, но она крепко обвила его шею руками.

– Я люблю тебя, – прошептала она у самых губ Омара.

Затем, когда он изумленно приоткрыл рот, Амани прижалась к нему губами и почувствовала дрожь, охватившую все его тело. Но она не решалась что-то делать дальше, и тогда он помог ей. Сначала неуверенно, затем все смелее он стал ласкать ее языком. Они касались языками, как бы дразня один другого, и этот прекрасный танец, игривый и чудесный, захватил их. Амани с удовольствием заметила, что царь уже улыбается.

– Я люблю тебя, великий царь, – снова прошептала она, чувствуя, как его руки обхватили ее.

Своим телом она ощущала его растущее желание, но поцелуи и движения царя по-прежнему были испытующими и осторожными. Заглянув ему в глаза, она произнесла и в третий раз:

– Я люблю тебя. – И снова поцеловала его.

На этот раз встреча их ртов была неистовой, они все глубже и сильнее проникали друг в друга; теперь их поцелуй больше напоминал сражение, а не танец; каждый из них стремился больше взять, чем отдать. Их встреча была полна желания и силы, и вскоре Амани уступила и открылась. Откинувшись назад, она дала ему насладиться сполна, позволив получить то, чего он желал.

Внезапно Омар оторвался от нее. Дыхание, которое вырывалось из него толчками, стало хриплым.

– Я хочу тебя, прекраснейшая, – выпалил он. – Я слишком сильно хочу тебя.

Она приподняла его за подбородок, чтобы они смотрели в глаза друг другу, и с ласковой нежностью произнесла:

– Мужчина, которого я люблю, ничего не может желать слишком сильно. Ты долго, очень долго был один, мой царь. Позволь мне любить тебя.

Он вздрогнул всем телом и, сделав над собой усилие, сказал:

– Я причиню тебе боль. Я не смогу насладиться тобой.

Амани покачала головой.

– Позволь мне отдать тебе всю себя.

Она снова поцеловала его. На этот раз ее поцелуй был более властным и требовательным. Она впилась в губы Омара, и он почувствовал силу ее желания и неудовлетворенность. Ее тоску по нему.

Он покачал головой и, невольно отстранившись, потрясенно произнес:

– Я не понимаю…

Амани придвинулась к нему вплотную. Царь Омар стоял с поникшей головой и сжимал кулаки так сильно, что пальцы побелели. Его поражение было очевидно. Дочь визиря смотрела на него, и ее сердце наполнялось предчувствием невероятной победы и… жалостью.

– Любовь нельзя понять, мой царь, – тем временем произнесла она. – Ею можно делиться. Ты чувствуешь?

Царь посмотрел на нее затуманенным взглядом. Его руки дрожали.

– Я чувствую тебя. Только тебя, несравненная, – прошептал он.

Слезы вновь наполнили ее глаза, и девушка, моргнув, ответила:

– Это хороший знак. – Крепко прижавшись к нему, она, казалось, больше не собиралась отпускать его. – Отдайся мне, царь, как раньше я всегда отдавалась тебе. И ты поймешь, что значит любить по-настоящему.

Амани сняла с него вышитый узорный халат, и он наконец расслабился, полностью подчиняясь ее воле. Она же наслаждалась, любуясь его широкой грудью и ласково поглаживая ее.

– Я хочу всю свою жизнь провести с тобой, великий Омар, звезда моей души, – сказала Амани. Сейчас она не боялась слов «всю жизнь», видя, что миг ее торжества вот-вот наступит. – Я буду помогать тебе во всем – пусть это будет нелегко.

Когда она целовала его грудь, жесткие волоски легко покалывали и щекотали ей щеку, и она улыбалась, радуясь этому ощущению. Затем она провела руками по его широким плечам, лаская мышцы, которые сжимались от прикосновений ее нежных пальцев, и, наконец, поцеловала его плоский сосок.

– Я хочу носить твоих детей, царь. Я бы растила их, воспитывала, учила и радовалась, глядя, как ты играешь с ними.

Амани исследовала языком грудь царя, покусывая там, где ей хотелось, и наслаждалась тем, что он отвечает на каждое ее прикосновение. А ее руки уже добрались до его шелковых шаровар. После нескольких неловких попыток она наконец смогла их снять.

– Я хочу будить тебя каждое утро и засыпать рядом каждую ночь, – говорила она. Ее язык дразнил завитки волос у его живота. – А днем я бы ждала того мига, когда придет вечер и мы сможем насладиться тем, что встречаем его вместе.

Ее слова действовали на него так, как никогда не действовали ласки самой искусной одалиски. Он просто горел желанием. Она замолчала и заглянула ему в лицо. Он приподнялся и, блестя глазами, полными восторга и желания, страстно произнес:

– Я хочу обнять тебя. Я хочу прикоснуться к твоему телу.

Амани кивнула и сделала шаг назад. Она медленно расстегивала крючки вышитого жилета. Наконец ее грудь освободилась, прикрытая теперь лишь тонким муслином. Царь с вожделением смотрел на то, как она снимает с себя одежды.

– Моя грудь вскармливала бы твоих детей, – прошептала Амани, и ее поразило, какая страсть загорелась в его глазах.

Наконец ее одеяние упало на пол и она предстала перед ним обнаженной. Когда она вошла в его объятия, он услышал:

– Я бы была рядом с тобой каждый день жизни, отпущенной нам, помогая и любя. Я бы никогда не покинула любимого.

Амани нагнулась к нему, и их губы снова встретились. Нежно целуя его, она еще раз прошептала:

– Ты навсегда забыл бы, что такое одиночество, потому что я была бы рядом.

Она почувствовала, как от ее последних слов его тело вздрогнуло, словно плотина, готовая вот-вот прорваться. Девушка видела, что ему нужно дать выход чувствам, дать боли вырваться наружу, и потому она повторила:

– Я была бы с тобой. Всегда.

Омар больше не мог сдерживаться. Он прижал ее к себе и погрузил лицо в ее груди. Он сосал их, гладил, сжимал, но этого было недостаточно. Через секунду он поднялся, меняя положение, и, все еще сжимая ее в своих объятиях, продолжал целовать и гладить везде, где только мог. Амани с удовольствием подчинялась этому исступленному порыву. Она открылась, выгибаясь всем телом, и он стал захватывать ртом ее груди, а потом положил ее на спину и принялся целовать живот, медленно опускаясь все ниже.

Его руки, губы и язык проникали повсюду и неистово ласкали ее. Это было чудесно. Когда пальцы царя скользнули в нее, она изогнулась ему навстречу.

– Амани! – крикнул он, и она улыбнулась, зная, чего он жаждет, зная, что было нужно им обоим.

Она лежала на краю ложа, он стоял между ее ног, лаская и целуя ее. Но это было не то, чего она хотела. Поэтому она нагнулась вперед, обхватила руками и принялась ласкать его так же, как это делал он.

– О царь, – умоляюще пролепетала она.

– Я могу сделать тебе больно, – почти простонал он.

Она словно не слышала этих слов и обвила Омара ногами, привлекая его к себе, а затем сжала их. В этот миг они наконец соединились.

Амани закричала, но не от боли, а от невероятного, удивительного ощущения свободы, которое он, быть может, сам того не желая, подарил ей. Было так чудесно чувствовать его внутри себя, ощущать, как он заполняет ее, как он сливается с ней и они становятся единым целым. Но еще чувствовала Амани и то, что каждое движение порабощает царя, все сильнее затягивает ошейник раба. Теперь он будет принадлежать ей всегда. Она в силах воцариться не только на царском ложе! Она станет царицей!

Застонав, Омар схватил ее за бедра и, слегка приподняв, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее стал погружаться в нее и выныривать обратно.

Она тоже начала двигаться, выгибаясь и еще сильнее открываясь ему, чтобы насладиться каждым его толчком, каждым его вздохом, каждым его прикосновением. Девушка чувствовала, как растет напряжение. Царь все чаще и плотнее входил в нее. На этот раз страстный порыв охватил их обоих.

Она слышала его прерывистое дыхание и знала, что вот-вот это свершится.

– О Аллах! – воскликнула девушка, потрясенная тем, что происходило с ней сейчас. Она ошеломленно прислушивалась к себе, напуганная всем этим накалом, ритмом и биением, когда он снова и снова проникал в нее.

– Я люблю тебя, – прошептала она, и внутри нее произошел взрыв.

Сознание ее помутилось, и в этот миг царь закричал. Их взгляды встретились, сливаясь точно так же, как и их тела. Когда он расслабился, она увидела в его глазах удивление. Он произнес одно-единственное слово, которое прозвучало как клятва:

– Всегда?

И царица Амани кивнула.

– Всегда.

Макама шестая

Третий день не спали жители столицы славной страны Ал-Лат. Третий день они вместе с царем Омаром радовались тому, что Амани, дочь визиря, стала теперь любимой женой царя. Съехались гости со всего мира, от земель на восходе солнца до земель на его закате. И для каждого царица находила слова приветствия, каждого радовала благосклонным кивком головы.

Царь Омар уже в который раз подумал, что, отослав малыша, он принял самое верное решение в своей жизни. Конечно, его немного смущало то, что Хаят, не выдержав груза горя, умерла. Но, быть может (так утешал себя владыка), она была не самой хорошей царицей. Ведь та, первая, свадьба была и куда скромнее, и куда скучнее. Хаят не снисходила до того, чтобы самой принимать гостей, беседовать с ними. Лишь сидела на троне разряженной куклой.

Увы, надо признать, что царь Омар вовсе не печалился о смерти первой жены. Он забыл и ее голос, и ее нежность так быстро, как прохладу ночи сменяет жар дня. Забыл, и теперь наслаждался тем, что желанная Амани стала его добычей и принадлежит ему по праву. Царь не обращал внимания на слова мудрецов, сетовавших, что положенный срок траура не соблюден, что новая царица украсила собой трон еще до того, как прежняя упокоилась в вечных объятиях могилы. Царь Омар был счастлив и отодвинул все заботы на потом.

По-своему счастлива была и Амани. Теперь ей, царице, смиренно повиновались многочисленные служанки и рабыни. Теперь ее слово ловили, чтобы немедленно исполнить самое затейливое из ее желаний. Теперь в ее власти было и казнить, и миловать. И новая царица и казнила, и миловала.

Лишь одного человека Амани по-прежнему опасалась. И конечно, это была не ворожея, которая некогда продала ей за два цехина сонное зелье. О нет. Опасалась Амани дочери звездочета, прекрасной и чуткой Ясмин. И не без причины. Она-то прекрасно помнила, как повстречала девушку у дверей опочивальни царицы Хаят.

Помнила она и тот взгляд, которым окинула ее Ясмин, когда глашатаи объявили о свадьбе царя Омара и дочери визиря. Ничего не сказала дочь звездочета, лишь в глазах ее мелькнул огонек ледяного презрения.

Как и раньше, Ясмин называла Амани «госпожой», как и раньше, была внимательна и предупредительна. Но… Какой-то холодок вражды теперь всегда веял от прикосновения ее руки, взгляда, простого поклона. Хотя, быть может, Амани все это только придумала, и Ясмин уже давно забыла встречу в полутемном коридоре у дверей царской опочивальни.

Как бы то ни было, Амани опасалась Ясмин. Но, как истинная дочь своего отца, не спешила ославить прекрасную наложницу. Наоборот, она при царе всячески превозносила ее разум, знания и умения, здраво рассудив, что от любимой наложницы царь все равно не отдалится. Но наблюдать за действиями недруга всегда проще, когда он рядом. А потому пусть Ясмин по-прежнему остается украшением царского гарема, давним и близким другом царской семьи.

В положенный час отгремели свадебные торжества, и жизнь великой страны Ал-Лат вошла в норму. В царском дворце все так же появлялись послы разных стран, принося и хорошие и дурные вести. Все так же в погожий день царь, презрев государственные дела, отправлялся на соколиную охоту. Все так же плелись интриги и заговоры – ибо так уж устроена природа человеческая, что просто наслаждаться самим существованием можно лишь мгновения. А потом приходит зависть, которая по ночам нашептывает слова, способные отравить всякую радость.

Царица Амани не спешила заводить свои порядки ни на женской половине дворца, ни в стране. Пусть все идет, как велел Аллах всемилостивый. Ведь менять нравы или привычки лучше постепенно. Так никто не заметит, что в один прекрасный день станет нормой то, что десятилетиями казалось постыдным или недостойным.

Со дня смерти царицы Хаят не прошло и месяца, когда Амани объявила своему царственному супругу, что вскоре он вновь станет отцом. А увидев радость на лице мужа, сказала, что постарается родить царю наследника престола. И попросила, чтобы добрая и умная Ясмин, сведущая в зельях и врачевании, с этого дня помогала царице.

Омар был готов на все. Вот так случилось, что с этого дня Амани и Ясмин стали почти неразлучны. Лишь вечером, когда звучал призыв к вечерней молитве, царица дозволяла Ясмин, дочери звездочета, удалиться к себе.

С удивлением следили многочисленные няньки и служанки за этой странной парой. Конечно, не могло от них укрыться и то, что не только царица ждала наследника. Но прошло лишь полгода, прежде чем царь Омар понял, что вскоре он станет отцом не одного ребенка. Увы, так уж устроены мужские глаза – очевидного они не замечают, а то, чего не существует, различают во всех деталях.

Много раз мудрецы дивана уговаривали царя Омара положить конец странной дружбе царицы и дочери звездочета. И лишь хитрый визирь был всегда на стороне царя – ибо дружба, пусть и вынужденная, всегда много лучше интриг и ревности. И намного дешевле.

Дни проходили за днями. Вновь на землю прекрасной страны Ал-Лат, что раскинулась на берегах теплого Аравийского моря, пришла волшебница-весна. И в тот день, когда в дворцовом саду зацвели персики, у царицы Амани родился сын.

Юного наследника нарекли Мансуром, что значит «даруемый победой». Звезды были благосклонны к малышу. Они предрекли спокойное течение жизни и ему, и стране. Большего Амани и не надо было. Теперь-то она знала, что в ее силах сделать так, чтобы сын обязательно в положенный срок занял трон отца.

Но не успели отгреметь празднества в честь рождения наследника, как Ясмин тоже родила сына. Хитрости и изворотливости Амани хватило на то, чтобы уговорить Омара презреть древний обычай умерщвлять всех детей мужского пола, которые рождались у наложниц.

– О царь мой, звезда моего сердца, подумай над моими словами. Быть может, этот обычай столь же древний, как и наша прекрасная страна. Но нашему мальчику, красавцу и умнице Мансуру, обязательно нужны будут при дворе верные люди. Так почему бы нам самим не воспитать таких людей? Пусть сыночек Ясмин растет вместе с нашим сыном. А мы постараемся найти мудрых воспитателей, которые сделают их неразлучными.

– Быть может, моя мудрая жена, ты и права. Но если сын Ясмин пожелает занять место нашего сына?

– Ну, этот мир, к несчастью, так жесток, что разбойники по-прежнему собирают свой кровавый урожай…

– О чем ты, Амани?

– Я просто думаю, – царица поспешила оправдаться, – что разумно будет воспитать из сына Ясмин верного друга нашего Мансура. Друга, который будет, как пес, всегда бросаться на защиту царевича. Это куда мудрее и куда достойнее, чем соблюдать древний кровавый обычай, приносящий так много горя матерям.

Да, боль и страдания Хаят, первой жены Омара, оставили в душе Амани глубокий след. И теперь, став матерью, она все чаще вспоминала тот страшный вечер, когда свершилось неизбежное… Быть может, Амани пыталась искупить свой грех, о котором помнила только одна она.

– Да будет так, прекрасная моя Амани, – наконец согласился царь. – В твоих словах больше души, чем холодного расчета. Но… Мне и самому претит мысль, что я должен отобрать мальчика у Ясмин. Ведь он тоже мой сын. И я горжусь тем, что две столь прекрасные женщины подарили мне великую надежду.

Царица склонила голову, чтобы муж не увидел, как мгновенная ненависть проскользнула в ее глазах. «Пусть он считает меня щедрой и благородной! Мальчишка вреда не принесет, а Ясмин никогда не станет моей противницей уже хотя бы потому, что я сохранила жизнь ее сыну!»

Ясмин, дочь звездочета, была и в самом деле благодарна царице. О нет, не просто благодарна. Она готова была стать ее рабыней за это. Но все же что-то постоянно тревожило девушку. Какие-то неясные воспоминания не давали ей спокойно спать. Но увы! Она все никак не могла четче рассмотреть тени, тревожащие ее покой. Лишь сын, которого дочь звездочета назвала Саидом, радовал ее душу. Ее и Назира Благородного, который в одночасье стал родственником самого царя.

Уже не раз Ясмин хотела раскрыть царице страшную тайну, которую носила в своем сердце. Но каждый раз что-то в словах самой Амани отвращало ее от этого шага. Была ли это верность данному слову, или, быть может, Ясмин так и не смогла до конца поверить в искренность дочери визиря?… Но то, что царица Хаят умерла от горя, причем горя, которое ей причинил сам царь, было для Ясмин очевидным. Увы, сейчас, когда память о доброй и великодушной царице жила в сердцах лишь нескольких человек, представлялось куда более разумным молчать.

Царь сдержал данное Амани слово. Мансур и Саид росли и воспитывались вместе. Их вскормила одна кормилица, а первые шаги они делали, держась то за руки Амани, то за руки Ясмин. Царских сыновей даже одевали одинаково. Посторонним это казалось неслыханной, недопустимой щедростью, но Амани считала, что только так можно воспитать человека, преданного до мозга костей. Понимала это и Ясмин. Она видела, что ее малыша, которому уготована была, возможно, совсем иная судьба, растят телохранителем, защитником, вторым «я» маленького царевича. Но понимала, что это куда лучше, чем смерть малыша в угоду древнему обычаю.

Прошло два года. Наступила и минула весна, прошумело знойное лето, и в первое полнолуние осени у Ясмин родился еще один сын.

– Я назову его Валидом[1]. Он для меня всегда будет малышом. И пусть царица отобрала у меня старшего сына, но младшего я воспитаю сама.

– Если позволит Аллах, – заметил Назир.

– О нет, отец, если позволит царица.

Что-то в голосе Ясмин заставило звездочета пристально взглянуть в глаза дочери.

– О чем ты говоришь, дочь моя?

– Я говорю лишь о том, что царица, как мне кажется, меня опасается. Быть может, ее страшит то, что я должна помнить что-то, ее унижающее. А быть может, она подозревает, что я могу стать преградой в каких-то ее делах.

– И ты что-то помнишь?

– Увы, отец, сколько я не пыталась думать об этом, я ничего понять не могу. Знаю лишь, что царица Амани, да хранит ее Аллах всемилостивый, воспитывает моего старшего сына не потому, что она так добра, и не потому, что лишать ребенка жизни во имя старых обычаев – недостойно царицы такой просвещенной страны. Я чувствую, что за всем этим кроется какой-то расчет. Но пока не могу понять какой.

– Но, быть может, ты подозреваешь царицу напрасно? Быть может, Амани просто полна любви и уважения к миру? И так пытается одарить всех, кто живет рядом с ней?

– О нет, отец, такой была добрая Хаят. Но и ей не пришло бы в голову идти против давних обычаев, освященных веками.

– Ну что ж, дочь, я могу, конечно, посоветоваться с оракулом. Вероятно, он даст ответ на те вопросы, которые мучают тебя. Могу ли я погрузить тебя в легкий сон и так помочь тебе вспомнить то, что сейчас сокрыто где-то в глубинах твоего разума?

– Знаешь, отец, я и хочу и не хочу этого. Пока я пребываю в неведении, мои дети будут оберегаемы так, как могут быть взлелеяны лишь дети царя. И пусть царица подозревает, что я скрываю нечто очень важное. Пусть. Это даст мальчикам долгую и спокойную жизнь.

– Но так ты рискуешь сама.

– О нет, мое молчание и будет залогом моей долгой и спокойной жизни рядом с тобой, мудрый мой отец, и малышами. Пусть царица меня опасается…

– Да будет так, дочь моя!

Звездочет, наклонившись, поцеловал Ясмин в лоб. Словно волна счастья окатила девушку. «Пусть будет велик Аллах благословенный и всемилостивый! Пусть позволит он, чтобы некогда мои сыновья почувствовали от моего поцелуя такую же радость, какую дано было испытать мне сейчас!»

Совсем иной разговор шел в эти минуты в опочивальне царицы. Нянька, вскормившая царевича Мансура и Саида, сына Ясмин, вбежала в ранний утренний час к Амани, чтобы та, не медля ни секунды, узнала все дворцовые новости. Каково же было разочарование этой сварливой женщины, когда царица не воспылала гневом! Увы, Амани лишь кивнула и проговорила:

– Да, я знала, что малыш родился сегодня ночью.

– Но, моя царица, его же нельзя оставлять в живых. Древние обычаи, которые нарушил наш царь, оставив Саида, не потерпят двух соперников для нашего красавчика Мансура!

– Оставь, глупая женщина, свои мысли при себе. Древние обычаи, да хранит нас Аллах милосердный, вытерпели уже множество нарушений. А великая страна Ал-Лат как стояла, так и стоит!

– Прекрасная Амани, я тебя не в силах понять! Будь я царицей, я бы…

– Но пока царица здесь я! – В голосе Амани явственно звенела злость. – И потому малыш будет расти как сын царя. Если над ним смилуется Аллах, даровав ему острый разум, я отправлю его в ученики к нашему звездочету. Моему сыну нужны будут самые мудрые и ученые люди, чтобы править страной!

– Как скажет великая царица!.. – низко поклонилась кормилица.

– Поди прочь! И никогда больше не переступай порога моей опочивальни.

Кормилица странно посмотрела на царицу и выскользнула за дверь. Амани усмехнулась, услышав в коридоре рыдания, и подумала, что преданность тоже бывает неразумной и навязчивой.

– Увы, надо бы отправить эту несчастную вместе с мужем в какое-нибудь наше далекое поместье! Пусть радуется, что я не приказала ее казнить за то, что она посмела мне перечить!

И царица посмотрела в высокое бесценное зеркало, которое недавно ей привезли из полуночной страны. То, что она увидела, изогнуло вишневые губы царицы в довольной улыбке. И перед одеванием Амани проговорила, не отрываясь от созерцания своей прекрасной персоны:

– Да, пусть мальчишка растет советником. Если, конечно, Назир согласится учить собственного внука. Но что значит «согласится»? Думаю, он будет этому несказанно рад!

И более не задумываясь о судьбе родившегося сына наложницы, царица занялась своей несравненной красотой. Предстать неубранной перед царем она позволить себе не могла.

Макама седьмая

Быть может, царица и сама была ворожеей. Или Аллах только раз в жизни позволил ей посмотреть в будущее. Но так это или нет, важно лишь то, что младший сын Ясмин, Валид, и в самом деле оказался прилежным и старательным учеником, отрадой деда. Свитки стали его игрушками – и он в неполных четыре года научился читать. К пяти ему уже были доступны книги на греческом и латыни.

Поэтому счастливым стал тот день, когда царь Омар пригласил его деда, звездочета Назира, в зал аудиенций. О нет, конечно, Назир по-прежнему каждое утро докладывал царю о том, что пророчат звезды. Но это приглашение было необычным. И беседа началась необычно: царь встал с вышитых подушек и поклонился звездочету.

Вне себя от удивления, Назир нашел в себе силы тоже склониться в поклоне.

– Да будет благословен твой день, о мудрейший Назир, дед нашего сына!

«О Аллах, сейчас он заговорит о том, что малыша следует отправить в далекую страну!» Конечно, Назиру не хотелось никуда отправлять малыша. Тот рос смышленым, с удовольствием читал и более всего на свете любил слушать бесчисленные рассказы деда о далеких странах, удивительных вещах, что творятся в природе, о мире, окружающем страну Ал-Лат. Глазенки Валида при этом горели, как у кота при виде огромной дворцовой крысы.

– Да хранит Аллах тебя, о великий царь, отец моего внука!

– Присядь рядом с нами, мудрый Назир. Мы хотим поговорить с тобой о Валиде.

Услышав это, Назир не опустился, а упал на подушки – колени его подогнулись от волнения.

– Не бойся, мой мудрый Назир, мы попросим тебя лишь об одном.

– Слушаю, мой царь.

– Ясмин, добрая душа, уже рассказала мне, каким любопытным и смышленым мальчиком растет наш Валид. Мы и сами в этом многократно убеждались. Теперь же, когда ему исполнилось шесть, пришла пора нашему сыну учиться. Но мы не хотим удалять его от брата и от матери. Да и сами не желаем, чтобы малыш уехал в какую-нибудь далекую варварскую страну… Потому и просим тебя, наш добрый друг и верный придворный, чтобы ты занялся обучением нашего сына.

«О Аллах, да будет счастье над головой нашего царя три раза по тридцать лет!» – с облегчением подумал Назир.

– Слушаю и повинуюсь, о мой мудрый царь!

– Мы знаем, что ты возьмешься за это с удовольствием. Но просим: никаких поблажек мальчишке. Мы хотим воспитать из него первого советника для нашего старшего сына, Мансура. Мы мечтаем о том дне, когда наш сын, воцарившись, окружит себя верными братьями, которые станут ему надежной опорой в долгие и трудные годы царствования.

– Благодарю тебя, о мой царь! Никогда еще я не соглашался исполнить твой приказ с таким удовольствием! Мальчик и в самом деле и смышлен и любопытен. Ему более всего в этом мире интересны знания. А потому я надеюсь, что со временем из него получится мудрый и наблюдательный советник для царевича Мансура, да хранит Аллах его своей милостью долгие сотни лет!

Царь согласно наклонил голову.

– Да будет так! И прошу тебя, Назир, будь с ним так строг, как будто это самый нерадивый из твоих учеников!

– О царь, я буду с ним намного строже, чем с любым из своих подопечных. Позволит ли мне мудрый Омар немедленно приступить к выполнению этого ответственного приказа?

– Да, Назир. Мы отпускаем тебя!

Звездочет, стократно кланяясь, покинул зал для аудиенций. Покинул счастливым. Ибо исполнилось заветнейшее из его желаний.

С того дня не было у Назира Благородного ученика прилежней, чем его внук, Валид. А у Валида, да хранит его Аллах милосердный, не было учителя педантичнее и дотошнее.

Так шли дня за днями, слагаясь в годы. Валид поглощал знания как губка. Один за другим ему покорились языки всех народов тех стран, что окружали страну Ал-Лат, а потом и языки франков, норманнов и далекого народа на полуночи, который называл себя русичами. Карты мира и карты звездного неба сдались ему одинаково легко. Мудрость и красота математики легли к его ногам следом за науками о человеческой жизни. Быть может, мальчик и уставал. Но он никогда не показывал этого, хотя с удовольствием соглашался оторваться от пергамента, чтобы побегать с братьями или просто выйти в сад.

Назир, конечно, был доволен успехами своего внука. Но один день стал для звездочета особенным, и он понял, что Валид не просто прилежный ученик, что он будет настоящим мудрецом и ему суждена великая судьба.

Стояло изумительное утро. В саду пели птицы, прохладный ветерок врывался в распахнутые окна «приюта мудрости» и шевелил страницы географического атласа, который рассматривал восьмилетний Валид. Мальчик старался одновременно в трех книгах прочитать о чудесах далекой страны, окруженной Великой Стеной. Назир-звездочет удивлялся, как внуку не надоедает часами «путешествовать» по атласу.

– Но это же очень просто, учитель. Я раскрываю карту и пытаюсь себе представить, как выглядит местность. Вот я вижу вдали холмы, – палец мальчика скользил по желтым пятнам, – вот среди холмов протекает река… А вот здесь должен быть городок…

– Почему, мой мальчик?

– Очень удобное место: есть и дороги и вода… А за городком те самые холмы не дают разгуляться свирепым ветрам, которые дуют вот отсюда, с близкого океана… А потом я раскрываю книгу, где описываются эти места и узнаю, прав я был или нет. Понимаешь, дед, это такая игра… Игра с самим собой.

– Понимаю, мой юный странник. И часто ты оказываешь прав?

– Нет, не часто. Но это ведь тоже хорошо! Значит, я не увидел чего-то важного, значит, надо больше узнать об этих местах, чтобы понять, почему же люди не захотели здесь селиться? Или наоборот, почему они поселились там, где каждую весну разливается река, подтапливая дома и уничтожая пастбища… Это происходит каждый год, в одно и то же время, но люди не уходят оттуда. И вот странствие по книгам и отвечает на мои вопросы.

– Да, мой мальчик, книга всегда даст ответ на твой вопрос. Надо лишь знать, о чем ты хотел спросить и где следует этот ответ искать. Но ты сейчас говорил о земле Кемет?

– Конечно.

– Тогда мудрые книги должны были тебе дать ответ, почему люди не уходят с берегов Нила.

– Я получил сразу несколько ответов. И каждый из них вызвал к жизни еще больше вопросов. Но прости, мой учитель, я отвлекаю тебя от размышлений.

– Прости меня и ты, мой любимый ученик. Думаю, что я тоже отвлекаю тебя.

Дед и внук понимающе улыбнулись друг другу и разошлись в разные концы длинного «приюта мудрости». Мальчик вновь зашуршал страницами атласа и огромной старинной инкунабулы, переплетенной в телячью кожу и закрывающейся на два замка, будто тайны, что хранила под обложкой эта книга, могли сбежать с ее страниц и невидимками путешествовать по миру.

Повисла удивительная тишина. Назир углубился в звездные таблицы, рассчитывая день, когда должно произойти солнечное затмение и будет ли оно видно из дворцового сада. И в этот момент совершенно отчетливо звездочет услышал голос своего внука, произнесшего «О Аллах милосердный, как же прекрасен наш огромный мир!» Назир уже открыл рот, чтобы пожурить внука, но увидел, что тот углубился в книгу и не произнес ни слова. Не произнес ни слова вслух.

«Аллах всемилостивый, неужели ты дал мальчику такие же способности, как у моего далекого друга Георгия?» – подумал звездочет. Желание проверить эту догадку немедленно было так велико, что Назир, сосредоточившись, спросил: «О чем ты, мой друг?»

– Ты что-то сказал, мой мудрый учитель?

– Сказал, мой мальчик, вернее, спросил. Но не словами. Я сейчас услышал, как ты, вероятно, в восторге от прочитанного, про себя воскликнул что-то о прекрасном мире. Вот теперь сосредоточься и постарайся мне ответить, но ответить без слов. Пусть твои уста будут немы, а разум – раскрыт.

И вновь звездочет услышал ясный голос своего внука: «Ты слышишь меня, учитель?»

«Да, мой мальчик!»

«О Аллах, как же это легко! Я еще могу и спеть!»

И тоненький детский голосок, невыносимо фальшивя, затянул какую-то песенку.

– Прошу тебя, малыш, прекрати петь! Твои таланты так разнообразны, что музыкальному уже не поместиться среди них.

Но про себя Назир подумал, какой же удивительной силой обладает его восьмилетний внук! И какая же невероятная ответственность лежит, оказывается, на его, звездочета, плечах. Как же важно, нет, просто необходимо, научить его всему тому, чему не учат в обычных школах, а лишь в одном-единственном месте во всем подлунном мире – на факультете магии в далекой Кордове, светоче знаний и культуры, перекрестке тысяч людских судеб и дорог.

«Попробуй-ка, мой друг, сказать мне еще что-то. Сказать без слов, одной только силой мысли!»

«Слушаю и повинуюсь, мой великий учитель!» —

И Назир-звездочет не только услышал мысли мальчика, но и, все так же мысленно, увидел озорную усмешку, на миг осветившую серьезное личико внука.

«Ну что ж, малыш, просто отлично! Теперь, думаю, нам пора перейти к изучению и иных предметов, каким не учат в обычной школе. Но прошу тебя, мой лучший ученик, никому не рассказывай об этом!»

«Повинуюсь, мой учитель! Но кому я могу рассказать о наших занятиях? Матери? Отцу?»

– Никому, малыш. Ни-ко-му! – Звездочету показалось, что сказанное вслух слово будет звучать куда весомей.

– Хорошо, я никому не скажу. А что еще мы будем учить? – Все-таки это был обычный любопытный восьмилетний мальчишка. Ему, как и всем другим малышам, надо было раскрыть сразу все тайны и попробовать вкус каждой конфеты из коробки со сластями.

И Назир понял, что он немного поторопился.

– Мы еще будем изучать те умения, овладеть которыми дано лишь избранным. Но не торопись, мой мальчик. Ибо первая заповедь настоящего мага гласит: «Терпение – вот ключ к раскрытию всех тайн и овладению всеми секретами!» Перед нами океан времени, будем же, малыш Валид, ценить каждую его каплю!

– Повинуюсь, мой мудрый учитель!

И тогда Назир подумал: «Клянусь Аллахом милосердным, когда-нибудь этот сорванец станет первым мудрецом царства. И будет это царство гордиться почтенным Валидом, знатоком всего на свете!»

Воистину, в жизни каждого учителя настает такой день – день, когда он начинает гордиться своим учеником. День, когда из неравных учитель и ученик становятся ровней перед величием Мироздания, которое пытается познать пытливый человеческий разум.

И с того дня ежедневные занятия дополнились и ежевечерними. Зачастую Назир и его внук беседовали заполночь. Ибо звездное небо для любознательного ума оказалось столь же богато тайнами, как и ясный день. И не было в мире более счастливых учителя и ученика, чем Назир-звездочет и его внук, Валид.

Макама восьмая

Как и обещал звездочет, в спокойствии текли годы страны Ал-Лат. Росли сыновья царя Омара. Уже давно утих ропот дивана, возмущавшегося нарушением древних обычаев. Царь, некогда согласившись с доводами царицы Амани, сейчас с удовольствием наблюдал, как его мальчики, словно капли воды, повторяют друг друга. Но то было лишь внешнее сходство. Ибо внутренне мальчики стали совсем разными.

Царевич Мансур, которому всегда и во всем следовало бы опережать своих сводных братьев, на деле оказался куда более осторожным и нерешительным. Хотя сам он считал себя просто более осмотрительным. Старший из сыновей Ясмин, дочери Назира-звездочета, рос истинным заводилой. Если во дворце случалось что-то, нарушавшее покой или приличия, мудрые учителя первым делом искали, где же прячется Саид. Младший, Валид, решил не размениваться на детские шалости и, посвящая все время учению, вскоре превзошел старших в знаниях и мудрости.

Вот так, в шалостях, причитаниях нянюшек и бурчании наставников, пролетело шестнадцать лет. Наставники сменили учителей, которые, в свою очередь, сменили кормилиц и нянюшек. Усилия всех этих достойных людей принесли вполне ощутимые плоды. Царевич Мансур и Саид, старшие сыновья царя Омара, выросли настоящими вельможами, царедворцами, знавшими толк более в боях с мечами и интригах, чем в грамоте и политике.

Однако царь Омар, видя это, не расстраивался, утверждая, что время – лучший учитель. И в тот день, когда царевичу Мансуру придется чему-то научиться, он научится. «Жизнь заставит», – лаконично отвечал царь на все замечания царицы, что царевич вырос не наследником престола, а прожигателем дворцовой казны.

Но царица, увы, слегка кривила душой. Правильнее будет сказать, что она видела своего сына в истинном свете, но не понимала, что ко многим вещам и сама приложила руку. Ведь если даже самому усердному ученику часто повторять, что за него что-то могут сделать слуги, он, конечно, и свое усердие этим слугам перепоручит.

«Ну зачем ты, о великий царевич, взял в руки калам и пергамент? Твое дело – царствовать. А письмо – это дело писца!»

Вот так и получилось, что старшие сыновья царя больше любили бои на мечах, или борьбу, или долгие бешеные скачки на норовистых скакунах. А Валида, прилежного и весьма умного младшего брата, они частенько называли слабаком и занудой. Но юноша не обижался, повторяя раз за разом одно и то же:

– То, чего вы добьетесь, разбив в кровь кулаки, я достигну одним спокойным разговором.

И все насмешки братьев, повторяющих, что мужчины так себя не ведут, наталкивались на стену уверенности любимого внука звездочета.

