Дина Рубина

Не вычеркивай меня из списка

С высоты насеста…

Воспоминаний уже напечатано много, но в них прошлое больно нарядно. Моё детство ненарядное.

Виктор Шкловский «Жили-были»

Честно говоря, никогда не любила читать воспоминаний о чьём-либо детстве; они всегда казались мне если не враньём, то уж напомаженным муляжом. Редко когда панорамный портрет чьей-то родни, запечатлённый недрогнувшей рукой автора спустя лет этак 50, не источает елея и ладана. Вот разве Виктор Шкловский в книге «Жили-были», описывая обиход родительского дома, упоминает, что в разгар скандалов кто-то из его многочисленных братьев непременно «выносил плечом дверь».

Меня тошнит от засахаренного мармелада большинства воспоминаний: мама в них — всегда нежна, отец — заботлив, умён и мужествен, бабушка с дедушкой — образцы мудрости и доброты…

Моя личная родня была неистова и разнообразна. Чертовски разнообразна касательно заскоков, фобий, нарушений морали, оголтелых претензий друг к другу. Не то чтобы гроздь скорпионов в банке, но уж и не слёзыньки Господни, ох нет. С каждым из моей родни, говорила моя бабка, «беседовать можно, только наевшись гороху!».

Своё раннее детство в окружении родственных персонажей я помню сквозь непременную дымку цветения каких-то кустов или фруктовых деревьев или сквозь плотную, как парча, вязь виноградных усиков. Вижу их всех как на дагерротипе: я взирала на клёкот и грохот семьи с высоты своего горшка. Он был синий, эмалированный, с голубой незабудкой на боку, установленный для меня посреди беседки, увитой виноградом сорта «дамские пальчики». Сидеть на нём было уютно, сидела я подолгу, меланхолично впитывая громогласную перебранку всех со всеми, лай невменяемой собаки Найды, боевые вопли соседских кошаков, грозные окрики бабки… А надо всем этим балаганом — томный гул фиолетовых горлинок — тончайшую аранжировку детства.

Дом дядькин был саманным скоростроем: вернувшись с войны, дядя Яков сложил его собственными руками из кизячных кирпичей. Немудрёный такой домишко: две комнаты, соединённые одна с другой длинной застеклённой кишкой веранды, на которой стояли газовая плита, стол и крашенные синей краской табуреты. Синий цвет Востока, сакральный цвет, отгоняющий злых духов, не имел к нашим табуретам ни малейшего отношения. Просто соседу Косте удалось украсть со стройки именно эту банку.

В одной комнате дома жил сам дядя с семьёй, в другой жили бабка Рахиль и дед Сендер. Смешной домик… Но двор был большой, приёмистый, много-сарайный, пару-собачный, бродяче-кошачий, гурляще-голубиный, подсолнухово-ромашковый, бабочко-пролётный, пчелино-стрекозиный… — прекрасный ташкентский двор.

Я восседала в центре двора на горшке, наблюдая жизнь. В детстве горшок абсолютно равен трону. К вечеру за мной по пути из художественного училища заезжал отец. Я встречала его на троне. Так государыня принимает заморских послов с верительными грамотами.

— Этот ребёнок когда-нибудь поднимается с горшка? — спрашивал отец недовольно.

— Ребёнку должно быть интересно! — отвечала ему бабка. И она, в сущности, была права: вокруг меня бурлила жизнь, я наблюдала её пульсирующий ход, мне было интересно.

Детство не подлежит уценке…

Видимо, за каждым из нас, как в картах Таро, закреплён некий образ, психологическая матрица. Я вечно сижу на каком-нибудь насесте; сижу и смотрю, как мимо меня катится мир; медленно впитываю этот мир, для того чтобы впоследствии его извергнуть, описав по-своему, как можно честнее, смешнее и трагичнее…

С горшка я давно пересела на табурет, где, позируя отцу, часами сидела, уставясь туда, куда указывала его кисть. Потом пересела на обитый кожей музыкальный стул, сохранивший следы моего седалища за много лет фортепианной зубрёжки. И, наконец, меня приняло моё бывалое писательское кресло, в котором написано страшно произнести сколько сотен и даже тысяч страниц. При этом я то и дело снова посиживаю на разных табуретах, стульях и креслах, позируя уже не отцу, а мужу, художнику Борису Карафёлову; он ведь тоже — родня, и «беседовать с ним можно, только наевшись гороху».

Детство не подлежит уценке. Ребёнку должно быть интересно. А мы всегда — дети, мы по-прежнему дети, и сердца наши — как поёт второстепенная героиня в повести о молодом художнике, которую вы сейчас откроете, перелистнув страницу, — «наши сердца не имеют морщин».

Праздник, который…

Маленькая повесть

Борису Карафёлову

1

В армию его призвали с третьего курса художественного училища. Тогда это казалось нормальным: ну, время подкатило, что поделать.

— Вернёшься, дорисуешь, — буднично бросил майор на призывном пункте, — вот Родине долг отдашь. Подождут твои краски-кисточки…

Всё же он прихватил с собой этюдник. Служба армейская представлялась Борису тягостной, морочной, но человеческой работой: должен же и там когда-то свободный вечерок выпасть, выходной… или как у них там это значится: увольнительная?

Симферополь уже закипал душноватым весенним дымком: по дворам цвели белым цветом вишня и алыча, в парке Тараса Шевченко нежно и молодо зеленели дубы, платаны и ясени, по берегам озёр, Нижнего и Верхнего, вдоль реки Славянки мягко стелились космы вавилонской ивы, а на склонах, покрытых молочаем, щедрыми солнечными каскадами соцветий сиял бобовник, ядовитый, но невозможно красивый кустарник, прозванный в народе «золотым дождём».

Время было самое рабочее, самое нетерпеливое: студенты училища имени Н. С. Самокиша группами выезжали на пленэры.

* * *

Огромный двор военкомата гудел призывниками. Все ещё в гражданском, с рюкзаками, будто в поход собрались. Борис тоже был с рюкзаком, довольно тощим: кроме зубной щётки и пары чистого белья, там лежали блокнот для рисования, карандаши, две книжки и бутылка очищенного скипидара под названием «Пинен». Зато этюдник он загрузил под завязку: кисти, мастихин, краски в тюбиках. На всё это богатство потратил последнюю стипендию.

В общей неразберихе было шумно, и, несмотря на задиристые оклики и бодрые шуточки новобранцев и провожающих, несмотря на две гармони, залихватски разваливающие меха по разным углам двора, парни выглядели неприкаянными, озирались и глазами искали предполагаемое начальство.

Между призывниками сновали офицеры, приехавшие из разных воинских частей сопровождать ребят до пункта назначения. Одного из них — сутулого, носатого, длиннорукого — Борис приметил и мысленно прозвал Гоголем: тот и вправду чем-то напоминал если не самого писателя, то некий гоголевский персонаж. У него и фамилия была какая-то персонажная, а в сочетании со званием вообще смешная: старшина Солдатенков. Но был он симпатичен своей участливой физиономией и суетливым мягким выговором. Подходил к призывникам, первым представлялся, заговаривал, интересовался «интересами». Подошёл и к Борису, спросил:

— Эт что у тебя за чемоданчик?

— Это этюдник, — объяснил тот. — Я художник.

— Не-е, — с сожалением отмахнулся Солдатенков. — Мне бы спортсменов. Я там у нас спорт курирую.

Вот к этому дятлу носатому Борис решил держаться поближе: он не любил сутолоки и бестолковщины, любая неопределённость его раздражала, а с утра и до сей минуты вся его жизнь вообще представлялась полным хаосом.

Наконец всю разношёрстную, оживлённо гудящую толпу новобранцев построили в колонну и повели на вокзал…

…Странно было идти с этюдником через плечо знакомыми улицами, оставив за спиной привычный поворот на Тамбовскую, зная, что ближайшие три года не увидишь ни этих улиц, ни этого поворота; не пройдёшь мимо сутулой пицундской сосны на углу, не поднимешься по оббитым ступеням в портик с белыми колоннами, не войдёшь в знакомый вестибюль училища имени Н. С. Самокиша…

На вокзале уже стоял под парами их состав специального назначения: длинная цепь общих вагонов, хвоста не видать. Когда проводники с лязгом открыли двери, парни ломанулись внутрь, захватывая полки, кто пошустрее — нижние: всё же столик — немалое удобство в долгой дороге. А плестись, они уже понимали, предстояло много дней, пропуская все пассажирские и грузовые составы, по пути подбирая новобранцев из разных прочих мест необъятной, ох и необъятной же родины. Конечный пункт их дороги был Благовещенск. Странно произнести, а уж представить…

Борис протискивался по вагону меж спинами, плечами, бокастыми рюкзаками: всюду забито. Заглянул в последний отсек у туалета, где и нижние, и верхние полки были заняты; а тащиться дальше по вагонам смысла не было. Он вошёл, закинул рюкзак и этюдник на третью, багажную, полку и одним махом взлетел наверх. У него было лёгкое ловкое тело и не забытое с отрочества, ещё со школьных занятий акробатикой, мышечное удовольствие от прыжков на снарядах. Нащупав в рюкзаке, вытянул книгу — «Праздник, который всегда с тобой» — и улёгся на верхотуре, чуть не лбом в потолок, неторопливо пролистывая страницы, трепетавшие на ветерке из окна, как крылья бабочки.

Вообще-то он дважды уже прочёл эту книгу, но время от времени снова её раскрывал, прихватывая там и тут по десятку страниц для особого парижского настроения. Рассуждения Хемингуэя о литературе его занимали мало, но с жадным волнением он представлял улицы, кафе и набережные Сены начала века, по которым ходили великие художники — Пикассо, Матисс, Дерен… Они ведь могли оказаться за стойкой какого-то бистро, неподалёку от ещё не знаменитого писателя, перекинуться с ним парой слов, угостить выпивкой.

«…Париж никогда не кончается, — читал Борис, лёжа на третьей полке в поезде, который мчал его в такую даль, что сердце отказывалось верить и чувствовать, — и воспоминания каждого человека, который жил в нём, отличаются от воспоминаний любого другого. Мы всегда возвращаемся туда, кем бы мы ни были, как бы он ни изменился, независимо от того, насколько трудно или легко было до него добраться. Он всегда того стоит и всегда воздавал нам за то, что мы ему приносили…»

* * *

Книгу привёз из Москвы друг и однокашник Бориса Володя Пирогов. Счастливчик Володька обладал ценной штукой: пороком сердца, то есть от призыва был освобождён, и к тому времени, как Борис вернётся из солдатской кручины, должен был училище закончить. Они дружили с первого курса, с тех пор, как на вступительных экзаменах случайно обнаружили, что родились в один и тот же день, в одной временной точке существования этого мира (Володя любил завернуть что-нибудь такое). Сначала целый год снимали на двоих комнату у татарки Фатимы. Комната, вообще-то, была сарайчиком за кухней, «вместительная кровать» из объявления, наклеенного на одной из колонн училища, — деревянным топчаном с блохастым матрасом. Но мальчики не роптали: называли свою нору «апартаментами» и, благо особой упитанностью не отличались оба, отлично умещались валетом на своём комковатом ложе.

Здание училища угнездилось в самом сердце района, тесно застроенного татарскими домами. То есть они были татарскими раньше, давно; после войны их заселили другие советские граждане, понатыкавшие в глиняные и каменные заборы осколки битого стекла — от ворья. Но семью Фатимы, в отличие от других крымских татар, после войны не выслали, муж её воевал в партизанах и потому предателем родины не считался.

Семиметровая холодная пристройка за кухней у Фатимы обходилась недорого, каждому по трёшке, но и стипендия на первом курсе не ахти была: червонец. Ни он, ни Володя на помощь из дому не надеялись и потому справлялись сами: каждого первого числа закупали, нареза ли и сушили в печке несколько буханок серого хлеба, покупали две пачки рафинада в кубиках. Это была основная, базисная, говорил Володя, еда: углеводы и глюкоза для мозга. Накачивались сладким чаем, заедали вкуснейшими, чуть присоленными сухарями… Совсем недурно! Иногда и Фатима подбрасывала огурчик или помидорину, а они взамен помогали ей в огороде.

