Сивар аль-Асад

Не щадя сердца

© Сивар аль-Асад

© ООО «БОС»

© Шутова Т. А., перевод с французского на русский язык

* * *

Благородное чувство

о книге Сивара аль-Асада «Не щадя сердца»

В 2012 году в Париже издательством Encre d’Orient был выпущен триллер «Не щадя сердца» (A cœur perdu). Книгу очень тепло встретило французское общество. И вот теперь она пришла к российскому читателю.

В этой книге есть всё. Она настолько универсальна, что почти любой найдёт в ней близкую только ему тему и сюжетную линию. Тут есть трогательная история настоящей любви, которую главный герой сохранил с юношеских лет. Трагедия гибели и удивительное воскрешение этой любви. История крушения семейных отношений и философское осмысление его причин. Увлекательная детективная история. Борьба добра со злом.

В этой истории много чувств. Тонких и благородных. Автору очень удачно удаётся пробудить эмоции среди разных групп читателей. Что важно, эмоции самой высокой пробы. Эмоции чистые и светлые. Но самое главное – в этой книге есть то, чего обычно в подобных книгах не встречается.

Как правило, произведения такого жанра не предусматривают подтекста и философского смысла. Всё-таки жанр в большей мере развлекательный. Однако автор этот порядок нарушил. Нарушил очень к месту и умело. Изящно, не грубо, с дворянским благородством западному миру брошена перчатка словами одного из героев: «Весь ваш жизненный комфорт западного человека оплачен бедным населением целого мира, все – от вашего костюма до машины, до самой крошечной частички металла вашего мобильника…» Виртуозным приёмом, вложив в уста отрицательного героя слова: «Не все жизни имеют одинаковую цену. …мои клиенты стоят дороже, чем нищий с мадрасской улицы или крестьянин, который всю жизнь ковыряется в земле…» – автор не только оценкой главного героя, но и всем сюжетом отрицает даже само право на подобную мысль.

Автор не оставляет возможности сомневаться в реальности существования такого взгляда. Не говоря ни слова, он сумел вызвать чувство тревоги всего несколькими штрихами, очертив среду, в которой гнездятся подобные взгляды. Среду, от которой зависит принятие многих решений. Сивар аль-Асад учился в Европе, в основном в Швейцарии и Великобритании. Изучал право в Сорбонне. Живет в Париже и Лондоне. И в своём произведении описывает среду, с которой хорошо знаком. Может быть, поэтому диалоги выглядят очень естественными.

Удивительно, но автору удалось передать словом даже взгляды и мимику. Книга возвращает потерявшему в меняющемся с бешенной скоростью мире читателю вечные ориентиры: «Сердце, которое бьется, есть некое чудо, и иногда нужно время, чтобы осознать это и насладиться каждым его ударом…» И устами главного героя трогательно просто формулирует свой взгляд на смысл жизни: «Да просто использовать тот шанс, который мне был дан, жить дальше, чтобы бороться во имя жизни других, чтобы сделать мир лучше и справедливей. Скорей всего, у меня получится немногое. Но я обязан делать это…»

В произведении много тонкого, чувственного и благородного.

Чего в этой книге нет? В ней нет злобы, ненависти и жестокости. Нет описаний жестокости справедливого возмездия. Да и сами отрицательные герои в какой-то мере даже симпатичны. В ней нет пошлости, сальных сцен, липкого третьесортного юмора. Нет ничего из того, чем ловит своих читателей ориентированная на прибыль низкопробная коммерческая литература. Это произведение для другого читателя. Образованного и способного мыслить.

И ещё. Российскому читателю предложен прекрасный перевод. Таланта переводчика мы часто не замечаем. Для читателя он вторичен. Но именно от него, в конечном счёте, зависит, как будет принято произведение в другой стране, в другой языковой среде. Автору и здесь сопутствовала удача. Книга читается легко. И, как мне кажется, в переводе удалось передать ту тонкую эмоциональную составляющую, которая особенно важна в этом произведении и, на мой взгляд, российскому читателю будет особенно ценна.

Сивар аль-Асад родился в Сирии и жил там до девятилетнего возраста. Учился, живёт и работает в Европе. По-видимому, отсюда и европейская аккуратность, и стиль изложения, и восточная тонкость чувств, близкая русскому человеку.

Надеюсь, эту книгу наш читатель встретит так же тепло, как и французский.

Секретарь правления Союза писателей России, главный редактор журнал «Новая книга России»

Сергей Иванович Котькало

«Сердце, которое бьется, есть некое чудо, и иногда нужно время, чтобы осознать это и насладиться каждым его ударом. Настоящая любовь выводит нас на дорогу счастья…

Потеря близкого или расставание с любимой может разбить даже закаленное сердце, и я сочувствую каждому человеку в мире, страдающему от утраты дорогого существа. Но какими бы ни были обстоятельства, убежден, что это не должно никоим образом толкать нас к ненависти или любой иной форме экстремизма».

[Сивар аль-Асад]

1

С тех пор как накануне Пол выехал из аэропорта Орли, его не покидало чувство, что он мало-помалу возвращается в свою подлинную, реальную жизнь. Знакомые пейзажи Франции всегда давали ему ощущение умиротворения, погружая в сладостные воспоминания детства. Частые командировки бросали его из одного конца планеты в другой, туда, где ему приходилось сталкиваться с нищетой и обездоленностью людей, оказавшихся на обочине жизни, и тогда краткие заезды во Францию становились для него живительным бальзамом, что помогало продолжать жизнь внешне успешную, но становящуюся для него все более невыносимой.

Вот уже пять лет он работал штатным юристом в Комиссии по правам человека ООН, и эта деятельность как нельзя более соответствовала его устремлениям: отдать свои силы и знания служению высокой гуманитарной цели. Однако в последние несколько лет контраст между обстановкой в ООН, ее ценностями, пониманием того, что на самом деле происходит в мире, и циничными компромиссами и обстоятельствами его нью-йоркской жизни стал все больше тяготить его. До брака с Элизабет ему удавалось избегать общения с той легковесной и бездушной средой, которую он покинул по окончании обучения юриспруденции. Его учеба в Йельском университете, а затем стажировки в престижных адвокатских конторах, прочили ему успешную карьеру адвоката по имущественному праву. Перед ним открывалось блестящее будущее, и его бывшие однокурсники были изумлены, когда Пол представил свою кандидатуру на должность юриста в ООН. Одни отвернулись от него. Другие продолжили ценить в нем цельность натуры и искренность намерений, чем он отличался во всем, в том числе и дружбе, и не упускали случая пригласить его на приемы и празднества, которые устраивали. Чаще всего Пол отклонял такие приглашения. В своей повседневной работе в ООН ему приходилось сталкиваться с тяжелыми, а подчас и неразрешимыми проблемами существования самых обездоленных групп людей, и ему трудно было субботними вечерами облачаться в личину преуспевающего юриста и разглагольствовать о ценах на недвижимость в Хэмптоне или Верхнем Ист-Сайде. Пол предпочитал проводить свободное время в приятельских беседах с людьми, с которыми встречался, обойдя букинистов Гринвич-Виллиджа, в квартале, где он поселился по окончании университета. И этот храм вольнодумства, куда стекались интеллектуалы со всего Нью-Йорка, был намного ближе его идеалам, нежели престижные кварталы, о которых мечтали его бывшие однокашники и где со временем надеялись обустроиться.

Но его встреча с Элизабет все перевернула. Он позволил завлечь себя в брак, который никак не соответствовал его устремлениям, а, напротив, возвращал в тот холодный деловой мир Манхэттена, который он покинул, поступив на службу в ООН. Элизабет тут же включила его в светскую жизнь, а Пол подчинился, чтобы ей угодить. Сначала он делал это добровольно, однако вскоре эта добрая воля исчерпала себя, и в последние месяцы он стал избегать и дом, и нью-йоркскую жизнь, соглашаясь на все заграничные командировки, которые ему предлагали. Тогда в их отношениях появилось взаимное непонимание, и оба они стали планомерно готовиться к тому, чтобы разорвать союз. Этим-то Пол и воспользовался, отправившись во Францию, куда некогда, досрочно выйдя на пенсию, переехал его отец с семьей и где Пол провел часть своего детства.

В то утро, направляясь из Бо-де-Прованс в сторону маленькой деревушки Кальян, расположенной в горах недалеко от Канн, Пол старался выбирать проселочные дороги Прованса, избегая крупных автострад. Еще в аэропорту он купил компакт-диск с записями Пэта Метэни, ставил его повтор и слушал как фон, катясь по однообразной равнине парижского региона. А вот в это утро джазовые пассажи гитариста как-то по-особому гармонично сочетались со средиземноморскими пейзажами по обеим сторонам дороги, бескрайними оливковыми рощами, окаймлявшими своим голубоватым серебром иссохшую землю. Звуки были и меланхоличны, и нежны, как те места, по которым ехал Пол, и ему казалось, что некая невидимая рука печально и нежно сжимает его сердце. Если в Нью-Йорке Пол предпочитал по делам ездить только на такси, то тут, в своем побеге на юг, он вдруг почувствовал непреодолимое желание вести машину самому. И вот теперь за рулем кабриолета BMW он будто летел на крыльях, волосы развевались на ветру, и он мог обдумать все, что произошло, ухватившись за нить жизни, выскользнувшую у него из рук за три года жизни с женщиной, которая совершила с ним своего рода сделку купли-продажи. В памяти снова всплыл разговор, который состоялся у него с Элизабет.

Накануне Пол заночевал в отеле «Усто-де-Боманьер» в местечке Бо-де-Прованс, чтобы освежить воспоминания о своем свадебном путешествии. Три года назад он хотел показать свою Францию Элизабет, знавшей только Париж и Лазурный берег, что, впрочем, было уже подвигом для американки. Он увез ее в Прованс, где выбирал только самые фешенебельные отели и рестораны, но не самые известные и посещаемые. Это были очаровательные сельские жилища, превращенные усилиями модных дизайнеров и звездных шеф-поваров в гавань красоты, изысканного вкуса и высокой гастрономии.

Пол загодя забронировал один из лучших гостиничных номеров категории «сьют», именно тот, в спальне которого рядом с постелью, сияющей белизной, растет живое дерево. Элизабет была покорена обаянием этого места, и тут, в покое и звенящей тишине уединения, в самом сердце бывшей сельской усадьбы, ей вдруг открылись те стороны личности Пола, о которых ранее она не подозревала. Тут, где все для него было привычным, проявилась его европейская сущность, где смешались две крови – шведская по отцу, от которого он унаследовал светлые волосы, высокий рост и обезоруживающую улыбку, и португальская по матери, передавшей ему матовый оттенок кожи, карие глаза и большую любовь к солнцу. Его детство, частично проведенное на юге Франции, больше, нежели родители, сформировало его культурные предпочтения. Вернувшись в Боманьер и поселившись в комнатах, которые три года назад делили молодожены, Пол понял, что с самого начала потакал представлению Элизабет о том, что их дальнейшая жизнь будет так похожа на это самое место, о котором можно было сказать словами Бодлера: «там сладострастье, роскошь и покой». Для самого же Пола тогдашнее французское приключение было всего лишь милым эпизодом, вынесенным за скобки потока жизни, подарком самому себе, чтобы подыграть своему желанию блеснуть в роскошной оправе, и именно это послужило созданию ложного представления о том, каким будет образ их дальнейшей жизни.

На рассвете Элизабет разбудила его телефонным звонком, чтобы высказать свои упреки и беспокойство. Как обычно, ей не было дела до разницы во времени с тем местом, где находился Пол. Нью-Йорк и она сама представлялись ей центром вселенной, к которому должен был приноравливаться весь остальной мир. Несмотря на всю свою воспитанность, Элизабет так и не смогла усвоить то, что существуют часовые пояса, и своим несвоевременным звонком она может разбудить Пола. На этот раз он забыл отключить мобильник, как делал обычно, когда хотел выспаться. Он обещал Элизабет перезвонить позже и, быстро облачившись в спортивный костюм, отправился на навесную террасу, откуда можно было увидеть первые лучи солнца, встающего над отрогами альпийских гор.

Такая нетерпеливость Элизабет указывала на ее эмоциональную неустойчивость, которая удивительно контрастировала с ее жесткостью в деловой сфере и безупречной физической формой. В свои тридцать лет она обладала всем, о чем могла мечтать молодая женщина. Ее профессиональные успехи были бесспорны. Завершив полный курс обучения юриспруденции, она поступила на работу в престижную адвокатскую контору, специализирующуюся на работе с инновационными компаниями. Она быстро продвинулась по служебной лестнице и благодаря упорному труду и глубокой компетентности менее чем за шесть лет стала одним из самых высокооплачиваемых компаньонов фирмы. За годы напряженного труда ее частная жизнь ограничивалась лишь несколькими часами в неделю занятий спортом для поддержания физической формы. Ее грудь не нуждалась в услугах пластических хирургов, столь модных в Нью-Йорке, лишь на ее лице с правильными классическими чертами в уголках глаз стали появляться мелкие морщинки, что только прибавляло ей шарма и не оставляло Пола равнодушным.

Прежде чем набрать ее номер, Пол вспомнил подробности их знакомства. После первой встречи на одной из конференций в Нью-Йорке Элизабет устроила на него настоящую охоту, применив в личных целях методы расследования, используемые в адвокатских конторах, справляясь о местах, которые посещал Пол, наводя справки о его привычках и вкусах. После нескольких якобы случайных, но подстроенных встреч Пол понял, что за игру она ведет. Но ему приятно было чувствовать себя дичью, на которую ведется облава. Он решил, что это оригинально и необычно, и сам принялся ухаживать за соблазнительным и столь настойчивым адвокатом.

Поначалу у Элизабет хватало ума не слишком преследовать свою добычу, пытаясь выманить ее со своей территории, и она сделала вид, что интересуется миром Пола. Она даже дошла до того, что стала сопровождать его в ежедневных пробежках вдоль реки Гудзон, но часто сходила с дистанции на полпути, отправляясь в какое-нибудь кафе Риверсайд-парка, где дожидалась его с романом в руках. И если при этом она не проявляла никаких признаков неудовольствия, то его регулярные шахматные партии на бетонных столах в Вашингтон-сквере раздражали ее безмерно. Она не могла понять радость, которую он испытывал, постоянно общаясь с незнакомцами там, где собирался, по ее мнению, всякий сброд. Пол отдавал должное тому, что свою игру она вела безупречно, даже когда он приглашал ее поужинать в кафе-кебаб, чтобы подразнить и проверить способности адаптации к непривычной обстановке человека, выросшего в благополучной вашингтонской семье. Элизабет, безупречно владеющая приемами самоконтроля, тщательно скрывала свое нетерпение и, в конце концов, ей удалось внушить Полу, что они настроены на одну волну.

С самого начала их знакомства Элизабет поняла, что за Полом большое будущее. Она была покорена его привлекательной внешностью, чем он, кстати, никогда не пользовался, чтобы понравиться женщинам, но более всего она ценила в нем редкую способность преодолевать жизненные испытания, не поступаясь своими убеждениями и оставаясь самим собой. Пол представлял в ее глазах идеал надежности, в котором нуждается любая, даже самая простая нью-йоркская девчонка, чтобы быть уверенной в себе и своей будущей семейной жизни. Через полгода с решимостью дуэлянта, привыкшего парировать аргументы обвинения в зале суда, она сумела убедить Пола, что они созданы друг для друга, после чего они поженились.

Лучи восходящего солнца коснулись верхушек сосен. Тотчас же первые цикады начали концерт, который в полуденный зной должен был стать оглушительным. Когда на смену им пришли птицы, выхватив первенство, стрекотанье цикад стало тихим и нежным, как звуки скрипок на сцене древнего театра. Пол глубоко вздохнул, прежде чем позвонить Элизабет. Он терпеть не мог те долгие разговоры по телефону, после которых оба они были изнурены и раздражены. Не лучше ли было поговорить искренне и прямо? Но как быть искренним, чтобы не ранить друг друга?

– Элизабет? Ты что, еще не спишь?

– Ты не давал о себе вестей с тех пор, как во Франции.

– Мы ведь решили созвониться через несколько дней.

– Знаю, но это было глупо. Мы же всегда созваниваемся, когда кто-то из нас летит на самолете. Ты знаешь, что я всегда беспокоюсь.

– Ладно. Но не думаю, что в новостях сообщали об авиакатастрофе, так что ты вполне могла бы пойти спать.

Элизабет замолчала на некоторое мгновение. Пол понял, что не стоило так говорить с ней, не стоило начинать разговор в таком тоне.

– Сожалею, ты права, мне следовало бы позвонить тебе.

– Я помню, что мы собирались созвониться через несколько дней, но сразу же после твоего отъезда я многое продумала и вот теперь хотела бы сказать, к каким пришла выводам.

– Твоя оперативность известна, но не думаю, что следует обсуждать наши отношения в стиле деловых переговоров, так не пойдет, Элизабет.

– Как раз наоборот, следует играть в открытую. И делать так перед тем, как заключить брак.

– Странно слышать это от тебя. Я полагал, что ты хорошо все продумала, когда уверяла меня, что оба мы совершаем выгодную сделку.

Пол был заинтригован тем оборотом, который принимал разговор. Элизабет говорила таким тоном, каким иногда беседовала на профессиональные темы с деловым партнером, но при этом в ее словах сквозила некоторая обеспокоенность. Она не полностью контролировала себя, и явно чувствовалось, что это ей не нравится. И Пол тут же убедился в том, что она действительно избрала стратегию переговоров.

– Так вот, мне казалось, – продолжила она, – что я все продумала, но не очень четко сформулировала свои требования.

– И вот теперь собираешься сделать это.

– Прежде всего, мне хотелось бы сказать, до какой степени ты изменил всю мою жизнь.

– Что ж, сожалею об этом.

– Да нет же, ты не понял. Я хочу сказать, что ты так… отличался от всех, кого я знала, ты такой простой и свободный по отношению к принятым нормам. Это беспокоит меня, ты это знаешь, но мне это нравится, заставляет меня развиваться.

– А мне часто кажется, что ты этого стыдишься.

– Ну, я не такая смелая, как ты. Мне необходим мир, в котором я родилась, это мой мир, в нем я работаю, знаю правила игры.

– Но когда люди заключают брак, разве это не повод создать свой собственный мир?

– Согласна. И я восхищаюсь тем, что ты делаешь в ООН, твоя преданность гуманитарным целям, это просто невероятно. Это так не похоже на то, что делают мои друзья, мои сослуживцы, которые совершенно не интересуются тем, как живут другие люди.

– В чем же тогда проблема?

– Ты знаешь, Пол. Мне хотелось бы иметь семью, где отец моих детей всегда был бы рядом. Но ты вечно куда-то уезжаешь. А когда возвращаешься, единственное, что тебе нравится, так это твои вечные шахматные партии в Гринвиче.

– Многие люди имеют семьи и при этом постоянно находятся в разъездах. Мои родители годами так жили.

– Твои родители жили замкнуто. А я так не могу. Кроме того, у меня своя работа, я борюсь за собственность, и это только начинает приносить свои плоды.

– Знаю. Ты имеешь в виду квартиру на Пятой авеню, которую собираешься купить.

Пол услышал в трубке, как у Элизабет перехватило дыхание. Он затронул запретную тему. Она завелась с полуоборота, как хорошо отлаженная машина. Разговор грозил утратить теплоту и сердечность, скатившись в вязкое топкое болото, если бы Пол вовремя не остановился. По всей видимости, Элизабет уже не могла сдержаться, настолько она была взволнована.

– Да как ты смеешь говорить о квартире, от которой я отказалась несколько месяцев назад, ты, кто никак не соглашается съехать со своей двухкомнатной в Гринвиче. Там у нас ничего не получится, туда даже пригласить кого-нибудь нельзя, не то что детей завести.

– Мне очень жаль…

– Ты уже третий раз говоришь, что тебе жаль, – ледяным тоном отрезала Элизабет.

– Но я и вправду сожалею обо всех неловкостях и неудобствах, которые причиняю. Но есть то, от чего я не могу отказаться, и то, что не могу тебе предложить.

Элизабет молчала. Наступил решающий момент в их отношениях.

– Я выбрал дело жизни, которое не принесет мне ни славы, ни личного обогащения, но оно дает мне много большее. И я не собираюсь возвращаться к карьере адвоката по недвижимости, чем занимаются твои друзья. Я никогда не куплю себе дом в Хэмптоне, никогда не буду по уик-эндам гонять на гидроцикле по волнам. Зато я могу предложить тебе и нашим детям жизнь, полную открытий и смысла. Жизнь, в которой есть место заботе о других.

Элизабет снова замолчала. Пол почувствовал, что готов положить конец их неудавшемуся браку.

– Я думал, что именно это ты и ценишь во мне. Мне нравилась решимость, с которой ты выбрала человека столь не похожего на твое окружение. Ты так гордилась мной перед своими подругами.

– Так оно и есть, я по-прежнему горжусь тем, что рядом с тобой. Но я думала, что ты будешь более гибким в своих принципах. Ты ведь тоже не очень-то старался понять меня.

Пол знал, что он тоже во многом неправ. Он вступил в этот брак, почти ничего не изменив в своих холостяцких привычках, вплоть до того, что не поменял квартиру, в которой жил. Какое-то время он соглашался участвовать в общественной и светской жизни Элизабет, но мало-помалу, не вникая в суть проблемы, он становился все более безразличным и, в конце концов, вернулся к своей отшельнической жизни. В глубине души он понимал, что, несмотря на чувства, которые продолжал испытывать к жене, их брак был союзом карпа и кролика, как называли его некоторые из их общих друзей. У Элизабет были все причины для недовольства, ибо он не оправдал ее ожиданий. А он не знал, что с этим делать.

– Есть то, что само собой подразумевается, когда люди вступают в брак, – продолжила Элизабет.

– Что, например?

– То, что каждая женщина хочет иметь детей, что надо как-то подготовиться к этому, что-то обустроить, чем-то и пожертвовать.

– Не думаю, что ты готова чем-то поступиться. Ведь не собираешься же ты оставить работу? Или тогда мне бросить свою, чтобы постоянно быть в Нью-Йорке? Мы так не договаривались, когда женились.

Элизабет снова взорвалась.

– Ну почему ты все доводишь до абсурда? Все не так просто решается.

– К сожалению, это так. Ты ведь не можешь отказаться от своего образа жизни, а я не могу поступиться своим служебным долгом. Как с этим быть?

Пол встал и направился с террасы в свой номер. По коридорам уже сновал гостиничный персонал, и ему не хотелось, чтобы слышали его разговор на повышенных тонах.

Последние несколько минут Пол так погрузился в свои мысли, что вел машину, не обращая внимания ни на что вокруг. Автомобили, шедшие впереди, вдруг внезапно замедлили ход. Пол резко затормозил. Он пришел в себя и снова сосредоточился на дороге. Живописные пейзажи Прованса возвращали его в реальность, музыка заглушала шум мотора, создавая романтическую атмосферу побега. Но теперь виртуозные пассажи Пэта Метэни скорее усилили его недовольство. В то утро дело кончилось тем, что Элизабет бросила трубку. Как это часто теперь бывало, тон разговора становился все более раздраженным, и доходило до того, что казалось, будто слова – это удары ножа, который врезается в живую плоть близкого человека. После такого у обоих оставалось ощущение опустошения, а часто и стыда за то, что позволил завлечь себя в гадкий спектакль, который столь часто разыгрывают миллионы супружеских пар. Но хуже всего было то, что Пол испытывал чувство вины перед Элизабет, потому что он никогда не был с ней до конца честен. Ему казалось, что он влюблен, но это было иллюзорное чувство, приглушенное эхо той, другой истории, в которой Пол никогда не признавался Элизабет. Именно это было причиной того, что они все больше и больше отдалялись друг от друга. Пола осаждали воспоминания о юношеской любви, равной которой у него до сих пор не было. Он сознавал, чем закончится история теперешняя, речь шла лишь о том, кто первым осмелится сказать решающее слово. Готов ли он был бросить Элизабет в одиночество большого города? Была ли мысль об этом причиной того, что он сохранял еще некоторые иллюзии? Надолго ли?

2

Пол привычно вел машину по знакомой извилистой дороге. Своих родителей, живших недалеко от Канн, он навещал не чаще одного-двух раз в год. Но тут, на этой дороге, он помнил каждый поворот, изогнутые ветви сосен, растущих по обочинам, розовые олеандры вокруг вилл. Время от времени в просветах между рощицами каменного дуба открывался вид на бухту, и он трепетал, чувствуя непреодолимое желание броситься в волны, как тогда, в детстве, когда он с родителями отправлялся на машине к морю.

На пассажирском сидении зазвонил мобильник. На экране высветилось имя, звонил Роберто д’Онофрио. Пол припарковался на обочине, вышел из машины, разминая ноги, затекшие после долгой дороги, и перезвонил Роберто.

– Привет, Пол! Элизабет сказала мне, что ты несколько дней будешь на юге Франции. Я тебя не отвлекаю?

– Говори, я только что поставил машину, так что можем поговорить спокойно. Как поживаешь?

А я думал, что этим летом ты летишь в Мехико, на конференцию.

– Буду там дней через десять, раньше я им не нужен. А пока забил другие стрелки прежде, чем забивать себе голову ерундой три дня подряд.

Пол рассмеялся. Роберто д’Онофрио любил кратко и красочно сказать о том, что делает и собирается сделать. Он действительно считал, что сборище, в котором должен был участвовать, было для него пустой тратой времени. Роберто был одним из немногих среди коллег Пола по ООН, с кем он смог подружиться. Они познакомились во время кампании по сбору средств на финансирование одного из проектов ООН, который проводился совместно с одной гуманитарной организацией. Тогда Пол был просто потрясен тем умением, с каким Роберто соединял приятное с полезным. Вращаясь в кругу самых богатых и влиятельных людей мира, ему удавалось вытянуть из них пожертвования. Роберто часто просил Пола сопровождать его на различные празднества и мероприятия, ведь Пол был очень хорош собой, что неизменно привлекало к нему внимание женщин, а Роберто искусно пользовался этим, чтобы выманить из тех средства. И несмотря на то, что внешне Роберто казался легкомысленным повесой, он был беззаветно предан делу, за которое боролся, и именно это ценил в нем Пол, соглашаясь на роль приманки в тех спектаклях, в которые его часто привлекал Роберто.

– А ты что делаешь на Лазурном берегу? Что, у тебя на примете еще несколько нуворишей, с которых ты хочешь стрясти денежки? Я бы удивился, если б ты сказал, что взял несколько дней отпуска.

А я постоянно в отпуске, ты же знаешь. Вот на прошлой неделе меня пригласили в Монако, так что мне не на что жаловаться. Но мне нужны несколько сот тысяч долларов для одной НКО, которая работает с нами по продовольственной программе для Азии. И вот только что мне пришла в голову одна идейка.

– Представляю себе, что-то вроде приема в шикарном палаццо сотен на пять просеянных сквозь сито персон.

– Именно! Так что тебе придется скоро попахать на меня, а мне не нужно объяснять тебе что и как делать.

Пол обожал такие словесные перепалки с ним. Без всяких вокруг да около, сразу же ближе к делу.

– А я-то подумал, что ты звонишь мне, чтобы пригласить на шоппинг по Круазетт.

– Ты нужен мне сегодня вечером. Дело привычное, а мы люди опытные. У меня на примете пара-тройка тетек, жутких скупердяек, которых мне хотелось бы выпотрошить.

Когда Роберто так говорил, он легко мог сойти за мошенника, если бы Пол не был убежден в его абсолютной честности. Родом из богатой итальянской семьи, Роберто был вне всяких подозрений в том, что касается финансовых вопросов. Напротив, досконально зная подноготную, подчас мало достойную, того, как иногда делаются большие состояния, он решил посвятить свою жизнь тому, чтобы исправить хоть немного то, что он считал несправедливостью в распределении материальных благ.

– Честно говоря, не знаю, смогу ли в теперешнем своем состоянии подыграть тебе. Я тут ненадолго, навещаю родителей. Кстати, ты в курсе, почему я поехал во Францию?

Да, Элизабет мне сказала. Но ведь это не помешает тебе помочь другу. Не собираешься же ты сутки напролет думать о своих семейных проблемах. Положение не такое уж драматичное. Знаешь, мне все больше кажется, что мы, на Западе, придаем слишком большое значение сердечным делам, в то время как кому-то бомбы на голову сыплются, а кто-то дохнет с голоду.

Пол снова не смог удержаться от смеха. Роберто не очень-то церемонился, говоря со своим лучшим другом, но уговорить его окончательно так и не удавалось.

– Послушай, давай я поживу немного у родителей, а потом посмотрим. Не могу же я завалиться к ним и тут же слинять.

– Давай так. В десять ты укладываешь мамочку и папочку в постельку, а к одиннадцати подваливаешь ко мне, в отель «Кап». Как раз успеешь.

– Созвонимся вечером, тогда и решим.

– Мы на войне, Пол! Не прозевай, как ты часто сам говоришь. Сейфы нужно вскрыть сегодня же вечером! Нынешнюю операцию я специально под тебя задумал. А ты мне потом подскажешь, на что пустим денежки.

У Пола всегда поднималось настроение, когда он разговаривал с Роберто. С ним все казалось легким и веселым, даже борьба с нищетой, которую его друг справедливо сравнивал с настоящей позиционной войной и которую они были вынуждены вести постоянно против сильных мира сего, нещадно эксплуатирующих планету и ее жителей.

– Ладно, Роберто, до скорого, пора ехать.

– Ариведерчи, амиго дель куарэ!

Некогда родители Пола приобрели недалеко от Канн бастид, провансальский сельский дом XVIII века, где проводили летний отпуск. Окончательно они обосновались там всего несколько лет назад. Бастид располагался в глубине парка из вековых деревьев, раскинувшегося на пяти гектарах. Это было длинное светлое здание со ставнями нежно-сиреневого цвета, по бокам от которого были возведены более поздние постройки, а в центре фонтан, завершающий ансамбль звонким музыкальным аккордом. Вдоль дороги, ведущей к дому, кружевные кроны оливковых деревьев перемежались с лакированной листвой зизифусов и огромных тенистых смоковниц. В детстве Пол любил укрываться под их ласковой сенью, где он, единственный ребенок в семье, создал в своем воображении целый мир приключений. Он взбирался на крутые голые скалы на южной оконечности своих владений, там водружал флаг либо покорителя гималайских вершин, либо рыцаря, взявшего приступом крепость. Иногда он целыми днями охотился на цикад, и тут было важно набраться терпения и долго ждать, чтобы подобраться незаметно и поймать этих верещащих насекомых, умолкающих при каждом неосторожном движении назойливого пришельца.

А еще был отец, который во время отпуска всецело принадлежал ему. Отец, человек, казавшийся ему таким суровым с его важными ответственными делами, летом становился товарищем по играм, чего так недоставало ребенку. Пэр Оллесон возглавлял юридический отдел Международного суда, и это был важный пост в разрешении межгосударственных споров в вопросах международного права. Выходец из шведской семьи потомственных юристов, этот элегантный и доброжелательный человек был пропитан духом высоких моральных принципов в юриспруденции, и он старался приверженность к этим ценностям передать сыну, воспитывая его на рассказах о приключениях и биографиях великих людей, образом и духом которых он сам вдохновлялся. На отдыхе Пэр целиком посвящал себя сыну, увлекая его в открытия исторических или культурных памятников древнего Прованса или барахтаясь с ним в маленьких средиземноморских заливчиках. Рядом с Пэром Пол чувствовал себя сильным, забывая о том, что он был болезненным ребенком, находящимся под постоянной материнской опекой. Отправляясь в приключения с немолодым, но подтянутым спортивного вида человеком с безупречной репутацией, он становился таким же мальчиком, как другие.

Приближаясь к дому, Пол постарался примерить приуроченную к случаю улыбку. Его приводила в ужас одна лишь мысль, что он увидит, как подряхлел отец. Он никак не мог смириться с тем состоянием, в котором тот теперь находился. Через несколько лет после того, как Пол поступил на службу в ООН, отец впал в странную депрессию. Постоянный прием лекарств все больше погружал его в состояние прострации, симптомами своими напоминающее болезнь Альцгеймера. И теперь этот человек, эрудированный, знающий шесть языков, чьи юридические рассуждения потрясали своей точностью и тонкостью, казалось, потерял всякий интерес ко всему, что происходит вокруг. И Пол огорчался всякий раз, когда приезжал в бастид.

Под портиком дома появилась Мариза Оллесон. Вероятно, она уже давно ожидала Пола и теперь бросилась навстречу и прижалась головой к его груди. Маленькая, она едва доходила ему до плеч.

– Дорогой мой, как же я рада видеть тебя! Ты так редко бываешь у нас, – и тут же поспешила добавить, – да нет же, я тебя не упрекаю, знаю, что ты занят, у тебя своя жизнь. Но мне так тебя не хватает. И ты так далеко.

– Знаю, мам, но ты не беспокойся, у меня все нормально, да, давно тут не был, рад, что вырвался. А ты все такая же красавица, даже помолодела.

Мариза рассмеялась. Действительно, она была еще хороша собой. Жизненные испытания, конечно, оставили свой след на ее лице, уголки губ поникли, но она все еще хранила характерную для южанок яркую красоту, которая словно дозревает в солнечном краю.

– Но я для этого ничего специально не делаю. Наверно, это от спокойной жизни, ты ведь знаешь, я никуда не хожу, лишь иногда за покупками или отвезти Пэра к врачу.

– Как он? – резко спросил Пол, прекрасно зная, что его мать представит ему собственную версию того, что происходит с отцом на самом деле.

– Да очень даже хорошо, он в отличной форме. Ты ведь видел парк, как всегда ухоженный. Так это он все тут делает, его остановить невозможно. Ты ведь знаешь его, ему ничего нельзя сказать, он делает все, что в голову взбредет. Обрезает кусты, копает целыми днями. Вот взялся разводить розы, я не устаю повторять ему, что для здешнего климата не подойдет. Я бы предпочла гибискусы или бугенвиллии. Но он сажает розовые кусты. И постоянно поливает их. Но это бесполезно, через час почва уже сухая.

Мариза остановиться не могла, а Пол смотрел на нее и слушал, как она ласково жалуется на неразумное и капризное поведение его отца. В глубине души он понимал, что так она выпускала пар, ибо с тех пор, как Пэр занемог, на ее плечи тяжким грузом легли постоянные и беззаветные хлопоты по уходу за ним. Она сумела выйти из привычной роли обожаемой и лелеемой женщины, чтобы взять ситуацию в свои руки, и сделала это мужественно, с любовью и пониманием.

Мариза была на двадцать лет моложе Пэра, которого встретила, когда работала переводчицей в ООН. Она была покорена прямотой этого человека, абсолютно преданного юриспруденции. Португалка из простой семьи, Мариза так и не избавилась от некоторых классовых комплексов, но при этом создала культ своего мужа, которым восхищалась и которого так любила. Пэр сразу же безумно влюбился в юную брюнетку. Со стороны ее можно было принять за самоуверенную и заводную девчонку, но на самом деле Мариза была скромна и добродушна, и именно это заметил и оценил в ней Пэр. Скоро он сделал ей предложение, и, несмотря на большую разницу в возрасте, Мариза согласилась и следовала за ним во всех его командировках и передвижениях по службе. Когда родился Пол, она бросила работу, прежде всего из-за того, что у ребенка обнаружили врожденный порок сердца, и он требовал особого ухода. Беспокоясь о здоровье сына, она постоянно его нежила и баловала. Но такая неустанная забота о единственном ребенке подорвала ее нервную систему, и Пэр стал оберегать ее, избавляя от всех других забот и выполняя все ее капризы. Теперь же пришла ее очередь оберегать Пэра, оградив его от всех треволнений в мире.

Пройдя через залу, стены которой были покрыты охристой известью, Пол и его мать вышли с противоположной стороны дома на террасу, вдоль которой росли кусты роз. Вопреки предсказаниям Маризы, розы процветали, раскрыв оранжевую гризайль лепестков и распространяя тонкий дурманящий аромат. Пэр был одет как настоящий садовник: соломенная шляпа, белая рубашка и длинный фартук. С секатором в руке, он бережно срезал и складывал в свою корзину увядшие цветы. Пол был потрясен, насколько Пэр все больше сгибался под тяжестью лет и грузом болезни. Он похудел и выглядел настоящим стариком. Мариза бранила его, как ребенка.

– Почему ты на солнцепеке? Жара такая. Давай, Пэр, пойдем в дом. Брось свои цветы и посмотри – кто к нам приехал.

Пэр медленно повернулся, увидел сына, но никак не отреагировал. У Пола сжалось сердце.

– Это же Пол, я говорила тебе, что он приедет сегодня. Утром говорила, забыл? Иди, Пэр, иди и обними его.

Пол шагнул вперед и протянул к нему руки. Старик распрямился и с нежностью обнял сына.

– Ха, конечно Пол, я без очков и не узнал тебя. Я никогда их не ношу на солнце.

– Пап, как поживаешь? Рад тебя видеть.

– Мариза, а где мои очки? Найди мои очки, пожалуйста.

Мариза покачала головой и бросилась в дом.

– Пол, ты видел мои розы? Это я так, чтобы она нас в покое оставила. Она не любит, когда я говорю про свои розы. Я их выписал из Гетеборга. Ты помнишь, как мы ходили в розарий? Я водил тебя туда, когда ты был маленький.

– Прекрасные розы. И аромат чудесный. Это старинный сорт. А как у мамы дела?

Пэр не ответил и принялся обрывать увядшие головки роз.

– А как твоя жена? Ведь ты женат, не так ли? Подожди, как ее зовут? Мы ее видели всего один раз. Ты не взял ее с собой?

Не дожидаясь ответа, Пэр привлек внимание сына к бутону, который вот-вот должен был распуститься.

– Посмотри-ка на это, ведь настоящее чудо. Двойной ряд лепестков спиралью, один мандаринного цвета, другой цвета фуксии. Шедевр! Мариза, иди сюда, дорогая, это для тебя, – и снова обращаясь к Полу, – так значит, у тебя все хорошо? Рад за тебя. Мариза!

Небольшое здание в глубине парка к женитьбе Пола было превращено в гостевой домик. Для его обустройства мать пригласила современного дизайнера, который оформил его в тонкой гамме оттенков серого, от пола до потолка, включая широкую постель, обтянутую тяжелой льняной тканью, что так контрастировало со старинной провансальской обстановкой, оживляя ее. В этом Пол узнал тонкий вкус Маризы, желавшей создать для супруги Пола, которую надеялась видеть здесь часто, обстановку одновременно и роскошную, и практичную. Она велела даже переделать всю ванную комнату, которая могла бы теперь сделать честь любому, даже самому современному, спа-салону. Пол аж немного растерялся, когда увидел такие изменения в доме. В детстве для него это был заколдованный дом, где царил настоящий хаос, громоздились друг на друга вещи, которые отец Пола привозил из своих частых командировок. Тут, в этом нагромождении африканских статуэток и бирманских сундучков, маленький Пол устроил убежище, чтобы прятаться от печалей, одолевающих больного, а, возможно и обреченного на смерть ребенка. С той поры летний домик утратил свою таинственность, но некоторые уцелевшие вещи напоминали ему те грустные дни и те несколько прекрасных ночей, что они провели тут с Элизабет, когда он впервые привез ее в родительский дом.

Пол бросился на постель и уставился взглядом в безупречно чистый потолок, где жужжала пчела, кружившая в луче света, пробившегося через щель между ставнями. Поистине, это место словно было создано для того, чтобы тут Пол мог обдумать все, что с ним происходит. Как и эта маленькая мушка, он чувствовал, что заблудился и попал в западню, из которой теперь приходится искать выход, чтобы положить конец бесконечному бегу по кругу, в который он невольно вовлек Элизабет.

А не было ли в его наборе ценностей таких, как смелость и честность? Мог ли он и дальше жить во лжи? Роберто был прав, говоря, что не стоит долго думать над тем, что делать дальше. Пол резко встал и направился в ванную комнату. Он быстро разделся и не удержался, чтобы не посмотреть на себя в зеркало. Он выглядел вполне спортивно, и ничто не выдавало в нем то, что когда-то он был болезненным слабым ребенком. Он принял душ и тщательно выбрился. И тут зазвонил мобильник.

– Ты готов? – спросил Роберто.

– Ты сразу же к делу. Форма одежды?

– Боевая, как всегда. У тебя есть или мне помочь?

– Смокинг есть, где-то в шкафу. Со свадьбы остался.

– Вот видишь, хоть какая-то польза от брака.

– В котором часу, мой генерал?

– Как только сможешь, подъезжай ко мне, проведем в полевых условиях командно-штабное совещание, сегодня вечером будет крупная дичь. Ты знаешь отель «Кап-Ферра»? Звякни, как только приедешь. Я внес тебя в список приглашенных, но не хочу разминуться с тобой. Там куча народу будет.

В конечном счете, жизнь была не такой уж сложной, если не барахтаться в ее потоке. Достаточно плыть по течению, беречь силы, чтобы не сбиться с пути, и попадешь куда стремился. Пол закончил свой туалет и отправился в бастид предупредить родителей, что на ночь уедет. Они не обиделись, потому что всегда одобряли все, что делал их сын. Перед уходом Пол нежно обнял мать.

3

На мысу Ферра была самая высокая концентрация роскошных вилл на квадратный метр на всем Лазурном берегу. Выбрав гранд-отель на мысу Ферра, Роберто д’Онофрио не очень-то заморачивался, ведь большая часть приглашенных жила всего в нескольких шагах от отеля. Гости из Монако или Италии прибывали морем, причаливая к пристани Кап-Ферра, откуда катерами их доставляли к отелю, расположенному на южной оконечности полуострова. В тот вечер сады вокруг отеля были украшены разноцветными шелковыми лентами, причудливо обвивающими ветви деревьев и колонны балюстрады. От морского бриза ленты колыхались, а их яркую раскраску подсвечивали, вырывая из ночной мглы, гирлянды маленьких стеклянных фонариков. Зрелище было более завораживающим, нежели то, что представляет собой вид молитвенных флагов, которые тибетцы выставляют трепетать на ветру, чтобы передать свои молитвы богам. Как только Пол очутился здесь, он почувствовал себя вне времени. Репутация этого старого отеля, построенного в 1900 году на высоких скалах, нависающих над гладью Средиземного моря, была бесспорной. Инкрустированный в пейзаж, который часто называли раем земным, гранд-отель на мысу Ферра предоставлял все условия для пребывания тут представителей мировой элиты, предлагая им комфорт и самые современные услуги гостиничного искусства, сохраняя при этом традиционный неподражаемый шарм фешенебельных отелей Лазурного берега. Элизабет была бы счастлива сопровождать Пола в тот вечер. Но для того, чтобы сделать намеченное, он должен был быть один.

Увидев Пола, Роберто стремительно бросился к нему. Он радостно хлопнул его по плечу и повлек к балкону, нависавшему над освещенным садом. Роберто был родом из южной Италии с типичной для тех мест внешностью. Со своей коренастой фигурой и крупными грубоватыми чертами лица он вполне мог привлечь профессиональный интерес Кополлы или Скорсезе. При этом благодаря своим безупречным манерам и остроумию он обладал редким аристократическим обаянием. Ну, а в том, что касается успеха у женщин, он никак не мог соперничать со своим другом Полом с его броской красотой. Такой тандем делал из них неподражаемую и непобедимую пару в сражении, которое они собирались дать в тот вечер. Роберто тихонько указал ему на даму в толпе.

– Маризоль де Ланта, вон та, рыжая, в зеленом. Экс-мисс Акапулько, с панели на подиум, двадцать лет назад подцепила богатенького папика, меньше чем через год похоронила его, и так ей досталась крупнейшая в Латинской Америке пивная империя, где перед ней все стоят на задних лапках. Но она умная женщина, несмотря на свое легкомысленное прошлое. Я раза три встречался с ней на благотворительных мероприятиях, но мне ни разу не удалось вытянуть из нее хоть что-то. Она невероятно эгоистична и достаточно хитра, чтобы всякий раз элегантно выскользнуть у меня из рук. Если сумеешь ее пригладить, то тогда я, возможно, сумею ее подковать.

– Ставишь сети на крупную рыбу, а не переоцениваешь ли ты мои способности?

– Ты в великолепной форме, просто неотразим. Если бы я не был смертельно влюблен в свою секретаршу, думаю, и сам мог бы поддаться, ты один этого не замечаешь.

Роберто снова удалось рассмешить Пола, и он направился к группе людей, окруживших Маризоль де Ланта. Проходя по освещенной лужайке, Пол обратил внимание на то, что на ней были расставлены застекленные клетки. За стеклом витрин, выставленных прямо на газон, были представлены ювелирные изделия, сверкавшие в причудливом растительном декоре из коры деревьев и редких орхидей. Диковинные насекомые ползали по листьям и веткам, усыпанным ядовитыми плодами, изготовленными из драгоценных металлов и камней. Вот зеленая змея обвила браслет, украшенный рубинами и жемчужинами, застыв в ярком их обрамлении. Несколько гостей молча стояли у витрин, потрясенные этим необычным и завораживающим зрелищем. Пол не стал терять время на рассматривание витрины, а отправился исполнять роль наживки, устроившись так, чтобы попасть в поле зрения Маризоль де Ланта. Он никогда не начинал игру первым, такова была его обычная тактика.