Как уже сказано, старшие братья росли равными. Равными во всем – в стрельбе из тугого лука, в бешеной скачке на лихих конях, в сражении на мечах, пусть даже и безопасных. Но все изменилось в тот день, когда Саид, заводила всех игр и состязаний, впервые познал женщину. С этого дня он стал неузнаваем.

О нет, он продолжал оставаться неутомимым наездником, прекрасным фехтовальщиком и неунывающим весельчаком. Но более не рассматривал своего царственного брата всерьез, начал называть его сопляком и слабаком. Удивительно, но царевич Мансур в этих случаях не вступал с Саидом в споры, но все больше расстраивался. И как-то раз даже нашел в себе смелость пробраться на женскую половину дворца. Что он хотел там увидеть – так и осталось неясным, ибо мамлюки из царской стражи не пустили его дальше кабинета его матери. И в этот день царица Амани поняла, что с сыном творится что-то неладное.

– Что с тобой в последнее время происходит, сын мой? Почему ты ходишь печальный? Почему тебя более не радуют бесчисленные затеи, на которые так богат твой брат Саид? – спросила она.

Но царевич молчал, лишь хмуро смотрел в окно. Царица попыталась проследить за его взглядом – быть может, объект, который ее сын так пристально рассматривал, что-то подскажет ей. Но нет, за окном была только терраса дворца, залитая нежно-розовым утренним светом.

Амани, увы, никогда не пыталась выслушать сына, и потому все чаще приписывала ему свои мысли и желания. Вот и сейчас она начала долгий разговор, пытаясь вызвать царевича Мансура на откровенность. Но сын молчал.

– Я понимаю, о мой прекрасный сын, что ты мечтаешь стать царем. Наверняка ты уже мысленно примерял, каково это – сидеть на высоких подушках в тронном зале, с высоты нескольких локтей посматривая на тех, кто окружает тебя.

Сын не произнес ни слова. Более того, он даже не изменил позы, продолжая оставаться безучастным к речам матери.

– Никто лучше меня не поймет тебя, о Мансур. Ибо и мне, точно так же, как и тебе, пришлось выжидать. Но я же победила.

Я стала царицей. И тебе, мой любимый мальчик, нужно лишь набраться терпения!

– О Аллах, матушка, ну о чем ты сейчас говоришь?! Зачем мне трон? Да пусть отец, да хранит его небесный свод, процарствует еще пять тысяч лет! Я буду этому только рад! Мне не нужен трон! Мне не нужна власть! Мне не нужно вообще ничего!

Эти слова очень не понравились царице. Ну разве зря она положила столько сил, чтобы воспитать из сына настоящего владыку, решительного и беспощадного?! А вырос мямля, робкий, как девочка… Более всего сейчас ее рослый красивый сын напоминал статую отчаяния, какой только можно вообразить такую статую – ведь Аллах запретил создавать человеческие изображения. Но то, что царевич отчаянно страдает, было видно даже надменной матери.

– Вообще ничего не нужно? Аллах милосердный, я не могу поверить в то, что тебе совсем ничего не нужно! Иначе, свободный от груза ответственности, ты бы птичкой порхал по дворцу. Но твоя поступь тяжела, взгляд печален, а кулаки сжаты, будто ты пытаешься удержать собственную тень!

– Да послушай же меня, женщина!

Впервые за много лет на Амани, царицу, дочь визиря, кто-то повысил голос. И кто же? Ее собственный сын! Это было для царицы столь удивительно, что она и в самом деле замолчала.

– Прости, матушка, что я позволил себе поднять на тебя голос! На тебя, истинную царицу, настоящую звезду на небосклоне моей души!

– Мальчик мой…

– Но, увы, дорогая матушка, ты сейчас говоришь не о том. Меня и в самом деле не интересуют ни власть, ни трон… Печалит меня лишь то, что брат мой, мой ближайший друг, занесся и стал называть меня слабаком и сопляком.

– О Аллах! Да как он, негодный сын наложницы, посмел говорить такое самому наследнику?!

– Быть может, матушка, он и сын наложницы… Но он и сын моего отца, великого царя Омара. И значит, мой кровный брат.

И царица вновь замолчала, прекрасно помня, что именно так и воспитывались мальчики – как братья, как самые близкие друзья, готовые броситься на каждого обидчика. У Амани хватило разума кивнуть и собрать все силы, чтобы выслушать сына, хотя внутри все кипело. На мгновение отвлекшись, можно сказать, что царица давно уже прикидывала тайком, что же такое сделать, чтобы ее сын, наследник прекрасной страны Ал-Лат, оказался единственным сыном своего отца. Но пока не то что говорить об этом, даже думать царице было рано. Своим звериным чутьем она чуяла, что еще не появился тот случай, каким она могла бы воспользоваться.

Царевич же тем временем собрал в себе все силы, чтобы признаться матери в том, что сейчас мучает его сильнее всего.

– Увы, матушка, мне приходится признаться тебе в вещах постыдных или даже недостойных. Конечно, не дело взрослому мужчине жаловаться своей слабой матери, но, увы, у меня нет друга, с которым я мог бы разделить свою печаль.

– Печаль, мой мальчик?

– Да, матушка, меня печалит то, что я не удостоился любви ни одной девушки. Они смотрят на меня лишь как на царственного сына, наследника престола… Ни одна еще не подарила мне ни призывного взгляда, ни поцелуя… Быть может, я нехорош собой? Быть может, я груб? Что же во мне такого, скажи мне, матушка, что отвращает от меня их всех?

«О Аллах, а я с ним говорила о серьезных вещах…»

– Но почему ты думаешь, что нехорош? Почему думаешь, что их что-то отвращает?

– Да потому, что Саид, сын наложницы… уже познал тайну женской любви! Он познал, а я по-прежнему вынужден пытаться подглядывать в щелочку, как развлекаются наложницы в гареме моего отца!

«Аллах милосердный и всемилостивый! Вот что его так мучит! Но почему я не додумалась до этого сама? Почему мне никто не доложил, что мой мальчик вырос, но не поумнел, что желание насладиться женщиной для него куда выше, чем желание насладиться властью?»

Ответов на эти вопросы у царицы Амани не было. И тогда она решила задать сыну еще один вопрос.

– Но почему ты, о мой мудрый сын, решил, что Саиду уже известны сокровенные тайны женской любви?

– Да потому, что он хвастается этим, как мальчишка, выигравший скачку! Потому что теперь он бросает на всех женщин такие призывные, жаждущие взгляды, что я удивляюсь, отчего он все же чаще спит один… Потому что он решил, что теперь он самый старший брат. А мы с Валидом по-прежнему мальчишки…

– Мальчик мой, никто лучше меня тебя не поймет. Не поймет и не научит…

На лице сына отразилась такое неподдельное отвращение, что царице Амани оставалось лишь рассмеяться, чтобы скрыть боль, которую причинил ей этот взгляд.

– О нет, я не думала учить тебя тайнам страсти. Я могу научить тебя лишь смеяться в ответ на такие неучтивые слова младшего брата. Смеяться и повторять про себя: «Я не тороплюсь, но приду с победой!» И тогда удача всегда будет на твоей стороне, будь это бой на учебных мечах или самая прекрасная из одалисок твоего отца.

Царевич смотрел на мать недоверчивым взглядом. Царице даже на миг показалось, что сын не понимает ее. Но она решила, что уже этой-то беде Мансура она сможет помочь. Точнее говоря, поможет Мансуру Ясмин, благодарная за то, что ее сыновья растут как царевичи. Уж она-то найдет среди гарема царя Омара опытную, но свежую наложницу, которая сможет преподать царевичу несколько уроков высокого искусства любви.

«А Саид-то наверняка нашел себе какую-нибудь горожаночку, способную лишь испуганно жаться к стенке, когда ее касается мужская рука…»

– Иди, мой сын. Покинь женскую половину дворца спокойным. Знай, что уже к следующему утру ты сможешь слушать поучения Саида с улыбкой превосходства. Ступай, мой мальчик. И помни, что нет у тебя друга более близкого, чем мать. Помни, что мне ты можешь доверить все печали своего сердца, что жизнь моя служит лишь одному – твоему счастью!

Такие слова, конечно, может произнести любая женщина. Но не всегда они попадают на благодарную почву. Словам же Амани вскоре дано будет прорасти такими прекрасно-ядовитыми цветами, что долго еще об этом будет помнить людская молва.

Макама девятая

Наступил вечер. Мансур не забыл материнского обещания. Более того, он почти со страхом ждал того мига, когда откроется дверь его покоев и там покажется… И вот здесь воображение изменяло царевичу. То он видел, что в его опочивальню входит старая нянюшка Ширин, старуха с крючковатым носом и длинными пальцами музыкантши. То дверь покоев раскрывала сама тетушка Ясмин, почему-то с грифельной доской и целым коробком мела… То появлялось какое-то удивительное существо – полудевушка-полуптица…

Но то, что произошло на самом деле, превзошло все ожидания Мансура – и страшные, и смешные.

Ибо на пороге его покоев возникли две очаровательные девушки. Фигуры их были удивительно стройны, а лица милы. Глаза их светились нежностью, а руки покрывал узор из букв, нанесенных почти черной хной.

– Да будет благостен к тебе Аллах милосердный и всемилостивый! Да благословит он каждый день твой, о царевич Мансур, и каждую твою ночь!

Обе девушки низко поклонились царевичу. Тот же, не в силах произнести ни слова, лишь сделал рукой приглашающий жест.

Девушки расположились на мягких подушках рядом с ложем царевича. Несколько минут висела тягостная тишина. А потом одна из гостий, более светлокожая и светловолосая, звонко рассмеялась.

– О сестра, мы напугали нашего властелина… Он не знает, что теперь делать…

Мансур и в самом деле терялся в догадках. Но слова девушки взбодрили его. «Раз уж мне предназначены такие милые наставницы, я буду с ними учтив, как с дорогими гостьями!»

– О нет, прекраснейшая, – ответил он. – Вы меня не напугали… И я прекрасно знаю, что делать. Но сначала мне бы хотелось узнать ваши имена. Ибо до конца своих дней я буду благодарить вас за то, что вы оказали мне честь и пришли в мою опочивальню.

Девушки переглянулись. Похоже, что они могли и без слов понимать друг друга.

– О великий царевич! Я Фатима, а это моя любимая сестра и подруга, возлюбленная Халима. Сегодня мы подарим тебе несколько маленьких тайн великого искусства любви.

– Всего несколько? – Помимо воли в голосе Мансура прозвучало разочарование.

– О да, царевич, всего несколько. Ибо истинная любовь велика и непостижима. И тайн у нее не менее, чем звезд на небе или капель в бушующем море.

– Благодарю вас, мои добрые наставницы. Но с чего же мы начнем?

– С начала, о благородный Мансур. Ты увидишь таинство соединения и сам поймешь, как должен вести себя, если жаждешь женщину, если жаждешь наслаждения с ней.

Говоря это, Фатима поднялась с подушек и, пройдя легким шагом по опочивальне, потушила половину светильников. Теперь остались гореть лишь те, что окружали пышное ложе. Царевич почувствовал удивительное волнение – сейчас только для него одного будет разыграно изумительное представление.

«О нет, прекрасные гостьи, вы ошибаетесь, если думаете, что я останусь лишь зрителем! Я, царевич, наследник, непременно получу свой урок. И вы обе будете счастливы в тот час, когда сумеете мне его дать!» Грудь царевича сжало сладкое предчувствие. Но пока, он понимал, было еще не время требовать.

И потому Мансур откинулся на подушки и приготовился взирать.

То, что разворачивалось перед ним, заставило бы кипеть даже самую холодную кровь. Девушки помогали друг другу избавиться от одеяний. Их руки касались друг друга все чаще и нежнее. А поцелуи из игривых становились все более жаркими. Наконец перед царевичем предстала изумительная картина – две прекрасные одалиски на пурпурных шелках его огромного ложа.

Царевич смотрел, стараясь не упустить ни мгновения этой неподдельной страсти. Вот Халима поднялась, нежно провела рукой по роскошным волосам подруги и приникла к ней в долгом жарком поцелуе. Обе они словно забыли, что в опочивальне есть и еще кто-то. Поцелуй становился все требовательнее. Прежде чем Фатима успела сделать движение, язык подруги оказался у нее во рту…

…Когда Халима наконец отпустила ее, Фатима словно потеряла дар речи.

– Приятно, правда? – улыбнулась Халима. – И щетина не колется. Ну, иди сюда.

Девушка снова поцеловала подругу, на этот раз долго и медленно, обнимая одной рукой за голову, а другой удивительно нежно и вместе с тем настойчиво лаская тело Фатимы.

Фатима сначала робко, а потом все смелее стала обнимать Халиму и ласкать ее, повторяя все движения своей опытной подруги. Когда Халима коснулась ее груди, она тоже положила ладонь ей на грудь.

– Халима, я не… – выдохнула было Фатима, но подруга положила палец ей на губы. Мансур залюбовался ее великолепным телом, таким сильным и страстным в озаряющем его свете десятка светильников. Ее возлюбленная была совсем другой. Узкие бедра, длинные худые ноги… Фатима обладала прелестью мальчика. Халима – нет. Она казалась воплощением женского начала.

Без единого слова предупреждения Халима нырнула к обнаженному животу подруги и мягко, словно о шелк, потерлась о него. Пока Фатима гладила ее золотистую гриву, та скользнула своими длинными тонкими пальцами вниз и начала ласкать девушку. Та, вздохнув, подалась навстречу этим движениям. Мансур же, словно пригвожденный к месту, следил за всем, что показывали ему эти девушки. О Аллах, это был не просто урок любви. Это была настоящая страсть!

Халима, в отличие от любого мужчины, вела себя мягко, но настойчиво, – она, словно на скрипке, играла с телом Фатимы, зная наперед, какого ответа на какую ласку ждать. Фатима, быть может, сама того не желая, давала возлюбленной понять, как приятно ощущать прикосновения к своему телу, нежные и осторожные, будто ты вся из тончайшего фарфора. Ей пришлась по душе мысль о том, что она похожа на прекрасную вазу. Изящную. Хрупкую. Восхитительно тонкую.

Но Халима уже убыстряла темп. Фатима лишь удовлетворенно вздохнула, когда Халима сменила движения на более требовательные и резкие. Фатима не могла сдержаться, отзываясь на этот безумный танец страсти.

Не помня себя, она схватила простыню и скомкала ткань в судорожно сжатом кулаке. Все было как во сне, вплоть до сладкого запаха возбужденной плоти, заполняющего комнату, раскаленную от жара разгоряченных тел.

Фатима лежала на кровати, широко раскрыв глаза, тяжело дыша, и все ее существо жаждало лишь одного, – чтобы Халима продолжала. Казалось, она не может преодолеть себя и попросить ее об этом. К счастью, Халима не нуждалась в словах – ей вполне было достаточно взгляда.

С удивительной жаждущей улыбкой на губах Халима проскользнула рядом с Фатимой так, что ее лицо оказалось напротив живота Фатимы. Она осторожно развела ее ноги, и, о Аллах, вход в заветную пещеру маняще заблестел, открытый и зовущий.

Мансура сжигали желания. Теперь он понимал, что же показывают ему эти двое. О да, именно так должен мужчина ласкать женщину! Он должен, словно эта светловолосая ведьма, довести женщину до изнеможения, заставляя взглядом просить о еще большей страсти…

Халима высунула кончик языка и начала облизывать подругу. Она ласкала Фатиму сначала долгими, намеренно медленными движениями, не оставляя без внимания самые потаенные уголки тела девушки.

Нежные, но настойчивые прикосновения приводили ту в неистовство. Несколько долгих мгновений Фатима боролась сама с собой. Что ей делать? Ответить на ласки? Или отдаться буре чувств? Что ей делать со своими руками? В конце концов, она опустила ладони на грудь и начала пощипывать свои напряженные от возбуждения соски, пока Халима доводила ее до экстаза.

Фатима уже поняла, что ей сейчас предстоит пережить удивительно мощную волну наслаждения, по сравнению с которой все предыдущие померкнут. Ее тело дрожало, как осенний лист на ветру. Ей казалось, что вся ее кровь прилила к крошечному месту, терзаемому подругой, так что каждое касание отзывалось сладкой болью. Фатима чувствовала себя так, как будто она тает изнутри.

Взгляда Мансура она почти не замечала. Это поразительное действо – сплав истинной страсти и представления, которое давалось для новичка, – словно лишало ее последних сил.

Халима даже внимания не обратила на жалкие мольбы подруги остановиться. Фатима же ощущала, что теряет над собой контроль. Ее тело тоже было готово к погружению в бездну наслаждения. Она ухватила подругу за плечо так, что на нежной коже остались белые отметины, которые тут же превратились в красные пятна. Чувства захлестывали ее с такой силой, что она не могла даже вскрикнуть.

Ей казалось, что она, словно крошечная рыбка, подхвачена гигантской волной. Бесполезно плыть против течения. Единственное, что ей оставалось сделать, – расслабиться и отдаться на волю стихии, которая, достигнув пика своей силы, швырнет ее на берег. Однако за одной волной последовала другая, еще большего напора, еще большей силы, так что Фатима лишь охнула в ответ. И снова те же переживания, захлестывавшие ее без перерыва… ей чудилось, что эта огненная страсть будет длиться вечность. Потихоньку буря улеглась, и тело девушки перестали сотрясать конвульсии наслаждения. Она была похожа на существо, выброшенное на берег прибоем. Халима возвышалась над телом подруги. На ее лице застыло выражение триумфа.

Фатима нежилась в истоме. Вот-вот она сможет набраться сил и начнет ласкать подругу так, как та только что ласкала ее. Этот миг между двумя пиками страсти все длился и длился. Девушки смотрели словно бы лишь друг на друга, но прекрасно видели все, что происходит с их молчаливым зрителем.

– Аллах милосердный, да он сейчас просто лишится сознания! – прошептала Халима подруге.

– О нет, – ответила та, уже совсем придя в себя. – Мы сами проведем его по лабиринту. Он только учится…

И с этими словами она заключила девушку в объятия. О нет, прекрасные гостьи Мансура вовсе не собирались меняться ролями. Им хотелось разного, и они умели разное. Их объединяла именно радость, которую они умели доставлять друг другу.

Именно поэтому Ясмин, услышав от Амани просьбу найти умную наставницу для царевича, сразу подумала о Фатиме и Халиме.

Меж тем перед царевичем Мансуром разыгрывалось новое представление. Оно почти лишило его способности любоваться отрешенно, и лишь сознание, что и ему предстоит нырнуть в омут наслаждения, удерживало его. Он предвкушал удивительные минуты.

Халима села на ложе, небрежно откинувшись на подушки, словно ожидая, что Фатима вернет ей долг за доставленную радость. Фатима не без удовольствия заметила, что Халима жаждущее посматривает на нее, возбужденно проводя языком по губам. О да, Халима готова была отдаться.

– Чего же ты ждешь? – кокетливо спросила Халима.

Фатима потянулась к подруге и, нежно приобняв ее одной рукой, другой начала гладить ее впалый живот и прелестной формы бедра. Этого оказалось достаточно, чтобы Халима легла на самый край ложа. Так она оказалась совершенно открытой. Она потянулась к каштановым волосам Фатимы и начала перебирать ее локоны в своих тонких пальцах. Фатима не могла не понять, что от нее требуется здесь и сейчас.

Мансур не в силах был оторваться от этого восхитительного зрелища и на миг. Но решиться присоединиться к этим двум красавицам он тоже не мог.

Фатима опустилась на колени перед ложем и с удовольствием прильнула к подруге, даря ей изысканные ласки, подобные тем, что недавно получала от нее.

– О да, прекраснейшая… – выдохнула Халима и притянула голову Фатимы еще ближе.

Фатима с наслаждением созерцала картину женской красоты, открывшуюся перед ней. После первых же прикосновений Халима удовлетворенно застонала и слегка приподняла бедра, давая знать Фатиме, что та делает все, как надо. Аромат женской плоти, поднимаясь от лона, возбуждал ее все больше и больше. Дрожащими руками Фатима сжала роскошные бедра своей любовницы, провела языком по розовой расщелине, сначала облизывая ее, а потом проникая в нее все глубже и глубже. Возбуждаемая прекрасным ароматом, она все ускоряла темп, терзая ее кончиком языка и отзываясь на каждый стон девушки все более изысканными ласками. Ее уверенность в своих силах только возросла, когда Халима смяла простыни, как только что до этого сделала она сама, охваченная страстью. Фатима не прекращала свои ласки языком, двигаясь все уверенней и настойчивей, пока Халима не воскликнула:

– О Аллах милосердный!

Ее бедра скакали в бешеном танце, вверх и вниз, так что Фатиме казалось, что она проникает в свою любовницу бесконечно глубоко. Вдруг Халима прижалась к ней всем телом – их груди и лона соприкасались, жадно искали друг друга, а руки стремились ко все новым удовольствиям. Фатима гладила золотистые локоны своей любовницы. Халима стонала, вздыхала и отчаянно жаждала объятий подруги. Фатима страстно прильнула к губам возлюбленной. Они целовались так, словно хотели насытиться друг другом.

А затем их крики наслаждения слились в хор, который оглушил Мансура. Он более не в силах был смотреть. Теперь он желал присоединиться к этому высокому искусству.

Первые же прикосновения двух прекрасных возлюбленных зажгли в нем такой жар, что он не мог более сдерживаться. Он дернулся, словно от удара, когда Фатима провела по его животу и чувственно опустилась вниз, к источнику страсти.

– Мой царевич, я причинила вам боль?

– О нет, – ответил он, хотя ему стоило огромных усилий просто ответить на вопрос. – Я сгораю от непонятных желаний. Я видел все, чему вы хотели меня научить. Но… Но что делать мне?

– О прекрасный Мансур, просто закрой глаза и позволь себе насладиться тем, что буду делать я.

Царевич с удовольствием подчинился этому. Он уже не пытался понять, чей это был голос, чьи руки ласкали его… Наконец он почувствовал, как женщина соединилась с ним.

Но возбуждение было так велико, что страсть поглотила его почти сразу же.

– О Аллах, подружка, мы переусердствовали… Царевич так и не понял ничего…

– Боюсь, что да, мудрая моя Халима. И скорее всего, он теперь всегда будет искать удовольствия лишь для себя. А думать о женщине, что делит с ним ложе, он не станет…

– Но он все же царевич… Наследник… Зачем ему это?

– Щедрость царя должна проявляться во всем… И в любви, и во власти. А царевич научился только брать.

– Бедный Мансур… Какая же судьба его ждет?

– Судьба жестокого правителя… Увы, прекрасные наложницы в этот ночной час не могли себе представить, о чем они говорят и насколько сбудутся их предчувствия. Не могли представить, но жалели народ, которому достанется такой правитель.

Макама десятая

С того ветреного дня, когда появился на свет царевич Мансур, минуло девятнадцать лет. Сколь хороши они были для царицы, знала лишь одна она. Ибо ее гордость, ее сын, ее будущее, стал настоящим наследником, настоящим царевичем.

Та, теперь уже далекая, ночь, когда Мансур вслед за Саидом стал мужчиной, очень много значила для сына царицы Амани. Вернее, не сама эта ночь, а памятная беседа в кабинете матери. Царевич понял, что одна лишь мать его по-настоящему близкий друг. Лишь ей он может доверить все свои печали и беды. И только у нее может научиться быть настоящим царевичем, а не только ловким фехтовальщиком, смелым наездником или умелым любовником. Да, Саиду, брату, этого хватало, но Мансур-то позже узнал, что кроме таких простых радостей есть и более тонкие, более острые ощущения, которые могут подарить вкус настоящей жизни. И к числу таких чувств Мансур причислял, в первую очередь, победу над врагом, но не силой оружия, что есть удел рубаки-воина, а силой мысли и хитрости. Это и составляет славу настоящего царедворца.

Царица, быть может, сама того не желая, воспитала из своего нерешительного сына настоящего интригана. Юноша начал прислушиваться к дворцовым сплетням, завел себе целый кабинет наушников и шпионов.

Девятнадцатый день рождения царевича Мансура был удивительным днем. Ночью младший брат, Валид, наблюдал лунное затмение, о чем взахлеб рассказывал утром. Но еще больший восторг самого младшего и самого умного из сыновей царя Омара вызывало солнечное затмение, которое должно было начаться через одиннадцать дней, почти ровно в полдень. И Назир-звездочет, и его внук в один голос утверждали, что это необыкновенное совпадение, и что оно предвещает удивительные перемены в судьбе наследника престола.

Назир, царский прорицатель, мог гордиться своим учеником. Заслуга такого точного предсказания принадлежала целиком Валиду, а Назиру оставалось лишь проверить расчеты и убедиться в правоте внука. Когда об этом предсказании стало известно царице, она приложила максимум стараний, чтобы выведать у звездочетов все, до мельчайших подробностей. Ибо чем старше становился Мансур, тем сильнее царицу беспокоила его судьба.

О, сколько горьких слез она пролила ночами, сожалея о том, что уговорила Омара не лишать жизни сыновей Ясмин! Да, она сознавалась себе, что сделала это из страха, купив, таким образом, благодарность и молчание любимой наложницы царя. Но чем больше царица думала об этом, чем чаще вспоминала ту ужасную ночь, когда царица Хаят рассталась с жизнью, тем яснее понимала, что Ясмин мало что запомнила. Если Аллах был милостив к Амани, дочь звездочета уже и забыла, кто тогда остался в опочивальне царицы, обезумевшей от горя. И в тот день, когда Амани это поняла, в ее душе начала расти ненависть к сводным братьям царевича. Да, они стали верными друзьями Мансура. Да, Саид, бесстрашный воин, готов был кинуться на выручку брату, стоило тому лишь недовольно посмотреть на обидчика. Да, Валид был рад предоставить свои не по-юношески зрелые знания для того, чтобы утолить любопытство царского сына. Но они все равно были соперниками царевича в борьбе за престол.

А вот с этим царица не могла примириться! Ибо прекрасно понимала, что наследник должен быть только один. И тогда, если Аллах милосердный вовремя уберет с престола царя, то ни у кого не возникнет и тени сомнения в том, кто же займет осиротевший трон. А потому, наконец созналась себе царица, следовало бы ей поусерднее заняться судьбой сына. Вот почему девятнадцатый день рождения стал для царицы по-настоящему Днем рождения ее сына, ее царевича. Ибо теперь, приняв, наконец решение, Амани успокоилась. А со спокойным разумом куда легче бывает придумать план действий. Предсказания же малыша Валида лишь подтвердили все мысли царицы. Она была готова.

А вот готов ли был сам царевич Мансур? О да. Более того, он был бы счастлив, если бы смог подслушать подобные мысли своей матери. Ибо множество наушников и шпионов – это прекрасно, но мать, которая готова на все ради тебя – это воистину бесценно.

Вот так царица Амани и царевич Мансур, ее сын, не обменявшись ни единым словом, вступили в заговор против сыновей Ясмин, любимой наложницы царя Омара.

Вечерело. Разошлись царедворцы, утомленные длинным и жарким днем на службе. Утихли цикады, уснули птицы, слуги и рабы покинули опочивальню царицы. Лишь у входа на женскую половину дежурила стража – из отпущенных на свободу рабов, которые были самыми верными телохранителями царя Омара.

– О матушка, ты разрешишь мне войти?

– Мальчик мой, Мансур! Я жду тебя каждый вечер. И ты это знаешь.

– Царица, позволь задать тебе вопрос.

Амани кивнула.

– Мне показалось, что тебя порадовало предсказание Назира-звездочета. Это верно?

– Да, царевич мой. Очень порадовало.

– Могу ли я узнать, чем именно?

– Тем, что тебя ждут удивительные перемены в судьбе… – В голосе Амани прозвучало легкое недоумение. Неужели Мансуру, встретившему свою девятнадцатую весну, нужно объяснять такие простые вещи?

– Но, матушка, ведь звездочет не сказал, что меня ждут перемены к лучшему…

– Малыш мой, – трудно назвать малышом высокого черноволосого и черноусого мужчину, но для матери Мансур-царевич всегда оставался опекаемым мальчишкой. – Перемены к лучшему возможны лишь тогда, когда в жизни человеческой все плохо… Но если в жизни наследника престола все хорошо, то удивительными, полагаю, можно назвать перемены лишь в сторону великолепного…

– Или, наоборот, жизнь станет такой безнадежной, что любая перемена, пусть даже это будет путь из тюрьмы на плаху, окажется переменой удивительной…

И эту черту характера своего сына Амани уже прекрасно изучила. Когда Мансур хотел, чтобы кто-то, пусть даже мать, решил за него какую-то трудную задачу, он сразу становился необыкновенно мнителен и печален. Увы, это удивительное свойство присуще было не одному лишь царевичу. Оно, как не понаслышке знала царица, отличает многих мужчин. Особенно тех, которые прекрасно знают, что любящая их женщина в лепешку разобьется, но облегчит жизнь вот такого, бесконечно опечаленного и недовольного всем миром избранника.

– Что же так расстроило моего царственного сына? Что заставляет тебя думать о безнадежности жизни? Тебя, царевича, любимца народа?

– Ах, матушка, пусть я царевич, пусть я и любимец народа…Пусть я даже любим многими женщинами…

«Ого, да мальчик-то еще и тщеславен…»

– …пусть, матушка, это все так. Но даже в голову наследника престола иногда приходят мысли о бренности нашего мира… мысли о конечности всего земного… мысли о смерти.

– О Аллах милосердный! Сынок, уж не заболел ли ты? Почему вдруг эти разговоры?

– Нет, моя прекрасная и добрая матушка, я совершенно здоров! И надо признать, чувствую себя просто прекрасно. Но думаю я об отце… Думаю о том, что он уже немолод… И какая судьба будет ждать нашу прекрасную страну, если когда-то придет час, – да ниспошли царю Омару Аллах сотню сотен жизней, – когда мне придется соперничать за осиротевший трон…

«О Аллах, да он просто говорит моими словами. Это мой сын! Аллах даровал мне этот великий день – день, в который мой мальчик стал моим единомышленником!»

Царица Амани в душе ликовала. Но старалась не показать этого. Ей хотелось услышать продолжение монолога Мансура. И потому она лишь чуть подтолкнула его:

– Аллах милосердный, Мансур, но почему ты думаешь о соперниках? Разве братья – не твои верные друзья?

– Да, матушка, это так… Твоя великая мудрость сделала из моих братьев верных слуг. Саид, я знаю это, готов раздавить любого из моих обидчиков, Валид всегда подаст мне мудрый совет или подскажет дельную мысль. Но, боюсь, в тот миг, когда речь зайдет о наследовании, все будет забыто – и мудрость, и отвага, и преданность. И останется лишь одно – желание воссесть на престол и назваться царем великой страны Ал-Лат. И чем больше я думаю об этом, тем печальнее мне становится, тем больше жаль дружбы, которая росла вместе с нами…

«И которую ты, да простит мне Аллах эти слова, готов предать уже сейчас». Амани давно уже поняла, куда клонит сын. Да он, собственно, и не пытался что-то скрыть от царицы. И сладостный миг взаимопонимания согрел мать и сына. Пусть это было взаимопонимание заговорщиков.

– Но Мансур, да будет Аллах мне судьей, я не думаю, что тебе следует заботиться о будущем этой дружбы. Да, она росла вместе с вами. Но это была дружба детей. И не дело наследнику престола беспокоиться о том, какой будет участь его друзей детства. Высшие соображения должны двигать тобой, мой мальчик. Ибо судьба страны, ее честь зависят от твоего решения. Если ты будешь силен, то многие твои поступки окажутся в глазах народа мудрыми и оправданными. А вот если дашь слабину, позволишь чувствам взять верх над разумом… О-о-о, незавидна судьба такого царя. Да и такого государства…

– Да, матушка, я это понимаю. Мне немного жаль давней дружбы. Но высшие соображения, да восхвалена будет в веках твоя мудрость, действительно должны стать для меня более важными.

Вновь перед царицей Амани сидел уверенный в себе молодой мужчина. Он более не был меланхоличен, не был печален. Возможно, слова матери, созвучные его собственным мыслям, сожгли в молодой душе что-то очень нужное человеку, но не правителю. Жестокость царедворца вновь стала лицом царевича Мансура.

– Наверное, о великая царица, это прозвучит странно, но я больше опасаюсь одного своего брата, Саида.

– Я не удивлена, мой мальчик. Саид решителен, отчаян, в трудную минуту он принимает решения, не всегда задумываясь о высших соображениях… И потом, он хорош собой и его обожают девушки… Он отчаянный храбрец, и потому его любит войско. И, увы, этого вполне достаточно, чтобы опасаться такого соперника.

– Да-да, моя мудрая матушка, именно так. Валид еще молод, и науки значат для него куда больше, чем власть… А вот Саид…

– Думаю, мой мальчик, ты начал беспокоиться раньше времени. Отец, да, немолод, но вполне силен. И он не отдаст трон в руки рубаки или слабака… А потому, полагаю, тебе следует, как и раньше, спокойно полагаться на силу и отвагу Саида и на знания и мудрость Валида. Эти юноши твои братья, а голос крови иногда так силен…

Царица говорила это и с радостью видела, что сын и сейчас ее прекрасно понял. Понял, что она хотела ему сказать: «Не беспокойся, мальчик мой. Я думаю точно так же. И теперь позволь мне обеспокоиться вместо тебя…»

– Благодарю тебя, моя мудрая матушка. Твои слова, как всегда, да хранит Аллах милосердный тебя от быстротечного времени, утешили меня. А прохладная вода твоего здравомыслия остудила мои порывы. Я удаляюсь от тебя с благоговением и радостью.

Мансур поклонился царице и, поцеловав ей руку по новому ромейскому обычаю, что начал проникать и за высокие дворцовые стены, покинул женскую половину.

Мать и сын отлично поняли друг друга. Судьба соперника была решена.

Макама одиннадцатая

Платаны, окружившие площадку для разминки, покрылись росой. Песок чуть отсырел, а в ветвях деревьев еще жила ночь.

Но по-утреннему хмурые молодые люди уже выстроились вдоль длинной стороны песчаной площадки, ожидая того мига, когда появится учитель, мастер в четырех разделах[2], принявший, кроме мирского имени, еще и имя давнего учителя боевых искусств. Итак, четырнадцать юношей и девушек (да-да, девушек, ибо женщине оборона иногда куда нужнее, чем мужчине) ожидали появления «учителя Фуюя». Юные лица были спокойны, тела расслаблены, но в глазах уже светился особый огонек. Так смотрит ученик на трудную задачу, которую ему предстоит решить.

И вот учитель показался. Конечно, в нем не было ничего от внешности наставников из далекого монастыря – был он высок ростом, широк в плечах, светлокож и необыкновенно горбонос. Черные волосы заметно посеребрила седина, но кожа была по-юношески молодой, без морщин и темных пятен. Словом, учитель выглядел лишь чуть старше своих учеников.

И вот этот необыкновенный человек вышел на середину песчаной площадки и хлопнул в ладоши. Под платанами показался мальчишка с барабаном и, услышав этот короткий хлопок, принялся отбивать такт. Юноши и девушки заняли свои места, и началась разминка, прерываемая лишь командами на понятном этим пятнадцати языке, и короткими резкими выдохами, что сопровождали движения.

Мерный рокот барабана, казалось, должен был заворожить любого, но ученики становились все сосредоточеннее и внимательнее. Солнце, поднимавшееся все выше, освещало молодые лица, которые поражали внутренней уверенностью. Учитель, проходя мимо учеников, невольно любовался делом своей жизни – пусть эти юноши и девушки немногочисленны. Но они сильны своим самоуважением. А потому и другие их ценят и уважают, и, значит, когда-то наступит день, когда они окажутся не на последних ролях в государстве, где уже много лет жил учитель, в стране Аштарат, которую по праву считал своим домом.

Последовал еще один хлопок в ладоши, и ученики разделились на пары. Начался учебный бой. Конечно, учитель не позволял, чтобы юноша становился соперником девушки. Но его подопечные и сами знали это. Обменявшись вежливыми поклонами, но не отводя взгляда, молодые люди сошлись в схватках. Песок, вздыбленный ногами, мгновенно высох, а суровые платаны своей прохладной стеной охраняли от посторонних взглядов и учителя, и учеников.