На втором курсе повезло: дали им по койке в общежитии, в комнате на семерых, и стипендию повысили до двенадцати рублей. А на третьем курсе стипендия поднялась аж до четырнадцати рубликов. Это ж, говорил Володька, мы теперь кто: кум королю и сват министру!

Словом, стали они совсем самостоятельные парни.

Кроме того, оказавшись гороскопическими близнецами, они и день рождения справляли вместе: ежегодно в конце апреля приезжали к Володе домой.

Тот был родом из посёлка Отрадное, что под Ялтой, между Массандрой и Никитой; ехать недалеко, часа два с довеском: садились у общежития на троллейбус номер 3 и мимо парка Шевченко, мимо рынка, по центральной улице доезжали до автовокзала. Там пересаживались на другой троллейбус, междугородний, и это уже начиналось настоящее путешествие мимо склонов, желтеющих молочаем, заросших мушмулой, миндалём и боярышником.

Путь Симферополь — Ялта был весёлый, солнечный, кипарисовый, холмистый; с кобальтово-синим апрельским небом, прочерченным троллейбусными проводами; с деревянными ларьками на остановках, где можно было выскочить и купить чебурек или просто кулёк семечек у старухи… Этот путь был прообразом всех путешествий его жизни, и в дальнейшем ни в Тоскане, ни в Шварцвальде, ни по дороге в красных скалах Мёртвого моря Борис не испытывал такого предвкушения счастья и огромной жизни, как в недолгом пути в Отрадное, с Володей на соседнем сиденье.

* * *

Володина мама, Ксения Анатольевна, жила в одноэтажном доме частной застройки: две комнаты и кухня, а ещё открытая деревянная веранда, на которой к приезду мальчиков накрывался праздничный стол.

Домик был скромный, зато двор — неожиданно, несоразмерно дому — огромный, как в имении, засаженный по периметру кипарисами, самшитовыми кустами, яблонями и вишнями; тенистый, но с перепадами весь день гуляющих по нему солнечных полянок, озарявших то клумбу с пионами и календулами, то уголок с густыми красными зарослями кизила…

А посреди двора жил отдельной жизнью пруд, выкопанный и обустроенный ещё покойным Володиным отцом. Когда-то в него были выпущены две морские черепахи и несколько золотых рыбок, которые давно уже выросли в матёрых пятнистых красно-белых патриархов и вели бесконтрольную жизнь естественного отбора, сражаясь с черепахами за крошки хлеба.

Ксения Анатольевна работала в Крымском институте виноделия и виноградарства «Магарач» и каждый год к приезду мальчиков припасала бутылку мадеры их года рождения: 1950-го.

А в последний их совместный приезд приготовила особенный сюрприз.

Борис к тому времени уже побывал в военкомате, уже услышал от майора совет про краски-кисточки. Понимал, что катится, катится к чертям его жизнь, учёба, живопись, а заодно едва вспыхнувший нежный интерес к девушке Асе, с которой месяца полтора назад он познакомился в третьем троллейбусе и с тех пор всегда старался подгадать к семи тридцати, когда она садилась на пять остановок до своей библиотеки.

Все эти пять остановок они оживлённо болтали, а в последний раз он рискнул и попросил её «посидеть» для портрета. И по тому, как славно она вспыхнула, будто просил он о чём-то запретном, тайном, по тому, как еле слышно выдохнула: «ну… хорошо», он понял, что, возможно, и для неё эти пять остановок по утрам хоть что-нибудь да значат.

Он понимал, что сидит на террасе у Ксении Анатольевны в последний раз, во всяком случае, в последний раз перед долгой разлукой; что девушка Ася проедет мимо его судьбы — не станет же она дожидаться из армии едва знакомого человека. Он сидел за столом, вдыхая трогательный, с нотками ванили, накатывающий волнами аромат жимолости, что росла у ступеней веранды, и заворожённо отмечал, как длинные тени кипарисов подбираются к двум обложенным кирпичами клумбам, где ещё горели на солнце ноготки и ромашки, но вот-вот должны были погаснуть — надолго, если не навсегда.

Пруд, который выкопал покойный Володин отец, неподвижно лежал в тени кипарисов огромным латунным диском, и на глади его возникали и гасли узоры от рыбьих плавников.

— Итак, други мои, — сказала Володина мать, доставая из буфета диковинную расклешённую бутыль тёмного стекла, — запомните этот день хорошенько, ибо не уверена, доведётся ли вам ещё в жизни такое вкушать… Это, мальчики, коньяк тысяча восемьсот восемьдесят третьего года! — И, осторожно наклоняя старинный сосуд, отвесила им в рюмки густую, как патока, янтарно-смолистую субстанцию…

Борис не понял тогда — понравился ему напиток или не очень, уж больно вязким и странным для языка оказался, его вот именно что приходилось не пить, а вкушать…

…но сейчас, лёжа лицом в жёлтый пупырчатый потолок общего вагона, он рассеянно листал страницы знакомой книги, вспоминая приземистую бутыль старинного коньяка и такие же приземистые рюмки красного стекла, вспоминая, как вкрадчиво и неумолимо тянулись длинные острые тени кипарисов к парчовой скатерти на столе.

«— …А помнишь, как мы весной спустились на итальянскую сторону Сен-Бернара, после подъёма в снегах, и втроём с Чинком весь день шли до Аосты?

— Чинк называл это «Через Сен-Бернар в городских туфлях». Помнишь свои туфли?

— Бедные туфли. Помнишь, как мы пили фруктовый коктейль в кафе «Биффи», в галерее «Капри», со свежими персиками и земляникой из высокого стеклянного кувшина со льдом?»

…Вдруг вспомнилось, как однажды в мае, получив стипендии, они с Володей наладились в Гурзуф: там, в Доме творчества художников имени Коровина, была такая заветная лавка чудес со всем очень нужным для работы: красками, кистями, лаком и разбавителями…

…Они вышли на остановке «Гурзуф-павильон» и по главной улице Ленинградской (имя постороннее этому пейзажу, морю, шершавой скале Дженевез-Кая) стали спускаться мимо домов с резными деревянными галереями к распахнутой внизу искристой чаше моря, где в четверти километрах от берега ярко и празднично, как на открытке, сидели знаменитые Адалары: две скалы, два горба древнего морского чудовища.

От Ленинградки, и без того неширокой улицы, истёртыми ступенями спускались кривые путаные переулки. На каменных заборах мирно дремали кошки, настоящий цветник разного окраса шёрстки. Одна, красновато-рыжая, сиявшая на солнце абрикосовым огнём, лениво потянулась, круто выгнула спину… и вдруг по широкой дуге перелетела улицу прямо перед лицами мальчиков, приземлившись на заборе слева.

— Ну и ну, — сказал Володя. — Кошка-летяга…

Курортный сезон ещё толком не начался, ни фотографа с ручной обезьянкой, ни горластых зазывал на экскурсии. Утренний покой изливался на черепичные и плоские крыши, стекая вниз, к старым волнорезам с ржавой арматурой, вспыхивая кружевными брызгами пены в аквамариновой густоте моря.

Они остановились и заспорили — как передать на холсте эту синеву до горизонта: изумрудной зелёной, кобальтом голубым или индиго, а может, кобальтом синим, ультрамарином и кобальтом фиолетовым?

Скупнёмся, предложил Володька, время же есть?

Времени-то было у них навалом, только на пляж не сунешься: трусы у обоих дырявые. Неловко… Они пошли по берегу в поисках безлюдного места и вскоре набрели на укромную бухточку за гребнем скалы; судя по проволочному забору, принадлежал этот участок чему-то военно-закрытому. Зато вокруг ни души, отметил Володька, можно купаться голяком, чтоб потом не фигурять в приличном месте с мокрыми задами. Они перелезли через забор, разделись и с воплями бросились в холодное утреннее море. Так что Борис не сразу оглянулся на Володин крик, когда тот напоролся ногой на что-то острое.

Мгновенно прозрачная и крапчатая от камушков на дне вода окрасилась тёмным. Отпрянув, секунду-другую Володя с ужасом глядел на дымные струйки крови, поднимавшиеся со дна, и вдруг, закатив глаза, тихо ушёл под воду. Борис ринулся к нему, подхватил под мышки и потащил на берег. Нога Володина сильно кровоточила, а Борис знал, хотя друг и скрывал эту свою боязнь, что вид крови, как своей, так и чужой, вырубает его с маху, как гимназистку.

На берегу он перевязал Володину ступню… трусами, конечно же, порванными на полоски. Ветхая материя рвалась как бумага, да и ничего другого из того, что не жалко, под рукой не оказалось. С грехом пополам натянул и на себя, и на Володю брюки и рубашки — и потащил друга на закорках к Дому творчества, где уж точно должен был находиться медпункт.

…Он там и оказался. Пожилая медсестра обработала и забинтовала Володе ногу (обе пары драных окровавленных трусов были ею брезгливо выкинуты в мусорное ведро и для скромного бюджета юношей потеряны безвозвратно), припугнула их столбняком от ржавой проволоки и погнала в больницу — делать укол… Гурзуфская больница стояла на ремонте, так что они потащились в Алушту и там невыносимо долго маялись в длиннющей очереди в приёмный покой, пока не прорвались в кабинет, где юная прекрасная дева, спустив с Володи штаны и удивившись отсутствию нижнего белья (стрельнула глазами и заметила: очень удобно, бес её разберёт, что имея в виду), вкатила наконец вожделенную сыворотку в его тощую задницу.

Зато какой мощный, какой пенисто-розовый закат над морем они наблюдали сверху, стоя на шоссе! Хлопья облаков стягивались к горизонту, стремительно наливаясь кровью; солнце, спускаясь, остывало и багровело, а коснувшись воды, вонзило в море длинный кинжал, остриё которого, достигнув берега, долго шевелило на мелководье розовую гальку.

— Значит, так: небо… кадмий лимонный и кадмий жёлтый…

— …можно и кадмий оранжевый, — вставлял Володя, — а вода — кобальт фиолетовый и ультрамарин.

— …а гора как светится, смотри: кобальт синий и ультрамарин, да. Передаём контрастом.

Ни черта они в тот день не успели, ради чего ехали: ни красок не купили, ни даже в море по-человечески не искупались. Проваландались в потной очереди за столбнячным уколом, все свои гроши потратили на попутки. Но тот ошеломительный закат в вихре багряных хлопьев, под которым они спорили, стоя без трусов, без денег, но с огромным вдохновенным будущим творческих побед… — разве то был не праздник, который — всегда, всегда?..

* * *

В Керчи и в Джанкое в поезд добавилось призывников, стало ещё теснее и громче, молодая спёртая мужская сила накапливалась и сатанела, распирала загустевший воздух. Из конца в конец вагона кто-то кого-то окликал: «Санёк, чуешь подляну?!»; кто-то возле туалета столкнулся с давним недругом, кто-то узнал одну падлу с Консервного завода… Голоса грубели, похохатывали, взлетали угрожающей матерщиной… Часа через полтора, будто все ждали этой искры, вспыхнула и покатилась по вагону драка между керченскими и джан-койскими.

Метелили друг друга жадно, страшно, отчаянно; в ход пошли ножи, заточки и кастеты, для чего-то припасённые в солдатскую дорогу… Кровища летела на стенки вагона, кто-то уже валялся в тамбуре на полу, зажимая живот. Сержанты, старшины метались по составу, но унять бешеных драчливых лосей не могли.