Маризоль де Ланта сразу же выделила его из всех гостей. Она стала смеяться тише, прищурила глаза, как кошка в засаде, рассматривала его с головы до ног, как бы прицениваясь. Она прервала разговоры и стала передвигаться в его сторону.

– Только не говорите, что хотите приобрести одно из этих украшений. Вы не из тех, кто любит делать подарки женщинам, – бросила она вызывающим тоном.

– О каких украшениях вы говорите? Я даже не знаю, что это за вечер. Просто пришел сюда встретиться с другом, которого давно не видел.

Маризоль де Ланта все еще была хороша собой, хотя все эти ухищрения по омоложению превратили ее лицо в застывшую и стереотипную маску, характерную для тех, кто злоупотребляет пластической хирургией.

– Это благотворительная распродажа в пользу какой-то там организации, которая наверняка собирается потратить выручку на содержание своего административного аппарата. Терпеть не могу такие мероприятия.

– Тогда зачем пришли? Вы не очень похожи на любительницу подкормиться на халяву в буфете.

Маризоль расхохоталась.

– Это верно. Думаю, у меня есть все, что мне надо, – сказала она, показывая руки, увитые браслетами, с огромными сверкающими кольцами на пальцах.

У Пола дыханье перехватило от такого самодовольства, но он сдержался, чтобы не дразнить тигрицу.

– Думаю, что вы не нуждаетесь во всяких подобных железяках, чтобы подать себя. Уверен, что в простеньком браслете из пальмовой соломки вы были бы еще прелестней, – произнес Пол с милой обезоруживающей улыбкой.

И снова он не притворялся, он чувствовал, что неотразим и вызывает у своей собеседницы необоримое желание приласкать его и хоть на минуту прекратить борьбу. Маризоль не ожидала такого незатейливого комплимента и смогла только пробормотать:

– Право, не знаю…

Пол воспользовался ее растерянностью и продолжил наступление:

– Знаете как надо участвовать в благотворительной распродаже? Скажите себе: мне не нужны украшения, но можно просто сделать пожертвование.

Роберто, из буфета наблюдавший за Полом и его добычей, подошел к ним и притворился удивленным:

– Пол! Ты тут и не замечаешь меня? Ну да, вижу, что тебя уже захватили. Маризоль де Ланта, как всегда ослепительная. Так это вправду вы или ваша дочь?

Маризоль заверещала. Такой способ заигрывания был ей ближе, нежели простодушные заявления Пола, лишавшие ее дара речи.

– Роберто болтает, как обычно. Прекратите, от вас оглохнуть можно, – парировала Маризоль.

– Так нет же, вы нас просто околдовали. Осторожно, Пол!

И снова, обращаясь к миллиардерше:

– Вы ведь не собираетесь закусить им, как делаете это с вашими молодыми мексиканцами за завтраком? Берегись ее, Пол, это самая страшная соблазнительница Латинской Америки, но ты и доллара из нее не вытянешь. Сегодня вечером она подпишет мне огромный чек, после чего у нее уже ничего не останется, она ведь не настолько богата, как пытается всем внушить.

Пол сделал вид, что вступается за миллиардершу:

– Роберто! Зря ты так. Думаю, средиземноморский воздух вскружил тебе голову. Маризоль не интересуется благотворительностью. Лучше я сам выпишу тебе чек сейчас же.

Перестаньте, Пол, – возразила Маризоль. – Вы слишком любезны. Мы с Роберто давно и хорошо знаем друг друга, и, конечно, я сделаю пожертвование, а теперь, если не возражаете, пойдемте, и вы поможете мне выбрать украшение для аукциона.

– Вы уверены, Маризоль, что действительно желаете это сделать? Не станете же вы говорить, что на этот раз мне удалось заставить вас раскошелиться, – продолжал дразнить ее Роберто.

Маризоль уже доставала из своей сумочки чековую книжку и авторучку, инкрустированную бриллиантами. Ее забавляли приемы Роберто, она подняла голову и укоризненно покачала головой из стороны в сторону, как перед балованным ребенком, которого жалко ругать.

– Нет проблем, – продолжил Роберто. – Беру! Согласен на любую цифру с шестью нулями.

– Это я и собиралась сделать, так что не беспокойтесь, господин д’Онофрио. Зато теперь вы не будете называть меня скупердяйкой.

– Вас, скупердяйкой! – возмутился Роберто. – Да пусть только кто-нибудь осмелится так наговаривать на вас!

Он спрятал чек, предварительно попросив обозначить на нем название ассоциации, для которой он собирал средства. Он поблагодарил Маризоль очень искренне, без всякой иронии, что за ним редко замечалось. Пол обещал подойти к нему после того, как они с Маризоль обойдут витрины. Там, за стеклом, изделия ювелирного производства складывались в невероятные причудливые узоры, колдовским вдохновением превращая драгоценные металлы и камни в невероятные фантазии, какие могли бы украсить как руки девчушки из латиноамериканских трущоб, так и щиколотки малолетки из Сан-Тропе. По мере того как Пол и Маризоль рассматривали витрину, их разговор замирал, настолько они были потрясены необычностью этих изящных и невероятно оригинальных изделий. Пол никогда особенно не интересовался ювелиркой, но эти драгоценности необычайно взволновали его. Они напомнили ему необычные коллажи, которые любила когда-то давно составлять одна девушка из дорогих ожерелий своей матери, она их разбирала и смешивала с семенами или перьями. Маризоль тоже хранила молчание, видя, как внимательно Пол рассматривает драгоценные украшения. Погруженный в свои мысли, Пол не заметил, что привлек внимание еще одной женщины, которая издали с любопытством рассматривала его. Лорен Александер, ювелирный дизайнер, человек хладнокровный, сдержанность и строгий стиль которой столь контрастировали с ее произведениями. Через некоторое время молодая женщина замерла, ее мраморное лицо на мгновенье застыло. Она что-то шепнула на ухо респектабельному немолодому мужчине, которого держала под руку, и быстро удалилась.

– Должна признать, что в них есть что-то необыкновенное, – вымолвила, наконец, Маризоль, решив прервать молчание, повисшее в воздухе.

Пол тут же вышел из оцепенения и продолжил беседу.

– Мне кажется, что я увидел то, что вам прекрасно подойдет. Посмотрите и скажите, нравится ли вам это, – сказал Пол, увлекая миллиардершу к одной из ближайших витрин, и указал на кулон. Это был продолговатый неограненный изумруд, почти правильный шестиугольник, утопленный в золотой оправе и окруженный венком сверкающих бриллиантов. Кулон был подвешен на простую черную кожаную нить. И это было дерзко и эффектно.

– Изумрудно-зеленый, как отблеск ваших глаз, и ничего большего.

Пол не лукавил, это украшение выглядело бы действительно чудесно на груди Маризоль.

– Благодарю вас за такой выбор. Я польщена. Думаю, что я буду биться, чтобы он достался мне. Пойдемте скорей на аукцион, а то начало пропустим.

Пол поклонился Маризоль и отправился к Роберто, который делал ему знаки от эстрады, где приглашенный по такому случаю оценщик готовился к торгам, напоминая участникам и зрителям цели благотворительного аукциона, а именно то, что все вырученные средства пойдут в пользу ассоциации, которая борется с голодом в Азии. Рядом с Роберто стояла Лорен Александер, которая передавала аукционисту подробное описание и ярлыки на каждое украшение. Молодая дизайнерша была женщиной лет тридцати, облик которой сразу же производил необычайное впечатление – она обладала грацией античной статуи и была задрапирована длинным шелковым платьем розовато-бежевого оттенка, столь оттенявшего загар на ее лице. Длинные черные волосы были зачесаны назад и собраны в пучок, как у балерин. Ее единственным украшением был золотой ободок, в который была вправлена черная, с фиолетовыми отблесками, жемчужина. Подходя к эстраде, Пол замедлил шаг, настолько он был потрясен. Лорен Александер казалась двойником Карлы, девушки, в которую он был безумно влюблен в юности. Разум говорил ему, что этого не может быть, ведь Карла и ее родители погибли двадцать лет назад в море при взрыве катера, на котором плыли. Но сходство было невероятным. У Пола сильно забилось сердце, но он взял себя в руки и подошел к Роберто, который встретил его с широкой улыбкой на губах.

– Полная победа по всей линии фронта, цель поражена. Вольно, рядовой, свободны до конца вечеринки. Нет, серьезно, браво, должен сказать, что я не до конца верил, что на этот раз получится, – добавил Роберто.

Можешь ли ты меня представить вон той молодой женщине? Кажется, мы знакомы, но не уверен, – попросил Пол на одном дыхании, указывая на Лорен.

Та заканчивала разговор с оценщиком и собиралась уходить, Роберто перехватил ее.

– Лорен, позвольте мне представить вам моего друга Пола Оллесона, мы вместе работаем в ООН, и он сильно помог мне сегодня.

Было видно, как девушка напряглась, повернувшись в сторону Пола. Это движение было настолько заметно, что не ускользнуло от внимания обоих друзей. Роберто бросил вопросительный взгляд на Пола, а тот взволнованно бормотал дежурный комплимент, осторожно пожимая руку Лорен.

– Польщен знакомством с автором этих произведений…

Лорен резко отдернула руку.

– Не сомневаюсь, что у вас найдется подруга, которой вы сможете подарить что-нибудь из этого. А теперь извините, – она быстро удалилась, не сказав больше ничего, и растворилась в толпе.

Сухость тона, на грани невежливости, и быстрота, с которой она прекратила разговор, обескуражили Роберто и Пола. Роберто первым нарушил молчание.

– Никогда не видел Лорен такой нелюбезной. Вообще-то она всегда не очень уж приветлива, но сегодня просто ледяная какая-то, полярный медведь замерз бы. Ты на нее какое-то странное впечатление произвел. Ты, кажется, говорил, что когда-то был с ней знаком? Что, прошлая победа, покинул-бросил?

– Да нет. Ты прекрасно знаешь, что я не из тех, кто усыпает свой путь плачущими женщинами.

Ну, это ты так думаешь. Посмотрел бы ты, какие взгляды бросает на тебя Маризоль, ты просто не понимаешь, сколько сердец разбил. Тебе надо бы быть рядом с ней во время аукциона. И прекрати высматривать Лорен Александер. Это у тебя теперь плачущий вид.

Пол взял себя в руки и направился к Маризоль, ожидавшей его с фужером шампанского в руках.

– Вы меня поддержите? – спросила она, поднимая кубок.

– Нет, спасибо, я не принимаю спиртного. Выпью что-нибудь прохладительного, но позже. Аукцион начинается.

Пока шли первые лоты, Пол снова погрузился в свои мысли. Он пытался сравнить лицо Лорен с чертами лица Карлы, но воспоминания о них со временем стерлись в памяти. Он понимал, что невозможно, чтобы между нынешней женщиной и его давнишней юношеской любовью была какая-то связь, к тому же легкий английский акцент Лорен не имел ничего общего с певучими интонациями бразильянки, тем не менее он не мог не признать, что сквозь черты лица Лорен проступал облик Карлы.

В 1995 году, когда Полу было пятнадцать лет, Оллесоны жили в Нью-Йорке, но не упускали случая провести рождественские каникулы в Куршавеле. Если теперь Пол был в прекрасной физической форме, чего он добился позже, уже в юности, то в те времена у него были серьезные проблемы с сердцем, что не позволяло ему заниматься активными видами спорта. Поэтому во время пребывания в горах он проводил время с отцом и матерью в прогулках на снегоступах. И вот однажды во время одного из таких походов на высоте 1850 метров Пол и его мать стали свидетелями того, как из кабины подъемника кто-то выпал. Это была Карла, она выпала и попала прямо в жизнь Пола. Он и его мать первыми приспели на место несчастного случая. Вероятно, у Карлы был вывих и она не могла без помощи возвратиться на базу. Пока Мариза бегала за спасателями, Пол оставался с Карлой и пытался успокоить ее, отвлечь внимание от неприятности. Но вышло так, что сама Карла Кастроневес, общительная и неотразимая, полностью завладела вниманием тихого и благообразного Пола, и он мгновенно влюбился впервые в жизни. После происшествия обе семьи, жившие в соседних гостиницах, познакомились и стали общаться. Вскоре Пол с радостью узнал, что семья Карлы собиралась покинуть Бразилию и переехать в квартиру на Манхэттене, в доме, расположенном в нескольких кварталах от дома, где жили Оллесоны. После травмы Карла уже больше не могла кататься на лыжах, и Пол весь остаток каникул не отходил от нее, пытаясь приободрить и развлечь. Свое постоянное присутствие он оправдывал тем, что у него куча свободного времени, так как он выздоравливает после пневмонии и ему пока нельзя становиться на лыжи. На самом же деле после их первой встречи он минуты не мог прожить без нее. Мальчик, до того спокойно обходившийся без каких-либо привязанностей, даже без друзей, был полностью захвачен первой любовью. Жизнь словно отыгралась за его отшельничество, выманив из герметичной капсулы, накрыла волной чистой страсти к девушке, которая не отвергала его чувства и не боялась броситься в бурлящий поток жизни. Карла была глубоко тронута чувствами этого необычного мальчика, зрелого и наивного одновременно, в котором она открыла глубокую и цельную натуру.

Когда они встретились в Нью-Йорке, Пол решил показать город юной бразильянке, но Карла сама стала водить его по интересным местам Манхэттена, куда юноша, знавший только традиционные кварталы города, никогда бы не рискнул пойти. Время от времени Пол пропадал на несколько дней, потому что у него по-прежнему были проблемы со здоровьем, но как только было возможно, он тут же спешил к той, с кем делил свои первые поцелуи, занятия или подготовку к экзаменам.

Теперь-то Пол сознавал, какое огромное влияние она на него оказывала в те времена. Рядом с ней во время их долгих походов по непривычным для него местам Нью-Йорка, он, болезненный и домашний мальчик, знакомился с настоящей жизнью. Карла делилась с ним своими юношескими «романтическими, революционными» идеями, своей любовью к ангажированным американским певцам, обращала его внимание на нищету, которая царила повсюду, вплоть до стен зажиточных кварталов Верхнего Ист-Сайда. Карла открыла перед Полом целый мир. Рядом с ней он чувствовал себя на своем месте, и их отношения становились все серьезнее. Карле нравилось, что Полу интересно все, во что она его посвящала, и она ценила его доброжелательность, о чем не раз ему говорила.

Подошла Маризоль и тронула Пола за рукав. На продажу выставили изумрудный кулон. Мексиканская миллиардерша тут же стала поднимать цену. Ее участие, по-видимому, удивило некоторых богатых гостей, и они вошли в азарт, соревнуясь в желании похитить у красотки Маризоль вожделенный ею объект, в то время как другие обижались на нее за то, что в ее свите появился такой красавец-мужчина. Цена быстро поднималась, что вызвало даже некоторое волнение у тех приглашенных, кто был привычен к крупным суммам денег. Из толпы вышла Лорен посмотреть, кто вызвал такое возбуждение в публике. Пол заметил ее тут же и пристально посмотрел на нее. Лорен тотчас же скрылась. От него не ускользнул этот маленький маневр, но позже он заметил, как она скрыто продолжает следить за ним взглядом, спрятавшись за шелковыми с тесьмой шторами. От Пола не ускользнуло то, что она весь вечер избегает его, и хотя она как магнитом притягивала его, он не посмел снова приблизиться к ней, тем более что ему приходилось и дальше любезничать с дамами, правда, чаще самому выбирая себе объекты ухаживания, нежели бегая за ними. Женщина, о которой он думал, была слишком холодна, или просто в ней хорошо был развит самоконтроль. Но в ней не было той радостной непосредственности, какая была в Карле. Пол обманулся профилем, жестом, столь похожими на те, что жили в его памяти, но потускнели с годами и затерлись разочарованиями в его неудачном браке.

В результате аукциона, длившегося дольше обычного, Маризоль удалось заполучить желанное украшение. Громкие аплодисменты приветствовали ее покупку и цену за нее, а Маризоль ответила гостям и участникам торгов грациозным жестом руки и лучезарной улыбкой. Она была на седьмом небе. Пол отвлекся от своих мыслей и воспользовался случаем, чтобы прокомментировать.

– Вижу, что все оценили ваш поступок. Вы были щедры, Маризоль. Именно такие люди, как вы, способствуют тому, чтобы мир стал лучше.

– И все это благодаря вам, – заметила она, обернувшись к Полу. – Это украшение будет напоминанием о нашей встрече. Я рада, что потратилась, и надеюсь, что деньги пойдут на пользу.

Роберто прервал их обмен любезностями.

– Маризоль, вы поистине королева сегодняшнего вечера. Позвольте объявить о вашем даре. Не скрою, мне хотелось бы простимулировать и другие пожертвования.

– Ну и хитрец же вы, Роберто. Если бы я не знала о том, как вы преданы ООН, я бы назначила вас главой какого-нибудь своего предприятия.

– Вы знаете, что я думаю о промышленных предприятиях. Не думаю, что вам понравилось бы моя работа там. Так что вы решили про анонс, Маризоль?

– Да делайте, как считаете нужным. Только не переборщите с комплиментами, терпеть не могу льстецов.

Роберто смачно поцеловал руку Маризоль, что ее удивило и насмешило.

– Спасибо. Беллисима, – бросил он, уходя.

– Знаете, – сказала она Полу, – мне кажется, что за сегодняшний вечер с вами я помолодела лет на двадцать. Вы, люди из ООН, совершенно непредсказуемые.

– Мы искушенные дипломаты, при этом в некоторой степени у нас есть свобода слова и действия. Именно это кажется вам непривычным. Надеюсь, вы на это не сердитесь.

– По правде сказать, обожаю искренность, она так… освежает. Будем же откровенны и искренни, если будете свободны во время вашего пребывания на Лазурном берегу и сможете быть моим кавалером на вечер, я буду очень рада.

– Предпочитаю ничего вам не обещать. Я сейчас в довольно мучительном периоде жизни, и мне не хотелось бы брать на себя никаких обязательств.

– Я все-таки дам вам свои координаты, возможно, вам это будет полезно или… приятно.

Пол простился с Маризоль, которая, будучи деловой женщиной, прекрасно понимала, что вряд ли они встретятся еще, но не стала обижаться. Она была покорена Полом, доброжелательность и теплота которого пробудила в ней почти материнские чувства. Пол поднялся на террасу над садом, превращенным в экзотический Эдем, чтобы попробовать отыскать Лорен, но, вероятно, она уже покинула прием. Он издали жестами показал Роберто, что уходит и позвонит ему позже.

4

Вернувшись в свое убежище в бастиде, Пол надеялся на то, что сможет избавиться от воспоминаний, нахлынувших на него во время вечеринки, но с тех пор, как он покинул «Кап-Ферра», он не переставал перебирать в памяти те взгляды, те слова, которыми они обменивались с Лорен. Было напрасно отрицать сходство лица художницы с обликом Карлы, несмотря на разницу в возрасте между обеими женщинами (хотя кто знает, как годы могли бы изменить и овал, и черты лица его тогдашней возлюбленной), и такая схожесть напомнила ему об их внезапно прервавшихся отношениях, причинив острую боль. Вот уже двадцать лет он не переставал думать о ней, не постоянно, как в первые месяцы после трагедии, но особенно в те моменты, когда ему необходим был совет или когда он встречался с чем-то, что, он знал, могло бы вызвать у нее улыбку. Со временем воспоминания принимали горько-сладкий привкус, боль стихала, по крайней мере, он так думал. Однако чувства, которые нахлынули на него прошлым вечером, убеждали его в обратном. Ничто не забылось, ничто не изменилось, просто затаилось в темных закоулках его памяти, а Лорен распахнула в них дверь, пустив туда свет и ледяной ветер, который задул с такой силой, что грозил сбить его с ног. Каждая подробность той давней драмы, разлучившей их, снова возникала в его сознании, причиняя нестерпимую боль.

После нескольких лет безоблачной идиллии Карла отправилась из Нью-Йорка сопровождать родителей в их краткой деловой поездке в Бразилию. Возможно, из-за разлуки с подругой, несмотря на письма, которыми они обменивались, здоровье Пола резко ухудшилось, и его срочно отправили в Европу, где ему должны были сделать операцию на сердце. Они написали друг другу еще несколько писем, затем Карла резко перестала отвечать. Для юноши, который только что перенес сложную операцию, подобное молчание было невыносимым. Будучи в клинике, он нуждался в поддержке и чувствовал себя одиноким и покинутым, не получая известий от подруги. Из-за волнений выздоровление шло медленно, что беспокоило и родителей, и лечащего врача. Так и не выздоровев окончательно, он возвратился в Нью-Йорк. Вестей от Карлы по-прежнему не было, и постоперационный шок, усугубившийся любовными муками и разочарованием, грозил перерасти в депрессию. С момента возвращения в Нью-Йорк Пол постоянно пытался связаться с Карлой, но на телефонные звонки в ее квартире никто не отвечал. Тогда Пол сам пошел к ней домой в надежде получить хоть какие-то сведения. От консьержа, которого хорошо знал и часто встречал, когда провожал девушку после их прогулок по Манхэттену, он узнал, что квартира Кастроневесов опечатана. Карла и ее родители погибли в Бразилии на своем моторном катере, где взорвалась канистра с мазутом. Привратник добавил, что в квартиру Кастроневесов неоднократно приходила полиция, чтобы произвести обыск, но Пол, потрясенный страшным известием, не обратил внимание на такую деталь. Последующие годы юноша прожил в оцепенении чувств и почти полном одиночестве. А вот здоровье его, напротив, стало поправляться, он стал большим любителем джоггинга, бегуном довольно высокого уровня, словно стремился убежать, где бы ни находился, от призраков прошлого. Жизнь словно давала ему шанс продолжать нормальное существование, а это, в свою очередь, породило в нем желание давать что-то другим, быть полезным. В то же время он испытывал глубокое одиночество, бездонную пустоту, которая, как в детстве, толкала его на то, чтобы замкнуться в себе, не создавать привязанностей. И никто больше не смог взволновать его сердце. Но после того как он блестяще закончил юридический факультет, его сердце взволновало гуманитарное призвание, позвавшее идти по стопам родителей, что и привело его в ООН, в отделение по правам человека, а точнее, в делегацию, занимающуюся страшной проблемой торговли людьми. С тех пор в поездках от Индии до Латинской Америки время от времени у него возникало чувство, что он и вправду делает что-то полезное. Иногда ему приходила в голову мысль, что делает он это и в память о Карле, открывшей ему глаза на мир, в котором Пол уже не мог чувствовать себя счастливым, если перед его домом чернокожий шестидесятилетний безработный (вот уж парадокс терпящей кризис американской экономики) был вынужден просить милостыню на пропитание своей семьи, или когда голодный эфиопский земледелец своим изнурительным трудом давал ему возможность попивать дешевый кофе в кафе сети «Старбакс». И не только в связи с этим он не мог забыть Карлу. Воспоминания о ней снова вернули его мысли к Лорен Александер. Его все больше волновала эта женщина, независимая и избегающая любых близких контактов с кем-либо. Ему был знаком такой тип поведения, ведь он тоже в университетские годы стремился отстраниться от любых дружеских или любовных связей. Все в Лорен говорило о том, что она всеми силами стремилась отстраниться от той среды, в которой ей приходилось вращаться, подчеркнуть, что имеет с ней мало общего, и в то же время взять ту же манеру одеваться – элегантно, но вместе с тем просто, без бахвальства и показухи, что было свойственно богатым дамам, окружавшим ее. Или та холодность, которую Пол заметил даже раньше, чем она впервые заговорила с ним таким безразличным тоном. Что стоит за всем этим, какие мучения прячет она за глухой стеной отчуждения? Он снова вызвал в памяти образ Лорен, черты ее лица вдруг преобразились, и на долю секунды возникло лицо Карлы, печальное и вопрошающее. В последнее мгновение перед тем, как кануть в глубокий, без сновидений, сон, перед Полом мелькнул образ змея, обвившегося вокруг одного из творений Лорен.

Рано утром Пол отправился в дом к родителям на завтрак. Он любил эти теплые совместные трапезы, они словно возвращали его во времена летних каникул, когда он отправлялся с отцом в увлекательные познавательные походы по окрестностям. Длинный деревянный стол, покрытый светло-оранжевой скатертью, ломился от яств, радующих глаз и заставляющих слюнки течь. Мариза принимала Пола так, как если бы с ним была целая команда рэгбистов, голодных, но понимающих толк в хорошей кухне. Вазы из выдувного стекла, голубого, как на картинах Кляйна, были наполнены винными персиками с бархатистой бордовой кожицей, от которых исходил пьянящий аромат. Бриоши, обсыпанные крупным сахарным песком, еще горячие, были доставлены прямо из деревенской пекарни, оттуда же был привезен круг дрожжевого хлеба, покоящийся теперь на льняном полотенце. В старинные розетки из толстого стекла было выложено домашнее варенье из инжира, ежевики, абрикоса, что говорило о том, чем еще занималась Мариза в своем большом провансальском владении. Она встретила Пола широкой улыбкой и нежным поцелуем в щеку. Пол воскликнул:

– Великолепно, просто как на картинах Вламинка!

Мариза кудахтала от удовольствия, целуя его.

– Присаживайся, дорогой мой. Посмотри, булочник прислал бриоши, твои любимые. Ты еще помнишь господина Вердье? Он по-прежнему работает, у него пекарня. Давай, положи себе вот это. Пэр варит тебе кофе. Не вставай, сама принесу.

Мариза по-прежнему обращалась с Полом как с ребенком, в ее глазах он не переставал быть обожаемым дитем, с которого она не сводила глаз, кого окружала заботой и любовью. Она как бы не замечала, что он уже вырос, и даже как-то удивлялась, видя перед собой красивого взрослого мужчину. Пол не сердился за это на мать. Он знал, что она счастлива от того, что хотя бы на несколько дней он с ней, и она может заботиться о нем, побаловать его на завтрак своими мармеладами и джемами, приготовленными из плодов и ягод, собранных ее собственными руками с мыслями о том, что угостит своими шедеврами сына, когда тот будет рядом. И вот теперь и сам Пол наслаждался всем этим и был благодарен матери за заботу. Его отец, опершись на стойку, готовил кофе, время от времени он посматривал на жену, боясь, что сделает что-то не так.

– Все так с кофе, Мариза? Можно снимать кофеварку?

– Да нет же, посмотри, пенка еще не поднялось. Подожди, я скажу когда. Не обожгись.

– Доброе утро, папа!

Пол не знал, о чем говорить с отцом. Он боялся, что их несвязный разговор еще больше подчеркнет то помраченное состояния рассудка, в котором пребывал отец, а это может расстроить Маризу. Поэтому он решил ограничиваться краткими банальными фразами.

– Доброе утро, Пол. Как себя чувствуешь?

С самого детства это был привычный вопрос, который отец задавал ему всякий раз, встречая по утрам. И Пол также всегда привычно отвечал ему:

– Все прекрасно, папа.

Отец удовлетворенно вздохнул и умолк. Даже теперь, когда он находился в глубокой депрессии, вызванной приемом лекарств, и несмотря на провалы в памяти, тем не менее он по укоренившейся в глубинах сознания привычке прежде всего справлялся о здоровье сына. Пол снова стал нахваливать то пиршество, которое устроила Мариза. И делал это от всей души, потому что ему и вправду редко где и когда удавалось вот так беззаботно наслаждаться жизнью, как теперь, в радушном и благодатном Провансе. Мариза болтала весело, как молодая девушка. Она радовалась тому, что Полу понравилось новое оформление летнего павильона, говорила о других своих планах по обустройству дома и парка. Она рассказала о том, какое неизгладимое впечатление недавно произвела на нее художественная выставка, после которой ей пришла в голову мысль в свободное время посещать уроки акварели. В ней вдруг проснулся интерес к искусству вообще, и как только подворачивался случай, она спешила в какой-нибудь музей или галерею. Пол воспользовался предлогом, чтобы спросить ее о Лорен Александер. Знает ли она этого ювелирного дизайнера, которого он встретил накануне на вечеринке? Мариза тут же оживилась. Оказалось, что она просто обожает ее необычные произведения и очень рада, что сын познакомился с художницей, которой она восхищалась. Пэр, которого утомило такое оживление, встал из-за стола и покинул залу, ступая мелкими семенящими шажками.

Мариза сдвинула на край стола тарелки с остатками утреннего пиршества, освободив середину, где разложила кипу гламурных журналов о светской жизни, и стала быстро их листать. Она искала опубликованный несколько дней назад материал, где как раз речь шла о Лорен Александер. Она нашла, наконец, глянцевые страницы, на которых был опубликован фоторепортаж, где молодая женщина была представлена на фоне своих последних произведений, а также на различных светских раутах. Всмотревшись в фотографии, Пол отметил для себя, что на каждой из них у Лорен был некий отстраненный от происходящего вокруг вид, репортеру так ни разу не удалось поймать в объектив ее прямой взгляд. Мариза, не заметившая этого раньше, вдруг тоже обратила на это внимание. Ее тонкая интуиция подсказала ей, что сдержанность и неулыбчивость молодой женщины в кругу тщеславных и недалеких людей, не устающих бахвалиться своим богатством, свидетельствовали о том, что либо она тяготится своими вынужденными светскими обязанностями, либо пытается скрыть некие драматические обстоятельства своей жизни. В более свежем журнале был опубликован анонс о презентации новой коллекции Лорен Александер, приуроченной к международной регате Giraglia Rolex Cup, гонке парусников, которая должна была состояться через несколько дней в заливе Сен-Тропе. Мариза очень сожалела, что не сможет пойти на презентацию, хотя и получила приглашение, так как Пэр был не в состоянии сопровождать ее.

– Пригласил нас наш старый друг Маркус Линдстрем. С тех пор как он продал свое дело, он много времени проводит на своей яхте в Средиземном море. Уж он-то ни за что не пропустит регату. Лет десять назад твой отец сопровождал его на торжественное открытие.

– Я бы не отказался сопровождать тебя, если вдруг захочешь пойти, – предложил Пол.

– Правда? Обожаю море и корабли. А ты уверен, что тебе самому хочется? Ты же терпеть не можешь подобные мероприятия.

– Уверяю тебя, для меня будет удовольствием сопровождать тебя туда. А кроме того буду рад снова увидеться с Маркусом Линдстремом.

На самом же деле его неодолимо влекла туда мысль о Лорен, хотя он и не признавался в этом себе. Эту удивительно притягательную женщину окутывал целый клубок тайн и загадок. Он даже не заметил, что теперь жил больше чувствами, нежели разумом. Ведь во Францию он приехал, чтобы спокойно и трезво обдумать, как положить конец его браку с Элизабет, а вот со вчерашнего вечера ни разу даже не вспомнил об этом. Парусная регата, о которой шла речь, должна была состояться через несколько дней, но он не мог терять времени, сидеть сложа руки, бесконечно слушая концерт цикад. Он позвонил Роберто, который осыпал его комплиментами, восхищаясь тем, как он благотворно повлиял на Маризоль, которая больше не ругает ООН и благотворительность. Пол отвечал ему как-то невнятно, путано.

– Нет, именно так. Ты никого не осуждаешь, и как раз это почувствовала Маризоль. Ты не смотрел на нее, как на кокосовую пальму, с которой нужно что-то стрясти, да тебе и не важно было, стрясешь или нет, и тогда для тебя она сделала это добровольно.

– Да, но и ты своими репликами поспособствовал, когда пытался вывести ее из себя.

– Ну да. Ей действительно не хотелось иметь перед тобой бледный вид, но, честно говоря, я считаю, что она проявила себя как очень корректный человек, что меня удивило. Когда ты ушел, она заверила меня, что я могу рассчитывать на нее и в других операциях по сбору средств и что ее участие сможет привлечь других жертвователей, и говорила она это искренне.

– Ну что ж, браво, благодаря твоей настойчивости тебе удается исправить самых закоренелых эгоистов.

– Знаешь, я вовсе не надеюсь на то, что она станет гуманисткой в своем бизнесе, хотя кто знает. Кстати, мы так и не успели поговорить вчера. Не могли бы мы встретиться в более спокойной обстановке? Несколько дней буду тут, а потом уж в Мехико.

– Можем увидеться в любое удобное для тебя время.

Пол немного поколебался, а потом решился:

– Ты тоже мне нужен. Я хотел бы приобрести какое-нибудь украшение Лорен в подарок матери, которая ее горячая поклонница.

– Ну уж, скорей ты ее поклонник. Ты что думаешь, я не заметил ваши маленькие маневры вчера вечером? Я бы назвал это игрой в кошки-мышки, где вы постоянно менялись ролями. Ты меня удивил, не помню, чтобы ты посматривал на других женщин кроме Элизабет, даже в командировках.

– Да это совсем не то, что ты думаешь! У меня нет никаких особых видов на эту женщину…

– Да, видов нет, но ты глаз с нее не сводил во время распродажи, – возразил Роберто.

– Да, она меня заинтриговала, но покупка никакого отношения к этому не имеет. Что касается Элизабет, то должен сказать, что мы в тупиковой ситуации.

– Ты хочешь сказать, все так, разговоры одни о вашем браке, но каждый при этом ждет, кто же, наконец, первым нанесет добивающий удар и прикончит его.

И снова Пол невольно улыбнулся тому, как трезво и откровенно, хотя и грубовато по форме, говорил с ним его друг.

– Здорово у тебя получается так быстро делать выводы, – оборонялся Пол.

– Часто со стороны виднее. Ведь видно же, что ты не цветешь и пахнешь рядом с Элизабет, да и она все время на нервах, как старуха сварливая. Не думаю, что ты плохо с ней обращаешься, просто вы друг другу не подходите. Знаешь, я никогда много не ставил на ваш брак. И то, что ты начинаешь интересоваться Лорен Александер, меня не удивляет. Я уж даже стал спрашивать себя, когда же ты, наконец, откроешь глаза и поймешь, какие возможности упускаешь.

– Я не стремлюсь воспользоваться какими-то там возможностями, ты это хорошо знаешь.

– Ладно, завтра я устрою тебе встречу в демонстрационном зале Лорен, предлог – поставить автограф на футляре, чтобы уж точно застать ее на месте. Позвоню тебе, чтобы подтвердить встречу.

Роберто заехал за Полом во второй половине дня. Он договорился о встрече с Лорен прямо через час после утреннего телефонного разговора со своим другом. По дороге, ведущей к Сен-Пол-де-Ванс, Роберто рассказывал о своих планах уйти из ООН и полностью посвятить себя организации мероприятий по сбору средств на гуманитарные проекты, чтобы лучше контролировать использование средств фондов, которые он создаст. Он видел много финансовых злоупотреблений во многих гуманитарных организациях, а были даже такие, что и вообще частично утратили свое первоначальное предназначение либо из-за административной неразберихи, либо из-за нечестности некоторых руководителей. Пол согласился с его анализом, так как сам был вынужден в своих миссиях, контактируя с различными людьми и организациями, постоянно отсеивать зерна от плевел. Не переставая обсуждать свои рабочие дела и проекты дальнейшей деятельности, Пол и Роберто вскоре прибыли в небольшое селение, улицы и здания которого почти полностью сохранились с XV века, где летом Лорен Александер выставляла свои произведения. Для этого она арендовала сводчатый подвал в каменном доме на одной из улиц, ведущих в гору, к укреплениям эпохи Ренессанса. Ювелирный салон был расположен между двух художественных галерей. В демонстрационном зале царила та же атмосфера джунглей, что и на лужайке гранд-отеля, где были расставлены прошлым вечером застекленные клетки. Прямо в центре находилась витрина, а за ее двойным стеклом можно было видеть картинки из жизни мира тропиков, тут на ветвях деревьев, увитых лианами, словно затаились в яркой зелени листвы огромные экзотические насекомые, выполненные из драгоценных камней и металлов. Дэни, молодой охранник салона, по внутреннему телефону вызвал Лорен, и та быстро прибежала в бутик. Как только она заметила рядом с Роберто Пола, вокруг нее, как накануне, будто заискрились электрические разряды, но она быстро сдержала свое крайнее негодование по поводу неожиданной встречи, взяла себя в руки, подошла к Роберто и крепко пожала ему руку.

– Сожалею, что не успела вчера проститься с вами, но у меня началась сильная мигрень, и мне пришлось уйти в самый разгар торгов. Надеюсь, вы не приняли это за невежливость.

– Не беспокойтесь, мне удалось заполнить ваше отсутствие волной благодарности к жертвователям, а нехватку вас избытком их поздравлений друг другу.

Такая шуточная тирада вызвала на напряженном лице Лорен лишь слабую улыбку. Роберто продолжил:

– Мой друг Пол, которого вы видели вчера, желал бы приобрести украшение, чтобы сделать подарок. Ему хотелось бы, чтобы вы оставили на футляре свой автограф.

Лорен и Пол застыли друг перед другом в полном молчании, показавшемся Роберто вечностью. И когда тишина стала угрожающей, он кашлянул, чтобы прервать неловкую ситуацию.

– Так вот, Пол, тебе надо сделать круг и присмотреться. Думаю, тебе не нужна помощь.

Пол вышел из странного оцепенения, которым был охвачен сразу же после прибытия в бутик. Становилось ясным, что каждый раз эта женщина приводила его в смятение.

– Спасибо, как-нибудь сам управлюсь.

Пока Роберто обсуждал с Лорен вчерашние торги, Пол, по-прежнему взволнованный, направился к выставочным витринам. Его внимание сразу же привлекла брошь в виде птичьего пера, что отозвалось эхом воспоминаний об одной сцене, когда они с Карлой гуляли по набережной Манхэттена. Подобрав перо морской птицы, девушка тут же, на ходу, сочинила хокку, японское трехстишие по случаю. Не отводя глаз от драгоценностей, Пол вслух прочитал слова стиха, составленного Карлой:

– Птицу можно нарисовать без кисти. Выпало перо. Капля падает к моим ногам.

Услышав эти слова, Лорен напряглась. Она резко прервала разговор с Роберто.

– Пойду займусь вашим другом.

Пол вздрогнул, когда Лорен возникла перед ним и резко сказала:

– Украшение – это личный предмет, даже интимный. Подарок предназначен кому-то из ваших близких?

Пол никогда не чувствовал себя таким растерянным в чувствах, мысли его путались. Перед ним только что видением прошла Карла, а лицо женщины, стоявшей здесь теперь, так напоминало ее облик, что он онемел, но быстро пришел в себя, потому что она говорила резко, и ее слова били по нему, словно удары градин.

– Да, очень близкого…

– Тогда вам нужно кольцо, вы знаете размер ее пальца?

– Нет, но в конце концов… я хочу сказать, вот эта брошь, я считаю ее очень красивой… я покупаю ее.

– Как хотите, но вы рискуете не угодить вашей даме, женщины обычно предпочитают кольца.

Пол понял, что возникло недоразумение по поводу дамы, которой он собирался сделать подарок. Он попытался что-то объяснить, но запнулся. Однако Лорен и не слушала, она искала шкатулку-футляр, чтобы оставить автограф.

– Нет, это не то, что вы подумали. Женщина – это моя…

Лорен сухо оборвала его и передала футляр с украшением охраннику бутика, который все это время пытался развлечь изнывающего от нетерпения Роберто, показывая ему каталоги и проспекты.

– Дэни продолжит заниматься с вами. Мне пора, – и, обращаясь к Роберто, добавила, – сожалею, но мне снова придется уйти по-английски, я очень тороплюсь.

– Ничего страшного, любезно уже то, что вы приняли нас. Уверен, что Пол получил то, что хотел, – добавил он с каплей иронии.

Пол и Роберто молча вернулись к машине. Пол помрачнел в тот самый момент, когда Лорен покинула салон, а теперь выглядел изнуренным и опустошенным. Но Роберто был не из тех, кто видит вещи в трагических тонах.

– Ну что, грандиозный провал, бедняжка Пол. Не думаю, что ты мог сделать что-то большее: как только она вошла и увидела тебя, она тут же выпустила коготки. Наверно, ты ей кого-то напоминаешь. Другого объяснения не вижу, так как ты не в ее вкусе, да и я тоже.

Пол по-прежнему хмурился, но Роберто не отставал от него:

– Давай, улыбнись, Пол. Твое счастье, что она не засунула скорпиона в футляр украшения. Кстати, проверь, прежде чем дарить матери, уж она-то знает, чего можно ожидать от такого типа женщин.

Пол вздохнул, решив не портить вечер досадой от неудачной вылазки, и пригласил Роберто поужинать в простенькую провансальскую харчевню.

5

Пол не имел вестей от Элизабет с того самого утреннего телефонного звонка и был рад этому. Сюда, на юг Франции, он сбежал именно для того, чтобы разобраться в себе и в том, что с ними происходит, но сразу же после приезда был вовлечен в такой стремительный круговорот событий, что теперь был в еще большей растерянности. Денно и нощно он постоянно думал то о Карле, то о Лорен. Первая возвращала его к воспоминаниям о том времени, когда они были рядом, вместе познавали мир, вместе делали открытия, делили радости и фантазировали, чего у него никогда не было с Элизабет, а вторая вызывала в нем неосознанные до конца желания, погружала в сладостное томление и трепет. Долгое время до этого он жил, словно во сне, а теперь даже сознание того, что его решительно отвергает желанная женщина, было дороже, нежели то состояние эмоциональной спячки, которым он довольствовался с Элизабет. Теперь он ясно осознавал, что просто ценил ее, как дорожат приятным попутчиком, но никаких горячих, страстных чувств к ней не испытывал.

Опершись на его руку, Мариза бурно восхищалась тем грандиозным зрелищем, которое открылось перед ней в порту Сан-Тропе. Несмотря на то что, живя рядом с Пэром, она общалась с высокопоставленными и известными людьми, у нее из детства, проведенного в бедной португальской семье, сохранилась наивная способность восторгаться, и теперь она радовалась тому, что происходило тут накануне старта парусных гонок, где, казалось, собралась вся мировая элита. У причалов роскошные круизные яхты соседствовали с серийными парусниками. В это июньское воскресенье все было готово к началу главной парусной регаты Giraglia, которая по традиции открывалась разминочной гонкой вдоль побережья с участием двух сотен яхт. Известные представители международного парусного спорта, олимпийские чемпионы, победители и участники регаты America’s Cup, шкиперы круизных яхт и высококлассные экипажи ежегодно встречались на одном из самых престижных соревнований Средиземноморья и включались в трехдневную борьбу, начиная с прибрежных гонок в бухте Сан-Тропе и заканчивая гонкой в открытом море вдоль лигурийского побережья до Генуи. Несмотря на раннее утро, набережные порта уже были забиты любителями парусного спорта, владельцами яхт и просто зеваками, жаждущими увидеть знаменитостей. Но все же регата больше привлекала сюда настоящих спортсменов, нежели обычных праздношатающихся, так что зеваки, глазевшие на тех, кто готовился к старту, мало кого узнавали в лицо, хотя многие из этих людей были хорошо известны в мире бизнеса и моды. Экипажи на яхтах у стоянки спешно делали последние приготовления, проверяли крепления на суднах, готовящихся покинуть порт. Некоторые парусники уже ожидали на рейде, другие маневрировали ближе к выходу в море.

Пол с матерью подошли к яхте Маркуса Линдстрема, богатого шведского промышленника, друга детства Пэра. Он-то и пригласил их на свою яхту, которая должна была выйти в море, чтобы оттуда гости могли следить за крейсерскими гонками. Маркус Линдстрем был очень рад снова видеть Пола, которого потерял из виду на много лет, но о котором ежегодно получал известия от Маризы. О причинах отсутствия Пэра не было сказано ни слова. Воспользовавшись тем, что Маркус знакомил Маризу с другими гостями, приглашенными на морскую прогулку, Пол взбежал по трапу на верхний мостик, чтобы лучше разглядеть судно, стоявшее у пирса, которое он приметил еще с причала. На деревянной палубе великолепного «Свана-100» девушки в купальниках из модельного агентства, увешанные ювелирными изделиями Лорен, изображали сценки, будто они вместе с экипажем готовятся к отплытию, и все действо проходило под вспышками фотокамер гламурных изданий. Когда был дан сигнал к отплытию, девушки, как по команде, сбежали на берег, и судно, носящее имя семьи Александер, отчалило от набережной. За всем этим, стоя в стороне, наблюдала Лорен, одетая в строгий брючный костюм из серого шелка. Она держалась отстраненно и с какой-то небрежностью и даже безразличием наблюдала за происходящим. У нее был вид актрисы на представлении спектакля в театре абсурда.

Пол отметил про себя, что Лорен контролировала каждый свой жест, стараясь создать образ, полный величия и внушающий почитание, доходящее до священного ужаса, но вместе с тем невероятно притягательный. Даже на расстоянии спокойная неколебимая твердость Лорен вызывала у Пола волнение, характер которого он пока даже не мог определить. Его размышления прервала Мариза, объявившая, что яхта покидает порт и отправляется в море, чтобы не пропустить начало гонки. Ждут только прибытия запоздавшего гостя, чтобы тут же отшвартоваться.