Но не все взгляды были посторонними. Вот в тени раскидистого дерева показалась высокая светловолосая девушка. Это была София, внучка дворцового библиотекаря и дочь знахарки и колдуньи, которая уже много лет являлась самым доверенным лекарем властителя этой прекрасной земли, Мкртича Первого. Был властитель вдов, молод, но весьма мудр. В его стране не считали женщин людьми второго сорта, преклоняясь перед умом и красотой вполне открыто. Мудрости властителя хватало и на то, чтобы приглашать в свою небольшую, но уютную страну учителей, мыслителей и мастеров со всего населенного мира.

Процветала небольшая, но уютная страна, родившая красавицу Софию, скрывающуюся сейчас в тени платана. Точнее, делающую вид, что скрывается. Ибо спрятаться от глаз своего любимого София вовсе не желала. Наоборот, она очень хотела, чтобы он – прекрасный Тимур, гордость учителя, – обязательно увидел ее. С некоторых пор оставаться долго без своего любимого София не могла. И потому прибегала посмотреть на то, как упражняется ее возлюбленный.

Конечно, Тимур сначала сердился, когда видел под деревьями тоненькую фигурку. Но мудрый учитель как-то, заметив это, сказал ему:

– Тимур, не стоит сердиться на Софию. Она влюблена и хочет быть к тебе как можно ближе. Этим следует гордиться…

– Но, учитель, воину не пристало отдаваться чувствам…

– Ах, мой друг, этим миром движут только чувства! Даже самые суровые воины не свободны от любви или ненависти, зависти или гордости. А тебе, полагаю, и не нужно прятать своих чувств. Но ты можешь сделать так, чтобы София, прибегая полюбоваться на тебя, немного училась нашим искусствам. Она же девушка. И потому ей куда нужнее многие хитрости, которые для тебя уже давно не в новинку. Так покажи ей и удары, и подножки. Пусть она смотрит на тебя, но видит то, что может понадобиться ей…

– Но, учитель, я же всегда буду рядом! Я сумею ее защитить.

– Разумеется, мой мальчик. Но твоя защита пригодится ей и сейчас… Быть может, в далеких лесах появятся бандиты. Или голодные до красоты варвары-иноземцы попытаются обидеть малышку Софию. Дай ей уверенность, дай ей невидимое оружие. И этим привяжешь ее к себе еще больше. Если, конечно, хочешь этого.

– Да, учитель. Благодарю тебя за совет.

– Мой разум всегда открыт для моих учеников… Этот давний разговор, конечно, остался неизвестен Софии, но Тимур перестал сердиться, когда видел девушку у края площадки. И даже иногда, когда они оставались вдвоем, показывал любимой кое-какие приемы. Удивительно, но София не обижалась. Она гордилась таким доверием возлюбленного и потому появлялась под платанами почти каждый день.

Наконец смолк голос барабана. Еще один хлопок ладоней – и ученики поклонились друг другу. Последний хлопок – и над площадкой повис многоголосый разговор. Наконец суровые бойцы превратились в веселых юношей и девушек.

– Здравствуй, моя красавица! – Перед Софией появился Тимур.

– Люби-имый, какой ты грязный! Давай я оботру тебе лицо! Видел бы тебя сейчас дядюшка Раис. Или тетушка Ануш…

– Ну, они всякое видели. Ведь они меня воспитали с того самого дня, как бог отнял моих родителей. Друзья моей семьи стали моей семьей.

– Да, любимый, ты говорил уже об этом…

– Но если ты считаешь, что я так грязен, то я готов искупаться в ближайшем ручье!

– Ого, это настоящая смелость. Ведь ручьи текут с гор, от вечных снегов.

– Ну, рядом с тобой для меня и обжигающий холод покажется жаром пустыни.

София посмотрела на возлюбленного с легким испугом. Но она уже так привыкла доверять ему свою жизнь, что готова была, не задумываясь, броситься и в огонь, и в ледяную воду…

Вот показался ручеек с крошечной запрудой. Вода в ней была чуть теплее, но все равно первым ощущением она давала обжигающий холод. Тимур, на ходу сбросив с себя пропотевшее и запыленное одеяние, со вздохом наслаждения упал в воду. И тут же вынырнул.

– Иди сюда, звезда моей души!

– Ох, Тимур, боюсь, что это слишком для меня.

И София наклонилась, чтобы погладить любимого по голове. Но хитрый Тимур чуть потянул ее за руку… И вот в запруде у ручейка слились в жарком поцелуе два молодых сильных тела.

– Что ты делаешь, безумец?!

– Здесь никого нет, красавица… Вокруг лишь горы, небо и старые деревья. Доверься…

– Я верю тебе, мой хороший…

Еще один поцелуй заглушил конец ее фразы. Отдаваясь страсти любимого, София вдруг с удивлением ощутила, что вода, еще мгновение назад обжигающе холодная, вдруг стала теплой и ласковой. Словно прохладное покрывало, она обняла тело девушки…

– Скажи мне, красавица, а тебе удобно плавать в платье?

София рассмеялась.

– Наверное, Тимур, это ты решил, что мне в платье будет удобно…

Ее возлюбленный, рассмеявшись, нырнул… О нет, София не собиралась так просто сдаваться. И потому легко выскользнула из его рук. Да, Тимур умел очень многое, но и София, хвала учителю, что занимался с ней тайком от других воспитанников, уже знала, чем ответить. Нет, она не собиралась сражаться с любимым. Но чуть поиграть… Быть может, слегка поставить на место… Разве это так плохо?

София вовсе не боялась, что Тимур охладеет к ней. Что-то в глубине души подсказывало девушке, что она может творить любые глупости… Может… Но зачем же обижать любимого, показывая, что его опека не так уж и нужна? Зачем отказываться от защиты, даже если она в силах постоять за себя сама?

Но сейчас, в крошечном прудике, можно было и подурачиться. Вот поэтому София, выскользнув из рук Тимура, нырнула сама. О да, прозрачная, пронизанная ярким солнечным светом вода не скрывала ничего, но…

Тимур, конечно, прекрасно видел, где оказалась девушка. Однако решил не гнаться за ней, а поддержать игру. Пусть она насладится каждым моментом этого прекрасного дня и этой восхитительной игры.

Но платье действительно сковывало движения, и София решительно избавилась от него. Теперь она была свободна и могла соперничать с Тимуром почти на равных. Тимур же, увидев рядом прекрасное тело своей любимой, загорелся еще сильнее, хотя, о боги, куда уже больше! Солнечные блики играли на коже девушки, волосы, потемневшие от воды, двумя темными змеями сопровождали каждое движение сильного тела.

– О как ты прекрасна, любимая!

Тимур словно сорвал эти слова с уст Софии. Она только что хотела сказать что-то очень похожее. Но… Девушка решила, что не будет впадать в сладкую патоку взаимного восхищения. И потому, звонко рассмеявшись, ответила:

– А ты похож на водяного дьявола… Того, что живет за старой мельницей в речушке.

О нет, Тимур вовсе не похож был на водяного дьявола. Да, его черные волосы намокли и торчали, да, каждая капелька воды в солнечных лучах играла всеми цветами радуги. Он был необыкновенно, волшебно хорош. Так хорош, что все тело девушки заломило от желания.

– Боишься, что я уволоку тебя в темный омут?

– Хитрец… Я не боюсь омутов… Но что ты там будешь делать?

– Сначала я привяжу тебя к черной коряге… Потом съем огромную сырую рыбину… А потом…

Глаза Тимура смеялись, но голос был почти грозен.

– Фу, сырая рыбина… Гадость какая…

– Вовсе не гадость. Для нас, водяных дьяволов, жителей темных омутов, это всегда только закуска… А вот главное блюдо, самое желанное и самое сладкое… да, красавица, это молоденькие девушки, что попадают в наши руки.

И Тимур заключил Софию в объятия, покрывая лицо сотнями легких поцелуев. Она с удовольствием позволяла целовать себя, радуясь тому, как близок сейчас ей этот мужчина. Самый красивый, самый лучший, самый… Единственный мужчина в мире, которого видели ее глаза.

Ее пальцы дрожали, когда она обняла его за плечи. Горячее тело прижалось к ней, и девушка почувствовала, что больше не в силах играть ни в какие игры. Лишь насладиться им, отдаться ему, почувствовать его рядом, в себе, вокруг себя… Только этого хотелось ей, только об этом она мечтала.

Тимур словно подслушал ее мысли. Но, быть может, он чувствовал то же самое. Его глаза горели огнем, его руки сжимали ее плечи крепко и нежно. О да, он хотел ее.

И очень сильно.

София еле сдерживалась, чтобы не застонать от удовольствия. Губы Тимура, поначалу нежные, сейчас целовали ее неистово и жадно. Но потом в его глазах загорелись искорки смеха, и он вновь нырнул. София готова была рассердиться, но почувствовала, что возлюбленный взялся за ее ноги и начал ласкать и массировать ее ступни.

– О да, – почти простонала она, и Тимур, вновь вынырнув, снова запечатлел на ее губах поцелуй.

От него пахло свежестью и солнечным светом. На миг он отстранился, а потом скользнул руками по ее телу. Жажда сжигала его, и он почувствовал, что игры закончились. Слегка покусывая ее губы, он ни на минуту не выпускал ее из своих объятий.

– Теперь твоя очередь, – сказал он, застыв посреди озерца изумительной статуей.

Но никакая статуя не могла так блестеть глазами и так стонать, когда узкие ладони девушки опустились на его грудь. София лишь несколько раз провела по его телу от плеч до узкой талии, и он уже готов был броситься на нее.

– О любимый, как ты хорош!

– И как я мечтаю о тебе, звезда моя, счастье моей жизни…

Эти слова вскружили Софии голову. Ей было мало одних прикосновений, ей захотелось попробовать его на вкус. Немедленно. И она несколько раз лизнула его, опускаясь все ниже. Туда, куда не могли не стремиться ее руки.

– О нет, любимая… Пощади… Я так горю, что больше не могу сдерживаться…

– О Тимур, терпение – вот доблесть воина и мужчины…

У Тимура не хватило сил на то, чтобы вспомнить, где он уже много раз слышал эти слова. Огненное желание поднималось от чресел обжигающими волнами и грозило вот-вот затопить разум, оставив лишь одно стремление – соединиться с любимой. Соединиться немедленно. Здесь. Сию минуту.

Его руки чувственно легли на плечи девушки, опустились на грудь. Теперь нежные касания сменились более настойчивыми. Но София ответила лишь легким стоном удовольствия. Да, она тоже мечтала соединиться с Тимуром. Прямо здесь. Сейчас.

Она не могла думать ни о чем другом. Только он, единственный, в силах доставить ей неземное удовольствие.

Ее руки ласкали его тело, его ладони безумствовали на ее коже. Но он хотел большего. И не собирался останавливаться.

Он покрыл ее лицо поцелуями, желая доказать свое право на нее. Прикосновения его плоти едва не свели ее с ума.

Она снова и снова прижималась к нему.

– Сейчас? – Она задрожала при мысли о том, что еще ждет ее в царстве воды и света.

– Да, сейчас, – умоляюще произнес он. Его горящие глаза сулили ей неземные ласки.

– Ты не замерзла, любимая? – спросил он, глядя на ее грудь. – Хочешь, я тебя согрею?

Тимур наклонился к ней. Его горячее дыхание обожгло ее, а потом он начал покусывать нежную кожу ее груди, и она едва не взлетела на вершину блаженства. У нее подкосились ноги, но он удержал ее, и она осталась рядом.

– Я хочу ощутить твой вкус.

Они слились в страстном поцелуе, и его язык ласкал ее теперь бесстыдно и жадно. Его руки играли с ее грудью, мяли ее, нежно касались и не отпускали ни на минуту. Он наслаждался их тяжестью.

Он опустился ниже, и она вспыхнула от двух противоположных ощущений. Так горячо. И вновь так холодно. Когда его пальцы скользнули по ее бедру, она ощутила жар.

– Я хочу ласкать тебя… Позволь мне это, моя красавица.

– Тебе позволено все.

Эти слова зажгли его. Руки Тимура, только что нежно гладившие ее, стали теперь уже жадными. Он боялся причинить ей боль, но не мог сдержаться. Эта девушка принадлежала ему всегда. И будет всегда принадлежать ему так, как сейчас…

Тимур следил за малейшим ее движением и видел, что она тает от ответного желания.

– О любимый, – застонала она, прильнув к нему губами.

– Да, моя прекрасная, да… – прошептал Тимур, и уже через мгновение она почувствовала, что соединилась с ним.

Он не отпускал ее ни на секунду: София обвила ногами его талию и начала двигаться в такт ему. Ее захлестывали жгучие волны наслаждения, и она могла лишь простонать в тот момент, когда огненная волна накрыла ее целиком. Через несколько мгновений к ней присоединился и Тимур.

– Я буду с тобой всегда, моя мечта, моя любовь… – услышала София его тихий голос. Этих простых слов хватило, чтобы новая обжигающая волна опять оглушила ее.

Макама двенадцатая

Жаркий день объял столицу страны Ал-Лат. В полуденном мареве исчезли границы между небом и землей, с белесого неба на мир лилось огненное дыхание солнца. Но в царском саду было зелено и куда прохладнее, чем за его стенами. Бесчисленные фонтанчики разбивали прозрачную гладь крошечных прудов, в которых шевелили плавниками огромные красные рыбины. Дорожки между деревьями золотились мелким песком, а в ветвях, невидимые глазу, пели птицы.

Мансур и Саид готовились к схватке. Это был обычный учебный бой на мечах. Сегодня наставник захотел показать владыке, каких поразительных успехов добились его ученики. Но царь Омар, отговорившись делами, удалился в коридоры дивана, а царица Амани, которая, к слову, ни за какие богатства мира не пропустила бы мига победы своего сына, с удовольствием восседала сейчас в тени акации.

Уже не раз мысленно она возвращалась к недавнему разговору с сыном. Вернее будет сказать, что он просто не выходил у нее из головы. Да, мальчик прав в своих опасениях – из братьев, особенно старшего, Саида, вырос достойный соперник. Страшный еще и потому, что сын Ясмин, похоже, вовсе не помышлял о троне. Он был готов к защите царевича Мансура – его, собственно, и воспитали телохранителем. Но если среди противников царя найдется изворотливый шпион или хитрый интриган… О, тогда сила, ловкость и небольшой ум Саида превратятся из щита для царевича Мансура в меч для него. И потому судьба старшего сына наложницы была решена.

Но решить – это так мало… Важно еще выполнить задуманное. И только этим утром, утром будущего торжества царевича, Амани вспомнила о старом кошеле, по-прежнему лежавшем в черном сундуке царицы. Вместе с одеянием, которое было на Амани в ту ночь, когда царица Хаят умерла. (Даже про себя Амани не могла произнести слов: «когда я отравила царицу…»). Никогда более не надевала дочь визиря тех одежд, а потому никто и пальцем не касался щедро вышитого кушака с пришитым к нему кошелем. В котором должен был по-прежнему лежать заветный флакон с зельем, дарующим сон. Иногда сон вечный.

Так оно и оказалось. И кушак был на месте, и кошель. И в кошеле все еще хранились кольца, которые тем вечером сняла будущая царица Амани, и… синий флакон. Царица подняла его к свету и увидела, что зелье все еще там, что почти два десятка лет не смогли уничтожить коварный напиток.

«Ну что ж, Саид, сын наложницы… Знай, что я не питаю к тебе злых чувств. Но у царя должен остаться только один наследник. И это не ты…»

Но как подать юноше чашу с ядом? Недостойно же будет самой царице поднести чашу с напитком, пусть даже и царскому сыну. Но решение нашлось мгновенно. Весь дворец знал, что после схваток на мечах, будь то жаркий день или прохладный, царевич освежается спелыми сочными фруктами. А вот Саид, его постоянный партнер в каждом учебном бою, пьет сладкий шербет.

«Да будет так! Миг торжества моего сына станет последним мигом твоей жизни, мальчик… И да хранит Аллах милосердный твою матушку, сегодня я все же отберу у нее то, что когда-то сама, неразумная, ей подарила!»

И вот пришел час боя. Юноши надели защитные кожаные доспехи с нашитыми медными пластинами, наставник проверил, хорошо ли держатся специальные пробковые колпачки, которыми были увенчаны кончики мечей. В тени акаций расположились те, для кого царевич и его друг должны были дать представление – царица Амани и мать Саида, Ясмин, любимая наложница царя Омара. Уже давно царица не опасалась ее. Но привычки были по-прежнему сильны, и в присутствии посторонних Амани все так же вела себя с Ясмин как с любимой подругой. На низком столике красовалось чудовищных размеров блюдо с фруктами для царевича и высокий кувшин с питьем для Саида. Никто не смел дотронуться до угощений, предназначенных для юношей. Даже мухи, которых отгонял огромным опахалом раб-нубиец.

Часы на дворцовой башне пробили полдень, и барабан зарокотал. Соперники встали в позицию, бой начался.

Царевич Мансур сражался в красном кафтане и красных шелковых шароварах. Саид, сын наложницы, всегда предпочитавший яркие цвета, в этот раз надел черный кафтан. Вот так и сошлись черная и красная молнии. Немногочисленные зрители замерли. Удары, пусть и не смертельные, сыпались градом, лица соперников стали злыми и сосредоточенными. Из глаз Саида исчезло всякое миролюбие…

Наставник, закусив губу, пристально следил за обоими учениками, чтобы прервать бой, как только кому-то из них начнет грозить серьезная опасность. Он не знал, что серьезную опасность он вызвал сам, поставив друг против друга царского наследника и того, кого Мансур считал своим врагом.

«Мальчик мой, будь рассудителен, не давай гневу взять верх над разумом! Удержись! Останься мудрым царевичем!» – мысленно молила Амани, до боли сжав кулаки.

«О Аллах милосердный! Что они делают! Это же учебный бой! А наши петушки, вместо того чтобы доставить зрителям удовольствие, решили всерьез выяснить отношения…» Увы, наставник был прав – ярость схватки увлекла обоих соперников. Они уже не думали о том, кто они… Кровь кипела в их жилах, а глаза не успевали следить за ударами соперника…

– Саид, сынок! – Голос Ясмин в звоне клинков был почти не слышен. Но этого хватило, чтобы разум начал брать верх.

Черты лица Саида разгладились, в глазах опять загорелся смех. Удары становились все более размашистыми. Более он уже не пытался сражаться – теперь лишь дразнил царевича, делая широкие жесты и комично склоняясь перед Мансуром. Тот сначала не понял, что соперник перестал биться всерьез, и сделал два быстрых выпада. Но Саид смог парировать их, и тогда царевич наконец услышал его тихие слова:

– Угомонись, брат мой! Это же просто танец на потеху публике!

Красный туман ярости перед глазами Мансура рассеялся. Он увидел и ужас в глазах царицы, и ее крепко сжатые кулаки. Словно услышав мысли матери, он начал успокаиваться. Его меч по-прежнему отражал удары Саида, но теперь оба просто играли, стараясь доставить удовольствие немногочисленным зрителям.

Наконец барабан замолк. Усталые юноши опустили мечи.

– Аллах милосердный, ученики мои! Что с вами вдруг случилось? – Наставник не знал, к кому бросаться раньше, укорять или хвалить, порицать или пытаться найти раны.

– Учитель, это же была просто игра!

– Ах, Саид, если бы я не видел твоего лица… И вот это…

Учитель показал на разрезанный в нескольких местах рукав камзола царевича. Да, верхушку меча защищал пробковый наконечник, но широкое лезвие тоже могло нанести увечья.

Царевич Мансур усмехнулся:

– Не стоит так кричать, учитель! Посмотри лучше на кафтан Саида.

Подол кафтана постигла та же печальная участь, что и рукав – ткань была в трех местах рассечена и теперь висела длинными полосами.

– Мальчишки! Ну чему я вас учил!

– Не стоит кричать на царевичей, – попросила Ясмин. – Они просто не смогли удержаться и немножко подразнили друг друга!

– О нет, сестра моя, мать царского сына! – В голосе царицы был слышен гнев. – Это дурной поступок! Царевичам не пристало так себя вести!

– Но матушка…

– Не спорь с матерью, царевич Мансур! Это вспыльчивость, недостойная наследника! Ведь ты же мог нанести рану своему брату!

Но глаза царицы говорили совсем другое: «Тебя никто не должен заподозрить в ненависти к Саиду! Тебе следует быть с ним по-прежнему дружелюбным!»

– Да, моя мудрая матушка! Я действительно не смог удержать себя в руках! – Царевич Мансур прекрасно понял мать. У него хватило силы воли поклониться сводному брату и проговорить: – Прости меня, брат мой!

– Прости меня и ты, царевич! Я был несдержан… – Саид, казалось, удивлялся словам брата. Но принял его игру.

Ясмин с изумлением смотрела на Амани. Не бывало такого, чтобы царица журила сына, тем более при посторонних. Еще более странной дочери звездочета казалась покорность Мансура. Но Ясмин промолчала.

Меж тем защитные нагрудники были сняты, пропотевшие камзолы сменили свежие белоснежные шелковые рубахи.

– Отдохнем, брат мой?

– С удовольствием.

И юноши подошли к низкому столику в тени. То, что произошло дальше, царица вспоминала потом множество раз, поражаясь собственной выдержке.

– Ох, какая сегодня жара! – Саид повернулся к Ясмин. – Матушка, освежись и ты шербетом…

Царица замерла. Известно было, что сладкий напиток предназначался лишь для сына Ясмин. Но наложница благодарно улыбнулась и проговорила:

– С удовольствием…

Юноша наполнил золотую чашу на высокой ножке и подал матери.

– Как удивительно пахнет напиток… Цветами… Быть может, какая-то служанка, стараясь лишь для тебя, положила в него слишком много лепестков жасмина…

– Быть может, – снисходительно улыбнулся Саид.

А царица, широко раскрыв глаза и сдерживая готовый вырваться крик, смотрела, как Ясмин, смакуя, осушает всю чашу.

Рука ее дрогнула, пальцы разжались, и чаша, дребезжа, покатилась по песчаной дорожке.

– Какая я неловкая… Силы совсем покинули меня… Мальчик мой, помоги мне…

Саид резко наклонился над матерью. Но было поздно. Глаза Ясмин начали закрываться, она пыталась сделать какое-то движение рукой. Быть может, искала пальцы сына. Саид растерялся, но не растерялась Амани.

Они вскочила со своего места и с криком «Сестра моя!» бросилась к Ясмин. Опустилась перед ней на колени и наклонилась так, чтобы услышать шепот наложницы.

– Мне так плохо, мудрая Амани. Пошли за лекарем, силы оставляют меня…

– Лекарь вот-вот будет здесь. Но что с тобой, красавица?

Услышав эти, казалось бы, простые слова царицы, наложница вздрогнула и попыталась сесть чуть прямее. Слегка окреп и ее голос:

– Я уже слышала эти слова! Когда-то… Много лет назад…

Казалось, что силы вновь вернулись к Ясмин. Она заговорила чуть громче, но, увы, ее слова могла различить только Амани.

– Я слышала их в ту ночь, когда оставила мою добрую царицу Хаят с тобой… Оставила, не в силах видеть ее муки… А потом ты уходила из покоев… А потом вернулась… А потом царица умерла…

«Аллах милосердный! Да она помнит все! И помнила это все годы! Что ж, значит, снадобье попало по адресу… А мальчишка… ну что ж, придется придумать что-то еще…»

– Царица умерла во сне… И я… я тоже чувствую что сон подбирается ко мне… Сон, что отнимет последние силы… Ты отравила меня, глупая Амани, как отравила мою добрую госпожу, прекрасную Хаят…

Голос наложницы становился все тише. Волей-неволей царице приходилось склоняться все ниже, чтобы не пропустить ни одного слова Ясмин.

– Отравила, думая, что шербет выпьет мой сын… Убийца… Так знай же, что ни тебе, ни твоему глупому несчастному мальчику не править этой страной, как ты этого хотела всю жизнь. Ибо наследник престола, сын царя Омара и мудрой Хаят, жив! Много лет назад его увезли отсюда. И теперь где-то в далекой земле за горами растет тот, кто единственный имеет право занять трон после царя Омара… Только он, а не несчастный мальчик Мансур, сын подлой змеи…

– Что ты говоришь, Ясмин…

– Сейчас, когда меня уже обнимает холод могилы, я говорю чистую правду… Помни же, несчастная дурочка, что жив царский сын. Он жив и готов вернуться…

– Где он? Как его найти? Как узнать? – Наконец Амани надоело играть роль.

– О глупая женщина… Он в далекой стране… за горами… Его найти непросто. А вот узнать будет легко. Ты, коварная, узнаешь его по родимому пятну, что напоминает шрам нашего господина, царя Омара, да хранит его Аллах милосердный от твоего пристального взгляда…

Последние слова отняли у Ясмин все силы. Глаза ее закрылись, а голова откинулась назад. Прекрасное лицо успокоилось, и наложница, дочь звездочета и мать царского сына, умерла.

Макама тринадцатая

Ужас, казалось, лишил сил царицу. Ужас отнял у всех, кто был в этот миг в саду, и голос и разум. Еще несколько долгих мгновений стояла воистину мертвая тишина. И только затем крик Саида прорезал сад:

– Матушка моя! Очнись! Приди в себя, прекраснейшая!

Он пытался усадить Ясмин, начал дуть ей в лицо и трясти за плечи. Голова у Ясмин болталась, как у тряпичной куклы. И тут к Саиду подошел наставник, видевший в своей бурной жизни немало смертей.

– Оставь ее, мальчик! Врата рая открылись перед твоей прекрасной матерью! Дай ей покой.

Эти слова остановили Саида. Казалось, за один миг он постарел на двадцать лет. Юноша опустил тело матери на дорожку, сел рядом и стал тихонько гладить ее пальцы… Быть может, это простое прикосновение было необходимо Саиду, чтобы проститься с матерью.

Царица, вне себя от пережитого, вне себя от той тайны, которая открылась ей в последние мгновения жизни Ясмин, вскочила на ноги и закричала:

– Сюда! Стража!

По дорожкам сада загрохотали тяжелые шаги, и мамлюки из личной охраны царя показались под акациями.

– Немедленно закрыть все дворцовые ворота! Взять под стражу каждое окно, каждую щель! Убита мать царского сына! Убийца должен быть покаран!

Мансур при этих словах почему-то улыбнулся. Но этой коварной улыбки не увидел никто. И даже сама Амани не поняла, чему усмехнулся ее сын.

Последние слова Амани словно сняли чары со всех, кто был в саду… Тело Ясмин унесли на женскую половину. Следом потянулись служанки и рабыни. Туда же, непонятно зачем, заторопились лекари… Все пришло в движение. И за этой суетой царице удалось сбросить на землю кувшин с шербетом, который пила перед смертью Ясмин. Надо ли говорить, что весь остаток сонного зелья, что двадцать лет ждало своего часа, Амани влила в сладкий напиток. И лишь запах смог бы подсказать знающему человеку, что питье отравлено. Но, увы, Ясмин была доброй матерью, а не опытным в ядах знахарем.

Появился гулям-дари и начал с умным видом прохаживаться по саду. Зачем-то осмотрел мечи обоих юношей, понюхал чашу, из которой пила наложница. Но ничего нового, кроме того, что и так наблюдала половина слуг и гарема, увидеть не смог.

Лишь поздно вечером матери и сыну удалось наконец спокойно поговорить.

– … вот это и открыла мне Ясмин. – Так закончила рассказ о последних минутах жизни наложницы царица.

– Что же теперь делать, матушка? – Голос Мансура опять был голосом плаксивого малыша, умеющего лишь причитать и жаловаться.

– О Аллах милосердный, и это мужчина! – не смогла удержаться царица. – Помни, мой сын, сейчас твоя судьба в твоих руках! В этом прекрасном подлунном мире не так много гор. И потому тебе остается лишь одно – отправиться на поиски.

– Но на поиски кого, матушка?

– Сын, я приказываю тебе, соберись! Перестань ныть! И подумай сам. Не так уж мало мы знаем об этом негодном, посмевшем остаться в живых…

– Матушка. – Мансур поднял на царицу полные слез глаза. Так могла смотреть девчонка, а не девятнадцатилетний мужчина, любящий сражаться на мечах. – Добрая моя матушка, мы не знаем ничего… Ни места, где он прячется, ни того, как он выглядит…

– Сын, ну почему Аллах дал тебе голову, но позабыл вложить туда разум? Подумай сам! Разве мало мы знаем? О нет, не так уж и мало.

Мансур молчал, уставившись в пол. Царица же, не в силах усидеть, ходила по своей опочивальне от стены к стене и говорила.

– Мы знаем совершенно точно, когда родился царевич…

Мансур при этих словах вздрогнул. Ибо всю свою жизнь он слышал слово «царевич» лишь применительно к себе. Только он был царевичем, и упоминание о сопернике резало его слух.

– …Итак, ему сейчас около двадцати. А потому не стоит опасаться каждого… Далее, мы знаем, как выглядела его мать… И потому можем представить, что, вероятно, это будет высокий черноволосый мужчина. Думаю, Аллах дал ему черные как ночь глаза и нос с горбинкой, как у отца… И, конечно, родимое пятно… Родимое пятно, так напоминающее шрам твоего отца. Вот здесь, – царица провела пальцами по шее сына, – за ухом. Ну разве этого мало?

– Пусть и немало! Но где же его искать?

– Не так уж и много далеких стран за горами, сын мой. Да, вас ждут долгие недели странствий…

– Нас, матушка?

– Ну конечно, вас… Не отправишься же ты в это странствие один?! Не по чину тебе путешествовать одному… Да и Саид может тебе понадобиться.

– Зачем? Чтобы он ночью прирезал меня кинжалом, как шакала?

– Как ты недалек, сын! Саид предан тебе как собака. Он силен, смел и будет лучшим твоим защитником. А если Аллах милосердный вам поможет и вы все же найдете старшего сына царя, разве не станет Саид твоим первым защитником?

– Защитником, царица? – В голосе Мансура появилась надежда.

– Да, сын, ты не ослышался. Ведь встреча братьев через много лет может оказаться не такой и мирной. И разве не Саид будет первым, кто обнажит свой меч перед нападающим на тебя незнакомцем?

– Но почему царевич должен на меня напасть?

И тут царица Амани поняла, что необходимо отбросить все отговорки. Иначе этот слабак (увы, именно так она именовала про себя собственного сына) никогда не поймет, что теперь дорога к трону уже открыта.

– Слушай меня внимательно, недалекий сын мой! Слушай и хорошенько запоминай! Если Аллах поможет вам, ты должен, нет, ты обязан вызвать на себя гнев своего старшего брата. Тогда Саид бросится тебе на помощь. Но исход сражения, пусть даже старший сын царя умел и силен, не известен никому. Ты же должен сделать так, чтобы победитель и побежденный оба лежали мертвыми в пыли у твоих ног.

– Матушка, ты говоришь страшные вещи!

– Я учу тебя тому, что ты должен понимать сам! Помни, ты единственный сын царя Омара, который должен остаться в живых!

– Аллах милосердный, но есть же еще и мальчишка Валид.

– Он останется здесь, и им займусь я сама. Стоит заметить, что ему трон неинтересен. И потому Валид будет последним из твоих соперников. Иди и думай о моих словах, сын!

– Повинуюсь, моя мудрая матушка, великая царица!

И вновь это был голос сильного и уверенного в себе мужчины. Когда Мансур закрыл за собой дверь, царица почти без сил опустилась на ложе.

– Аллах милосердный, почему ты дал мне силы и характер, достойные мужчины? Почему я должна все в этом мире добывать себе сама? И почему мой сын вырос таким негодным? Почему ему надо все объяснять?

Увы, царице никто не ответил на этот вопрос. И потому она, удобно устроившись среди высоких подушек, стала думать о том, как правильно рассказать царю Омару о событиях в саду. И главное, как сделать так, чтобы он разрешил Мансуру отправиться на поиски брата.

Но в это мгновение распахнулась дверь – в опочивальню вбежал царь Омар. Глаза его горели, руки дрожали.

– Аллах милосердный, я узнал о смерти Ясмин от Назира-звездочета. Что случилось, мудрая моя жена?

Да, если бы Амани не стала царицей, она бы никогда не научилась мгновенно превращаться из хладнокровной убийцы в раздавленную горем слабую женщину. Перед царем Омаром сидела несчастнейшая из несчастных, печальнейшая из печальных, запуганная и робкая женщина, а вовсе не гневная мстительница, какой она была лишь недавно и какой ее увидел сын.

Амани подняла на мужа глаза, одинокая слеза скатилась по бледной щеке.

– О царь мой, звезда моего сердца! Сегодняшний день, вместо того, чтобы принести радость, принес одно только горе. Наша красавица, добрая и умная Ясмин, погибла от руки подлого отравителя. Она приняла яд, который предназначался ее сыну, Саиду… Твоему сыну, о лучший из мужчин.

И Амани рассказала царю все, все что произошло. Она в красках описала и учебное сражение, и жар летнего дня, и жажду… И то, как Саид предложил матери глоток освежающего напитка.

– Но, быть может, сам Саид решил убить свою мать?

– Аллах милосердный, мой царь, как ты можешь подумать такое о собственном сыне?! Вспомни, как мальчик был предан матери! Подумай и о том, что Ясмин ведь могла и не пожелать шербета… И, самое главное, посмотри на своего сына сейчас. Нет в этом мире человека более убитого горем, чем красавец и умница Саид! Он честный малый. Его нельзя заподозрить в таком коварстве и жестокости…

– Ты права, достойнейшая из женщин. Но тогда кто же убил Ясмин?

– Муж мой, я хочу, чтобы поиски убийцы Ясмин не заслоняли в твоем разуме более важную и страшную мысль. Ведь наложница осушила чашу по ошибке… И это было покушение на жизнь Саида, твоего сына… Царского сына!

Быть может, горе от потери Ясмин было слишком велико, быть может, царь Омар был слишком прямодушен. Но слова Амани словно оглушили его. Он посмотрел на жену долгим тяжелым взглядом и сгорбился под тяжестью ее слов.

– Ты убиваешь меня этими словами! – проговорил он.

– О нет, царь! Ты не убит! Ты полон сил и должен взглянуть в глаза правде! Кто знает, может быть, теперь убийца решится поднять руку на младшего из твоих сыновей, умницу Валида? Или, о Аллах, прости мне эти слова, его взор упадет на царевича Мансура, твою надежду?

С ужасом посмотрел на царицу Омар.

– Я сама пугаюсь даже мысли об этом. Но, царь мой, муж мой, сердце и душа моей жизни, ведь мои опасения могут оказаться справедливыми. Отравитель хитер и коварен. Лишь случайность заставила нас насторожиться. Случайность, что стала роковой для нашей красавицы, добрейшей Ясмин.

Теперь Амани и в самом деле горевала о Ясмин. И горевала не напоказ – она вдруг осознала, что, убив ее, осталась одна. Ведь только Ясмин много лет была ее собеседницей, подругой, советчицей. У царицы не может быть подруг, одни лишь служанки. Аллах великий, даровав ей дружбу с Ясмин, теперь жестоко наказал ее за то, что она попыталась убить царского сына.

И тяжелые горькие слезы полились из глаз царицы. Этого оказалось довольно, чтобы царь, еще мгновение назад ослепленный горем, стал повелителем и властелином. Голос его зазвучал торжественно, а каждое слово падало, словно тяжкий камень.

– Звезда моего сердца, добрая и мудрая моя царица, я клянусь всем, что для меня свято, что защищу от убийцы свою семью!

– Благодарю тебя, о мой царь!

– Не беспокойся более ни о чем! Убийца будет найден, а наши сыновья защищены! Это говорю я, царь страны Ал-Лат. И слово мое нерушимо, как вечны горы и небо! Да будет так!

Макама четырнадцатая

– Да будет счастлив каждый миг твоей жизни, о царь!

– Здравствуй, наш мудрый звездочет! Мы скорбим о твоем горе и разделяем твою боль.