Борис лежал на своей верхотуре, листал книжку…

Чьи-то головы мотались под его локтем, кто-то выл от боли, мат стоял кромешный. Время от времени он скашивал взгляд вниз, перелистывал страницу, читал дальше…

Когда на узловой станции в вагон ворвалась вызванная милиция и зачинщиков скрутили и вывели, а заодно вынесли тех, кого сильно покромсали, старшина Солдатенков, тяжело дыша, пошёл по проходу, осматривая поле битвы. В их отсек тоже заглянул, бормоча:

— Бородино… Бородино, блядь!

Огляделся, поднял голову и заметил Бориса на третьей полке.

— Ну что, — спросил, — культурно проводим время? — чем Бориса порадовал: у старшины Солдатенкова, которого он сразу отметил, имелось, оказывается, и чувство юмора. Тот взял в руки книжку, покрутил-полистал, прочитал вслух название. Хмыкнул: значит, вот чем вдохновлялся новобранец посреди жуткой свалки! А имя автора не одолел: это не имя, сказал, возвращая книгу, а воровская кличка какая-то. Разве прилично такое на книжке печатать?

* * *

В Перми ещё лежал снег, ледяной ветер продувал угрюмый стылый город, вытянувшийся вдоль Камы. Какое-то пространство… оглохшее, думал Борис.

В сборном пункте военного комиссариата, куда свезли не только крымчаков, но и сибиряков, и прибалтийцев, и ребят из регионов Кавказа, всем выдали форму, разом превратив разношёрстную толпу в воинский контингент. Всё это море призывников разделялось затем на рукава и протоки и далее следовало по разным своим маршрутам — всегда в сторону, противоположную от родного дома, от семьи, от душевного тепла; в сторону, противоположную сердцу и всем чувствам и привязанностям жизни.

Уже в форме, с рюкзаком на коленях Борис сидел на своём этюднике, поставленном на попа, в огромном кирпичном бараке с бетонным полом. Внутри у него всё заиндевело, как воздух снаружи, и молчало. Мысленно он уже выстроил стену между своим тёплым морем, цветущим Симферополем, другом Володькой, троллейбусом номер три по утрам… и всем тем, пока неизвестным, что ему предстоит. Стена была каменная, холодная, высотой в три года.

…Там его и разыскал старшина Солдатенков. Вообще-то старшина в своём авиационном училище на добровольных началах курировал спорт. Потому и приглядел ещё в поезде двух спортсменов: Шевчука и Левигина. Один тягал штангу, другой занимался боксом; всё это могло пригодиться в будущих армейских соревнованиях. Борис же ему просто понравился своей невозмутимостью: как парень книжку-то читал там, в вагоне, парил, можно сказать, над бешеной дракой, хладнокровно переворачивая страницы!

И после утряски вопроса с начальством старшина, прихватив двух своих спортсменов и этого философа, отбыл на базу.

Так Борис остался в Перми.

2

Военно-авиационное техническое училище ВВС находилось на окраине Перми, вернее, уже за городом. Туда редко ходил автобус, но всё же дождаться его было можно, стоя под бетонным козырьком остановки, покуривая и до отупения рассматривая густую полосу серой и чёрной ольхи на противоположной, заболоченной стороне дороги, где протекал один из множества здешних ручьёв.

Природа едва просыпалась после долгой метельной зимы, и столбик термометра с усилием преодолевал нулевую отметку.

Бывалые люди уверяли, что месяца через полтора что-то там расцветёт, что-то раскроется, грянет жара «и будет красиво». Возможно… Пока рисовать всё это Борису не хотелось, хотя в первый же день он почти машинально набросал на листе блокнота памятник у КПП: истребитель, с двумя ракетами под брюхом, взлетал на бетонном хвосте, одновременно упираясь этим хвостом в землю. Интересное архитектурное решение.

Тут же был простёрт искусственный пруд, выкопанный давними поколениями служивых, в котором в тёплую погоду срочники и курсанты совершали заплывы.

По огромной территории, между дорожками с неровно проложенными бетонными плитами, были разбросаны здания двухэтажных казарм из серого кирпича, административные корпуса, клуб, спортивный зал… Асфальтированный плац, где проходила строевая подготовка.

* * *

Военное авиационное училище готовило будущих офицеров и младших специалистов, механиков по обслуживанию самолётов. Борис попал в оружейную роту и не сразу переключил голову с проблем сочетания красок на вооружение самолёта: на бомбы, снаряды, пулемёты, оптические прицелы…

Дни его теперь были размечены по минутам от «Рррота, подъём!» до «Ррррота, отбой!». Зарядка-пробежка, завтрак, занятия в классах. Стрельбища, спорт, обед и снова занятия. Немного свободного вечернего времени перед ужином или очередной наряд… Наконец, вожделенное: «Рррота, отбой!»

Но то ли помогла ему та высоченная внутренняя стена, которую он выстроил между собой и прошлой жизнью, то ли ум его оказался не менее приёмистым и гибким, чем тело, — только месяца через три бесконечной муштры, зарядки, нарядов и снова муштры; после сотни раз отработанной сборки-разборки разного типа лёгкого вооружения он как-то само собой разумеющимся ходом попал в число лучших солдат в своей роте.

Если бы кто-то всего полгода назад предсказал ему, как лихо, без запинки, он станет отвечать на вопросы — почему в Ту-16 двигатели развёрнуты под углом к плоскости симметрии самолёта (чтобы газовые струи не попадали на фюзеляж!), что такое продольные бимсы и почему они располагаются за задним лонжероном центроплана… — он посмотрел бы на того человека с тихой иронией. Однако весьма скоро он мог разобрать и снова собрать до винтика пушку АМ-23, одну из семи пушек, полагающихся самолёту в качестве оборонительного вооружения.

Чтобы не заморачиваться с лишней площадью бритья на собственной физиономии, он отпустил усы. Уставом, правда, это не разрешалось, полковник Язерский, если замечал на построениях кого-то такого, украшенного волоснёй, подскакивал и кричал прямо в лицо: «Щипцами! Щипцами буду выщипывать!» Бориса никто не предупредил, и потому, стоя в шеренге и вытянув подбородок, он с ужасом ждал приближения начальства. Полковник, миниатюрный порывистый человек, взглядом выудил Бориса… и, слегка запнувшись, проговорил:

— Хм… Национальная гордость? Понимаю. Носи!

Так он заработал у ребят кличку Грузин — они любую кавказскую национальность сразу определяли в грузины. И правда: с отросшими завитками чёрных волос и щегольскими чёрными усиками Борис преобразился в нечто галантно-кавказское; во всяком случае, на вольного художника он походил сейчас гораздо больше, чем в училище Самокиша, когда предпочитал вообще бриться наголо, дабы избежать «пустых трат» типа душистого мыла.

Свободного времени, особенно в начале службы, совсем было кот наплакал. Минут сорок днём, между занятиями, ну и вечером столько же, перед ужином и отбоем. Но он ухитрялся даже на эти сорок минут отъединиться от остальных.

В здании клуба, на первом этаже разместился в небольшой комнате солдатский буфет, там всегда можно было купить бутылку лимонада с медовым пряником. Борис тогда уже не курил (бросил сам и довольно легко на первом же курсе, определив и это баловство по части «пустых трат»), так что солдатское довольствие — 3 рубля 80 копеек — тратил на этот почти парижский шик.

В свободное время, прихватив «Праздник, который всегда с тобой», он заходил в солдатский буфет вразвалочку, представляя, что спускается по лестнице в тёмный уютный бар где-нибудь на Рю Лепик…

В рюкзаке под койкой у него лежала хорошая книга о Врубеле, да и в здешней библиотеке он нарыл книгу о Серове, которого, как и Коровина, очень любил и считал русским импрессионистом… Почему же именно эти, разрозненные, непоследовательно изложенные и в целом бессюжетные главы незаконченной книги американского писателя стали для него, молодого пленного художника, Библией, слепком волнующего недостижимого мира, образом жизни свободного, вольного в своих передвижениях и поступках человека? Почему в сотый раз он раскрывал эту затрёпанную книгу на какой-нибудь сто сорок седьмой странице и жадно и в то же время меланхолично читал:

«…Так в один день кончилась осень. Ночью ты закрывал окна от дождя, и холодный ветер обрывал листья с деревьев на площади Контрэскарп. Размокшие листья лежали под дождём, ветер охлёстывал дождём большой зелёный автобус на конечной остановке, кафе «Дез аматёр» было забито народом, и окна запотевали от тепла и дыма внутри. Кафе было печальное, паршивое, там собирались пьяницы со всего квартала…»

За окном буфета сновали солдаты и курсанты, вокруг простиралась воинская часть с казармами, с дурацким самолётом, присевшим на хвосте, как щенок; с тягучей муштрой и насильственной зубрёжкой ненужных ему вещей; за тощей шеренгой осин отсюда проглядывался тоскливый плац, поглотивший его любимое дело, его оборванную любовь…

Он опускал голову: перед ним на обшарпанном столике стоял гранёный стакан с лимонадом, на кружевной бумажной салфетке лежал медовый пряник. Он раскрывал наугад книгу и представлял себе Париж, обитую медью стойку в углу бара и оживлённую компанию молодых людей:

«…Это было приятное кафе, тёплое, чистое, приветливое, и я повесил свой плащ сушиться, положил свою поношенную шляпу на полку над скамьёй и заказал кофе с молоком. Официант принёс кофе, я вынул из кармана блокнот и карандаш и начал писать… Но в рассказе ребята пили, мне тоже захотелось. И я попросил рома «Сент-Джеймс». Он показался вкусным в этот холодный день, и я продолжал писать, мне было хорошо, и добрый мартиникский ром согревал тело и душу…»

Тогда, чтобы не сидеть как дурак за пустым столиком, он решался купить ещё пряник, и буфетчица Галя, очень некрасивая особа лет сорока, цокала языком и говорила:

— Весь провиант сегодня пролимонадил!

Кто-то из ребят намекал, что Галя не прочь уединиться в подсобке буфета с любым, кто поможет ей «поднять пару тяжёлых ящиков на полку». Вытирая стаканы за стойкой, обитой листами жести, она тихонько напевала: «Жиноче сэрцэ… морщын нэ мае…»

Да, она была милая и приветливая, но… такая обескураживающе некрасивая — угловатая, с заметно выпирающим животом, с большими крабьими руками… Борис только дружественно ей улыбался, соглашаясь с оценкой его безумия, и вновь опускал глаза на страницу.

Читал и думал об Асе:

«…Мне хотелось поместить её в рассказ или ещё куда-нибудь… Я увидел тебя, красотка, думал я, и теперь ты моя, кого бы ты ни ждала, и пусть я больше никогда тебя не увижу, ты принадлежишь мне, и Париж принадлежит мне, а я принадлежу этому блокноту и этому карандашу…»

Близилось время отбоя, за территорией военной части и далеко вокруг простиралась равнина, испещрённая оврагами и балками, ощетиненная пиками елей и пихт, заросшая ольхой и осиной… Смог бы он когда-нибудь написать пейзаж этих мест? Эх, поговорить бы с Володькой, думал, хотя б с полчасика. В своих солдатских снах он продолжал писать цветущий миндаль, стены крепости Карадаг под слепящим небом, абрикосовую кошку на заборе, солнце на камнях, тусклое олово засыпающего моря…

* * *

А старшина Солдатенков не пожалел, что в придачу к спортсменам прихватил этого философа. Как ни смешно, но именно философ, со своим странным деревянным ящиком на ремне, неожиданно легко влился в спортивные ряды, которые курировал старшина. Наблюдая за этим солдатом, он только головой качал: какие способности у парня, и на что их променял! Для Бориса и самого его нынешние спортивные успехи оказались некоторым сюрпризом. Подростком, ещё в родном городе, в Виннице, он посещал спортивное общество «Динамо» и в десять лет уже имел второй разряд по акробатике. Почему-то акробатика казалась ему видом спорта более аристократичным, чем гимнастика. Несколько лет он и футболом увлекался, и там вообще оказался звездой: стоял вратарём на воротах и, замечательно прыгая, брал труднейшие мячи. Позже тренер тянул его в юношескую сборную по футболу, но в эти годы Борис уже посещал изостудию при Дворце пионеров, рисовал кубы и трапеции, писал акварелью натюрморт с большим красным яблоком и синей вазой… и мечтал о жизни весьма далёкой от прыжков за мячом.