Вдали от берега виднелись парусники, находящиеся в постоянном движении, они лавировали и маневрировали, стараясь соблюдать все правила, прописанные в сложной процедуре, для того, чтобы две сотни судов не стесняли друг друга и не смогли бы спровоцировать какой-либо инцидент. Экипажи действовали быстро и слаженно, громко выкрикивали команды, стараясь перекричать вой ветра, гудящий в опорах, и грохот волн, бьющих по вытянутому корпусу судна. Казалось, что этот бесконечный балет идет под единым строгим управлением, однако при этом каждому судну было необходимо импровизировать на ходу, выбирая свою траекторию в соответствии с ветром, собственной инерцией и неожиданными изменениями направления движения других парусников. Лучшие экипажи мира выжимали все возможности из своих парусников, стараясь найти выигрышное место в ожидании стартового сигнала. Гонка еще не началась, а каждый ее участник был охвачен радостным возбуждением в предчувствии испытания, которое должно выявить способности и устремления к победе этих мужчин и женщин, каждый из которых отлично знал свои место и роль.

Мотор яхты уже несколько минут работал вхолостую, когда на палубу вскочила Лорен, сердечно встреченная Маркусом Линдстремом. Да, поистине в Сан-Тропе был тесен мир. Пол в это время находился с Маризой на носу судна и не мог видеть, как Лорен спустилась в каюту. Движение парусников в открытом море настолько завладело его вниманием, что впервые за последние несколько дней он прекратил заниматься самоанализом, отдавшись полностью созерцанию морской глади, изукрашенной разноцветными парусами.

Яхта снялась с якоря, пересекла залив и стала так, чтобы не мешать старту регаты. Наступал решающий момент для всех участников гонки, и гости, собравшиеся на яхте, стали оживленно комментировать маневры парусников, которые старались как можно ближе подойти к линии, условно проведенной между маркерным буем и судном, где располагался оргкомитет и откуда флажками передавали инструкции и приказы. После того как с судна был передан сигнал предостережения парусникам, нарушившим условную линию, и те отлавировали, и восстановился порядок, был дан старт. Две сотни судов в едином порыве ринулись вперед, выстроив паруса в параллельную линию, и, хотя иногда они были всего в нескольких метрах друг от друга, правила приоритета соблюдались беспрекословно.

На палубу поднялась Лорен. Она была одета просто, в белый хлопковый пуловер и льняные брюки. Казалось, ей безразличны и начало гонки, и то возбуждение, которое царило на яхте. Она устроилась на киле, облокотилась на бортик, подставив лицо порывам ветра, дувшего с моря, и наконец-то расслабилась, наслаждаясь простором и гармонией с природой. Только теперь Пол заметил ее присутствие. Он удивился тому, что она улыбается, наедине сама с собой, глядя на то, как ветер вздымает волны, как чайки ныряют в борозду морской воды, вспоротую носом судна. Его поразило стечение обстоятельств, которое снова свело его с этой женщиной. И он не мог оторвать взгляд от Лорен, взволнованно следя за ней. То безмятежное спокойствие, в котором он прибыл на судно, полностью покинуло его, и он лихорадочно думал, как будет теперь вести себя в присутствии этой необычной женщины.

Маркус и его гости, собравшиеся на носу судна, возбужденно комментировали начало гонки. Замечания и реплики звучали на всех языках, в основном они касались опасных маневров двух судов, которые упорно стремились обойти своих соперников. В результате подобной тактики они вдруг внезапно так сблизились, что оказались борт к борту, и тут малейшее движение могло оказаться для них роковым. Оба парусника были примерно одинаковыми по размеру и явно превосходили других по скорости, так что по праву могли претендовать на лидерство в соревновании. Мариза не удержалась от громкого возгласа по-португальски, что тут же вывело Лорен из безмолвного созерцания, и она обернулась. Но как только она встретилась взглядом с Полом, ее лицо напряглось, она чуть не вскрикнула, но тут же отвела от него свои серые глаза, так что он не успел даже поприветствовать ее. На этот раз Пол решил попытаться сблизиться с ней, несмотря на то что она упорно отвергала его. В этом он убеждался неоднократно, когда наблюдал за ней на расстоянии и видел, какой она была любезной и даже милой со своими собеседниками, в то время как он постоянно вызывал в ней некую загадочную неприязнь, природу которой ему хотелось бы выяснить. Конечно, прежде всего, его влекло к ней сходство с Карлой, но была и тайна ее необычного поведения, и все это возбуждало в нем странное желание прийти на помощь этой молодой женщине, которая только выглядела преуспевающей и счастливой. Он чувствовал, что ее преследовала некая горькая тайна, к которой он, Пол, имел какое-то отношение.

Флотилия парусников рассеялась, дистанция между ними все увеличивалась. Во главе гонки остались лишь два «Макиса», которые, вероятней всего, и должны были победить. Они намного опередили парусник модели «Пуэнт де Сален» и шли на всех парусах, взяв курс к Ле-Лаванду. Регата приняла более умеренный характер, и до ближайшего буя, который следовало обогнуть, ни один их маневр не привлекал больше такого пристального внимания зрителей, следивших за гонкой. Маркус предложил гостям напитки на передней палубе, оборудованной для обедов на свежем воздухе. «Лампедуза» была элегантным, в старом стиле круизным судном, задуманным скорей для неспешных морских прогулок, нежели для быстрого плавания. На передней палубе был устроен бассейн, окруженный удобными креслами для принятия солнечных ванн. На верхней палубе, откуда гости следили за стартом регаты и где располагалась рулевая рубка, также стояли шезлонги для тех, кто желал понежиться на солнце. Удалившись от дел, Маркус Линдстрем за полгода обошел на своем судне все уголки Средиземного моря в компании друзей, от списка которых разбухла его записная книжка. Щедрый и жизнерадостный, Маркус Линдстрем любил делиться с друзьями плодами того благосостояния, что предоставила ему жизнь. Воспользовавшись тем, что гости стали перемещаться по судну, Пол подвел к Лорен свою мать, которую он поддерживал за плечи, чтобы помочь ей беспрепятственно передвигаться, несмотря на бортовую качку.

– Лорен, мне хотелось бы познакомить вас с моей матерью, для которой я купил вашу очаровательную брошь, – начал Пол.

Мариза, обрадованная встречей, тепло пожала руку Лорен, которая была вынуждена также поприветствовать ее.

– Вы не можете представить себе удовольствие, которое доставил мне сын, подарив это украшение. Я больше с ней не расстаюсь, посмотрите.

И она показала прикрепленную к изнанке куртки брошь в виде веточки коралла, оправленной в золото.

– Конечно, это не то украшение, которое носят на борту корабля, – со смехом добавила она.

– Я счастлива, что ваш сын угодил вам, – холодно ответила Лорен.

На этот раз Пол решил никак не поддаваться и не реагировать на плохое настроение художницы. Он сделал вид, что ничего не заметил и, как ни в чем не бывало, неподвижно стоял перед ней, пристально и настойчиво глядя ей в глаза, что было уже даже на грани приличия. Впрочем, Мариза, в полном восторге от знакомства, ничего необычного в таком поведении сына не нашла. Опьяненная морским воздухом, она щедро рассыпалась в комплиментах молодой женщине.

– Обожаю все, что вы делаете, такая свобода воображения, а краски, а это сочетание различных материалов. Подобного я никогда раньше не видела.

Без сомнения, Лорен сто раз уже слышала подобные речи, которые ей наверняка уже успели надоесть, но тут, на судне, в окружении дружелюбно настроенных людей, она была обязана подчиниться принятым правилам общения и тепло ответить приятной симпатичной поклоннице. Однако никакой вежливой благодарности, никакого приветливого ответа не последовало, Лорен только еще крепче стиснула зубы и промолчала. Но под пристальным и строгим взглядом Пола она вдруг изменилась в лице и вцепилась в охранника, будто пытаясь удержать равновесие при качке на борту судна. Фаланги ее пальцев побелели, дыхание участилось. Мариза продолжала что-то говорить, не обращая внимания на собеседников, что уже стало привычкой, приобретенной рядом с Пэром, молчавшим иногда целыми днями.

– Вы, должно быть, в своем творчестве вдохновляетесь впечатлениями от природы. Конечно, одно из важнейших вдохновителей для творцов – это море. Художники, писатели, поэты… Может быть, вы знаете, что об этом так замечательно сказал Виктор Гюго, этот гений! И, не стесняясь, она стала декламировать:

«Суровый океан, порыв смиряя гневный,

Целует ноги нам, баюкая напевно;

Короны из цветов, обрызганных росой,

Увенчивают нас в палящий летний зной…»

Маркус Линдстрем громко зааплодировал, к нему дружно присоединились гости.

– Браво, Мариза! Все такая же жизнерадостная и прекрасная! Не забыла любимые стихи Пэра. Как вижу, вы уже познакомились с Лорен Александер, украшением нашего корабля, осмелюсь так сказать. Подходите к нам в нижний салон, угощу прекрасным розовым вином, только что получил.

Мариза последовала с ним вниз, опираясь на его руку, чтобы не потерять равновесие. Пол и Лорен остались одни, лицом к лицу, по-прежнему не прерывая молчания. Ситуация снова становилась неудобной, и Пол решил сделать хоть что-то, что могло бы растопить лед.

– Попробуем воспользоваться случаем, ведь нас так тепло и гостеприимно принимают сегодня тут. Чтобы не портить общую атмосферу, мы могли хотя бы притвориться любезными друг с другом.

Лорен была так поражена необычным поворотом и тем, как Пол четко и откровенно сказал о том, что думает о ее поведении, что просто потеряла контроль над собой. Она вжалась в поручни палубы, но дальше отступать было некуда. Пол протянул к ней руки.

– Осторожно, не упадите в море. Я не такой уж хороший пловец, – пошутил он. Ему хотелось вывести ее из состояния обороны, несмотря на всю ее холодность. Лорен взяла себя в руки и, эффектным жестом отбросив назад выбившуюся из пучка прядь волос, отстранилась от Пола.

– Не беспокойтесь за меня. С морем у меня все в порядке. – Она сделала паузу и добавила, – пойду вниз, отдохну немного, последние дни меня переутомили.

Она просто бежала, чтобы Пол не успел ответить или задержать ее, и скрылась в одной из кают яхты. Оставшись на палубе один, Пол на некоторое время замер, растерявшись от того, что снова вызвал такую бурную реакцию. В нем снова проснулась мальчишеская неуверенность в себе, в душе зашевелился клубок тревог и сомнений. Да, ему решительно не везло с женщинами. И это только подтверждало его теоретическую установку, которую он внедрял на практике, согласно которой от женщин следовало держаться подальше. Только Элизабет удалось выманить его из раковины, в которой он укрывался, но Лиззи была проста и пряма, и в своих действиях руководствовалась только тем, получит она или нет то, чего добивается, согласно списку предписаний, который она себе составила, ее представлениям о жизни, ее ценностях. И характер, и поведение ее были предсказуемы, так что ее желания и устремления было легко удовлетворить, когда Пол сам хотел этого. Но теперь, когда он больше не желал идти на поводу, а начал, было, играть собственную игру, он создал себе ад, потеряв голову от женщины, которая убегала от него при всякой встрече. На него накатила дурнота, подобная морской болезни. Регата, волны, ничто больше не радовало его. Ведь ему предстояло выдержать весь этот день, как пленнику на корабле, всего в нескольких метрах от Лорен, которая избегала его, как прокаженного.

Погода менялась. Утренний бриз уступил место резким порывам ветра, которые срезали пену на гребнях волн, бросая ледяные пучки на палубу корабля. Присутствующие на корабле переоделись в более подходящую случаю непромокаемую одежду, обулись в изящные сапожки. Свинцовое небо, проходя все оттенки серого, от жемчужного южных морей до антрацита густых облаков, обещало малоприятное продолжение плавания. Маркус предложил сократить морской круиз и отправить гостей «Лампедузы» в Сан-Тропе. Ведь регата спокойно могла обойтись без нескольких зрителей. Пол внутренне порадовался этому, так как не представлял, как будет и дальше притворяться перед своей матерью и хозяином яхты. Море, изменчивое, как настроение женщины, как нельзя более точно отражало теперешнее состояние его души, взволнованное, меланхоличное и разгневанное. Они подошли к пристани под сильным и теплым дождем. Набережные опустели, курортники укрылись в глубине баров. На пирсе у стоянки «Лампедузы» под кромешным ливнем припарковался серый «мерседес». Как только судно пристало к берегу и с него был переброшен трап, Лорен быстро простилась с Маркусом, под непрерывным ливнем сбежала по сходням, бросилась в машину, которая тут же рванула с места. Другие гости терпеливо ждали просвета в стене ливня, что позволило бы им сухими добраться до своих машин. После отъезда Лорен Пол пришел в себя. Он отправился вниз, где Маркус и Мариза за горячим чаем неспешно беседовали по-шведски. Ему показалось, что при его появлении они резко сменили тему разговора, а значит, говорили они об его отце. Маркус был самым давнишним его другом, и он остался самым близким их семье человеком даже после того, как Пэр впал в депрессию. Его поддержка и дружба были очень важны для Маризы, которая теперь иногда чувствовала себя такой одинокой, со стойкостью перенося состояние полной апатии своего мужа. Она была еще не старой женщиной, и ей иногда казалось, что она похоронена заживо, а жизнь проходит мимо, где-то рядом, но она не может принять в ней хоть какое-то участие. Пол знал и понимал это состояние, и такое несправедливое положение дел просто выбивало его из колеи всякий раз, когда он видел тень отчаяния на лице Маризы. Но сегодня у нее был радостный день, она, пусть ненадолго, отвлеклась от своих забот и тревог, попивая со своим старым другом ароматный цейлонский чай и слушая барабанную дробь капель, грохочущую по палубе над их головами. Время от времени раздавался ее счастливый хрустальный смех, и Пол присел рядом с ними. Он вдруг успокоился и принял важное для себя решение.

6

Озарение – явление преходящее. Внезапная вспышка в сознании случается в тот момент, когда необходимо быстро оценить сложную ситуацию и найти из нее выход. Тогда словно огненный меч пронзает сознание, озаряя мельчайшие детали происходящего, и они складываются в единую картину. Затем в это окно, распахнувшееся вглубь тебя самого, проникают яркие лучи универсальной мудрости, но окно может снова захлопнуться, если не ухватить мысль, не превратить ее в решение и не воплотить в поступок.

Сегодня на яхте Маркуса Пол наблюдал за Маризой и видел, как она радуется общению с людьми и природной стихией. То, что она берегла с юности, каждый день все больше покрывалось пылью в той атмосфере безнадежности, без будущего, какая царила теперь в красивом провансальском музее, в который превратился бастид, но желание жить полной жизнью сохранилось в ней, оно словно затаилось, но было готово в любой момент вырваться наружу. Пол, словно в зеркале, видел в ней себя со своим отказом вступить в схватку с судьбой, своим страхом перед возможными страданиями и гордостью за то, как он переносит душевные муки. Раньше он всегда выбирал легкость и комфорт. Он никогда сам не шел на то, чтобы завоевать женщину, и первая, проявившая настойчивость, чтоб завоевать его самого, стала его женой.

Когда Пол был там, на корабле, грохот капель дождя по палубе оглушил и словно загипнотизировал его, погрузив в состояние полутранса, в котором и пришло озарение, когда ему стало ясно, как найти выход и разрубить узел проблем, связанных с его отношениями с Элизабет. Но во второй половине того же дня, когда он вернулся в свой павильон в глубине парка, Пол уже не был уверен в том, какое решение следует принять. Он снова попытался мысленно вызвать то, что молнией блеснуло ему на «Лампедузе».

Пол ощущал некоторые угрызения совести за то, что в нем одновременно живут три женщины. Однако он понимал, что каждое дорогое нам существо живет в нас вечно, что никогда не перестаешь любить ту, которая когда-то заставила забиться сердце. И в этой любви могут смешаться и ненависть, и сожаление, и безысходная грусть, но она, любовь, продолжает жить в иной форме, где нет страха предательства той, которую избрал когда-то, чтобы и дальше вместе идти по дороге жизни. Нет призраков прошлого, а есть спутники по судьбе, кого просто нет рядом, но за кем следуешь мыслью, как за другом, ушедшим в море. Даже смерть не может разорвать эту внутреннюю связь. Разве то, что было, не остается частью нас самих, даже став прошлым? Нет, Пол не видел никакого предательства в том, что пробиваются ростки из плода, упавшего с дерева, что снова распускаются бутоны и наливаются плоды на сломанной ветке. Такой ход мысли не был оправданием сцепления событий в его жизни и их дальнейшего развития. Да, встреча с Карлой и то краткое время, что они были рядом, конечно, было основополагающим событием в его жизни, в обретении ценностных установок, именно благодаря ей он стал иначе смотреть на окружающий мир. Она открыла ему глаза на то, что вокруг есть нищета и обездоленность, научила его смело говорить с другими, незнакомыми людьми и относиться к ним с интересом и доверием. Она помогла ему преодолеть страх жить дальше, а когда возникла физическая угроза его жизни, он нашел в себе силы выстоять и победить. Потом была Элизабет, которая поставила его на рельсы после долгих лет бегства от реальной жизни. Она смело взялась за эту задачу, и он ценил теплоту их отношений, ту тактичность и деликатность, с которой она, чтобы сделать ему приятное, соглашалась копаться с ним в пыльных развалах его любимых букинистов, или когда отказывалась от приглашений на вечеринки, которые Пол старался избегать. Она даже увлеклась таким приключением, принимая риск, так как знала, что он не разделяет полностью ее социальные установки, но все же надеялась, что он тоже сделает уступки, идя ей навстречу, она переживала и плакала, ожидая его ответных шагов. Пол до поры до времени позволял делать все это с собой, подчиняясь неистощимой энергии Элизабет, но в конечном итоге его инерция одержала над ней верх. Кризисом, который он теперь переживал, он был обязан ей, и был ей за это признателен. Она попыталась пробудить его от оцепенения три года назад, предложив ему некое смелое предприятие, вылазку на двоих. А вот теперь эта навязанная ему затея, наоборот, стала ударом хлыста, импульсом, чтобы кардинально изменить жизнь и не погрузиться окончательно в непролазную, гибельную для него рутину. Пол отдавал должное отчаянной смелости и редкой трезвости ума, с какими Элизабет строила свою жизнь. Никакой пассивности, ни какого-либо подчинения ходу событий, а только действия, совершая которые она не боялась возложить на свои плечи груз ответственности за неизбежные ошибки. Так и Пол должен признать свои заблуждения, взяв груз ответственности за них на себя, чтобы идти вперед дальше. Лорен, ставшая эхом этих двух его взаимоотношений, синтезом прекрасной и светской Элизабет и независимой Карлы, стала вызовом Полу, его новым шансом. Он не мог не признаться себе в том, что увлечен ею, чего не было с ним ни разу и ни с какой другой женщиной после встречи с Карлой, но объяснял это не только их внешней схожестью. Такое притяжение, казалось ему, далеко выходит за рамки реминисценций, имеет более глубинные истоки и становится просто наваждением. У него сжимало горло при одном воспоминании об их конфронтации на корабле. Он был повержен, но переживал свое поражение с наслаждением, целиком отдаваясь нарастающему чувству упоения страданием.

Пол заставил себя не думать больше о Лорен. Прежде всего необходимо было решить с Элизабет. В этот час она, вероятно, была в конторе. Он позвонил на городской номер в квартире и оставил сообщение на автоответчике, чтобы она позвонила ему, как только вернется с работы. Так он не оставлял себе лазейки, но зато располагал несколькими часами, чтобы подвести итог их отношениям и взвесить то, что собирался ей сказать.

По мере размышлений в последние дни он понимал, что если и любил еще Элизабет, то влюблен в нее больше не был. Да и был ли он когда-нибудь влюблен? Он уже начинал сомневаться в этом. Как бы он далеко вспять ни забегал в своих воспоминаниях, он не находил и следа того нетерпения, которое должно предшествовать свиданию с женщиной, в которую влюблен, или беспокойства, когда долго ожидаешь ее. Он как бы скатился, соскользнул в их отношения со спокойствием, лишенным эмоций, да, он ценил минуты, проведенные с Элизабет, но не жаждал их всеми фибрами души, сгорая от нетерпения. Кроме того, он никогда целиком и полностью ей не принадлежал, и с самого начала их отношений он был не до конца с ней откровенен, было некое обманчивое умолчание, как если бы он до конца ей не доверял.

У него была своя собственная мучительная тайна, груз которой он нес в своей груди. Его торс хранил ее след в виде длинного шрама, который стерся с годами, частично скрылся за золотистым руном волосков, выросших на его груди. Автомобильная катастрофа – объяснил он Элизабет, когда та однажды провела рукой по побелевшей черте. Спустя годы после сложной операции он продолжал скрывать от своего окружения то, что в его грудной клетке билось чужое сердце. Ему потребовалось очень много времени, чтобы справиться с тем чувством смущения, которое вызывало в нем это чудо медицины. Как бы восприняли такое явление другие, какие бы чувства испытали? Ужас, отвращение, беспокойство, любопытство, у него никогда не было желания узнать о реакции людей при таком признании. Даже Карла так никогда об этом и не узнала. Он сомневался теперь в таком решении. Как стать близкими, неразрывно связанными, если не рискуешь полностью открыться другому? Возможно, он предчувствовал, что полная откровенность с Элизабет невозможна. Теперь он был убежден, что не смог дать ей в жизни то, что она ожидала. Подчиниться требованиям размеренной жизни, такой, как она себе ее представляла, противоречило бы его устремлениям, но он не мог постоянно поддерживать в ней надежду на то, что однажды это станет возможным, это было бы нечестно и недостойно, и Элизабет этого не заслуживала. Изнуренный, Пол, не раздеваясь, растянулся на постели и заснул сном без сновидений, из которого его вывел звонок мобильника у изголовья.

– Пол, я тебя ни от чего не отрываю? – тихо спросила Элизабет.

– Нет, наоборот, я ждал твоего звонка, я как раз немного задремал, сейчас приду в себя.

– Ты уверен, что все в порядке? Могу позвонить позже, я только что вошла, так что теперь свободна.

Забота, которую проявила Элизабет, была странной. Обычно она мало церемонилась, без преамбул переходя сразу к делу. Пол вскочил, теперь он совсем проснулся, собрался с мыслями, сосредоточившись для предстоящего мучительного разговора, который был неизбежен.

– Я полностью в твоем распоряжении, Элизабет. Можем поговорить, если тебе сейчас это удобно.

– Хорошо, что ты позвонил, Пол. Я уже сказала тебе во время нашего последнего разговора, что многое продумала. Знаю, что не очень тактично сообщать тебе об этом по телефону, но, возьмем в скобки это примечание, мы должны говорить друг с другом по мере того, как приходим к каким-либо умозаключениям. Не знаю, к чему ты пришел, а вот что касается меня, то я пришла к убеждению, что наши отношения ведут в никуда. Не собираюсь ждать того, что ситуация еще больше усугубится и мы просто возненавидим друг друга. Я хотела бы все прекратить, Пол.

– Сожалею.

– Что ты этим хочешь сказать? Ты не хочешь прекратить?

– Нет, я сожалею, потому что мы оба пришли к одному и тому же выводу.

– Ты тоже? – простонала она.

– Сожалею, – повторил он. – Это моя вина.

– Да, твоя, – подхватила она с упреком. – Я замужем, но я постоянно одна, и даже не знаю, когда мы действительно будем жить вместе. В глубине души я понимаю, что тебя это устраивает, ты не хочешь что-то менять. Наш брак был иллюзией, не желаю больше такой жалкой жизни.

– Я знаю, что играл не по правилам. Ты все делала как надо, а я не захотел изменить свой образ жизни. Да и не знаю, способен ли на это. Так что не ты виновата, я ни в чем не могу тебя упрекнуть, у тебя одни лишь достоинства. Думаю, ты заслуживаешь иной жизни, которая подойдет тебе лучше, нежели то, что я могу тебе предложить.

Пол через трубку почувствовал, что Элизабет беззвучно заплакала. Он представил себе, как она уселась прямо на пол, как студентка, в их квартире, рядом со столиком в прихожей, что она часто делала, когда часами говорила по телефону со своими университетскими подружками.

– О, Пол, неправда, не только ты виноват. Я хотела заключить тебя в тюрьму, изменить тебя, чтобы ты стал… не знаю… такой же, как ты есть, но только в моем мире. Я видела, что тебе это не по душе, и кончилось тем, что ты стал соглашаться на любую командировку. Ты уезжал, чтобы скрыться от меня, я знаю.

– Ты в самом начале говорила, что нам следует играть в открытую. Не знаю, были ли мы способны сделать это. Есть вещи, которые просто так, с ходу, не выкладывают.

Элизабет вздохнула. Она чувствовала облегчение от того оборота, который принимал их телефонный разговор.

– Я боялась тебе звонить. Не осмеливалась сказать тебе о своем решении. Возможно, я не очень была уверена.

– Трудно допустить, что есть вещи несовместимые в наших отношениях, что мы ошибались даже по поводу самих себя тоже.

Элизабет не удержалась, чтобы не усмехнуться.

– Совершенно невероятно, что у нас получается так говорить друг с другом. У большинства людей при расставании все заканчивается взаимными оскорблениями.

– Я же сказал, что ни в чем тебя не упрекаю. Да и ты, по сути, можешь меня упрекнуть только в том, что я просто-напросто остаюсь самим собой.

– Да, в некотором отношении это так. Но мне хотелось бы, чтобы мы и дальше встречались, думаю, мало кто знает меня так хорошо, как ты.

– Я перейду в разряд твоих лучших друзей, если я правильно понял, – пошутил Пол.

– Что-то в этом роде, но на все нужно время. Что ты собираешься предпринять теперь? – прагматично добавила Элизабет.

– Но ведь ты же у нас адвокат. Делай, как хочешь. Я полагаюсь на тебя.

– Я как раз именно это хотела тебе предложить. Но если предпочитаешь, можешь нанять своего адвоката.

– Нет, Элизабет, я предпочитаю, чтобы ты сама всем этим занималась. Я знаю тебя и не беспокоюсь.

– Я ничего не сделаю тебе в ущерб, Пол.

– Знаю.

Спасибо за доверие. – Элизабет шмыгнула носом, она явно была тронута тем доверием, которое Пол ей оказывал.

– Я скоро вернусь, и мы уладим все материальные вопросы, но можно уже начинать всякие организационные моменты, если тебе это подходит, – заключил Пол.

После того как Элизабет положила трубку, он испытал чувство огромного облегчения, ушло напряжение, в котором он был последние месяцы. Внезапно он почувствовал неодолимое желание предаться своему привычному занятию, возникавшему у него в те моменты, когда он испытывал сильные эмоции, а именно – желание бежать. В июне, когда наступают самые длинные дни в году, он пользовался световым днем для любимого занятия почти до десяти часов вечера. Он надел спортивный костюм, сел в машину и быстро направился от бастида к берегу моря.

Все побережье вблизи Канн в последние годы стало невероятно перенаселенным. Под недвижимость захватили даже самый крошечный участок свободной земли, безнадежно испортив то, что так привлекало в начале прошлого века европейскую элиту на французскую Ривьеру, – средиземноморскую экосистему и ее строгую и дикую красоту. Единственное, что от всего этого осталось, так это знойное солнце, дубящее кожу и превращающее ее в чешуйчатую, как шкура у местных рептилий, которым (рептилиям конечно) здравый смысл подсказывал, что следует избегать обжигающих солнечных лучей, но очарование этого маленького кусочка рая окончательно улетучилось, когда его заковали в бетон. Чудесным образом на севере Антиба, в коммуне Вильнев-Лубе стойко противились наступлению застройщиков, сохранив половину площадей в качестве природного парка. Пол хорошо знал это сохранившееся место, и он бежал несколько километров, чтобы попасть на один из красивейших пляжей побережья, который пощадило повальное строительство. Гроза, прогремевшая в начале дня, была сметена мистралем, просушившим атмосферу. Небо было абсолютно ясным, очищенным от пыли и тумана на целые мили, так что Пол мог ясно видеть с берега вдали вершины гор Корсики. Горизонт начинал окрашиваться персиковым и сиреневым, вскоре вдали он загорелся фиолетовым и пламенно оранжевым. Пол бежал по влажному и плотному песку у кромки моря, куда едва доходил прибой. Он, как обычно, проверял себя на выносливость, с сердцем все было нормально, даже слишком, после того как оно без особых затруднений выдержало то, что пришлось пережить в отношениях с Элизабет. Что сделал он, чтобы заслужить такой подарок, каким была жизнь? Он постоянно задавал себе этот вопрос в кризисные моменты, когда им иногда овладевало желание бросить борьбу. Возможно, его не одолевали бы приступы меланхолии, если бы тогда, в детстве, ему, слабому болезненному ребенку, не довелось долгие годы провести в почти полной, мучительной изоляции, что, вероятно, и сформировало в нем состояние души, свойственное представителю другого века. Каким контрастом это было с теми импульсами, которые придавала ему Карла. Для нее все было вызовом, поводом закалиться, окрепнуть. Она составила целый список высказываний великих мудрецов, любимых поучений из народной мудрости, чтобы дать Полу ориентиры для размышлений в трудные моменты жизни. Для них стало игрой найти новое высказывание или цитату, которые стоило включить в записную книжку, куда Карла помещала сокровища человеческой мысли. Некоторые высказывания были смешными, другие более серьезными, были и такие, которые глубоко укоренились в сознании Пола и стали некими спасительными радиомаячками, когда ему казалось, что наступила темная полоса в его жизни. Вот тогда-то он и вспоминал слова Бертольда Брехта, которые отыскала для него Карла: «Кто борется, может проиграть; кто не борется, уже проиграл».

Пол остановился и перевел дыхание. Он отметил про себя, что без труда преодолел расстояние и добежал до первых домов Вильнев-Лубе, расположенного на севере пустынного берега Парка Вогренье. Был закат, и уходящее за горизонт солнце раскрасило небосвод и морскую гладь всеми оттенками пожара. От счастья сердце сладко замерло в груди. Он знал и испытывал не однажды такое мимолетное состояние, которое называют «эйфория бегуна». Феномен, когда в результате длительных физических усилий в мозгу вырабатываются эндорфины, гормоны, близкие по действию к морфию. В моменты стресса и тревоги Пол иногда прибегал к этому приему, полностью выкладываясь, как нынешним вечером, в испытании своих физических возможностей. Но на этот раз чувство просветления наступило не столько от эйфорического эффекта, вызванного оздоровительным бегом, сколько тем, что он почувствовал, как в нем нарождается, наконец, смелость стать самим собой. Шансом для этого было решение покорить Лорен. Он сделал круг, как обычно после своей традиционной пробежки, и вернулся к машине, припаркованной в пяти километрах отсюда.

На обратном пути Пол строил планы, как осуществить задуманное. Он вспоминал то, как поступала Элизабет в непривычных для нее ситуациях, проводя обходные маневры и используя различные уловки. Она часто успешно применяла подобную тактику в своей профессиональной практике, а также в личной жизни, когда бросилась завоевывать Пола. Однако сам он не имел опыта в любовных играх и не владел приемами обольщения, кодекс которых, к тому же, был специфичен в различных слоях общества. Но ведь преуспела же Элизабет в свое время, применив свою обходную стратегию. Она не отдала на волю случая возможность увидеться с Полом, но сама организовывала, подстраивала встречи с ним, и делала это неоднократно. И поскольку у него было еще несколько дней в запасе до отъезда, он решил проделать подобное с Лорен. По возвращении в свое убежище Пол тут же сделал несколько звонков. Прежде всего он позвонил тому, кто мог легче всего вступить в контакт с Лорен. Но Маркус Линдстрем был недоступен. Должно быть, он, после того как утихла буря, снова отправился в море и приближался теперь к берегам Италии. Пол колебался, звонить ли Роберто, который не упустил бы случая поиздеваться над ним после неудачи, свидетелем которой он был в демонстрационном зале салона. Но Пол был согласен нажить себе неприятности и в своих новых замыслах.

– Так что, маме понравился твой подарок?

Роберто не утруждал себя приветствиями или обычными вежливыми формулировками, когда отвечал на звонок собеседника, знакомый номер и имя которого высвечивалось на экране мобильника. Обычно Пол отвечал ему в том же духе.

– Она в восторге. Не помню, чтобы мой подарок приносил ей такое удовольствие. Она, как ребенок, все ее восхищает.

– Бедняжка, как же ей нелегко с твоим отцом.

– Угу… Я возил ее в Сан-Тропе на открытие Джиральи и там встретил Лорен.

– Ты что, ничего не замечаешь? Так она же ненавидит тебя.

– Что ж, ты недалек от истины. Но я принял решение изменить ее мнение на мой счет.

– А как же Элизабет?

– Мы с ней договорились по телефону, сегодня после обеда. Я подпишу согласие на развод, когда вернусь через две недели.

– О’кей, теперь, когда есть ясность, постараюсь тебе помочь. Мне не хотелось бы делать такое за ее спиной.

– Да я тебя никогда и не просил об этом, знаю, это не в твоих правилах.

– Знаешь, я видел, как моя мать страдает от бесконечных измен отца. Я не стал бы тебе потакать, если б ты поступал, как негодяй. Во всяком случае, ты меня удивляешь. Не думал, что ты можешь столь быстро разинуть рот на такой жирный кусок, как Лорен.

Пол хотел было ответить, но промолчал. Роберто ждал, когда он нарушит тишину.

– Роберто… чувствую, что это важно, мне кажется, что я готов рискнуть, – обронил он наконец.

– Я ждал именно такого ответа. Посмотрю, что могу сделать для тебя, тихонько, осторожненько. Конечно, не буду ей звонить напрямую, но должно же быть какое-нибудь мероприятие в ближайшие дни, где бы можно было подстроить встречу.

– Спасибо, знал, что могу на тебя рассчитывать. Нет больше советов? – добавил он весело.

– Есть. Позвони Маризоль. Расскажи ей свою историю, она рада будет помочь тебе, если сможет, женщины обожают сводничать, если не получается стать любовницами.

– А ревность? Не получится ли так, что она будет вставлять палки в колеса?

Это не стиль Маризоль. Она женщина с улицы, которая теперь со скуки умирает в своем золоченом дворце. Любовные истории и сусальные фотороманы, ничто ей так не нравится, как это.

– Ну, а Лорен? – спросил, наконец, Пол.

– Что, совет? Ну, чего проще! Будь самим собой, это все что могу посоветовать. В конце концов, поздно или рано маски спадут, и все станет ясно.

– Ну да, я пережил это с Элизабет.

– Ладно, буду держать тебя в курсе, если что-то узнаю. Ты тоже звони, когда будут новости. Мне кажется, что мы как-то помолодели, будто снова стали лицеистами!

Роберто повесил трубку и оставил Пола размышлять о том, как действовать дальше. Теперь, когда он ввел в курс дела третье лицо, отступать было некуда. Было еще не слишком поздно, чтобы звонить Маризоль, ковать железо, пока горячо. Маризоль тут же ответила и была рада его звонку. Она, не перебивая, выслушала то, что Пол рассказал ей о своей личной жизни, его разрыве с Элизабет, о том, как сильно влечет его к Лорен, а она, как кажется, испытывает к нему чувства отвращения и даже ненависти. Пол признался, что не знает, как приступить к делу, и попросил ее о помощи. После некоторого молчания Маризоль, взволнованная его признаниями, заговорила с ним вполне серьезным тоном. Роберто не ошибался, когда называл ее восприятие жизни «голубыми цветочками». Она призналась ему, что важнее всего для нее всегда была любовь, а вся ее жизнь была чередой всепоглощающих страстей. Она была тронута тем, что Пол поделился с ней своими переживаниями. Она была простушкой, потому сразу же пришла в лихорадочное возбуждение, она была деловой женщиной, потому тут же включилась в действие, начав с того, что стала детально анализировать создавшуюся конъюнктуру. Отношение к нему Лорен не поддавалось объяснению. Либо эта женщина была просто не в себе, либо влюбилась в него без памяти и хотела это скрыть. Интуиция подсказывала ей, что надо ставить на вторую, более романтическую версию. Маризоль была полностью захвачена перспективой авантюры, которая могла бы добавить перчику в монотонность ее пребывания на Лазурном берегу. Она тут же взялась подстроить якобы случайную встречу, о чем Лорен, конечно, не должна будет догадываться. По пути в бастид Пол думал об ее обещании, спрашивая себя, прав ли он был, обратившись к Маризоль. Уж что-то быстро она включилась в дело, размышлял он, надеясь, что она не сделает промаха.

7

Маризоль называли крепким орешком за ее цепкую хватку, которую она проявляла в деловых переговорах, а свои бойцовские качества она приобрела, сумев выжить в условиях латиноамериканских трущоб, одних из самых безжалостных в мире по отношению к женщинам. Ставя перед собой цель, она подчиняла ей все свои финансовые, интеллектуальные и эмоциональные ресурсы, как делает это голодная пантера, становясь грозной и опасной, когда ей нужно накормить свое потомство. Маризоль перезвонила Полу на следующее утро и устроила ему настоящий допрос по поводу его знакомых на побережье. Благодаря семейным связям и профессиональным контактам таких было немало в светских и деловых кругах, в чем Пол убедился, листая свою телефонную книжку. Когда миллиардерше показалось, что у нее достаточно материала для дальнейших действий, она радостно простилась с Полом. Ей было страшно весело после того, как она взяла его под свое покровительство, к тому же все это было во имя любви. После разговора со своим протеже она принялась разрабатывать тайную стратегию, придумывая подходы к Лорен. Роберто совсем не удивился, когда она включила его в свои хитроумные планы.

Через два дня Пол сопровождал Маризоль на прием, устроенный на одной из вилл недалеко от Канн. Миллиардерша настаивала, чтобы Пол заехал за ней на своей машине, чтобы дорогой они смогли подробно обсудить его дальнейшие действия, ведь потом, во время приема, он будет действовать самостоятельно. Она предвкушала, как будет со стороны наблюдать за тем, как работает система подхода ее жеребеночка, как она теперь называла Пола. Он не очень обижался на такую кличку, хотя находил ее безвкусной, намекающей на породистого жеребца или скаковую лошадь. Кроме того, ему все больше казалось, что он по простоте душевной позволил втянуть себя в историю, ход которой уже не контролировал. Впрочем, это было уже и не важно, так как он допускал возможность провала и даже смирился с его неизбежностью. Перед тем как расстаться, Маризоль дала ему последние наставления. Прежде всего надо казаться равнодушным. Лорен уже достаточно продемонстрировала неприязненное к нему отношение, так что не стоит бегать за ней, как собачонка. Ни взгляда, ни слова, если, конечно, это не нарушает этикет. Она посоветовала ему всячески избегать Лорен, играя роль некоего таинственного незнакомца. Это означало, что, по мере возможностей, он не должен особенно тесно общаться с гостями, участвовать в общих возлияниях. Подчеркнутое равнодушие и сдержанность привлекают больше внимания, нежели оживленность и экстравагантность. Такие советы Полу понравились, так как они вполне соответствовали той манере держаться в обществе, к которой он привык за последние годы. К тому же он не раз замечал, что, когда женщины видят привлекательного, умирающего от скуки мужчину, они наперегонки пытаются привлечь к себе его внимание. Вот только сегодня вечером была всего одна, чье внимание он должен был привлечь, если, конечно, ему повезет. Маризоль освободила его от обязательств провожать ее обратно, сказав, что ее подвезет приятель.

Празднества проходили на каннской вилле доктора Амита Кумара, знаменитого хирурга, того самого, который спас Пола, сделав ему операцию по пересадке сердца. Маризоль также была с ним знакома. Владение доктора Кумара красноречиво свидетельствовало о том, насколько преуспел блестящий индийский врач, уже более тридцати лет трудившийся в одной из престижнейших частных клиник, расположенной в окрестностях Берна в Швейцарии. Клиника занималась как пластической хирургией, так и трансплантацией органов пациентам, прибывавшим сюда со всех концов света. Лето доктор Кумар проводил на Лазурном берегу, где вместе со своей красавицей женой, бывшей звездой Болливуда, устраивал празднества, на которые собирался высший свет планеты. Доктор встретил Пола по-семейному, как блудного сына, вернувшегося в родные пенаты. Но вел себя тактично и, подчиняясь принятому этикету, он не задал ни одного вопроса о его здоровье. Доктору Кумару было лет шестьдесят. Это был приветливый человек с квадратным, чуть оплывшим лицом, весь облик которого выражал уверенность демиурга, способного понимать самые тонкие человеческие эмоции. В его клинике перед ним проходила череда людей ущемленных, отягощенных различными комплексами, связанными либо с реальными патологиями, либо с неврозами и неприспособленностью к жизни в обществе, что заставляло все больше мужчин и женщин прибегать к пластической хирургии. Как и всякий раз, когда что-то напоминало ему об операции, Пол взволновался. Он не видел этого человека много лет, и теперь его снова переполняло чувство признательности, к которому вскоре примешалось смутное ощущение виновности. Ему неодолимо захотелось остаться наедине с самим собой, изолироваться от всех приглашенных. Так что предстоящая роль мрачного незнакомца стала для него совсем нетрудной.

Его мысли прервал Роберто д’Онофрио. Он подошел к Полу, держа под руку красивую индианку. В этот вечер Роберто выбрал себе в спутницы очаровательную танцовщицу, приглашенную в числе прочих на вечеринку развлекать гостей. Пол удивился, увидев его здесь, так как Маризоль не говорила, что Роберто тоже придет на прием. После их телефонного разговора Роберто только вскользь как-то упомянул, что Маризоль в контакте с ним, что проводится разведывательная операция. Роберто любил использовать военные термины, когда речь шла о проведении целенаправленных действий, будь то в профессиональной или личной сфере. Пол даже иногда задавал себе вопрос, не связано ли это с тем, что в прошлом Роберто имел отношение к секретным службам и даже не является ли его работа в ООН прикрытием для подобной деятельности. Он как-то спросил его об этом, и Роберто захохотал, сказав, что его свободомыслие не позволяет ему поставить свои интеллектуальные способности на службу какой бы то ни было политической цели. Тем не менее постоянное употребление им специфической терминологии настораживало Пола.

– Операция «Дикая кошка» начинается, – сходу пошел в атаку Роберто, хлопая Пола по плечу. – А что ты думаешь о маленьком прелестном котеночке, которого я подловил? – добавил он, представляя ему свою спутницу. – Да не бойся, она понимает только на хинди и на языке тела.

Пола покоробил цинизм, с которым Роберто говорил об отношениях, которые могут связывать людей. Не ожидая его ответа, Роберто продолжил:

– Итак, в полной готовности? Надеюсь, что ты внимательно выслушал советы Маризоль. Только не бросайся в коготки красотки, как мышь, она тебя тут же разорвет в клочья. Держись в отдалении, не бросай на нее взгляды и положись на обстоятельства.

– Не беспокойся, у меня нет никакого желания потешать публику. Во всяком случае, мне не нравится тот оборот, который принимают эти обстоятельства. Кажется, Маризоль и тебя все это развлекает, а я не хочу разыгрывать перед вами спектакль.

– Пол, это несправедливо! Не думаешь же ты, что мы над тобой смеемся? Может быть, мы не всегда придерживаемся рамок, но мы искренне хотим тебе помочь. Кроме того, не драматизируй уж так, жизнь – это гениальное приключение, и если перед тобой трудное дело, надо просто весело приступить к нему, а не тормозить всеми четырьмя копытами. И берегись своих старых привычек, я чувствую, что ты готов отступить, так что если хочешь, чтобы мы бросили это дело, то так и скажи, а я передам это Маризоль.

– Прости меня, Роберто, я нисколько не сомневаюсь в ваших намерениях, просто все это так искусственно. Иногда я просто теряюсь.

– Я думал, что у тебя серьезная любовь. А ты хочешь отдать все на волю случая? От него сегодня уже мало что зависит, а тогда как же любовь? Вспомни Элизабет, она добилась всего, за что боролась.

Пол вздохнул. Меньше всего он хотел теперь вспоминать об Элизабет. Но он чувствовал, что Роберто хочется побольше узнать о ней и различными ухищрениями он пытается перевести разговор на нее. Пол иногда сравнивал Роберто со старым хитрым китайцем, привычным к иносказаниям и словесным уловкам, который умело переводит разговор на интересующие его темы. Пол не стал ничего скрывать от Роберто, зная, что в его интересе больше дружеского участия, чем нескромного любопытства.

– Что ж, у нее это так и не получилось. Все кончилось тем, что теперь она будет заниматься оформлением всяких бумаг, связанных с нашим разводом.

– Вы что, решили, что этим она будет заниматься? – удивился Роберто.

– Мы решили все делать честно. Я полностью ей доверяю, Элизабет порядочный человек.

– Ну что ж, значит, следует ждать сюрпризов. Будем надеяться, что она сдержит слово. Как бы то ни было, мне непонятно, почему Лорен Александер так серьезно тебя интересует. Все-таки это Элизабет номер два, но не такая симпатичная. Я все думаю, не ввязываешься ли в историю еще хуже, чем с Лиззи.

– Не вижу почему. Что ты о ней знаешь? – возразил Пол в наступательном тоне.

– Да немного. Я встретил ее на аукционе, и все. Вижу, что она живет в одном мире, а ты в другом. И, честно говоря, зная тебя, думаю, что ты не одобряешь те круги толстосумов, в которых она вращается. Ведь именно что-то похожее было с Элизабет, разве не так?

– Уж не знаю что там происходит с Лорен, но, думаю, у нее все иначе. Мне кажется, что она совсем не удовлетворена тем, как живет. И мне очень хочется узнать, в чем тут дело.