– О Аллах, мою боль, боюсь, не потушить и всеми морями мира. Но у меня есть и утешение – сыновья Ясмин со мной. Саид-весельчак и Валид, моя гордость. Твои сыновья, о царь, и сыновья моей дочери.

Назир, мудрый звездочет, и в самом деле не был убит горем. Да, он тосковал по дочери, горевал о ее ранней смерти. Но его утешение, продолжение Ясмин, Валид, оставался с ним, и это помогало жить дальше.

– Мы видим это и рады твоей силе, мудрый звездочет. Раздели с нами трапезу, достойнейший, разговор будет долгим, и мне понадобится весь твой разум.

– Слушаю и повинуюсь, – с поклоном ответил Назир и опустился на подушки.

– Тяжкие мысли, о Назир, гнетут нас. Мы опасаемся за судьбу каждого из членов нашей семьи, каждого из наших сыновей…

– Но почему, о царь?

– Добрая царица Амани поведала мне все, что произошло вчера в саду. Рассказала она и о поединке, и о том, что Саид сам предложил матери чашу с ядом.

– О Аллах, но мальчик ни в чем не виноват!

– Конечно, не виноват. Ведь сладкий напиток предназначался ему, а несчастная Ясмин стала жертвой отравителя по ошибке. Она заплатила за жизнь сына и за нашу беспечность. Мы были так уверены в твердости наших стен и в том, что незамеченным в наши покои не проберется никто, что жестоко поплатились за свое спокойствие. Но теперь мы думаем лишь о том, что нам сказала вчера вечером царица. И приходим к печальному выводу – надо защитить наших детей, пока не будет найден убийца.

– Это мудрая мысль, мой царь.

– Да, хоть и запоздалая. Но мы признались себе самим в нашей неосмотрительности и впредь решили быть более осторожными. А потому хотим посоветоваться с тобой, мудрый Назир, о том, куда отправить наших сыновей.

– Отправить, мой царь?

– Именно так. Мы решили, что отправим наших сыновей в чужие земли, чтобы помешать убийце совершить задуманное. Мы скажем нашим сыновьям, что желаем, чтобы они получили образование, достойное царевичей. Мы прикажем нашему наследнику Мансуру пополнить образование так, чтобы он мог в нужный час занять трон, а твоему внуку и нашему сыну Саиду выучиться настолько, чтобы стать правой рукой и верным помощником царевича.

– Да, теперь я тебя понимаю, о мудрый царь Омар! Мои знания к твоим услугам.

– Решили мы, звездочет, что никто лучше тебя не подскажет нам, куда же лучше отослать наших сыновей.

– Но позволь, о царь, сначала задать тебе вопрос.

– Мы слушаем тебя, почтенный.

– О великий царь! Скажи мне, намерен ты просто отослать царевичей под мудрым предлогом? Или ты желал бы, чтобы они и в самом деле получили достойное нашей великой страны образование?

– Мы решили так. Если сыновей необходимо убрать из страны, так пусть они не транжирят нашу казну, как неразумные мальчишки, а впитают все знания, какие им могут понадобиться в управлении прекрасной нашей страной Ал-Лат.

– Если так, о царь, то нашим прекрасным царевичам придется по вкусу великолепная Кордова, храм наук, знаний и искусств. Я сам некогда имел честь получить знания о мире в стенах одного из старейших ее университетов. И могу присягнуть, что достойнее этого места для того, кто хочет, как губка, впитать море знаний, я не смог бы указать.

– Кордова – место знаменитое, достойное мудрецов и царей. Но сомневаюсь я в том, что мои сыновья готовы, как губка, впитывать океаны знаний. Скорее, эти шалопаи готовы без устали посещать ристалища и места увеселений, которым не подобает принимать в своих стенах царственных особ…

– Увы, мой царь, они юны, их кровь кипит. И ты прав, они не стремятся впитывать знания… Хотя горят желанием сражаться на мечах и ездить верхом… Я-то полагал, знание того, что скрывается в толще гор и под гладью морей, в реторте с эликсиром и среди звезд, может увлечь даже самого ленивого из лентяев. Но похоже, что ты знаешь своих сыновей лучше меня.

– Я выдам тебе, звездочет Назир, страшную тайну. Когда мне было столько лет, сколько царевичу Мансуру, мне были совершенно неинтересны ни моря, ни горы, ни эликсиры, ни звезды… Кулачные бои и прекрасные наложницы – вот все, что будоражило мой разум. С годами пришли неспешность и мудрость. Хотя познавать тайны эликсиров, увы, меня не тянет до сих пор.

Назир улыбнулся. Он сам был ненамного старше Омара. Но его, как и в юные годы, кулачные бои совсем не увлекали. Единственной женщиной в его жизни была его нежная и тихая Алмас, которая родила ему дочь, Ясмин. О Аллах, дочь, которая умерла столь рано, заплатив своей жизнью за жизнь сына…

– Если царевичам так нравятся бои и сражения, то им надо изучать историю. И, быть может, ты, о великий царь, сочтешь необходимым обучить их знанию законов?

– О да, мой мудрый звездочет. Чтобы властвовать разумно, не впадая в крайности, любому наследнику престола надлежит знать об истории и законах, что управляют странами и народами.

– Думаю, нигде, кроме Вечного города, не собрано столько знаний об истории и законах.

– Вечного города, Назир?

– Ромейского города Рима. Его жители зовут его Вечным городом, считая, что две тысячи лет – это возраст, сравнимый с вечностью…

– Смешные люди… Вечного нет в мире ничего. Хотя две тысячи лет – это возраст, вызывающий уважение. Две тысячи лет собирать законы и преподавать их нерадивым ученикам – это весьма достойно. Но, думаю, и в Рим я не отправлю своих сыновей. Ибо этим легкомысленным глупцам нужен наставник с железной волей. А Рим – престол иной веры, город, где грехи и соблазны будут преследовать слабых духом юношей.

– О царь, ты сказал «наставник с железной волей»?

– Да, Назир-звездочет. С железной волей и железными кулаками. Чтобы удержать наших неразумных сыновей, да простит нам Аллах эти слова, в узде и за свитками знаний.

– Твой разум воистину велик, о царь. Ибо я знаю такого человека, такого наставника с железной волей и железными кулаками. Но сомневаюсь в том, что царица согласится с твоим выбором.

– В чем же причина твоих сомнений?

– И великолепная Кордова, и вечный Рим лежат не так далеко от рубежей нашей прекрасной страны. А потому ни тебе, о царь, ни царице не составит труда добраться туда с царским караваном. Опасаюсь, что сердце доброй Амани недолго выдержит разлуку с сыном.

– Что ж, это слова мудреца… И заботливого деда. Но, наш благородный Назир, царица подчинится нашему решению. Мы дали ей царское слово – а оно, как ты знаешь, нерушимо, – что защитим своих сыновей. И если для этого понадобится, чтобы царевич и твой внук уехали на край света, то царица, вздохнув, начнет собирать их в дорогу.

– Тогда, о мой царь, я с удовольствием расскажу тебе об этом человеке. И, полагаю, в тот миг, когда я закончу свой рассказ, ты согласишься, что лучшего наставника для царских детей трудно найти. Ибо этот человек знает все на свете куда лучше меня. Ибо этот человек силен духом и молод телом. А школа его находится пусть и в далеких землях, но лежащих вдали от взоров врагов страны Ал-Лат.

– Что же это за человек, Назир-звездочет?

– Позволь мне, мудрый царь, рассказать о нем как можно подробнее. Хотя придется вспомнить и наши молодые годы.

– Мы целиком превратились в слух.

– И еще об одной милости я прошу, о царь. Пусть при этом моем рассказе присутствует и добрая царица Амани. Ибо сейчас решается судьба ее сына. И будет мудро, если она убедится в правоте моих слов сама.

– О мудрость! Позволь нам восхититься тобой, Назир-звездочет.

Назир поклонился, а царь Омар, хлопнув в ладоши, приказал:

– Мы желаем, чтобы нас посетила царица Амани!

Звездочет попытался встать, думая, что этот приказ адресован ему. Но, оказалось, что даже, казалось бы, в пустых покоях царя всегда найдется тот, кто кинется выполнять желание властителя.

Прошло всего несколько мгновений, и на пороге появился один из слуг царицы, склонившийся в низком поклоне.

– Звезда царства Ал-Лат, великая царица Амани входит в покои своего царственного супруга!

Царь Омар поморщился. Сейчас, когда следовало говорить о серьезных вещах, причем говорить спокойно, без велеречивости и суеты, сладкоголосые слуги были вовсе ни к чему.

– О царь мой, звезда моего сердца!

Царица Амани, опустив глаза, склонилась в поклоне.

– Великая наша супруга, – проговорил царь, – мудрейший из мудрых, звездочет Назир, просил моего разрешения, чтобы при нашем разговоре присутствовала и ты. Мы согласились, что в тот миг, когда решается судьба нашего сына, твое присутствие необходимо.

– Благодарю тебя, великий царь! Это честь для меня. Благодарю тебя, мудрый Назир, ибо такая забота мне очень приятна.

– Полагаю, о царица, будь моя дочь жива, она бы очень рассердилась на меня, если бы я решил отправить в странствие ее сыновей, не сказав ей ни слова об этом.

Лицо царицы лишь на миг омрачила печаль, но в глазах Назира стояла глубокая тоска.

– Наша прекрасная супруга, – заговорил Омар. – По совету мудрого Назира мы решили, что нашим сыновьям следует отправиться в путешествие. Мы отправим наших сыновей учиться…

– Но их учителя…

– Мы отправим наших сыновей в далекую страну. Там они будут недостижимы для врагов нашего царства. А знания, которые приобретет наш сын, помогут ему стать достойным правителем нашей земли в те дни, когда меня, ничтожного, Аллах призовет на свой суд.

– О мой царь…

– Мудрый Назир, да хранит его милость Аллаха всесильного, предложил отправить сыновей к человеку достойному, живущему далеко. Но почему именно к нему, мы сейчас услышим из его уст.

Макама пятнадцатая

– О мой царь, о прекрасная царица. Свой рассказ начну я с тех дней, когда был я несказанно молод. Порог университета в блестящей Кордове я переступил в тот день, когда мне исполнилось шестнадцать. Да, мой царь, всего шестнадцать. Быть может, это совсем малый возраст для жизни самостоятельной, но отец мой и его отец, да хранит Аллах великий в веках память об этих достойных людях, с ранних лет подметили мою тягу к знаниям. Я полюбил лавку книжника Карима, что стояла на углу нашей улицы. Этот приют знаний стал для меня настоящим укрытием от жизненных невзгод. Отец мой был достаточно разумен и состоятелен. И потому, увидев такую жажду знаний, дал мне денег и отправил в город всяческой мудрости, блестящую Кордову.

– Аллах милосердный, всего шестнадцать… Совсем мальчик…

– О да, добрая царица. Глупый мальчик. Наставник мой, благородный Валид, поехал вместе со мной. И его, и меня Кордова просто раздавила своим блеском. Но я тогда был глуп, и потому быстро привыкал ко всему. А учитель мой был мудр, и потому любовался каждым днем своей жизни, как последним.

Царь Омар чуть улыбнулся при этих словах.

– Первый год, хвала отцовской предусмотрительности, мы с учителем просто читали книги… Океаны знаний, раскинувшиеся у наших ног, казались безбрежными. Но, когда миновал год, учитель сказал, что теперь мне открыта дорога к знаниям, доступным лишь немногим. И я стал посещать магический факультет.

– Магический?

– Да, царица. Так студиозусы между собой называли факультет, где им, вместе с науками о небе и земле, человеке и животных, преподавали сакральные знания, о которых я могу говорить лишь иносказательно. Именно там я научился предсказаниям по звездам, по полету птиц… Там я научился всему, что может и должен знать не просто придворный мудрец, а придворный маг.

– Аллах милосердный, как интересно!

– О да, очень интересно. Столь интересно, что силы покидали меня раньше, чем я заканчивал чтение нового свитка. Как я уже сказал, был я тогда очень молод. И подружился с таким же юным, как сам, студиозусом – как-то раз судьба свела нас за одним долгим опытом… Эликсир необходимо было варить долгих четыре часа. Начали мы соперниками, а закончили самыми верными друзьями. Георгий, так звали моего друга, показался мне образцом сосредоточенности и мудрости. Тогда я думал, что ко мне эти прекрасные черты характера так и не придут…

Тут Назир усмехнулся. Воспоминания о далеких годах молодости разгладили его морщины, в глазах заблестел огонь, которого царь Омар не видел уже долгие годы. Казалось, даже горе отступило перед сладостью давних проказ…

– Даже почтенный Валид хвалил моего друга. Долгие вечера проводили мы втроем за беседой и сластями – мастерицей их печь была почтенная вдова, у которой квартировали мы с наставником. Георгий же приехал в Кордову один. Он много и сосредоточенно учился, но ему приходилось и зарабатывать себе на хлеб, ведь он не мог похвастать состоятельным отцом. Хотя с нежностью вспоминал о своей семье, что осталась на далекой родине.

– Бедняга…

– Быть может, и нет… Ибо зарабатывал Георгий, давая уроки словесности, письма и риторики сыновьям богатых фамилий. И вот здесь открылся его второй дар – дар великого учителя. Ученики его боготворили, уроки выполняли с радостью и слушались беспрекословно. Быть бы Георгию через десяток лет преподавателем в самом университете, но…

Огонь любопытства горел в глазах царя. Царица Амани слушала нехитрый рассказ Назира как волшебную сказку.

– … но в один холодный день, ибо стояла холодная пора года, Георгий нашел в библиотеке книгу в толстом переплете. Это была знаменитая книга Марко Поло из Венеции о его странствиях в далекую страну, что лежит у подножия великих гор. Рассказ венецианца, записанный его соплеменником, почтенным Рустичиано, так захватил моего друга, что он начал бредить далекими странами и неизвестными, заповедными землями. Быть может, мой мудрый друг хотел узнать, правду ли рассказал купец из Венеции, или, быть может, со страниц этой книги на Георгия повеяло ветром странствий. Важно лишь, что мой однокашник более не мог усидеть на месте.

Царь Омар благосклонно кивал. Теперь он уже понимал, почему Назир так подробно повествует о каком-то неизвестном Георгии. Царице было просто очень интересно, и она позволила себе несколько минут побыть маленькой девочкой у ног сказочника.

– Едва закончилась весна, Георгий собрался в дорогу. Учебники были позабыты, ученики плакали навзрыд, ибо никто не мог выдержать их проделки столь долго и терпеливо, как Георгий. Но мой друг был непреклонен. И вот с караваном, что отправлялся по Великому шелковому пути, он двинулся в путь. Одному Аллаху ведомо, сколько тяжелых испытаний пришлось преодолеть молодому Георгию. В дороге он изучил горное дело по рассказам золотодобытчиков, что каким-то чудом пристали к каравану. Изучал он и наречия тех мест, в которых останавливался на ночлег. И так в этом преуспел, что к тому мигу, когда великая страна Син раскинулась перед ним, он мог уже совершенно спокойно объясняться с ее жителями. Скажу честно, о долгих годах, что провел мой друг в стране Син, или Чин по-персидски, я знаю не очень много. Известно мне лишь, что из писца при дворе императора Георгий превратился в одного из уважаемых сановников.

Благодушие на лице царя сменилось удивлением и даже неким почтением. Сановник – это звучало куда лучше, чем наставник или студиоз.

– Но радоваться спокойной и сытой жизни, регламентированной бесчисленными предписаниями, было не в характере Георгия. Его другом стал не начальник стражи и не тамошний визирь, а один из тех странных монахов, которые учили стражников приемам защиты. Так узнал мой далекий друг о монастыре, что прячется в горах, у самой кромки вечных снегов. И вновь неугомонный нрав позвал Георгия в дорогу.

– О Аллах, а я думала, что мой сын – самое непоседливое существо под этими звездами!

– О нет, царица, таких людей много. Но не все они столь сосредоточенны и целеустремленны. И вот Георгий, в третий раз начав все сначала, стал послушником в монастыре и долгих семь лет проходил посвящение, поднимаясь все выше по лестнице признания.

Наконец наступил тот день, когда учитель призвал его к себе. Никогда мне не рассказывал Георгий о тех откровениях, что поведал ему наставник. Я знаю лишь, что через год после этого вернулся друг моей юности на родину и… открыл школу.

– Школу?

– О да, мой царь, школу. Туда он отбирает детей сам. У него учатся и совсем маленькие, и совершенно взрослые. Знания Георгия, его терпение и мудрость, в четвертый раз вознесли его, и он снова стал сановником. Его советами не гнушается властелин маленькой гордой страны Аштарат, что зовет Георгий своей родиной, с ним советуется и духовный наставник державы, которого они величают католикосом. Мудрость и самые разнообразные знания Георгий дарит каждому, у кого возникнет в них нужда. Но все свободное время мой благородный друг уделяет школе, своим ученикам.

Царь Омар кивал все благосклоннее и благосклоннее. Дважды сановник, учитель, мудрец…

– Правильно ли мы поняли тебя, мудрый Назир? Ты хочешь нам сказать, что в твоем друге сосредоточились все достоинства человека?

– О да, мой царь, это так. Мой благородный друг сочетает знания, не сравнимые с теми, что может дать даже самый блестящий университет, жизненный опыт и мудрость. И, кроме того, он любит людей. Я бы в свои годы счел для себя за честь вновь учиться у него. И потому думаю, что лучшего наставника для царских детей не найти.

– Да будет так, мудрый Назир! Нам с каждой минутой все больше нравится твое предложение. Настоящий мудрый наставник нашим детям просто необходим.

– Благодарю тебя, о великий, да хранит тебя Аллах тысячу тысяч лет!

– О нет, звездочет. Тысяча тысяч – это слишком много!

Царь Омар благодарно улыбнулся и склонил голову, давая понять Назиру, что аудиенция окончена. Но звездочет, и прежде немного чуждый всех положенных церемоний, сейчас повел себя и вовсе бесцеремонно. Царь еще заканчивал фразу, а звездочет уже был у двери. И очень куда-то торопился. Подобной невоспитанности в другое время царь бы не потерпел. Но сейчас его мысли были так далеко отсюда… Похоже, что и царица тоже мечтала остаться наедине со своим венценосным супругом. Потому и явное пренебрежение положенным ритуалом сошло Назиру с рук.

Едва царские покои остались позади, Назир простонал:

– О Аллах милосердный, что же я наделал! Старый безмозглый осел, вот я кто!

Стражники посмотрели на мудрого звездочета с недоумением, и это немного привело Назира в себя. Во всяком случае, разговаривать с самим собой вслух он перестал.

Но как только звездочет закрыл за собой двери своего «приюта мудрости», как тут же дал себе волю.

Несколько раз он повторил «Старый осел!», потом назвал себя безмозглым хвастуном, потом… Потом успокоился и понял, что ничего страшного не произошло. Ведь он-то всегда может связаться с Георгием! Неизвестно еще, когда в далекую страну отправится караван, но сказать несколько слов своему далекому другу звездочет мог уже прямо сейчас.

Привычным движением Назир простер пальцы над хрустальным шаром. Почти сразу клочья мрака заклубились в его магических недрах. Не прошло и минуты, как звездочет увидел лицо своего давнего друга.

– Аллах милосердный, как же я рад тебя видеть, о Георгий!

– И я рад тебя видеть, друг мой! Сказать по правде, я жду твоего зова с полудня. Предчувствия овладели мною именно в этот час, и хотя я проводил тренировку, я поневоле отвлекся, не в силах сосредоточиться. Что случилось у тебя, Назир?

– Как же силен твой дар! – с изрядной долей зависти проговорил звездочет. – Да, да, я знаю, я бы тоже мог легко беседовать с тобой одной только силой мысли, если бы больше упражнялся.

– Ты так волновался, излучал такую необыкновенно сильную тревогу, что, полагаю, в округе выли все собаки. Не услышать тебя мог бы только тот, кто не имеет ни разума, ни чувств.

– Увы, друг мой. Ты прав, я действительно в сильнейшем беспокойстве. И сознаю, что сам навлек и на себя, и на тебя, быть может, многие бедствия!

– О мой бог, о чем ты? Ваш царь идет войной на нашу далекую страну?

– Аллах милосердный, конечно нет. Я говорю о нас с тобой, мой далекий друг. Сегодня меня призвал к себе царь, решив посоветоваться, куда отправить своих сыновей на обучение. И я, о старый осел, не придумал ничего лучшего, как расписать самыми яркими красками твою школу.

– Но что же тут дурного? Царевичам и в самом деле будет чему научиться в моей школе…

– Но, Георгий, ты же уже воспитываешь одного царевича!

– О нет, друг мой. Я воспитываю умного и красивого юношу, увенчанного, поверь, многими достоинствами. Но юноша этот воспитывается в прекрасной семье и считает, что приемные мать и отец – это друзья его погибших родителей.

Тут Георгий улыбнулся.

– Забавно, но Раис здесь обрел не только учеников. Ты же знаешь, когда ты просил его отправиться с малышом в нашу страну, благородный телохранитель был уже вдов. А здесь он встретил прекрасную, достойную женщину и женился на ней. Так что Тимур считает Раиса и его жену, добрую Ануш, своими воспитателями и почти настоящими родителями.

– О Аллах, какие радостные вести ты мне сообщаешь!

– Я полагал, что Раис передает тебе весточки о царевиче.

– О да, это длинные письма об оружии и приемах защиты, которые он преподает в твоей школе. И в конце всегда одна и та же приписка: «Мальчик здоров, растет хорошо».

– Вероятно, он это делает для того, чтобы шпионы ничего не поняли из его писем.

– Быть может, это так. Но я ничего не знал ни о самом Раисе, ни о том, что он женился… Да и то, что царевич сменил имя, я узнал сейчас от тебя.

Георгий улыбнулся.

– Мы с тобой иногда ведем долгие беседы. Но ты никогда не спрашивал меня о мальчике. Я же не хотел рисковать и рассказывать что-то сам, опасаясь чужих ушей. Хотя, думаю, наши беседы не так легко подслушать.

– О да, непосвященному нас понять трудно…

– Но вернемся к тому, что беспокоит тебя. Итак, ты говоришь, что хвалил мою школу.

– Я рассказал твою историю. И царь Омар, да хранит его Аллах милосердный, счел, что царским детям пристало провести в стенах твоей школы какое-то время, чтобы научиться премудрости, приличествующей наследнику престола и его первому советнику.

– Ну что ж, он прав – здесь премудростей хватит на сотню царевичей. И, думаю, наследнику царя Омара найдется, чему научиться здесь.

– Но старший сын, Тимур!

– Назир, прекрати квохтать, как сотня старых квочек! Повторяю, здесь никто не знает, что Тимур – старший сын царя Омара. Никто, даже сам мальчик. Мы же с Раисом будем молчать.

– Аллах милосердный, Георгий! Ты снял с моей души огромный камень!

Георгий усмехнулся.

– Я рад, что в этот раз мне это удалось так легко. Но, поверь, тебе не стоило беспокоиться об этом. Без твоего слова, повеления, никто об этом не узнает. И я не представляю, какое бедствие должно случиться, чтобы я рассказал Тимуру о тайне его рождения.

– Благодарю тебя, мудрый Георгий! И благодарю небеса, что Аллах послал мне такого друга! Ибо нет в этой жизни ничего дороже дружбы!

– Прощай, Назир. Твой зов для меня всегда радость.

Георгий еще заканчивал последнее слово, но шар уже заволакивала тьма. Звездочет вновь находился в «приюте мудрости» один. Но теперь его дух был спокоен.

И потом, царь отправляет только старших сыновей. Умница Валид, да хранит его Аллах милосердный и всемилостивый, останется дома. А что еще нужно любящему деду, чтобы почувствовать себя нужным? Только любимый внук, общение с которым и есть счастье.

Макама шестнадцатая

Вот уже второй день царевич и Саид изучали тот путь, который им предстояло преодолеть. Правильнее говоря, изучал этот путь один лишь Саид. Ибо он, считая себя старшим (хотя был младше) и опытным, взял на себя все хлопоты по снаряжению каравана. Царь Омар был более чем щедр, а потому царские сыновья могли рассчитывать на путешествие со всем возможным комфортом.

Царевич Мансур лениво поглядывал на своего сводного брата. «Смогу ли я выполнить поручение моей мудрой матушки? Как же мне искать старшего сына нашего отца?» И тут мысли царевича нашли совсем другое русло. Он стал жалеть себя, а трудность его самой главной, тайной задачи стала его пугать.

«Да, матушке легко говорить! Мы знаем о нем много… Так ли много? Быть может, я встречу этого жалкого беглеца уже в первый день пути? Но как мне узнать его? И как поссорить его с братом?»

Красавец Саид поднял глаза от разложенных на столе пергаментов и внимательно посмотрел на царевича.

– Тебя что-то беспокоит, Мансур?

– О нет, друг мой. Я просто размышляю о том, с какими трудностями нам придется столкнуться…

– Аллах милосердный, Мансур! Тебе надо было родиться девчонкой! Ты все время ищешь только плохое, причитаешь, как сотня старух! Перед нами вскоре откроется весь мир! А ты думаешь лишь о бедах! И потом, какие нам могут грозить трудности? Мы же все-таки сыновья царя! Служить нам – вот привилегия любого, кто встретится на нашем пути! Служить и благодарить за честь, которую мы оказываем им, принимая эти услуги!

– Хорошо сказано! Хорошо и мудро! Но будут ли знать об этом разбойники и негодяи, что встретятся нам?

– Опять ты за свое! Разбойники и негодяи? Но разве они будут охотиться за нами? Зачем им двое юношей, что держат путь к источнику знаний и мудрости?

– О Аллах, да они прельстятся нашими одеждами, нашими верблюдами, нашими мечами…

– … нашими телами и нашими душами. – У Саида получилось очень похоже. – Никому ты не будешь нужен! Мы спокойно отправимся в путь! И так же спокойно доберемся до цели нашего путешествия. Поверь, этот путь известен очень хорошо. Он исхожен сотнями караванов и тысячами ног! Вот смотри…

Ухоженный ноготь заскользил по светло-коричневым линиям, какими обычно обозначали на картах караванные тропы.

– От первого города, где мы могли бы найти достойный царских сыновей приют, нас отделяют всего десять дневных переходов. Да, девять ночей нам придется довольствоваться лишь шатрами и толстой мягкой кошмой. Но в столице сопредельного царства нас будут ждать все положенные почести. Мы позволим себе небольшой отдых и отправимся дальше, на полночь… Я думаю, что, если Аллах будет к нам милостив, за месяц мы должны достичь Карса, вот здесь…

Палец Саида показал куда-то между двумя светло-синими пятнами на карте. Говоря откровенно, Мансур никогда не был силен ни в знании древних земель, ни в том, что изображено на картах. Быть может, Саид был прав. А, быть может, не был… Важно лишь то, что брат знал, куда их отправляет отец. И потому Мансуру, наследнику престола, можно было не беспокоиться о деталях. Он знал, что все это – заботы его преданного Саида.

А потому мысли царевича вновь вернулись к тому, что беспокоило его более всего – где найти старшего сына царя и как узнать его среди всех остальных молодых мужчин подлунного мира? Снова ему вспомнились слова матери: «Помни, ты единственный сын царя Омара, который должен остаться в живых!»

И царевич Мансур подумал: «Да будет так! Никто ведь не сказал мне, что я должен найти старшего сына царя завтра… и даже через месяц. Я буду странствовать, пока не найду его. Или пока не узнаю, что его нет среди живых этого мира. Аллах великий и милосердный поможет мне в моем правом деле!»

Увы, дело царевича Мансура было отнюдь не правым. Но царица Амани могла бы гордиться своим сыном – ибо он стал настоящим царевичем именно в тот миг, когда дело убийства начал считать правым.

Воистину горестной для страны Ал-Лат стала ночь рождения первенца царя Омара. Ибо она, как и говорило предсказание, принесла бедствие. Пусть это бедствие было не заметно простому глазу, Но от этого оно не становилось менее страшным. В царских покоях поселилось пренебрежение человеческой жизнью. И можно ли найти бедствие более страшное, чем расчетливое кровопролитие на пути к цели? Грех царя Омара, грех отказа от собственной жены и маленького сына повлек за собой новые грехи… И одному Аллаху известно, остановится ли когда-нибудь это кровавое колесо. Путь даже для одной лишь благословенной и прекрасной страны Ал-Лат, да хранит ее своей милостью великий и милосердный Аллах!

В то время, когда царевич планировал убийство старшего брата, а Саид, его друг, – дорогу к первому из больших городов, достойных принять царских сыновей, в покоях царицы появился посланник мудрого звездочета. Достойный Назир просил царицу об аудиенции.

Царица не удивилась этому, более того, она ждала, что звездочет вскоре придет в ее утреннюю приемную – ведь она сама попросила рассчитать день и час, когда каравану должно тронуться в путь. Ибо царица искренне считала, что необходимо предусмотреть все мелочи, дабы странствие обожаемого сына и его брата проходило так, как это пристало детям самого царя Омара, да хранит его Аллах милосердный своей благодатью. Ведь погоня за старшим царевичем, что была истинной целью странствия Мансура, предстояла долгая. А потому было, в сущности, безразлично, когда ее начинать. Так пусть же звезды сами правильно встанут на небе, предвосхищая успех сына царицы Амани.

Повинуясь знаку царицы, в покои с поклоном вошел Назир-звездочет. А вместе с ним появился и младший сын Ясмин, Валид.

– Да благословит каждый твой день великий и милосердный Аллах, о добрая царица!

– Приветствую мудрейшего из мудрейших, умнейшего из умнейших!

В сущности это был вовсе не обмен любезностями. И царица, и звездочет отдали дань традициям. На самом деле Назир никогда не уважал царицу. Несмотря на уверения дочери, прекрасной Ясмин, да будет светла в веках ее память, что Амани добра и внимательна, звездочет всегда чувствовал, что за каждым поступком царицы, пусть и самым благородным, скрыт холодный расчет. Назир видел, что Амани – из тех людей, которые могут извлечь для себя выгоду всегда, главное лишь – под правильным соусом подать даже самое неправедное дело. Увы, это были лишь догадки.

Потому и не любил Назир царицу. Но, понятно, ослушаться ее повеления он не мог. Пусть повеление было замаскировано красивыми словами, но от этого оно не переставало быть приказом венценосной особы. И потому Назир несколько долгих часов, не разгибаясь, составлял таблицы и гороскопы, пытаясь по блистательному пути далеких звезд увидеть, будет ли так же блистателен путь царевича. О, если бы только он знал, зачем на самом деле царица отправляет сына! Быть может, тогда бы он попытался как-то более пристально прочитать письмена ночных светил. Но увы, Назир, сделав все предельно правильно, был не очень внимателен к голосу Вселенной.

– Благодарю за добрые слова, мудрая царица! Вот здесь – расчеты для царевича. Он сможет прочитать, когда следует выходить и в какой день что делать, дабы путь был гладок и быстр.

Царица развернула свиток и попыталась понять, что же там написано. Говоря по секрету, Амани была не сильна в чтении. И потому она сделала вид, что просматривает текст. Выждав положенное, по ее мнению, время, она свернула пергамент и подняла глаза на Назира.

– Ну что ж, звездочет, я довольна результатами твоих трудов. Моему сыну будет куда легче, если он сможет каждый день сверяться с твоими, мудрейший, советами.

– О нет, госпожа. Это всего лишь советы далеких звезд.

– Но ведь ты же смог их постичь… – В голосе царицы стало чуть больше яда, но Назир этого не заметил. Или не захотел замечать. – Благодарю и тебя, великолепный ученик нашего звездочета! Вижу, что и ты приложил руку к этой сокровищнице!

– Довольно ли твое царственное величество?

– О да, мудрец! Твоя работа достойна самой большой награды. Чего ты хочешь?

«О Аллах, о чем она спрашивает? Нет в целом мире такой силы, чтобы подняла из мрака могилы мою прекрасную дочь, мою Ясмин… А более мне уже ничего и не надо!»

– Благодарю тебя, добрая царица, за такие слова. Я старик и имею уже все, что только может иметь человек. Но у моего внука, Валида, есть просьба.

– Я слушаю, мой мальчик.

Юноша сделал шаг вперед и решительно сказал:

– О добрая царица, великая Амани! Разреши и мне отправиться в странствие вместе с царевичем и старшим братом! Поверь, я не буду обузой! Я знаю наречия и языки всех стран, через которые проляжет караванная тропа! Я знаю и традиции, и привычки… Саид, пусть и старший, но прислушивается к моим советам – ведь он знает, что для меня нет ничего слаще книжной премудрости! Царица невольно залюбовалась Валидом. Ему удалось преодолеть первое смущение, и теперь он говорил уверенно, но не хвастливо. А глаза его, глаза отца, царя Омара, горели жаждой новых знаний. Пожалуй, из всех сыновей царя самый младший был и самым лучшим. Чистая душа, чуждая жажды власти и наживы, пылала лишь любовью к истине.

– Ну что ж, малыш, я разрешаю тебе отправиться вместе с царевичем и братом. Но подумай о том, что ты оставляешь нашего мудрейшего Назира, своего деда, здесь совсем одного…

– Я думал об этом, добрая царица! Сердце мое разрывается от жалости и боли при этой мысли. Но я понимаю, что могу принести пользу своими знаниями. И это примиряет меня с горечью разлуки.

Валид говорил, опустив глаза. Он пытался скрыть то, что сейчас, перед лицом царицы, такой доброй и такой чуткой, все-таки хитрит и скрывает истину. Ибо, как бы далеко он не удалялся от деда, беседовать с ним он мог всегда. Ведь ему передался тот великолепный дар, которым обладал его мудрый дед, – дар передачи мыслей на расстояние. Назир учил его этому уже много лет, и наконец Валид почувствовал, что это умение превратилось для него из тяжкого труда в удовольствие. Да и сам Назир, пусть и не обладал такой силой, но мог и услышать внука, и ответить ему.

Опущенные глаза лучше всяких слов убедили царицу. Да и речь юноши была лишена всего напускного.

– Да будет так! Готовься к странствию, юноша!

– Благодарю тебя, несравненная госпожа! Да будет свет твоей мудрости прекрасным и долгим, как само сияние великих светил!

«Достойная речь! Великолепный разум, красивое лицо… О, этому юноше суждена блестящая судьба! – Царица даже на миг пожалела, что у нее нет дочери, – ибо такому жениху она бы ее отдала с большим удовольствием. – Ну что ж, пусть едет! Он будет Мансуру хорошим помощником!»

Ни на миг не усомнилась в своем решении царица. Ей даже не пришло в голову, что не так давно она сама учила сына, как умертвить сводного брата… Не подумала она и о том, какое горе обрушится на юношу в тот миг, когда он увидит убитым старшего брата. Не подумала она и о том, что царевич будет вынужден убрать не только соперника Саида, но и свидетеля Валида. Пусть это и будет убийство чужими руками.

Воистину, величайшее бедствие пришло в страну Ал-Лат. Не тучи саранчи, не наводнения, не мор… О нет, куда более страшное! Бесконечная жажда власти, что куда страшнее всех иных бед.

Низко поклонившись, дед и внук покинули утреннюю приемную царицы. Не сказав друг другу ни слова, они шли по коридорам дворца, так же молча вошли в «приют мудрости». И только тут Валид дал себе волю. Он расхохотался в голос и повернулся к деду.

– О Аллах милосердный, как же я все это выдержал! Я же слышал каждое твое слово, что ты так и не произнес вслух! Но, добрый мой дед, почему ты не любишь царицу Амани?

– Трудно ответить, мальчик, – сказал Назир. Его поразил такой прямой вопрос внука, но звездочет уже много лет назад взял себе за правило говорить внуку только правду. – Мы никогда с тобой не обсуждали это, малыш. И никогда я тебе не говорил, что не люблю царицу. Скорее, некоторые ее умения я оцениваю более чем высоко. Но умения эти, быть может, и очень нужные в стенах дворца, вне этих стен кажутся воистину бесчеловечными. Когда-нибудь мы с тобой побеседуем еще об этом. Но не сейчас. Мне больно даже думать о том, что я отпускаю тебя. Что мы расстаемся!