В авиационном училище был хороший спортивный зал со всеми полагающимися снарядами, с волейбольной-баскетбольной площадкой.

И очень скоро выяснилось, что Борис, совсем, как ему казалось, позабывший школьную акробатику, неожиданно для себя очень быстро стал набирать в гимнастике. Месяца через три уже участвовал в соревнованиях по третьему разряду: вольные упражнения, упражнения на кольцах, на брусьях, на перекладине, опорные прыжки… Видимо, мышцы взяли на себя тяжёлую работу по утихомириванию воображения, по утишению тоски. Кроме того, бегал он эстафету, четыре по четыреста, и прыгал в высоту — возможно, тут сказалась его вратарская прыгучесть? А может, думал он с усмешкой, правду говорил старый тренер, когда явился однажды к ним домой и с пеной у рта доказывал маме, наливавшей ему чай: «Это ж разница какая: кисточкой мазать где-то в тёмном углу или под софитами стать любимцем миллионов!!!»

В подсобке спортивного зала стоял большой деревянный шкаф, в нём обнаружились шпаги и рапиры… Кто-то из ребят выхватил, загоготал, принялся в шутку фехтовать… уж «Трёх мушкетёров» Дюма мало кто не читал. Сначала забавлялись, потом вдруг увлеклись. Валя Колтухин, подобранный всё тем же деятельным старшиной Солдатенковым, был спортсменом настоящим, победителем области в соревнованиях на саблях. Но сабель в шкафу не нашлось. Так что, перенеся боевой опыт на рапиры, Валя давал ребятам кое-какие уроки, во всяком случае, объяснил основные правила боя.

И они, как мальчишки, устраивали «мушкетёрские поединки — гвардейцы Ришелье против мушкетёров Его величества»; вставали за час до подъёма, чтобы помахаться, или фехтовали в свободное время, данное солдату на то, чтобы почистить форму, подшить воротничок…

* * *

«…Знаешь, друг мой Володька, это какая-то совсем другая жизнь. И люди совсем другие, северные, туманные люди… Рота наша в основном сибирская: Кемерово, Барнаул, Томск, Иркутск. И это, когда за ними наблюдаешь, очень поучительно в смысле пластики, в смысле изображения, рисования типажей. Они скованны в жестах, в словах, двигаются, как диктует им пространство. И потому у них у всех сразу отлично пошла шагистика на плацу — ать-два! — то, что мне совсем не даётся. Я — расхлябанный, руками машу, когда разговариваю (недавно за собой заметил) — помогаю себе руками, изображая предметы вслед словам. Этот театр, думаю, — просто Юг: свобода тела, постоянное тепло и отсутствие тяжёлой сковывающей одежды…

А люди здесь потрясающе интересные! Вот наш «лесной человек», настоящий леший, Васька Гриднев. Отец у него лесничий, ну и Васька всю сознательную жизнь живёт в тайге. Какую-то школу он время от времени, конечно, навещал от нечего делать и в списках призывников значился. Военкомат его разыскивал — знаешь как? Летали над тайгой в вертолёте, забрали беднягу прямо из домика лесничего. А он — натуральный Тарзан. Представляешь, впервые в жизни увидел в спортивном шкафу гантели и прикипел к ним, как к любимой женщине. Они поразили его воображение. Теперь в любую свободную минуту Васька работает с гантелями; накачал уже страшенную мускулатуру, и всё мало ему, видно, с медведем сравняться решил. Зайдёшь в умывальную: Васька стоит перед зеркалом, в руках по гантелине, ноги на ширине плеч, по краям — стальные руки-крылья. А вместо сердца…

Есть ещё один дикий экспонат, немец Ригель — огромный, круглоголовый, страшно умный зверь. Он из Кемерово, и это уже другой рассказ, на следующее письмо…»

3

На подъём и отбой полагалось 30 секунд по секундомеру.

— Рррота, подъём!!!

— Рррота, отбой!!! — и пошёл отсчёт…

Борис всегда успевал. Однажды вечером, в самом начале службы, едва он, молниеносно раздевшись, нырнул под одеяло и блаженно вытянулся на койке, но ещё не успел закрыть глаза, перед ним возникла, вернее, свесилась со второго этажа бритая голова. Круглые немигающие глаза смотрели холодно и твёрдо.

— Вот слушай, Грузин, — сказала голова. — Берём утверждение Канта о вещи в себе… Для человека вещь — штука непостижимая. Человек не может её познать. Теплота, цвет, вкус, непроницаемость или прозрачность — это лишь качества, присущие телам. А чувства, опыт человека не дают познания природы вещей… которые — в себе. Правильно?

— Не совсем, — отозвался Борис. — «Вещь в себе» — это неточный перевод. У Канта — «Ding an sich», вот и перевели буквально, как «вещь в себе». Почему — в себе? Что это значит? Белиберда какая-то, ненужная мистика. Точнее сказать: «вещь сама по себе» или «вещь как она есть». Разграничение вещей и явлений — это Кант. Чистый разум, чистая математика. Свобода в мире причинности.

— Ты немец, Грузин?

— Нет. В школе немецкий учил. А Канта просто читал. Канта, Гегеля… Так, заглядывал. Интересно было, примерно с полгода… Потом остыл.

Они ещё немного поговорили на разные отвлечённые темы, звучащие довольно дико — в казарме. Видно было, что Ригель хотел бы кое-что ещё обсудить, но отбой есть отбой, незачем красть у себя же минуты сна…

С того вечера они не то что подружились — с Ригелем дружить было невозможно, — но иногда спокойно разговаривали о разных вещах. Видимо, Ригелю что-то импонировало в Борисе, возможно, та же невозмутимость. Однажды он попросил открыть «ящик» и продемонстрировать, как получается портрет. И Борис на грунтованной картонке, одной из четырёх, которыми он запасся перед отъездом, написал портрет Ригеля минут за сорок; просто набросал эскиз, усилив только глаза: холодные, жестокие до звериной ясности. Тот взглянул, засмеялся и буркнул: «Ну и сволочь же я!» Взять портрет в подарок отказался.

Ригель был жесток до оторопи. В армии он спрятался: покалечил кого-то на танцплощадке, а наутро сам предусмотрительно явился на призывной пункт. Здесь тоже ходил по краю, ибо расчётливое подловатое насилие пульсировало в самой сердцевине его натуры. Безжалостно гоняя и избивая для развлечения двух-трёх щуплых и безответных ребят, этот здоровяк никогда не приставал к спокойному штангисту Шевчуку или ловкому и жилистому Левигину — тот, помимо бокса, увлекался какими-то азиатскими видами казней и в свободное время ходил по казарме, набивая о стены и косяки рёбра ладоней, обещая при надобности «шеи рубить голыми руками».

* * *

Каждую неделю в клубе ВАТУ показывали фильмы. Не только классику типа «Чапаева» или «Кубанских казаков», наизусть уже вызубренных глазами-ушами; не только военно-сентиментальные ленты типа «Баллады о солдате», но и лирические комедии — «Девчата», «Карнавальная ночь», — где и поржать можно было, и полюбоваться фигуркой Гурченко с соответствующими смачными комментариями… У солдат эти фильмы пользовались сумасшедшим успехом, напоминая забритым в солдатчину мальчикам, что где-то там, потом, когда-нибудь обязательно наступит совсем другая жизнь…

Впрочем, думал Борис, может, он просто прикидывает на нормальных ребят свои настроения? Вон как гогочут они в самых идиотских местах комедии. Может, потом эта армейская служба станет для них самым памятным, гордым и ярким отрезком биографии?

В зал с растянутым по сцене экраном набивался весь воинский контингент училища — и срочники, и курсанты. Две эти группы учащихся ВАТУ враждовали, и это вполне, думал Борис, вписывается в природу человеческих приязней и ненавистей. Курсанты, будущие офицеры, получали приличную стипендию, учились на интересную профессию, а по окончании училища имели все виды на уважаемое положение в обществе. Срочники же, солдатня-шантрапа, прокуривая жалкое пособие — 3 руб. 80 коп., отбарабанив службу, возвращались в свои посёлки и городки, на свои танцплощадки, оттоптанные за годы их отсутствия другими танцорами, на пустой каменистый старт возвращались, чтобы снова с карачек подниматься и упорно куда-то бежать. Словом, было, было за что ненавидеть более удачливых сверстников.

В тот день показывали детский фильмец «Старик Хоттабыч» — кому только в голову пришло привозить это в воинскую часть. Тем не менее в кино отправились все, никто от развлечения не уклонился.

Борис с Ригелем и другими ребятами сидели за рядом курсантов — те, ушлые, всегда успевали занять первые ряды. Перед Ригелем сел высокий головастый парень, торчал маяком, заслоняя обзор…

Фильм начался, Волька нырнул в реку, вытащил кувшин, приволок его домой. Все ждали момента, когда из кувшина выползет струйка, уплотняясь в стариковскую фигуру волшебного узбека… Сейчас, конечно, смешно, насколько это увлекало, но тогда, на экране солдатского клуба, выглядело ошеломляюще!

— Репу убери! — рявкнул Ригель, хлопнув по плечу Гулливера перед собой. — Не видать из-за тебя ни хера!

— Щас, — отозвался тот, не двинувшись. — Отвинчу и выброшу, для твоего, блядь, удобства.

Дальше фильм катился себе, Волька с Хоттабычем летели на ковре-самолёте прямо по голубому небу. За всей этой снятой в студии рисованной белибердой Борис не заметил, как Ригель расстегнул ремень с пряжкой, утяжелённой свинцом, и тихо сидел рядом, дожидаясь очередного взрыва простодушного солдатского смеха. И когда тот прокатился по залу, Ригель со страшной силой обрушил пряжку ремня на голову сидящего впереди курсанта.

На фоне светлого экрана из головы парня выпульнулся чёрный фонтанчик, он молча осел набок и… обливаясь кровью, свалился в проход, под ноги хохочущих товарищей.

Кто-то крикнул: «Серёга, ты что?! Серёгу убили-и-и!!!»

Поднялась суматоха, все в зале повскакали с мест — где, кого, когда, кто?!!

…Хоттабыч на экране учил Вольку колдовать, со звоном вырывая волоски из собственной бороды.

Ригель — удивительно быстро, за мгновение до общего шума и неразберихи — смылся в темноте. Борис, сам не понимая зачем, бросился следом…

Спотыкаясь о чьи-то ноги, натыкаясь на чьи-то спины и плечи, он выскочил на улицу и увидел мелькнувшую впереди квадратную спину… Ригель бежал к казарме, стараясь держаться за кустами, куда фонари не доплёскивали свой мутный желтоватый свет. Они и так светили через одного.

За кустами он и догнал Ригеля, и остановил, негромко окликнув.

— Послушай, Ригель, — проговорил, пытаясь казаться спокойным, — зачем ты это сделал? Он такой же парень, как и ты!

Тот стоял, оскаленно, рывками дыша, странно улыбаясь в мертвенном свете фонаря.