Издалека Роберто и Пол поочередно поглядывали на парадный холл, где доктор Кумар и его жена встречали гостей. Пол вздрогнул, увидев, как здоровается с хозяевами Лорен, прибывшая сюда в сопровождении того же мужчины, который был с ней в гранд-отеле на Кап-Ферра. Роберто тоже заметил их прибытие.

– Вижу цель. Направляется к маркизу. Прикрою тебя с фланга, – не мог удержаться от шутки Роберто.

– Она не одна, – прошептал Пол.

– Патрик Александер, ее отец, – не переставал давать ему последние указания Роберто, и прежде чем удалиться, снова дружески похлопал его по спине.

– Прежде всего, мысли здраво. Ведь ты лишь чуть-чуть пальчиком пошевелил, чтоб испытать судьбу, так что если потерпишь поражение, то просто скажи себе: мы друг другу не подходим, вот и все, – добавил он напоследок, удаляясь со своей спутницей, которая терпеливо и молча дожидалась его.

Оставшись один, Пол быстро отошел от парадного холла, чтобы не оказаться нос к носу с Лорен. Он искал место, где бы мог остаться незамеченным и откуда мог бы наблюдать за происходящим. В конце огромного приемного зала он нашел помещение, расположенное на некотором возвышении от той части, где должен был проходить прием. Это была просторная ниша, превращенная в читальный зал. Две ее стены были от пола до потолка увешаны старинными предметами искусства, а в третью был включен широкий застекленный эркер, с которого открывался вид на типично средиземноморский сад. В помещении было два удобных кожаных кресла, стоящих друг против друга, а освещалось оно светильниками, расположенными над канапе так, чтобы возможному посетителю было удобно рассматривать и читать написанное в одном из роскошных фолиантов внушительной библиотеки. Пол заказал себе прохладительные напитки, взял с полки книгу и, перелистывая ее, стал внимательно из своего укрытия следить за каждым действием и жестом Лорен. Она, как и в прошлые встречи, была изысканно элегантна, что отличало ее от многих броско одетых дам, пришедших на прием. Она была одета в длинное платье бордового, переходящего в фиолетовый, цвета. Когда она шла, переливающаяся ткань платья струилась вокруг ее ног, приоткрывая ступни в простых плоских сандалиях, верх которых составляла лишь тонкая кожаная полоска, искусно оплетающая большой палец и закрепленная на лодыжках. Пол недолго рассматривал ее одежду. Ему важнее было по выражению ее глаз угадать ее сегодняшнее настроение и душевное состояние. Патрик Александер вел продолжительную беседу с доктором Кумаром, время от времени они дружно смеялись чему-то. Вероятно, они давно знали и ценили друг друга. Напротив, Лорен смотрела на собравшихся в зале безразлично и отстраненно. Ее взгляд задержался на Маризоль, рядом с ней она заметила Роберто, после чего стала пристально вглядываться в лица гостей. Пол быстро опустил голову и сделал вид, что погрузился в книгу, при этом боковым зрением он продолжал следить за каждым движением Лорен. В какой-то момент их взгляды встретились, и Пол почувствовал себя, как на раскаленных головешках. Он ясно видел, как тут же она крепко сжала руку, прихватив ткань платья. Пол поднялся, повернулся спиной к залу и поставил книгу на отведенное ей место на полке этажерки. Он отметил, что, листая книгу, даже не понял, о чем она. А это была старинная книга, посвященная искусству игры в шахматы. Пол невольно улыбнулся, ведь именно в эту игру он готовился сыграть сегодня вечером, провести так называемую комбинацию на завлечение, чтобы заполучить королеву, которая, как он надеялся, тоже примет участие в партии. Впервые Пол почувствовал себя в позиции сильного игрока. Лорен непрерывно искала его глазами, и, наконец, остановила взгляд на укрытии, где он скрывался. Каковы бы ни были причины ее странного поведения, было понятно, что он ей небезразличен. Пол спустился по ступенькам, ведущим из читального зала в салон, и беззаботной походкой направился туда, где музыканты устанавливали свои инструменты. Проходя в нескольких шагах от Лорен, принимавшей благодарность от дамы, носившей одно из ее украшений, Пол пристально посмотрел ей прямо в глаза, а затем, не улыбнувшись, отвернулся и устроился в удобном канапе недалеко от пианиста. Музыканты играли великолепно, объединив джазовые темы с индийскими гармониями. Пол тут же погрузился в нежное звучание оркестра, отстранившись от назойливого шума разговоров, звучащих по всему залу. Все это время Маризоль и Роберто внимательно следили за обоими действующими лицами, удовлетворенно кивая друг другу, когда нервный жест Лорен или ее беглый взгляд в сторону Пола подтверждали их верный стратегический выбор. Но Пол, как казалось, не обращал никакого внимания на тот интерес, который вызвал к своей персоне.

Вечеринка у доктора Кумара оказалась очень оживленной и даже веселой. Он умел принимать гостей и любил украшать свои приемы гастрономическими или музыкальными сюрпризами, развлекавшими приглашенных. Группа танцовщиц, в которую входила спутница Роберто, исполнила танец – пародию на Болливуд, что вызвало дружный смех зала и бурные аплодисменты. Пол заметил, что во время их выступления Лорен была безразлична к происходящему и не принимала участия во всеобщем веселье. От ее печального вида у него сжималось сердце, ему хотелось подойти и ободрить ее, ибо теперь он был уверен, что все ее поведение было позой в целях самозащиты. После вступительного номера Пол покинул свой наблюдательный пункт, не желая участвовать во всеобщем воодушевлении. Он проходил между группами гостей, не вступая ни с кем в разговоры, и постоянно чувствовал, как Лорен смотрит на него. Однажды он встретил взгляд ее печальных глаз, но тут же холодно отвернулся и пошел дальше. Он попытался отвлечься, перенеся свое внимание на картины, развешанные по стенам, но, несмотря на то, что у доктора Кумара был хороший вкус и предметы искусства, украшавшие его дом, были оригинальными и ценными, Пол так и не смог сосредоточиться на том, что рассматривал. Всеми чувствами, каждым нервом он был устремлен к Лорен. Роль, на которую он согласился, стратегия, которую принял, стали казаться ему смешными, а его раздражение дошло до такой степени, что он уже спрашивал себя, не лучше ли все бросить поскорей и раньше времени сбежать с приема.

Его размышления прервало объявление. Чтобы еще больше поднять настроение гостей, доктор Кумар и его жена с помощью Роберто д’Онофрио раздавали присутствующим таинственные конверты, содержащие листок со строфой из известного любовного стихотворения, оборванной посередине. Во время вечеринки гости должны были восстановить строфу полностью, найдя ее продолжение в листке другого гостя. Пол вздохнул при объявлении этой игры, достойной, по его мнению, участников детского летнего лагеря. Но, как оказалось, все были воодушевлены таким невинным развлечением. Лишь Лорен оставалась безучастной, стоя посреди зала и не зная, как устраниться от подобного времяпрепровождения. Она осторожно открыла конверт, прочитала написанную на листке фразу и бессильно опустила руку вниз, будто сраженная смертельной усталостью. Пол открыл свой конверт лишь тогда, когда его осадили очаровательные девушки, прося проверить, не сойдется ли отрывок их стиха с продолжением у Пола, но ни у одной из них текст не подошел. Мало-помалу составились пары, нашедшие свое поэтическое alter ego, и некоторые захмелевшие гости громко читали восстановленные полностью строфы, провоцируя иногда игривый смех, в зависимости от содержания стиха. Роберто воспользовался передвижениями гостей по залу, подошел к Полу, чтобы узнать новости.

– Ну, что ты думаешь о маленьком развлечении, которое я подсказал доктору Кумару?

– Так это тебе пришла в голову идея этой школьной игры?

– Людям понравилось, посмотри. Это отвлекает их от алкогольных коктейлей, помогает расслабиться и найти новых знакомых. Уверен, что такая игра произведет фурор на побережье нынешним летом.

– Догадываюсь, у кого вторая половина моей строфы, – прокомментировал Пол.

– Это часть обстоятельств, о которых я тебе говорил. После чего надо будет действовать самому. Оставляю тебя. Нужно помочь нашему хозяину.

Роберто отправился к оркестру, но микрофон был захвачен гостями, которые читали фразы, надеясь отыскать свою пару. Как завсегдатай, Роберто взял микрофон, попросил слово и стал подбадривать тех, кто еще не смог найти продолжения строфы. Он приблизился к Лорен, холодный вид которой явно не располагал к возможным просьбам.

– Добрый вечер, вижу, что мы оба еще с листочками в руках.

Женщина, деморализованная присутствием Пола, вышла из оцепенения. Она не ответила на вопрос, посмотрела на Роберто и инстинктивно протянула ему свой конверт. Роберто с осторожностью тронул конверт, стараясь не касаться пальцев Лорен, а та разжала руку и выпустила листок с облегчением, словно избавившись от тяжкого груза. Она будто застыла, устремив на Пола печальный взгляд. Пока он молча читал строки стансов, шум в зале как-то неожиданно стих, и тогда Лорен смогла уловить, как он прошептал:

– Это стихи Тагора…

– Я их знаю, – так же шепотом откликнулась Лорен:

«Если б то, что вмещается в сердце моем,

Было камнем, имеющим форму и цвет,

Только камнем, – тогда б дорогой самоцвет

Я разбил, чтоб куски засветились огнем,

Огранил, нанизал бы на тонкую нить,

Чтобы шею твою ожерельем обвить…»

У Пола заколотилось сердце, но голос не дрожал, а был глубоким и значительным, когда, глядя Лорен прямо в глаза, он подхватил:

«Если б сердце мое было только цветком,

Нежным, бледным цветком,

Что глядит в водоем,

Чуть качаясь на тоненьком стебле своем, —

Я сумел бы его осторожно сорвать

И украсить волос твоих прядь…»

Они умолкли на мгновенье, показавшееся вечностью. Лорен нахмурила брови, а ее лицо, спокойное минуту назад, снова стало напряженным и сосредоточенным. Пол заговорил, чтобы нарушить молчание, которое, казалось, было мучительным для девушки.

– Я передам листочки нашим хозяевам.

Лорен крепко и порывисто схватила его за руку, и это движение было неожиданным для обычно уравновешенной женщины, контролирующей свои слова и жесты.

– Да нет, оставьте, – выдохнула она. – Они не обращают на нас внимание… Устала я от всех этих светских церемоний. Не могли бы вы проводить меня?

Снова заиграла музыка, заполнив все пространство зала. Индийские баядерки сдвинули в сторону несколько столов, образовав танцевальную площадку, и увлекли в веселый хоровод подвыпивших гостей. Пол извлек Лорен из веселящейся толпы, и они устремились к парадному холлу.

– Я провожу вас, но позвольте мне проститься с хозяевами, – попросил он.

– Не стоит, – возразила Лорен. – Мы можем поблагодарить их записью, посмотрите.

Она указала лежащую на низеньком столике в холл-приемной книгу почетных гостей, раскрытую на сегодняшней дате, где уже были записи с благодарностью за прием. Пол быстро набросал несколько вежливых фраз, Лорен подписалась только именем, и они спешно покинули виллу, не заметив того, что Роберто и Маризоль внимательно следят за ними с торжествующей улыбкой.

Пол легко, но осторожно вел машину. Ритмичная череда виражей давала ему чувство некого умиротворения после волнений, которые он испытал, когда Лорен так внезапно попросила его уйти с вечеринки вместе с ней. Он пока не понимал, почему это произошло, но желал продлить момент их наметившейся близости, опасаясь, что любое неосторожное слово может прервать ее. Лорен вновь приняла свой обычный величественный вид, но уже без того напряжения, которое испытывала всякий раз, когда он смело шел напролом.

Пол с особой остротой следил за душевным состоянием своей пассажирки. Мало-помалу, по мере продвижения по извилистой дороге, убаюканная мерными покачиваниями машины, Лорен расслабилась. Она вытянула вперед свои точеные ноги и прервала царившее молчание.

– Я так устала от этих приемов, которые продолжаются все лето напролет.

Пол сделал усилие, чтобы ничего не ответить на это. Он слегка повернул к ней голову, чтобы показать, что слушает. Лорен продолжила:

– Я просто засыпаю от этих бесконечных бессмысленных разговоров. Все говорят только о себе, никто никого не слушает по-настоящему. Это отвратительно.

Пол никак не прокомментировал ее слова. Его молчание удивило Лорен, она с заинтригованным видом повернулась к нему, как бы приглашая к разговору. Только складки в углах губ и легкие кивки головой показывали, что Пол внимательно слушает ее, но он был сдержан, давая понять, что не собирается вступать в беседу.

– Благодарю за то, что подвезли меня. Сожалею, что попросила вас об этом так неожиданно. Может быть, вы хотели остаться? – спросила она, осознав вдруг всю невежливость своего поступка.

Машина свернула в узкий проезд, который вел к роскошному поместью семьи Александер в элитном районе Супер-Канны. Пол сознательно не отвечал на вопросы Лорен, чтобы сохранить некоторую дистанцию между ними. Он припарковался на площадке перед сверхсовременной виллой.

– Вот вы и дома, – кратко заметил он. – Надеюсь, что в будущем найдете способ провести свой досуг более интересно и насыщенно.

Лорен не проронила ни слова, растерявшись от его сдержанного, почти безразличного тона. Пол вышел из машины и открыл дверцу своей пассажирке, жестом пригласив ее выйти. Лорен неторопливо поднялась с сиденья, воспользовавшись секундами промедления, чтобы быстро проанализировать ситуацию. Неужто этим жестом Пол намекал, что торопится отделаться от нее? Но какое ей было до этого дело. Ведь она сама постоянно его избегала. Ее уверенность в себе была поколеблена, и она поняла, что теряет контроль над собой. Она горделиво подняла голову и с вызовом посмотрела на Пола, а тот лишь слегка улыбнулся, словно давая понять, что с этой минуты его ничто не может задеть. Он подал ей руку, чтобы помочь выйти из машины.

– Благодарю, – еле слышно прошептала она, протянув свою ледяную руку Полу, а тот чуть задержал ее в своей горячей руке и тут же выпустил.

– Спокойной ночи, мадмуазель Александер. Он сел в машину и тут же отъехал, оставив смущенную Лорен одну в темноте ночи.

8

Вернувшись в бастид, Пол отправился на южную оконечность парка, где в свете луны из темноты выступали серые громады камней. Он часто прибегал сюда в детстве, когда его охватывал безотчетный страх, подолгу смотрел в морскую даль, и тревоги отступали. Вот и теперь ему захотелось побыть тут одному, успокоиться и прийти в себя. Необходимо было восстановить череду событий и ощущений нынешней вечеринки, чтобы ухватить смысл происходящего. Как с ним часто бывало, волнение и переполнявшие чувства мешали ясно понять то, что происходит. И только покой и уединение на природе помогали ему навести порядок в мыслях. Чувство вины за то, что он своим искусственным, нарочитым поведением только помешал хоть как-то наладить отношения с Лорен, исчезло. Ведь он ничего особенного не делал, только соблюдал дистанцию, которую она сама же установила между ними, отстраняясь от него, а вот теперь изменила свое отношение на более благосклонное. Теперь она казалась ему не дикой кошкой, как в шутку называл ее Роберто, а испуганным котенком, к которому надо подходить медленно и терпеливо, чтобы он не убежал. Пол прекрасно видел, что, когда они прощались, Лорен была смущена и растеряна, не знала как дальше вести себя. Значит, следовало воспользоваться таким преимуществом в дебюте, и, как в шахматной партии с часами, быстро переставлять фигуры и нажимать на кнопку часов, не давая противнику времени обдумать ответный ход. Лорен нужно захватить врасплох и развивать комбинацию дальше. Мыслей по поводу предстоящих ходов было много, и Пол сам удивился, когда начал вдруг весело насвистывать, направляясь в летний павильон.

На следующий день Пол заказал и отправил Лорен конверт, в котором была всего лишь одна веточка лаванды и приглашение пообедать. Местом свидания был простой рыбацкий ресторанчик «Буйябес», расположенный на горном карнизе по дороге к Сан-Рафаэлю.

Пол сообщал, что будет ее ждать три ближайших вечера, подтверждение о том, что придет, посылать не надо. На обратной стороне приглашения он приписал строфу из Тагора, которая вторила стихам, в которые они играли накануне:

«Жизнь идет по земле вереницами дней и ночей,

Сменой встреч и разлук, чередою надежд и утрат,

Вечно жить бы хотел в этом светлом лесу,

Там, где люди уходят, чтоб вернуться назад,

Там, где бьются сердца и цветы собирают росу…»

Впервые за долгое время Пол почувствовал, что он действительно в отпуске и может наслаждаться полным бездельем. Куда-то далеко ушло то, что он совершал, повинуясь чувству долга, призывавшего делать все, чтобы мир стал лучше. Не то, чтобы исчезли его убеждения и желание действовать, просто он тоже имел право заняться собой, дышать, радоваться жизни. Лимонные и смоляные ароматы, витающие по парку, услаждали его обоняние. Было еще слишком рано звонить Роберто, который, вероятно, покинул виллу доктора Кумара гораздо позже него, но Маризоль уж точно была на боевом посту, отдавая распоряжения своим подчиненным по другую сторону Атлантики. Пол хотел их поблагодарить и как можно быстрее предупредить, что отныне будет действовать самостоятельно, без их мудрых советов и рекомендаций. Бразильская миллиардерша ответила тут же, будто не выпускала телефона из рук. Она радостно воскликнула:

– Пол! Да вы нас дурачите, просто блефуете. Никогда не была на таком представлении: тореадор, повергающий быка, укротитель, гипнотизирующий кобру. Как это у вас получается? Теперь, уже задним числом, я с ужасом думаю о том, каким опасностям подвергалась, находясь в вашем присутствии!

Маризоль была весела до истерики. Она хотела знать все детали того, как они уехали и о чем говорили в машине, но Пол колебался, стоит ли доверять ей то, что он уже считал глубоко личным. Ему казалось, что это будет нескромным по отношению к Лорен. Он спокойно прервал Маризоль:

– Не хочу показаться неблагодарным. Без ваших советов и вашей помощи по устройству нашей с Лорен встречи самому мне ничего бы сделать не удалось. Но дело в том, что эта история для меня не просто игра, я даже не знаю, что из всего этого получится, знаю только, что не хочу с самого начала предавать Лорен. Я вам очень признателен за все, что вы сделали, но пока я ничего не могу вам рассказать. Сожалею.

Маризоль подумала некоторое время и ответила ему спокойней, в ее голосе слышались трогательные интонации:

– Это вы должны меня извинить, Пол. Я вас расспрашивала как ученицу колледжа. Простите мою нескромность, ваше благородство делает вам честь. Так редко в наше время можно встретить мужчину, который еще уважает женщин. Отнесите мое возбуждение на счет недосыпа и моей страсти к любовным историям.

– Я еще должен связаться с Роберто, чтобы предупредить его, – подхватил Пол.

Его собеседница захихикала:

– Сейчас вам его передам, он не уходил от меня со вчерашнего вечера.

Пол тоже улыбнулся. Поистине, в эти прекрасные июньские дни кровь закипела в жилах не у него одного.

– Роберто? Спасибо за идею, я не очень-то в нее верил, но это было невероятно, когда я прочитал эти несколько строчек…

– Тигрица замурлыкала? Я видел издали. Честно говоря, я потрясен. А для Маризоль я выбрал немного легкомысленные стихи Бодлера, она очень смеялась. Есть же гении…

Пол вернулся к причине своего звонка:

– Я просто хотел проинформировать тебя, что буду теперь летать на собственных крыльях. Не хотелось бы стать героем романа этого лета на Ривьере, так что предпочитаю не очень распространяться о дальнейшем.

– Я предполагал это. Но уверяю тебя, я не большой любитель сплетен. Позвоню на днях, перед отъездом.

– Верно, в Мексику. Я совершенно забыл про ООН. А Маризоль?

– А что Маризоль, она же мексиканка, не так ли? Она откроет мне Акапулько. Маризоль считает, что Лазурный берег уже насмотрелся на нее в этом году. Ладно, пока, Пол, и удачи тебе.

Цементная обшарпанная лестница между скал, ведущая от дороги ко входу в «Буйябес», была старой и давно не ремонтированной. Пол знал в ней каждую расщелину в растрескавшихся ступеньках, о которую можно споткнуться, то место, где нужно было пригнуться, чтобы не уколоться об острые шипы огромного кактуса, нависшего над тропой. Крутая тропинка упиралась в деревянное ограждение, укрепленное стальными тросами, что было единственной защитой террасы ресторана, открытой всем ветрам. В отличие от современных роскошных зданий, хозяева которых добились привилегии строить тут, на уникальном берегу, изрезанном рифами и бухточками, «Буйябес» сохранил средиземноморский стиль пятидесятых годов, где была невероятная смесь выбеленных морем и солнцем деревянных столов и стульев, выцветших афиш дома Рикар и гирлянд из разноцветных лампочек, оставшихся после праздника 14 июля. Это и придавало ему очарование, не считая, конечно, знаменитых рыбных блюд, привлекавших сюда широкую клиентуру, стремящуюся очутиться в подлинной атмосфере побережья.

Пол уже давно не был в «Буйябесе». Когда-то, когда Оллесоны проводили в Провансе летние каникулы и отпуска, этот рыбацкий домик был своеобразным буфетом, куда Пэр приводил сына после рыбалки и купания в заливчиках. Хозяйка Мартина Буске, ровесница его матери, со всем справлялась одна. Ее история была таинственной и бурной, казалось, она прожила несколько жизней, скитаясь по свету, потому, хоть ломано, но говорила почти на всех языках. Бездетная Мартина всей душой привязалась к Полу, хрупкому, умненькому и вежливому мальчику, который мог часами слушать, как она говорит о секретах приготовления айоли с красным перцем или рассказывает смешные истории про старого китайца, которого она встретила в своих дальних странствиях. Она подружилась с Маризой и Пэром, делила с ними тревоги о здоровье ребенка и внушала надежды, когда тот стал отроком. Мартина взяла на себя роль крестной при мальчике, а ее харчевня стала для Пола вторым домом, куда он часто прибегал, когда ему было грустно.

Перед тем как подняться на террасу, Пол разулся и пошел босиком: он любил, когда под ногами шуршит песок и поскрипывают доски стертого от времени деревянного помоста. В будний июньский день берег был пустынным. Ресторанчик, расположенный на южной оконечности пляжа, лепился к скале, разрезанной выбитой в камнях лестницей, заслон из сосен и вечнозеленых деревьев прикрывал террасу так, что с нее не было видно дальних современных зданий. Придя сюда, Пол снова обрел то ощущение свободы, которое испытывал только здесь, в этом самом месте. После женитьбы на Элизабет он редко бывал тут, и не только из-за недостатка времени, а прежде всего потому, что его жена не чувствовала себя комфортно, в своей тарелке, в этой непривычной для нее обстановке. Мартина Буске встретила ее радушно, но понимания и близости между ними так и не возникло.

Когда Мартина увидела Пола, стоящего у входа, она громко вскрикнула, подняла руки к небу и бросилась ему навстречу. Это была женщина с пышной грудью, которая, несмотря на сильный загар на лице, сохранила чувственный шарм независимой женщины, много повидавшей в жизни. У нее были волосы до плеч, покрашенные в ярко-желтый цвет, давно вышедший из моды. Она крепко схватила Пола за плечи и сильно потянула к себе, чтобы поцеловать в обе щеки. Он нежно обнял ее и долго держал в объятьях, безмолвно выражая радость от встречи, и Мартина это поняла.

– Ух! Дай посмотрю на тебя, – приказным тоном сказала она, чуть отстранившись.

Пол улыбался, виновато прикусив нижнюю губу и наклонив голову, как маленький мальчик, которого застали за какой-то каверзой. Мартина полюбовалась им секунду, а потом нахмурилась:

– Выглядишь хорошо, но вид у тебя расстроенный, – тут же отметила она.

– Много чего произошло в последнее время, – признался Пол.

– Но дела идут? Здоровье?

Как и его родителей, это было первое и главное, что ее интересовало.

– Нормально, не беспокойся. Это моя… личная жизнь, – заверил он ее.

– А, это! Ничего страшного. Входи, сядем в уголке, у меня есть время перед работой, ты все мне спокойно расскажешь.

В зале был старомодный бар, за его стойкой располагалась дверь, ведущая на кухню. За отдельным столиком, служившим и офисом, и кассой, Мартина принимала друзей, заглянувших на огонек. Она откупорила бутылку минеральной воды с газом и села напротив Пола.

– Ты приехал без Элизабет? Однако сегодня утром заказал столик на двоих!

– Она осталась в Нью-Йорке. Не думаю, что ты ее еще когда-нибудь увидишь. Мы разводимся.

– Так вы, нынешняя молодежь, не очень-то терпеливы, три года – и брак по боку.

Пол вздохнул, как всякий раз, когда думал об их неудачном союзе.

– Думаю, нам просто не следовало жениться.

– С другой стороны, надо было пораньше разобраться. Надеюсь, что теперь ты не вляпаешься в новую легкомысленную авантюру. Тебе бы попользоваться немного своей свободой.

Его тронула забота Мартины, но он не собирался следовать ее совету.

– Я думал, что ты посоветуешь лечиться тем, от чего заболел, клин клином вышибать, – попытался отделаться шуткой Пол.

– Никогда не говорила, что то, что хорошо было для меня, хорошо для тебя. Мой милый Пол, мне кажется, что ты тяжело переживаешь расставание, но я всегда боюсь последствий, когда можно наделать глупостей. Уж я-то знаю, о чем говорю.

– Во всяком случае, возможно, что та, которую я жду, не придет. Но оставь за мной столик на три вечера.

– У тебя странный способ приглашать на свидание.

– Посмотрим, а пока я воспользуюсь морем и твоими восхитительными рыбными супами.

В тот вечер Лорен не пришла. Пол не огорчился, он решил спокойно принимать то, что приносит жизнь, в том числе разочарования. Он понимал, что тому, кто ценит жизнь и имеет на нее позитивный взгляд, она несет радость – от гармонии с природой, от разговора с незнакомым человеком.

Пол с разбегу бросился в море, волны расступились, приняли его, и он долго плыл, проверяя свои силы, выйдя из воды только к тому времени, когда должна была прийти Лорен. Ожидая ее, он коротал время в компании Марка Дирэнже, инспектора полиции предпенсионного возраста, который приходил сюда ежедневно поухаживать за Мартиной Буске. Она часто рассказывала ему о Поле, которого знала еще ребенком и любила как собственного сына. Инспектор Дирэнже, который в силу своей профессии должен был хорошо разбираться в людях, с первых же минут знакомства почувствовал и был потрясен глубиной и значительностью личности Пола. Как бывает при первой встрече, они хранили некоторую дистанцию, лишь иногда обрывками фраз давая понять по какой причине они тут. Когда стало понятно, что у них в чем-то схожие причины быть тут, между ними даже возникло чувство сообщничества. Они терпеливо ждали, когда Мартина закончит работать, чтобы вместе с ней отведать ее знаменитый буйябес, ради которого многие клиенты ехали сюда больше часа.

Второй вечер прошел по тому же сценарию. Лорен не подавала признаков жизни, а Пол не терял даром времени, слушая воспоминания Марка об эпических эпизодах из его полицейской биографии. Пол с удивлением открывал в себе пленительные и болезненные ощущения надежды, которые вызывало в нем ожидание, он отдавался этому чувству день и вечер с радостью, наслаждаясь каждым моментом, упиваясь каждой незначительной деталью окружающего мира. Каждый поворот на дороге к ресторанчику, выступ, дерево или другая подробность стали для него дорогими и милыми, как и теплые объятия Марка Дирэнже при встрече, его комментарии по поводу рыбалки удочкой с берега, – все его радовало, становясь трогательной повседневностью. Пол быстро целовал Мартину, которая разбирала ящики и пакеты, скопившиеся к концу дня, и тут же уходил, чтобы не мешать ей и не отвлекать от дела. Его друзья не задавали вопросов об его отсутствующей подруге, и он был им за это благодарен. Его разум работал в ритме приливов и отливов – страдания, радость, мучения, удовольствие, уныние, желания. Пол уже потерял надежду на то, что затея с Лорен получится, и вот на третий вечер, когда он выходил из моря после многокилометрового заплыва, она пришла.

Лорен не могла остаться равнодушной к красоте этого статного, атлетически сложенного мужчины, который, не подозревая, что на него смотрят, освещенный лучами заходящего солнца, неспешно поднимался к ресторану, но она ничем не выдала свое волнение. За последние несколько дней Пол развил в себе не свойственное ему раньше самообладание. Когда он увидел Лорен, смотревшую на него с террасы, он даже не вздрогнул. Он подошел медленной походкой, поднял лежащее на песке полотенце и стал вытирать свои золотистые чуть длинноватые волосы. В пестрых плавках, подчеркивающих его матовую кожу, с золотистыми прядями волос, посветлевших от солнца и морской воды, Пол выглядел скорее как заядлый участник международных соревнований по серфингу, нежели как высокопоставленный ООНовский чиновник. Когда они оказались лицом к лицу, он чуть не потерял самообладание, его охватило вдруг неодолимое желание броситься к ней и сжать ее в объятиях, но он сдержался, позволив себе лишь широко улыбнуться:

– Вы легко нашли это место? Я не сообщил даже, как сюда добраться.

– Добралась, – сказала Лорен. Ее лицо не выражало никаких эмоций.

– Извините, я сейчас быстро оденусь и вернусь, – продолжил Пол.

Лорен оперлась на перила и стала пристально смотреть на удивительную по красоте панораму бухты, которая в этот час казалась совершенно отрезанной от всего остального мира. Только одинокий парус на горизонте, порозовевший от лучей заходящего солнца, напоминал о присутствии здесь людей. Пол вернулся очень быстро. Он наспех надел полотняные голубые брюки со шнурком на талии и белую льняную рубашку навыпуск. Он заметил, что Лорен тоже была просто, хотя и элегантно, одета: в легкую льняную тунику охристо-оранжевого цвета, подобную одеянию тибетских монахов. Ее длинные черные волосы, как всегда, были строго собраны в пучок на затылке. Она была похожа на индийскую танцовщицу, сбежавшую из дома доктора Кумара. Такое сравнение пришло Полу на ум, когда он увидел ее, погруженную в состояние созерцания.

– Если не боитесь замерзнуть, мы могли бы поужинать на террасе, – прервал он ее размышления.

– Нет, здесь очень хорошо, – ответила Лорен, немного смущенная заботливостью Пола.

– Мне хотелось познакомить вас с Мартиной Буске, хозяйкой ресторанчика, она своего рода моя крестная, – добавил он, видя, как к ним направляется рестораторша.

У Мартины была типично южная манера фамильярничать с клиентами. Некоторым подобное обращение казалось грубоватым, даже вульгарным, но такая непринужденность, пренебрегающая социальными правилами, очень нравилась собеседникам, настолько она была теплой и искренней. Она воплощала в себе все типичные черты жителей Прованса, и, когда люди слышали ее низкий голос с характерными певучими интонациями, они узнавали подлинный Прованс Паньоля и Мистраля, и это согревало сердце. Когда Мартина подошла к ним в простом ситцевом платье и длинном фартуке, о который она вытерла свои большие крепкие руки, она тут же понравилась Лорен, несмотря на откровенную манеру говорить, которая, казалось, должна была привести ее в смущение.

– Ага, вот и малышка, которая заставляла тебя скучать три дня подряд. Ты не говорил мне, что она такая красотка, настоящая принцесса из «Тысячи и одной ночи». Что ж, ты был прав, что ждал ее.

Немного смутившись, Лорен опустила глаза. Пол не растерялся.

– Что ты предложишь нам вкусненького сегодня, Мартина? – и, обращаясь уже к Лорен, – у Мартины каждый день новое уникальное меню. Можно подумать, что она дома гостей принимает. Никогда не знаешь заранее, что она подаст.

– Сегодня вечером это буррида с запеченными овощами по-провансальски. Если у вас останется после этого место, то миндальное бланманже на десерт.

Лорен, которая несколько расслабилась в такой непринужденной обстановке, одобрила меню.

– Мне кажется это соблазнительным, но не знаю, есть ли у меня аппетит.

– Вы увидите, на море аппетит нагуливается, и чувства тоже, – пошутила Мартина и убежала, оставив их одних.

Лорен и Пол сели друг против друга за стол, расположенный в дальнем углу террасы, рядом с перилами, отделявшими ее от пляжа. Сюда очень редко заглядывали посетители, и пара смогла почувствовать полное уединение. Пол молчал и лишь слегка улыбался, словно ожидая ответа на поставленный вопрос. Он не стал говорить обычные в начале ужина слова – какие напитки, какое вино, про погоду или как доехала. Он ждал, когда Лорен сама своими первыми словами задаст тон их встрече. И действительно, она первой прервала молчание.

– Думаю, вам интересно знать, почему я пришла, после того как старалась держаться на расстоянии при первых наших встречах.

– Да я тоже не был особенно разговорчив, когда мы в прошлый раз виделись, – заметил Пол.

– Верно, и меня это удивило, вы ведь до этого были такой общительный.

– Никому не понравится, когда его бьют по рукам. А кроме того, мне не хотелось вам надоедать, я понимаю, что иногда хотят побыть наедине с самим собой.

– Благодарю вас, это не так часто встречается в наше время. Некоторые бывают иногда такими… настойчивыми, именно поэтому мне хотелось бы, чтобы вы рассказали немного о себе. По правде говоря, кроме того что вы дружите с Роберто д’Онофрио, я ничего про вас не знаю.

– Вы отлично знаете, что мужчины любят поговорить о себе, и чтобы их слушали, так что рассказ может быть долгим, если вы увлечете меня по этому пути, – мило пошутил Пол.

Выражение лица Лорен постепенно менялось. Она все меньше поджимала губы, а ее печальный взгляд становился более оживленным, о чем говорили тоненькие черточки в углах глаз.

– Думаю, что смогу выдержать историю вашей жизни, только вряд ли она может быть такой уж длинной, учитывая ваш молодой возраст. Кроме того, обожаю биографические рассказы, даже на первый взгляд банальная жизнь может оказаться увлекательной, если хватит терпения выслушать рассказ.

– Вы правы, но прошу честно сказать, когда я вам надоем. И будем говорить запросто, без околичностей, это упростит наше общение, – посоветовал Пол. – Перед тем как начать, думаю, следует заказать что-нибудь попить, не буду больше манкировать своими обязанностями хозяина.

Три дня ожидания позволили Полу не преувеличивать значение этой встречи. Он понимал, что есть вещи, которые нельзя форсировать. Чтобы один человек захотел быть с другим, необходимо время, чтобы между ними установилась связь, и, самое главное, чтобы то, что бесконечно дорого одному человеку, стало таким же для другого, вот тогда настоящая встреча станет возможной. Пол больше не боялся говорить откровенно. Все опасения и страхи ушли, и он говорил обо всем открыто, без утайки.

Во время ужина Пол рассказывал о своей работе, и его увлеченность заразила Лорен, которая не переставала задавать вопросы о его деятельности. Так как они решили быть откровенными и искренними, она не постеснялась спросить о его личной жизни. Пол принял приглашение играть в открытую и рассказал подробно о том, как эволюционировал его брак, приведший недавно к совместному решению о разводе. Неожиданно Пол затронул еще одну тему.

– Должен вам признаться еще в одной вещи, которая касается меня, но имеет отношение и к вам.

Он оставил несколько небрежный и легкий стиль, с которым беседовал раньше, и стал говорить серьезным глубоким тоном, обещавшим важность того, что будет услышано. Лорен замерла, но Пол не обратил на это внимание и продолжил.

– Еще до Элизабет у меня была любовная история с одной девушкой, двойником которой вы являетесь.

Лорен хранила молчание, лицо ее напряглось. Пол не смутился неподвижностью и холодностью молодой женщины и продолжил говорить. Необходимо было высказаться до конца.

– Эта девушка была для меня эликсиром жизни в то время, когда я был серьезно болен. Она давала мне силы бороться и выстоять, и я выжил после очень сложной хирургической операции.

– Вероятно, эта история закончилась так, как заканчиваются обычно курортные романы, – усмехнулась Лорен.

Пол обратил внимание на ее мгновенную агрессивную реакцию, она снова выпустила коготки, как если бы на нее было совершено нападение. Интуитивно Пол чувствовал, что нужно продолжить свои откровения.

– Так вот, думаю, я так до сих пор и не оправился от этого. Она перестала мне писать, когда я был в клинике, я тогда подумал, что это банальный молчаливый и трусливый разрыв, но затем узнал, что она умерла.

Лорен сжала в руках салфетку и прикусила губы, а потом зло бросила:

– А вот теперь вы встретили ее призрак, и прежняя ваша романтическая любовь вспыхнула с новой силой, теперь я понимаю ваш интерес ко мне.

– Хочу, чтобы вы поняли, Лорен, у меня было время после того, как встретил вас, о многом подумать. Карла умерла. Нам было пятнадцать лет, я ее беззаветно любил, как любят в первый раз. Это была необыкновенная девушка, которая могла бы стать замечательной женщиной, но она мертва. Не знаю, как бы дальше развивались наши отношения, прошло двадцать лет, и у меня больше нет ностальгических чувств по прошлому. Ну да, ваша схожесть меня потрясла, но не поэтому я хочу видеть вас. Есть еще нечто, что относится только к вам, Лорен.

Произнося эту длинную тираду, Пол склонился над столом к самому лицу Лорен и крепко схватил ее за руку. Она задрожала, дыхание ее участилось, а он не понял, то ли от гнева, то ли от какого-то другого охватившего ее чувства. Лорен быстро вырвала свою руку, утратив все самообладание.

– У меня разболелась голова… Мне нужно походить, я чувствую себя неважно, – бормотала она.

Она быстро встала и сделала несколько шагов по ступенькам, ведущим на пляж. Потом она скинула босоножки, бросилась к морю и вошла в воду. Пол спокойно поднялся и направился к кромке воды. Она быстро шла по воде, доходящей ей до щиколоток. Одной рукой она приподняла платье, а другой быстрым жестом расправила пучок. Черные волосы рассыпались по плечам и спине, длинная прядь упала ей на лицо и частично скрыла его. Быстрым жестом она закрутила прядь вокруг пальца и заправила за ухо – точно таким же движением, как это делала Карла. Пол встал как вкопанный, шум волн умолк, и он услышал только, как забилось сердце, и свой отчаянный крик:

– Карла!

Лорен обернулась и застыла. В темноте белел ее тонкий силуэт, за которым накатывали волны, бросая фосфоресцирующую пену на прибрежную гальку. Она побежала, но он догнал ее в несколько прыжков, схватил за плечи и резко повернул к себе. Лицо Лорен было покрыто слезами. Округлившиеся от непонятного ужаса глаза безуспешно искали взгляд Пола.

– Карла, – повторил он с нежностью.

Лорен отстранилась и на шаг отступила.

– Да, это я, Карла, – воскликнула она. – Ты сразу понял, как только увидел меня.

Пол снова приблизился к ней, потрясенный признанием, которое противоречило здравому смыслу и которого он не ожидал. Он коснулся ее руки.

– Что происходит, Карла? Почему ты…

Она резко оттолкнула его и перестала плакать. Казалось, она снова вспомнила о горькой обиде, которую ей нанесли.

– Оставь меня, я ни за что не должна была принимать твое приглашение. Мне нечего тебе сказать, мне дела нет ни до тебя, ни до твоей семьи.

Пол был словно в столбняке. События сегодняшнего вечера развивались с такой стремительностью. Лорен уже быстро поднималась вверх, к ресторану. Пол за ней не последовал.

9

Оставшись один в темноте теплой июньской ночи, Пол почувствовал, будто на него пахнул порыв студеного ветра. Мысли лихорадочно клубились в голове, ничего не осталось от хрупкого равновесия, какое он пытался обрести по приезде во Францию. Его решение не отягощать ложью свои отношения с Элизабет облегчило душу и позволило воссоединиться со своей внутренней сущностью, своей собственной правдой. Встреча с Лорен потрясла его эмоционально, пробудив воспоминания о его любви к Карле. Он попытался отделить похороненное прошлое от того интереса, который вызывала в нем Лорен. Желание снова стать самим собой, жить в соответствии со своими подлинными представлениями о жизни и отношениях между людьми, со всеми сложностями, которые могут при этом возникнуть, спровоцировало противостояние с Лорен. И вот вся эта конструкция, возведенная на иллюзиях, каждая из которых, как в русской матрешке, вставлялась одна в другую, рассыпалась. Карла никогда не умирала в его душе, и все прошедшие годы попытки превратить свое горе в апатию оказались тщетны. Его внешний, фасадный брак с Элизабет был тут ни при чем, а вот попытка завоевать женщину, которая казалась неким театральным персонажем, во имя чего? Чтобы убедиться, что реальная Карла его отталкивает, даже ненавидит. Пол был в смятении, кровь стучала в висках. Он вздрогнул. На террасе стояла Мартина, опершись на перила, она всматривалась в ночь. Она видела, как Лорен-Карла пробежала с берега через ресторан. Надо было идти вверх, давать объяснения, искать хоть некоторую логику там, где не было никакого смысла. Мартина просто спросила Пола, не хочет ли он поговорить. Он был ей признателен, но слова не шли с языка. Он только обещал ей зайти на днях и все объяснить. Мартина крепко обняла его на прощание, Пол бросился к лестнице на выступе и растворился в темноте.

С тех пор как Пол приехал к родителям, он старался каждое утро посвящать им. Будучи единственным ребенком в семье, он старался выполнять по мере сил свои обязанности по отношению к родителям, уделять внимание, по крайней мере к матери, чья любовь к нему была безмерной. Но став взрослым, он как-то отдалился от родителей. Теперь он уже не мог больше обсуждать общие темы с отцом, ослабленным душевной болезнью, но он никогда не поверял и матери свои личные переживания. Теперь же, когда их отношения приняли несколько внешний, поверхностный характер, он тем более не мог позволить себе делиться с ней подробностями своей личной жизни, хотя по-прежнему отношения между ними были теплыми и сердечными. Так происходит в большинстве других семей, где дети редко доверяются родителям, принимая это как должное, однако Пол страдал от подобного положения дел.

Детство его протекало без друзей, что было связано не только с частыми переездами семьи с места на место, но прежде всего с особым образом жизни, который он был вынужден вести в связи со своей болезнью. Но и позже, пожалуй, только Роберто смог стать его настоящим другом, единственным конфидентом. Но даже его не посвящал он во все подробности своей жизни, в частности, ничего не говорил о Карле. И вот теперь Пол с особой остротой переживал и сожалел о том, что с родителями у него так и не установились близкие, доверительные отношения. Когда они собирались за совместным завтраком, который он старался не пропускать, те легкие и незначащие разговоры не могли создать атмосферы, когда бы Пол мог рассказать о своих душевных переживаниях и волнениях, излить душу. Он притворялся пай-мальчиком, у которого все идет хорошо. Отправляясь на завтрак, Пол думал о том, что его решение разобраться в собственной личной жизни и действия, которые он предпринял, чтобы наладить ее, приоткрыли завесу над тайнами прошлого, и теперь уже не было места умолчаниям и притворству, и это касалось прежде всего его родителей. Ведь только они были свидетелями его истории с Карлой, значит, только они и могли помочь ему найти ключ, чтобы разобраться в теперешней ситуации. Почему Карла сказала, что не хочет иметь дело ни с ним, ни с его семьей? Что произошло двадцать лет назад и о чем он не знает до сих пор?

Прошлым вечером, после инцидента в ресторане, Пол отправился в глубину парка бастида в свой летний павильон, убежище, принадлежащее только ему. Он стал под душ и в полную силу пустил воду, затем постепенно стал закручивать кран с горячей водой. Сначала теплая, а потом ледяная струя воды взбодрили его, как контрастный душ в настоящих шведских саунах. Стоя под потоком ледяной воды с закрытыми глазами, он чувствовал, как в его голове разрозненные воспоминания и забытые эпизоды сливаются в единый стремительный поток, а он, Пол, должен преодолеть бурное течение, проникнуть вглубь, чтобы достать со дна жемчужины понимания тайны их отношений с Карлой. Обрывки фраз, касанье рук, аромат экзотического цветка, ее смех на улицах Нью-Йорка, все тонкие, едва уловимые ощущения беспорядочно теснились в его голове. Пол не мог найти ничего ни в словах, ни в поступках двух влюбленных подростков, что могло бы объяснить те отвращение и ненависть, которые он увидел на лице у Карлы на берегу моря. Пол вышел в ночной парк, обмотавшись полотенцем. Он растянулся прямо на земле, на ковре из опавших сосновых иголок, и устремился взглядом в усыпанный звездами небосвод. Он долго лежал неподвижно, перебирая в памяти череду событий прошлого, выстраивая их в единую цепь во временной последовательности, и вдруг внезапно в памяти его возникла сцена, о которой он напрочь забыл.