– Но, мудрейший из мудрых! Мы же не расстаемся! Я и со дна бездны смогу докричаться до тебя! И знаю, что ты меня услышишь.

– Да, малыш, это правда. Но мне не хочется, чтобы ты оказался на этом самом дне бездны.

– А я буду с тобой советоваться все время нашего пути. И слова твои станут моей путеводной звездой!..

Назир лишь улыбался, слушая внука. «Ну что ж, быть может, пришло и его время познавать мир… И потом, надо ведь когда-то оторваться от книжной премудрости и применить знания, которых уже полон разум!»

– О да, мой добрый дед! Ты прав! Теперь мой черед познавать мир.

– Да будет так, сынок! Но у меня к тебе небольшая просьба. Выполнить ее несложно, но расскажу я о ней чуть позже.

И Валид заторопился в покои царевича. Там ему предстоял еще один экзамен, пострашнее того, что он сегодня уже выдержал у царицы. Следовало доказать старшим братьям, что он будет им надежным спутником. Достойным имени царского сына страны Ал-Лат.

Макама семнадцатая

Что же задумал звездочет? О чем он хотел просить внука? И почему сразу не высказал ему своей просьбы?

О нет, мудрый звездочет не имел никаких тайн ни от Валида, ни от царя. Но прежде чем высказать свою просьбу, он должен был еще раз посоветоваться со своим далеким другом.

«Увы, силы у меня не те… Не просто мне докричаться до Георгия. И потому опять придется побеспокоить хрустальный шар…»

Вновь заклубился черный туман в магическом шаре, но лицо Георгия так и не появилось в нем. Но уже через несколько мгновений он услышал слова мудреца:

«Я слышу тебя, друг мой».

«О Георгий, спешу сообщить тебе, что караван, который должен доставить к тебе царских сыновей, отправляется на рассвете через два дня. Вместе со старшими решил странствовать и мой младший внук».

«Валид? Его разум чист и силен, его силы и одаренность я ощущаю очень часто. Боюсь, что тебя иногда сила его мысли должна просто оглушать!»

«Да, мудрый мой друг, это так. Валид испросил разрешения у царицы Амани. Она его дала. И теперь он пытается убедить старших братьев, что без него им не обойтись. Но я опять падаю к твоим ногам с нижайшей просьбой».

«Думаю, я могу предсказать ее. Ты хочешь, чтобы я учил и твоего младшего внука?»

«Скорее, Георгий, чтобы ты учил, – Назир сделал особое ударение именно на последнем слове, – только его. Но учил по-настоящему. Чтобы ты открыл ему ровно столько, сколько, как тебе покажется, мальчик способен поглотить. Без капли гордости говорю тебе, в Валиде скрываются неведомые силы… Ему суждено великое знание. Ты насладишься общением с ним так же, как наслаждался я до этого дня. А старшие… Увы, они ленивы и нелюбопытны… Царевич Мансур, к тому же, еще и надменен. Им будет достаточно ничтожных крох знаний… Боюсь, что и этого станет для них много…»

«Я понял тебя, мой друг. Пожалуй, я не скажу сразу „нет“. Ибо океан знаний, который плещется у моих ног, уже и в самом деле ищет достойного ученика. Не скажу и „да“ – ибо без испытаний не смогу окунуть юного Валида в бездну премудрости. Пусть будет так… – на мгновение Георгий замолчал, – я согласен испытать твоего внука. И если он окажется достойным, я возьму его в ученики».

И далекий друг Назира тоже выделил последнее слово. Звездочету этого было довольно. И он с облегчением простился, надеясь втайне, что внук не только удивит, но и поразит далекого мудреца.

А тем временем этот самый внук, устав спорить со старшим братом, просто подошел к картам, разложенным на столе и начал лениво их перебирать.

– Аллах милосердный, Саид, – уже через минуту не выдержал он, – ну скажи мне на милость, почему здесь нет карт всех тех земель, что лежат вдоль караванных троп? Или ты надеешься воспользоваться караваном, как придворным возницей, который и сам прекрасно знает, куда тебе надо попасть?

– Глупый мальчик, – лениво процедил Саид, – я не просто надеюсь на знания предводителя каравана, я мечтаю, что нам карты вообще не понадобятся…

Валид усмехнулся, одним широким движением сбросил со стола половину свитков и жестким тоном, так не похожим на его обычную манеру, приказал:

– Старшину писцов сюда! Советника по дальним странам! И немедленно! Да пусть советник прихватит свежие карты. Свежие, братья, а не это старье…

Совсем иными глазами посмотрели на «малыша» царевич Мансур и Саид. Мансур даже поежился.

Да, именно из Валида вырос первый советник его двора. Именно этому человеку (Мансур даже в мыслях не решился назвать младшего братишку малышом) можно будет доверить особые тайны, которых немало в любом дворце… Именно он, а не Саид, старший, будет достоин уважения царя Мансура…

Пока царевич предавался этим мыслям о будущем, советник принес карты, а явившийся писец уже располагался за низеньким столиком у стены.

И младший брат, не пытаясь более спорить со старшими, начал заново планировать долгий поход. Писцу он диктовал список необходимых припасов, советника выспрашивал о новшествах, возникших в странах, через которые лежал путь каравана.

– Братец Мансур, – вполголоса проговорил Саид, – мне кажется, что малыш едет с нами.

– О нет, братец Саид, – ответил царевич, – это мы едем с ним. Я почему-то думаю, что теперь наше путешествие будет не таким долгим и утомительным…

– О да… И мы с тобой сможем подготовиться к нему не в пример лучше…

И старшие братья обменялись понимающими взглядами. Да, теперь, когда на плечи младшего легло бремя ответственности, они могли спокойно выбирать платья и притирания, готовясь к путешествию так, словно им предстояло на всем пути лишь искать очаровательных спутниц, не обремененных лишними запретами и согласных скрасить одиночество царских сыновей.

Увы, и в этом Назир оказался прав. Этим двоим действительно будет достаточно крох знаний, которыми с ними поделится учитель. Ибо чувственные удовольствия, за которыми царевич и сын наложницы гонялись наперегонки, всегда были для них куда важнее всего остального. Печально же будет царствование такого сластолюбца, если не поймет он, что царством управляют другие, а им самим движет лишь одна жажда – жажда новых наслаждений.

И вот прошло два дня, и наступил рассвет. Вереница верблюдов, снаряженных всем необходимым (и более чем ненужным, по мнению Валида), наконец вытянулась по тропе. Шаги кораблей пустыни были неторопливы, животные несли себя с таким невозмутимым достоинством, с каким не всякий царедворец решится ступить на роскошные полы дворца.

Царица не стала провожать караван, а царю Омару и в голову не пришло сказать несколько напутственных слов на прощание. Вот так, думая каждый о своем, и отправились в дальнее странствие три сына царя Омара, двое из которых имели и тайные цели.

Ибо царевичем двигало отнюдь не желание обрести знания, столь необходимые будущему правителю. Лишь одна мысль, одна жажда – найти и непременно уничтожить старшего сына царя, – гнала его вперед. Это чувство было так сильно, что Мансур без колебаний сменил роскошные покои и негу дворца на жесткое седло и потертую кошму.

В который раз он повторял про себя приметы, по каким можно будет узнать старшего брата. В который раз пытался представить, как выглядит то самое родимое пятно, что должно походить на шрам отца, полученный в давней схватке. Воображение рисовало Мансуру самые разные картины, одна другой уродливее и страшнее. И в конце концов царевич сдался. «Даже если я никогда не увижу старшего брата, никогда не найду его, я всегда могу поссорить Саида с любым, кто косо на меня посмотрит. Пусть братец сражается за меня до тех пор, пока не найдется ему достойный соперник. И тогда хотя бы одним из соперников станет меньше».

Самым же младшим из сыновей царя двигали совсем иные чувства. Почти перед самым отъездом Валид смог улучить минутку и побыть с дедом. Вот тогда Назир и рассказал ему о том, что Георгий согласился испытать юношу. Испытать и, если сочтет, что разум Валида готов, открыть перед ним сокровенные знания, что нашел Георгий в тайных библиотеках всех тех мест, где ему повезло побывать в этой жизни.

– Ах, мальчик, – говорил Назир, – я даже боюсь представить, как велики его сакральные, тайные познания! Мой разум уже не в силах постичь те законы, что движут человеком и силами в его теле… А Георгию, да хранит его Аллах сто раз по сто лет, ведомо об этом все. И я молю Аллаха милосердного и всемилостивого, чтобы ты, малыш, узнал все то, что знает мой далекий друг…

– Ах, мой добрый и мудрый дед! Поверь, я приложу все усилия, но выдержу испытание. Надеюсь, ты будешь гордиться мной так же, как гордилась бы матушка, если бы увидела это.

– Да будет так! – У Назира хватило лишь сил поцеловать внука. Слезы застилали ему глаза и могли превратиться в целый водопад, если бы звездочет сказал еще хоть слово.

Подходил к концу девятый день странствий.

– Вскоре мы выйдем к великим и страшным развалинам, – сказал вечером предводитель каравана или, как он сам называл себя, караван-баши.

– О Аллах, так быстро!.. – почему-то проговорил Валид.

– Быстро? – удивленно спросил предводитель. – Ты знаешь эти места, юноша? Знаешь, где мы находимся?

– О да, почтенный предводитель каравана, знаю. Некогда здесь был город, который воины Селевкидов, наследников Искандера Двурогого, называли Гелиополисом. Много раньше этот город носил совсем иное имя, Баальбек – город Ваала.

– Воистину так! Но откуда тебе известно это место и это древнее имя, ведь ты так юн?

– Ибо книги, подлинные друзья моих дней, рассказали мне об этом уже десять лет назад. Тогда я мечтал стать властелином караванных троп, предводителем каравана, – с улыбкой отвечал Валид.

– Могу ли я спросить тебя, юноша, о том, что ты ожидаешь увидеть завтра?

– Думаю, достойнейший, что завтра мы не увидим ничего интересного, ибо нам придется преодолевать перевал. А вот от перевала нам откроется широкая долина, запертая пестрыми и крутыми склонами высокой гряды, на вершинах которой по полгода лежит снег… Некогда в долине было и озеро, заросшее густым тростником. К северу тогда местность немного повышалась, и там, среди ручьев, стекавших в озеро, лежал и сам город… Опасаюсь думать, сколь мало осталось от него сейчас. Но думаю, что руины акрополя, знаменитого города, все же предстанут перед нашими глазами…Надеюсь увидеть и великие колонны, некогда украшавшие и акрополь, и храмы.

– Воистину велики твои знания, о юноша. Да, ты прав, прав во всем. Завтра, преодолев перевал, мы увидим и долину, и город. Аллах милосердный дал тебе многие знания, юноша, и за это ты будешь вознагражден, увидев, что от города и храмов остались не одни лишь колонны и записи в мудрых книгах. Ты увидишь много больше, чем ожидаешь, и этот день для тебя, как некогда и для меня, будет первым днем откровения.

Когда лагерь затих, Валид, вытянувшись на кошме, а руку положив под голову, послал зов Назиру. Каждый вечер внук описывал деду то, что видел вокруг. Звездочет, хотя и не был так силен в тайном искусстве беседы на бесконечных расстояниях, все же всегда откликался и задавал вопросы, свидетельствующие более о почти детском любопытстве Назира, а не о его обеспокоенности судьбой внука. Ибо мысли Валида были так сильны и слышны, что можно было не волноваться о его здоровье.

Сегодняшняя же беседа затянулась – Назир не мог не прочитать Валиду отрывок из древнего манускрипта, описывающего эти места. И пусть повествование вел иноверец-христианин и, более того, воин-крестоносец, но слова этого человека были так точны, что ни пыль времен, ни разница взглядов не могли умалить восхищения его точным пером бесстрастного наблюдателя.

Засыпая, Валид повторил про себя: «Баальбек… Завтра я увижу Баальбек…» И, словно малыш с игрушкой, с этой сладостной мыслью юноша уснул.

Макама восемнадцатая

И назавтра к вечеру перед ними предстал Баальбек. Руины города оказались так велики и внушительны, что легко было вообразить себе этот город в дни его расцвета. Шесть порфирных колонн, колоссальная лестница и платформа древнего храма произвели на сыновей страны Ал-Лат необыкновенное впечатление. Солнце садилось, и желтоватый теплый камень в его лучах загорелся собственным светом. Сами колонны в косых лучах казались гигантской аркой, соединяющей настоящее и далекое прошлое, от которого остались лишь следы на камнях и страницах рукописей. Мансуру, циничному и эгоистичному, эти колонны показались вратами, что вели в никуда. Царевича удивил почти детский восторг, с которым среди руин ходил Валид, притрагиваясь то к одному камню, то к другому.

А сын наложницы, Саид, подумал:

«Аллах милосердный, как же много знает этот мальчишка! Быть может, зря мы смеялись над ним? Быть может, он, а не мы были правы в том давнем споре?» Древние камни заставили что-то шевельнуться и в холодной душе Саида. Он опять вспомнил старый спор, который еще сильнее отдалил от него младшего брата.

В тот вечер на небе, так же как здесь, в долине, играл немыслимыми красками закат. Валид стоял у раскрытого окна башни и любовался горами и городом у дворцовых стен.

– Смотри, Мансур, – сказал тогда Саид, – братишка готовится сочинять стихи.

– Ну что ж, путь сочиняет. Это единственное, что ему остается делать, – ведь женщины его совсем не интересуют. Я готов спорить на половину казны, что он еще не возлег ни с одной из них, даже не приблизил свои уста к устам прекрасной пери…

– Как ты хитер, брат! Ведь ты же споришь, заранее зная, что выиграешь…

– Глупцы, – проговорил, не оборачиваясь, Валид. – Вы гонитесь за сиюминутными удовольствиями, негой лишь для тела и на короткий миг. Я же жду той радости, что останется со мной навсегда. И не тороплюсь растрачивать душу и семя по мелочам…

– Ого! Вот так слова… Наверное, братишка, перед нами не мальчик, а столетний дед…

– Двухсотлетний…

Царевич и Саид переглянулись с улыбкой. И тогда Валид обернулся к ним. На его лице играла такая светлая, добрая улыбка, что старшие братья прикусили языки.

– Я мечтаю о прекраснейшей, единственной. И пусть она мне встретится еще через много лет. Но от ее прикосновений запоет моя душа, а тело ответит на эту песнь со всем пылом настоящей страсти. А о чем мечтаете вы, несчастные? О новом, еще одном виде похоти, что вам подарит продажная любовь? Мне жаль вас…

Тот давний вечер опять встал у Саида перед глазами. Выражение восторга, с которым смотрел на мир младший брат, заставило его сердце сжаться в какой-то удивительной, неизъяснимой тоске. «Да что же это за развалины такие? Почему брат смотрит на них почти со слезами?»

Было уже далеко за полночь, когда Саид наконец решился спросить у Валида о городе, что некогда стоял на этом месте.

– А я думал, брат, что ты так и не захочешь узнать о том, что за город лежит у наших ног, – ответил Валид.

Но, увидев глаза старшего брата, устроился поудобнее и начал рассказ о городе Баальбеке, его быстром расцвете и долгом умирании. Хотя сам Валид считал, что город не умер, что впереди у него еще множество славных лет, когда история сможет осветить не одну жаждущую истины душу.

– Некогда этот город назывался Гелиополисом, городом солнца на языке эллинов. Но Гелиополисом его назвали пришедшие сюда воины Искандера Великого. До этого же город, как и ныне, носил имя древнего бога. Жемчужиной города был храм богу Хададу, которого позже стали звать Ваалом. Богу молнии и грома, который мог наслать дождь на поля, чтобы умножить урожай, но мог наслать и град, чтобы этот урожай уничтожить. Голова Хадада была увенчана лучами, вот поэтому эллины и приняли его за бога солнца, а его храм стал храмом этого веселого и сильного бога… Рос город, росли и храмы. Не только величием колонн и красотой построек был славен город древних богов. Говорят, что в храме жили и прорицатели, столь мудрые, что отвечали на вопросы, которые человек задавал мысленно, а иногда и не задавал вовсе. Так произошло и с одним из императоров, что сменили эллинских властителей, – он не задал вопроса, но молчаливое предсказание предстало перед ним в виде связки сучьев, обернутых ветхой тканью. Не прошло и года, как это предсказание сбылось, – императора сожгли на костре из сучьев.

Братья молчали. Глаза предводителя каравана поблескивали в свете пламени. Было видно, что этот человек, повидавший в жизни уже немало, с удовольствием слушает юного Валида.

– Вон там, – в темноте рука Валида была еле различима, – остатки лестницы. Некогда она была огромной и вела к колоннам главного входа в акрополь. Арка входа, украшенная скульптурами, имела в высоту тридцать локтей[3] и в ширину двадцать. Пройдя под ней, человек попадал в шестиугольный двор, окруженный еще одной колоннадой. А посреди этого двора возвышался громадный алтарь. Колонны, окружавшие двор, ценились чуть ли не на вес золота – это были порфирные колонны, вырубленные в каменоломнях черной земли Кемет. Там их обрабатывали и шлифовали, а потом волоком спускали к реке и на гигантских баржах переправляли в порт, грузили на корабли и по Серединному морю везли в порт на побережье, а оттуда опять волоком через горы доставляли сюда. Замыкал этот двор огромный храм – центр и акрополя, и всего города.

– О Аллах, как же прекрасен и огромен мир! – но сказал это не караван-баши, и не Валид. Слова эти вырвались из уст царевича Мансура.

– Храм же, – тем временем продолжал свой рассказ Валид, – стоял на громадной платформе, которая покоилась на плитах. Плиты эти словно вырублены руками гигантов в незапамятные времена: длиной они больше сорока локтей, десять локтей в высоту и восемь в ширину. Эти плиты почти не пострадали от времени, и завтра, если Аллах милосердный нам позволит, я покажу вам их. Учитель давал мне читать об этих плитах в одном древнем свитке.

– Это была история о гигантах? – спросил полусонный Саид.

– О нет, брат, это была история о том, как вырубались плиты в каменоломнях. Свиток повествовал о разных породах камня и о приспособлениях, позволяющих добывать камни и металлы.

– Скукотища… – широко зевнул Саид. История, тем более покрытая песком и пылью, стала ему надоедать, и он поспешил вернуться в настоящее. – А скажи-ка мне, братишка, быть может, ты знаешь, когда перед нами откроется город или хотя бы селение, достойное царских сыновей. Ибо тела наши изнежены, и жесткая кошма может лишь на короткое время оставаться нашим ложем.

– Да и спать в одиночку не пристало царским сыновьям, – с улыбкой заметил Валид. Он чувствовал себя хозяином положения и потому мог подшучивать над братом.

– Ты прав, малыш, не пристало.

– Не печалься, Саид, завтрашний переход закончится у небольшого городка, что раскинулся в долине под горой Эль-Бир. Там к твоим услугам будут и мягкая постель, и сладкие финики, и согласные рабыни… Мне же достанет и воспоминаний о сегодняшней ночи, когда я смог прикоснуться к истории тысячелетий. Ибо история – наука мудрецов. Она пытается нас научить простому правилу, которое гласит, что учиться надо на чужих ошибках, а не совершать свои.

– Увы, мудрый юноша, – подал голос предводитель каравана. – Правило это, столь мудрое, никто и никогда не соблюдает. Более того, я скажу тебе, что ошибки, которые совершаем мы сами, в конце концов делают нас умнее и сильнее. А вот ошибки чужие заставляют нас только удивляться разнообразию человеческой глупости…

– Быть может, ты прав, достойнейший, – задумчиво проговорил Валид. Его слова уже заглушал храп его старших братьев, да и сам юноша чувствовал, что его увлекает за собой сладкий сон.

Вставшее солнце разбудило путников. И вскоре караван уже покидал некогда величественный город.

Валид, оглянувшись, в последний раз окинул взглядом место, где некогда боги сменяли один другого, а вместе с ними сменялись и земные властители. Сменялись, не в силах сопротивляться неутомимому течению времени. В блеске поднимающегося солнца чернел алтарь на гигантской центральной площади акрополя. Он возвышался над плитами и обломками колонн, скатившихся сверху, от храма. Часть порфирных колонн, устоявших в огне войн и землетрясений, гордо высилась, поднимая к небу величественные головы и прикрывая входы в ниши, где некогда стояли статуи богов и героев.

Полупрозрачными тенями у камней древнего города встали призраки тех, кто некогда жил здесь. Эллины, ромеи, христиане, мусульмане, люди, что почитали куда более древних богов, люди, что не знали богов вовсе, – все они сейчас были видны Валиду. Они рассказывали ему свои истории, и юноша пытался запомнить каждую из них. Но постепенно хор призрачных голосов стал стихать, и лишь шелест песка и пение утреннего ветерка остались у древних камней.

Город, наполненный веками истории, полузанесенный песком, разрушенный землетрясениями, в свете нарождающегося солнца стал для Валида первым подарком, который он получил в этом удивительном путешествии.

«О Аллах, сколько же чудесного в этом прекрасном мире?!» – воскликнул беззвучно Валид.

И так же беззвучно ему ответили два голоса:

«О да, мир так прекрасен!»

Макама девятнадцатая

И вот, купаясь в лучах предзакатного солнца, перед караваном предстал городок. Гора Эль-Бир стала для этого городка матерью и защитницей: она и прикрывала его от холодных полуночных ветров, и питала водой бесчисленных речушек, стекавших с вершины, и даже дала городку свое имя, Дейр-эль-Бир.

Позвякивая колокольчиками на шеях, равнодушные ко всему верблюды вошли в распахнутые ворота караван-сарая. Яркие и богатые седла, дорогое оружие, пышные одежды юношей – все это яснее любых слов говорило хозяину караван-сарая, что перед ним отнюдь не простые гости. Но, увы, надменность этого человека была так велика, а разум столь мал, что он не смог сдержаться. Точнее говоря, он повел себя как обычно.

– Эй, мальчишки! Помогите-ка этим тупым чужеземцам спустить сундуки. Да посмотрите, что в них. Быть может, и нам что-то понадобится…

Хозяину было невдомек, что его речь может понять кто-то из приехавших гостей.

Он был бы прав, если бы Аллах милосердный не послал в это путешествие вместе со старшими сыновьями царя Омара еще и Валида, младшего. Тот, услышав такие непочтительные слова, с недоумением поднял голову и внимательно осмотрелся по сторонам. Караван-баши был далеко и потому то ли не слышал, то ли только делал вид, что не слышит этих странных слов хозяина. Старшие же братья не понимали речь местных жителей.

«О Аллах, похоже, надо держать ухо востро! Хозяин этого нехорошего места, видимо, снимает дань с путников вне зависимости от их желания… Уж не попали ли мы в лапы разбойников?»

Валид подошел ближе к брату. Тот поправлял свое пышное одеяние, стараясь как можно лучше расположить складки кафтана, чтобы новая сабля красовалась на виду.

– Брат мой, будь настороже! Кажется, хозяин сего благословенного места не только радушен, но и вороват… Что-то он с интересом косится на наши сундуки… Да и перстни на руках царевича вызывают у него слишком заметный интерес.

Сам не понимая почему, Валид не сказал брату о том, что понимает речь хозяина караван-сарая. Было ли это предчувствие, или просто юноша не захотел лишний раз хвастаться перед старшим? Валид преподнес это просто как наблюдение, но после десяти дней пути Саид совсем иными глаза смотрел на младшего брата. Ему хватило и этих осторожных слов.

– Спасибо, братишка. Я присмотрю и за нашими сундуками, и за царевичем. Будь осторожен и ты.

Валид кивнул и отошел подальше. Чем дольше он бродил по двору, тем более убеждался в том, что хозяин не разбойник, но определенно не просто владелец постоялого двора – слишком много было у него слуг, слишком толсты стены, что окружали караван-сарай, слишком велики запоры на воротах, и этих запоров слишком много. Юноша вспомнил книгу по фортификационным сооружениям, которую листал в библиотеке деда всего месяц назад. Вспомнил и новыми глазами стал осматривать все вокруг. Определенно, хозяин мог выдержать долгую осаду. Вот арык, что может давать воду… Вот приподнятые над землей входы в погреба. И видно, как эти погреба велики, а крышки над ними толсты… Да и ставни на окнах дома тоже вырезаны из толстых досок…

Валид еще успел удивиться тому, как иногда бывают не наблюдательны путники. Предводитель каравана привел их сюда, расхваливая по дороге и хозяина, и его караван-сарай как уютное и спокойное место для достойных путешественников. Но перед Валидом оказалась настоящая крепость. Пусть и небольшая.

«Но, быть может, иначе нельзя? Быть может, среди посетителей караван-сарая встречаются не только почтенные путешественники, но и лихие люди, что ищут не пристанища, а защиты? Или, возможно, само ремесло хозяина караван-сарая не так уж безопасно? А вдруг я неправ? И этот толстяк со скверными манерами и визгливым голосом вовсе не разбойник и вор?»

Ответов на эти вопросы не было, а потому Валид решил быть настороже, надеясь, что старший брат сможет постоять за себя и за царевича.

Наконец суета улеглась. Путники расположились в комнатах наверху, смогли достать из сундуков свежее платье, а пропитанное потом и запылившееся спрятать на дно, чтобы позже привести его в порядок. Упала тяжелая теплая ночь, и наступило время трапезы.

Огромная комната внизу была неярко освещена, тяжелые деревянные столы с лавками необыкновенно чисты. Очаг пылал, возле него дымились котелки с аппетитной снедью, а слуги уже успели уставить стол, предназначенный для сыновей царя, ароматными блюдами.

– О, как я голоден! – потирая руки, проговорил царевич.

– Не ты один, братишка… – рассеянно ответил Саид. Он еще помнил предостережение младшего брата и потому озирался по сторонам, пытаясь понять, откуда может грозить беда. Но все выглядело так мирно, что он успокоился и с интересом взглянул на роскошное угощение.

Через миг оба брата уже поглощали свежеприготовленную баранину. Валид же, не в силах просто наслаждаться спокойным вечером, не мог проглотить ни кусочка. Но вскоре и он, не видя вокруг ничего подозрительного, присоединился к трапезе.

Когда первый голод был утолен, путники услышали песнь уда. Прямо возле их стола, словно джинн из бутылки, появились красивые девушки. Лица их закрывали полупрозрачные накидки, а тела, окутанные газовыми одеяниями, в свете факелов казались столь прекрасными, что юноши не могли отвести от них глаз.

Музыка пела, девушки танцевали… Рядом с царевичем показался хозяин караван-сарая, безошибочным чутье угадав в Мансуре повелителя.

– О величайший, – уже на языке страны Ал-Лат проговорил этот толстый пройдоха. – Не обратишь ли ты свой взор на этих очаровательных девушек?

– Я вижу их, любезнейший…

– Нравятся ли они тебе?

– Пожалуй… Пожалуй, да… Их движения прекрасны и полны неги. Но лица… Лица мне не видны…

– Позволь мне подсказать тебе, о путник. Вот та, невысокая девушка, что танцует сейчас в круге… Она искусна не только в танце. Ее тело может доставить истинному ценителю страсти бездну наслаждения. А лицо ее, которое откроет такой ценитель, будет столь красиво, что у него не хватит слов, дабы описать девичью прелесть.

Царевич с интересом посмотрел на толстяка.

– Так ты говоришь, что она умела не только в танце?

– О нет, мой господин. Она умела во многих женских искусствах.

– Ну что ж, тогда моя сегодняшняя ночь будет куда интересней вчерашней. Пусть она ожидает меня в моей опочивальне…

– Повинуюсь! – Хозяин караван-сарая попятился, ежеминутно кланяясь.

– Чего хотел этот лис? – спросил Саид.

– Он приготовил для меня особую постель, безошибочно угадав во мне царственную особу. Сегодняшняя моя ночь будет куда удобнее вчерашней.

Что-то в голосе Мансура показалось Саиду подозрительным, но он решил более ни о чем царевича не спрашивать, а просто, когда все улягутся, подслушать, что же будет происходить в его комнате.

Затихла музыка, исчезли танцовщицы. И вскоре царевич Мансур, сладко потягиваясь, поднялся со своего места.

– Я устал и иду спать.

И, тяжело ступая, царевич начал подниматься по ступенькам. Валид следил за каждым его шагом и потому заметил, как в полумраке балкона, нависшего над большим залом, где трапезничали путешественники, мелькнула девичья фигурка, скрывшись в комнате, предназначенной для царевича.

«О да, Мансур, тебя ждет интересная ночь…»

Валид, конечно, не ошибся. Да и как мог ошибиться самый наблюдательный, да и самый рассудительный из троих сыновей царя Омара?

Комната царевича была освещена. Хотя правильнее было бы сказать, что огонек светильника, стоявшего у приоткрытого окна, лишь разгонял непроницаемый мрак. Но этого Мансуру оказалось достаточно, чтобы разглядеть на своем узком ложе девичью фигурку.

– Да будет благословен твой вечер, прекраснейшая, – проговорил он.

Но девушка лишь улыбнулась и похлопала по ложу рядом с собой.

– Ты нема? Или не понимаешь моих слов?

Девушка вновь улыбнулась, на этот раз чуть шире.

– Ну что ж, ты решила поиграть со мной? Тогда я приму твою игру… А что ты еще умеешь, красавица?

Царевич опустился рядом с девушкой и с интересом начал разглядывать ее необычное одеяние, правда, не решаясь пока прикоснуться к нему руками.

Похоже, что девушка все же прекрасно понимала Мансура. Потому что она встала на колени рядом с юношей и начала весьма умело освобождать его от пояса, на котором висела тяжелая сабля. Мансур, улыбаясь, развел руки в стороны, давая своей гостье возможность делать все, что она захочет.

За саблей последовали сапоги, за сапогами чалма… Потом на пол упал кафтан. Девушка молчала, но так выразительно играла глазами, так умело действовала руками, что царевичу не нужно было ни единого слова. Вино, что он пригубил за ужином, не просто разогрело его. Оно набатом стучало в висках, кружило голову, наполняя самыми немыслимыми фантазиями распаленное воображение.

И чем меньше оставалось одежды на Мансуре, тем сильнее становилось его желание. Да, эта чужеземная красотка не похожа на наложниц гарема отца, не похожа она и на многих иных девушек, что побывали на роскошном ложе царевича. Эта все знала сама. Она ничего не боялась, и, это было видно по каждому ее движению, прекрасно знала, чего хотела.

Вот упали на пол плотные дорожные шаровары, вот за ними последовала шелковая рубаха. Тело царевича пришлось по вкусу юной гостье – она с видимым удовольствием прошлась руками по его плечам, груди, решительно опустилась к средоточию страсти, чтобы задержаться здесь лишь на один миг дольше, чем длилось бы легкое касание.

Голова Мансура шла кругом. Он не замечал ни того, что девушка, играя с ним, успела внимательно осмотреть все уголки комнаты… Проходя мимо царевича, словно в танце, она провела руками по замкам тяжелых сундуков… Невзначай несколько раз подняла пояс с саблей, очевидно пытаясь понять, где же этот юный путешественник держит ключи от больших замков, которыми были эти сундуки отягощены.

Ничего этого царевич не замечал. Игра, что затеяла с ним его безмолвная гостья, так затянула его, что он готов был наброситься на нее, словно зверь. Девушка прекрасно это поняла, сразу перестала осматриваться по сторонам и прильнула к царевичу. Тот, застонав, начал срывать с нее одежду. Девушка лишь улыбалась, позволяя ему быть не пылким, а резким, не страстным, а грубым.

И тут он впился в ее губы поцелуем. Его поцелуй отдавал необузданной, невыразимой страстью. Его язык скользнул в ее рот. Глубже, глубже… На языке все еще ощущался привкус вина. Через мгновение он опрокинул ее на спину и упал рядом, почти не сознавая, как это произошло.

Девушка, быть может, испугавшись, попыталась оттолкнуть его. Она знала, что ему нужно, и позволяла ему это сделать. Но ее сопротивление еще сильнее воспламенило его.

– Умница, так ты мне нравишься… Ничего не говори, и тогда я буду ласкать тебя долго-долго… Когда-нибудь ты будешь рассказывать всем, что провела эту ночь со мной… но… Т-с-с, я просто путник…

Нет, Мансур не был пьян. Не был пьян по-настоящему… Но долгое странствие, незнакомое ложе, странное хмельное питье сделали свое дело. Те крохи здравого смысла, что еще остались в его разуме, замкнули ему уста, и он снова приник долгим поцелуем к губам девушки. Похоже, ей это совсем не понравилось. Но Мансур был намного сильнее. Он навалился на нее и терзал ее губы своими, не давая той даже вдохнуть воздух.

Наконец он оторвался от ее губ, чтобы отдышаться. Девушка попыталась пошевелиться, но он ударил ее по щеке, пробормотав:

– Лежи спокойно, малышка. Я владыка… А ты… Ты никто…

Глаза девушки вспыхнули злым светом, но Мансур этого не заметил – слишком велико было наслаждение мигом владычества.

– А теперь я хочу… Хочу… – Он сделал глубокий вдох, зарывшись лицом в ее волосы. – Ты пахнешь цветами. Этот запах кружит мне голову… Я должен… я уже должен… войти в тебя.

Его слова сломили показное сопротивление девушки. Она позволила рукам царевича делать с ее телом все, что только приходило ему в голову. Сейчас ее, похоже, захлестывали острейшие ощущения – ее грудь была прижата к его груди, а запах, грубость рук…

– О, малышка, да ты любишь суровых мужчин…

Царевич вожделел ее тела, и ему было все равно, кто она такая, что знает и что умеет. Хриплый звук сорвался с губ молчаливой незнакомки, когда он положил руки на внутреннюю поверхность бедер.

– Ты, похоже, уже ждешь продолжения. Но сначала, малышка, я покажу тебе, как умеют ласкать мужчины прекрасной страны Ал-Лат.

Медленно-медленно он наклонил голову, и, прежде чем девушка поняла, что он собирается делать, она почувствовала его горячее дыхание, дразнящее ее нежную плоть.

Вскинувшись, она попыталась что-то сказать, но еще одна тяжелая пощечина уложила ее на ложе. Одинокая слеза скатилась по щеке незнакомки, но Мансуру было все равно.

В то мгновение, когда его губы коснулись ее тела, девушка только всхлипнула. От неожиданности она не могла сдвинуться с места, но неописуемое ощущение от его ласк заставило ее изогнуться от наслаждения. Ее тело била дрожь, вожделение кружило голову, но тяжелое тело этого грубого странника не давало возможности пошевелиться. Когда он провел языком вниз по животу, она застонала, невольно дернув ногами. Он нажал сильнее на внутреннюю сторону ее бедер, чтобы остановить ее. Его язык ласкал самые интимные изгибы ее податливого тела.

Потом он начал помогать себе руками, и девушка, освободившись от тяжело навалившегося на нее тела, наконец смогла пошевелиться. Его руки ласкали и мучили ее. Быть может, она уже была не рада, что оказалась в его комнате. Но царевич Мансур решил во что бы то ни стало насладиться этой молчальницей. И потому толкнул ее, заставляя вновь лечь навзничь.

Девушка завороженно посмотрела на него. Он был прекрасно сложен – широкие плечи, тренированные многими схватками на тяжелых мечах, узкая талия, сильные ноги… Она смерила его взглядом с головы до ног, долго и оценивающе рассматривая его жезл страсти.

Под этим взглядом Мансур возбуждался еще сильнее. Огонь желания пронзал его чресла. Аллах великий, помоги! Он должен сделать еще что-то, как-то отодвинуть тот миг, когда набросится на нее. Но этот оценивающий холодный взгляд словно разбудил в нем зверя.

Он хотел, о нет, он жаждал немедленно войти в нее.

Его рука провела по ее бедрам, и он раздвинул ей ноги. Вновь навалился всем телом, жесткими ладонями скользнув по бокам от подмышек до талии. Девушка выдохнула от боли и попыталась схватиться руками за его плечи. Он наклонил голову и начал языком ласкать ее грудь. Она тихонько застонала.