— Не-е-е-ет, — так же оскаленно улыбаясь, выдохнул. — Не-ет, он не такой же, как я. Ты видел, слышал его? Гладкого такого, умного, уверенного во всей дальнейшей жизни?.. Вот теперь, может, не так уверен… Такой же, как я, говоришь? Не-е-ет! Его семью в 42-м не выбивали прикладами из родного дома под Царицыном, не загоняли в товарные вагоны, не везли зимой в Сибирь, — они ведь немцы, предатели, враги русского народа… У него в дороге не умерли два брата, их не зарыли рядом со шпалами… Его бабушка и беременная мама не копали землянку, потому что местные их, фашистов, в дом не пускали… А потом его маму не оторвали от младенца, не увезли в Анжеро-Судженск, не загнали в трудармию, не послали в шахту добывать уголь, когда остальных женщин распределяли наверху… А потом, после войны, его мать не ходила годами каждый день, как проклятая, отмечаться в комендатуре; аж до середины 50-х! Я помню, хотя мальцом был, я-то ходил с мамой отмечаться. Не-е-ет, его мать не вламывала на шахте мотористкой по 14 часов под землёй, на мужской работе, потому что она — немка, так ей и нужно, фашистке. Его мать не попадала дважды под обвалы. Её не вытаскивали полу-раздавленную, и сейчас его мать не ковыляет на костыле с перебитыми ногами, с копеечной пенсией по инвалидности… — Ригель вдохнул поглубже раз, другой, словно перебивая слёзный спазм в горле. — Такой же, как я, говоришь?! Нет, он не такой же, как я. Его не дразнили в детстве фашистом, его не тошнило от запаха гнилой хвои. Ты гнилую хвою когда-то нюхал?! — крикнул он вдруг.

— Гнилую? — растерянно повторил Борис. — За… зачем?

— А затем, что на шахте почти каждую неделю случались завалы. Затем, что каждую неделю гибли люди, а кто не в шахте, тот спивался или вешался, на хер! А мы жили на улице, по которой покойников к кладбищу несли и за каждым гробом вслед хвойные ветки бросали… По четверо, пятеро покойников в неделю. И ветки, ветки… Их никто не убирал, и они гнили, они гнили! Господи, как меня мутило от этой вони… Я как слышу это «ах, целебный запах хвои! Душистое мыло с запахом хвои!», мне хочется придушить говноеда, кто в нормальное мыло эту срань мертвецкую добавляет. Только зимой, только зимой ею не воняло!.. А меня и здесь от этой хвои воротит…

Он оборвал себя, молча взошёл на крыльцо казармы, рванул дверь, протопал мимо поста, где рядом с тумбочкой стоял в наряде полусонный Сенька Петрухин, и скрылся внутри…

Больше они не сказали друг другу ни слова.

Борис промучился всю ночь. На верхней койке очень тихо лежал Ригель, но по дыханию слышно было, что не спал.

Борис понимал, что Ригеля надо остановить, что самым правильным и честным было бы доложить о случае начальству… Но не мог он этого сделать! Не потому, что боялся Ригеля, просто не мог: тот знал, что Борис был свидетелем его внезапного подлого, со спины, нападения на курсанта, и значит, доверял ему безоговорочно. А после всего услышанного он вообще уже не мог относиться к Ригелю по-прежнему: как к опасному бездушному зверю.

* * *

Володе он писал регулярно. Сначала каждую неделю, потом, с накатом привычки, усталости, смирения и даже некоторого отупения, — пореже… Тот аккуратно и подробно отвечал: в училище всё по-прежнему, приступили к «обнажёнке», позируют разные «девушки»: одна Марина, помнишь, продавщица чебуреков с набережной? Она приходит в свой выходной, очень довольна заработком — платят им много, рубль в час, — хотя позирует она плохо, позу не держит, каждые пять минут просит то перерыва, то чайку глотнуть, да и рисовать её не очень интересно: она костлявая, узловатая и какая-то… изработанная, что ли, — у Дюрера такие старухи, помнишь? А вот вторая натурщица — прекрасная и очень милая, хорошо сложена, прямо «Весна» Боттичелли, и работать с ней — одно удовольствие. Зовут Асей, говорит, что знакома с тобой, но бегло, «троллейбусное знакомство»… Правда это?

Борис прочитал про Асю вечером, перед отбоем, когда каждый занимался кто чем, а сам он уже разложил гимнастёрку на койке, чтобы пришить на рукавах болтающиеся пуговицы. Прочитал… и в лицо ему плеснуло ледяным жаром. Он вообразил, как она раздевается за бамбуковой ширмой в их рисовальном зале на втором этаже, как выходит на подиум, садится на куб или стоит, опершись рукой о спинку кресла… А что ж, это хороший честный заработок, сказал он себе. При её-то библиотечной зарплате.

Но успокоиться никак не мог; выскочил наружу, в дождь, и долго мотался, меряя шагами плиты с проросшей между ними травой, тупо повторяя: «троллейбусное знакомство… троллейбусное…», а перед глазами у него было её лицо, так невинно вспыхнувшее, когда он предложил ей «посидеть для портрета»…

Между тем усилились холодные дожди, в сентябре по утрам на траве вдоль плаца мерцал голубоватый иней, часто налетали шквальные озверелые ветра, и холод вливался в горло, едва заглотнёшь его на крыльце казармы. Холмистый горизонт проредился, стал графически более ясным, деревья выпрастывались из листвы с какой-то обречённой поспешностью, словно торопились на сеанс позирования.

В свободное время он по-прежнему заходил в буфет и тратил скудное довольствие на пряник и лимонад, с тоской воображая себя в сумрачном парижском бистро, где в камине жарко плещет весёлый огонь, звучат оживлённые женские голоса, а бармен отворачивает кран и наполняет бокалы…

Сидел и сидел за изрезанным ножичками столом у окна, за которым театрально кружили редкие снежинки.

Заглядывать в книгу Хемингуэя ему уже не требовалось, он и так знал любимые отрывки наизусть:

«Вся печаль города проявлялась вдруг с первыми холодными зимними дождями, и не было уже верха у высоких белых домов, когда ты шёл по улице, а только сырая чернота и закрытые двери лавок — цветочных лавок, канцелярских, газетных, повитухи второго сорта — и гостиницы, где умер Верлен, а у тебя была комната на верхнем этаже, где ты работал…»

Буфетчица Галя, протирая стаканы, всё так же загадочно поглядывала на него, временами затягивая свою многозначительную песню. «Жыноче сэ-эрцэ морщын нэ мае…» — напевала она, а снежинки за окном медленно взлетали, не падая, будто земля их рождала, а не небо, будто они стремились вверх, как и памятник на воротах: самолёт, присевший на хвосте, как дрессированный пёс.

В ноябре воцарились устойчивые морозы, а в декабре грянул совсем лютый колотун. Холода в этом году держались несусветные: до 45 градусов. Первые обморожения были у сибиряков: те жаловались, что зима тут другая, сырая, собачья, вот у них в Сибири морозы — сухие, скрипучие и ясные… Плевок застывал на лету, превращаясь в ледышку. Выстоять в карауле два часа было — как океан на плоту переплыть.

* * *

К Новому году Борису стало казаться, что зиму он не переживёт. Эту темень, невыносимый холод, бесконечную тоску… Временами в голову приходила дикая мысль, что его заперли навсегда и в жизни уже никогда не будет ничего, кроме построений, зарядок, разборки до последнего винтика пушки, а по субботам — походов в клуб на киносеанс.

Дважды снился тот самый сон, которого он и боялся, и жаждал. Иногда, засыпая, звал его… но тот приходил под вкрадчивый плеск волны, всегда незваный: захлёстывающий и бездонный…

…Это случилось на практике в Рыбачьем. Замечательный берег там, с небольшой бухтой, круто уходящей в глубину. А ещё где-то поблизости есть конная ферма, и конюхи время от времени выводят купать лошадей. Такое наслаждение наблюдать эти могучие тела, сверкающие на солнце мокрыми боками!

Целый день за этюдником, под солнцем… У каждого была какая-нибудь смешная шляпа: Борис одолжил старую, соломенную, у мужа Фатимы, приобрёл ковбойский вид и заламывал её на затылке, как заправский житель прерий. Володя позаимствовал у мамы дамскую панаму — белую, с букетиком фиалок за лентой. Ну и что, подумаешь, спокойно отмахивался от шуточек, зато поля у ней широкие…

Так здорово было, сложив наконец этюдник, броситься с разбегу в прохладную воду и плыть, то зарывая голову в волну, то вздымая её; хватануть кусок воздуха и вновь погрузиться с головой в воду…

Всё детство, а он вырос на Южном Буге, Борис привык пропадать на реке, переплывая её от берега к берегу по многу раз, и на спор, и просто на жаре, в удовольствие. На море всегда заплывал далеко, не чувствуя ни усталости, ни бездны под собой, подолгу отдыхая на спине, впитывая всей кожей огромную стихию воды; море никогда не надоедало.

В тот раз он припозднился и в море вошёл, когда солнце коснулось горизонта, поджигая горящим факелом тёмную плоть воды. Но плыл всё дальше, хотя Володька уже кричал, что столовая закрывается через час и что не успеем из-за твоих дурац… — голос его растаял позади в ровном глухом шёпоте и плеске морской тишины. На море было небольшое волнение, и когда он уходил вниз, в ложбину между волнами, вокруг вырастали стены изумрудной плотной бездны…

Наконец он повернул к берегу, который отсюда было не разглядеть. Плыл, погружаясь и взмывая, наслаждаясь полётом в послушной широкой волне, постепенно приближаясь к берегу. Он уже видел, вернее, угадывал в синеве сумерек вдали — тоненькую, чёрно-махровую нить туй и тополей…

И вновь набирал полную грудь воздуха и уходил с головой в прохладную глубину, не закрывая глаз, рассматривая ониксовую плоть водяной толщи, мысленно отмечая оттенки, которые можно передать, если…

Когда в очередной раз ушёл в воду, увидел перед собой огромное полукруглое сине-чёрное тело, в которое едва не врезался. Акула?!!! Он взмыл из воды и рухнул в неё, и в те пару секунд, пока летел, невесомый от ужаса, впереди и вокруг себя увидел множество плавников и синеватых мощных спин, плывущих и подчинённых единому движению согласной флотилии.

Он попал в стаю дельфинов! И эта стая плавно и величественно шла в том же направлении, в каком плыл и он.

Его окатило и облегчением, и новым страхом, что дельфины его затрут, затопчут, утопят, играючи… или со зла. Он много читал про них разного, не очень-то верил в их дружелюбную улыбку… Оставалось лишь плыть в их фарватере, тоже плавно, бесстрашно, не поддаваясь панике…

Он плыл, взятый дельфинами «в коробочку», плыл, постепенно выдыхаясь, теряя силы в этом мощном забеге, в невозможности свернуть или отстать, всем телом ощущая своё ничтожное место в их стае — ничтожное место, издевательски, казалось ему, выделенное ими. …Они загоняли его, как охотники — дичь; ему уже не хватало воздуху, и время от времени он переставал понимать, куда плывёт: к берегу или, наоборот, в открытое море… В мутных каменно-зелёных валах, которые преодолевал он всё с большим усилием, ему чудилось, что он уходит со стаей дельфинов всё дальше; что тело его, продолговато округляясь, в конце концов, уйдёт в глубину, присоединившись к этому народу…

…Когда постепенно, по одному, дельфины стали покидать его, когда вдруг он остался один в полукилометре от берега и в сумерках обозначилась крошечная фигурка Володи, машущего белым лоскутом дурацкой панамы, — Борис вдруг ощутил спазм парализующего ужаса, осознав — что его миновало.

…Он вышел на берег на трясущихся ногах, лёг на спину, на остывающую гальку, и сказал другу:

— Ты иди, Володь… Иди ужинай… Мне что-то не хочется…

И долго лежал так, дрожа, боясь потерять сознание и даже на минуту, даже в беспамятстве вновь оказаться в глубинной мощи свободной стаи, вновь обречённо ощутить своё место в том первозданном заплыве, в страшной ониксовой пасти бездонных вод…

4

— Ты чего скучный такой, философ? — спросил старшина Солдатенков, столкнувшись с ним в столовой. — Новый год скоро! Ты же художник? Так сотвори нам праздник.

— …да при чём тут? — Борис пожал плечами.

— Как при чём! Ты давай, организуй ребятам веселье! Флажки какие-нибудь раскрась, что-то спортивное, бодрое… ну!

— На чём нарисовать-то? — Он криво улыбнулся.