Квартира Кастроневесов в Нью-Йорке была расположена в квартале Грамерси, высокие здания которого в стиле сороковых годов окружали маленький частный скверик. От дома своих родителей в Юнион-сквере Пол быстро доходил пешком до дома Карлы, когда после занятий они вместе отправлялись в свои исследовательские прогулки по Манхэттену. Иногда, дожидаясь подругу, мальчик беседовал с охранником внизу этого большого типичного нью-йоркского здания. Но чаще он поднимался на двадцатый этаж и терпеливо ожидал ее в вестибюле. Незадолго до отъезда Кастроневесов в Бразилию, в то время когда ему пришлось сократить время прогулок из-за ухудшения здоровья, произошел инцидент с матерью Карлы, как раз из-за одной из таких встреч. Эксцентричная Оливия Кастроневес всегда производила на Пола сильное впечатление. Она происходила из семьи богатых бразильских предпринимателей, но вела свободный образ жизни, не свойственный людям ее среды. Воспитанная в духе семидесятых годов, она смело включилась в общественную жизнь, стремясь использовать свое положение в бразильском обществе для того, чтобы проводить в нем социальные преобразования. Так, она создала целую сеть различных благотворительных организаций для помощи детям. Ее муж, богатый промышленник из Сан-Паулу, полностью доверял ей и одобрял ее деятельность. Кроме того, Оливия увлекалась искусством. Она называла себя художницей «спиритуалистического» направления, сочетая в своих произведениях мотивы христианства и вуду. Она обладала особым даром заглядывать в будущее, часто предсказывала то, что произойдет в ближайшее время, и этот дар помогал ее мужу, целиком и полностью доверявшему ей, успешно решать ту или иную проблему и, как он сам признавался, способствовало процветанию его дел. Конечно, именно от Оливии ее дочь унаследовала дух независимости и склонность к оригинальности, что и выделяло ее из среды сверстниц, подчинявшихся всем канонам поведения и моды того времени. Первое время, когда семьи познакомились в Куршавеле, Пол был благосклонно принят Оливией Кастроневес, которую очень забавляло, что ее дочь заинтересовалась этим болезненным мальчиком. После каникул, уже в Нью-Йорке, она также никак не возражала против общения подростков и всегда приветливо встречала Пола. Затем, перед самым их отъездом в Бразилию, Пол стал замечать, что отношение к нему Оливии стало меняться, она как-то охладела к нему. Он вспомнил, как несколько раз Карла даже была вынуждена солгать родителям, чтобы встретиться с ним. Такое изменение в отношениях было тем более странно, что раньше Оливия полностью доверяла дочери и позволяла ей свободно выбирать себе друзей. В то время Пола это не слишком беспокоило, он был больше поглощен заботами о своем здоровье, нежели переменой настроений матери Карлы, к тому же девочка не слишком следовала ее рекомендациям и полагалась только на себя. Однако однажды произошла сцена, поразившая Пола. Он ожидал Карлу в холле ее квартиры, куда долетели обрывки разговора, и, несмотря на врожденную тактичность, Пол не мог не прислушаться к громкому голосу Оливии Кастроневес, строго наставляющую дочь:

– Даже речи не может идти о том, чтобы ты встречалась с этим мальчишкой, я уже сколько раз тебе повторяла, – гремел ее голос.

Карла отвечала тихим голосом, так что Пол мог слышать только отдельные слова. Пол и представить себе не мог, что Оливия может впасть в такой гнев, и был просто потрясен.

– Что ты знаешь о жизни, в твоем-то возрасте? Ты думаешь, что все понимаешь. Но ты многого представить себе не можешь. Ты горько разочаруешься в этом мальчишке, есть очень серьезные вещи, о которых ты не знаешь…

Оливия продолжала по-португальски. Карла отвечала ей на том же языке, так что Пол не смог уловить конец их разговора, который завершился криком девочки и хлопаньем дверей. Она появилась перед ним и громко приказала:

– Давай, уходим.

– Но твоя мать, мне показалось, что… – пробормотал Пол.

Карла вызывающе подняла голову и прервала его:

– Вон она, ставит мне палки в колеса, считает, что это нормально, а я не собираюсь поддаваться кризису подросткового возраста и молчать. Ладно, пошли, плевать на все, – добавила она со смехом.

Они вышли из квартиры, и Карла настояла на том, чтобы они спустились с двадцатого этажа по служебной лестнице, прыгая через ступеньку, как они делали уже не раз, но Пол, потрясенный произошедшим, даже не нашел силы улыбнуться и отказался от игры. Они вызвали лифт, и когда спустились вниз, Карла снова была в хорошем настроении, а ее поцелуи заставили Пола забыть о небольшом скандале. Спустя двадцать лет все детали сцены молнией сверкнули перед ним, как если бы ключ к пониманию неприязни Карлы был именно в том таинственном разговоре, который состоялся тогда у нее с матерью. Изнуренный усилиями восстановить события прошлого и проникнуть в их потаенный смысл, Пол канул в тяжелый сон без сновидений, как в морскую пучину, из которой вынырнул, когда его лица коснулись первые лучи восходящего солнца и птицы начали свой оглушительный концерт.

Пол вошел на крытую террасу и увидел, что, несмотря на ранний час, к завтраку все было готово: накрыт длинный дубовый стол, где не хватало только венских булочек, которые пекарь должен был подвести позже. От восточного крыла дома слышался шум и голоса родителей, собиравшихся к завтраку. Пол понял, что Мариза все приготовила загодя, как бывало раньше, когда она отправляла его в школу. На этот раз она встала спозаранок, предполагая, что обожаемый сын как раз к этому времени может возвратиться после ночной вечеринки или приема. Пола охватила нежность в предвкушении предстоящего традиционного завтрака, во время которого ни о чем существенном не говорилось, обменивались лишь краткими незначительными фразами, но при этом все трое ощущали несказанную радость от того, что просто все вместе, рядом друг с другом. И сейчас, сидя один за семейным столом, перед большой с выщерблинами кофейной кружкой своей юности, Пол почувствовал, как сильно любят его родители. Воистину он мог на них положиться.

Как обычно, Мариза в подробностях рассказала ему о том, как прошел вчерашний день, что делала она, что делал Пэр. Тот угрюмо молчал, не участвуя в разговоре. Его безразличие затрудняло задачу Пола, который ждал, что после кофе Пэр, как обычно, отправится в сад, тогда они смогут откровенно поговорить с матерью. Когда Пэр, наконец, ушел и они остались наедине, Пол решил перейти к делу и сообщить ей новость про Элизабет. Но начал издали:

– Как я предполагаю, ты подозреваешь, что не все так гладко между мной и Элизабет.

– Я расстроилась, что она не приехала с тобой, но ведь она никогда не любила Европу, правда, я не знала, что между вами какие-то трения.

– Ты никогда об этом не спрашиваешь. Это странно, обычно матери более любопытны.

– Не хотела тебе надоедать, – защищалась Мариза. – Ты всегда был такой скрытный.

– Извини, я знаю, что ты интересуешься моей жизнью, но иногда мне хотелось бы, чтобы ты была немного менее скромной, – наступал Пол, улыбаясь.

– Уж не знаю, смогу ли. Даже с твоим отцом я привыкла никогда не задавать вопросов. Он часто занимался такими конфиденциальными вопросами, – оправдывалась она. – Итак, значит, сейчас ты собираешься сообщить мне о том, что у вас происходит с Элизабет?

– Мы решили расстаться. Подадим документы на развод, как только я вернусь в Нью-Йорк.

Мариза закусила губу, выразив на лице сожаление. Пол заметил это и засмеялся.

– Не расстраивайся, мамочка! Мы оба с облегчением приняли такое решение. Элизабет и я – это не то, что у вас с папой. И никогда таким не было.

– Я знаю, что нам с Пэром повезло, как мало кому. Я подозревала иногда, что между вами нет той близости, как у нас с Пэром, но я думала, что вы достаточно любите друг друга, чтобы со временем создать семью, ведь есть и другие чувства, а не только страсть, которые связывают людей.

– Знаю, но я никогда к этому не стремился с Элизабет. И нужно было время, чтобы это понять.

– А она, как она воспринимает все это?

– Она разочарована, но держится. Именно она нашла в себе смелость принять решение.

Пол замолчал, а Мариза, глядя на то, как он подливает себе кофе, испытала такой прилив нежности и умиления, что на ее глазах выступили слезы, как тогда, когда она, молодая мать, переполненная любовью, смотрела в глазки своего младенца сына. Между тем Пол продолжил, переведя разговор в другое русло.

– Мам, ты помнишь Кастроневесов?

– Конечно, какая страшная вещь с ними случилась. Я просто была потрясена тогда. Мы вернулись из Европы, были так счастливы, а тут все это… это было так несправедливо по отношению к этим людям, я так их ценила.

– Ты знала, что мы дружили с Карлой?

– Подозревала, что между вами что-то есть, но ты ведь никогда ничем не делился с нами.

Пол не хотел дольше медлить и перешел к главному.

– Мама, Лорен Александер…

– Не понимаю, при чем тут она?

– Это Карла…

Мариза нахмурилась и покачала головой в знак отрицания.

– Да, она похожа, я заметила, только не хотела привлекать твое внимание, но Карла погибла вместе со своими родителями. Ты сам сказал нам об этом тогда, Пол, не выдумывай. Мы же видели Лорен на яхте на днях, она знает тебя по имени, она бы вспомнила.

– Я снова с ней встретился, и она призналась, что Карла – это она.

Мариза была потрясена. От крайнего удивления она, как ребенок, открыла рот. Ее лицо выразило поочередно целую гамму эмоций. Потом она рассмеялась:

– Что все это значит? Почему же тогда она ничего не сказала? А как же ее имя, акцент, эти манеры? Думаю, она англичанка. Вспомни Карлу, веселую живую девочку. В конце концов, Пол, что за историю ты мне тут рассказываешь? Сначала Элизабет, а потом вот это!

– Послушай, мама. Эта история, как ты ее называешь, исключительно важна для меня. Карла была мне не только другом, я любил ее, и когда узнал о ее гибели, думал, что не найду мужества пережить потрясение. Но была ты, был папа. Вы так боролись за то, чтобы я жил. Но я не переставал думать о ней. И когда увидел Лорен, конечно, я был поражен, но она так отличалась от Карлы. Это была совершенно другая женщина, но я влюбился в нее. Мне уже не пятнадцать лет, и я могу отличить то, что пережил двадцать лет назад, от того, что чувствую теперь. Короче, я снова с ней встретился, и она призналась мне, что она Карла.

– Так это прекрасно, Пол, жизнь делает тебе сказочный подарок, – с энтузиазмом откликнулась Мариза.

Подожди, есть что-то, что стоит между нами, разделяет нас. Посмотри, она сразу же меня узнала, но не подала виду, ничего не сказала. На самом деле она просто не хочет иметь дело ни со мной, ни с нашей семьей. Можно сказать, что она просто ненавидит нас. Не понимаю, что-то должно быть, что произошло между нами.

– Ты спрашивал у нее?

– Она ничего не захотела говорить, просто внезапно сбежала от меня во время нашей встречи вчера вечером.

Мариза на секунду онемела, с тревогой глядя на Пола. Теперь, когда он признался в том, что его мучило, она растерялась.

– Я заметила, что ты был не в себе за завтраком, даже к еде не притронулся.

– Мама, ты знаешь хоть что-нибудь? Что произошло с Кастроневесами?

– Послушай, ничего не понимаю. Это была очаровательная семья. Но мы с ними как-то потеряли связь, когда после каникул в Куршавеле вернулись в Нью-Йорк, всего несколько раз были у них. Это ты все время ходил к ним.

– Мать Карлы в последнее время не хотела, чтобы мы встречались. Я так и не узнал – почему. Я уверен, что никогда не делал ничего такого ни по отношению к ней, ни по отношению к Карле, что могло бы ей не понравиться.

– Ничего не знаю об этом. Не понимаю. Мы никогда с ней не ссорились.

– А папа?

– Ну да, было один раз. Кажется, что-то произошло у них с отцом Карлы, но я тогда не придала этому большого значения. И потом, Пэр сказал мне, что ничего страшного.

– И что это было?

Мать встала и пошла взглянуть, что делает Пэр в саду. Тот неподвижно стоял перед деревом, не отрывая от него взгляда. Мариза глубоко вздохнула.

– Как-то вечером Эдуардо Кастроневес пришел к отцу. Они закрылись в его кабинете. Я была на кухне, но слышала, что говорили они на повышенных тонах. Я удивилась, твой отец всегда был человеком выдержанным, никогда не нервничал, даже когда ты маленьким делал глупости, он отчитывал тебя, не поднимая голос. Тогда я подумала, что это Эдуардо так громко говорит, но прислушалась и узнала голос твоего отца. Я была так поражена, что не осмеливалась выйти из кухни и даже не попрощалась с Эдуардо. Это было как раз перед их поездкой в Бразилию. И больше я никогда его не видела.

Мариза была взволнована воспоминаем об этой сцене, она суетилась вокруг стола, стирая рукой крошки со стола.

– Ты спросила папу?

– Ну, я ведь говорила тебе, что никогда не задавала ему вопросов по рабочим делам. Если у него было желание, он сам говорил со мной о них.

– Ну, а потом? – допытывался Пол.

– Пэр заметил, что я взволнована. Извинился, а потом сказал, что это имеет отношение к делам Кастроневесов, но я не особенно слушала объяснения, я, правда, уже не помню всех подробностей. Кажется, речь шла о том, что Эдуардо вскрыл коррупционные махинации в правительстве Бразилии, будто средства, выделенные богатыми американцами на поддержку сиротских приютов, которые патронировала Оливия, уводились и разворовывались членами правительства.

– А какое отношение это имело к папе? Почему Эдуардо обсуждал с ним свои дела?

– Понятия не имею. Я сказала тебе, что даже не уверена, что правильно все поняла.

– Пойду спрошу у папы, – сказал Пол, резко поднимаясь из-за стола.

– Пол, оставь его в покое, он ничего тебе не скажет, и ты хорошо это знаешь.

Пол уже был в саду, Мариза бросилась было следом за ним, но потом остановилась, не добежав до ворот. Там, перед огромным ливанским кедром, стоял Пэр. Он высоко задрал голову и показывал что-то пальцем на вершине дерева. Рядом с ним Пол что-то тихо и напряженно говорил ему, о чем-то спрашивал. Мариза их не слышала, но по выражению лица Пола и по тому, как он вдруг с отчаянием уронил голову на грудь, поняла, что не ошибается. Пэр действительно выпал из времени, утратив память о прошлом, а пространство мира сузилось у него до размера сада, он жил в настоящем, и его внимание привлекали только сиюминутные события, происходящие в природе. Пэр медленно опустил руку на плечо Пола, который беззвучно плакал.

10

Мобильник, оставленный в комнате, звонил беспрерывно все то время, что Пол разговаривал с матерью, так что он смог увидеть на экране пропущенные звонки с незнакомого номера только после полудня. Когда снова раздался звонок, он интуитивно почувствовал, что звонила Карла, она была настойчива, он поколебался, ответить ли ей, а потом нажал на соединение.

– Пол?

– Да, это я.

Он тут же узнал ее голос, а тон, с которым она произнесла его имя, сразу вывел его из состояния равновесия, которое он тщетно пытался обрести. Она была обеспокоена, даже возбуждена. И ждала, что он скажет дальше. Но Пол молчал.

– Это Карла… сожалею, что так вышло вчера вечером… надо увидеться, мне надо поговорить с тобой, не знаю, что со мной происходит с тех пор, как увидела тебя в «Кап-Ферра».

– Не понимаю, почему ты так относишься ко мне. Я не знаю, в чем виноват, – возразил Пол.

– Знаю, именно поэтому хочу поговорить с тобой. Ты должен понять, что для меня увидеть тебя было таким потрясением, я даже не знала, как себя вести.

Пол присел на подоконник и вздохнул:

– Послушай, двадцать лет я думал, что ты умерла. Я тоже, когда увидел тебя, вернее Лорен, испытал настоящий шок. Но это не оправдывает твое поведение, Карла, это еще меньше тебя извиняет.

– Знаю, и так не может больше продолжаться. Но это не телефонный разговор. Не могли бы мы увидеться в ресторанчике, где были вчера вечером? За эти двадцать лет столько важного произошло, и надо, чтобы ты знал об этом.

Полу показалось, что события понеслись так, как если бы он попал в поток ревущей реки, несущей его к неизвестному будущему, а прошлое встает заревом извергающегося вулкана, способного накрыть огненной лавой. Он замер от предчувствия новых откровений, способных сжечь все в пламени истины, но как остановить саму жизнь? Впервые за долгие годы место страха и безразличия занял холодный гнев. События влекли его вперед, так значит, надо смело следовать за ними.

– Согласен, встретимся в начале вечера… может быть, на этот раз ты сможешь закончить свой десерт, – с иронией сказал он.

– Я действительно сожалею о вчерашнем. Но я тут ни при чем.

Когда Пол прибыл в «Буйябес», он увидел Мартину, которая расставляла с подноса аперитивы на стол шумных и уже изрядно подвыпивших туристов, она сделала ему знак, указав на берег моря. Карла брела по берегу, у самой кромки воды, она склонялась над полоской мелких камешков и обрывков водорослей, нанесенных прибоем, и собирала ракушки, как маленькая девочка. Она складывала их в карманчик, сделанный из закатанного края вышитой блузки, обнажившей низ груди и живот. Она окончательно потеряла вид чопорной англичанки. Ее черные волосы были небрежно рассыпаны по спине, одета она была в простую полотняную юбку, отороченную лентой кружева. Издали Пол узнавал в ней ту девушку, которую любил в юности, и холодное бешенство и отчаяние, которое охватило его утром после неудавшегося разговора с отцом, мгновенно исчезло. Он разулся и босиком пошел к ней по воде. Какое-то время они стояли друг перед другом, пока один из них не осмелился заговорить. Карла, которая была намного ниже Пола, подняла голову. Она приоткрыла рот, но тут же испуганно его закрыла, ей показалось, что перед ней стоит совсем незнакомый ей человек. За прошедшие двадцать лет лицо молодой женщины сохранило общие характерные черты, которые формируются у девочек уже к тринадцати-четырнадцати годам. Только овал лица заострился и горькие складки появились в уголках губ, но она была узнаваема и все такая же притягательная. Напротив, Пол совершенно изменился. Когда она встретила его в пятнадцатилетнем возрасте, он еще не закончил расти, это был подросток хрупкого телосложения, с нежными чертами лица. Теперь же перед ней был взрослый мужчина, крепкий, широкоплечий, лицо которого с высокими скулами и широким, чуть раздвоенным подбородком выдавало его нордическое происхождение. Тем не менее она узнала его с первого взгляда. Теперь, приняв решение до конца быть откровенной с ним, она не скрывала, что он произвел на нее сильное впечатление, и перестала прятаться за своими театральными манерами. Прежняя Лорен умерла, и под взглядом темных глаз Пола Карла чувствовала себя обнаженной, как Венера, выходящая из вод. Она бросила свои ракушки и расправила блузку с жестом неожиданной стыдливости. Пола это умилило.

– Хочешь, поговорим здесь, на пляже? – приветливо предложил он.

– Очень хорошо. Присядем.

Они сели в тех позах, которые знали друг за другом и помнили, и оба отметили это про себя. Карла села по-турецки, скрестив ноги, расправила юбку, чтобы прикрыть колени. Пол вытянулся на боку, повернувшись к ней, облокотившись на локоть и подставив под голову руку, как ребенок, который приготовился слушать что-то интересное. И действительно, Карла собиралась рассказать именно такую историю.

– Я не знаю что тебе известно о том, что произошло с моими родителями, да и со мной, – начала она.

– Когда я вернулся из Швейцарии, не получив от тебя известий, я отправился к тебе домой. Там охранник сказал мне, что ты и твои родители погибли при несчастном случае. Взорвался мотор на катере, и никого не удалось спасти. Я не верил своим ушам, а потом увидел, что квартира опечатана…

– Мои родители погибли, но это не был несчастный случай… то есть, они погибли, но не из-за взрыва мотора, это было подстроено. На борту была бомба. Они были… убиты.

Даже после стольких лет Карла с дрожью в голосе произнесла эти слова. Пол резко выпрямился и сел, пристально глядя ей прямо в лицо. Карла продолжила:

– Мой отец вел расследование по поводу коррупции и хищений в правительстве, грозил разразиться грандиозный скандал.

– А ты, как тебе удалось выжить?

– В последнее время мать как-то странно вела себя со мной. Она не хотела, чтобы мы встречались, но не говорила почему. Мне-то было все равно, ты знаешь. Я ее не слушала и прямо в лицо ей говорила, что мне плевать на все эти ее теории психоанализа. Мне нужно было сопротивляться любому принуждению, я хотела, чтобы у меня было нормальное, здоровое отрочество, а не все эти бла-бла-бла, в общем, ты понимаешь, что я имею в виду. Короче, я ее не слушала, но виду не подавала. В это время ты ежедневно писал мне. Судя по всему, у тебя была сложная операция, и я обожала твои письма, такие… наивные.

Пол опустил голову, а Карла усмехнулась.

– Извини, я не смеюсь над тобой. Я ждала твои письма каждый день. А потом перестала их получать. Это было настолько не похоже на тебя, что я стала подозревать, что мать их перехватывает.

– Да, но какая связь с гибелью твоих родителей?

– Мы с мамой страшно поссорились. Это было так странно, она была какая-то непоследовательная, было впечатление, что она делает все, чтобы поссориться со мной. Я должна была отправиться с ними на несколько дней на катере, но Оливия приказала мне оставаться дома. Я осталась, и именно это спасло меня, потому что через несколько часов их катер взорвался.

Женщина замолчала. Машинально она изящно раскладывала на своей юбке рассыпанные ракушки. Пол нахмурил брови и попытался сосредоточиться, потер виски, словно разгоняя головную боль, затем устремил взгляд в даль моря, к горизонту.

– Чем больше ты мне рассказываешь о том, что произошло, тем меньше я понимаю. Есть много темных пятен.

– Есть вещи, о которых я узнала много позже. Но что касается матери, мне кажется, что она предчувствовала опасность, так она была взволнована в последние дни. Не знаю, помнишь ли ты, у Оливии была особого рода интуиция, некий дар, у нее были видения. Она рисовала такие странные картины, там были образы, невесть откуда взявшиеся.

– Да, помню. Она говорила иногда такое, что мне было страшновато.

– Она давала отцу советы по деловым вопросам и никогда не ошибалась, это просто невероятно. Мне кажется, что она специально удалила меня от себя, чтобы предохранить от опасности, которую предчувствовала.

– А у меня какая роль в этой истории? Что твоя мать имела против меня? – быстро спросил Пол.

Он поднялся и стал кругами ходить вокруг нее. У него появилось подозрение, что неприятие его Оливией было связано с его болезнью. Возможно, она поняла, что он обречен на смерть? Почувствовала, что, когда они были в поездке в Бразилии, в это самое время ему в Швейцарии делали операцию по пересадке сердца, и именно это вызвало ее неприятие? Пол допускал, что у окружающих может быть подобная реакция, потому он и скрывал характер своей операции. Он ощутил, как в нем от такой несправедливости нарастает возмущение, накатывает гнев, глубокий и глухой. Карла заметила это, встала и стала ходить с ним рядом.

– Она никогда ничего не говорила конкретного, ее тогдашние слова мне не запомнились. Я только помню, что она предупреждала меня о лжи и разочаровании, которые могут ко мне прийти от некоторых людей. Я отнесла это на счет обычных предостережений, которые дают подросткам, когда их дружеские отношения становятся немножко серьезней.

Пол остановился и снова устремил взгляд в морскую даль. Мерные приливы и отливы волн успокаивали и снимали напряжение. Он немного пришел в себя. Карла тихим голосом продолжала свои объяснения.

– Короче, позже я поняла, что к тебе это не имело никакого отношения, просто она не хотела, чтобы я встречалась… с твоими родителями.

Пол резко обернулся.

– О чем ты говоришь? Какое отношение имеют мои родители ко всей этой истории?

Карла взяла его за руку и внимательно посмотрела ему прямо в глаза. Она часто и прерывисто дышала, губы дрожали так, будто она пыталась сдержать крик или рыдания.

– После произошедшего на судне Патрик Александер, друг и компаньон отца, взял меня к себе и тайно увез из Бразилии, чтобы спрятать от врагов моего отца, чтобы они считали, что я тоже погибла…

– Все это никак не объясняет, при чем тут мои родители, – сухо прервал ее Пол.

– Так вот, Патрик Александер объяснил, что я должна скрыться, что, вероятно, моих родителей устранили. Он был в курсе многих его дел, помогал отцу расследовать дело о хищении средств. Позже, когда я пыталась расспросить его о подробностях, он сказал, что в деле об убийстве моих родителей замешан высокопоставленный чиновник из ООН…

– И ты заподозрила моих родителей! – воскликнул Пол.

– Вы были единственными людьми из ООН, которых мы знали. Кроме того, моя мать не хотела, чтобы мы с тобой общались, все это вместе… Пойми же, Пол, мои родители были убиты, я осталась совсем одна. Это было страшно. Я даже не могла представить себе, что мы снова встретимся с тобой. И потом этот жуткий страх.

Карла ждала реакции Пола. Она догадывалась, что то, что она рассказала, было невозможно себе представить, невозможно допустить. Под грузом противоречивых чувств, возникавших в нем и сменяющих друг друга с невероятной скоростью, он снова устремил взгляд в морскую даль, к горизонту, где смыкались в наступающей темноте море и небо. Но холодный аналитический ум Пола работал на полную мощность, сочленяя несвязные элементы, обрывки воспоминаний, слова его матери, – все это позволило ему преодолеть волнение.

– Понимаю, почему ты сделала такое заключение. Возможно, и я бы так поступил на твоем месте, но пойми и ты, мне трудно себе представить…

– Я была просто раздавлена. Я ведь ничего не знала о делах моих родителей. После их гибели остался только один человек, Патрик Александер, он взял меня под защиту, спрятал, все дела и заботы взял на себя, так что у меня не было причин не верить ему. Я смогла перенести страдания. Даже теперь, когда я по-прежнему не все до конца понимаю, я не могу найти другое…

Карла остановилась и внимательно посмотрела на Пола, понимая, как трудно ему все это слышать, хотя он и пытался сохранить самообладание. Эти обвинения угнетали его гораздо больше, нежели она могла себе представить, но надо было выпить чашу до дна. Пол обернулся и посмотрел на нее без гнева и обиды, в его глазах было только полнейшее непонимание ситуации и глубокое отчаяние. Карла не знала, что, поверженный под грузом всех подробностей и предположений, сам Пол скрывал от нее собственные подозрения относительно ответственности своих родителей. Слова, которые утром сказала его мать, постоянно и навязчиво звучали в его ушах так, что голос Карлы доносился до него откуда-то издалека. Состояние Пола волновало Карлу все больше, ей уже не хотелось верить чудовищным подозрениям, точнее, она не хотела о них думать с той минуты, как увидела его сегодня, но она знала, что необходимо сдернуть завесы, извлечь истину из завалов царства теней, даже рискуя тем, что будут сметены жизни, ее и Пола.

– Пол, мне хотелось бы думать, что все это только лихорадка, безумства отрочества. У меня такое облегчение после того, как я сказала, кто я на самом деле. Я не хочу больше скрываться, притворяться, вот уже двадцать лет я играю эту роль. Меня отправили в Англию, в семью Патрика Александера, он относился ко мне, как к собственному ребенку, управлял моей собственностью. Мне не нужно было ни о чем беспокоиться, и мало-помалу я стала другим человеком. И вот теперь судьба возвращает мне тебя, Пол, на мой жизненный путь. Как бы Оливию повеселил такой поворот судьбы! Я много думала, мне кажется, что все эти обретения имеют некий смысл для нас обоих. Теперь я чувствую себя такой, как двадцать лет назад, я больше не хочу публично разыгрывать спектакль, который меня уже долгие годы вынуждает играть семья Александеров.

Пол посмотрел на нее с бесконечной грустью.

– Чего ты от меня-то ждешь, Карла?

Я думала, что мне удалось перестроить себя и жить новой, другой жизнью. Но случайные обстоятельства вновь пробудили во мне печаль, связанную с утратой родителей, я потеряла отца, мать, но я также утратила своих друзей. У меня украли мою молодость, мою жизнь в то же время, что и мою семью. Я хочу знать. Подозрения, которые висят над твоими родителями, это яд, который навсегда во мне. Я хочу знать, – почти прокричала она.

Пол снова видел перед собой ту Карлу своей юности, страстную и безрассудную, готовую броситься в любую авантюру. Но чувствовал ли он сам желание прояснить ситуацию? Он понимал, что его влечение к Лорен было лишь безотчетным желанием возродить любовь к Карле. Мысли беспорядочно теснились в голове, бросаясь от прошлого к настоящему, словно ветер, то усиливая порывы, то замирая, листал пожелтевшие страницы старинного фолианта. Он думал, что она исчезла в волнах Атлантического океана у бразильских берегов, образ ее стерт из памяти и ушел из сердца, но он добровольно обманывал себя, чтобы было легче перенести потерю. Однако ее сегодняшние признания выбили его из колеи, которой он пытался придерживаться последние сутки. Радость, вызванная тем, что она жива, что есть надежда, что они снова могут быть вместе, омрачалась страхом от того, что им предстояло открыть. Будущее представлялось ему хрупким и зыбким. Карла, неподвижная и растерянная, в тревоге ждала ответа Пола. Он обнял ее, а она уткнулась головой ему в грудь и разразилась душившими ее слезами. Теперь перед ней был сильный крепкий мужчина, а не хрупкий нежный мальчик, который так восхищался этой девочкой, задорной и экстравагантной, подарившей ему первый в его жизни поцелуй. Теперь он должен был ее защищать и помогать ей.

– О, Пол, что ты будешь делать? – выдохнула она.

– Не могу поверить, что мои родители причастны к этому страшному преступлению, но допускаю такую возможность. Я хорошо знаю, что в жизни все, абсолютно все возможно. Во всяком случае, нельзя идти вперед, не понимая, что произошло на самом деле. Мне тоже нужно знать.

Карла отстранилась от Пола и рукой отерла слезы.

– Что ты собираешься делать?

– Пока не знаю. Мой отец болен вот уже несколько лет, он живет в неком сумеречном сознании, из-за лекарств, не знаю, смогу ли что-нибудь узнать у него, тут надо подумать. Возможно, у него сохранились документы того времени, надо будет поискать. А у тебя есть что-нибудь, какие-то бумаги твоих родителей, которые могли бы что-то прояснить, навести на след? Почему полиция ничего не обнаружила?

– Всем этим занимался Патрик Александер. Сразу после произошедшего он вывез меня из Бразилии, затем продал дом моих родителей, я сохранила только картины матери. И даже не знаю, что стало с бумагами моего отца.

– Но почему, если он знал, что твои родители были убиты, он не предоставил информацию полиции. Было же у него что-то на руках?

– Не знаю, я была тогда в каком-то ступоре. Плакала и спала целыми днями.

Карла снова взяла себя в руки. Трезвый анализ фактов помогал им обоим успокоить переполнявшее их волнение. К такому испытанию их, несомненно, подготовил самоконтроль, который они годами в себе воспитывали. Наступала ночь, поднялся морской бриз, и Карла зябко поеживалась. Пол забеспокоился.

– Что ты хочешь сейчас делать? Поужинаем?

– Нет, мне кусок в рот не пойдет. Я в таком напряжении со вчерашнего вечера, почти не спала, изнурена. Вернусь к себе.

– Я тоже не могу ничего есть, кроме того, мне нужно сделать кое-что важное по возвращении.

Карла обратила к нему сияющее лицо.

– Спасибо, Пол. Я боялась все тебе рассказать. Но в глубине души знала, что могу рассчитывать на тебя. Я думаю, что прежде всего это был страх нанести тебе рану, ведь я знаю, что ты тут ни при чем.

– Возможно, что мне ничего не удастся обнаружить, и мы так ничего и не узнаем. Тогда это всегда будет отравлять нам жизнь.

– Посмотрим.

Карла встала на цыпочки и поцеловала Пола в щеку раньше, чем он успел прореагировать.

– До завтра, – бросила она.

– Ну так… – пробормотал он.

– Я позвоню.

Она не стала долго прощаться и, как накануне, бросилась бежать к лестнице, оставив Пола в крайнем смятении.

11

Пол задержался на берегу недолго. Он направился к ресторану. Мартина с головой ушла в уборку, так что он только мимоходом махнул ей рукой. По дороге в бастид Пол пытался расставить по местам все, что только что узнал, соединив с собственными догадками и предположениями. С самого начала его пребывания во Франции для него начался бешеный эмоциональный марафон, какого никогда еще не было в его жизни. Иногда перемены происходят незаметно, сами по себе. Легко взбираешься на вершину горы, казавшуюся недостижимой, оглядываешься назад, вниз, на долину, которую пересек, и понимаешь, что все изменилось, мосты обрушились и обратной дороги нет и не будет. У Пола же произошло все ровно наоборот, повороты судьбы следовали в обратном, противоестественном порядке. Уже во второй раз в жизни он переживал настоящий экзистенциальный катаклизм. Подростком он ежедневно жил в ожидании смерти и почти смирился с этим. Затем в очень короткий промежуток времени судьба бросала его из огня да в полымя, была встреча с Карлой, пересадка сердца, потеря подруги. И вот снова череда потрясений, калейдоскоп невероятных событий и противоречивых чувств. Он решил не плыть по течению, самому распоряжаться своей жизнью и поступками, а это привело к разрыву с Элизабет. Встреча с Лорен давала надежду на новую любовь, а откровения Карлы оставили горький привкус невозможности достичь счастья. Получалось, что его родители сыграли некую роль в драме, которую пережила Карла, и вероятность такого предположения разрывала его сердце. Если уж появилась червоточина, то следует идти до конца, прояснить, узнать все, даже ценой утраты тех, кого он любил – Маризы, Пэра, Карлы.

Луна освещала парк призрачным светом, из темноты выступал только серебряно-голубой силуэт оливкового дерева у фасада бастида. Пол понимал, что его родители были неосторожны, живя в огромном, изолированном от остального мира доме, без собаки и охранной сигнализации. По ночам он часто бродил вокруг дома, не привлекая никакого внимания. Но сегодня он старался быть осторожным. Он не пошел по гравиевой дорожке, чтобы скрипом не привлекать внимания, он ступал по чуть высохшему от летнего зноя газону. Он бесшумно прошел по керамической плитке террасы, выходящей на кухню. На выступе стены дома в позе сфинкса сидела кошка, о существовании которой он даже не подозревал. Какой немой вопрос таился в глубине ее сине-зеленых глаз? Своим загадочным взглядом она будто проверила решимость Пола, а потом, сверкнув зрачками, бесшумно прыгнула и словно растворилась во мраке. Пол прошел вглубь террасы и легонько толкнул раздвижную панель, та подалась. За ней была наружная застекленная дверь, которую мать оставляла открытой, чтобы сквозняк освежал ночью воздух в доме. Пол тихо прошел по длинному коридору, который вел в кабинет отца. Ему казалось, что он совершает предательство. Проникнуть аки тать в родительский дом, чтобы копаться в их бумагах, как это делают преступники, ему представлялось делом недостойным, но на такой шаг его толкали обстоятельства. У скольких семей есть свои скелеты в шкафу, сколько постыдных секретов сокрыто в сундуках родителей, а после их кончины или во время переезда попадает в руки детей? Его мучили угрызения совести, но он не мог дождаться утра, к тому же не хотел обижать мать тем, что осмеливается требовать раскрыть семейные архивы, потому что подозревает Пэра в причастности к лихоимству. Бумаги его отца были тщательно рассортированы в хронологическом порядке. Он тут же схватил папку 1996 года и, едва сдерживая дыхание, стал перебирать ее содержимое. Тот давний год был наполнен самыми важными событиями в его жизни. Встреча с Карлой пробудила в одиноком подростке первые чувства, выведя его из изоляции от мира и давая горячее желание жить. До встречи с ней Пол жил, как приговоренный к смерти, смирившись с мыслью о том, что его срок отмерян. В отличие от сверстников, он не стремился завязать узы дружбы и привязанности, зная, что в любой момент они могут оборваться, не строил планов на будущее и не мечтал. Его мир ограничивался им самим и его родителями. Карла смела все эти жалкие боязни, страхи, опасения, вывела из апатии и безразличия, помогавших ему смириться с реальностью болезни. Он словно воспрянул от летаргического сна, почувствовал вкус жизни и с изумлением понял, что возрождается в новой жизни. Каждое мгновение, проведенное с Карлой, возбуждало в нем жажду открытий, и, как бывает у подростков, он почувствовал неколебимую уверенность в себе, своих силах, готовность покорить мир, который принадлежит молодым.

Фотографии Пола, болезненного ребенка, затем угрюмого подростка перемешались со списками врачей, адресами клиник во Франции и Соединенных Штатах. Статьи, посвященные сердечным патологиям, были аккуратно вырезаны из медицинских изданий, они перемежались с дневниками его успеваемости и прикрепленными к ним скрепками результатами медицинских анализов. В папке было подробное письмо от лечащего врача Пола, нью-йоркского специалиста-кардиолога, отправленное на имя его родителей, оно содержало изложение истории и эволюции его болезни, а в заключение письма прямо и без обиняков сообщалось, что фатальный исход неизбежен.

Пол помнил, что быстрое ухудшение состояния здоровья с перспективой мрачного конца стало для него тогда шоком. Он никогда не был крепким, спортивным ребенком, а в последние месяцы даже ходить не мог без одышки, почему и был вынужден отменить походы по городу с Карлой. Именно это обстоятельство сыграло решающую роль в том, что он согласился на пересадку сердца, от чего раньше постоянно отказывался.

Пересадка органов – это не рутинная безобидная операция, потому что может привести к преждевременной смерти в случае отторжения тканей, инфекции или постоперационного шока. Родители Пола не могли допустить такой вероятности. Что касается самого Пола, то он просто не мог представить себе, что в его тело, знакомое, родное, любимое, пусть пораженное червоточиной болезни, может вторгнуться инородный орган. Но лечащий врач Пола из Нью-Йорка утверждал, что его сердце может подвести в любой момент. Родители осознали всю серьезность ситуации и опасность, грозившую их сыну, и согласились на операцию и связанные с ней риски. Когда Пэр и Мариза со всеми мерами предосторожности объявили Полу о том, что такая операция была для него единственным шансом выжить, к их несказанному удивлению он согласился тут же, без колебаний. Они не догадывались, что его юношеская любовь к Карле помогла ему преодолеть всякие сомнения.

Дальше досье Пэра было подобрано более упорядоченно и четко. В прозрачном пакете хранилась внушительная подборка материалов, это были сведения и информация о пересадке органов, технике проведения операций, медикаментозной постоперационной поддержке и ее последствиях, психологических проблемах, возникающих у реципиентов, тут же были письма, написанные от руки людьми, перенесшими трансплантацию органов. Затем следовала папка с перепиской Пэра с рядом клиник США, Франции и Швеции. Он просил вписать имя сына в национальный лист ожидания на трансплантацию сердца, ответные послания свидетельствовали о том, как трудно было Пэру добиться того, чтобы включить его в список приоритетных больных и как можно быстрее получить пересадочный материал, слишком много просьб, отвечали ему, не хватает доноров. И Пол знал, что так и было в действительности, списки ожидания были длинными, и некоторые пациенты умирали, не дождавшись трансплантации.

Пол листал страницы досье, и перед ним воочию вставали картины той поры, когда его отец упорно и настойчиво искал выход, он словно шел след в след с ним. Вот кипа отказов на его просьбы о проведении срочной операции по спасению сына. Счетчик крутится на бешеной скорости, и Пэр становится все активней. Пол понял, что в это самое время сам он жил, словно на облаке, целиком поглощенный своими отношениями с Карлой, попытками скрыть от нее свое недомогание и не думать о грустном. Его отец никогда не говорил ему о трудностях, с которыми столкнулся в своих хлопотах, и Пол отправился в Европу, даже не привыкнув к мысли о предстоящей операции. Но как только он прибыл в клинику доктора Кумара, он сразу почувствовал психологический дискомфорт. Несмотря на оказанный ему тут теплый прием, он впал в панику. Внезапно он понял страшный парадокс положения: пересадка была нужна для продления его жизни, но был риск, что она оборвется через несколько часов после трансплантации, ведь по статистике треть операций имела фатальное завершение. Кроме того, ожидание было невыносимым, так как было известно, какой краткий срок был между изъятием сердца и собственно пересадкой. Пол был должен жить в надежде на то, что скоро найдется совместимый донор, и при этом испытывать чувство вины от того, что ждешь смерти другого, чтобы выжить самому. Чтобы волнения и тревоги не усугубили его состояние, ему прописали сильные транквилизаторы. После тяжелой операции на смену переживаниям морального плана пришли другие волнения, связанные с его физическим состоянием. Пол принимал медицинские коктейли для подавления реакции отторжения и пытался привыкнуть к бьющемуся чужому сердцу, которое надо было приручить и приспособить к жизни в новой для него грудной клетке. Целый месяц потребовался Полу на то, чтобы восстановить свое психологическое состояние, его бросало от сильного возбуждения и кошмаров к восторгу и радости от победы, одержанной над судьбой и смертью. Мысль о том, что он скоро увидит тех, кого любил, прежде всего Карлу, укрепляло его, давая силы преодолеть тревоги и сомнения. Его ежедневная переписка с девушкой действовала на него благотворно и немало способствовала выздоровлению, но через две недели его письма остались без ответа. Тогда он, привыкший жить без надежд и привязанностей, на заре своего воскрешения, оказался более одиноким, чем когда-либо. Это нанесло ему такой сильный психологический удар, что чуть не спровоцировало отторжение сердца. Но любовь родителей и чувство благодарности к донору, давшему ему шанс, позволили преодолеть депрессию.

Медицинское досье Пэра содержало также странные рукописные листы с необычными записями. Пол нервно перебирал листки со списком имен. Вот промелькнули несколько фамилий известных людей, а рядом, через дефис – диагнозы и предписания: почки, роговица, сердце. На обороте подборки скрепкой был прикреплен красочный проспект клиники доктора Амита Кумара в Швейцарии, недалеко от Берна. Разрозненные и разнокалиберные листочки, как стихи французского поэта Жака Превера, которые тот записывал на подвернувшихся под руку клочках бумаги, представляли собой, скорей всего, неофициальные контакты с клиниками, телефонограммы, продиктованные для того, чтобы избежать официальных, письменных контактов. В списке Пол с изумлением обнаружил имя Патрика Александера, правой руки Эдуардо Кастроневеса и покровителя Карлы. Он стал снова судорожно листать папку, потрясенный находкой, которая вернула его к цели поисков. Из стопки листков выскользнула визитная карточка Патрика Александера и упала на пол к его ногам. Пол поднял ее, затем, охваченный жутким предчувствием, стал с каким-то безумным неистовством вытряхивать бумаги из коробок и раскладывать их прямо на полу перед собой. Переписка между доктором Кумаром и Пэром придала надежду старому человеку на получение трансплантата для его сына. Надо было, чтобы семья Олленсон скорей прибыла в Европу. На других листках, покрытых четким почерком Пэра, снова возникло имя Патрика Александера с указаниями его банковских реквизитов для денежных трансферов. Затем следовали копии денежных переводов на общую сумму порядка 100 000 евро, датированных как раз тем периодом, когда они находились в Швейцарии на операции. Средства были частично отправлены на счета в Бразилии, другие в некоторые оффшорные банки.

Пол присел на корточки перед бумагами, разложенными на терракотовых плитках пола. Он действовал по методикам полицейского расследования и своей адвокатской практики так, что ему вскоре удалось связать воедино разрозненные сведения и воссоздать историю, похожую на те, с которыми он сталкивался ежедневно, работая в ООН, но имя которой сейчас он не осмеливался назвать. Он так хорошо знал, о чем шла речь, ведь этим отвратительным и ужасным явлением он начал заниматься как раз тогда, когда его отец впал в депрессию. Со дна коробки Пол извлек смятую брошюру о сиротском приюте в Сан-Паулу. Кровь застучала в висках, глухая боль обручем охватила голову. Он закрыл глаза и заставил себя дышать животом, помня, как в детстве брюшное дыхание помогало ему при приступах тахикардии. Но теперь его сердце, иннервированное, лишенное нервных окончаний, как бывает у перенесших трансплантацию, продолжало мерно и ритмично отбивать такт, и никакие сильные эмоции не могли нарушить его темп. Интуиция не подвела его. Чтобы спасти ребенка, его родители обратились к сети незаконной торговли органами, и к этому был причастен Патрик Александер.

Как во сне, он складывал, листок к листку, досье 1996 года, а приведя в порядок, закрыл его и поставил на место. Но он не закрыл глаза ни на свое прошлое, ни на свое открытие. Пол покинул дом опустошенным, щеки его пылали, руки дрожали. Он снова нырнул в бурные волны моря с его архипелагами страданий и разочарований, и это напомнило ему тот океан отчаяния, в который он погрузился, когда узнал о гибели Карлы.