– О да… Вот так… Теперь ты узнаешь, каковы настоящие мужчины, – хрипло прошептал он, сдвинулся выше и медленно вошел в нее. Он услышал, как она охнула, и подался назад, но ненадолго. Его тело требовало удовлетворения. Он вошел немного глубже, и лишь его стиснутые зубы выдавали, с каким трудом ему удавалось сдерживаться. Когда он почувствовал, что она перестала ему сопротивляться, он полностью утратил контроль.

Он резко подался вперед, глубоко войдя в нее и не обращая внимания на ее стон. Он понял, что сделал ей больно, но это лишь подстегнуло Мансура.

Он подождал немного, набираясь сил, а потом начал медленно двигаться, каждый раз входя все глубже и глубже.

Дыхание девушки участилось, когда боль уступила место другим, намного более приятным ощущениям. Она начала помогать ему бедрами, сперва неловко, но затем приспособилась к движению его чресел. Ее порывы возбуждали Мансура все сильнее, он уже не мог остановиться, наполняясь пульсирующей страстью. Наслаждение, похоже, сводило девушку с ума, и она дико извивалась под ним, просящая, жаждущая, вожделеющая.

Она чувствовала, как сила его страсти нарастает в ней, чувствовала мощь его тела, и тут жарко-белый огонь, заполонивший все, вырвался из-под ее контроля. Она услышала стон – он слетел с ее собственных губ. Наслаждение жаркой волной прошло по всему ее телу.

Она дернулась, задрожав, и тут уже закричала по-настоящему.

– О да… О да… – кричал и царевич, не в силах больше сопротивляться тому наслаждению, что темной волной невыразимого жара и сладкой боли захлестнуло его с головой.

Макама двадцатая

– Аллах милосердный, как же ты хороша! – пробормотал царевич сквозь сон и повернулся на бок, пытаясь обнять ночную гостью. Но, увы, рука его нашла лишь пустоту. Девушка исчезла так же бесшумно, как и появилась.

Царевич вскочил и начал от досады расшвыривать свои вещи. Он был верен своим дворцовым привычкам, ибо всегда находился некто, кто собирал роскошные шелка и бархат кричаще-ярких одежд царевича и складывал их в сундуки. Но сейчас никто не появился из-за шторы за окном… Да и шторой это плетеную занавесь назвать было трудновато. Когда негодование чуть улеглось, Мансур огляделся по сторонам. Что-то его обеспокоило. Да, он бушевал, да, разбрасывал одежду по углам… Но почему распахнуты настежь два тяжелых сундука, нагруженных книгами? И куда делся тяжелый звездный глобус, который звездочет просил передать учителю в той далекой стране, куда направлялись путешественники?

Мансур в недоумении застыл посреди комнаты. Царящий беспорядок лучше всех слов подсказывал царевичу нехитрую, но невероятно обидную мысль. В его комнате, Аллах милосердный, как тут не сгореть со стыда, что-то искали. И искали совсем недавно. Быть может, тогда, когда он заснул каменным сном, утомленный любовными утехами…

«О да, красавица оказалась умелой не только в танце…» И вспомнив все, что произошло ночью, царевич от удовольствия покраснел. Но ему хватило всего одного взгляда на разгромленный багаж, чтобы понять, насколько разнообразны оказались умения девушки.

Разгневанный Мансур выскочил на балкон, что служил коридором верхнего этажа, и закричал изо всех сил:

– Грабеж!!!

Дверь соседней комнаты распахнулась, и Саид, на ходу запахивая кафтан, заспешил к царевичу.

– О Мансур, что случилось?

– У меня в комнате что-то искали… Смотри!

Саид окинул взглядом комнату царевича и недоуменно обернулся к брату.

– Аллах милосердный, что ты тут делал сегодня ночью?

Царевич вздохнул. Никто ведь не знал о том, что Мансур провел ночь не один… Нужно было либо все рассказать Саиду, услышав в ответ сотни упреков, либо виновато опустить глаза. Но ему на выручку пришел Валид.

– Не удивляйся, братишка… Царевич ничего необыкновенного не делал. Да и был он в комнате не один. Прекрасная пери его снов, а на самом деле просто племянница хозяина караван-сарая, скрасила ему долгую и одинокую ночевку.

Мансур был искренне удивлен, более того, он был поражен осведомленностью младшего брата.

– Но, Аллах всемилостивый, откуда тебе все это известно, Валид?

– О братья, я вам говорил сотню раз – глаза даны мне, чтобы видеть, уши – чтобы слышать, а голова, чтобы понимать. Я видел, как плясали вчера девушки, видел, как хозяин караван-сарая шептался с Мансуром. Видел я и девушку, что незамеченной проскользнула в комнату царевича… Так я понял, что приключения Мансура, моего царственного брата, только начинаются.

– А все остальное? Откуда ты узнал все остальное?

– Я услышал, как шептались во дворе, прямо под моими окнами, двое, мужчина и девушка. Мужчина называл свою собеседницу Айгуль, а она его – дядюшка Беркер.

– Аллах милосердный… А мне она не сказала ни слова, я даже подумал, что она немая…

Саид усмехнулся.

– Братишка, это была последняя ночь, что ты провел один, без меня. Увы, но стало ясно, что тебя нужно охранять круглые сутки. Как хорошо, что я спрятал в надежном месте и золото, которым нас снабдил щедрый царь Омар, и письма, которые сами по себе составляют ценность, пожалуй, большую, чем мы вместе взятые с нашим золотом…

– О Аллах, какое счастье! Но где же ты это все спрятал? Я думал, что золото среди книг в черном сундуке… Потому и приказал поставить его у себя в изголовье…

– О нет, царевич Мансур. Я люблю тебя, своего кровного брата, я отдам за тебя жизнь, но, поверь, тебе лучше не знать маленьких секретов настоящего телохранителя.

Царевич повесил голову. В глубине души он соглашался с братом, но вот так постыдно опростоволоситься перед младшими… О Аллах, как выдержать такой стыд?

Но внезапно совсем другая мысль пришла ему в голову.

– Валид, ты говоришь, что слышал, о чем шептались хозяин и эта недостойная?

– Да, братишка, слышал…

– Так о чем же? Аллах милосердный, не заставляй меня гневаться, мальчишка!..

Валид усмехнулся. И столько в этом было насмешки над старшим братом, что гнев едва не убил царевича. Но, увы, пришлось стерпеть и это. Ибо Валид, мальчишка, знал и умел куда больше, чем царевич мог себе вообразить.

– Девушка Айгуль сказала, что вы с братом, наверное, и в самом деле те, за кого себя выдаете – студиозусы, едущие на полночь поступать в учение. Уж очень много у тебя книг… Мансур самодовольно проговорил:

– Я же был прав, приказав поставить сундуки с книгами в мою комнату!

– А потом она сказала, – Валид уже откровенно усмехался, – что самоцветы на твоей чалме и сабле настоящие. И, значит, ты не простой студиоз, а сынок какого-то далекого князька. И потому все равно не мешало бы пощекотать тебя боевым мечом… Вдруг ты расскажешь, где спрятаны сокровища, которые ты везешь…

– Ах подлая… Негодная…

Но Валид продолжал, ничуть не щадя чувств царевича.

– Эта девушка была с дядюшкой более чем откровенна. Она сказала, что ты оказался никуда не годным в постели и уже одним этим заслужил того, чтобы познакомиться с ее любимицей…

Мансур задохнулся от негодования… Это он-то «негодный в постели»! Он, за счастье одной ночи с которым соперничали наложницы отцовского гарема?! Он, который прочел все трактаты о любви, какие только смог найти в дворцовой библиотеке!

– Интересно, кого эта змея имела в виду, когда говорила о своей любимице?

– Я отвечу тебе и на этот вопрос. Но, быть может, ты лучше сейчас выглянешь в окно? Тогда мне не надо будет повторять тех обидных слов, которые еще произнесла девушка с нежным голосом о твоем царственном величестве.

– Да будет так, – пробормотал Мансур.

Он подошел к окну и посмотрел вниз. Огромный двор был заставлен сундуками и казанами, завален мешками и свертками. В дальнем загоне отдыхали унылые верблюды каравана. А прямо под окнами постоялого двора, под навесом стояла огромная клетка. За ее толстыми прутьями лениво посматривала по сторонам великолепная черная пантера. Ее глаза горели зеленым огнем, а шкура блестела в косых утренних лучах солнца.

– Аллах милосердный, так девчонка хотела познакомить меня с этим чудовищем?

– О нет, братец, это просто роскошное животное. Разбалованное и игривое. Большая кошка.

– Да помилует меня Аллах милосердный и всемилостивый, – пробормотал Мансур, с ужасом разглядывая огромные клыки, что виднелись в приоткрытой пасти.

– Вот что, братья, – решительно проговорил Валид. – Я думаю, нам следует уносить ноги, пока за нас не взялись всерьез. Ведь гнев разбойников может быть так страшен…

Саид и Мансур лишь молча кивнули, полностью соглашаясь с младшим братом. Предводитель каравана только вздохнул, услышав повеление немедленно собираться, – он надеялся на день-другой передышки. Но, увы, он был только караван-баши, а эти юнцы – царскими детьми. И их повеление было свято.

Вот поэтому вскоре после полудня караван двинулся в путь. Хозяин караван-сарая преувеличенно любезно проводил гостей, долго кланялся каждому их них и не отводил глаз от дороги, пока караван не исчез в облаке пыли за поворотом.

– Нас слишком легко отпустили, – проговорил вечером Саид.

Среди пустыни нашелся крохотный оазис с ручейком и одинокой пальмой, почти не дававшей тени. Но быстро наступившая ночь принесла прохладу, и потому решено было отдохнуть до рассвета.

Горел костер. Братья сидели вокруг огня на плотно скрученных кошмах. Предводитель каравана, услышав почти всю историю царевича, кроме, конечно, подробностей, о коих ему знать не следовало, пребывал в глубочайшей задумчивости. И на это замечание Саида согласно кивнул и сказал:

– Я думаю, царевичи, что за нами эти шакалы пустят погоню… Или шпиона…

Царевич Мансур с ужасом слушал и брата, и предводителя каравана. Он-то совсем иначе представлял себе путешествие на полночь, к великому учителю. Но разбойники, погони, лазутчики… Увы, это было слишком для трусливого и изнеженного царского сына. Мансур почувствовал себя дичью, которую загоняют в ловушку. И потому он с удивлением смотрел, как укладываются на ночлег его спутники.

– Неужели мы ничего не сможем сделать? Надо же как-то избавиться от слежки…

– Единственно мудрым будет продолжать наш путь как ни в чем не бывало. Ведь мы же просто отправились на полночь к великому учителю. И лучшее, что мы можем сделать, – это завершить наше странствие. Не беспокойся, царевич, вскоре начнутся густонаселенные места. И лазутчику, если он действительно идет за нами, станет не так просто проследить наш путь.

И вновь это сказал не предводитель каравана, человек опытный и закаленный, а младший брат, Валид.

Караванщик же только кивнул, соглашаясь со словами мальчишки, который был младше его, как минимум, втрое.

Наступившее утро подняло караван, и вскоре пыль вновь заклубилась под ногами неутомимых верблюдов.

Шаг за шагом, фарсах за фарсахом, день за днем отмеряли по степи верблюды путь. Прошли три дня, потом истек четвертый…

Ночь опустилась на степь, сменившую пустыню. Холмы, окружавшие лагерь, казались черными. Такими же черными были небеса.

Первым заговорил Мансур. Царевичу все труднее было переносить путешествие. Жара, мухи, бесконечная неторопливая качка в высоком седле на спине верблюда… Поэтому он спросил, словно капризное дитя:

– Валид, ты же говорил, что вскоре начнутся обитаемые места. Где же они?

– Я ожидал их появления вчера на рассвете. Но, вероятно, мои расчеты были неверны. А что скажешь ты, почтенный караван-баши?

– Я соглашусь с тобой, мудрый юноша. Вчера на рассвете должно было показаться селение, а к полудню городок, который местные жители называют Эль-Файр. Но, боюсь, в мои расчеты тоже вкралась ошибка. Хотя я знаю этот путь как собственную ладонь и прошел его не менее дюжины раз.

– Ошибка? Какая может быть ошибка, сын гиены?! Ты же управляешь караваном, который почтили своим присутствием сыновья самого царя Омара! Как смеешь ты говорить об ошибке?

Предводитель каравана промолчал. И потому Саиду пришлось ставить на место своего разбалованного и не слишком умного брата.

– Царевич, тебе придется просить прощения у нашего достойного караванщика. Ибо законы каравана таковы, что сейчас он – наиглавнейший. А мы не царские дети, что почтили своим присутствием его караван, а просто путники, нуждающиеся в услугах каравана. И, кроме того, замечу, что любой человек вправе говорить об ошибке. Ибо не ошибается лишь тот, кто ничего не делает.

– Мне?! Мне просить прощения?

– И немедленно. Ибо сейчас от тебя зависит, останемся мы здесь, среди степи, или добрый караван-баши позволит нам завтра на рассвете вновь забраться в седло. Таковы законы каравана. И их вправе нарушить лишь тот, кто более не хочет никуда двигаться.

Видя, что оба брата вполне серьезны, Мансур попытался задуматься. Но, увы, им по-прежнему владел лишь гнев. Царевич насупился, а потом и вовсе встал и ушел к своему верблюду. Пытаясь, быть может, у него найти утешения.

Меж тем беседа продолжалась. Караванщик, почувствовав, что с братьями можно говорить откровенно, начал:

– Меня смущает и цвет степи, о мудрые путники. Да и сама степь… Пустыню должны были сменить каменистые холмы. Но перед нами степь… Сколько бы я не смотрел на компас[4], сколько бы ни сверялся с картами – я вижу одно и тоже: путь наш проложен правильно. Но то, что предстает передо мной, совсем не похоже на караванную тропу, исхоженную ногами моих верблюдов.

– Я боюсь спросить тебя, добрый караванщик, но, быть может, компас испорчен?

– Но тогда это, увы, произошло совсем недавно… И я ничего не вижу, ибо компас все время со мной, я его держу в кармане кафтана. Вот он.

И караванщик вытащил небольшую деревянную богато инкрустированную коробочку. Не без трепета отдал ее Валиду и не спускал глаз, пока юноша рассматривал ее.

– Да, самый обычный, хотя и очень красивый компас…

Со вздохом облегчения караванщик взял коробочку и хотел уже ее спрятать, но Валид вновь обратился к нему:

– Мудрый караванщик, не будет ли большой дерзостью просить тебя, чтобы ты открыл компас?

– Повинуюсь, мой гость! – довольно проговорил предводитель каравана. Он видел, с каким уважением относятся к нему эти двое и потому был с ними доброжелателен и приветлив.

Коробочка раскрылась. Под круглым стеклом тоненькая стрелка, чуть подрагивая, показывала направление на полночь.

– Прости меня, любезный предводитель каравана, но позволишь ли ты мне заглянуть внутрь?

Караванщик, вздохнув, вновь согласился. Валид поддел кончиком ножа костяную пластину, на которую были нанесены деления, и вытащил ее. Опустил коробочку ближе к костру, чтобы пояснее разглядеть содержимое. А потом поднял глаза на караванщика.

– О мой добрый караванщик, не скажешь ли ты, что это?

И, еще раз поддев что-то кончиком ножа, вытащил железную пластиночку из недр компаса.

– О Аллах, что это?

– Это и есть наша ошибка. Это железная пластинка, которую на меду прикрепили к компасу те, кто хотел завести нас в необитаемые места. Завести, чтобы ограбить и убить…

– Мудрость твоя велика, юноша… Но кто это мог сделать?

– Мне думается, что это сделали в караван-сарае… Выходит, ремесло содержателя приюта для усталых путников не так доходно, как кажется… И несчастному хозяину приходится подрабатывать ремеслом разбойника и грабителя.

– Но что же нам теперь делать, почтенный?

– Хорошенько подумать о том, как перехитрить этих хитрецов. Вот тебе твой компас, – Валид протянул караванщику коробочку, – теперь он вновь показывает на полночь без ошибок. – А мы с братом попытаемся придумать хитрость против хитрости…

– Повинуюсь, мой мудрый гость!

Еще одно соображение не давало покоя младшему из сыновей наложницы.

– И, добрый предводитель каравана, я сердечно прошу тебя – не обращай внимания на глупые слова нашего брата. Он разбалован, не приспособлен к дальним странствиям, неумен…

– Меня, о мудрый юноша, не обидели его слова. Но я жалею вашу несчастную страну, ведь когда-то этот недалекий и скверно воспитанный человек станет вашим правителем…

Саид выпрямился, чтобы дать суровую отповедь этому человеку. Но подумал и промолчал. Ведь, увы, караванщик был прав.

– Ну что ж, брат, а теперь наш черед думать о разбойниках, – проговорил Валид, когда караван-баши удалился от костра.

Саид улыбнулся:

– Наконец, братишка, я могу хоть чем-то помочь тебе… Пока ты рассматривал компас нашего доброго предводителя, я подумал вот о чем. Верблюды, да простит Аллах мне эти слова, существа неторопливые. Да, они выносливы, но, увы, караван движется чуть быстрее человека. А потому, как бы долго мы не шли, нас может догнать и всадник на быстрой лошади…

– Или несколько всадников, – согласился Валид. – Выследить, догнать и под покровом ночи ограбить. Людей убить, а верблюдов увести… Значит, нам надо вернуться назад по нашим же следам… И выследить тех, кто пытается выследить нас. Теперь твоя необыкновенная сила и удивительные умения станут нашим главным оружием…

И двое братьев, словно две тени, поспешили по следам каравана назад. Их помощницей стала луна, которая освещала их путь.

Макама двадцать первая

Зов деда настиг Валида, когда тот, словно дикая кошка, припадая к земле, крался назад по следам каравана.

«Валид, мальчик мой, что происходит с тобой? Я чувствую сильную тревогу, она не дает мне спать…»

Валид, ничего не скрывая, рассказал деду и о странном караван-сарае, и о кусочке железа, который нашелся в компасе караван-баши.

«Я думаю, мой добрый дедушка, что нас хотели загнать в дикие места и тут ограбить…»

«Но где вы сейчас находитесь, мальчик? Ведь, прости меня, но кроме компаса и надежных карт, существуют еще и вечные небеса, что могут указать путнику верную дорогу. Неужели ты забыл все, чему учил тебя старый Назир?»

«Аллах милосердный, ну как же я мог об этом не подумать?!» – Валид выпрямился и посмотрел на небо. Конечно, полная луна, заливавшая светом степь, немного мешала рассмотреть все ориентиры, но и главных звезд Валиду хватило для того, чтобы понять, где они оказались.

«О великий звездочет, я думаю, что мы отклонились от нашего пути… И отклонились далеко… Мы сейчас много восточнее того места, где должны были оказаться этой ночью. Думаю, что козни хозяина караван-сарая завели нас в почти необитаемые места чуть южнее великого Вавилона, мертвого вот уже тысячу лет города великой славы…»

«Мальчик, постарайся как следует рассмотреть небеса над собой… Я хочу твоими глазами увидеть их. И попытаюсь понять, где же именно вы находитесь. А потом займись преследователями – я слышу, что брат зовет тебя».

«Повинуюсь, великий мудрец!» Юноша поклонился далекому наставнику и затем, выпрямившись, несколько долгих мгновений смотрел в небеса, стараясь, чтобы дед увидел ту же картину.

И затем, не медля более ни секунды, Валид принялся догонять Саида. Тот уже что-то нашел и теперь пытался привлечь внимание младшего брата.

– Смотри братишка, во-о-н там, видишь, огонек?

– Вижу… Удивительно, что мы не рассмотрели этого раньше…

– Просто нам и в голову не могло придти, что кто-то кроме нас может идти этой тропой…

Братья, словно две тени, поспешили на свет костра, горевшего в стороне от караванного следа.

Это оказался лагерь, лагерь какого-то маленького отряда. Люди мирно спали, завернувшись в толстые одеяла. А к деревцу, склонившемуся у крошечного источника (совсем как в лагере каравана), была привязана… черная пантера.

– Аллах милосердный, это они… Разбойники!

Валид приложил палец к губам Саида, увидев, что чуткие уши зверя повернулись, когда он услышал чужой говор. Не сказав более ни слова, юноша подкрался к огромному черному животному, открывшему изумрудно-зеленые глаза.

«Аллах милосердный, этот безумец сейчас погибнет!» – подумал Саид. Он следил за каждым движением младшего брата, готовый кинуться на помощь в любое мгновение.

Валид же вовсе не собирался погибать. Он вытащил какой-то мешочек из кармана шаровар и, отсыпав щедрую горсть порошка, казавшегося черным в лунном свете, бросил его прямо в морду проснувшегося хищника.

Тотчас же пантера вскочила и, громко зарычав, начала двумя лапами скрести кору дерева. Щепа так и летела из-под изогнутых, словно ятаганы, когтей хищника. Деревце содрогалось, и листва его трепетала, как под ураганным ветром.

Валид же, появившись возле брата, прошептал:

– Теперь они лишились своего проводника. И мы можем вернуться в лагерь. Надо поднять караван до рассвета. Тогда мы успеем ускользнуть от них. Надо лишь показать караван-баши верный путь…

Две черные тени заскользили обратно к лагерю.

– Братец, а что за порошок ты подбросил зверю?

Валид усмехнулся.

– О, это большая тайна! Когда-то в одном старом свитке я прочел, что преследующих собак можно сбить со следа, если насыпать на него смесь черного пороха и лекарственной мяты. Некогда я сделал такой порошок… И даже несколько раз пробовал его, когда вы с царевичем отправлялись на охоту…

– О Аллах, так вот почему собаки бесились и не могли взять след! Это были твои проделки!

– Мои, братец… Но мне было жаль пустынных лис. А сейчас, как видишь, этот порошок пригодился, чтобы сбить со следа настоящих врагов.

– Благодарю тебя, мудрый братишка! – Саид проговорил это совершенно серьезно, словно только сейчас поняв, какой опасности удалось избежать благодаря детским проделкам младшего брата.

Достигнув каравана, Валид разбудил мирно дремавшего караван-баши и рассказал ему о преследователях. Уже через несколько минут костер был потушен, спутники разбужены и караван готов к пути. Всхрапнув от негодования, неутомимые верблюды отправились вперед.

Валид решил, что нет смысла искать в темноте новую тропу, чтобы вернуться на проверенный веками караванный путь. Дед подтвердил его предположения, и юноша знал, что теперь они много восточнее того места, где должны были оказаться. До некогда великого Вавилона, да хранится память о славе этого города в веках, оставался всего один дневной переход. Рядом с ним есть и поселения, где можно будет найти воду. И уже оттуда повернуть на полуночь. Пусть путь станет длиннее, но, как известно, к знаниям ведут многие дороги, как в переносном смысле слова, так и в прямом, – к далекому мудрецу Георгию можно добраться многими путями. Да будет благословенной щедрость царя Омара, что не пожалел казны ради своих сыновей! А потому не только караванными тропами, но и на быстрых лошадях или под парусом через море они смогут достичь далекой страны Аштарат.

Взошедшее солнце осветило серо-желтую степь, окрасив ее во все оттенки рубина и пурпура. Краски словно зажгли безжизненные места, и в этот миг впереди показались холмы. Словно отлитые из черного чугуна, она казались чудовищами, что заснули в огне.

– Аллах милосердный, как же ты велик даже в своем гневе! – пробормотал Валид.

Да, некогда здесь был великий город, который населяли сотни племен. Века, землетрясения, ветры и гнев богов сравняли с землей и Вавилонскую башню, и сады царицы Семирамиды, и дворцы, и дома горожан… И лишь серые пески стали царить в этих местах. Пески и небольшие селения, сложенные из кирпичей, на которых можно было увидеть клеймо вавилонского царя Навуходоносора.

На исходе дня показались первые дома городка Хилла. И лишь тогда караван-баши сделал знак. Наступило время привала.

– Не понимаю, чему ты радуешься, неразумный братишка, – пробормотал Мансур, когда подошло время чая.

– Аллах милосердный, царевич, но как же я могу не радоваться, если я вижу наяву все то, о чем мне ранее рассказывала лишь книжная премудрость! У нас за спиной остался великий город, город славы многих народов… Душа моя полна благоговения! Я готов часами рассказывать о тех местах, где мы странствуем!

– Ну так и расскажи нам об этом, малыш, – попытался примирить братьев Саид. К его удивлению, Мансур промолчал, лишь угрюмо кивнув. Глаза же Валида загорелись такой радостью, что старший брат пожалел, что никогда не дружил с младшим, все свое время отдавая царевичу и его скверному характеру.

– Вавилон, братья, был городом многих верований и многих правителей. Любой воитель древности не мог не желать войти победителем в город и воцариться на его троне. Но лишь немногим дано было это.

Цари вавилонские строили на века, прославляя и себя, и свою великую страну, ведь более ни одна из земель не могла похвалиться тем, что она владеет сразу двумя из семи чудес света. А Вавилон мог – ибо именно над великим Вавилоном царили прекрасные как сон висячие сады царицы Семирамиды. И именно посреди Вавилона высилось изумительное здание великой башни – вавилонского зиккурата бога Мардука. Это была величественная пирамида о семи огромных ступенях, на вершине которой стоял храм бога. Каждая из ступеней была уже и чуть ниже предыдущей. Первая терраса, если смотреть на нее сверху, представляла собой квадрат. И сторона этого квадрата была в сто восемьдесят локтей, а высотой он превышал шестьдесят пять локтей. Вторая терраса была столь же велика, но много ниже, всего тридцать пять локтей. Следующие этажи этого величественного сооружения были еще ниже – по пятнадцать локтей. Наконец, на верхней террасе стоял храм самого бога. Он был покрыт золотом и облицован голубым глазированным кирпичом. Высота же всего здания составляла, о великий Аллах, почти двести локтей.

– Это воистину великое чудо! Но почему же ты говоришь об этом, как будто рассказываешь сказку?

– Ибо время, войны и мощь земли оказались много сильнее и золота, и кирпича, и людского тщеславия. Некогда башню пощадил Кир Великий, но разрушил тот, кто пришел ему на смену – царь Ксеркс. Искандер Двурогий, который уважал все верования, повелел расчистить площадку, дабы соорудить на месте разрушенной башни новую. Но он погиб в битвах, и башню так никто и не начал возводить. Так перестал существовать вавилонский зиккурат… Перестал существовать наяву, возродившись в сказках и миллионах преданий, превратившись в Вавилонскую башню, которую разрушили боги, убоявшись, что человек сможет сравняться с ними могуществом.

– А сады? Ты говоришь, что в этих сухих местах цвели сады? Куда же они делись?

– О братья, – вновь заговорил Валид, – это удивительная история о подарке, который сделал великий царь древности, деспотичный Навуходоносор, своей молодой жене, мидийской принцессе, тосковавшей по родине в пыльном и лишенном зелени Вавилоне. Царь был не в силах перенести столицу к зеленым холмам Мидии, но возвел зеленые и пышные сады у стен дворца. Так посреди Вавилона был создан монумент в честь любви…

– Так мидийскую принцессу звали Семирамидой?

– О нет, почтенный караван-баши! Имя царицы сказочным образом смешалось в памяти потомков с именем иной, ассирийской правительницы, а сады стали зваться садами Семирамиды.

– Неужели они были столь велики, чтобы выдержать натиск пустыни?

– Суди сам, брат. Строители создали сады четырехъярусными. Своды ярусов опирались на колонны высотой почти в пятьдесят локтей. Платформы этих ярусов, сложенные из толстых каменных плит, устлали слоями камыша, залитого асфальтом и накрытого листами свинца, чтобы воды не просачивались с яруса на ярус. Поверх этого садовники насыпали слои земли, достаточно толстые, чтобы на них могли расти и цвести деревья. Ярусы, поднимаясь уступами, соединялись широкими лестницами.

– Похоже, царь не просто любил свою жену…

– О да, он боготворил ее. Царские посланники везли плодородный речной ил великого Нила с полудня, а с полуночи – семена редких трав и кустов, саженцы деревьев… И вскоре расцвели сады… С их верхнего яруса, нежась в тенистой прохладе, слушая неумолчное журчание водяных струй – рабы день и ночь качали воду из Евфрата, – на много километров вокруг царица видела лишь скучную, плоскую землю своей новой державы. Неизвестно, была ли царица счастлива в своих садах, но царь смог доказать, как велика его любовь…

– Что же произошло с садами потом?

– Увы, Саид, то же, что происходит с любым чудом, созданным человеческими руками, если оно лишается заботы и ухода… Наводнение разрушило дворец Навуходоносора, кирпичи поспешно возведенных садов оказались недостаточно обожженными, рухнули высокие колонны, обвалились платформы и лестницы. Но до этого погибли деревья и цветы в садах – ибо некому было качать воду из реки… И лишь высокий бурый холм, начиненный черепками, остался на месте памятника великой любви.

– Мудрая и поучительная история… – проговорил караван-баши. – Царю хоть удалось насладиться ответным чувством мидийской царевны?

– Увы, об этом история умалчивает, молчат об этом и древние рукописи.

– Что ж, тогда и нам предстоит, вернувшись из сказки в суровое сегодня решить, что же мы будем делать завтра.

– Думаю, будет мудро положиться на Аллаха милосердного и его разум. Он даст нам завтра силы найти новый путь в страну Аштарат.

– Да будет так! – согласился с Валидом караван-баши.

Макама двадцать вторая

Вновь неутомимые верблюды мерили узловатыми ногами сухую землю серой степи. Дорога постепенно повышалась, вдоль нее теперь все чаще появлялись дома и деревья. Да и сам воздух становился свежее и прохладнее.

На одном из коротких привалов Валид смог перекинуться словом с предводителем каравана. Эти двое отлично понимали друг друга.

– Полагаю, мудрый юноша, мы уже достаточно оторвались от погони.

– Я думаю, добрый караван-баши, что за нами уже никто и не гонится. И мы спокойно можем продолжать свой путь, согласуясь лишь с голосом разума и нашей целью.

– Вот здесь, – предводитель каравана развернул пергаментную карту, усеянную пятнами и вызывающую уважение одним своим возрастом, – здесь, в горах, стоит еще один древний храм. Это храм чуждых нам богов, но живой и поныне. Если царевич не будет возражать, мы отправимся туда. И людям, и животным следует хотя бы день отдохнуть – ибо происки подлого хозяина караван-сарая стоили многих сил даже неутомимым верблюдам.

– Думаю, что царевич возражать не будет. Ну разве что позволит себе высказать неудовольствие… Впрочем, ему тоже отдых не помешает. Да и каменные стены храма куда лучший приют для царственной особы, чем степь, кошма и теплый бок верблюда за спиной.

– Да будет так.

– Но что это за храм?

– Имя бога, которого почитают здесь, тебе не скажет ничего. Да и сами служители, думаю, уже забыли сакральный смысл своего служения. А местные жители знают лишь, что здесь издревле жили мудрые предсказатели. Они могли предвидеть и голод, и неурожай, могли помочь земледельцу вызвать дождь… Поэтому и стоит до сих пор этот храм, и живы в нем предсказатели и пифии – ибо люди кормят их и ждут добрых пророчеств.

Вскоре после этой беседы караван вновь двинулся в путь. Узкая долина была с одной стороны защищена хребтом, который оканчивался двуглавой горой. Здесь в древние времена проходил караванный путь из Хамадана в Вавилон. Вот этим путем и решил воспользоваться мудрый караван-баши.

Верблюды не знали этих мест, но вдруг заспешили, почуяв воду, – у подножья крутой горы чистые горные источники вливались в озеро. Из озера вытекал ручеек и сбегал в долину. Здесь и стоял древний храм забытых богов и живых предсказателей. А рядом с ним лежала деревушка Бехистун. Более подходящего места для недолгого отдыха было не найти на сотни фарсахов вокруг.

Черные, изъеденные временем стены древнего храма не испугали путешественников. Приветливые служители не имели ничего против гостей – ибо вместе с золотом за ночлег они получали и известия со всего мира. Такова была плата за пристанище под надежной крышей.

Наконец путешественники смогли расположиться относительно удобно. Огромный очаг в главном зале, жарко пылавший в эту прохладную ночь, собрал возле себя караванщиков и служителей храма. Негромкие беседы скрашивали холод и разгоняли древнюю тишину.

Но Саид решил воспользоваться древними знаниями храма. Его судьба вдруг стала ему столь интересна, что он уговорил красавицу-предсказательницу открыть ему тайну его будущей жизни. Или, быть может, все было совсем не так, но Саид предпочел уединиться с молодой пророчицей вдали от остальных.

Караванщики же вновь слушали Валида – ибо юноша оказался настоящим кладезем знаний. А слово «Бехистун» вызвало в его памяти еще одну страницу из истории этих далеких мест.

– Знайте же, друзья, – так начал свой рассказ о здешних местах Валид, – что жил много столетий назад царь царей, Дараявауш, повелитель персов, властитель многих народов, которого враги его, эллины, называли Дарием. Когда этот властитель вступил на престол, ему противостояли девять других претендентов. Он жестоко расправился с соперниками и стал после бога, мудрого Ахурамазды, вторым по могуществу во Вселенной.

«О Аллах, хотел бы я, чтобы обо мне когда-нибудь так рассказал мудрец… Царь Мансур, который расправился с другими претендентами и стал вторым после бога…» – царевич Мансур еще раз про себя повторил эту фразу. И она понравилась ему еще больше. Валид же продолжал:

– И решил великий Дарий, что теперь нужно поставить себе столь же необыкновенный монумент. Такой, какой бы простоял в веках, о котором бы столетиями помнили люди и который никто бы не смог уничтожить – ни цари, ни простолюдины, ни ветры, ни ураганы. Он задумал создать памятник неповторимый, и ему удалось это лучше, чем многим деспотам и до него, и после. Для исполнения воли царя скульпторы нашли отвесную скалу с небольшим козырьком. На этой скале они расчистили и выровняли огромный прямоугольник. Расстояние от нижней стороны прямоугольника до земли составляло более ста локтей, и потому монумент можно было разглядывать только издали. После того как монумент был завершен и убраны леса, к этому удивительному памятнику никто не мог приблизиться в течение долгих двух тысяч лет.

– О Аллах милосердный! Но что же было изображено там?

– Скульпторы создали барельеф: несколько фигур в человеческий рост. Крупнее всех – сам Дарий. У него большие глаза, борода завита и на голове военный венец победителя, вырезанный тонко и весьма умело. Дарий поднял руку к крылатому богу, реющему над царем, а ногой попрал главного из своих врагов. Нога царя тяжела для поверженного, и тот скорчился от боли и унижения. Лицом же к царю стоят побежденные – остальные восемь претендентов на трон. Руки их связаны, а шеи стянуты веревкой.

– Но как же смогли узнать, кто нарисован в горах?

– О, царь был так мудр, что повелел все свободное пространство памятника покрыть надписью, объясняющей изображение. Дарий, зная, как велик мир, приказал выбить надписи на трех языках: древнеперсидском – языке царя и двора, вавилонском – языке разгромленного, но все же великого царства, и на языке города Элама. Шли годы. Умер Дарий, рухнула его непобедимая, казалось, империя, погибли от руки страшного и великого Искандера Двурогого дворцы Персеполя. Но монумент сей остался нерушим, ибо был вырублен в твердой недоступной скале. Лишь немногим мудрецам удалось сохранить знания о языках древних царств. Так и остался в веках великий царь Дарий…

– Но почему ты сейчас рассказываешь нам об этом? – Царевич Мансур, как всегда, был чем-то недоволен. Быть может, его угнетала мысль о том, что смертен даже самый могущественный царь.

– Да потому, что завтра на рассвете мы сможем увидеть этот древний памятник могущественному царю. А если у великого царевича хватит сил, даже взобраться на скалу, что защищает древнюю картину от ветра и дождей…

Мансур позволил себе милостиво кивнуть.

Тишина обнимала засыпающий храм. Уснули караванщики. Удалился царевич Мансур, сосредоточился на своих мыслях Валид.