— Как на чём! На стене.

И Солдатенков сам оживился, повеселел от этой идеи:

— А что… Стены мы пачкать, конечно, не можем. Но если купить обои, прикнопить их обратной белой стороной… Чем тебе не место эксперимента? Это ж грандиозную картину можно замастырить?

— Фреску… — пробормотал Борис.

— Ну! Ёлку огромную, сугроб там, не знаю, Дедушку Мороза какого-нить намалевать, Снегурку, ё-моё…

И вдруг Борис не то чтобы загорелся, но попал в силок идеи, нового дела, которое не подпадало под армейскую разнарядку и которое он мог придумать сам и сделать таким, каким ему захочется.

В ближайшую увольнительную они вдвоём с Левигиным съездили в город и накупили нужного материала. Вернувшись, закатали белым свободную стену казармы, и до ночи Борис сидел, рисовал в альбоме эскизы, прикидывал композицию, отбирал персонажей, сочинял для них позы… — словом, готовился. По его замыслу, будущее полотно должно было явить нечто среднее между «Ночным дозором» Рембрандта, «Свадьбой в Канне» Паоло Веронезе и «Тайной вечерей» Леонардо да Винчи…

…За предновогоднюю неделю, используя свободные дни, выпрошенные для него Солдатенковым у начальства, Борис создал свою обойную солдатскую «фреску».

Это было весёлое застолье: ломящийся от яств могучий деревянный стол, вокруг которого уместилась почти вся рота. Поднимая и опрокидывая бокалы, каких в жизни в глаза не видал ни один посетитель местной солдатской столовой, вонзая ложку в салат горой, подцепляя вилкой кусок огромного осетра с хребтом дракона; взрезая пышный холмистый пирог, воздевая, как шпаги, шампуры шашлыков, срывая виноградину от огромной кисти сорта «Крымский» — кто развалившись, кто привскочив, кто хохоча, кто разевая в песне рот… — сидели его однополчане, празднуя молодость и Новый год.

На стене, на пространстве четыре на полтора метра, кипела жизнь: пылал очаг, южное солнце ломилось в высокие полукруглые окна, за которыми, под густым синим небом, меж белоснежных колонн, увитых плющом, далеко и вширь простирался… Никитский ботанический сад. Не мелочась, изобразил художник буйство южной природы: зелёные кипарисы и араукарии манили зрителей на дальние лужайки, где фиолетовые соцветия Иудина дерева мешались с белыми свечками каштана и с майской сиренью; где глициниевая беседка зазывала путника присесть и отдохнуть; где круто вверх поднимались склоны, желтеющие молочаем, а над самшитовыми кустами полыхало малиновым цветом абрикосовое дерево… И нежный лиловый барвинок, и солнечные цветки шафрана — всё нашло своё место на этой щедрой картине, включая целую пригоршню сцепившихся бабочек-капустниц, лимонной гроздью висящих прямо над столом.

Всю роту Борис за стол усадить не смог, но большинство наиболее ярких персонажей перекочевали сюда со страниц его блокнота. Оставшиеся за пределами праздника однополчане ревнивым матом отмечали рождение высокого искусства…

— А я где же? — угрюмо спросил Ригель. — Где я на этом празднике?

— Да вон же ты, — легко кивнул Борис на фигуру в правом верхнем углу картины: там, грузно и сутуло пригибаясь под низкими ветвями мушмулы, шёл человек, приближаясь к компании за столом.

— А, — с облегчением, с одобрением в голосе произнёс Ригель. — Значит, ещё не всё сожрали без меня, сучьи дети!

* * *

И вот однажды Ригель привёл его в странное место.

…и странно, что пригласил, думал Борис: к тому времени они уже почти и не беседовали ни о чём, словно Ригель вдруг потерял к нему интерес, а Борис и вовсе перестал искать с ним даже мимолётных разговоров. Да и приглашением это назвать было трудно. Просто обоим вышла увольнительная, и Ригель, бреясь над раковиной в умывальной, сказал в зеркало:

— Компанию составишь, Грузин?

— Куда это? — спросил Борис.

— В одно местечко уютное… — промычал Ригель, выбривая выемку над верхней губой. — Женщины. Жратва. Шампанское.

Это шампанское Бориса насмешило. Женщины, шампанское… Праздник, который всегда с тобой…

Почему бы и не пойти, подумал он.

Много позже он понял, что то была воровская малина. А в тот весенний день, согретый чуть ли не первым, по-настоящему солнечным теплом, ему было всё равно, куда идти, лишь бы на волю. Это потом таинственное сборище и его участники всплывали в памяти, будоража воображение: что это было? Кто эти люди? И почему Ригель приволок его туда, где его явно никто не ждал…

Дом стоял на окраине Перми, в Нижней Курье. Местечко в прошлом дачное, купеческое, чиновное; с высокого берега, поросшего сосняком, открывался прекрасный вид: извилистая река, уходящая в далёкие холмы.

До революции богатые купцы и железнодорожное начальство наперегонки строили здесь кружевные деревянные терема в неорусском стиле, «ропетовском» — по имени его создателя, архитектора Ропета.

Сейчас из теремов осталась лишь дача какого-то знаменитого купца — запущенная, но всё-таки сказочная, с резными-узорными башенками и балконами, — переделанная то ли в пионерский лагерь, то ли в Дом детского творчества.

Дом, стоявший в глубине сада на одной из дачных сосновых улиц, тоже был деревянным, но с неожиданной каменной балюстрадой; видно, владельцы, перекупив у кого-то из наследников купеческую дачу, захотели добавить ей недостающего шика. Выглядело это диковато, словно где-то в Италии, в каком-нибудь Абруццо некто выломал из дома часть великолепной колоннады и обломок приволок в Нижнюю Курью, приделав его наобум лазаря к деревянной резной веранде.

От калитки, сквозь пышное цветение кипенно-белой черёмухи, до ступеней балюстрады вилась кирпичная дорожка, и эти белые колонны, и черёмуха, и солнце на красных кирпичах дорожки придавали довольно запущенному двору вид нарядный и приветливый.

С веранды приоткрытая дверь вела в прихожую, устланную половиками. Тут Ригель потопал, хотя мог и постучать, и зычно крикнул: «Можно войти?» Женский голос протяжно ответил: «Рискни уж, если пришёл». Открылась ещё одна дверь — филёнчатая, красивая, цвета топлёного молока, видно, осталась тут со старых времён (как всё же эти «старые времена» богаты на подробную домашнюю красоту, подумал Борис), — и на пороге встала молодая женщина. Махнув рукой — мол, заходите, некогда мне тут вам угождать, — она ушла в дом, а Ригель с Борисом ступили в большую залу, где за длинным столом, пересекавшим комнату от стены до стены, сидели в застолье несколько мужчин. Эта зала тоже хранила печать былой уютной жизни. Вправо и влево вели отсюда те же филёнчатые двери, а в закруглённых навершиях высоких французских окон горели сегменты цветного стекла, сквозь которые солнце добрасывало на скатерть зелёные и жёлтые осколки карамели.

Стол буквально ломился от еды, и это так напомнило Борису его новогоднюю фреску! Миски, глубокие тарелки, фаянсовые блюда были полны кусками жареного мяса, пирогами, салатами, солёными груздями и огурцами, маринованной черемшой… Воздух комнаты был круто пропитан головокружительными ароматами еды — сытной, разнообразной, изобильной, отнюдь не солдатской. Из кухни к столу и обратно сновали несколько женщин, зорко посматривая — какую тарелку уже можно убрать, а какую на её место поставить. Бодрая полная старуха, ногой отпахнув пошире дверь, внесла на обеих вытянутых руках огромное блюдо с гусем, зажаренным целиком… Борис ошалел от вида этой царственной птицы, подумал: вот чего недостаёт моей картине пира…

Да, это был пир настоящий, не рисованный… И в центре застолья в глубокой эмалированной миске, скорее в тазу, круглился холм варёного риса, исходящего паром. Жёлтый, струящийся, с кусками моркови, он сверкал, как гора драгоценных топазов, и Борис, со спазмом в желудке, почувствовал, что мог бы съесть сейчас всё это блюдо, черпая эту золотую благодать большой хохломской ложкой, воткнутой в рисовый холм.

Судя по возгласам и замечаниям, Ригеля здесь неплохо знали, а вот на Бориса уставились подозрительно. Ригель что-то буркнул двум пожилым мужикам, очень друг на друга похожим, с одинаковыми лысинами в оперении седых кудрявых венчиков, и, усевшись за стол, ладонью шлёпнул по стоящему рядом с собой венскому стулу, на который Борис и опустился.

Обоим тут же налили водки в стаканы, велели налетать на жеванину. Они и налетели…

После солдатской столовой еда казалась божественно, неописуемо вкусной! Борис дважды насыпа л себе риса, схомячил кусок гуся, куриную ногу, опрокинул ещё стакан водки, прикидывая — удобно ли потянуться к блюду в третий раз или так посидеть для приличия…

Стараясь не слишком пялиться на участников застолья (он знал за собой это художническое качество: беззастенчивое рассматривание лиц), Борис, как всегда, жалел, что не может набросать в своём блокноте, например, вон того старого попугая — костистого, с сизым омертвелым носом и желтушными глазами; или того юного розовощёкого хитрована с румяной приклеенной улыбочкой. А чего стоят двое венценосных хозяев: да это просто близнецы-римляне после терм — вон как блестят потные лица!

Удивительное сборище, думал он, старательно уводя жадный взгляд рисовальщика от персонажей вокруг, это Брейгель какой-то или даже Босх. А Ригель-то как вписался в компанию!

Разговор за столом шёл на странном языке; может, каком-то местном уральском диалекте, подумал Борис. А может, я уже поплыл и ни черта не соображаю?

После двух стаканов он был трогательно благодарен Ригелю за приглашение, за это пиршество, которым тот поделился с однополчанином. А ведь мог и не пригласить, мог только кивнуть ему — там, в умывальной, как и кивал в последние месяцы без всякого интереса.

Странно, что женщины не присаживаются к столу, подумал Борис.

Женщин было несколько, сосчитать трудно, они так и носились с тарелками и мисками над столом, что-то забирая из-под локтей сидящих, унося, принося, ставя на стол полные блюда. Но две из них были молодые, фигуристые и ловкие — видимо, дочери тех римлян-близнецов с пепельными венчиками вокруг лысин. Одна — совсем юная, лет семнадцати, другая — постарше, лет, пожалуй, к тридцати. Та, что постарше, отлучаясь на кухню и возвращаясь с очередной тарелкой, посматривала на Бориса — сначала искоса, потом пристальней; приглядывает за мной, что ли, подумал он смущённо. Наконец, зайдя за спины двух молодчиков, что сидели напротив Бориса, курили и сбрасывали пепел в тарелку с недоеденным паштетом, взглянула прямо ему в лицо…

Она была плотнее своей младшей сестрёнки и… «сочнее» — сказал кто-то в его голове. Этот «кто-то» явно уже был пьянёхонек, если вдруг принялся изъясняться сам с собой такими вот словами. Главное, он совсем перестал понимать, о чём там сдержанно и приглушённо говорили мужчины за столом. «Она сочнее и глаже», — добавил этот «кто-то», Ригель, не иначе, тоже искоса, тайком посматривая на молодую женщину, ибо это не могло понравиться «папашам», как мысленно Борис назвал пожилых близнецов. Уж это он, даже крепко выпив, отлично чуял всем своим солдатским нутром.

Здесь все — семья, вдруг понял он. Большая и странно дружная, странно деловая семья, где у каждого своё место, даже вот в застольях… А зачем мы сюда пришли? Ну да: пожрать, вспомнил. Жратва. Шампанское. Женщины… Праздник, который… всегда! И рассмеялся… Никакого шампанского здесь, разумеется, не водилось, но водки ему Ригель снова налил.