Пол сел в машину и резко тронулся с места, он проехал по аллее, не думая о том, что шум шин по гравию может побеспокоить родителей. Ему казалось, что теперь ничто не имеет никакого значения. Он мчался на предельной скорости, не сбавляя ее на крутых виражах и не опасаясь свалиться в пропасть. Откинувшись на сидении назад, с лицом, искаженным от боли, Пол не мог остановить калейдоскоп картин, проносившихся в его голове. Его собственный отец – пособник в незаконной торговле органами, а, возможно, и в убийстве родителей Карлы. Теперь он допускал любые гипотезы. Ни бешеной скорости, с которой он мчался, ни ветру, свистевшему в ушах, не удавалось унять его бешенство, ужас перед открывшейся правдой и отвращение. Прибыв на берег Вильнев-Лубе, Пол выскочил из машины и бросился в безумный бег, отчаянный марафон, спасаясь от осаждавших его демонов. Он хотел до конца испытать свое сердце, то сердце, которое еще билось во имя Карлы, хотя понимал, что не имеет больше права любить ее. Это было крепкое сердце, которое еще ни разу его не подводило, но оно было чужим, похищенным, украденным у подростка, бразильского, польского или индийского, и он хотел вырвать его из своей груди. Пол не мог остановить свой стремительный бег. Скоро он достиг конца пляжа, сделал полуоборот и вернулся назад. Сердце работало, как хорошо отлаженный мотор, как сердце индейца из высокогорного Альтиплано или тибетца, привыкших к нагрузкам, и ничто, как казалось, не могло выбить его из привычного ритма. Полу было известно, что человек с пересаженным сердцем мог заниматься тяжелыми видами спорта, и его сердечный ритм при этом почти не нарушался, но чрезмерные усилия все же были под запретом. Пол бросился в этот отчаянный спринт, убегая не только от страха перед преследующими его демонами, он бежал, спасаясь от ужаса снова потерять Карлу. Его грудь была готова разорваться от ударов такого упорного сердца, но он продолжал бег, чтобы убежать от смерти, следующей по пятам. Внезапно он рухнул, его душила тошнота и отвращение, и он исторг возмущение и негодование в отчаянном крике, раздавшемся на берегу, над которым, словно гарпии, парили морские птицы. Их истошные вопли слились с его душераздирающим воем, и казалось, этому не будет конца.

Рассветные проблески пробили толстый слой облаков. Пол лежал на мокром песке, крупинки которого пристали к его белой рубашке и брюкам. Свернувшись калачиком на боку, в позе эмбриона, с широко открытыми глазами, теперь он немного успокоился и снова вернулся к размышлениям и анализу причин и следствий произошедшего. Да, в те времена согласие на трансплантацию было трудным решением, и на это шли не часто. Подобные операции неизбежно приводили подчас к психологическим потрясениям, от последствий которых пациент не мог избавиться всю жизнь. Трудно было допустить мысль о том, что нарушена целостность твоего собственного тела, физическая оболочка твоего Я, куда вторгся чужой орган, часть другого существа. Была и причина для другой скорби, ведь смерть донора, часто совсем юного, необходимая для того, чтобы выжить тебе, неизбежно сопровождается острым чувством вины. И, наконец, было чувство запредельного нарушения табу на смерть, которое переступали и отменяли всемогуществом медицины. Тогда Полу удалось это преодолеть. Зато теперь он нес на себе груз двойной вины и позора, ибо его жизнь была куплена ценою смертельного приговора, поставленного другому человеческому существу. Спасая таких, как он, слабых, больных, как правило, обреченных на верную смерть, погибали другие. По какому праву? Разве его жизнь была более ценной только потому, что он родился в богатой семье? В Бразилии или в другом месте он бы не выжил. Но хуже всего было то, что его собственные родители были в курсе этого отвратительного трафика и даже каким-то образом причастными к нему. Связь с убийством родителей Карлы была все еще загадкой для него, но их ответственность представлялась теперь ему вполне допустимой. Пол не мог больше искать уловки и стараться опровергнуть факты перед лицом страшной правды, которая перед ним открывалась. Как он мог теперь смотреть в глаза Маризе и Пэру, а Карла? Он был повержен, но собирал в себе силы и решимость не поддаваться, воспрянуть духом. Он снова должен был действовать, чтобы не погибнуть.

Начался мелкий дождь, Пол поднял голову вверх, подставив лицо струям воды. Прохлада капель остудила пылающие, как в лихорадке, щеки. Он еще не знал, что будет делать дальше. Он вздохнул, закрыл глаза и ощутил в глубине себя призывы совести. Всего несколько минут назад он думал, что не имеет права жить, но появилось нечто, что призывало его действовать. Надолго ли, он не знал, но перед ним была ответственность перед Карлой, и он должен был выполнить свой долг перед ней. Даже если они больше никогда не увидятся, он обязан был по мере сил выяснить всю подноготную, касающуюся гибели ее родителей.

А потом этот самый Патрик Александер, кем он был на самом деле? Карла по-прежнему была его протеже, он управлял всеми ее делами. Какова была его роль в этой драме, его связь с Пэром? Он не мог оставить Карлу под покровительством человека, который, вероятно, был держателем тайны. Так что во имя Карлы он должен был продолжить расследование.

Наступило утро, на прогулку по пляжу вышли подышать свежим воздухом первые отдыхающие со своими собаками. Он резко встал и направился к машине, ему не хотелось, чтобы его видели на берегу в таком расхристанном виде.

12

Отправляясь к доктору Кумару, Пол неотступно думал обо всем, что знал о незаконной торговле человеческими органами, а знал он немало, занимаясь этой проблемой в ООН. Вот уже десять лет он работал в Управлении Верховного комиссара ООН по правам человека в составе комиссии по борьбе с торговлей людьми. Ежегодно более двух миллионов человек, в основном женщин и детей, похищаются и продаются в рабство в целях принудительного труда и сексуальной эксплуатации. Это направление деятельности ООН было наименее успешным. Несмотря на многочисленные конференции и рекомендации правительствам стран, которые были либо поставщиками, либо получателями, либо пунктами транзита, положить конец явлению не удавалось.

В рамках расследования, подготовленного для Специального докладчика комиссии, Пол проявил особый интерес к отвратительному явлению похищения людей для использования их в качестве доноров человеческих органов и тканей. Только в Соединенных Штатах 80 000 человек ежегодно безнадежно ожидали трансплантации, потому что число добровольных доноров было незначительным и невозможно было удовлетворить все возрастающую потребность. Регулярно проводились незаконные изъятия органов у умерших без согласия их родственников, в Китае была выявлена целая сеть, члены которой после приведения в исполнение смертного приговора изымали органы у казненных и передавали их богатым азиатам для трансплантации. Но еще ужасней было то, что часто органы изымались у живых людей, и операции проводились в недопустимых для этого условиях. Нелегальные иммигранты без документов и средств для выживания, полунищие индийские крестьяне были вынуждены продать почку или роговицу глаза, после чего оказывались выброшенными на улицу, беспомощные, часто нетрудоспособные, и все это за бесценок, зато такой бизнес позволял торговцам, медикам, адвокатам увеличить в десятки раз цену этого «нового золота». Верх мерзости был достигнут, когда людей стали просто похищать и резать на части, чтобы удовлетворить конкретные запросы. Пересадка сердца была особой статьей этого отвратительного бизнеса, так как не было добровольцев для изъятия этого жизненно важного органа, а кроме того, срок от изъятия до пересадки не мог превышать шести часов. Появился новый вид туризма – медицинский, он особенно был развит в странах Южной Америки и Азии, куда устремились те, кому была необходима трансплантация. Затем в 90-х годах войны в Центральной Европе открыли простор для нового рынка. Напрямую из Косова и Боснии заключенные направлялись на заброшенные предприятия, наскоро переоборудованные в полевые госпитали, их содержали там живыми, пока не извлекали все органы, необходимые для нового вида незаконной торговли. Их убивали перед тем, как изъять такой жизненно важный орган, как сердце. Такая система была налажена в часе лета от любой европейской столицы, чтобы удовлетворить клиентуру, не расположенную к тому, чтобы операция проводилась в слаборазвитой стране. Этот международный трафик, оснащенный совершенной логистикой и высокого уровня техникой сохранения органов, не мог бы функционировать без попустительства и покровительства высокопоставленных должностных лиц. Постепенная демократизация в странах бывшей Югославии положила конец широкомасштабному трафику. Тогда золотая жила переместилась в страны Восточной Европы и бывшего Советского Союза, где стали происходить частые похищения людей не только для организованной проституции, но и для торговли органами.

Пол снова был на грани тошноты и омерзения. Следуя своему призванию, он избрал путь служения гуманизму и честно служил долгие годы, как он думал, в лагере добра. Но теперь он казался себе таким же жалким, как «голубые каски» ООН, которые если и не были прямо ответственными за торговлю людьми, то становились пособниками, когда во время своих гуманитарных миссий оплачивали услуги молодой девушки или мальчика, которых вынуждали заниматься проституцией, что было никак недопустимо для тех, кто принадлежит к организации, призванной защищать права человека. Полу была знакома печальная реальность молчаливого сообщничества международных организаций, а значит и руководителей государств. Даже в рамках Организации Объединенных Наций ответственные за проведение операций по поддержанию мира не хотели обижать руководителей государств-участников, которые предоставляли контингент «голубых касок», закрывая глаза на то, что они лицемерно и лукаво называли «реализацией прав человека», без чего ни один из несчастных парней, отправленных в «горячую точку», не согласился бы участвовать в службе миру. Страшный парадокс, в центре которого Пол сам сейчас очутился.

Днем вилла доктора Кумара производила еще более грандиозное впечатление, чем в тот вечер, когда здесь состоялся прием. Входной портал свидетельствовал о любви хозяина к позолоте и всему, что поражает воображение. Находящаяся рядом будка охранника и многочисленные камеры наблюдения свидетельствовали о заботе, проявленной владельцем, чтобы защитить себя от жадного любопытства и вожделенных взглядов, которые не могла не возбуждать выставленная напоказ роскошь.

Пол назвал свое имя церберу, тот ушел в будку и вскоре возвратился, распахнув ворота перед машиной Пола. Въехав на территорию обширного парка, Пол понял, что во время своего первого визита не заметил всего этого великолепия, настолько он был занят встречей с Лорен. Типичный дворец в стиле палладио был перестроен умелым архитектором, который прибавил к нему центральный купол и башенки, не без намека на архитектонику знаменитого Тадж-Махала. Теперь ансамбль представлял собой достопримечательность, изобилующую декоративными украшениями и инкрустациями из камней и мрамора. Как только Пол припарковал машину у парадного крыльца, главная дверь дома распахнулась и появился доктор Кумар, одетый в традиционный индийский костюм, состоящий из шелковой голубой туники и широких белых полотняных брюк. Он направился навстречу Полу с широкой улыбкой на оплывшем лице и раскинутыми для объятий руками. Пол как-то неловко поприветствовал его, понимая всю странность демарша, который он собирался предпринять.

– Надеюсь, я не слишком рано навещаю вас, доктор Кумар, к тому же я даже вас не предупредил… – начал Пол.

Старый врач взял его за плечи и подтолкнул вглубь дома.

– О чем вы говорите! Я ежедневно встаю в пять утра. Медитация и йога. Вы помните об этом? Я ведь столько расписывал вам прелести здорового образа жизни, – возразил доктор Кумар. – И я счастлив снова видеть вас после стольких лет, что мы не виделись, Пол. Мы и парой слов не перекинулись в тот вечер. Кстати, вам понравилась вечеринка? Ведь весело было, не так ли?

– Все было великолепно, вы все прекрасно устроили, но, к сожалению, я не смог остаться надолго, – извинился Пол.

Через просторный салон, где состоялся прием, доктор Кумар провел Пола на другую сторону дома, на веранду, выходившую в сад. Прямо под верандой играла бликами гладь воды наполненного до краев бассейна, изгибы которого были искусно вправлены в экзотический пейзаж из деревьев и кустарников различных форм и оттенков. Благоухающий сад представлял собой многоуровневую мозаику, каждый элемент которой был выполнен в особом стиле, где сменяли друг друга растения, поражающие разнообразием тонов, экстравагантными формами и тонкими ароматами. На самой нижней террасе были посажены фруктовые деревья, привезенные из самых разных уголков планеты, тем не менее, их густые кроны не скрывали обширную панораму побережья.

Доктор Кумар хлопнул в ладоши, и тут же появился слуга индиец в белой традиционной одежде. Доктор велел принести напитки для гостя, а тон, которым он отдавал приказание, не имел ничего общего с тем вежливым и ласковым, который был минуту назад. Пол присел на диван лицом к парку, а хозяин устроился, спиной к роскошному пейзажу, в широком кресле, не стеснявшем движения его грузного тела. Такая диспозиция сразу же испортила Полу настроение. Яркое утреннее солнце мешало ему разглядеть лицо врача и угадать его выражение, но все же он успел заметить, что тот прищурил глаза и взгляд его стал пристальным и настороженным.

– Мой дорогой Пол, я просто потрясен тем, что снова вижу вас после стольких лет. Я еще не забыл маленького, немного замкнутого мальчика, – начал хирург.

Пол понял, что напоминанием о недугах, с какими он двадцать лет назад прибыл в клинику, доктор сразу же, несмотря на всю свою учтивость, устанавливал отношения главенства по отношению к нему. Доктор Кумар обладал аурой великого хирурга, который, подобно «богу из машины», как в греческих трагедиях, появлялся внезапно, чтобы спасти из объятий смерти большинство пациентов, и такие обстоятельства, естественно, создавали ему непререкаемый авторитет, но несколько слов, которые он только что произнес, были тщательно подобраны. Пол тут же насторожился.

– Итак, вы выражаете глубокое удовлетворение тем, как я изменился за прошедшие двадцать лет, – откликнулся Пол.

Хирург посмеялся горловым смехом и удобно откинулся на спинку кресла, как если бы предвидел, что их словесная дуэль на этом не закончится.

– Ну, не так уж сильно, как мне кажется. В то время вы задавали столько вопросов, больше, чем большинство моих пациентов. По вашему возбужденному виду и синякам под глазами я догадываюсь, что вы не прекратили предаваться размышлениям.

– Я действительно не спал всю ночь, что и объясняет мой небрежный вид.

– Это меня успокаивает, я-то подумал, что вы пришли ко мне из-за проблем со здоровьем.

Появление слуги прервало их разговор. Он подкатил столик, уставленный холодными и горячими напитками, различными соленьями и сладостями, рисовыми котлетами со специями и гарниром из ароматизированного йогурта. Доктор Кумар привстал с кресла и приглашающим жестом указал Полу на индийский завтрак, который им принесли.

– Надеюсь, что вы разделите со мной мою утреннюю трапезу. С рассвета ничего не ел.

– С удовольствием, я тоже сегодня еще не завтракал, – согласился Пол.

Доктор Кумар тут же принялся за еду, которую брал руками, как это принято в Индии.

– Вы меня заинтриговали, Пол, вы не спите, не едите. Надеюсь, что это не в ваших привычках. Не хочу давать советы, думаю, ваш лечащий врач это уже сделал без меня, но вы должны помнить, что следует подчиняться безоговорочно особому режиму и тому, что называют гигиеной жизни.

Пол кивнул в знак полного согласия.

– Я отдаю себе отчет в том, что получил отсрочку. Возможно, многие из ваших клиентов об этом забывают, но я отчетливо понимаю, что вы не подарили мне новую жизнь, а только продлили мою на несколько лет.

– Люблю откровенность и ясность, Пол. Помню, вы восставали против того, что называли «условным сроком наказания». Но, согласитесь, когда есть около трех десятков лет жизни против всего-то нескольких месяцев, это совсем неплохо.

Впрочем, никогда не встречал такой тип реакции, как у вас, ни тогда, ни потом. Вообще-то, люди так цепко привязаны к своему существованию, что не делают таких долгих… как это говорят во Франции… раздутых подсчетов. Да, так, кажется, – проговорил доктор Кумар, смачно облизывая пальцы.

– Да, просто я хотел быть уверенным, что могу на что-то рассчитывать, – согласился Пол. – Но вы тогда говорили не о тридцати, а двадцати годах. Так что я сейчас должен был бы уже умереть.

– Что ж, в то время у нас не было уверенности, что можно продлить жизнь на срок более двадцати лет, и мы страховались, гарантируя срок дальнейшей жизни. Но, как видите в вашем случае, прогресс в лечении улучшил положение дел. И я вам желаю прийти на мои похороны. Может, моя любовь к вкусной еде погубит меня преждевременно, – произнес он со сладострастной улыбкой, макая чечевичный оладушек в манговый соус чатни.

Возможно, такая откровенная манера говорить на щекотливые темы могла показаться цинизмом, но Пол помнил свои частые разговоры с медиком в клинике и знал, что его понимание смерти ничего не имело общего с теми представлениями, которые были у большинства западных людей.

Концепция бренности существования, согласно которой ничто не долговечно, а значит, не стоит ни к чему привязываться, соединенная с безжалостным законом кармы, позволяла многим восточным людям легче переносить боль и лишения, которые в изобилии выпадали на их долю. Необходимость принять скорбную судьбу привело Пола к тому, что в нем развилось философское отношение к жизни, близкое к подобным представлениям, что и заставляло его с детских лет избегать обязательств и привязанностей. Он отказался было от них в те несколько месяцев, что был рядом с Карлой, но затем утрата подруги только подтвердила прежние убеждения о пагубности привязанностей. Теперь же Пол не был настроен на философские рассуждения о смысле жизни, ему было необходимо выяснить обстоятельства своего выживания.

– Доктор, меня всегда интересовало происхождение моего сердца. Знаю, что перенесшие трансплантацию часто ставят такого рода вопросы и что медицинская этика обязывает сохранять анонимность донора. Но я не просто так вас спрашиваю об этом, доктор.

Склонившись над тарелкой с ферментированным молоком, доктор Кумар не вздрогнул, услышав слова Пола, но снова едва заметно прищурил глаза и пристально посмотрел на него. Он заговорил тихим, одновременно назидательным и надменным тоном, приняв позу важного университетского лектора, которого спрашивают об очевидных вещах.

– Я не удивляюсь вашему вопросу. Конечно, я сохраняю контакты со многими моими пациентами и знаю, что такого рода реакция обычна. У вас нет такого опыта, как у меня, и, конечно, ваш случай кажется вам уникальным. Это тревоги, которые появляются вновь у трансплантированного в трудные моменты его существования.

Хирург наклонился вперед и заговорил сладким голосом:

– Дорогой мой Пол, скажите, а не переживаете ли вы теперь потрясения личного плана?

Пол почувствовал, как прилила кровь к ушам, щекам, как у ребенка, которого застали на месте преступления, когда он совершал какую-то глупость. Он на несколько мгновений растерялся, но не собирался отказываться от своих намерений.

– Я вам сказал, что речь не идет об обычных проблемах по идентификации донора, – снова начал Пол. – Доктор Кумар, я знаю, что происхождение моего сердца незаконное. Я имею в виду криминальную торговлю органами.

Пол заметил, что в этот момент доктор Кумар стал похожим на огромную жабу из мультфильма. Его глаза навыкате были без всякого выражения, а широкий рот, сжатый в тонкую линию, не выдавал никаких эмоций. Вдруг рот открылся, чтобы выпустить раскат хохота.

– Впервые в жизни слышу такого рода фантазии, – отрезал он так, что в ушах Пола это прозвучало как кваканье.

Его глаза снова сузились, как глаза хищника, который собирается прыгнуть на жертву. Пол вздрогнул. Непонятно почему, но этот человек пугал его. Хирург продолжал:

– Мне говорили, что вы работаете в ООН, не так ли? Несомненно, это ваши расследования так вас взволновали. Не весь мир таков, каким вам приходится его видеть в связи с вашей работой.

Беспокойство, охватившее Пола несколько мгновений назад, исчезло. Надо было вести наступление дальше.

– Я умею отличать воображаемое от конкретных документов, которыми обладаю.

Доктор Кумар сухо прервал его:

– О чем вы говорите?

Но потом он собрался и снова перешел на сладковатый тон:

– Уж не хотите ли вы сказать, что я замешан в злоупотреблениях? Что некоторые органы, которые мне поставляют… Нет, я даже представить себе такого не могу. Что это за документы, которые заставляют вас верить в незаконную торговлю органами?

Хирург ловко сманеврировал, попытавшись самого себя включить в число возможных жертв незаконной торговли. Пол понимал, что его подозрения были основаны лишь на сопоставлении некоторых данных и домыслах, но он не располагал никакими реальными доказательствами. Несмотря на всю фрагментарность расследования, его интуиция говорила ему, что он прав, и все в поведении врача укрепляло и убеждало его в этом. То, что он не был способен конкретно ответить на вопросы доктора Кумара, показывало несостоятельность и даже глупость предпринятого демарша. Как он мог подумать, что сумеет только слабыми обвинениями снять маску с человека, который, возможно, был центром международного трафика? Теперь лучшей стратегией было бы дать возможность доктору Кумару представить оправдания и пояснения, развеивающие все подозрения.

– Так вот, в мои руки попало медицинское досье и распоряжения по переводу крупных сумм в оффшоры, которые сделал в то время мой отец.

Как ему показалось, хирург вздохнул с облегчением, его напряжение спало.

– И это все?

– Да, речь только об этом, – солгал Пол.

– Тут я полностью могу вас разуверить. Моя клиника обладает одной из лучших репутаций в Европе. Скажу не хвалясь, что почти вся мировая политическая и финансовая элита прошла через мои руки. У меня прочные связи с больницами, которые контактируют с донорами, и я делаю им огромные пожертвования. Но должен признаться, что дефицит материала часто заставляет меня платить лично некоторым решателям, чтобы перевести кое-кого из моих пациентов в приоритетный лист ожидания. Тогда, действительно, некоторые суммы мои клиенты отправляют напрямую за границу.

– Понимаю, – лаконично заключил Пол.

Доктор Кумар поднялся и хлопнул в ладоши. Появился слуга и быстро унес десерт. Доктор встал и стал ходить с высокомерным и властным видом.

– Нет, я вижу, вы не понимаете, – отрезал врач. – Я принимаю людей, которые находятся на пороге смерти, как было с вами в свое время. Я знаю лишь пациентов и делаю так, чтобы они получили все необходимое для их выживания. Настолько ли важно, что тот или иной получит небольшую мзду за то, чтобы моя клиника обрела некоторые преимущества. Именно так получилось в вашем случае. Не забывайте, в каком вы были состоянии, когда прибыли в клинику, мы опасались фатального исхода, и он бы наступил, если бы не сделали срочную операцию.

Широким жестом он пригласил Пола следовать за ним в конец веранды. Оба остановились у перил, вглядываясь в пейзаж, открывшийся их глазам. Доктор Кумар дружески положил руку на плечо Пола.

– Давайте, посмотрите, Пол, готовы ли вы были отказаться от всего этого? Не надо портить этот дар нелепыми, фантастическими идеями.

Пол замер, захваченный красотой сада, моря и мира. Никакие звуки, кроме умиротворяющих шумов природы, не прерывали эту минутную гармонию. Врач прервал его созерцание, слегка хлопнув по плечу, как делает скаутский вожатый, побуждая свой отряд продолжать путь.

– Пойдемте, провожу вас. Я вернусь к своей супруге, которая только что встала. А вы следите за собой, чтобы не нажить проблем, вы хорошо знаете, как легко стать больным.

Пол позволил проводить себя до ворот, он покусывал губы, потому что ничего не смог добиться от собеседника, кроме ловко выстроенных фраз, доктор Кумар был умел и проворен не только в хирургии. И Пол почти не слушал те неуместные советы, которые практик давал ему, когда он садился за руль машины:

– Часто в пограничные моменты жизни необходимо наблюдение психолога. Думаю, в вашем случае это как раз предписано.

Приторный, медовый голос врача еще долго звучал в ушах Пола, когда он ехал прочь от его дворца.

13

За окном машины по обеим сторонам дороги деревья мелькали с непривычной, головокружительной быстротой. Пол понял, что нужно сбавить скорость, уже наступил день, и движение становилось все более оживленным, так что следовало быть осторожным. Он поспешно покинул дом доктора Кумара, а теперь мчался без цели, просто желая уйти как можно дальше от человека, всю лживость и изворотливость которого он теперь хорошо понимал, но от которого ему так ничего не удалось узнать. Им овладели одновременно гнев, разочарование и досада, представлялось, что взятый напрокат кабриолет был теперь единственным его убежищем, а дорога – единственным уделом. За последние две недели он намотал столько километров на колеса своего убежища и даже продвинулся вперед. Теперь же ему казалось, что он только топчется на месте. Он ставил вопрос и находил ответ, но каждый раз это порождало новые вопросы, а разгадка тайны все отдалялась. Он вспомнил, как в детстве, когда был в растерянности и не знал, как поступить, на минуту забывая о болезни, он говорил себе «вот вырасту и буду знать, что делать дальше». Вот теперь он стал взрослым, но что делать дальше, не знал, и его неуверенность возрастала по мере того, как приподнимались завесы над тайной прошлого. Жизнь не шла по тому прямому пути, по которому старались следовать мальчики, играя в железную дорогу с крошечными поездами. Не было начальника вокзала, который мог бы развести составы, чтобы избежать столкновений. И они мчались беспорядочно, не ведая, что их ждет за следующим поворотом. Машинально Пол свернул на дорогу, ведущую к «Буйябесу». Мартина так и не узнала, почему Лорен столь внезапно сбежала из ее ресторана, не знала и о тех поворотах в жизни Пола, которые произошли в последнее время. Она лишь издали наблюдала за тем, как стремительно и непонятно развиваются события, но будучи женщиной опытной, не задавала Полу никаких вопросов, полагая, что если ей и предстоит что-то узнать, то все узнает в свое время.

Когда Пол, в измятой рубашке, с блуждающим взглядом, явился в ресторанчик, Мартина поняла, что он хочет поговорить с ней по душам. Она уже все приготовила к обеду, так что была полностью в его распоряжении. Они устроились в углу веранды и несколько минут сидели лицом к лицу, готовясь к откровенному разговору. Пол потер глаза и тяжело опустил руку на стол, Мартина сверху положила свою руку и посмотрела на него с бесконечной материнской нежностью. Она склонилась к его лицу и отерла с его щеки блестевшую слезу, а он признательно ей улыбнулся.

– Мне нужно что-нибудь ободряющее, – наконец вымолвил он.

Не говоря ни слова, Мартина исчезла в глубине зала и вернулась с двумя стаканами и бутылкой картахенского ликера. Она разлила золотистую жидкость по стаканам и присела на стул. Пол одним глотком выпил аперитив и вопросительно посмотрел на Мартину.

– Не знаю прямо с чего начать, – извинился он.

– А ты просто начни, а я смогу размотать клубок, – подбодрила его Мартина.

Слова потекли, словно хлынул долго сдерживаемый плотиной поток воды, и Пол понял, что он никогда и никому так откровенно не поверял свои заботы и горести. Ему становилось легче по мере того, как он рассказывал о Карле, когда впервые сказал о своей сокровенной личной тайне. Мартина слушала внимательно, но признание Пола, казалось, не потрясло ее ни в коей мере. Когда Пол был маленьким, она мало чего рассказывала ему о своей бурной жизни, лишь в последние годы кое-какие подробности мелькали в разговоре. Из этого Пол понял, что женщине довелось побывать в самых жестоких, экстремальных обстоятельствах. Из них она вывела особую философию, основанную на глубоком понимании всех, даже самых мрачных сторон человеческой природы и нерушимой убежденности в том, что она наивно называла «свет в глубине сердца», и это позволяло ей бурно радоваться, когда проявлялись лучшие качества человеческой природы, и не опускать голову при виде ее несовершенств. По мере того как Пол рассказывал, в ее глазах было все больше тепла и нежности. Она протянула руку и погладила его, как больного ребенка.

– Понимаю, как ты теперь страдаешь, малыш, – начала она. – Но ты представить себе не можешь, на что способны люди, когда речь идет о спасении любимого существа, иногда они просто голову теряют от горя. И многие из нас поступили бы точно так же. Нет, я вовсе не хочу сказать, что полностью одобряю то, что они сделали. Но честно скажу, не знаю, как бы я сама поступила в такой ситуации, да, не хотелось бы мне быть на месте твоих родителей. Во всяком случае, ты ни в чем не можешь себя упрекнуть в этой истории. Ты ничего не знал, ты был ребенком, а другие решили за тебя. Для них это тоже тяжкий груз.

Пол покачал головой, давая понять, что не хочет слушать ее дальше, он напрягся и одним духом выпалил:

– Пойми, мне больше не хочется жить. Постоянно шла борьба за то, чтобы я выжил, но я думаю теперь, что не имел на это права. Во всяком случае, как ты понимаешь, так долго не может продолжаться, тогда зачем жить, постоянно испытывая стыд и отчаяние?

На том драматическом повороте, какой принял разговор, Мартина вдруг оживилась и стала говорить тоном, каким наставляют непослушного ребенка:

– Прежде всего, твой долг понять причины этого страшного поступка. Но жизнь состоит не только из этого, нужны усилия, чтобы понять ее смысл. Обрати внимание, как все хрупко и зыбко. Человечность, она в том, какие цели ты перед собой ставишь, за какие идеалы борешься. Вот, взять то, что ты работаешь в ООН, этим ты обязан человеку, чье сердце бьется теперь в твоей груди. Хотя бы для него ты обязан бороться до последнего дыхания, пока бьется сердце. Если ты не можешь перенести стыд, то тогда нужно все бросить. Но на каждом из нас есть темные пятна, мы что-то скрываем, чего-то стыдимся. Однако нужно продолжать жить. Вот ты сказал, что страдаешь? Хорошенькое дело! А кто не страдает?

Пол поднялся с места. Простые и жесткие слова Мартины вернули его к жизни, придали энергию и смелость, о которых он не подозревал.

– А Карла? Ты о ней подумал? Ты думаешь, она хочет, чтобы ты ее бросил, оставил вот так, после всего того, что ей пришлось пережить? Помочь ей ты можешь не тем, что будешь оплакивать свою судьбу, – снова заговорила Мартина.

– Знаю. Я должен прояснить всю эту историю и рассказать ей о том, что узнал, я обязан сделать это для нее, – согласился Пол. – Как раз…

– Ты убеждаешь себя в том, что не имеешь права видеть ее и прочие бла-бла-бла, – прервала его рестораторша. – Послушай, малыш, хватит забегать вперед и заморачивать себе голову тем, что еще не произошло. Продолжай делать то, что считаешь справедливым, и увидишь. Ты же знаешь, мы не властвуем ни над чем, прекрати терзать себя и действуй, вот и все.

Мартина и Пол несколько секунд смотрели друг на друга молча. Потом Пол встрепенулся:

– Сделай мне крепкий кофе, и я пойду, – сказал он решительным тоном.

– Конечно, подойди к стойке.

Мартина схватила его в охапку и сжала изо всех сил. Пол склонился и поцеловал ее желтые волосы.

Вспоминая о прошлом вечере, Карла постоянно думала о том, права ли она была, поступив так с Полом. Она годами ничего не знала о нем, пыталась забыть о его существовании или связывала воспоминания о нем с болью, причиненной утратой родителей. Когда она решилась рассказать ему о своих подозрениях о причастности Оллесонов к произошедшей драме, у нее было странное желание заставить его тоже страдать, отомстить за собственное несчастье. Теперь она раскаивалась и с беспокойством думала о том, как Пол перенес такое потрясение.

Обычно по утрам Карла спешила в свою мастерскую и работала там, чтобы своим вдохновением и прикосновениями пальцев превратить драгоценные природные материалы в рукотворные оригинальные украшения. Но теперь, только переступив порог мастерской, она поняла, что взволнована до такой степени, что не в силах заставить себя целиком отдаться интуитивному творческому процессу. Она открыла шкатулку и стала машинально перебирать драгоценные камни, вертеть их в руках, но вскоре положила на место и направилась в библиотеку, где хранились книги по искусству, альбомы художественной фотографии и книги о природе, которая была главным источником ее вдохновения. Карла взяла несколько старых альбомов фотографий и села прямо на пол под полками. Она собирала эти альбомы многие годы и никогда не расставалась с ними. Карла раскрыла один из них, составленный причудливой мозаикой. На полях в отступе от фотографий были приклеены или прикреплены письма, написанные от руки, записки, эскизы, билеты метро, проспекты и аннотации выставок, лоскутки пестрых тканей. На некоторых страницах было всего один-два экспоната – акварельный рисунок или отрывок из поэмы, нацарапанный на полях листа. Карла пролистала несколько страниц, где были раскрашенные цветными карандашами письма ее матери, и задержалась на фотографиях Пола в Куршавеле. На нее накатил сонм воспоминаний об их безумных прогулках по Нью-Йорку, о счастливых днях, которые прожили влюбленные в магии первых, чистых и трепетных чувств. Пол, не подозревая об этом, внес невероятный порыв свежести в ее жизнь. Он был красивым мальчиком, который даже не догадывался о своей привлекательности и обаянии. Он был в том возрасте, когда другие мальчики стремятся произвести впечатление на девочек демонстрацией своей силы и ловкости, а он с трогательной наивностью полностью погрузился в эти чистые отношения, оставшиеся целомудренными, не считая нежных поцелуев украдкой. Пол ни о чем не просил, радуясь тому, что она ему давала, их разговорам, обменом мнения о музыке или о том, что происходит в мире. Он оказался необычайно зрелым в суждениях о некоторых важных и глубоких темах, но почти совсем не знал реальную жизнь. Вплоть до Нью-Йорка, который она, прожив там всего несколько месяцев, знала гораздо лучше него. Короче, Пол был ее первой любовью, а теперь, когда она стала взрослой, зрелой женщиной, встреча с ним привела ее в полную растерянность. Карла захлопнула альбом и с внезапной тревогой крепко прижала его к груди. Потом резко встала, схватила мобильник и набрала номер Пола. Она до конца дослушала запись с его теплым приветливым голосом и выключила телефон. Карла забеспокоилась, предчувствуя, что может произойти окончательный разрыв, и чем больше проходило минут и часов, тем яснее она отдавала себе отчет в том, что ни за что на свете не желала бы этого. Она поняла это еще раньше, когда впервые встретилась с Полом на приеме в «Кап-Ферра».

Карла была во власти своих размышлений, когда в мастерскую твердыми шагами вошел Патрик Александер. Это был человек лет шестидесяти, худощавый, стройный, почти аристократической внешности, внушающий уважение. Его изможденное лицо, обрамленное густой шевелюрой седеющих волос, поражало глубиной взгляда, который мог бы показаться беспокойным, если бы не был смягчен чуть хитроватой улыбкой. Его приход вызвал у Карлы раздражение. У нее не было ни малейшего желания говорить с ним о своем настроении, но признательность, которую она питала к своему опекуну, заставила ее быть с ним приветливой. Она удивилась, когда Патрик Александер принял озабоченный вид.

– Итак, Лорен, вот уже несколько дней ты нас игнорируешь. Я тебя не видел со времени вечеринки у доктора Кумара.

Когда он произнес имя Лорен, это резануло слух Карлы, она не могла скрыть чувство досады.

– У меня были неотложные дела, я хотела сосредоточиться, – возразила она гораздо быстрее, чем ей того хотелось.

– Ты ушла с приема с неким человеком, которого я никогда раньше не видел. Это твой знакомый?

Карла тут же замкнулась в себе. Не в привычках Патрика было расспрашивать ее, но она решила вести честную игру.

– Ты просто не помнишь, но ты с ним тоже знаком, это Пол Оллесон, мой детский друг. Я встретила его случайно, – уточнила она с оживленным видом.

Патрик весь напрягся, в его лице появилась жесткость, которой не было минуту назад.

– Пол, из семьи Оллесонов? Из ООН? – воскликнул он.

Возглас Патрика удивил Карлу, не ожидавшую такой бурной реакции. Возможно, это и был как раз повод узнать больше. Вот уже долгие годы такая тема была табу, и каждый раз, когда Лорен расспрашивала Патрика о гибели родителей и связях с семьей Оллесонов, он отвечал как-то неопределенно и расплывчато, ссылаясь на то, что это опасно, что надо поскорей все забыть.

– Да, именно он, Пол Оллесон из Нью-Йорка. У его родителей тут дом, и он приехал навестить их.

Патрик приблизился к Карле и взял ее за руку.

– Но, в конце концов, Лорен, ты ведь знаешь, что Оллесоны причастны к гибели твоих родителей, – заявил он.

– Нет, по сути, я ничего не знаю. Ты никогда не хотел мне рассказать о том, что произошло на самом деле. Ни о твоих обвинениях, ни о том, почему ты ничего не сообщил полиции, – возразила Карла, быстро отдернув руку и отступая от него.

– А ты хотела бы, чтобы я все рассказал тебе, пятнадцатилетней девочке? – вскричал он. – Ты была повержена, одна, в опасности. Мой долг был защитить тебя, а не играть в Шерлока Холмса.

– Ладно, значит теперь ты все можешь мне объяснить, – бросила Карла, – мне тридцать пять, и я готова узнать всю правду.

Пораженный провокационным поведением Лорен, Патрик Александер прошел вглубь мастерской и стал ходить из конца в конец, время от времени, чтобы сосредоточиться, он брал в руки незаконченное колье или кольцо с рабочего стола своей подопечной. Было видно, что он пытается собраться с мыслями и успокоиться.

– Ты вправе узнать, что произошло. Надо бы показать тебе некоторые документы, которые дали бы возможность понять тогдашнюю ситуацию с Оллесонами. На этой неделе могу тебе их подготовить, а пока было бы предпочтительно, чтобы ты не встречалась с этим Полом…

Карла прервала его. Ей казалось все более странным поведение Патрика, который пытался увильнуть от прямых вопросов.

– Вот снова ты ничего мне не говоришь, а только откладываешь на неопределенный срок объяснения, которые я требую уже двадцать лет. Что ж, знай, это меня совершенно не устраивает. Ты не говоришь мне, почему ты не хочешь, чтобы я встречалась с моим другом. Я не видела его многие годы, и у меня есть желание видеться с ним теперь.

Патрик Александер снова перешел на резкий сухой тон.

– Понимаю. Кажется, ты забыла об опасности, которой подвергалась.

– Именно об этом я и пытаюсь с тобой поговорить. О какой опасности речь? Я что-то ее не видела, так что могу сделать вывод, что ее попросту не существует, – ответила ему Карла тем же тоном. – Теперь, если тебе больше нечего мне сказать, я хотела бы вернуться к работе.

Бизнесмен резко развернулся и бросился прочь со словами:

– Мы еще поговорим, когда ты успокоишься, Лорен.

– Не называй меня больше Лорен. Отныне я откликаюсь только на имя Карла.

Патрик Александер застыл как вкопанный на пороге мастерской, он опустил голову и помедлил. Вскоре его лицо снова стало приветливым и любезным.

– Думаю, я зря слишком беспокоюсь… Карла. Зайди ко мне через несколько дней, я передам тебе документы, о которых упоминал.

Он быстро скрылся, не дожидаясь ее ответа. Карла немедленно бросилась к телефону и снова набрала номер Пола. Скоро раздался голос автоответчика, Карла закрыла глаза, дождалась конечного звукового сигнала и разразилась потоком слов, где высказала все, что копилось с тех пор, как она впервые увидела Пола в бледных отсветах своих витрин в гранд-отеле. Ее сердце тогда замерло, а потом забилось так же, как трепетало теперь. Тогда, в «Кап-Ферра», она помнила то, что постоянно внушал ей Патрик Александер с момента гибели ее родителей, и только необходимость скрывать свое имя и страх быть раскрытой помешали ей броситься к Полу, как когда-то, когда она была девчонкой и галопом бежала к своему возлюбленному в Бэттери-парк.

– Пол, мне хотелось бы, чтобы ты мне позвонил. Мне нужно знать, что происходит. Не хочу, чтобы ты думал, что я сержусь на тебя, я знаю, что ты ни при чем. Я хочу жить, снова жить, хочу тебя видеть. Не хочу, чтобы эта история снова нас разлучила, это не наша история, и ничто теперь не вернет мне ни моих родителей, ни мою юность.

Карла перевела дыхание и продолжила уже более спокойно.

– Ничто из того, что произошло, нам не принадлежит. У нас своя, собственная, наша жизнь, и никто не должен украсть ее у нас теперь… Пол, позвони мне…

Она повесила трубку. Ее поступок был несколько неловок, но она толком не знала, чего хочет. Конечно, нужно пролить свет на прошлое, но она боялась, что после этого вся их жизнь перевернется, и они уже ничего не смогут построить на пепелище. Ей так хотелось сохранить связь с Полом, любой ценой. Она лихорадочно перебирала в голове все возможности, и тут вспомнила о Роберто д’Онофрио, набрала его номер и, немного смущаясь, спросила, есть ли новости о Поле, с которым она никак не может связаться с самого утра, но Роберто сам ничего не знал о нем вот уже несколько дней. Роберто был куртуазен, не стал ничего уточнять в связи с ее просьбой и обещал держать ее в курсе.

14

Пол все утро слышал, как ему звонят, на экране он видел, что звонит Карла, но не отвечал, а потом просто выключил телефон. Он не ожидал никакого срочного звонка и не хотел поддаваться соблазну ответить ей. Для того, что он собирался сделать в ближайшие часы, нужна была холодная голова, и он решал избегать неуместных для задуманного дела эмоций, которые он испытывал каждый раз при встрече с ней.

Сытно пообедав в дорожном кафе, он вернулся в бастид и освежился под душем. После бессонной ночи и первой утренней битвы, которую он дал индийскому хирургу, Пол чувствовал себя как честолюбивый рыцарь, готовый вступить в бой с темными силами. Но прежде ему предстояло провести рекогносцировку в своей семье. Он отправился в салон, где его мать скрывалась от полуденного зноя. Она сидела за старинным секретером со шторками и писала одно из своих многочисленных писем, которые регулярно отправляла правительствам африканских стран, требуя прекратить ущемление прав женщин. Мариза заполняла недостаток активности добровольной помощью «Эмнести Интернешнл», участвуя в кампании по защите прав угнетенных женщин во всем мире. Так, она составляла призывы поддержать женщин, находящихся в заключении в различных странах, и писала на тех языках, которые знала – португальском, испанском, английском и французском.

Пол вошел бесшумно и долго смотрел на женщину, вся жизнь которой прошла в заботах о других. Сначала, когда она жила в Португалии, это были ее родители, затем хронически больной сын, а вот теперь Пэр, ставший совершенно беспомощным. А еще эти незнакомые ей люди на другом конце света, на которых заведено юридическое досье в гуманитарной организации, но поддержать их она могла только морально, теплыми и полными надежды письмами. Пол не мог себе представить, что такая женщина могла стать сообщником в преступлении, в котором обвинялись его родители. Нужно было как можно быстрее очистить совесть. Мысль о том, чтобы продолжать жить рядом с любимыми людьми и при этом подозревать их в самых темных делах, была для него невыносима. Пол пошел вперед, громко ступая, чтобы привлечь внимание матери. Она повернула голову, и, как всякий раз при виде сына, ее лицо расцвело.

– Ты сейчас, как настоящий сквознячок, – пошутила она. – Я не знала, что у тебя столько знакомых на Лазурном берегу.

Сын наклонился и нежно поцеловал ее в щеку. Мариза приподняла его за подбородок и посмотрела прямо в глаза.

– Ты еще хочешь что-то мне рассказать, если не ошибаюсь. Ты снова виделся с Карлой?

Она встала, закрыла дверцу своего секретера и взяла Пола под руку.

– Давай, присядь со мной рядом на канапе. Мы полопочем с тобой, как тогда, когда ты был маленьким, – добавила она.

Пол улыбнулся при упоминании тайного сообщничества, которое объединяло их в детстве. Тогда он без колебаний доверялся своей молодой матери, всегда готовой отереть слезы на его глазах поцелуем или прогнать его горести сказкой. Дело кончалось тем, что они оба, сидя на этом самом канапе, пили горячее какао, как только Мариза умела его приготовить, и поверяли друг другу маленькие незатейливые подробности своей жизни, и для любящих существ это были самые захватывающие истории.

Пол удобно расположился на диване и стал смотреть на мать, сквозь усталое лицо которой проступали черты молодой матери, нежной и немного нервной. Теперь, с возрастом, Мариза стала спокойней, и Пол вздрогнул при мысли о том, как он разбередит своими вопросами прошлые невзгоды и потревожит ее размеренную жизнь. Мариза свернулась клубочком в углу софы, подложив подушечку, и приготовилась внимать тому, что ее дорогой сын решил ей поведать. Пол не заставил ее долго ждать, приступив сразу к делу.

– Я снова встретился сегодня с доктором Кумаром, – начал он.

– Ты ходил к нему? – удивилась мадам Оллесон. – Я знала, что у него где-то тут вилла, но мы уже много лет с ним не виделись.

Пол поколебался, он понимал, что не следует рассказывать матери все, потому что она может насторожиться, что-то заподозрить, и тогда он уже не узнает те подробности, которые его интересуют. И подобная хитрость и лицемерие по отношению к матери коробили его, задевали чувствительные струны его души, казались бесчестными. Но у него не было другого выбора, он не мог задавать ей вопросы напрямую, в лоб.

– Так получилось, что я сопровождал друзей на прием, который он устраивал, а сегодня утром снова ходил его навестить.

– Какой необыкновенный человек! Ты представить себе не можешь, что он для всех нас сделал, – восхищалась Мариза.

– Я знаю что он сделал для меня, но папа и ты…

– Ты не помнишь, в каком состоянии все мы были в то время.

Было видно, что Мариза необычайно взволнована, голос ее задрожал, и глаза слегка увлажнились.