Не спал лишь Саид. Ибо предсказательница была столь хороша, что оторваться от ее сладких губ у него не доставало сил. Да, она еще не раскрыла ему, что его ждет… Она лишь дарила ему себя и брала от него все, что готов был отдать сейчас Саид. Время словно остановилось над храмом, давая передышку странникам и охраняя их покой. Пусть и всего на одну долгую ночь.

Всегда, когда доходило до страсти, Саид был победителем, командиром. Он наступал первым, позволяя женщине наслаждаться его немалыми умениями. Но сейчас, в этих чуждых стенах, отгороженный от всего мира, он готов был подчиниться неведомой магии этой удивительной прорицательницы.

О нет, она не была невероятно хороша. Не была она и юна. Но глаза ее были столь манящими, а тело таким сильным, что Саид не смог сопротивляться. Новые ощущения, что дарила ему эта женщина, почти лишали его воли… Впрочем, не настолько, чтобы не вожделеть ее со всей силой девятнадцатилетнего тела.

Покои пифии не были роскошными, скорее их можно было назвать темными и унылыми. Но ложе, укрытое роскошными шкурами, влекло к себе, а тени, что отбрасывал на стены высокий светильник, завораживали свои танцем.

Завораживал и голос пифии – бархатный, тихий. Не подчиниться ему было невозможно.

– О странник, сегодня ты познаешь свою судьбу…

– Но сначала я хочу познать тебя…

– Мальчишка… Познать меня невозможно. Можно лишь на миг соединиться с моим телом. Тебе будет это дано. И тогда я увижу все, что ждет тебя впереди.

– Ты всегда так видишь будущее? Только когда соединяешься с ищущим знаний?

Женщина рассмеялась.

– О нет, глупый мальчик… Подобное наслаждение я дарю немногим… Иногда мне хватает лишь одного взгляда… Иногда я просто касаюсь руки… Иногда смотрю, как человек пьет магическую воду… Есть много способов увидеть грядущее. Но, конечно, в миг сладостного соединения сделать это куда приятнее.

Видя, что юноша хочет задать новый вопрос, пифия усмехнулась.

– Ты все вскоре узнаешь… Доверься мне… Отдайся моей власти… И познание грядущего станет для тебя еще одним бесценным опытом. А теперь закрой глаза.

Саид послушно опустил веки. Через мгновение он ощутил, как пифия завязала ему глаза шелковистой лентой. Стоит упомянуть, что Саид был научен тому, как избавляться от любых пут. Он это умел, но почему-то сейчас не хотел пользоваться этим умением. И потому, когда лента опустилась ему на глаза, он почувствовал лишь какое-то непривычное, странное возбуждение.

Когда же пифия начала раздевать его и он попытался заключить ее в объятия, она почти сердито проговорила:

– Если ты будешь мешать мне, я свяжу тебя.

Эти слова еще сильнее возбудили Саида. Меж тем пифия помогла ему сесть на ложе, а потом и лечь. Мягкие шкуры обнимали тело, а прохладный воздух комнаты его остужал. Странные звуки распаляли его воображение, а странные запахи кружили голову.

– Чего ты хочешь, прекраснейшая?

– О путник, тебя ждет страшная ночь. – Пифия с предвкушением рассмеялась и положила прохладную руку на горящие жаром чресла. От этого прикосновения Саид содрогнулся, как от удара плетью. – Но думаю, тебе понравится. Сегодня ты станешь моим рабом.

Услышав это слово, он едва не подскочил на месте. Откуда она могла знать о том, что иногда ему была желанна женщина, которая бы командовала, приказывала, а он лишь подчинялся, наслаждаясь каждым мигом?

– Мой слепой раб, – сказала она мягко, но властно.

Пока его руки были свободны – у него появилось ощущение, что это не продлится долго, – он обнял выпуклости ее грудей, натягивая ткань платья. Она застонала, когда он потянулся к ложбинке между ними. Он потерся обветренной щекой о ее набухшие соски, стягивая ткань и обнажая тело.

Пифия позволила ему насладиться этим прикосновением, но потом отвела его руки.

– Странник, с этой минуты ты мой раб и будешь делать только то, что я хочу, и тогда, когда я захочу.

Она коснулась его губ сначала своей грудью, а потом животом, и ему мучительно хотелось поцеловать ее, но она лишь дразнила его, не позволяя ничего более существенного. Он был настолько охвачен волной желания, что даже не заметил, как она привязала его кисти лентами к изголовью.

– Вот так, теперь я узнаю, каков ты… Проверив прочность узлов, она принялась целовать Саида, сначала внутреннюю поверхность руки, потом плечи… Потом пришел черед живота…

– Красавица, ты меня убиваешь.

Она низко и довольно рассмеялась в ответ. Он был так нетерпелив.

– О нет… Я лишь учу тебя послушанию, – сказала она. Саид изогнулся в ответ на ее изысканные ласки. Когда через несколько секунд она спустилась вниз, к его источнику страсти, он начал стонать от невыносимого наслаждения.

Он мечтал, чтобы она не останавливалась. Но пифия положила пальцы ему на губы и проговорила:

– Молчи. Ты же не хочешь, чтобы я заткнула тебе рот?

Саид покачал головой. Ему все больше нравилась эта игра.

– Нет, прекраснейшая. Я буду хорошо вести себя. Клянусь.

– Посмотрим, – проронила пифия, проведя острым ноготком по внутренней поверхности его бедра. Ее прикосновения мучили его так, словно он был охвачен огнем.

– Кто твоя госпожа? – жестко спросила она.

– Ты, – ответил Саид, с удивлением ощущая, как нарастает его желание.

Пифия взялась за его стержень страсти, и Саид едва не застонал от невыразимо сладких и острых ощущений.

– А кто мой раб?

Юноша замер, не в силах пошевельнуться.

Она наклонилась и начала ласкать его острым язычком.

– Я спросила, странник, кто мой раб?

– Я, – со стоном отозвался Саид. – Я сделаю для тебя все, все, что ты пожелаешь.

Спустя секунду она опустилась ему на грудь. Ее запах сводил его с ума так сильно, что он готов был одним движением разорвать путы.

– Я освобожу одну твою руку, но ты должен пообещать мне, что не отступишь ни на шаг от моих приказов.

Саид кивнул.

– Я обещаю, прекраснейшая.

Он был готов на все, лишь бы она позволила коснуться себя, ощутить ее вкус на своих губах. Но пророчица не спешила. Она медленно наклонилась и поцеловала Саида в уголок губ. Не в силах обнять девушку, он смог лишь приподняться, потянуться к ней, коснуться рукой… Но она отпрянула, чтобы через мгновение вновь коснуться его губами. Но коснуться плеча. Потом эти странные поцелуи посыпались градом. Они разжигали невероятный огонь в теле Саида и мучили его, словно это были не нежные касания губ, а жало змеи.

Теперь он дрожал от предвкушения того, что ему предстоит.

– Ты готов, мой раб?

– О да, прекраснейшая! Я так жду этого…

– Хорошо… Да будет так. Но помни, если мне что-то не понравится, я исчезну…

– О нет, пощади. Я никогда еще так не жаждал страсти, так не жаждал женщины, как сейчас. Дай мне насладиться тобой… Позволь мне любить тебя!.. Ты не пожалеешь.

Вместо ответа пророчица сорвала с его глаз повязку и позволила ему коснуться себя. Словно сила тысячи тигров проснулась в Саиде. Он готов был броситься на пифию, но девушка уже оседлала его. Миг соединения был так долог и сладок, что стон вырвался из уст юноши.

Никогда еще он не чувствовал того, что ощущал сейчас. Прекрасное тело и удивительная страсть, которую дарила эта удивительная, загадочная женщина, были не похожи на то, что он видел и чувствовал прежде…

Подчиняться оказалось так сладко, что Саид готов был отдать не один год жизни только за то, чтобы повторить сегодняшнюю ночь еще раз.

– О нет, мой раб… Ничто и никогда не повторяется…

Пифия медленно поднималась и опускалась, словно смакуя каждый миг страсти. Голос ее стал еще ниже, она словно говорила сама с собой…

– Тебе никогда не дано будет вернуться сюда… Я не вижу, что ты когда-либо пересечешь порог этого храма…

Слова заставляли желания Саида клокотать, словно лава. Он уже не жаждал ее, он готов был отдать за последний, самый сладкий миг, все. Все, что имел.

И когда этот миг наступил, два крика разорвали черноту ночи.

– О нет… Нет…

Все остановилось, и он, казалось, забыл, как дышать. Их тела слились в едином порыве. Он крепко прижимал ее к себе, пытаясь утешить.

А она рыдала у него на груди и все повторяла: «Нет… Нет… Не хочу…»

Когда к Саиду вернулось дыхание, он обнял девушку, приподнялся так, чтобы видеть ее лицо, и нежно спросил:

– Что с тобой, о сладкая греза?

– Прекрасный мой раб, я сейчас прощалась с тобой… Я не вижу твоего будущего. Для тебя нет не только дороги в мой храм… Для тебя нет дороги через жизнь…

– Но что случится? Почему ты так говоришь?

– Потому что я вижу твою скорую смерть… Тебя убьет твоя же кровь… И потому сегодняшняя ночь и эта страсть – последнее, что ты узнал в своей жизни. Последнее, чем насладился…

– Успокойся, прекраснейшая… Не лей слезы понапрасну. Скажи мне, а ты никогда раньше не ошибалась?

– Бывало, о иноземец, что мои предсказания не сбывались… Но сейчас я вижу все так отчетливо… Вижу нить твоей жизни, перерубленную клинком…

– Ни у меня, пифия, ни у моих друзей и спутников, ни у кого нет черного клинка. Ты ошибаешься, и я еще не раз переступлю порог этого храма и многих иных храмов… Не плачь, мудрейшая… Не лей слез над моей судьбой. Я обещаю, что мы с тобой еще не раз посмеемся над твоими прорицаниями.

Саид успокаивал пифию, и наконец слезы у нее на глазах высохли. И она позволила поцеловать себя, лишь печально улыбнувшись в ответ.

Но, уговаривая пророчицу, Саид уговорил и себя. Нет, его не испугали слова этой удивительной девушки. Его судьба была ему видна на долгие годы вперед – он станет телохранителем царя Мансура, а потом, на закате дней, начальником дворцовой стражи.

Уснула, успокоившись, пифия. Забылся сном и Саид. Страшные сны его не тревожили. Черные слова пророчицы забылись уже к утру… Саид вновь был самим собой.

Но пифия не забыла ни этого видения, ни своих слов.

И когда юноша покинул ее комнату, она прошептала:

– Прощай, мой нежный раб… Твои дни сочтены… И да смилостивятся над тобой все боги мира…

Макама двадцать третья

Как ни сладок был отдых, но все равно через два дня караван вновь тронулся в путь. Под ногами верблюдов теперь зеленела трава, вдоль караванного пути высились деревья, а караван-сараи, казалось, соревновались друг с другом за право дать приют усталым путникам. Но, напуганные первым ночлегом, путешественники предпочитали расположиться на ночь просто в тени деревьев у озерца или ручья. Истекли пять дней, и наконец перед караваном открылась новая цель их путешествия – город Баболь, знаменитый своими кулачными боями и портом.

Стоящий на полуденном берегу Моря Джурджан[5], Баболь всегда мог отправить путников через море, предоставив парусник или гребную лодку, баржу или легкий челнок. Все зависело лишь от толщины кошелька путешественника.

Царевич Мансур и его сводные братья отнюдь не бедствовали. И потому к берегам страны Аштарат их должен был доставить уютный корабль из тех, что предпочитают правители, желающие путешествовать тайком.

Пришла пора расставаться и с мудрым караван-баши, и с его неутомимыми людьми, и такими же неутомимыми, но порядком запыленными верблюдами.

И тут настал миг, о котором потом долго вспоминал Валид. Царевич Мансур решил, что пришла пора повиниться перед караван-баши.

– Я решил, – начал он надменно, – что ты был прав. И потому прошу не держать на меня зла. Ведь я царевич, и многое из того, о чем знают простые недалекие люди, меня не интересует. Зачем мне знать законы каравана, если я намерен править страной?

«О Аллах милосердный, да он вместо извинения оскорбил почтенного баши!» – подумал Саид.

Но, к счастью, караван-баши был куда умнее неумного и неблагодарного Мансура. Он в голос расхохотался, похлопал царевича по плечу и проговорил:

– В первый раз мне принесли извинение более оскорбительное, чем сам проступок. И потому я не сержусь на тебя. Аллах, быть может, еще очистит твой разум от глупости и надменности. Но, к счастью, я этого не увижу. Прощай, недалекий и неблагородный царевич. Да пребудет с тобой милость Аллаха!

Путешественники поднялись на корабль. Они решили, что не будут ждать отплытия в порту, а проведут эти несколько часов на судне, пока команда будет готовиться выйти в море. Плата, которую получил капитан, оказалась более чем достаточной, и матросы все затаскивали и заносили припасы, необходимые для трехдневного странствия вдоль берегов Моря Джурджан самого сына царя Омара.

Саид пытался просветить Мансура, назвать ему хоть половину его ошибок, но чем дальше царевич был от родного дворца, тем более надменным и неумным становился.

– Аллах милосердный, Мансур, так ты рискуешь потерять и уважение и доверие тех, кто еще в тебя верит.

– Мне не нужны ни уважение, ни доверие. Лишь покорность и повиновение! И ты, мой телохранитель, должен стать первым из тех, кто повинуется мне беспрекословно.

О как блеснули глаза замолчавшего Саида! Он мгновенно ощутил, как перестал быть братом царского сына. А поняв это, совсем иначе стал к нему относиться. Ибо братская любовь, которую так терпеливо лелеяла царица Амани, навсегда покинула его. Осталось лишь молчаливое недоумение из-за собственной глупости, которое грозило вот-вот перейти в открытую ненависть к царевичу.

Заскрипели канаты в кабестанах, ветер надул тугие паруса, и плавание началось. Ничего этого не заметил Валид, ибо вел долгую безмолвную беседу с Назиром-звездочетом. Он рассказывал о странствиях последних дней, о погибшем под песками Вавилоне, о блистательном Бехистунском памятнике, что повествует не только о мудрости и дальновидности царя персов, но и об удивительных мастерах, руками коих была высечена огромная надпись, существовавшая тысячелетия.

«О Аллах, какое счастье, мальчик мой, что ты увидел все это! Ведь я помню тот день, когда ты прочитал об этом в свитке, повествующем о днях расцвета империи персидских царей!»

«Помню этот день и я… Но помню и то, какая печаль объяла меня, как только я подумал, что удивительные истории, какими пестрела и эта книга, и многие иные, так и останутся историями на бумаге. Что никогда не увидеть мне воочию ни развалин Вавилона, ни удивительных монументов, повествующих о вечности, ни даже обыкновенного разбойника… Печалился я, что жизнь моя пройдет между страниц книг, и я так и умру всеведущим, но ничего не видевшим книжным червем!»

«Каким, увы, стал я…»

«О да, мой добрый и мудрый дед, каким стал ты… Но сейчас я благодарю всесильного и всемилостивого Аллаха за то, что он дал мне эту удивительную возможность…»

«Твоя матушка, моя нежная дочь, была бы рада этим твоим словам».

Валид словно наяву увидел, как увлажнились глаза Назира-звездочета.

«Теперь же, мой добрый Валид, я попрошу тебя об услуге. Вернее, лишь о части услуги. Мой друг Георгий, мудрец, к которому спешите вы все, ждет тебя как особого ученика. Ибо, увы, это не секрет, ни Мансур, ни Саид не способны впитать всех тех знаний, которыми так богат Георгий. А вот тебе, мой друг, моему лучшему ученику, такое под силу. И вот моя просьба – стань прилежным учеником Георгия, лови каждое его слово, не отказывайся ни от одного урока, какими бы странными знаниями тебя не удивлял мой мудрый друг. Поначалу, быть может, многое будет тебя смущать, приводить в трепет или уныние. Но, прошу тебя, наберись терпения. И ты будешь вознагражден знаниями и умениями столь разнообразными, что даже я, мудрец и звездочет, не в силах вообразить!»

«Об этом, добрый Назир, ты мог бы меня и не просить… Ибо я мечтаю припасть к этому удивительному источнику знаний с того самого мгновения, когда узнал о нем. Даю тебе слово, добрый мой учитель, что не будет у Георгия-мудреца более усердного ученика, чем я!»

Простившись с далеким Назиром, Валид вышел на палубу взглянуть на море. Весенние шторма уже отшумели, но летние штили еще не пришли. Вот в эти благословенные дни и пересекали сыновья царя Омара Море Джурджан.

Валид поднял глаза вверх. Высоко над кораблем реяли птицы. Воздух над морем был так свеж и напоен удивительным ароматом свободы, что душу Валида наполнило ощущение небывалого счастья. И в этот момент до него долетел новый зов. Зов человека, с которым юноша никогда ранее не беседовал.

«Здравствуй, мой новый ученик!»

«Здравствуй, учитель! Но я же знаю тебя! Я слышал тебя ранее, слышал твой голос…»

«О да. Я помогал твоему деду обучить тебя этому замечательному искусству. Искусству, что скрывает расстояния и сближает души. Расскажи мне, где вы сейчас?»

И Валид послушно начал описывать весь долгий путь каравана от ворот столицы страны Ал-Лат до порта Баболь, где трое сыновей царя Омара взошли на борт корабля.

Георгий смеялся от души: «Так ты говоришь, смесь черного пороха и лекарственной мяты… Забавно. Мои мальчишки обычно в таких случаях обходятся только мятой и жгучим перцем…»

«Да, мой учитель, о перце я тоже читал. Но мне показалось, что порох будет действовать вернее…»

Валид чувствовал удивительное душевное единство с этим человеком. И пусть он никогда не видел своего нового учителя, но уже сейчас был готов внимать ему часами, дабы насладиться всей бездной знаний, что должна была разверзнуться перед ним.

«Ну что ж, мой друг. Если ваш Аллах не сменит милости на гнев, то через три дня вы высадитесь в порту богатого города Астара. Это место удивительное, но вам я не советую задерживаться там надолго. Ибо вам придется еще вынести как минимум два дня пути верхом. И только тогда вы появитесь перед светлыми очами правителя моей родины, гордой страны Аштарат».

«Правителя?»

«Конечно! Ведь твой старший брат – наследник трона великой державы. И потому обязательно должен появиться во дворце. Думаю, твоему старшему брату, Мансуру, уже не захочется никуда ехать. А вот тебя я буду ждать, ибо в тебе чувствую настоящую жажду знаний…»

Валид почувствовал пустоту – его разум вновь принадлежал только ему. Итак, теперь их ждет дорога от Астара до столицы страны Аштарат. Как, оказывается, еще далеко до цели! Подлый хозяин караван-сарая, похоже, заметно удлинил их путь. Но сколько чудес увидел Валид на своем пути…

К удивлению младшего из сыновей царя Омара и морское странствие, и дорога от Астара до столицы промелькнули, словно за секунду.

И вскоре перед тремя всадниками в запыленных дорожных плащах открылись ворота дворца, где ждал их властелин земли Аштарат. Всего несколько минут смогли провести в своих комнатах сыновья страны Ал-Лат. И вот уже, вытащив из сундуков самое нарядное платье и самое богатое оружие, они спешат по коридору в большой зал для приемов.

Мудрый, но совсем еще молодой Мкртич Первый, властелин земли Аштарат, принял их удивительно радушно. Столы ломились от яств. А когда в долгой приветственной речи царевич Мансур упомянул, что царь Омар желает, чтобы сыновья продолжили курс наук под руководством мудрого Георгия, радость властелина просто превзошла все границы. Ибо маленькая гордая страна Аштарат славилась и своей древней культурой, и удивительным хранилищем знаний, что сберегало свитки, клинописные таблички и книги долгую тысячу лет, и… школой мудреца Георгия.

– Мы рады тому, что наш далекий родственник, царь земли Ал-Лат, решил именно нашему мудрецу Георгию доверить воспитание своего сына. Это великая честь для нашей страны. И, надеюсь, гости ни одного дня не будут разочарованы тем, что именно здесь им предстоит завершить свое образование, что именно под руководством нашего мудреца они овладеют знаниями, необходимыми для мудрого и справедливого управления страной и народом…

Царевич Мансур, склонившись к Саиду, спросил вполголоса:

– Я не припоминаю, чтобы царский дом страны Аштарат состоял с нами в родстве. Почему же этот властитель называет нашего отца своим родственником?

– Мансур, тебе ли не знать, что все властители считают себя родственниками уже только потому, что они управляют странами и на них лежит равная ответственность…

– О Аллах, Валид, скажи мне, есть ли хоть что-нибудь, что тебе не известно?

– Увы, брат, такого еще очень много… Например, есть ли предел твоему невежеству…

Царевич задохнулся от возмущения, а Саид прошептал младшему брату на ухо:

– Осторожнее, малыш. Наш царственный братец очень недолго терпит обиду. И я, увы, не всегда буду рядом, чтобы тебя защитить.

– Прости меня, добрый мой брат. Но я предвижу, что наступит такой день, когда наш царевич Мансур подставит подножку тебе, чтобы потом расправиться и со мной. Ибо, поверь мне, цель его – не науки и знания. Он отправился в это путешествие с какой-то иной целью. И опасаюсь я, что наши с тобой жизни могут стать мелкой разменной монеткой в тот миг, когда царевич своего все же достигнет!

– Это очень страшные слова, брат! Мне бы не хотелось, чтобы ты оказался прав.

– Аллах милосердный, Саид! Мне этого хотелось бы еще меньше. Но чем дольше я смотрю на Мансура, тем менее вижу в нем брата и все более – коварного и лицемерного царедворца-интригана.

Братья тихо переговаривались, а вокруг шумел пир. Такие пиры очень любил молодой Мкртич Первый. Гости вкушали острые как огонь яства, запивая неземным нектаром. Перед ними танцевали немыслимой красоты девушки… В глазах путешественников начало рябить от этого буйства красок, запахов и звуков. Первым не выдержал Валид.

Он, низко поклонившись, учтиво поблагодарил властителя за прием и попросил разрешения удалиться, ибо завтра предстоит дорога в долину, а позади остался тяжелый конный переход.

Царь Мкртич гулко рассмеялся:

– Мальчик мой! Я рад тому, что моим гостям хорошо! Но за столом вы не пленники. И можете поступать так, как вам хочется. Мое гостеприимство не знает границ. Оно настигнет вас и в опочивальнях, и в конюшнях, и даже в далекой долине, куда вы держите путь.

Валид, поклонившись еще раз, удалился, не придав, впрочем, значения последним словам властелина. Но оказалось, что роскошным пиром царь Мкртич не ограничился.

В своих покоях Валид с удивлением рассматривал щедро накрытый стол, богато застланное ложе и… юную красавицу, чье изумительное тело прикрывали полупрозрачные шелка.

– Кто ты, прекраснейшая? – с удивлением спросил юноша.

– Да сохранит тебя судьба, о путник, – проговорила девушка, не отвечая на вопрос Валида. – Сегодня я буду согревать твое ложе. Царь Мкртич щедр и заботлив. Он не может позволить, чтобы гости печалились в одиночестве.

– Но если я просто хочу спать?

– Значит, ты уснешь. А я буду стеречь твой сон.

Но как же мог Валид сохранить трезвую голову и просто лечь спать, если рядом с ним была прекрасная девушка? Как мог он забыться, если ее руки оказались легки и нежны, а ее уста так прекрасны и доступны? И потому юноша отдался во власть гостеприимства царя Мкртича, более ни о чем не думая.

– Закрой глаза, прекрасный юноша. Позволь мне доставить тебе несколько минут наслаждения.

– О нет, прекраснейшая! Ни за какие богатства мира я не закрою глаз! Видеть тебя, видеть то, что ты делаешь, – не меньшая радость, чем просто ощущать своим телом твои ласки…

– О льстец… Ты столь юн… И уже столь умел в речах…

– Аллах милосердный! Я и не думал тебе льстить… Ты так прекрасна, что даже просто любоваться тобой – уже удовольствие.

Девушка усмехнулась и, словно слыша только ей ведомую музыку, пританцовывая, обошла вокруг ложа. Валид следил за ней как завороженный. И потому, вероятно, не заметил, как лишился чалмы, перевязи с саблей и праздничного, расшитого золотом кафтана. Лишь ощутив на теле прикосновение прохладного воздуха опочивальни, Валид пришел в себя.

– Будет ли мне позволено спросить тебя, волшебница, о твоем имени? Или ты даришь ласки лишь тогда, когда остаешься незнакомкой?

– Добрый юноша, меня матушка назвала Лейлой. Я родом из страны Ал-Лат, где, как мне известно, родился и ты.

– Но как же ты оказалась так далеко от дома?

– Я дома, юноша. Мой дом уже много лет здесь – ибо мои родители, да хранят их боги всех стран, приняли приглашение царя Мкртича и приехали в его страну. Ведь мой отец – удивительный мастер… А матушка, о, моя матушка – самая прекрасная, самая заботливая и самая лучшая женщина в мире…

– Но ты же наложница во дворце царя?

– Нет, незнакомый юноша, я не наложница… Я… – И тут впервые певучая речь Лейлы смолкла. Валиду было ясно, что девушка пытается вспомнить какое-то слово. Но сделать этого не может.

– Аллах милосердный, Лейла, да пусть ты будешь хоть… хоть стражем главной пушки! Мне хочется лишь одного – чтобы в этот час ты меня не покинула!

Девушка рассмеялась.

– Да будет так. Хотя сейчас я бы согласилась с тобой. Да, я страж. Страж твоего покоя, о юноша, что все еще скрывает свое имя.

– Нет, скрывать мне нечего. Зовусь я Валидом, я младший сын царя Омара и его любимой наложницы, Ясмин, да будет жива о ней память в веках!..

– Так ты наследник престола? – удивилась Лейла. – Наследник, но ведешь себя как благовоспитанный и разумный человек.

– Нет, красавица, я не наследник. Долго объяснять, но я лишь младший сын, которому была дарована жизнь. И который, скажу тебе честно, ни о каком престоле не мечтает. Ибо мир так огромен и интересен, что тратить свои быстротекущие дни на скучные повеления и интриги недостойно разумного человека…

– Мудрый юноша… Но что вы делаете здесь, в царстве Мкртича?

– Именно то, что должен делать истинно разумный человек. Мы держим путь в школу мудреца Георгия, дабы стать по-настоящему образованными людьми. Во славу Аллаха милосердного и нашей прекрасной страны…

Пока Валид произносил свои речи, девушка не сидела без дела. Замолчав, юноша заметил, что и узорный кушак, которым он был опоясан по древнему обычаю семь раз, покоится рядом с перевязью, парадные башмаки, шитые мелким жемчугом, прячутся под пологами ложа, а его тело защищают лишь шелковые шаровары.

– Красивое тело, учтивые речи, мудрый разум… Тебе, юноша, дарована будет интересная жизнь…

– Благодарю тебя, красавица. Но что ты сделала с моей одеждой?

– То, что должна была сделать. Чтобы насладиться вечером и потом забыться сном, тебе не нужны ни сабля, ни башмаки…

– А что мне нужно, чтобы насладиться тобой? – Как бы ни был мудр Валид, но он был лишь юношей с горячей кровью. Потому и нежные пальчики, что легко касались его, заставили забыть и об учтивости, и о мудрости, и о похвальной осторожности.

– О Валид, для этого тебе нужно лишь слушать свои желания. Ну… и, быть может, чуточку желания мои…

– Волшебница, – пробормотал Валид, привлекая к себе девушку и прижимаясь к ее устам первым поцелуем.

Да, мудрый Валид не спешил познать женщину, изучая великое искусство любви лишь по древним и новым трактатам. Да, быть может, семнадцатилетнему юноше не пристало гордиться этим. Но Валид был убежден, что познать женщину, не познав ее душу, – это недостойно настоящего мужчины. Ибо слияние тел есть не способ возвыситься, не способ насладиться, а есть лишь проявление высокого и прекрасного чувства, имя которому любовь.

Быть может, был этот поцелуй и неумелым, но искренним. И Лейла, да вознаградит ее Аллах милосердный, прекрасно это поняла. Она ответила на это касание губ нежно и ласково. А потом показала юноше, как еще могут припасть уста к устам.

Валид был замечательным учеником, запоминая все с первого раза. И благородное искусство любви тоже не стало исключением. Новый поцелуй, конечно, выдавал его пылкую страсть, но был уже и прекрасен и умел.

Лейла позволила ему взять себя за плечи, притянуть к себе. Но когда перед юношей предстала удивительно трудная задача в виде девичьего одеяния, она вновь тихо рассмеялась.

– Мне придется показать тебе множество хитростей. Вот смотри, в нашей стране этот жилет девушки затягивают шнуром. И распустить шнур надо так…

Руки Лейлы скользили по одеянию, словно она ласкала себя. Вот упал узкий жилет, за ним последовала яркая юбка. И, наконец, изумительное тело появилось во всей красе. Валид смог найти в себе силы подняться с ложа и обнять Лейлу, наслаждаясь каждым мигом прикосновения к нежной коже. Его руки, поначалу такие несмелые, теперь гладили плечи, грудь, живот девушки.

Она, присев на ложе, откинулась назад, позволяя Валиду узнавать ее всю. Он наслаждался ее грудью, играл с ней, с каждым мигом становясь все смелее. Вот он положил ладонь на спину Лейлы и изумился гладкости кожи и нежности этого прикосновения, вот прошелся пальцами вниз по животу. Прекрасные глаза девушки закрылись, выдавая удовольствие, которое Валид ей доставил.

– Научи меня, красавица… Научи доставлять тебе радость, – прошептал он, чувствуя жар, который медленно затапливал его тело.

– Слушай свое желание, умный Валид… Оно тебе подскажет все, что ты должен делать… И я, конечно, немного подскажу тебе.

Эти простые слова стали для юноши страшным заклинанием. Быть может, так подействовал голос девушки, быть может, ее прикосновения, но слово «желание», произнесенное Лейлой тихо и проникновенно, вызвало в нем острейшие ощущения. Он почувствовал, как внизу живота все сжалось и чресла загорелись огненной страстью.

Прекрасно понимая, что происходит с Валидом, Лейла все же встала с ложа и, оказавшись у юноши в ногах, с интересом спросила:

– Скажи мне, пытливый Валид, а что, в твоей далекой стране принято любить женщин одетым?

– О нет. – Силы Валида хватило лишь, чтобы покачать головой. – Думаю, и в нашей стране, и в любой иной люди любят друг друга, отдаваясь и телами и душами.

– Я тоже так думаю, – кивнула Лейла. Глаза ее смеялись.

Валид покорно дал стащить с себя шаровары. Девушка с удовольствием окинула взглядом на его тело, заметив, что желание Валида просто лишает его разума.

«О, этот пылкий юноша будет прекрасным мужчиной. Счастлива будет та, что станет его судьбой… – На один крошеный миг Лейла пожалела, что ею окажется не она. – Но мне достанется честь его первой женщины».

Девушка нежно прикоснулась к плечам Валида, чуть нажала, чтобы он откинулся на подушки, и присела рядом. Ее грудь, при каждом движении едва заметно колышась, будто гипнотизировала юношу. Пальцы, что пробегали по телу, вызывали в нем острейшие чувства. Словно сотни тонких иголок, они пронзали тело мгновенным током сладкой боли.

– О Аллах, что ты делаешь со мной, волшебница?

– Всего лишь рассказываю тебе о твоем теле. Ты прекрасен, и счастлива будет женщина, которую ты назовешь своей. А сейчас позволь мне научить тебя маленьким хитростям…

– Ты вольна делать все, что хочешь…

– Тогда молча внимай мне, прекрасный ученик.

Последние слова Лейлы словно разбудили разум Валида. О нет, его ощущения по-прежнему были горячи! Он по-прежнему желал ее и желал этой сладкой муки. Но теперь он, прислушиваясь к себе, пытался понять, что же делает эта красавица. Сухие слова из книг слились в дивный унисон с руками и губами девушки, дав Валиду изумительно ясное понимание и своего тела и своих ощущений.

Вот Лейла опустила ладони на его грудь, вот с удовольствием прошлась вниз по животу, вот наконец ее ладони сомкнулись на его стержне страсти. О, это были не простые прикосновения – она гладила его, ласкала, играла с ним. Невольный вздох наслаждения вырвался у юноши. Но Лейла продолжала свое дело, пестуя его и губами, и языком.

Поднявшись с подушек, он схватил Лейлу за плечи и пылко обнял ее. Девушка опустилась с ним рядом: ее гибкость и грация помогли совладать с неистовым первым желанием Валида. Даже лежа, она продолжала ласкать его, но теперь юноша понял, что пришел его час.

Миг единения был так сладостен и так прекрасен, что Валид невольно вскрикнул.

Повинуясь неслышным командам, которые отдавали руки Лейлы, он начал соединяться с ней медленно, наслаждаясь тем, как девушка отвечает ему на пылкие призывы тела.

Это было необыкновенно, это было почти немыслимо вытерпеть! Лейла пыталась сдержать его, пыталась продлить сладостные мгновения. Она тоже испытывала невероятное блаженство, отдаваясь и принимая… В юноше было столько желания и столько страсти, что голова девушки закружилась. Природная же чуткость и разум Валида позволили ему не только получить необыкновенное удовольствие, но и подарить его этой далекой красавице, на миг ставшей такой близкой!..

Лейла шепотом подсказывала юноше, что он должен сделать. Но эти подсказки были уже не нужны. Горячие сладкие волны качали его, приближая к тому моменту, о котором ранее он лишь читал. И вот мир перед ним раскололся на тысячи осколков, а горячая волна невыразимого наслаждения затопила разум.

Но Валид все же смог расслышать и крик прекрасной Лейлы, которая насладилась этим мигом вместе с ним. Ее тело билось под ним, глаза широко распахнулись, и невероятная радость затопила разум юноши.

Наступило утро. Валид, проснувшись, искал глазами ту, что подарила ему незабываемую, удивительную ночь неги и страсти. Но Лейла исчезла, лишь длинный прозрачно-сиреневый шарф остался на ковре у ложа.

«Аллах милосердный, как прекрасно все же человеческое тело! Как изумительны его очертания и гармоничны движения… Но почему же она исчезла?

Быть может, я бы забрал ее с собой? Она бы стала той, что будет дарить мне страсть до конца наших дней…»

Утренние заботы вскоре заставили Валида забыть о Лейле, лишь вкус ее губ еще вспоминался юноше. Но потом исчез и он.

Лошади, как и обещал царь Мкртич, ждали путников. Пора было отправляться в долину, где уже с нетерпением ждал его учитель, мудрец Георгий.

Скрылись пышные строения дворца, исчез за новым поворотом и сам город. Начала забываться и первая в жизни Валида женщина. И тогда пришло к нему изумительное чувство ясности. Ибо знал он теперь, насколько прекрасна человеческая любовь. Знал, но еще более укрепился в своем убеждении – искать надо ту, что подарит ему не только свое тело, но и душу. Ибо в красоте и единении душ можно найти гармонию, которую тело отразит лишь на недолгий миг.

Макама двадцать четвертая

Валид был поглощен своими мыслями еще очень долго и очнулся от них лишь тогда, когда кони преодолели перевал и взорам путников предстала благословенная долина. Солнце щедро изливало свои лучи на виноградники и поля, реку, что пересекала долину, и дома жителей.

– Наконец! – как всегда недовольно проговорил Мансур. – Интересно, где же теперь нам искать этого самого мудреца? И почему он не встречает нас, как подобает, прямо у дороги? Ему бы поучиться учтивости и гостеприимству у нашего брата Мкртича!

– О Аллах, да прекратишь ты брюзжать, брат?

– Не забывайте, ничтожные, что это вы путешествуете со мной! Я, сын царя и его наследник, должен закончить образование. А вы, смиренные, должны охранять мои занятия и давать умные советы… Но только тогда, когда я об этом попрошу…

Валид открыл было рот, чтобы дать достойную отповедь зарвавшемуся царевичу, но наткнулся на предостерегающий взгляд старшего брата. И, чтобы более не слышать надменных глупостей Мансура, пустил своего скакуна в галоп.

Пыльная дорога привела его к настежь раскрытым воротам, над которыми реял вымпел – узкий флаг. Это был постоялый двор.