И вот когда Борис потянулся к стакану, чья-то гладкая белая рука успела раньше него, возникла из-за спины, схватила полный стакан и мягко отставила подальше. И на соседний пустой стул рядом с Борисом опустилась та молодая, но зрелая женщина с крутыми бёдрами в шерстяной юбке. Он обернулся к ней, к её близкому лицу: светло-серые дымчатые глаза, райские яблочки выпирающих скул, курчавые волосы над чистым выпуклым лбом…

На его колено опустилась её рука и даже сквозь грубое сукно солдатских брюк показалась восхитительно горячей и тяжёлой.

— Ну что, Лермонтов… — услышал он её глуховатый приятный голос. — Пойдём?

У него взмыло и ухнуло сердце, в затылке зашумело, мутно плеснуло в виски. Надо же, подумал он, как всё просто…

Она поднялась и непринуждённо, будто вспомнила о каком-то хозяйском недочёте и торопится это уладить, прошла к двери, ведущей в другую комнату или в коридор; отворила её и исчезла.

Тогда и Борис поднялся, нерешительно оглянувшись на сидящих за столом мужчин. Подавшись друг к другу поверх тарелок, они бормотали всё на том же непонятном, хотя интонационно абсолютно ясном языке… И Ригель был с ними, в горячем разговоре, был их частью. Никто на Бориса и не смотрел. Лишь юная сестрица мазнула по его лицу заинтересованным взглядом и сразу ушла в кухню.

Он повернулся и, уже не думая ни о каких приличиях, устремился за старшей, как мысленно её назвал. Мягко толкнул дверь и двинулся дальше по коридору в рассеянном полумраке. Вернее, то был не коридор, а бесконечная анфилада комнат, переходящих одна в другую, обычная в старых дворянских усадьбах. Женщина шла перед ним шагах в десяти, не оглядываясь, изумительно плавно переводя ноги, ступая мелко, но твёрдо, открывая следующую дверь, минуя комнату, а за ней другую. Чего ж она ищет, лихорадочно думал Борис, вот же оттоманка… и здесь диван… и здесь! Куда ж она, куда?..

Конца не было этой гирлянде комнат, частью полупустых, частью заставленных красивой старинной, но явно случайно набранной мебелью, какая украсила бы любой краеведческий музей.

Наконец женщина ладонью толкнула ещё одну дверь, за которой открылась деревянная веранда, крашенная синей краской.

А впереди простирался двор с тропинкой, бегущей к дальней калитке, и весь этот двор был запружен цветущей сиренью и заполонён её одуряющим тонким запахом.

На миг в его памяти возник двор Володиного дома в Отрадном: солнечные пятна, латунный диск пруда с черепахами… Он переступил порог веранды и растерянно встал рядом с женщиной.

— Значит, так пойдёшь, — проговорила она. — От калитки направо до угла, потом опять направо, и выйдешь на дорогу до станции. Автобус случается, но редко, так что лучше пешком.

И он, странно послушно, как во сне, ступил с веранды, постоял, помедлил… Прошёл по тропинке несколько шагов и обернулся.

Она стояла в синей раме двери, с обеих сторон объятая облаками сирени, и смотрела ему вслед.

— Иди, иди, — сказала негромко. Он уже и не слышал, по губам понял: — Иди, тебе здесь не место…

Интересно, что, вернувшись в часть, он ничего Ригелю не сказал и тот не упомянул об их совместном походе «в одно уютное местечко» — к женщинам, жратве и шампанскому. Не спросил ни о чём, не поинтересовался — куда вдруг пропал Грузин посреди застолья. Словно трясина между ними пролегла и ни один не решался ступить в эту тошнотворную ряску.

Впрочем, недели через три за Ригелем явились двое ментов из «уголовки», и тот — это уже ребята рассказывали, Борис сам не видел — пытался бежать, но его настигли, заломили… «Так он, слышь, — рассказывал Левигин, — прям как медведь, обвешанный собаками, метался, и ревел, и таскал на себе ментов по всей казарме. Одного таки покалечил, расплющил о стену…»

Что там дальше приключилось, чем всё закончилось, за что Ригеля повязали — никто не знал, а начальство молчало и всякую болтовню пресекло.

И больше он Ригеля не видел и не знал — закатали того в штрафбат или куда покруче.

5

…Он сидел и писал уже третье письмо Володе. На два предыдущих тот не ответил. Борис не то чтобы волновался, причины молчания разные могут быть, и он бы понял любую. Любую, кроме…

Он представлял себе, как его друг после учебной пары, на которой студенты рисуют «обнажёнку», терпеливо ждёт в коридоре, пока Ася оденется, а потом они вместе выходят и идут по берегу реки Славянки, где мягко стелются космы вавилонской ивы, вдоль склонов с солнечными каскадами бобовника…

Интересно, каково это: знать каждую жилочку и каждую мышцу в её теле и при этом не решаться взять её за руку? Или Володя давно уже решился, давно уже держит её за руку?

А может, куда как более близкие отношения связывают моего друга и мою девушку? Да с чего ты взял, что она — твоя девушка, усмехался он и вспоминал: «троллейбусное знакомство»!

Наверное, вот почему Володя не отвечает. Наверное, они вдвоём думают, как бы не обидеть его, не задеть. А вдруг, вернувшись, он прямиком угодит на свадьбу?!

«…Так получилось, что я здесь прославился, — писал он, — и вовсе не тем, что написал на стене действительно очень неплохую картину. А… ни за что не угадаешь: тем, что соорудил сыну полковника карнавальный костюм и тот занял первое место по школе. Так что полковник обнадёжил меня, что похлопочет, напишет куда-то рапорт или докладную, не знаю уж, как это назовётся, чтобы мне подсократили срок службы: сейчас как раз идёт замена трёхлетней армейской службы на двухлетнюю… Ужасно скучаю по краскам, по настоящей учёбе, по натуре, по морю… Знаешь, мне сейчас так часто снится тот сон — помнишь, ты меня будил ночами, когда во сне я заходился от крика? Это странно: прекрасно помню, как я плыл: молча, упорно, стараясь не сбиться с их дельфиньего ритма. И эта дорога в море, она была как сердечный ритм, неостановимый ритм работающего сердца… А сейчас не кричу, только плыву и плыву, плечами чувствуя их мощные тела. Плыву и плыву… до дембеля».

Он думал: написать ли что-то более личное, рискованное, откровенно-мужское… вроде — Володька, ты ответь, ты не думай, что я в обиде, если вы с Асей. Я всё понимаю: трудно ждать преданности от «троллейбусного знакомства».

…но удержался, не написал. Не стоит мутить, подумал, старую дружбу. Закончил просто, ясно, почти весело: «Давай-ка, не ленись, лодырь, черкни пару слов далёкому заключённому в приуральских лесах!»

* * *

По одному, по двое ребята уезжали. Собирали свои рюкзаки или фибровые чемоданы, прощались, обменивались адресами и… уходили за ворота части к остановке автобуса.

Интересно бы вспомнить, кто первым придумал прихватить с собой своё изображение на обойной фреске, кто первым подошёл к стене и перочинным ножиком аккуратно вырезал свою фигуру, свернул в трубочку и торжественно пожал художнику руку. Вскоре это стало обычаем: дембеля один за другим покидали картину, будто сходили с неё, оставляя за спиной полный пиршественный стол; закидывали на плечо рюкзак и, прихватив свёрнутое в трубку своё изображение, покидали казарму.

Нравилось ли это Борису? Пожалуй, да: признание, в какой бы форме оно ни выражалось, лестно создателю. В конце концов к лету остался на стене среди застолья только он сам да одинокий Ригель вдали, так и не угостившийся яствами… Один лоскут бывших обоев отделился от стены и повис, накрывая весьма недурно написанную ветвь мушмулы.

Последним вечером, буквально накануне дембеля, Борис получил письмо: надо же, восхитился, его ведь могли и завтра принести, и тогда ищи-свищи адресата, а?

Почерк был незнакомый, округлый, спокойный… Он торопливо рванул конверт и вынул листок. Там было несколько фраз от Володиной матери. Она писала, что долго рука не поднималась к трагической вести, но последняя открытка, в которой Борис с обидой спрашивал — не забыл ли его друг, что так долго молчит… — та открытка лежит на комоде и не даёт ей покоя.

«Володя скончался, — писала она, — три месяца назад, внезапно, во сне, как когда-то его отец. Не жди от него больше письма, Боря. Прости, что так кратко, душа занемела…»

…Диковинная расклешённая бутыль тёмного стекла, старинный сосуд с густой, как патока, янтарно-смолистой субстанцией наклонялся в её руке, как бы кланяясь приземистым рюмкам. «Итак, други мои, запомните этот день хорошенько: не уверена, что ещё доведётся вам в жизни такое вкушать…»

…Всю ночь он проплакал в подушку, как мальчик, оглушённый этим сдержанным, даже сухим голосом Володиной матери в письме; а уснув под утро, продолжал спорить с Володей о красках того заката в Гурзуфе: правильно ли использовать в смеси изумрудную зелёную, кобальт голубой или индиго, а может, ультрамарин или кобальт фиолетовый?

Они шли по залитым солнцем камням Ленинградки, над распахнутой внизу ослепительной ласковой ширью моря, а рыжая кошка-летяга абрикосовой дугой перелетала улицу над их головами… Потом ему срочно куда-то понадобилось идти, и Володя махал и махал ему вслед смешной дамской панамой, а за спиной его вытягивалась длинная фиолетовая тень, с которой Володя постепенно сливался… пока не растворился совсем.

…Вдруг он очнулся и вспомнил: Володи нет. Ничего, ничего тот больше не напишет! Долго бесслёзно лежал, молча глядя, как по молочно-опаловому небу в окне разливается нежная голубизна…

Наутро проснулся, совершенно собранный, готовый в дорогу.

Он попрощался с товарищами, закинул за плечо рюкзак, на другое плечо повесил этюдник и пошёл… Но обернулся в дверях казармы.

На покромсанной, висящей бумажными лохмотьями «солдатской фреске» к разорённому столу с жалкими остатками пира приближался и никак не мог дойти всем чужой, всеми отринутый Ригель…

Дорога назад — в его настоящую жизнь, к любимому делу, краскам, холстам, свободе — мелькала весело, нетерпеливо, взахлёб: за окнами поезда меж тополями вспыхивали серебряные лоскуты воды, солнце блистало на красном куполе, как румянец на мелькнувшем лице города; к вечеру сумерки распускали бледные цветы фонарей на мимолётных полустанках и станциях; менялись пейзажи, растительность, запахи, колотился ветер в проводах, трепал занавески над приспущенной рамой окна, и луна вперегонки бежала за поездом, но, напоровшись на мост, расплескалась по реке.

В какой-то момент он вытащил из рюкзака книгу Хемингуэя, привычно раскрыл наугад, стал читать… Через минуту закрыл: вся эта чужая минувшая жизнь его больше не интересовала. Его самого — он был в этом уверен — впереди ожидало столько всего! — дай бог управиться. Дай бог впитать этот мир — ежеминутный, единственный, ускользающий, — отразить его, воплотить в материале… А Хемингуэй — что ж, он хороший писатель. И свой мир описал добросовестно и честно.

Последний день пути поезд катил вдоль моря — с утра оно было цвета изморози, но вскоре загустело до блескучей сапфировой синевы. Замелькали веерные пальмы на набережных, крыши, балконы, кипарисы, араукарии. И так радовалось сердце, узнавая как родных перевёрнутые лодки на песке, бревно, выбеленное морской водой, и блистающего на солнце гнедого коня, которого мальчишки вели по берегу…

Наконец поезд выкатился в сверкающий полдень, замедлился, шумно выдохнул… и въехал в вокзал.

* * *

Пустячное происшествие в воровской малине, вернее, полное отсутствие какого-либо происшествия, почему-то много лет не давало Борису покоя. В некоторых его картинах наряду с придуманными или знакомыми, или родными лицами встречалось такое необычное, сильное женское лицо: выпуклый лоб, крутые скулы, облако курчавых волос.