– С самого твоего рождения я постоянно боялась за тебя, – продолжила она. – Я была так счастлива и беззаботна до этого. Ты меня никогда такой не знал, но Пэр, он просто обожал это во мне, живость, веселость. Он говорил, что это его отвлекало от старикашек из Международного суда.

Пол улыбнулся.

– Я так беспокоилась, что у меня появилась бессонница, и я стала принимать антидепрессанты. Ты даже ни о чем не подозревал. Я думала, что…

– Все так, я никогда и не представлял, что ты могла быть иной, – согласился Пол.

– Когда тебе исполнилось пятнадцать лет, ты сильно изменился. Ты стал… такой красивый. Я говорю так не потому, что я мать, но ты действительно был не таким, как другие подростки. Произошло это, когда мы вернулись из Куршавеля. Теперь-то я понимаю, что Карла сыграла тут свою роль.

Несмотря на серьезность задачи, которую он перед собой ставил, Пол все же не мог помешать себе отдаться общим воспоминаниям, понимая, как сильно они любили и любят друг друга.

– Может быть… конечно, так и было, – прошептал он.

– Я почти забыла, что ты болен. По крайней мере, тебе стало лучше, мне и отцу тоже.

– А у папы что было? – спросил Пол.

– Его мучили заботы. О тебе, конечно, и обо мне тоже. Я все больше впадала в депрессию. Иногда я спала двое суток подряд, когда ты был в клинике на анализах… А потом твоя болезнь внезапно обострилась, тогда отец просто места себе не находил. А я ничего не могла предпринять, я была раздавлена горем… у меня даже случился однажды, при Пэре, приступ безумия, я повторяла, что не хочу жить. Это был ужасный период. Мы ждали, что тебя внесут в приоритетный список на пересадку. Я постоянно думала, что ты можешь умереть в любую минуту.

Мариза вытерла глаза. Воспоминания о пережитых тревогах были настолько страшными, что на ее лице, на лбу и в уголках глаз выступили глубокие морщины. Пол сжал ее руку. Мариза продолжала:

– Потом эта операция по пересадке, она тоже могла стать неудачной. Ты мог умереть на любом этапе, но сам ты даже не подозревал ни о чем, у тебя был такой счастливый вид, и все это могло оборваться в любой момент.

Пол снова погрузился в воспоминания о нескольких месяцах, которые предшествовали операции.

– Да, все так и было, я совсем забыл, что могу умереть. Я чувствовал себя непобедимым, – согласился он.

В течение нескольких месяцев твой отец не прекращал хлопотать. Он повсюду писал о тебе, думаю, он задействовал все свои связи, но, как обычно, мне он ничего не рассказывал. Кроме того, он боялся огорчить меня, видя, в каком я состоянии. Затем однажды он объявил, что нам надо срочно отправляться в Швейцарию. Мы должны были там ждать, чтобы операция стала для тебя возможна…

Пол прервал ее, эта часть истории его особенно интересовала.

– Что это значит «возможна»? – уточнил он.

– Ну это… чтобы нашлось совместимое сердце, – ответила Мариза, нисколько не смутившись. – Больной должен быть готовым, находиться там, где проведут трансплантацию. Значит, надо, чтобы мы были на месте и ждали, ведь точно неизвестно, когда все произойдет. Мы ждали всего неделю. Доктор Кумар был так заботлив с нами. Будто он знал обо всех наших метаниях, тревогах, об утраченных надеждах. Он занимался не только тобой, он сумел и мне внушить надежду. Он знал, что для успешного проведения операции нужно, чтобы вся семья была в должной форме. Думаю, что я смогла преодолеть свою депрессию только благодаря ему и твоему отцу.

Мариза продолжала горячо и с любовью говорить о роли мужа, который неустанно хлопотал о том, чтобы Пол был прооперирован в приоритетном порядке. Рассказ Маризы казался искренним и невинным. Никакого замешательства, никакого волнения не сопровождало ее историю, только восхищение и благодарность Пэру за все, что он сумел сделать.

Мать Пола в молодости была женщиной слабой и хрупкой, она полностью опиралась на поддержку своего супруга и полагалась только на него. Судя по всему, отец один, единолично принял решение обратиться к доктору Кумару и его сомнительной сети. Это значило, что только от него одного Пол мог получить подтверждение своим подозрениям. Следовало нарушить стену молчания, за которой долгие годы скрывался Пэр. Пол с особой нежностью прижал к себе мать и покинул ее, сказав, что не хочет отрывать ее от столь важного дела, как написание ее бесчисленных писем и призывов.

В самой глубине парка Пэр, соорудив стенки из больших камней, сделал небольшую терраску, на которой развел экспериментальный сад. Тут он высадил старинные сорта персиковых, сливовых, абрикосовых деревьев и бережно ухаживал за ними. В этот день он прогуливался между саженцами, собирал с веток вредных насекомых и помещал их в банку, как это делал в детстве Пол с цикадами. Приближаясь к нему, Пол заметил, что все действия свои отец вел размеренно, с умом и здравым смыслом. Ничто в его жестах и способе, с которым он выполнял свою задачу, не позволяло подозревать, что он поражен неким душевным недугом. Впрочем, и все его поведение было, с точки зрения общества, нормальным, не считая упорного пристрастия к постоянному молчанию. Так что только наскок, застающий врасплох, мог сломить его сопротивление и обрушить стену. Пол ускорил шаг и возник перед ним так неожиданно, что отец почти подпрыгнул, увидев его.

– Я знаю, как ты получил мое сердце, – без вступления начал Пол.

Инстинктивно Пэр откинул голову назад, как от удара, но ничего не ответил.

– А теперь, папа, перестань притворяться, что ничего не слышишь. Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю.

Старик вновь принялся играть роль озабоченного садовника, он поднял руку к ветвям раскидистого абрикосового дерева, под кроной которого стоял, и стал неспешно собирать насекомых. Пол крепко схватил его за руку и вынудил остановиться. У Пэра перехватило дыхание, он с изумлением смотрел на сына. Впервые Пол говорил с ним таким тоном и обращался с такой дерзостью.

– Послушай, – закричал Пол, – я был в твоем кабинете и нашел все досье по поводу моей трансплантации. Я хорошо понимаю, что ты прибег к сети торговцев органами.

Пэр внимательно посмотрел на него, но взгляд этот был осмысленным. Однако он по-прежнему молчал, никак не реагируя на упреки сына и не давая никаких объяснений. Пол решил идти до конца, возможно даже блефовать, чтобы вырвать признание.

– Ты обратился к сети, которая действовала в сиротских приютах Кастроневесов, а когда они раскрыли твою причастность к этому трафику, ты заставил их убить. Я спрашивал Маризу, она рассказала мне о твоей ссоре с Эдуардо. Это мама заставила тебя сделать так, я знаю, она бы сделала что угодно, лишь бы спасти меня. Вы оба ответственны за гибель Кастроневесов и ребенка, у которого вырвали сердце, – выпалил Пол на одном дыхании.

Старик выпрямился, глаза его сверкали, глухота и немота покинули его.

– Нет! – воскликнул он. – Не Мариза!

Сжав губы, Пол пристально посмотрел на отца, предчувствуя, что сейчас ему откроются секреты.

– Не Мариза, – прошептал Пэр, опуская голову, – это я, она ничего не знала и до сих пор ничего не знает.

Лицо Пэра застыло, как если бы он был раздавлен безжалостной рукой, повержен, став недостойным даже смотреть в глаза сыну. Пол бережно взял его за локоть и повел к каменной скамейке, одиноко стоящей в центре сада.

– Пойдем, ты сейчас все мне расскажешь, – твердо приказал он.

Пэр бессильно опустился на скамейку. Крючковатыми пальцами, испачканными в глине, он вынул из нагрудного кармашка своего фартука носовой платок и протер глаза. Он начал говорить без передышки, лишь время от времени вытирая слезы, катящиеся по ложбинам морщин.

– Все считают, что я потерял разум много лет назад, когда у тебя обострилась болезнь. Внезапно я почувствовал себя сломленным и не знал, что делать. Ведь ты умирал тогда, – воскликнул старик. – Врач повторял мне это десятки раз, чтобы я хорошо это усвоил. Мы слишком долго ждали, и наступил момент, когда только трансплантация сердца могла спасти тебя, сейчас или никогда. До этого ни я, ни твоя мать не хотели рисковать. Ты тоже ничего не хотел об этом слышать. И вот тут, внезапно, я был поставлен перед реальностью. Я больше не мог ничего обсуждать с твоей матерью, она стала такой слабой, почти не спала. Все годы твоей болезни она принимала различные транквилизаторы. Когда твоя болезнь обострилась, ее это просто подкосило. Она впала в депрессию, просто стала… безумной. Говорила, что умрет вместе с тобой, беспрестанно повторяла это во сне. Я понял, и врач мне это подтвердил, что она склонна к самоубийству. Ты себе представить не можешь, какие мысли приходили мне в голову. Ты мог умереть до того, как найдется донор, Мариза этого не пережила бы, я до сих пор уверен в этом. Я был бессилен.

Пэр на секунду остановился, вытер лицо. Глина, испачкавшая его носовой платок, смешалась со слезами и оставила глубокий след на щеке. Пол был глубоко тронут, он понимал отчаяние своего отца. Тот снова стал говорить тихим голосом так, что Пол едва его слышал:

– Я всегда думал, что было эгоистично с моей стороны навязывать такую жизнь Маризе, я намного старше ее. Может быть, я был слишком стар, чтобы иметь детей, что твоя болезнь из-за меня…

Тут Пол резко остановил его, возмущенный его словами.

– Что ты говоришь, ты хорошо знаешь, что это не так… У молодых родителей тоже часто бывают дети с врожденными пороками сердца.

Пэр покачал головой, казалось, он не может отделаться от чувства вины, связанной с его возрастом, а к этому примешивалась и другая вина, реальная, за то преступное решение, которое он принял.

– Не знаю, – продолжал он. – Во всяком случае, на мне лежала ответственность защищать вас обоих. Не мог я сидеть сложа руки и смотреть, как вы умираете на моих глазах.

– Но то, что ты сделал… – прошептал Пол.

Пэр встал, его глаза горели, как было в те времена, когда он работал в Международном суде ООН.

– Когда ты родился, я посадил кедр перед домом…

– Да…

– Однажды, когда ты сильно болел, а я не видел больше никакого выхода, я пришел сюда и долго смотрел на то дерево, за пятнадцать лет оно сильно выросло. Я знал, что оно будет тут еще двести лет после нас, если его не вырвет из земли буря. А жизнь человека коротка. Мне хотелось остановить время, и я пошел за топором, чтобы его срубить. Мне невыносима была мысль, что оно тебя переживет… А потом перед этим деревом, на котором были птицы, думаю даже, что тут было их гнездо, я уронил топор и решил, что спасу тебя, чего бы мне это не стоило. Вот.

В саду снова загомонили птицы, осмелевшие после ухода садовника. В минуты такой гармонии трудно было представить себе, что люди способны на подлости и низости.

– А Кастроневесы? Почему ты вмешал их во все это? – спросил Пол.

– Я даже точно не знаю, что с ними случилось. Я почти не общался с ними, мы поссорились.

– Из-за чего?

– Я звонил стольким людям, стольких просил о помощи, что половина тех, кого планета считает влиятельными людьми, были в курсе. Я понял, что мы не одни в таком положении. А потом однажды мне позвонил компаньон Кастроневесов, думаю, это от них он узнал о нашей проблеме.

– Значит, родители Карлы тоже были в курсе?! – с изумлением воскликнул Пол.

– Мы говорили о твоем здоровье в Куршавеле. Они очень тебя любили, их дочь тоже. Я им все рассказал, прося ничего не говорить о твоей болезни Карле, думаю, они сдержали слово… Когда твое состояние ухудшилось, Мариза тоже им сообщила. Она потеряла чувство меры и всем рассказывала об этом.

– Этот компаньон, кто он?

– Я не очень хорошо помню его имя, англичанин, очень изысканный. Он мне дал понять, что знаком с разными людьми, есть более быстрые цепочки и схемы, нежели традиционные пути. Когда я вернулся из Франции, после того эпизода с топором, я ему позвонил. Это он связал меня с доктором Кумаром.

Пол встал. В устах его отца все это казалось таким простым, логичным, оправданным, но от этого не переставало быть злодейством. Но родители Карлы в этой истории… он по-прежнему не знал об их роли.

– Так Кастроневесы-то тут при чем?

До того, как Эдуардо пришел ко мне, я не знал, что он расследует хищения и растраты в сиротских приютах своей жены. Оливия через Маризу узнала, что тебе будут делать операцию в Швейцарии, в клинике доктора Кумара. Эдуардо тут же пришел поговорить со мной. Он объявил мне, что собирается вскрыть незаконный трафик, в котором был замешан доктор Кумар и ряд лиц, лично заинтересованных в пересадке органов. Эдуардо знал о твоем физическом состоянии, и, несмотря на то, что для нас это был вопрос жизни или смерти, он стал убеждать меня не связываться со службами доктора Кумара. Но я сказал, что уже принял решение, мы поругались. Знаю, я его очень разочаровал. Он хотел, чтобы я помог ему в его борьбе, а я, конечно, отказался. Тогда он решил все сделать сам и отправился в Бразилию.

– А о своем компаньоне он знал?

– Я ему сказал это после того, как все детали дела были урегулированы. Ведь это именно он занимался счетами…

– Патрик Александер? – выдохнул Пол.

– Да, кажется, он, у меня записано где-то в бумагах.

– Ты сказал Эдуардо, что Патрик Александер замешан в этом трафике? – уточнил потрясенный Пол.

– Да, я сказал ему. В некотором роде это было предательством, но мысль о том, что эти лицемерные люди продолжают творить свое черное дело, была для меня невыносима. По крайней мере, я должен был это сделать для Эдуардо, который был человек прямой и честный. Мне казалось, что так я в некотором роде заглаживаю свою вину. Знаю, что это было недостойно. Но мне хотелось, чтобы этот криминальный трафик прекратился, хоть каким образом, хоть кем-то, не знаю. И вот как-то я позвонил ему и сказал. Тогда я уже переступил черту, так что больше ничего не имело значения.

Пол не мог прийти в себя. Патрик Александер лично был замешан во всей этой истории! Пэр продолжал свой рассказ.

– Я постоянно думаю о том, что сделал. Часть меня тогда умерла. Была нанесена рана, которая никогда не заживет. Однако я не жалею о том, что принял такое решение. Каждый раз, когда я смотрю на высокий кедр, я думаю об этом. После того, как тебе сделали операцию, я сумел на некоторое время заглушить ощущение вины, под стекло ее поставить, мне хватало видеть перед собой тебя. И Маризу, которая снова стала такой… счастливой. Но когда ты начал работать в ООН и занялся вопросами торговли людьми, во мне снова все сразу поднялось, что было под спудом, и я просто… взбесился. Я понял, что однажды мне придется посмотреть тебе в глаза и ответить…

Пэр бессильно замолчал, он выдохся. Пол помог ему подняться, и они долго смотрели друг на друга. Пол прочитал в глазах отца глубокое страдание, панический страх от того, что он не представлял себе, как сын прореагирует на его признания.

– Я еще не знаю, как буду жить со всем этим, – начал Пол. – Мне невозможно представить себе все это. Это я, это во мне, ты понимаешь?

Пэр устремил вдаль свои голубые поблекшие глаза и горестно кивнул. Несомненно, он представил себе тот ужас, который мог испытывать Пол.

– Пока я не решил, что делать, но ты должен мне помочь… папа.

Старик воспрянул, его дыхание стало ровным и глубоким. Он снова кивнул головой в знак согласия.

– Я хочу, чтобы ты провел расследование по делу о Патрике Александере.

15

Пол и Пэр вместе вернулись в бастид, они безмолвно шли рядом, их разделяло смятение, которое оба только что пережили. Пол испытал столько противоречивых чувств и эмоций, сменявших друг друга с головокружительной скоростью, что теперь не знал, что думать о признаниях отца. К осознанию своей виновности примешивалось чувство стыда и неприязнь к человеку, который, как многие другие, способствовал тому, чтобы существовала бесчеловечная торговля жизнью и смертью. Пол знал, что, будь перед ним подобный выбор двадцать лет назад, он отказался бы обменять свою жизнь на жизнь другого ребенка. Карла тоже поддержала бы его отказ, в этом он был убежден. Пол понимал, что отец расставил ему ловушку, он оправдывал свой поступок доводами, которые приводил, но это было из эгоизма, ибо сам он был неспособным переживать боль и отчаяние один. Пол почувствовал, как в нем поднимается гнев, глухой и холодный, который мог найти выход только в действии. Он обещал пролить свет на тайну гибели родителей Карлы, он не должен был терять из виду эту цель. Отец вызвался помочь ему, он будет следить за тем, как тот сдержит слово.

– Как ты собираешься действовать с Патриком Александером? – спросил он.

– Прежде всего, сделаю несколько телефонных звонков. У меня еще остались друзья, которые могут добыть сведения, – объяснил Пэр.

– А ты не забудешь? Или снова спрячешься в свою раковину? – забеспокоился Пол.

– Я перестал принимать эти идиотские лекарства несколько лет назад. Я просто сохранил свои привычки к спокойствию, вот и все. Никто даже не заметил разницу, – признался Пэр.

Пол испепелил его взглядом.

– По сути, ты просто старый эгоист. Ты думаешь, что действовал во имя других, но ты все делал для себя. А теперь продолжаешь лгать, а мать хоронит себя тут заживо, во имя тебя, – негодовал Пол.

Старик сжал зубы. Его подбородок дрожал.

– Мне очень жаль…

– Так делай теперь то, что справедливо, – сухо отрезал Пол.

Он собрался было уйти, но Пэр успел схватить его за руку и умоляюще посмотрел на него.

– Твоя мать… она ничего не знает.

– Я ей ничего не скажу. Она уже и так достаточно натерпелась со всем этим, – ответил Пол, резко развернулся и ушел прочь.

Он был изнурен бессонной ночью, измотан событиями, которые неслись с невероятной скоростью, а ему было все трудней воспринимать и анализировать их. Он направился к павильону, прошел в свою спальню и, не раздеваясь, бросился на постель. Он провалился в тяжелый липкий сон, а очнулся, когда сквозь пелену забытья до него донесся легкий шум в ставнях. Пол вскочил и несколько мгновений не мог понять, где находится. То ли в гостинице в Нигере, то ли в гостевом доме в Пакистане. Скрип двери разбудил его окончательно, кто-то покашливал, чтобы привлечь его внимание. Пол прыжком поднялся и обнаружил за дверью, выходившей прямо в парк, своего друга Роберто, облокотившегося на косяк двери.

– Итак, товарищ! Ты недосягаем со вчерашнего дня. Я даже забеспокоился, особенно тогда, когда прекрасная Лорен позвонила мне лично, чтобы узнать новости о тебе, – тут же стал подзуживать его Роберто.

Пол поправил расстегнутую рубашку, быстро провел рукой по волосам.

– Роберто! Извини меня, я только что проснулся. Я был смертельно усталым.

– Ладно уж, сам вижу. Уже семь часов, а ты спишь! Скорей, это время пойти подзаправиться, – заметил Роберто.

– О’кей, дай мне пять минут, и мы пойдем пожевать что-нибудь на углу. Мне кое-что надо тебе рассказать.

Деревушка Каллиан обладала уникальным баром, где хозяин подавал прекрасное домашнее вино и тарелки с набором колбасок и сыров. Пол и Роберто устроились на террасе, чтобы им не мешал шум и гам в салоне, где местные болельщики теснились у экрана телевизора, с азартом реагируя на трансляцию очередного футбольного матча, от которого зависела честь нации. Пол кратко изложил своему итальянскому другу события последних суток, опустив подробности о своем здоровье и умолчав о связи своих родителей с гибелью родителей Карлы. Он был еще не готов открыть подобные секреты. Роберто слушал, не прерывая, потрясенный необычным стечением обстоятельств и сцеплением событий. Рассказ Пола показался ему недостаточно связным, так что в конце Роберто задал несколько уточняющих вопросов:

– Но все это не объясняет, почему Лорен, то есть Карла, сразу же тебе не сказала, кто она, – удивился он.

Скрывая от Роберто часть правды о мотивах ее поступков, Пол был вынужден солгать другу. Он отметил про себя, что никогда в жизни столько не лгал, как за то время, что был теперь во Франции, и такое положение нравилось ему все меньше, однако сложившиеся обстоятельства и возможные опасности вынуждали его прибегать к этим небольшим мистификациям.

– Я же тебе сказал, – повторил Пол, – она вынуждена скрываться вот уже двадцать лет. Из опасений за свою безопасность она не признается, кто она на самом деле. Но ты прав, это действительно очень странная история.

– Во всяком случае, ты должен ей позвонить, так как она, не зная где ты, произвела на меня впечатление… скажем, обеспокоенной.

Пол не хотел обсуждать свои отношения с Карлой, он перевел разговор на другую тему, надеясь, что тут Роберто сможет помочь ему прояснить некоторые обстоятельства.

– Меня интересует ее опекун, ну, покровитель, как она его называет. Мне кажется, что он играет какую-то странную роль в этой драме, – приступил к делу Пол.

– Верно, он перешел из разряда компаньонов и стал управляющим всей собственностью семьи Кастроневес. Неплохо, – с иронией заметил Роберто.

– Ты думаешь, что сможешь что-нибудь узнать о нем? Что это за человечек…

– У меня все еще есть моя мексиканская шпионочка, – пошутил Роберто. – Теперь, когда ты стал недоступным, именно она помогает мне залавливать в сети крупную рыбешку. Ее это так развлекает!

– Когда вы уезжаете?

– Через три дня, но если узнаю что-нибудь интересное, сообщу, – заверил его Роберто.

Оба друга вскоре расстались, обещав до отъезда Роберто и Маризоль в Мексику держать друг друга в курсе и обмениваться информацией. Пол почувствовал небольшое облегчение после того, как сообщил некоторые подробности о происходящем другу, который, казалось, ничему не удивлялся и готов был прийти на помощь.

Было еще не поздно. Карла ничего не знала о нем в последнее время и, вероятно, строила различные гипотезы о причинах его молчания. Пол нажал на автоответчик и выслушал сообщение Карлы. Звучащий в трубке женский голос вернул его в атмосферу давнего прошлого. В порыве несдерживаемых чувств в ее идеальный английский, на котором она говорила все те годы, что скрывалась, вторглись бразильские интонации. Ее последние слова выдавали горячее желание возобновить их отношения, сомкнуть настоящее и прошедшее, возродив то, что было между ними, когда они были подростками. Пол закрыл глаза, на него накатила волна безысходной печали. Вот снова жизнь отнимает у него всякую возможность счастья. Как представить себе, что он скроет от Карлы то, что недавно узнал, а если честно скажет, то еще трудней представить, что она пожелает видеть его после всех этих страш-ных откровений. При мысли о такой мучительной перспективе он вдруг снова почувствовал себя вне остального мира, в некой замкнутой капсуле, где нет места ни привязанностям, ни близким отношениям с кем бы то ни было. Это было знакомое ему с детства ощущение одиночества и изолированности, так что снова вернуться к прежнему было нетрудно. По крайней мере, так он сможет избежать те мучения, которые терзают его родителей, ведущих жизнь, омраченную сожалениями и раскаянием. Но прежде предстояло выпить чашу до дна. Пол взял в руки телефон.

Морской ветер прогнал последних посетителей ресторана «Буйябес». Марк Дирэнже был один на террасе. Пол подошел к нему, и они обменялись теплым рукопожатием. У Пола всегда поднималось настроение при встрече со старым полицейским инспектором. Будучи тонким знатоком человеческой природы, тот, казалось, был способным понять все. Страшный опыт профессии не ожесточил его, и он сохранил горячую любовь к роду человеческому, что было удивительно для такого старого угрюмого холостяка. Марк часто повторял, что главное – это отыскать сокровища в грязи, что за пугающей внешней оболочкой могут скрываться люди с чистым сердцем. Каждый вечер он приходил сюда принять стаканчик в надежде, что Мартина проявит интерес к «старому эльзасскому кабану», как она его часто называла, насмехаясь над тем, что за пятнадцать лет жизни на юге тот не утратил немецкого акцента. С кухни доносился шум и грохот, это Мартина сбрасывала в мойку кастрюли и стопки тарелок.

– Вы не думаете, что ей надо помочь? – спросил Пол полицейского.

– Ни в коем случае, к сожалению. Если ты переступишь порог ее кухни, тебя встретят ударом сковородки, – пошутил Марк Дирэнже. – Хочешь выпить что-нибудь? Вот этим я могу заняться, не опасаясь, что мне перережут горло.

– Нет, я жду Лорен, то есть Карлу. Не знаю, объяснила ли вам Мартина ситуацию?

– Мне она ничего не говорила. Она всегда остерегается мужчин. Однако я не из тех, с кем она имела дело раньше, – воскликнул инспектор. – Значит, эту Лорен зовут Карла?

– Ну да, немножко сложно. Но я пока не очень могу распространяться об этом, – заметил Пол.

– У каждого свои секреты. У меня тоже есть кое-что, о чем не хотелось бы рассказывать всем.

– У вас? – удивился Пол.

– Ну да, а что ты думаешь? Я не совершенный человек. И я много чего понаделал, чем не могу гордиться, чего, прямо сказать, стыжусь, если уж хочешь знать, – признался Марк. – Если тебе кто-то скажет, что никогда в жизни не делал глупостей, остерегайся такого человека и просто бегом от него беги.

– Конечно, вы правы, – с улыбкой заметил Пол.

В компании пожилого мужчины Пол расслабился, как и в предыдущие вечера, когда он напрасно ждал Лорен. Его раскованность и здравый смысл ободряли Пола, отодвигали в сторону его заботы так, что они уже казались не такими важными и сложными, и достаточно было просто смело идти вперед, и все наладится.

Со стороны каменной лестницы в скале послышались легкие шаги. Пол понял, что это Карла. Он бросился к деревянной калитке на железном приводе, чтобы встретить ее тут, наедине, без свидетелей ее возможного смущения. Из темноты появился силуэт женщины. Она спустилась с лестницы, сделала шаг вперед и полой своего длинного платья смела песок с последней ступеньки. Когда Пол приоткрыл калитку, чтобы пропустить ее, у него перехватило дыхание, он застыл на месте. Женщина полностью изменила свой облик и стала почти неузнаваемой. Ее распущенные волосы струились по плечам, ниспадая до самого пояса, что придавало ей вид той прежней девчонки, какой он ее знал когда-то. И хотя ее платье было из дорогого бутика, от модного дизайнера, оно имитировало небрежный стиль девяностых, который некогда она так любила. Карла смело смела с себя все, что было от Лорен, чтобы воскресить Карлу, чуть неловкого подростка, одновременно и открытую, и непредсказуемую, какой он ее помнил. Стоя перед этим призраком, восставшим из прошлого, Пол заколебался и усомнился в своем решении открыть ей все без утайки. Ведь если Карла хочет остаться с ним, зачем рисковать и рушить все? Он сделал шаг назад и грустно улыбнулся, чего Карла не заметила в темноте.

Ее лицо светилось радостью, она бросилась в его объятия и прижалась головой к его груди. От ее волос шел густой аромат туберозы и ванили, и Пол едва сдержался, чтобы не утопить лицо в ее густых волосах. Но он лишь нежно взял ее за плечи и немного отодвинул от себя. Лицо ее застыло, Карла замерла, устремив на него вопрошающий взгляд.

– Давай пойдем на берег, – промолвил он. – Мне нужно сказать тебе кое-что важное.

Его сосредоточенный вид предвещал серьезный и трудный разговор. Карла опустила голову, пряча глаза, на которые в любую минуту готовы были навернуться слезы. Пол бережно взял ее за руку, у нее были тонкие и хрупкие пальцы, казалось, они могут сломаться от самого легкого прикосновения. Он повел ее к волнорезам на южной оконечности песчаного мыса и предложил устроиться тут, прямо на камнях. Сильный ветер утих, теперь только теплый морской бриз набегал на берег и камни. Карла устремила на Пола вопрошающий взгляд.

– После того, что я сейчас тебе скажу, мы больше не увидимся, Карла, – тихо, но решительно произнес Пол.

Она распрямилась, гордо подняла голову. В ее взгляде не было ни вопроса, ни печали.

– Сейчас ты, конечно, используешь классический трюк, объявишь, что твоя жена вернулась к своим обязанностям, – с иронией процедила она сквозь зубы. – Так что все, что ты мне рассказал, когда я была еще Лорен, ложь и обман.

Пол вздохнул и не мог не улыбнуться тому, что, как он понимал, было приступом ревности.

– Мне хотелось бы, чтобы все было так банально… – он секунду поколебался. – Действительно, я тебя обманывал, но это случилось не вчера и не несколькими днями раньше.

– Когда же? – воскликнула Карла с тревогой в голосе.

– Я всегда тебя обманывал в том, что касается… меня самого. Когда мы встретились в Куршавеле, а потом в Нью-Йорке, я сказал тебе, что выздоравливал после тяжелой пневмонии. Мои родители не хотели, чтобы я был в изоляции, в стороне от сверстников, так что тогда это была официальная версия для всех.

Слушая его, Карла прищурила глаза, насторожилась, не понимая, куда ведет Пол разговор, уходя в сторону от предполагаемой темы.

– Когда мы жили в Нью-Йорке, помнишь, я иногда отменял свидания, говорил тебе, что должен позаниматься, на самом же деле я должен был постоянно посещать врачей, – признался Пол.

– Не понимаю, почему ты мне об этом тогда не сказал, – удивилась Карла.

– Так вот, на самом деле я был очень болен. Мои занятия были только прикрытием моих недомоганий.

Пол замолчал, подыскивая нужные слова. Эта исповедь была мучительна для него, унижение, связанное с его патологией и инвалидностью, возмущало его. Карла заметила его волнение, но не подала виду, она с участием посмотрела на него, ожидая продолжения.

– У меня была врожденная болезнь сердца. Мне становилось все хуже. Когда мы встретились, мне давали всего несколько месяцев жизни. Я не должен был привязываться к тебе, но я был… эгоист и забыл, что могу умереть в любой момент.

Пол медленно расстегнул пуговицы и раздвинул борты рубашки, чтобы показать шрам на груди.

– Моя операция, в Швейцарии, это была пересадка сердца…

Женщина медленно протянула руку и осторожно коснулась пальцами груди Пола. Он вздрогнул от ее едва уловимого прикосновения.

– Ты чуть не умер? А я даже ничего не знала… но ведь мы все друг другу говорили… по крайней мере я все тебе рассказывала.

Пол запахнул рубашку и отвернулся, чтобы заправить ее в брюки.

– Когда я был ребенком, однажды, когда ловил цикад, я понял, что такое смерть. Я опускал цикаду в банку, закрывал крышкой, и она задыхалась. Когда у меня было недомогание и я даже не мог ходить, я думал об этой цикаде, которая прекратила петь. Вот и я не пел целыми годами, не знал, сколько весен у меня еще осталось. Встретив тебя, я не захотел, чтобы ты смотрела на меня, как на ту цикаду. Я плакал, когда хоронил ее в саду, но это было только насекомое. Я любил цикад, целыми днями занимался их ловлей, это было моим любимым занятием во время каникул.

– Но операция… тебя должны были спасти, тогда бы ты мне сказал…

– Ты придала мне желание жить, но я не хотел, чтобы ты меня жалела, или чтобы испытывала… неприязнь… кроме того, я мог не выжить после операции, в конце концов. Во всяком случае, я думал, что тебе совсем не нужно знать об этом, – заключил Пол.

Карла медлила, молчала, ей было нелегко оценить значение признания, представить себе, как трудно было сделать его. Она вдруг поняла, что Пол сейчас уже мог быть мертвым и окончательно исчезнуть из ее жизни. Как много изменилось с тех пор, как они снова встретились. Она вычеркнула этого человека из своей жизни, на много лет изгнала из памяти, а теперь мысль о том, что он мог умереть двадцать лет назад, казалась ей невыносимой. Пол смотрел на нее пристально, молчаливо. Всем своим видом он давал понять, что признания еще не закончились, а Карле было непонятно, какую цель он ставил, отпуская их по капле.

– Как ты мог подумать, что это может теперь разлучить нас? – взволнованно проговорила она.

– Мне пересадили сердце, добытое в сети криминальных торговцев органами, – отрезал Пол.

В своем желании как можно скорей покончить с интимными излияниями, касающимися его здоровья, Пол сразу перешел к главному, он экономил слова, а их простота и краткость фраз только усиливали жестокость их содержания. Он тут же заметил, какой эффект произвели на Карлу его слова. Она побледнела, приоткрыла рот, не в силах произнести ни слова.

– Я обнаружил все это прошлой ночью, а сегодня еще мой отец… – продолжил Пол.

Карла кусала губы, искренне опечаленная за Пола, ее глаза тихо наполнялись слезами.

– Мой отец все знал о незаконном трафике. Он обратился к этой сети, когда не нашел иного способа спасти меня. Он долго и тщетно пытался добиться того, чтобы меня внесли в приоритетные списки, а у меня оставалось всего несколько недель жизни, когда ты уехала в Бразилию, – холодно продолжил он.

Карла поняла и приняла причину его резкого тона. Ей захотелось поддержать его хоть чем-то – словами, жестами.

– Но ведь ты, ты же ничего не знал, ты не ответственен, – стала она оправдывать его.

– Что касается ответственности, то для меня не все так просто, – возразил ей Пол. – Получилось так, что мой отец связался с сетью торговцев органами, получавшими материал для пересадки в сиротских приютах, которые поддерживала твоя мать…

– Что? – возмутилась Карла.

– Именно это хотел раскрыть твой отец… я думаю, что именно из-за этого были убиты твои родители, – попытался успокоить ее негодование Пол.

Карла отпрянула от него, вжалась всем телом в скалу, как если бы перед ней было некое чудовище. Пол нахмурился, глаза его потемнели, он, не отрываясь, смотрел на Карлу. У него задрожал подбородок. То, чего он опасался, произошло именно так, как он предвидел. Карла не могла принять все ужасы, о которых он ей рассказывал, но не следовало отступать, ему предстояло еще выяснить все обстоятельства дела и сообщить об этом Карле.

– Мои родители напрямую не связаны с убийством твоих родителей… Но, как все те, кто прибегает к услугам сети незаконной торговли органами, они ответственны за смерть твоих родителей… и я тоже.

Карла заткнула себе уши и спрыгнула с выступа скалы на песок.

– Замолчи, это ужасно. Я не могу тебе поверить, – крикнула она, убегая. Потом остановилась и резко обернулась.

– А как ты узнал все это? – воскликнула она.

– Я нашел документы… мой отец признался… и это еще не все, Карла.

Охваченная противоречивыми чувствами, Карла была вне себя, она быстро и напряженно стала кругами ходить вокруг Пола.

– Что еще? Что я еще могу узнать?

– Меня оперировал в Швейцарии доктор Кумар, у которого мы были недавно вечером. Твой попечитель Патрик Александер связал отца с доктором, и он же организовал перевод денег.

Карла резко остановилась, а потом медленно приблизилась к Полу.

– Как ты смеешь примешивать Патрика к этой истории? – строго спросила она ледяным тоном. – Ты хочешь замарать единственного человека, который заботился обо мне, когда я осталась совершенно одна. Это он сообщил мне об участии твоей семьи в истории с моими родителями, теперь я понимаю, почему ты так говоришь о нем. Это отвратительно. То, что ты мне сообщил, жестоко, но я смогла бы забыть, ведь ты тут ни при чем. Но то, что ты сейчас сказал о нем, низко, ты просто хочешь оправдать своих родителей.

Разговор принимал для Пола неожиданный оборот. Он был убежден в том, что Патрик Александер замешан в убийстве Кастроневесов, а его откровенность обернулась против него. Карла ему больше не доверяла, и у него не было никакой возможности предостеречь и оградить ее от влияния этого человека.

– Я очень разочарована, Пол. Я верила, что ты не такой. Но, думаю, за двадцать лет люди меняются… Я вижу, что была в иллюзиях, нельзя оживить прошлое…

Пол совершенно растерялся. У него больше не было сил оправдываться.

– Так что теперь я думаю, что нашла ответы на те вопросы, которые меня мучили, – продолжила Карла.

Ничто более не могло изменить ситуацию. Но ведь он сам предполагал последствия его откровенности и готовился к подобному исходу разговора, о чем объявил ей с самого начала.

– По сути, мне нечего больше сказать тебе. Я очень сожалею, – прошептал Пол.

Он не сказал больше ни слова, резко повернулся и ушел. Ему больше не хотелось ни слова слышать от Карлы, он отрубил все, связанное с ней, удалил ее из приданного ему сердца, которое и стало причиной их расставания.

16

В ушах Пола еще звучали слова Карлы, когда он резко тронулся с места. За последние дни у него появилась привычка срывать нервный стресс и отыгрываться на своей машине. К счастью, во Франции спортивный угар не подвергал его большим неприятностям, в худшем случае был риск получить штраф или предупреждение, в то время как в Соединенных Штатах он легко мог оказаться в ситуации «лицом на капот, наручники под носом», как настоящий преступник. А разве не был он преступником, сообщником своего отца в незаконном трафике, который не прекращался, судя по процветанию доктора Кумара. Так что он тоже заслуживал презрения, что и продемонстрировала Карла, выразив свое разочарование в нем, правда при этом она имела в виду его обвинения в сторону Патрика Александера, которым не поверила. Пол по-прежнему был убежден в том, что подозрения были обоснованы, но он должен был добыть доказательства или, по крайней мере, неопровержимые факты, чтобы убедить ее. Он дал себе слово защитить ее, если она действительно попала в руки преступного обманщика. Признания отца толкали его на то, чтобы вернуться в дом доктора Кумара и напрямую расспросить о его роли и связях в этом преступном сообществе. Было поздно, но к чему все эти светские условности? Пол не сомневался, что доктор Кумар примет его.

Индийский медик ничуть не удивился, когда почти в полночь Пол подошел к ажурной решетке, назвал себя, а потом, пройдя в дом, потребовал объяснений. Теперь доктор Кумар принял его, хотя и церемонно, но не так радушно, как в прошлый раз. Пол понимал, что не стоит играть в кошки-мышки с таким изощренным собеседником. Доктор провел его в своей кабинет, строгость и скудость обстановки которого странно контрастировали с помпезным стилем остальной части дома. Доктор Кумар терпеливо ждал, когда Пол раскроет карты.

– Когда мы с вами виделись в последний раз, вы мне посоветовали понаблюдаться у психолога, не так ли? – сухо начал наступление Пол.

– Действительно, но не думаю, что вы это уже сделали, а если сделали, то не рекомендуйте мне этого врача, – иронизировал хирург. – Я догадывался, что будут от вас новости, но не думал увидеть вас так скоро.

– Предпочел проверить свой дедуктивный метод применительно к вашему дельцу, – подхватил Пол, не обращая внимания на сарказмы своего собеседника.

– Надо же, любопытно узнать, что же вы смогли обнаружить, в чем причина столь позднего визита.

Мой отец, – ответил Пол, – он мне все рассказал, что касается соглашения, которое вы заключили с ним тогда. И, видимо, он не был единственным среди заинтересованных лиц.

– Удивлен, что вы придаете значение разглагольствованиям старого человека. Насколько я понимаю, ваш отец вот уже много лет лечится от ментального заболевания, – отметил врач.

Пол все больше убеждался, в изворотливости и хитрости этого человека, бросающего шутливо едкие слова, с тем чтобы унизить и поставить на место собеседника. Ему этого вовсе не хотелось, и он решил немедленно прекратить эту игру в дурака.

– Постараюсь быть понятным. Каковы бы ни были мои источники, которые я не собираюсь перед вами раскрывать, я знаю, каким трафиком вы занимались и теперь занимаетесь. Я знаю также о причастности Патрика Александера к вашему мерзкому бизнесу, – обвинял Пол.

Хирург вскочил со своего кресла. Его покрасневшее от ярости лицо утратило все следы любезности. Он обеими руками оперся на стеклянный стол и резко подался к Полу, который даже не шелохнулся от такой внезапной реакции врача.

– У вас такой вид, будто только что открыли мир, в котором живете, – прошипел доктор сквозь зубы. – Не все жизни имеют одинаковую цену. Вы шокированы тем, что я считаю, что мои клиенты стоят дороже, чем нищий с мадрасской улицы или крестьянин, который всю жизнь ковыряется в земле? А вы, разве вы не думаете, что стоите дороже, чем гадкий доктор Кумар, потому что вы работаете в ООН, раз в неделю покупаете биокофе и регулярно сдаете на переработку пластиковые бутылки? Да не смешите меня. Весь ваш жизненный комфорт западного человека оплачен бедным населением целого мира, все – от вашего костюма до машины, до самой крошечной частички металла вашего мобильника. Да, эти люди подыхают. А вы хотите преподать мне урок, потому что я недостаточно лицемерен?

– Вы отвратительный циник.

– У меня трезвый взгляд на жизнь. Называйте это как хотите. Мир основан на хищническом отношении к природным богатствам, запасам сырья, минералов, и человеческой жизни. Одна половина планеты готова убить другую за это.

Хирургу удалось шокировать Пола своей теорией об относительной ценности человеческой жизни, взглядами, прямо противоположными тем, которые разделял он. Не лишенная логики речь доктора Кумара имела целью оправдать свои поступки существованием других таких же аморальных действий. Пол восставал против таких положений, которые извращали реальность и основывались только на одном аспекте в жизни человечества.

– Но это никак не оправдывает ваши убийства. Это ваш личный выбор. Мир состоит не только из таких негодяев, как вы, – нанес ответный удар Пол.

Но оказалось, что ничто не может поколебать хирурга в его убеждениях. Его речь утратила благожелательность, а вся сила интеллекта пошла на развитие циничных рассуждений. Он продолжил уже спокойней, чтобы приобщить Пола к своим аргументам.

– Я не удивлен тому, что вы нащупали истину. Иногда проскальзывает луч света, – добавил он со снисходительной улыбкой. – Я часто встречался с такого рода угрызениями совести у своих пациентов. Но знайте, ни один из них и членов их семей не отказались от возможности жить. Это инстинктивно, и тут мы бессильны.

Пол тоже задал себе этот вопрос, погрузившись за ответом в самые глубины своей души. И нашел там только глубокое отвращение к этому пузатому человеку, который сейчас претенциозно давал ему метафизический урок жизни и смерти. Доктор Кумар сверлил его взглядом, опершись на письменный стол, как профессор, принимающий экзамен у ученика.

– Что вы собираетесь делать? – продолжил он ядовито. – Отказаться от жизни, покончить с собой? Донести на своих родителей? Устроить скандал? – он злобно ухмылялся. – Поверьте мне, ворон ворону глаз не выклюет. В процесс задействовано слишком много влиятельных персон, чтобы вам удалось как-то этому помешать. И это не бедняки какие-нибудь, те люди, которые обращаются ко мне за помощью. Политики, судьи, бизнесмены, медиамагнаты, – все приходят ко мне за помощью. Они кооперируются, чтобы получить доступ к моим услугам, и поддерживают друг друга, стоя плечом к плечу.

То, что предпринял Пол и о чем хирург не догадывался, не имело ничего общего с полицейским расследованием, а касалось только его личных проблем. Одна лишь правда, во всей своей жестокости, вызывающая острые приступы угрызений совести, могла его удовлетворить. Перед ним стоял человек, который двадцать лет назад спас ему жизнь и которому Пол был признателен до такой степени, что почти боготворил его, но теперь он был ему отвратителен и вызывал лишь омерзение.

– Вы считаете себя выше других, потому что ваша ограниченная логика действует в вашем мире негодяев, – твердо сказал Пол. – На самом деле вы просто несчастный человек. Вы думаете, что вы очень умный и хитрый доктор Кумар, но именно своим интеллектом люди совершают подчас самые гадкие поступки. История полна подобными вам людьми, которые посвятили свой ум и талант самым отвратительным злодеяниям. Индийский крестьянин, который убивается на работе во имя своей семьи, имеет больше достоинства, чем вы. Вы никогда не заставите меня поверить в вашу правоту.

– У вас нет выбора, Пол, – снова заговорил медик. – Вы один из нас…

– Что вы хотите этим сказать? – обрезал его Пол.

– Люди имеют… теневую сторону. Придется проглотить горькую пилюлю, если хотите жить дальше, – философствовал доктор Кумар.

Пол не мог больше слушать. Он направился к двери кабинета.

– Именно об этом «если» я спрашиваю себя теперь, и это среди прочих вопросов и действий, которые я собираюсь предпринять против вашей деятельности, – заключил Пол с нескрываемым презрением.

Врач бросился вслед за ним и завопил на весь коридор, ведущий к выходу:

– Я советую вам не устраивать никаких историй, у вас могут быть большие неприятности.

Пол захохотал.

– Я уже умер двадцать лет назад. Вы меня не испугаете, доктор Кумар.

– Это вы так считаете, Пол, но когда люди оказываются лицом к лицу со смертью, все они на коленях умоляют, чтобы им оставили жизнь, даже если она копейки не стоит, – кричал ему вслед хирург, когда Пол садился в машину, не оглядываясь назад.