– Дозволено ли будет усталым путникам просить приюта у тебя? – церемонно осведомился Валид у толстяка, который, стоя на пороге, вытирал руки ослепительно-чистым полотенцем.

– Ого, к нам пожаловали знатные гости из страны под рукой Аллаха милосердного и всемилостивого! Приветствую тебя, юноша! Я – хозяин постоялого двора, зовут меня Арутюн-весельчак.

– Благодарю тебя, почтенный Арутюн. Мои братья нагонят меня с минуту на минуты. Ты прав, мы действительно пришельцы из далекой страны Ал-Лат и ищем школу мудрого Георгия. Ибо наш царь, да хранит его Аллах милосердный и всемилостивый, отправил своего сына и нас вместе с ним, дабы у мудреца закончил царевич свое образование.

– О, какая учтивая речь! Входи же, юный царедворец! Здесь ты найдешь и уютную опочивальню, и вкусный ужин, и спокойный сон. А завтра, когда взойдет солнце, я вам покажу дорогу к школе мудреца Георгия.

Валид благодарно поклонился. О как не похож был этот симпатичный толстяк на того вороватого хитреца, хозяина караван-сарая!

Вскоре из-за поворота показались его братья. Лошади, увидев распахнутые ворота, согласно повернули, и вскоре уже Мансур и Саид присоединились к Валиду за длинным деревянным столом.

Ароматное поджаренное мясо, большой пучок пряно пахнущей зелени, огромная глиняная тарелка с овощами… Пусть трапеза не отличалась изысканностью, пусть она мало походила на роскошный пир, каким встретил путешественников царь Мкртич! Но после долгого дня верхом это было угощение, достойное царских детей.

Братья наконец насытились. Нетерпение же уже захлестывало Валида и он, повернувшись к старшему брату так, чтобы не видеть кислого лица царевича, спросил:

– Позволено ли мне будет, брат, пройтись по вечернему городку?

Саид рассмеялся:

– Почему ты вдруг решил спрашивать у меня разрешения?

– Дабы наш царственный сводный брат не мог заподозрить меня в предательстве…

Мансур, который, конечно, не мог этого не слышать, только фыркнул, демонстративно рассматривая огромный очаг, в котором горел яркий и веселый огонь.

С невиданным облегчением Валид вышел на улицу. Темнело, в небе загорались звезды. Но городок не засыпал, спрятавшись за высокими заборами-дувалами, как это бывало на родине. Из домов раздавалось пение, юноши и девушки спешили куда-то, весело смеясь…

Валид шел по улице, разглядывал дома, лица людей… Сердце его согревали и улыбки, и приветливые лица, и даже шепоток за спиной. Понятно, что не каждый день в долине далеко на полночь появляются сыновья страны Ал-Лат.

Да, здесь будет хорошо! Хорошо учиться, хорошо по-новому видеть мир… Наверное, есть здесь и зависть и спесь, есть и ссоры и печаль. Но люди, Валид прекрасно это видел, всегда готовы прийти на помощь, всегда подставят плечо, если ноша окажется слишком велика для одинокого человека.

Очередной поворот привел Валида к высокому каменному дому. Вокруг горели яркие фонари, и прямо у порога какой-то статный молодой мужчина перелистывал книгу.

– О Аллах, – пробормотал Валид. – Хотел бы я войти в этот дом…

– Здравствуй, чужестранец! – Парень поднял глаза от книги и приветливо улыбнулся. Валид хотел ответить так же приветливо и доброжелательно, но слова застряли у него в горле.

Ибо перед ним стоял его отец, царь Омар. Валид даже протер глаза, чтобы отогнать наваждение. Но ничего не изменилось – перед ним стоял его отец. Высокий парень, что жил далеко на полночь от царства Омара, был так похож на царя, что младшему внуку звездочета стало просто страшно. Те же черные глаза, та же улыбка, движения.

– Что случилось, юный чужеземец? Ты смотришь на меня так, словно увидел мертвеца…

– О нет, мой господин. – Наконец Валиду удалось произнести, нет, скорее прохрипеть, несколько слов. – Я увидел не мертвеца… Я увидел человека, которого готов был назвать своим отцом…

– О чем ты, юноша?

– Ты, о новый друг, так похож на моего отца, что мне на миг показалось, что это царь Омар, да хранит Аллах милосердный его сто раз по сто лет, обогнал своих сыновей и теперь встречает одного из них на пороге неизвестного дома…

– Понимаю, друг мой. Ну что ж, жизнь шутит удивительные шутки. Войди же в мой дом и отдохни. После такой передряги несколько минут спокойствия тебе не повредят.

Валид принял приглашение и вошел вслед за высоким парнем в его дом, вернее, в беседку возле дома.

– Дозволено ли мне будет узнать твое имя, добрый незнакомец? – церемонно спросил он.

Мужчина рассмеялся и ответил:

– Меня зовут Тимуром. Я воспитанник благородных Раиса и Ануш, что заменили мне давно погибших родителей. А кто ты, напуганный иноземец?

– Меня зовут Валидом. Я сын царя Омара, властелина земли Ал-Лат и его любимой наложницы, прекрасной и доброй Ясмин.

– Так, значит, ты принц?

И вновь Валид возразил:

– О нет, Тимур, я не царевич… У царя Омара есть наследник, царевич Мансур. Он и мой старший брат Саид сейчас на постоялом дворе того веселого толстяка, Арутюна. Они отдыхают после долгой дороги. А мне не терпелось пройтись по городу, осмотреться, увидеть новое место и новых людей.

Тимур задумчиво посмотрел на Валида и, подумав, проговорил:

– Как странно. Я слышал, что в вашей стране принято убивать мальчиков, что рождаются у наложниц.

– Да, этот обычай существовал у нас долгие века. Царь Омар, да продлятся его годы без счета, смирил сопротивление дивана, отстаивавшего давние традиции, и повелел более не убивать малышей. Так остались живы мы с братом. Великая царица Амани и моя матушка, да будет вечно жива память о ней, были добрыми подругами. И потому нас воспитывали почти как царевичей. Вот и сейчас царь Омар повелел нам отправиться в школу мудрого Георгия, давнего друга моего деда, звездочета царя Омара, дабы завершить образование, приличествующее царским детям.

– Я удивлен, мой юный Валид. очень удивлен этим рассказом. Ибо принято считать, что сыновья наложниц, принятые самим царем как дети, рано или поздно всегда высказывали свои претензии на трон.

– Да, мне тоже это известно, и много раз встречал в хрониках упоминания об этом. Но нас воспитали совсем иначе. Саид, мой старший брат, считает делом своей чести быть охранником, телохранителем, первым защитником царевича. Меня же власть совсем не прельщает. Ибо океан знаний, который плещется у моих ног, всегда интересовал меня куда более, чем возможность повелевать людьми.

– Так, значит, вы направляетесь в школу мудреца Георгия?

– О да, добрый юноша. Не укажешь ли ты мне туда дорогу?

– Укажу, и с удовольствием. Ибо мудрец Георгий – мой учитель и наставник. Множеству необходимых, просто нужных и не очень, как кажется мне сейчас, вещей научился я у него. Быть может, ты и твои братья тоже удостоитесь чести учиться у Георгия.

– Да, – Валид кивнул словам нового друга, – я слышал о том, что мудрец не всех называет своими учениками. Но как же удивительно изобретателен Аллах всемилостивый! Я в этом городе не знаю ни одного человека, я появился на его улицах лишь сегодня. И вот рука властителя правоверных приводит меня к твоему дому! Дому человека, что имеет счастье быть учеником того, кого я мечтаю назвать своим учителем!

– О Валид. – Тимур улыбнулся. – Я скажу тебе больше – судьба человека всегда так необыкновенна. Никакому сочинителю не могут придти в голову те повороты, какие она, изворотливая судьба, выписывает ежедневно…

С каждой минутой собеседник Валида становился ему все ближе и интереснее. Юноша мечтал уже о той минуте, когда предстанет перед мудрецом. Он торопил события, надеясь, что вскоре сможет, точно так же, как Тимур, назвать Георгия своим учителем.

И лишь одно препятствие все время мешало Валиду считать Тимура другом – удивительное, пугающее сходство того с царем Омаром.

Беседа текла неторопливо, вечер обволакивал беседку теплым черным покрывалом. Мудрость молодого Тимура была так велика, что Валид все более и более поражался ей. Даже мудрецы дивана не могли похвастать такими разнообразными и обширными знаниями.

– Но мы совсем заговорились, мой юный друг, – заметил наконец Тимур. – Ты проделал долгий путь, и завтра тебе предстоит тяжелое испытание. Отправляйся к толстяку Арутюну. А завтра предстанешь перед нашим учителем. И поверь, тебе понадобятся все твои силы и знания. Если, конечно, ты хочешь выдержать испытание и стать его учеником.

– Но как мне найти школу мудреца?

– Не беспокойся об этом. Я сам завтра отведу тебя туда. Ибо не каждый день появляется человек, так жаждущий знаний, как ты.

Валид поднялся. Вслед за ним поднялся и Тимур. Впервые за весь вечер он повернулся к юноше левым боком. И тут Валид с ужасом увидел на шее своего нового друга длинное винно-красное родимое пятно, удивительно похожее на сабельный шрам царя Омара. Но юноша уже более ничего не сказал Тимуру. Он решил, что сначала побеседует с дедом и поведает ему обо всем.

Обратный путь показался юноше много легче, как это обычно бывает в далеких землях. Братья по-прежнему сидели в нижней комнате. Остатки трапезы со стола были уже убраны, Саид о чем-то тихо беседовал со служанкой, что подавала еду. Как видно, гордые красавицы страны Аштарат пришлись по вкусу старшему брату. Царевич же Мансур, услышав шаги Валида, обернулся и посмотрел на младшего брата почти с отвращением.

– Позволено ли мне будет спросить моего младшего мудреца, где он ошивался столь долго?

«Ого, да царевич чем-то не на шутку раздосадован. Надо быть осторожнее». За время странствия Валид сумел воочию убедиться, как скверно воспитан царевич Мансур. Узнать это он успел, но вот привыкнуть к этому еще не смог. И потому совершил ошибку, изменившую всю жизнь троих братьев.

– Ах, брат мой, царевич Мансур! Знали бы вы, с кем я познакомился!

– Неужели с местной дикаркой? Она красива?

– О нет, царевич. Я познакомился с удивительным юношей!

– Этого еще не хватало, – пробормотал Мансур.

Валид же, не слыша его, продолжал:

– Его зовут Тимуром. Он удивительно умен, знания его столь обширны, что мне, ничтожному, порой становилось завидно, как много может вместить обыкновенная человеческая голова. И знали бы вы, братья, как он похож на нашего отца, царя Омара! Даже родимое пятно, как шрам отца от сабельного удара, такое же!

Услышав это, царевич Мансур замер.

«О Аллах, неужели вот так просто я нашел своего врага?»

Макама двадцать пятая

Слова Валида все еще звучали в ушах царевича. «…Как он похож на нашего отца!» Они не давали ему покоя всю ночь, до самого рассвета. Но утром, при свете восходящего солнца, Мансур все же принял мудрое, как ему показалось, решение. Он решил не торопить события, а убедиться во всем собственными глазами. Для этого нужна была лишь самая малость: увидеть этого странного юношу и расспросить его.

А значит, можно было, никуда не торопясь, привести себя в достойный вид и отправиться в школу мудреца Георгия.

Мансур мысленно усмехнулся. Он заранее представлял себе эту школу. Обшарпанный деревянный стол, за которым мальчишки разного возраста вслух читают какую-то глупую книгу, полтора десятка свитков, явно знававших лучшие времена. И сам мудрец, в дырявом, наспех заплатанном халате, который ходит за спиной у учеников, а голова его мелко трясется от старости.

Таков уж был царевич Мансур – лишь одну страну считал он средоточием мира, лишь собственные знания почитал всеобъемлющими, лишь книги дворцовой библиотеки мог назвать новинками.

Да, наследник прекрасной земли Ал-Лат был бы немало удивлен, увидев и библиотеку с сотнями томов на стеллажах, и покрытую белесым песком тренировочную площадку, и рукописи, принадлежавшие великим мудрецам прошлого, а сейчас осевшие в небольшом городке уютной долины. Да и сам мудрец, статный, черноволосый, едва начавший седеть мужчина с широкими ладонями и чудовищной силы руками, вовсе не походил на хранителя всех явных и тайных знаний. Невежественный Мансур назвал бы его начальником дворцовой стражи. Или охранником каравана.

Но, увы, ни о чем этом не ведал царевич Мансур в то солнечное утро. Он лениво потягивался у окна, с удивлением рассматривая прекрасных женщин с открытыми лицами, что спешили по улице.

– Аллах милосердный, да здешние дикарки просто красавицы. Каково же будет счастье тех из них, кого я выберу для любовных утех!

– О чем говоришь ты, брат? – спросил, входя, Саид.

Сегодня Мансур был настроен миролюбиво и потому ответил:

– Я думаю, брат мой, что здешние женщины будут счастливы получить от меня несколько уроков любовной игры.

– Почему ты так думаешь, царевич?

А вот Саид уже начинал закипать. Ибо надменность и глупость царевича оставались безнаказанными слишком долго. Вот-вот должно было произойти то, что поставило бы Мансура на место. Саид не знал, что это будет, но предчувствовал бурю.

– Да они ходят, гордо выпрямившись. Лица их открыты, открыты прекрасные шеи и удивительно стройные руки. А значит, они готовы отдаться любому, кто готов оценить по достоинству эту красоту.

«О Аллах милосердный, как же он глуп!»

– Брат, а ты не думаешь о том, что здесь могут быть иные законы, иные привычки? И женщинам вовсе не обязательно прятать лица и руки от посторонних взглядов!

– Я знаю, что это так. Здесь иные обычаи и иные привычки. И потому каждая, кто получит несколько уроков от знатока настоящих законов и истинных ценностей, должна быть не только рада, но она должна быть и благодарна.

– Ты считаешь, что эти прекрасные гордые женщины нуждаются в учителе?

– О да… Но только и я не так глуп, чтобы хватать с улицы первую попавшуюся дикарку. Я выберу самую красивую из них. А она уже пусть несет свет истинного знания, полученного от меня, другим дикарям и дикаркам.

«О Аллах! И, значит, теперь мне придется таскаться вслед за ним и отговаривать его от этой ужасной затеи… Но, быть может, чувство долга все-таки возьмет верх? Ведь нас же отправили учиться…»

– Но, мой властелин, мы же не можем сейчас отправиться на поиски самой красивой варварки! Нас ждет мудрец Георгий, ради встречи с которым мы преодолели пустыню и море.

– Не надо мне напоминать об этом. Мне, наследнику страны Ал-Лат, торопиться некуда. Мудрец ждал нас долгие годы. Подождет и еще пару дней… А мы хоть чуточку поучим здешних красавиц достойным манерам.

«Безумец! Но что же делать мне? Я не могу не сопровождать его – ибо я для этого рожден и воспитан. И потом, быть может, если я буду рядом, царевич все-таки останется невредим…»

Саид принял решение, и ему сразу стало легче смотреть на мир. Главное в его жизни, его долг – защита царевича. И, значит, он постарается сделать так, чтобы царевич выбрался невредимым из очередной своей безумной затеи.

Получасом позже, разряженный как павлин, блистающий самоцветами, шелками и оружием, Мансур наконец спустился в трапезную. Девушка-служанка, увидев такое сияние, прыснула и постаралась спрятать лицо.

– Вот видишь, брат, любая из них будет не прочь. Они сразу немеют при виде настоящей красоты и настоящего мужчины.

«Аллах милосердный, да девчонка просто старается не рассмеяться в голос. Она-то как раз отлично знает, что красиво, а что лишь пытается казаться таковым», – подумал Саид, вспомнив вчерашний разговор с этой «дикаркой» и ту суровую отповедь, которую получил в ответ на предложение провести пару часиков только вдвоем.

Саид только вздохнул, но не произнес ни слова. Царевич Мансур приступил к трапезе так, будто не ел всю жизнь. Его вовсе не интересовало, что происходит сейчас вокруг, – себя он чувствовал центром мироздания. И этого было довольно.

А Саид пытался понять, куда с утра отправился младший брат. О нет, он вовсе не беспокоился за Валида, отлично зная, что младший приспособлен к жизни куда лучше и царевича, и его самого. Но все равно старшего брата грызло беспокойство.

Пока Мансур лакомился, Саид подошел ко вчерашней недотроге и вполголоса спросил:

– Не знаешь ли ты, красавица, куда подевался мой младший братишка?

– Отлично знаю, иноземец. – Красавица смотрела на Саида весело и с вызовом. – Парнишка рано утром, едва рассвело, поблагодарил вашего бога за то, что он помог ему достигнуть цели. Потом проглотил еду, почти не обращая внимания на ее вкус, и убежал по во-о-н той улице.

– Быть может, красавица, ты знаешь, куда именно так спешил с утра мой братишка?

– Конечно, знаю. – Девушка стрельнула глазками, но ответила совсем серьезно. – Мальчишка торопился в школу мудреца Георгия. Он все утро только об этом и говорил. Вспомнил еще о каком-то испытании. Тут его лицо стало белее мела, и он, отставив трапезу, побежал к дому дядюшки Раиса.

– Аллах милосердный… Братишка все-таки самый умный из сыновей нашего отца.

– Скажи мне, чужеземец… А вот этот разряженный невежда, он что, тоже твой родственник?

– Он наследник властелина. А я его телохранитель и первый советник.

– Тогда охраняй его получше, чужеземец. Я боюсь, что твой молодой повелитель готов наделать кучу глупостей.

– Похоже, ты права, мудрая красавица… Называй меня Саидом.

– Спасибо, чужеземец Саид, на добром слове. Охраняй своего повелителя. И не забывай о себе.

Саид улыбнулся девушке и поспешил вслед за царевичем, который уже готов был покинуть постоялый двор жизнелюбивого Арутюна.

Улица встретила сыновей страны Ал-Лат негромким говором, чистотой и свежим ветерком. Люди неторопливо шли, каждый по своим делам.

– Как ты думаешь, где нам сейчас найти самую красивую из здешних дикарок, братец?

– Аллах милосердный, конечно же, на базаре!

– Тогда идем искать его, Саид!

Городок в долине был совсем небольшим, а потому братья нашли базар без особого труда. Даже здесь чувствовалось отличие от шумных базаров их родины. Конечно, точно так же высились золотистые горы изюма, и фиников, и инжира, и фруктов… Блестела свежая зелень. Точно так же на аптекарских весах отмерялись пряности. Но здешний базар был не в пример спокойнее и достойнее. Здесь никто не клялся здоровьем матери, что эта курица вчера еще бегала, что мука для тех лепешек была белее снега. Никто не кричал вслед уходящему, что тот вор и обманщик. Люди покупали и продавали, оставаясь при этом добрыми соседями или близкими друзьями.

– Аллах милосердный, брат, почему здесь так тихо?

– Меня тоже это удивляет, мой властелин.

– Но где же нам искать самую красивую из красавиц этого городка?

И будто в ответ на слова Мансура мимо прошла девушка удивительной красоты. Высокая, очень стройная, с пепельно-русыми волосами, заплетенными в две толстые косы, что спускались по обе стороны необыкновенного лица. Быть может, ревнители идеала не сочли бы это лицо прекрасным, но глаза девушки, широко раскрытые, серо-синие, смотрели на мир с такой радостью, что сердце невольно замирало. Красавица словно озаряла мир вокруг себя удивительным сиянием.

– Вот она! Это она, самая красивая из всех красавиц города! – В голосе царевича зазвучал нешуточный азарт. Прелесть девушки поразила и сердце Саида. Как он ни пытался удержаться от восхищения, как ни пытался остаться равнодушным… Ведь он был всего лишь молодым мужчиной с горячей кровью.

– Куда спешишь, красавица?

– Кто вы, чужеземцы? И что вам надо от меня?

Девушка ускорила шаг, но царевич старался не отставать от нее.

– Я – царевич Мансур, наследник трона прекрасной земли Ал-Лат. Ты мне понравилась с первого взгляда… И я решил, что ты должна быть моей…

– Но ты мне вовсе не нравишься. У меня есть жених, и больше никто мне не нужен! Оставь меня в покое, невежественный чужеземец!

Девушка пошла еще быстрее. Царевич по-прежнему держался рядом. Саид спешил вслед за ними, моля Аллаха милосердного, чтобы царевич не наделал глупостей.

Увы, молитвы, видимо, не успели долететь до ушей Аллаха. Мансур, почувствовав, что добыча вот-вот ускользнет, побагровел и сорвался на крик.

– Да как ты смеешь мне перечить, несчастная! Я приказываю – остановись и с радостью прими данное тебе судьбой.

Тут девушка – о чудо! – остановилась. И зачем-то поставила на землю корзинку. Царевич Мансур, увидев это, подошел к ней и попытался обнять беглянку за плечи. Девушка, казалось, покорно подставляла себя под решительные руки царевича.

«Аллах милосердный, неужели она покорилась так легко?» – промелькнуло в голове у Саида.

Но все оказалось вовсе не так. Девушка и не думала покоряться. Когда обе руки царевича легли ей на плечи, она одну свою руку положила сверху, а коленом ноги пребольно ударила царевича в пах. Тот, охнув, попытался прикрыться и как-то удержать в себе боль, но девушка оказалась куда более хитрой и умелой. Двумя руками она перехватила кисть Мансура и резко отвела ее вверх и назад. Теперь царевич закричал. Но и этого показалось мало решительной красавице. Пока царевич пытался подавить крик или хотя бы вдохнуть побольше воздуха, она изо всей силы ударила каблуком башмака ногу царевича, обутую в мягкий кожаный сапожок.

Это было поражение царственного Мансура. Его избили прямо посреди базара, на глазах у сотни дикарей! И кто?! Наглая девчонка, которая должна была благодарить Аллаха лишь за то, что царевич согласился коснуться ее!

Гнев Мансура был так силен, что преодолел даже нешуточную боль от весьма умелых ударов девушки. Гнев разогнул спину царевича, гнев зажегся в черных глазах, заставил руку лечь на рукоять сабли.

Но обидчица была уже далеко. Она летела по улице, широкий плащ ее развевался, словно оперение райской птицы. Волосы, заплетенные в длинные косы, растрепались. Девушка исчезла за поворотом, и все, кто был на базаре, услышали ее крик:

– Тиму-ур!

Макама двадцать шестая

Мансур и Саид, преследуя девушку, свернули на ту же улочку. Ворота оказались распахнуты настежь. Открыты были и двери дома, находившегося в глубине двора. А посреди двора стоял высокий молодой мужчина, увидев которого царевич смог лишь прошептать:

– О Аллах милосердный и всемилостивый!

Ибо перед ним стоял его отец. Вернее, перед ним стоял мужчина, до оторопи похожий на царя Омара. Его поворот головы, его широкие плечи, жесткий взгляд. И даже, о ужас, его шрам от сабельного удара. Мансур с ужасом подумал, что тайна вот-вот раскроется. Уже и Валид видел этого мужчину, а теперь и его брат, Саид, стоит перед ним.

Но Саид не рассматривал противника. Он пытался понять, как у этого здоровенного парня хватило наглости выйти против двух вооруженных противников с голыми руками. «Аллах милосердный, – думал он. – Неужели в этой глухой и дикой стране не знают острой стали и благородного боя на саблях? Зачем же нас отправили сюда учиться, когда здесь учиться нечему и не у кого?!»

Однако противник не собирался бежать, увидев блеск клинка. Более того, он спрятал девушку за спину, а сам сделал несколько шагов навстречу неминуемой смерти. Саид не слышал слов Мансура. Но, увы, гнев, захлестывал и его, обычно и более спокойного, и более сдержанного. Сквозь ярость и гул крови в ушах он услышал слова мужчины, которые показались ему жалким лепетом труса. И потому запальчиво выкрикнул:

– Нам от тебя ничего не надо! Отдай нам только девчонку, которая прячется у тебя за спиной. Она нам понравилась, и мы хотим…

И только сейчас Саид рассмотрел противника. Рассмотрел и от ужаса на миг окаменел. Сам царь Омар, такой, каким был он в дни их детства, стоял сейчас перед ним. Но почему эта смазливая дикарка называет его Тимуром? И как вообще здесь мог оказаться царь далекой страны?

Но ответные слова этого мужчины мгновенно отрезвили Саида. Он уже не думал о том, кто перед ним и как он выглядит. Слова «презренный иноземец» обожгли его, как горячие уголья, и желание пронзить противника затмило все вокруг. Лишь одно соображение теперь сдерживало Саида – то, что Мансур почему-то медлит с ударом. Это весьма удивляло Саида, ведь обычно царевич был очень скор на руку. Иногда он успевал ударить первым, но чаще противники оказывались проворнее. И вот тогда наступал черед Саида. Ибо именно он встречал сталь чужих клинков страшными, не знающими пощады ударами. Именно он защищал телом своего брата, ибо таков был его долг и предназначение в этом мире.

Секунды промедления складывались в минуты, ярость Саида остывала. И он смог услышать слова своего брата. Слова, которые обнажили низменную грязную душу Мансура.

– Нам дела нет до того, что она твоя невеста! Мы – сыновья великого царя Омара, да хранит его Аллах своею милостью! И царские дети никого ни к чему не принуждают! Угождать им – вот привилегия всякого, кто встретится на их тернистом, полном трудностей пути. А это всего лишь какая-то ничтожная девчонка! Да она должна быть счастлива до конца своих дней, что сыновья великого царя обратили на нее свой взор!

Тягостное недоумение начало пробираться в мысли Саида. Почему царевич медлит? Почему ведет разговоры, каких не должно быть там, где сильнейший бьется со слабым? Но ответ странного незнакомца удивил Саида еще больше. О нет, не так легко понять, кто сейчас сильный, а кто слабый. Ибо дикарь проговорил:

– Невежественные глупцы! Это вы должны быть счастливы оттого, что я выслушал вас до конца и не зарубил на месте, как того требует честь истинного сына нашей прекрасной земли. Уходите прочь! И да хранят вас все боги мира, если вы еще раз взглянете на прекрасную Софию!

И вновь Мансур, словно драчливый петушок, запальчиво выкрикнул:

– Да как ты смеешь пугать нас, раб!

«О Аллах милосердный и всемилостивый! Верни разум в голову моего царственного брата! Еще миг, и этот непонятный Тимур убьет царевича голыми руками! Но зачем, зачем Мансур дразнит его, почему не взмахнет саблей один только раз, чтобы навсегда замолк этот дикарь, почему-то так сильно похожий на нашего отца?!»

Увы, Мансур сейчас не мог ничего объяснить Саиду. И даже если бы мог, вряд ли бы стал это делать. Сейчас, когда его цель – схватка двух его соперников, – была так близка, он не хотел терять ни минуты. Царевич решил, что от сражения будет мало толку до тех пор, пока гнев не ослепит старшего сына царя. Ибо в том, что перед ним старший сын царя Омара, Мансур уже не сомневался. «О Аллах, дай этому злодею такой же взрывной нрав, как у отца! Дай ему такой же безбрежный гнев и такую же всесокрушающую ярость! И тогда мне останется только одно – столкнуть своих братьев в поединке».

– Повтори, презренный, как ты назвал меня… – Голос Тимура был все так же ровен, словно ни гнев, ни ярость никогда не посещали его душу, словно единственным постоянным спутником этого молодого красавца всегда было лишь безмятежное спокойствие.

И тогда Мансур, уже всерьез, а не наигранно выходя из себя, повторил:

– Я назвал тебя рабом! И еще раз повторю: раб!

Черный огонь наконец полыхнул в глазах у дикаря.

«Пришло время! Аллах милосердный, убереги меня!»

И Мансур выхватив саблю, успел обернуться, чтобы увидеть, что будет делать Саид.

Саид был рядом, но он все время пытался понять, зачем же брат дразнит этого негрозного противника, зачем разжигает в нем ярость. «Здесь некого опасаться. Что может этот дикарь против нас, вооруженных драгоценным оружием и опытом многих схваток? Зачем Мансур кружит вокруг него, как волк? Неужели он и сейчас пытается завоевать сердце красотки? Неужели красуется, как павлин, перед этой синеокой дикаркой?»

Девушка воскликнула:

– Будь осторожен, любимый, их двое!

Но странный Тимур, не оборачиваясь, ответил:

– Презренные собаки! Да будь их хоть десяток, мне ничего не стоит справиться с ними.

И было в этих словах столько холодного презрения, что содрогнулся и Саид. Но, похоже, девушка не так хорошо знала своего жениха. Потому что она ответила:

– Тогда будь милосерден, они же смелы только на словах.

– Отойди в сторону, родная! Сейчас мне понадобится больше места для того, чтобы проучить этих наглых мальчишек.

«Эти двое, похоже, от страха просто сошли с ума! Они разговаривают так, будто нас тут нет, будто перед ними сейчас не стоит неминуемая смерть с обнаженным клинком! Аллах милосердный, но почему Саид до сих пор не бросился на этого подлого врага?» Мансур решил, что нужно вмешаться.

– Раб! Ты так беден, что тебе нечем даже защититься от нашей стали?! – выкрикнул он.

– Чтобы защититься от вашей глупости, мне сталь не нужна, хватит и разума.

Этих слов было достаточно, чтобы все разумные мысли покинули голову Саида. Черная ярость застлала ему глаза и взорвала сердце.

– Ну тогда постарайся сохранить голову еще одно мгновение!

И с этими словами он нанес удар. Но его сабля сейчас пронзила лишь воздух, а враг, невредимый, очутился еще на шаг ближе. Саид с ужасом почувствовал, что ему начали изменять его умения – умения бойца и телохранителя. «Брат! – мелькнуло у него в голове. – Надо предупредить брата!»

– Мансур, этот шакал настоящий колдун!

– Я здесь, Саид! – И в битву вступил царевич Мансур. Он, тоже сделав выпад, старался саблей поразить неуловимого Тимура. Но все время следил, чтобы Саид находился между ним и его главным врагом.

Дикарь Тимур, сделав едва заметное глазу движение, оказался еще ближе к наглецам. Теперь он просто стоял между ними. Казалось, его гибель неминуема. «Аллах милосердный, дай мне силы навсегда разделаться со всеми своими соперниками». И Мансур с криком «Умри же, недостойный!» пошел на врага. Но тот снова оказался вовсе не там, где должен был быть. А вместо него сабля Мансура поразила Саида, который всего мгновение назад посмел назвать Тимура шакалом.

– Саид, брат мой… – растерянно проговорил Мансур. Алая кровь, тонкой струйкой скользившая по холодно блестящей стали, застывала в пыли черными шариками. – Что же ты наделал, братишка…

Вместе с тягучими, застывающими в утреннем воздухе каплями крови, вяло текли и мысли царевича. «О Аллах, но что же я наделал?! Ведь теперь моя жизнь принадлежит этому злодею…» Мансур склонился над телом брата, чувствуя между лопаток горящий взгляд Тимура. «Ему не нужны ни меч, ни сабля… Он убьет меня просто руками, задушит, как цыпленка…»

Гнев разом покинул Тимура. Захлебнулась криком прекрасная София. И в это мгновение из раскрытых дверей выскочил Валид.

Только что мудрец-учитель сказал ему, что отныне внук звездочета может считать себя учеником. Но не успел Георгий закончить эти слова, как лицо его потемнело и он прошептал:

– Юный ученик! Там твои братья… Беда… Первое, что увидел Валид, выскочив из дверей, это белое лицо любимого старшего брата, лежавшего в пыли. Несколько мгновений юноша не мог отвести взгляда, но, найдя в себе силы, поднял глаза выше. Над телом стоял убийца с окровавленной саблей в руках. Впервые за долгие годы Валида обуяла страшная ярость. Она, словно лава, поднялась по жилам вверх, красным туманом затопив мозг. И перед глазами юного мудреца сама собой раскрылась книга по древней магии, которую Назир-звездочет назвал боевой. Страшное заклинание, что может вызвать убийственный удар невиданной силы, само легло на уста, и Валид, выкрикнув:

– Умри же, убийца моего брата! – взмахнул руками и вызвал к жизни черную молнию.

Разом обмяк Мансур, по-прежнему склоненный над телом Саида. Он странно вздрогнул, потом его колени подогнулись, и вот он уже упал навзничь, так и не выпустив из рук своей сабли.

– Аллах милосердный! Мансур, царевич! – только и смог произнести Валид.

Макама двадцать седьмая и последняя

У огня сидели трое: Тимур, узнавший мгновение назад о том, что он – наследник трона страны Ал-Лат, Валид, который онемел от радости, поняв, что Тимур – его брат, и мудрец Георгий.

Тот рассказал братьям о страшном предзнаменовании, которое увидел вместе с Назиром-звездочетом. Увидел, но не смог правильно прочитать.

– Увы, мои ученики. Мы с Назиром, как ни старались, так и не смогли правильно понять того, что сказали нам звезды. Ибо предзнаменование свершилось – бедствие поразило страну. Да, это было не нашествие саранчи, не буря, не голод. Презрение к человеческой жизни, уничтожающая все на своем пути жажда власти, убийства, ставшие легким способом достижения цели… Вот те бедствия, что пали на страну Ал-Лат.

– Но что было бы, если бы царь не отослал Тимура из страны?

– О-о-о, мой юный ученик. Этого сейчас не может тебе уже сказать никто… Быть может, царица осталась бы жива. Быть может, не родился бы Мансур. А его мать так и осталась всего лишь дочерью визиря…

– О мой младший брат, – проговорил задумчиво Тимур. Было видно, что ему эти слова в новинку, но все же доставляют заметное удовольствие. – Никто не в силах бороться с историей. Никто не в силах повернуть бег времени. И нет смысла задаваться вопросами, ответы на которые нам так и останутся неведомыми. Нам остается лишь думать о будущем и надеяться, что грехи нашего отца, предавшего двух любивших его женщин, испугавшегося новорожденного сына и презревшего истинные ценности, падут лишь на его голову.

…И никто из сидящих у огня не мог знать, что ждет их в будущем.

Не мог знать этого Тимур, который через пять лет воцарится в стране Ал-Лат. Царствование его подданные назовут годами процветания, а его самого великим Темиром Благородным.

Не мог знать этого и его младший брат Валид. Юноша, которому суждено будет вернуться на родину вместе с Тимуром и стать его первым советником, великим мудрецом и другом. Нет, Валида никто не назовет ни Прекрасным, ни Благородным. Но не будет в устах жителей страны Ал-Лат большей похвалы, чем слова «умен, как мудрец Валид».

Но эта история не так интересна, как та удивительная история, которая произошла с Аладдином и магрибским колдуном…

Примечания

1

Валид – дитя, малыш, ребенок (араб.).

2

Мастером в четырех разделах в монастыре Шаолинь называли того, кто изучил четыре главных науки: «вэньсюэ», то есть гражданские науки (то, что знал любой образованный китаец того времени), «исюэ», то есть медицину, «фосюэ», то есть буддизм, и «усюэ» – боевые навыки.

3

Локоть (рабочий) – установленная в средневековом Египте мера длины, равнялась приблизительно 0,5 м.

4

В начале XIV в. итальянец Ф. Джоуль значительно усовершенствовал компас. Магнитную стрелку он надел на вертикальную шпильку, а к стрелке прикрепил легкий круг – картушку, разбитую по окружности на 16 румбов.

5

Каспийское море.

Content

Шахразада
Грехи царя Омара

Пролог

Макама первая

Макама вторая

Макама третья

Макама четвертая

Макама пятая

Макама шестая

Макама седьмая

Макама восьмая

Макама девятая

Макама десятая

Макама одиннадцатая

Макама двенадцатая

Макама тринадцатая

Макама четырнадцатая

Макама пятнадцатая

Макама шестнадцатая

Макама семнадцатая

Макама восемнадцатая

Макама девятнадцатая

Макама двадцатая

Макама двадцать первая

Макама двадцать вторая

Макама двадцать третья

Макама двадцать четвертая

Макама двадцать пятая

Макама двадцать шестая

Макама двадцать седьмая и последняя

Примечания