Доктор Кумар особенно не опасался, что какое-нибудь следствие сможет раскрыть его трафик. Уже годы у его клиники была особая репутация в области эстетической хирургии, а незаконные трансплантации органов регистрировались как восстановительные операции. Медицинские досье пациентов были искусно сфальсифицированы, а медик уже достаточно скомпрометировал свою маленькую верную команду, чтобы обеспечить ее преданность себе и полную конфиденциальность. Трансплантация органов на легальной основе дополняла ассортимент услуг клиники, но это было для того, чтобы придать ее деятельности видимость респектабельности, необходимой для устойчивой работы конвейера по пересадке органов. Презрение, которое было на лице и в словах Пола, задело некоторые чувствительные струны у талантливого хирурга, выбравшего некогда высокое призвание. Остатки совести, которую он засунул куда-то на дно сундука, убрал под стекло, замкнул на долгие годы, вдруг осветились невыносимо ярким светом, вспышкой молнии, пробравшись во все закоулки его неприглядной души. И за этот ослепляющий луч света доктор смертельно возненавидел Пола. Врач достал свой телефон и кратко сообщил своему собеседнику о цели визита Пола.

После стремительного ухода Пола Карла бросилась на песок у самой воды. Слезы безмолвно текли по ее щекам. Высохнут ли они когда-нибудь? Она столько пролила их за последние годы, когда все дальше уходила от того, что составляло ее сущность. И тут, на этом песке, она отдалась волне своих мыслей, печали воспоминаний о юности, омраченной гибелью родителей, усилиями, с которыми она должна была стирать из памяти свое прошлое, чтобы скрыться от предполагаемых врагов и, отринув культурную память и наследие своей семьи, превратиться в совершенную, отлично воспитанную англичанку. Она увидела себя в центре античной драмы, где все возможности искупления и счастья становятся все дальше на каждом повороте сюжета. Вот теперь эти ужасные разоблачения Пола – в тот момент, когда она считала, что вновь обрела его и сама стала собой, подлинной, настоящей. К чему была вся эта богатая, светская жизнь, столь далекая от тех ценностей, которым она была привержена в юности, когда открывала для себя ангажированные песни Джоан Баэнс или романтическую историю Че Геварры, переживала за борьбу индейцев-сапатистов в мексиканском Чьяпасе. По крайней мере, своей работой в ООН Пол сохранил верность их мечтам о более справедливом мире, а она удовольствовалась своим творчеством, создавая украшения для старых богатых бездельниц.

И как венец всего – подозрения Пола по поводу Патрика Александера, которому она полностью доверяла, а они, эти подозрения, могли поколебать хрупкую конструкцию ее перестроенной жизни. Она была еще не готова усомниться в последнем защитном бастионе, который у нее остался.

Волны средиземноморского прилива незаметно подкрадывались к ее ногам. Карла вздрогнула и охватила руками колени, прижав их к груди, уткнулась лбом в сложенные руки и попыталась унять свою печаль, шум прибоя действовал гипнотически, успокаивая ее измученную душу и позволяя ей навести порядок в мыслях, осаждавших ее с тех пор, как ушел Пол.

Некоторые моменты в поведении Патрика Александера могли подтвердить гипотезу Пола об ответственности опекуна. Он полностью взял в свои руки управление ее имуществом, и если и удовлетворял все ее запросы, то всегда отговаривал ее управлять, не вводил в курс дел и не пытался заинтересовать ими. Но главное, он стер все материальные следы ее прошлого. Продав дом Кастроневесов, он уничтожил все их личные вещи и архив, кроме картин Оливии, которые Карла хотела сохранить. Раздавленная горем Карла не противилась полному уничтожению следов ее прошлого, но позже, когда она спрашивала Патрика Александера, знает ли он что-то, он всегда настойчиво просил ее не копаться в прошлом и не восстанавливать контакты с ее друзьями в Бразилии или Нью-Йорке.

Сегодня утром в мастерской Патрик снова умело увернулся от ее вопросов, и она так ничего не смогла узнать. Теперь, задним числом, Карла удивлялась неправедному гневу своего опекуна, когда речь зашла о ее встречах с Полом. Не было ли так, что Патрик умышленно препятствовал Карле установить любой контакт с Оллесонами все эти годы, чтобы она не узнала от них о трафике? Открытия Пола о причастности Патрика Александера к его операции по пересадке сердца вполне могли привести Пола к последующим выводам и подозрениям. Карла с ужасом поняла, что, возможно, она была неправа, когда напрасно обвинила Пола, и она снова горько заплакала. Шум шагов по песку заставил ее повернуть голову. Перед ней возник силуэт Мартины Буске, словно персонаж из китайского театра теней на экране, подсвеченном огоньками ресторанчика, горевшими вдали. Без слов рестораторша бережно укутала дрожащие плечи Карлы шерстяной вязаной шалью, а потом опустилась всем своим грузным телом на песок и уселась рядом с ней.

– Как давно я не сидела вот так, на берегу, – начала она, – у меня просто минуты нет в горячий сезон.

Она исподволь глянула на Карлу, вытиравшую глаза полой платья. Когда Мартина решила, что женщина достаточно пришла в себя, она повернулась к ней лицом и мягко коснулась ее руки. Карла руку не отдернула. Лицо Мартины сияло нежностью и спокойствием.

– Знаю, что Пол сообщил вам жуткие вещи, – сказала она. – Конечно, вы потрясены, не знаете, что делать дальше, что думать. И все ваши чувства закономерны. Можно ненавидеть или разочаровываться, но это не значит, что эти чувства должны руководить нами, что мы должны отдаться в их власть…

Пожилая дама остановилась. Она хотела убедиться, что Карла услышит и воспримет то, что она говорит. Карла чувствовала себя на краю пропасти, любое неосторожное слово могло заставить ее оступиться. Мартина продолжила, перейдя на шепот, ее голос почти не покрывал шум волн.

– В жизненных испытаниях есть всего лишь одна главная вещь, и всем это известно, – любовь. Это может показаться банальностью, но большинство не знает то, что обрести любовь – это настоящее чудо.

Карла широко раскрыла глаза и собиралась было отодвинуться, но Мартина рукой удержала ее.

– Когда два человеческих существа среди миллиардов, которые населяют планету, получают шанс найти друг друга, это… так редко, так ценно… Но иногда трусость мешает им принять этот дар.

– Почему вы так говорите? – спросила Карла заинтригованно.

– Нужна смелость, чтобы любить. Часто думают, что любовь дается просто так, пришла – и все тут, ничего больше делать не надо, никаких усилий. Но это не так. Она такая хрупкая, такая уязвимая, что угодно может ее ранить, повергнуть, разрушить, вот, теперь даже говорить о ней стало немодно, – терпеливо объясняла Мартина. – Люди стали бояться любить по-настоящему. Надо бороться, рисковать, чтобы любить и быть любимой. Каждый день и каждый час, пока бьется сердце…

Видно было, что Мартина волновалась от своих собственных слов, которые свидетельствовали о ее большом опыте. Карла сжала ее руку.

– Однажды понимаешь, что надо перестать бояться, если хочешь жить. Мой маленький Пол не выбирал ни одно из тех испытаний, что выпали на его долю, но он всегда их встречал в лоб. Даже то, что он сказал вам сегодня вечером, это уже мужество.

Глаза Карлы медленно наполнялись слезами, потом она крепко закрыла их, пытаясь сдержаться. Ласковый материнский взгляд и мудрые слова женщины, которая, казалось, прожила десяток жизней, глубоко ее потрясли.

– Я только что прогнала его, я… почти оскорбила его, – пробормотала Карла.

– Да ты просто боишься простить и любить его.

Мартина привлекла Карлу к себе, обняла, нежно поглаживая по волосам, словно позволяя ей дать волю слезам, как маленькой девочке. Да она и была сейчас такой – расплакавшейся девчонкой в руках утешающей матери.

17

Разговор с доктором Кумаром и его теория об относительной ценности человеческих жизней повергли Пола в исступленное негодование. Доктор ошибался, считая его наивным и простодушным. Пол видел и понимал, что миром правят эгоизм и себялюбие, и те, кто ими руководствовался в своих поступках и действиях, были убеждены в том, что таков мир и его извечные законы, где существует примат материальных, экономических требований, а сам человек, люди – только материал, сырье, благодаря которому работает механизм. Но Пол никогда еще не встречал человека, который сознавал, что действует бесчеловечно, и не только мирился с осознанием своей аморальности, но и гордился ею.

Вернувшись в бастид, Пол увидел, что, несмотря на поздний час, в окне отцовского кабинета горит свет. Это был хороший знак. Значит, Пэр держал свое обещание помочь сыну в его расследованиях. Пол прошел по коридору и остановился в дверях кабинета. Отец сидел перед экраном компьютера новейшей модели, которого Пол даже не заметил, когда устроил обыск в его кабинете. На столе вокруг были разложены толстые тетради, обтянутые черным молескином. Сидя спиной к двери, Пэр даже не оглянулся, а без всяких предисловий пригласил сына присоединиться к нему, указав на стул, стоящий рядом.

– Вот, нашел свои дневниковые записи. Я записывал все важное, что касалось тебя, с самого твоего рождения… Перестал после твоей операции.

Пол склонился над ворохом тетрадей, потрясенный тем, что отец уделял такое скрупулезное внимание всем событиям в жизни ребенка. Пэр открыл тетрадь с осторожностью, его руки и голос дрожали.

– Я не хотел ничего упустить о тебе… если ты… умрешь. И я записывал, каждый вечер. Вот последняя запись, потом я больше не мог.

Пэр поднял голову и взглянул на сына. Пол положил руку ему на плечо, побуждая говорить дальше.

– Что ты обнаружил? – нетерпеливо спросил он.

Отец быстро пролистал страницы записной книжки, покрытые мелким четким почерком. Казалось, он вновь обрел всю остроту ума, которой обладал в то время, когда был международным судьей.

– Вот, смотри, это запись о первой встрече с Патриком Александером, – объяснил Пэр, водя крючковатым пальцем по странице. – Он сказал, что несколько лет назад перенес операцию по пересадке почки и дал мне понять, что имеет возможность помочь и мне. Я сообразил, на что он намекает, и сказал, что подумаю. На самом же деле я тут же принял решение, как только он заговорил о том, что есть альтернативный выход. Честно говоря, мне уже приходила в голову такая мысль, тогда, когда я стоял перед кедром.

Пэр быстро листал страницы тетради, многие из них были замяты и сложены пополам, другие загнуты в уголках. Было понятно, что он не раз копался в своих заметках.

– Вот тут запись ссоры с Эдуардо, – продолжал Пэр. – Я тебе говорил, он догадался о том, что я собирался сделать, но не знал, кто в его окружении организовал трафик органов из сиротских приютов. А я знал, но ничего не хотел ему говорить, пока тебе не сделают операцию.

– Ты что-нибудь обнаружил, что имеет отношение к убийству Кастроневесов? – нетерпеливо допрашивал Пол.

Пэр быстро вынул из-под своих тетрадей папку с документами, которые он распечатал незадолго до прихода Пола.

– Это копии административных документов, касающихся клиники доктора Кумара. Патрик Александер является одним из главных акционеров и членом административного совета.

Пол схватил бумаги и жадно пробежал их глазами.

– Как ты заполучил их? – спросил он.

– Я тебе уже говорил, что у меня остались связи с людьми, которые при деле, информаторы, программисты, люди из полиции различных стран. У меня есть один такой человек в Швейцарии, он только что прислал мне это, – объяснил Пэр. – В строгом смысле это не доказательства, – заметил он. – С юридической точки зрения со всем этим мало что можно предпринять против них. Но для Карлы это может быть достаточным, чтобы убедить ее в том, что Патрик Александер не такой уж белый и пушистый.

Пол разложил на столе документы, распечатку банковских операций, копии счетов в Швейцарии и банках налогового рая.

– Всего этого было бы достаточно, чтобы начать расследование, – заметил Пэр, обводя рукой стопку листков.

– А это что такое? – спросил сын.

– Это следы финансовых трансферов между клиникой и оффшорными банками. Есть еще личный счет Кумара. Если начать снимать кожуру со всего этого, разбираться, потребуются часы, но я обнаружил две-три вещицы, которые четко указывают на финансовые связи Патрика Александера и доктора Кумара. Для меня как юриста это доказательства существования незаконного трафика и их причастности к нему, а также того, что Патрик Александер прямо или косвенно связан с убийством Кастроневесов. Но что касается последнего, тут, боюсь, нельзя будет что-то убедительно доказать после стольких лет.

Пол стал ходить по кабинету из угла в угол. Он запустил пальцы в волосы и взъерошил их, как делал всегда, когда лихорадочно искал выход из запутанного положения. Пэр следил за ним беспокойным взглядом.

– Что ты собираешься делать теперь, Пол? Ты хочешь раскрыть нашу семейную тайну?

– Ты прав, я не могу предпринять ничего конкретного по тем событиям, которые произошли двадцать лет назад, – сказал Пол, уходя от ответа на последний вопрос. – Надо бы начать международное расследование, но, к сожалению, это не касается убийства родителей Карлы, ведь было принято решение закрыть дело. Что касается деятельности доктора Кумара в настоящее время, пока не знаю. Еще рано об этом говорить. Для меня самое важное – это ввести в курс дела Карлу и избавить ее от Патрика Александера.

Пол собрал разбросанные на письменном столе документы и засунул их в пластиковый файл.

– Я возьму с собой, чтобы доказать ей, что Патрик Александер – человек мутный. Если еще что-то найдешь, сообщи мне.

– Возможно, я еще кое-что получу завтра. Мой информатор обещал поработать всю ночь. Я позвоню тебе, если что-то найдется.

Устремив глаза на сына, Пэр ждал, что еще скажет Пол, но тот молчал. Между ними по-прежнему лежала пропасть отчуждения. Пока не пришло время для новых объяснений между отцом и сыном. Пол видел вопрошающий взгляд отца, чувствовал, что тот ждет от него хоть какого знака одобрения, но, несмотря на желание поблагодарить отца за помощь и содействие, Пол так и не смог произнести ни слова. Слишком многое еще омрачало их отношения.

– Иди спать, папа. Завтра ты будешь плохо выглядеть от усталости, мама забеспокоится, – холодно сказал он на прощание.

– Ты прав. Позже я вернусь к своим поискам, – согласился Пэр, как послушный ребенок.

Телефон Карлы, оставленный на столе, звонил неоднократно. Сама же она лежала на диване в глубине ресторанчика и безмятежно спала. Мартина заканчивала расставлять на столах стулья, перевернув их ножками вверх, чтобы утром было сподручней сделать мокрую уборку. Наступала ночь, и Мартина, набегавшись за день по ресторану, чувствовала смертельную усталость, а к этому еще прибавились волнения из-за сердечных перипетий ее крестника. Будучи женщиной чувствительной, она принимала близко к сердцу невзгоды тех, кого любила, и теперь глубоко переживала то, что свалилось на плечи Пола. Казалось, вся его жизнь была отмечена вечными неудачами. На столе, куда рестораторша поставила последние стулья, телефон Карлы зазвонил в третий раз, и Мартина увидела, как на экране высветилось имя Пола. Она схватила трубку.

– Алло, Пол, это Мартина.

– А где Карла? Что случилось? – заволновался он.

– Не переживай, – успокоила его Мартина. – Спит на моем диванчике. Она так устала.

– О’кей, буду у тебя через сорок минут. Пожалуйста, не буди ее. Ты можешь задержаться? Я мигом, – заторопился Пол.

– Приезжай, и не беспокойся о времени, – ответила Мартина.

Инспектор Дирэнже раскинулся в широком плетеном кресле на террасе, вытянув вперед ноги. Он придвинул кресло к самым перилам, чтобы навес не мешал смотреть на звездное небо, которое благодаря легкому бризу было совершенно ясным. Колечки дыма от сигареты, тлевшей на краю пепельницы, поднимались вверх и таяли в темноте. Мартина подошла к нему с двумя старинными бокалами, наполненными зеленым ликером. Инспектор быстро распрямился, затушил сигарету и, притворно покашливая, стал разгонять рукой дым.

– Ты снова начал? – строго спросила Мартина, присаживаясь рядом с ним.

– Не по-настоящему, просто по привычке взял сигарету. Когда жду тебя, она мне компанию составляет.

Мартина слегка смутилась и заерзала в кресле, а потом хлопнула его по руке.

– Давай, надо чтоб ты окончательно завязал с курением, если хочешь устроиться тут насовсем, ты ведь знаешь, я не переношу запах прогорклого табачного пепла, – неожиданно сказала она.

Марк Дирэнже посмотрел на нее с крайним изумлением, но он знал ее театральные приемы, к тому же сам не был лишен юмора.

– Если бы я точно знал, что это моя последняя сигарета, я бы выкурил ее до конца.

– Посмотрим, последняя ли, – загадочно сказала Мартина, протягивая свой бокал к бокалу Марка.

Обменявшись многозначительными взглядами, они чокнулись и поднесли бокалы к губам в знак молчаливого согласия, сплотившего их нынешним вечером. Марк Дирэнже улыбнулся, неторопливо поставил бокал на стол и снова, как ни в чем не бывало, погрузился в созерцание звездного неба.

– А ты за свою карьеру имел хоть раз дело с незаконной торговлей органами? – внезапно спросила Мартина.

– А почему тебя это интересует? – удивился инспектор.

– Это касается Пола. Ему пересадили сердце двадцать лет назад.

– Надо ж… Нет, обычно это следствие на международном уровне, есть специальные службы, это сложно. Мне бы не хотелось заниматься подобными вещами, я мент, работающий по старинке.

– Точнее, просто старый мент! – пошутила Мартина.

Ну да, но не… когда я начал, я четко понимал, кто были жандармы и кто воры. Вообще, ты знаешь, бандитизм – тогда это было ремесло. Во всех этих ограблениях, незаконном обороте наркотиков, даже в проституции, мы имели дело с профи. Существовала даже некая этика. Эти самые типы в повседневной жизни не были подонками. Мы даже как-то уважали друг друга. Но чаще мы имели дело с другими преступлениями, ну, там, на почве страсти или солдатская драка, когда кто-то перебрал. Все было просто. А теперь я ничего не понимаю. Имеешь дело с детьми, которые пыряют друг друга ножами из-за того, что кто-то из них что-то не так сказал, и такое творится не только в городе. Иногда это просто обалдевшие ребятишки из обычных семей, которые насилуют девчонку, или тащат все из дома. Все несется так быстро, все вокруг меняется так, что уж и не понимаешь, где злоумышленники. Такие встречаются даже среди ментов…

– Ну, уж это не ново, – возразила Мартина.

– Это так, но все же мир потерял голову. Преступления становятся все страшней: педофилия, торговля детьми, женщинами, органами, – всего теперь понасмотришься. Взять тех же молодых инспекторов, они родились и выросли уже в этом гнилом мире, живут им и в нем, а вот я не такой, почему и говорю, что живу и работаю по старинке. Кроме того, есть неравенство, иерархия в обществе, и я вижу, как сильные мира сего покрывают все эти беззакония, одергивают политиков, ставят на место правоохранителей, чтобы преступления оставались безнаказанными. Нет, я совсем не современный. Или тот же Интернет, я так и не смог с ним справиться.

– Значит, ты был бы рад бросить работу?

– Еще как! Мне нужна спокойная жизнь, немного рыбалки и другая компания, нежели моя сигарета, конечно.

Мартина с ласковой улыбкой похлопала его по руке. Эти два не избалованные жизнью существа научились сдерживать свои эмоции, им было достаточно самого краткого, неуловимого проявления участия и нежности. Мартина вздохнула.

– Эта молодежь, Пол и Карла, у них тоже жизнь нелегкая. Не думаю, что они в ней что-то понимают.

– Ты беспокоишься за них? – спросил Марк.

– Да не слишком. Я знаю, что на страданиях тоже учатся. Они вырастут, – со снисходительной улыбкой заключила Мартина.

На извилистой дороге, шедшей вдоль моря, Пол не гнал, как обычно, а сбавил скорость, чтобы обстоятельно продумать то, что скажет Карле. Им владели два разных по характеру чувства. Те открытия, которые он сделал в последние сутки, пробудили в нем неистовое желание расплатиться за проступок, который сам он не совершал, и в то же время он был подавлен тем, что ему предстояло отказаться от надежды возродить их с Карлой любовь.

На очередном пустынном повороте Пола догнала машина, ее фары сверкнули в зеркале заднего видения, чуть не ослепив его. Пол опустил зеркальце ниже и прибавил скорость, чтобы оторваться от навязчивой машины. Но свет фар появился снова, на серпантине узкой дороги с крутыми виражами машина перешла на ту же скорость и не отрывалась от кабриолета Пола. Судя по всему, сидящий за рулем был опытным водителем и досконально знал дорогу. На выходе с очередного поворота он справа обогнал кабриолет Пола, прижался к нему вплотную, заставляя резко уйти к краю дороги. Инстинкт подсказал Полу, что его преследуют и что это не компания молодых ребят, которые хватили лишнего в ночном баре, а теперь хотят померяться с ним в скорости. Он бросил быстрый взгляд в зеркало и увидел наседавший на него мощный BMW. В этот самый момент тот резко рванул вперед и ударил по машине Пола сзади, чуть не опрокинув ее в пропасть. Резкий выброс адреналина в кровь обострил все рефлексы. В доли секунды Пол ощутил первобытную реакцию, свойственную всему живому на земле, в его сознании не осталось и следа от прежних мрачных мыслей и предчувствий, им овладело одно-единственное, страстное, главное желание – жить.

Пол сжимал руки на руле, лицо его пылало, он перебегал глазами с зеркала на дорогу, которая разворачивалась перед ним с пугающей быстротой. Он изо всех сил старался собраться, сосредоточиться, чтобы сохранить контроль над машиной и уйти от преследования. Он хотел выжить, выжить для Карлы, которую любил, для того чтобы продолжить свою миссию в ООН, выжить во имя человека, сердце которого носил в своей груди. Скоро Пол понял, что ему не удастся уйти от преследования, он не был искушенным пилотом автомобильных гонок, а тем, кто следовал за ним по пятам, удавалось наносить удары по корпусу машины на каждом повороте с такой силой, что ему все труднее было сохранять траекторию движения. Единственное, на что он надеялся, так это достичь освещенного и оживленного участка дороги, где преследователи могли бы оставить его в покое. На одном из последних виражей, где дорога нависала над крутым обрывом, BMW резко рванул вперед, поравнялся с ним и со всей силой ударил в дверь машины. Правые колеса кабриолета взлетели вверх, машина днищем прошлась по бортику дороги, пролетела несколько метров и рухнула на подушку из плотных зарослей кермесных дубов, земляничного и мастикового деревьев и пахучего можжевельника.

При ударе и падении с высоты капот кабриолета был смят и сплющен, однако, несмотря на удар, Пол остался невредим. Он собрался с силами, обшарил покореженные сидения, нащупал и подобрал свалившуюся под пассажирское кресло папку с документами, после чего перелез через искривившуюся дверцу автомобиля и спустился вниз, на землю, продираясь через колючие заросли кустарников. Он бросился к гряде скал, укрылся за одним из уступов и оттуда посмотрел вверх, на дорогу. Свет горящих фар говорил о том, что его преследователи остановились. Пол увидел, как один из них стал спускаться вниз по крутому склону к разбившейся машине. Значит, скоро он обнаружит, что тела нет ни в машине, ни рядом. Пол спустился к морю и бросился бежать в сторону «Буйябеса», огоньки которого светились вдали. На ходу он несколько раз оборачивался, убеждаясь, что один из нападавших бросился за ним в погоню. Пол продолжил свой марафон, не сбавляя темпа. Тут он чувствовал себя в своей стихии, пусть он не был искусным водителем, зато был закаленным бегуном, так что у него оставался шанс на спасение.

Пол внезапно возник на веранде ресторана, прервав романтический разговор Марка и Мартины. Инспектор Дирэнже бросил на него краткий взгляд и, не задавая вопросов, кинулся вон из ресторана. Только по одному виду Пола он догадался, что это неспроста, произошло нечто неординарное и следует быть начеку. И пока Мартина приводила Пола в порядок, стирала следы крови и грязи с его лица, не забывая при этом журить и умолять, чтобы он не гонял с немыслимой скоростью по дорогам, в это самое время Марк Дирэнже, осторожно пробравшись ближе к берегу и держа служебный пистолет наизготовку, встал на одно колено. Сюда не доходил свет от огней ресторана, так что он мог незаметно наблюдать за тем, что происходит на береговой линии. У кромки воды появился силуэт ночного бегуна в светлом костюме, он остановился, войдя в полосу света так, что можно было видеть, как тяжело он дышит, помедлил, а затем снова продолжил свой бег в темноте ночи.

18

Сквозь сон Карла услышала, как ее позвали по имени. Она узнала голос Пола и медленно открыла глаза. Он склонился над ней, светившиеся за его спиной разноцветные огоньки гирлянд образовали над его головой ореол из светлых волос, которые так контрастировали с его темными, почти черными глазами. Она тут же вспомнила о тех жестоких словах, которые говорила ему накануне, и похолодела от ужаса, представив себе, что может случиться так, что, проснувшись, она больше никогда не увидит это лицо. Она резко встала. Пол даже отпрянул от неожиданности. Потом он придвинул стул и присел рядом с ней.

– Прости, что разбудил тебя, Карла, но мне есть что сообщить тебе, надо, чтобы ты меня выслушала, – начал он тихим голосом.

– Нет, ничего страшного… – пробормотала она, – я… я слушаю тебя.

Пол достал папку с бумагами, которую ему удалось сохранить во время преследования, и вынул из нее документы, полученные от отца. Он показал Карле то, что неопровержимо доказывало связи Патрика Александера со швейцарской клиникой доктора Кумара. Ей нелегко было разобраться в сложных банковских документах, подтверждающих их взаимодействие, но эта связь была подозрительна уже сама по себе и неизбежно выводила на их тайные преступные махинации в сиротских приютах, незаконную торговлю органами и трагедию семьи Кастроневесов. Карла была ошеломлена тем, что перед ней открылось, она никак не могла осознать, кем был на самом деле тот человек, которого долгие годы она считала своим защитником и опорой. Но почему он все время так искусно и настойчиво внушал ей подозрения в причастности и ответственности Оллесонов за драму ее семьи? Пол думал об этом, искал ответ. Выстроив в последовательную цепочку череду событий, он пришел ко вполне логичному заключению, которое, однако, ни в коей мере не снимало ответственности с его отца. Перед тем как заговорить, он тяжело опустил голову.

– Мой отец принял решение обратиться к нелегальной сети торговцев органами. Он ясно осознавал, даже без объяснений Патрика Александера, что сиротские приюты, которыми занималась твоя мать, были… использованы. Когда твой отец пришел к моему, чтобы просить его выдать тех, кто занимается трафиком, и отказаться от их предложения, он приговаривал меня к смерти. Мой отец высоко ценил Эдуардо и рисковал потерять его доброе расположение, но он не мог решиться потерять меня. После того как мне сделали операцию, отец, как я предполагаю, опомнился. Моя жизнь была спасена именно благодаря этому трафику, но он больше не мог с ним мириться, не мог молчать. Кроме того, мысль, что Эдуардо и дальше будет работать с человеком, предавшим его, была отцу невыносима. Вот тогда-то он и позвонил твоему отцу в Бразилию, куда вы уехали, и рассказал все, что знал про криминальный бизнес, назвав имя Александера.

Пол следил за реакцией Карлы, которая слушала его, раскрыв рот. Видно было, что она в себя прийти не может от охватившего ее ужаса перед той картиной, которую он перед ней нарисовал.

– Согласен, что со стороны отца это было и малодушно, и двулично, – с горечью продолжал Пол, – но, думаю, так он хотел загладить свою вину и хоть немного облегчить совесть. Я считаю, даже убежден в том, что его тогдашний телефонный звонок и спровоцировал убийство твоих родителей. Думаю, что, узнав о роли Александера, твой отец решил разоблачить его, или что-то в этом роде.

– И поскольку твой отец был в курсе всего, то Александер всегда препятствовал тому, чтобы я общалась с вами, – заключила Карла.

– Скорей всего так.

Только тут Карла заметила, что куртка Пола изодрана, а рубашка мокрая от пота.

– Что с тобой случилось? – воскликнула она.

– Я спасался от преследования, по дороге попал в аварию, свалился в пропасть.

– Что?

– Должно быть, я задавал слишком много вопросов доктору Кумару, и он пригрозил, что у меня будут большие неприятности.

Карла порывисто схватила его за локоть, но тут же отдернула руку, словно обожглась.

– Но это невероятно, значит, тебя хотели убить! Вот, снова начинается, – с отчаянием воскликнула она.

– Думаю, все зависит от того решения, которое мы примем.

– Но прошло уже двадцать лет, что ж мы теперь можем сделать? – вскричала Карла. – Я же не бесстрашный борец за истину, я только хочу нормально, спокойно жить дальше, вот и все.

– Но остается Патрик Александер, ты же не хочешь, не можешь продолжать быть рядом с ним, следует убрать его из твоей жизни, Карла.

– Знаю. Надо все хорошенько продумать. Он управляет всеми моими делами со времени смерти родителей. Я пойду к нему и скажу, что мне все известно.

Пол взял ее руки и прижал к своей груди.

– Нет, ничего не надо ему говорить, Карла, так ты подвергнешь себя опасности, – возразил он. – Надо найти более надежный способ вывести тебя из-под зависимости от него. Не надо торопиться.

То, что Пол думает о ней, заботится о ее дальнейшей судьбе, успокоило ее, значит, он не отказался от нее, простил все ее прошлые выходки. По сути, для нее сейчас это было самым главным в жизни, ведь никакое расследование, никто и ничто не сможет вернуть ей навсегда утраченное прошлое. Ей было тридцать пять лет, она была одна и хотела только одного – чтобы с ними больше ничего не случилось. Может быть, надо просто бросить копаться в прошлом и начать жизнь с чистой страницы?

– Прямых доказательств нет, так ведь, Пол?

– Да, это только дедукция, сопоставление документов и фактов, как делает полиция, но этого явно недостаточно, – подтвердил он.

Он задумался и стал нервно ходить по пустому залу ресторана. На террасе продолжали ворковать Мартина и Марк, так тихо, что слышалось только слабое жужжание, которое доносил морской ветер. Пол схватил телефон и отправил СМС-сообщение Роберто: «Если ты еще на ногах, то я пока тоже. Пол». Ответ не заставил себя ждать.

– Как всегда, на капитанском мостике, дружище? – спросил Роберто, как обычно, бодрым голосом.

– Я с Карлой. У тебя все в порядке? Я тебя не отвлекаю?

– Ты что, Маризоль в предвкушении веселья в Акапулько затащила меня на вечеринку к одному нудному типу, умираю с тоски. Так что твой звонок только взбодрит меня, слушаю.

– Ты нашел что-нибудь интересное по Александеру?

– Как говорит Маризоль, ничего необычного, такого, что бы не было известно в деловых кругах. Но есть кое-что, что может тебя заинтересовать.

Пол присел рядом с Карлой, нажал кнопку «динамик», чтобы она тоже могла слышать разговор.

– Я включил громкую связь, чтобы Карла могла послушать, – уточнил он для Роберто.

– Добрый вечер, Карла, – поприветствовал ее тот и продолжил. – Так вот, Александер представляется везде как глава промышленного концерна «Кастроневес». Он и вправду всем управляет, но в действительности все принадлежит Карле.

Пол с удивлением посмотрел на нее.

– Я думал, что часть концерна принадлежит ему. Разве он не был его совладельцем, партнером отца Карлы? – спросил Пол.

Нет, он был его правой рукой, деловым помощником, короче, он всем занимался, но не был совладельцем с Эдуардо Кастроневесом. Он стал так называть себя после его смерти. Он продолжает управлять всем, но он ничем не владеет. Карла – единственная наследница империи Кастроневесов. Думаю, он нажил себе неплохое личное состояние, но у него нет никакой части в этом промышленном концерне.

У Пола перехватило дыхание, он с крайним изумлением смотрел на Карлу.

– Ты знала все это?

– Ну, я говорила тебе, что никогда не интересовалась всеми этими делами, – объяснила Карла. – Время от времени я подписываю какие-то бумаги, мой счет регулярно пополняется. Во всяком случае, я никогда не задумывалась о подобных вещах. Занимаюсь только своей ювелиркой. Впрочем, я и на это могла бы прожить.

– Ладно, думаю, вам есть что выяснять, – прервал их Роберто. – Не думал, что это будет так увлекательно, все эти штучки Александера.

– Спасибо, Роберто, думаю, нам все пригодится. Как-нибудь, после твоего возвращения из Мексики, выкроим время, и я тебе все подробно расскажу.

– Надеюсь, амичи. У меня слюнки текут от всех этих тайн. Все, ариведерчи, Пол.

– Угу, привет, до скорого, Роберто.

Пол повернулся к Карле и легонько взял ее за руку. Она не оттолкнула его, а просто уткнулась лицом ему в грудь.

– Ты продолжишь помогать мне, Пол?

– А разве я тебя бросал? – спросил он, прижавшись подбородком к ее шелковистым волосам.

После того, как Карла на своей машине подвезла его до бастида, Пол проспал всего несколько часов и утром снова выглядел замученным и изнуренным. Но ему не хотелось пропускать традиционный ритуал завтрака с родителями, которых он скоро должен был покинуть, чтобы вернуться в Нью-Йорк.

Пол опоздал, родители уже закончили завтракать. Мариза беззаботно напевала что-то, убирая посуду с огромного стола. Увидев сына, она тут же бросилась к нему:

– Пол! Я даже не знаю, что ты сделал вчера с отцом. Как всегда, он ничего не захотел мне объяснять, но он заговорил, ему лучше, это просто невероятно.

Пол улыбнулся и поцеловал мать в лоб. Он не переставал удивляться, как такая маленькая хрупкая женщина могла произвести на свет его, такого большого и внушительного.

– Я видела, как вы говорили вчера в саду, – продолжила Мариза, – я беспокоилась, как бы ты его не утомил, но, послушай, он как будто пробудился от спячки.

– Признаться, мне пришлось его немного отшлепать, – пошутил Пол.

– Послушай, это же все-таки твой отец!

– Но ты же видишь, это помогло.

– Я так счастлива, что Пэр вышел из ступора, я чувствую себя вновь родившейся, ты представить себе не можешь, дорогой мой.

– Могу представить…

– Надеюсь, что так будет и дальше. Ты знаешь, если бы не эти отклонения, с головой, он ведь совершенно здоров. Мы сможем путешествовать, может быть, приедем навестить тебя…

Она болтала, как ребенок, который разбирает мешки с рождественскими подарками. Пол налил себе чашку кофе.

– А, кстати, где он?

– В кабинете, он работает не переставая со вчерашнего вечера, я просто не узнаю его.

По всему кабинету, от пола до стола, были разложены папки с документами. Пэр разбирал свой архив, откладывая в сторону или бросая в картонную коробку материалы досье. Пол облокотился на косяк двери и прихлебывал кофе, наблюдая за отцом, которого давно не видел за подобным занятием.

– Я всегда любил этот кабинет, – сказал Пол. – Тут сохранился запах чернил. Когда я был маленький, я думал, что ты имеешь право судить всех на свете, словно бог. Именно из-за тебя мне захотелось работать в ООН, где, как мне казалось, решались судьбы мира.

Пэр присел на краешек письменного стола.

– С тех пор я свалился со своего пьедестала.

– То, что ты мне сообщил, многого стоит.

– Вот только сам я куда-то подевал копии тех материалов, что передал тебе. Я прекрасно понимаю, что разочаровал тебя, что ты меня презираешь. У меня мало что осталось теперь, кроме Маризы.

Пол прошел вглубь кабинета. Он понимал, что отец ждет, что необходимо сказать ему что-то важное, что определило бы их дальнейшие отношения. Он взял с полки книжного шкафа маленькую глиняную статуэтку, это была птичка, неумело слепленная детскими руками.

– Посмотри-ка, я слепил ее, когда мне было, наверно, лет шесть, – удивился Пол.

– Пять, ты подарил мне ее на праздник отцов, – поправил Пэр.

Сухая глина треснула в руках Пола, и ее кусочки упали наземь, он наклонился, чтобы подобрать, но от них осталась только пыль.

– Прости, мне жаль, – сказал он, поднимаясь.

– Не расстраивайся, Пол. Ничто не вечно в нашей жизни.

– Знаю, – согласился Пол, приблизившись к отцу, который смотрел на него с безысходной грустью.

– Папа, я не сержусь на тебя. Ты мой отец. Ты дал мне жизнь дважды. Второй раз, принеся в жертву самое главное для тебя – свои убеждения.

– Я бесконечно сожалею о том, что тогда произошло. Я даже не представлял себе, какой груз взвалил себе на плечи и как тяжко будет нести его всю жизнь. Возможно, будь это теперь, я поступил бы иначе… впрочем, не знаю… Когда я вижу тебя, тут, рядом, я все еще не знаю…

– Я думаю, что ты был неправ. Надо было оставить все как есть, ничто не оправдывает убийство одного человека во имя спасения другого. Самое важное для человека – это ценности, в которые он верит, то, что остается после смерти. Люди тленны, а идеалы вечны.

Глаза Пэра медленно наполнялись слезами. Он знал, что сын прав.

– Я понял, еще до твоих признаний, что ты не был богом. Ты человек, ты ошибся, вот и все… и я тебя прощаю… Та жизнь, которую ты мне вернул путем… заблуждения, я хочу использовать ее до конца.

– Что ты имеешь в виду? – забеспокоился Пэр.

– Да просто использовать тот шанс, который мне был дан, жить дальше, чтобы бороться во имя жизни других, чтобы сделать мир лучше и справедливей. Скорей всего, у меня получится немногое. Но я обязан делать это для тех, кому обязан жизнью. Для тебя тоже.

Старик приободрился, распрямил плечи и поднял голову. Он гордился сыном, который только что с любовью дал самый беспощадный и прекрасный урок в его жизни.

– А что по поводу клиники доктора Кумара?

Если ты готов продолжить сбор документов, сделай это поскорей, у меня есть друг в полиции Нью-Йорка, он уже в деле, распутывает сеть трафика и будет рад получить что-то новое, что можно положить себе на зубок.

Просьба сына возвращала бывшего судью в его прошлое, и она несказанно ободрила его. Он согласился, молча кивнув головой. Оба они, отец и сын, мгновение стояли друг перед другом, лицом к лицу, затем Пол ступил вперед и сжал старика в своих объятьях.

Пол сидел в машине Карлы и нетерпеливо ждал ее перед массивными дверями дома Александеров. Он настойчиво просил взять его с собой на встречу с Патриком, но все было тщетно, Карла отправилась к нему одна. Она была бесстрашна и уверена в себе. Пока Пол объяснялся с отцом, она успела связаться по телефону со своим поверенным в Лондоне, попросила его представить ей подробную картину состояния дел и принадлежащих ей предприятий, а после долгого и обстоятельного разговора распорядилась составить ряд документов, которые нотариус вскоре переправил ей по Интернету.

Через четверть часа Карла вышла из дома Александеров с торжествующей улыбкой. Она проскользнула в машину рядом с Полом, и они тут же тронулись в путь.

– Я сказала тебе, что предприняла меры, которые полностью аннулировали его полномочия управляющего? Предупреждены банки, все ассоциированные предприятия, все. Он должен покинуть дом – в конце концов, это мой дом – в двадцать четыре часа, – объявила Карла, полностью удовлетворенная собой.

– А как он все воспринял?

Он попытался обратиться к моим чувствам, я думаю, он толком так и не понял, что произошло. Он стал говорить о годах, когда он и его семья оберегали меня, холили и лелеяли и прочее. Я была вынуждена сказать, что знаю, что он сделал с моими родителями.

– И…?

– Тут я, признаться, немного испугалась. Он вышел из себя, изменился в лице, побелел как полотно, стал угрожающе подходить ко мне. Я крикнула, что ты ждешь меня у дома, тогда он немного взял себя в руки. Еще я сказала, что накануне на тебя было покушение и посоветовала ничего не предпринимать против тебя и меня. Сказала, что ты отправил документы, доказывающие его вину, в надежное место, ну, классический прием, и что если с нами что-то случится…

Пол расхохотался.

– И он все проглотил?

– Учитывая то, что я сказала ему о причине гибели моих родителей… Думаю, твоя догадка верна, потому что он помрачнел, как туча…

Пол порывисто сжал руку Карлы, потом снова положил свою руку на руль. Дальше они ехали молча, глядя вперед на извивающуюся ленту дороги.

– Ты думаешь, что все закончилось? – прервала молчание Карла.

– Не беспокойся, он больше ничего не сможет сделать против нас, так что, думаю, вся эта история закончилась, – заверил ее Пол.

Они оставили машину на стоянке, расположенной над берегом, и стали по тропинке спускаться вниз. Берег был непривычно пустым. Затянутое облаками небо и прохладный ветер прогнали с него всех купальщиков.

У входа в ресторан на черепичной табличке, где вывешивают меню, было объявление о том, что «Буйябес» закрыт на весь день. На террасе был накрыт единственный стол на четверых. На берегу Марк Дирэнже заканчивал складывать свои рыболовные снасти, он знаком подозвал Пола к себе. Мартина слышала, что пришли Пол и Карла, из глубины кухни раздался ее зычный голос, она звала Карлу помочь ей по хозяйству. Перед тем как Карла ушла, Пол успел шепнуть ей, какой величайшей привилегии она удостоилась, получив доступ в святая святых ресторана. Мартина заканчивала работу, нанося последние штрихи на роскошный кремовый десерт. Ей не столько была нужна помощь, сколько внимательный и понимающий слушатель, которому она сообщит о том, что продумала предложение Марка. Мартина словно извинялась за свою уступчивость, говорила, что не так уж он плох, что будет помогать ей по ресторану, а по ночам обеспечивать его охрану… короче, он переезжает к ней.

Вскоре Пол и Марк присоединились к женщинам. Они принесли огромную рыбину и положили ее в мойку. Марк без стеснения обнял Мартину за талию и смачно поцеловал в щеку, потом с неподражаемым провансальским акцентом, передразнивая интонации Мартины, торжественно заявил, что ему нужен анисовый ликер, чтобы согреться. Мартина расхохоталась и прогнала всех с кухни мокрой тряпкой.

– А ну, уматывайте, дайте мне закончить. Еще надо выпотрошить эту рыбищу.

Марк Дирэнже предложил им аперитив, но Пол предпочел немного прогуляться по берегу. Он взял Карлу за руку и потащил ее к морю.

– А что, ты еще не все ужасное поведал? – спросила Карла. – Всякий раз, когда мы идем сюда…

– Может быть, это заветное место.

Неожиданная интимность, прозвучавшая в его голосе, смутила Карлу, и она замолчала. Они оставили обувь на песке и вошли в воду до щиколоток. Время от времени один из них наклонялся, брал воду пригоршней и окатывал брызгами другого. Они смеялись, а потом пустились бежать. Карла догнала Пола и схватила его за руку. Удивленный, он остановился и открыл было рот, но Карла остановила его, нежно прикоснувшись к его губам кончиками пальцев. Ничего больше не нужно было говорить, впервые за последние дни они были так безмятежны и счастливы. Пол первым прервал молчание.

– Через несколько дней я возвращаюсь в Нью-Йорк, чтобы оформить развод.

– А потом что будешь делать?

– У меня многомесячная командировка в Индию через месяц.

– Значит, мы так долго не увидимся, – вздохнула Карла.

– А ты что собираешься делать?

– Думаю начать новую карьеру. Лорен Александер умерла, должна появиться новая Карла Кастроневес. Но прежде я должна съездить в Бразилию, – уточнила Карла. – Я не была там ни разу после гибели родителей. Надо взять в свои руки дело, найти верных людей, чтобы управлять сиротскими приютами, которые являются частью фонда моей матери.

– Все правильно, – одобрил Пол. – Думаю, надо отрегулировать прошлое перед тем, как заняться будущим.

– Но у меня есть и долговременные планы.

– И что ты намерена делать?

– Мне хотелось бы, чтобы достояние родителей, богатство, которое мне досталось, послужило на пользу людям, и свои силы тоже хотелось бы отдать во благо, работать в какой-нибудь гуманитарной организации, участвовать в трудных миссиях… если знаешь кого-то, кому надоели бесконечные командировки, безбытная жизнь вдали от дома…

С террасы «Буйябеса» до них донеслись обрывки старой песни Эдит Пиаф, не жалеющей ни о чем. Это Марк и Мартина приглашали их присоединиться к ним за обеденным столом. Пол схватил руку Карлы и прижался к ней губами.

– Поторопись, я никогда не любил путешествовать один, – прошептал он.

– Я тоже, – едва слышно отозвалась Карла.

Сивар аль-Асад

Родился в Сирии и жил там до девятилетнего возраста. В середине восьмидесятых его семья переехала в Европу, где он получил блестящее образование – изучал право в Сорбонне, учился в Швейцарии и Великобритании.

Сейчас Сивар аль-Асад бизнесмен, общественный деятель и, конечно же, писатель. Он свободно владеет арабским, английским, французским, испанским языками и… немного русским.

У него всегда достаточно времени для семьи, для путешествий, для активного спорта и, безусловно, для своих книг.

«Писать я начал еще в юности, так я структурировал свои мысли. А потом, как-то сама собой, появилась первая книга, затем вторая, затем третья…», – шутит Сивар.

Content

Сивар аль-Асад
Не щадя сердца

Благородное чувство о книге Сивара аль-Асада «Не щадя сердца»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18