И при виде кустов сирени, в какой бы стране он ни оказался — с выставкой или просто в поездке с женой, — в памяти тотчас оживала женщина в ореоле пепельных кудрей. Её плавная фигура удалялась в полутьме длинной анфилады комнат, синяя дверь, распахнутая в яркий весенний двор, казалась рамой, а вокруг под ветерком колыхались кипенно-белая черёмуха и зелёные шали прозрачных берёз… И казалось, сто́ит лишь вглядеться в шевелящиеся губы, чтобы услышать — что она хочет сказать…

«Тебе здесь не место, — повторял ему голос во сне, — иди, иди, тебе здесь не место…»

Будто хотела уберечь его от какого-то гибельного шага, не только в тот день, но и впредь, и далее — за гранью, за толщей лет…

Август 2023, Иерусалимские горы

От Евы до Евы

Старики занудны… Кто вообще вслушивается в то, что они говорят, особенно если это твои старики: бабка, дед, бабкина сестра Берта с её дурацкими «партЕйными собраниями»… Старики рассказывают ветхозаветные притчи, интересные одним лишь тараканам на кухне. Старики допотопны, их проблемы ничтожны, их жалобы смешны. В конце концов они помирают — и это правильно: старики должны помирать, а иначе для чего существует заведённый порядок этого мира?

И вдруг однажды ты понимаешь, что, собственно, сама превращаешься… ну, не в старуху пока, а как бы это помягче — в женщину в возрасте. Что у тебя тут ненароком возникли внучка и внук, дорогие тебе существа, забавные ребятки, которым до тебя — и это так заметно! — совершенно нет дела. Моя деловая внучка недавно отрезала посреди какой-то моей высокомудрой тирады: «Баба, молчи, а? Мешаешь…» И моё первое желание возразить семилетней засранке, что меня пока вполне слушают полные залы, а читают ещё более обширные массы людей, мгновенно разбилось о её незамутнённый взгляд нового человека. Представителя нового поколения. Свеженькую личность, которая лучше знает, что лично ей понадобится в жизни. Которой недосуг выслушивать рассуждения бабки, пусть и любимой…

И я вспомнила свою бабку Рахиль.

Ташкентское землетрясение (раньше я писала «знаменитое ташкентское землетрясение», но с недавних пор поняла, что величие того или иного события связывается с непрочными жизнями переживших его и быстро тускнеет для следующих поколений), — ташкентское землетрясение 1966 года грянуло, когда мне исполнилось двенадцать лет. Подземные толчки растрясли половину города, в основном, конечно, частную застройку. Саманный домик моего дядьки растрясло изумительно точно, я бы сказала, концептуально точно: из него вывалилась наружу одна стена. Целая стена той комнаты, где я спала на топчане, приезжая к бабке на каникулы трамваем.

Помню яркое апрельское утро, слегка курящееся над развалинами повсеместно поднятой пылью. Я проснулась на своём топчане и сижу на нём, как на сцене, свесив босые ноги. Снаружи стоит во дворе моя бабка Рахиль и, уперев руки в бока, толкует с моими приятелями Мишкой и Сёмкой.

— Тёть Рахиля-а-а… — тянут они. — Отпустите Динку скорпионов ловить…

Скорпионы, потревоженные судорогами почвы, действительно полезли из всех саманных щелей, из-под обломков кирпичей и действительно возникли всюду в огромных количествах: Азия… Мы их ловили в банки или бутылки, заливали спиртом, и это считалось противоядием от укусов. Банку с такой начинкой можно было недурно продать и обогатиться: мороженого накупить, надувных шариков, деревянных свистулек. Занятие весьма опасное, что и говорить. Но с каких это пор опасность отпугивала настоящих охотников?

— Я вам дам скорпиёнов! — вопит моя бабка. — Гляньте на этих паразитов! Такое горе кругом, люди остались без стен, без крыши, а у них одни удовольствия в голове!

С возрастом начинаешь за возрастом следить: замечаешь некую цикличность жизни, убийственное обаяние её бестрепетного хода, ровный бег этих валов, наплыв-откат, весну-осень…

Тихий шелест разговоров давно ушедших стариков с годами разгорается в тебе всё ярче, становится всё дороже. И вот сейчас бы ты поговорила, вот сейчас бы расспросила обо всём… Откуда взялась, как проросла в наследниках прабабка-цыганка и что ж это за глупость такая, что, потеряв ценную вещь (кольцо или серьгу, или кошелёк, например, вытащили), ты радуешься хорошему знаку: отпустили, выходит, тебя там, наверху, если взяли деньгами…

А потом ты осознаёшь со слепящей ясностью, что ты и есть просто звено в этой цепочке рода, просто ячейка генов, просто ступень в бесконечность бесконечных переплетений родственных жизней от Евы до… может быть, другой Евы?

И тогда ты мысленно раскидываешь руки, пальцами правой касаясь давно истлевшей руки собственной бабки, а пальцами левой — маленькой юркой ручки собственной внучки, и удовлетворённо понимаешь: ты на месте. Ты там, где, даже и умерев, положено тебе стоять во веки веков.

Бабка

Рассказ

Она звала меня «мамэлэ», и…

Вновь и вновь ворошу память: что бы ещё дополнило благостный образ еврейской бабушки?.. Боюсь, что ничего. Вот уж благости в моём роду днём с огнём не сыскать; в бабке — тем более.

Правда, на давней сохранившейся карточке выражение лица у неё не то что умилённое или смиренное, скорее… постное. Разве что очи не возведены к небесам. Полагаю, придуривалась.

Снята она восемнадцати лет — длинные косы вдоль длинного платья — на фоне каких-то живописных развалин. Нога в узкой туфельке с медной пряжкой попирает обломок скалы, за спиной — витые колонны, мавританские арки, забранное плющом окошко венецианского замка… Фотограф местечка Золотоноша имел возвышенную страсть к искусству и декорации в своей студии расписывал сам.

Дочери Пинхуса Когановского сняты им на карточки в один летний день начала прошлого века (все пятеро в лёгких платьях); и ему потребовалось немало фантазии в рассуждении композиции, дабы расставить их в разных, чрезвычайно изысканных позах. Моя юная бабка извернулась совсем уж неестественным образом: локоть упёрт в приподнятое колено, подбородок в ладонь — очень романтично…

Но что поражает меня до сих пор на той устричного цвета картонке — её нервные руки (узкая кисть, длинные пальцы, безупречно овальная форма ногтей), руки, однажды узнанные мною в портрете Чечилии Галлерани, знаменитой «Даме с горностаем» Леонардо да Винчи, — когда я прогуливалась по музею князей Чарторыжских в Кракове.

Между прочим, в семье невнятно поминали некоего художника, что в юности «снял с неё портрэт». (О эти художники! Всюду, куда ни кинь, — художники в историях моей семьи. Думаю, и на том свете я обречена позировать какому-нибудь тамошнему мазиле.)

Так вот, некий молодой художник был якобы в неё, в мою бабку Рахиль, влюблён смертельно. Туманный шлейф незадачливой юношеской любви рассеивается в отсутствии деталей. Художник куда-то делся. «А портрет? Где же портрет?» — задаю я маме идиотский вопрос и, спохватившись, умолкаю. Какой там портрет…

Из пяти сестёр Когановских Рахиль была самой артистичной. Во-первых, она пела. Во-вторых…

Нет, надо бы не так.

Не удаётся мне отринуть вечную иронию по отношению к собственной родне и сосредоточиться на образе! А образ того стоит: высокая, гибкая, с алебастровой кожей, глаза зелёные, смешливые, — бабка всегда привлекала к себе внимание. «На неё оборачивались, — вспоминает мама. — Когда мы появлялись на пляже, головы всех мужчин сдувало в её сторону, как флюгера под ветром».

В детстве к этому свидетельству я относилась недоверчиво: разве тогда были пляжи? Где — в местечке Золотоноша? Были-были, отвечают фотографии, письма, а также мерцающие кадры старых кинолент. В фильмах времён бабкиной молодости все купальщики, известно, выглядят уморительно! Я представляла свою бабку в полосатом купальном трико эпохи Чарли Чаплина, приседающей на берегу в энергичной физзарядке… — и дико хохотала.

Словом, бабка была неотразима. Во-первых, она пела. Да: пела в застолье. И не просто пела. Она «спивала украиньски песни божественным голосом». Соседи и друзья сбегались послушать, как Рахиль выводит грудным своим контральто заливистые кренделя. Вот это мамино «спивала» в моём детском воображении воплотилось в фольклорную картину: молодая бабка, в украинском кокошнике с лентами, упоённо закинув голову, так что горло трепещет, как у нашей жёлтенькой канарейки, — спивает: впивает, пьёт нежные переливчатые песни над праздничным столом: «Ничь яка мисячна, зоряна, ясная… Выдно, хочь голкы збырай…»

Ну, и так далее…

И всё же не песня была её коронным номером. Когда наполовину опустошались бутыли и штофы с наливками и свет люстры отражался в потных лысинах и лбах, когда уже пламенели разгорячённые уши, и шмыгали от удовольствия носы, и утирались салфетками усы и бороды — кто-нибудь из гостей обязательно просил:

— Рухэлэ… представь!

В ответ она сооружала изумлённо-оторопелое лицо.

— Представь, представь! — неслось со всех концов стола. — Хватит придуриваться!

Она разводила руками, пожимала плечами, с недоумением оглядывалась, будто не к ней взывали, а к кому-то за её спиной…

— Представь!!! — вопили гости.

— Та я шо ж… — начинала она мямлить. — Шо ж… разве ж я…

Далее — из растерянных ухмылок, заикания, бесконечного повторения одних и тех же дурацких фраз — возникал монолог какой-нибудь отсутствующей, не называемой ею соседки, имя которой выкрикивалось дружным хором гостей на второй минуте представления, настолько убийственно точно — интонационно, характерно, тембром голоса и ужимками — передавала бабка образ человека. Язык и текст «номера» соответствовал персонажу. И скороговоркой на «суржике» представала перед гостями какая-нибудь Оксана Петровна Федько, торгующая на рынке дюжину яиц: «Та то ж у вас разве яйца?! Не будет вам от мени комплименту на ваши яйца!»… Или Голда Рафаиловна, отставшая от поезда на пересадке в Меджибоже; аптекарша Голда Рафаиловна Ганц, которая, в тщетной попытке уберечь пять чемоданов от шныряющей вокруг шпаны, перетаскивает свою откляченную задницу с одного на другой, проклиная на идише собственных детей и внуков — мол, те дали ей неправильную телеграмму.

И долго рокотал над столами, повизгивал и кудрявился восторженный смех гостей…

* * *

Я таких застолий не помню. Это были уже другие времена и другие земли: не благодатная довоенная Украина, а знойное столпотворение саманного Ташкента, куда — через Кавказ и Казахстан — моих родных занесло эвакуацией в начале войны и где они застряли навсегда. Но то, как моя бабка Рахиль «представляла», — отлично помню с младенчества. Никаких сказок, никаких стишков из детских книжек — ничего такого, чем обычно пичкают ребёнка, заставляя «съесть ещё ложечку».

Одни лишь истории сегодняшнего утра.

— Отойди, — говорила она маме, пытавшейся впихнуть хоть немного еды в мой намертво захлопнутый рот. Вытирала руки о фартук и усаживалась на стул, полубоком ко мне, вполоборота к маме. Она и обращалась-то к маме, не ко мне, так что я, с опостылевшей кашей во рту, оставалась брошенной на произвол судьбы безо всякого внимания заинтересованной публики. Меня разом исключали из сюжета, переводя в ранг стороннего слушателя.

— Еду сегодня на Алайский… — начинала бабка неспешно, сосредоточенно размешивая ложкой кашу в моей тарелке, как бы взбивая небольшую волну и сразу её успокаивая. — Я ещё со вчера задумала гефилтэ щукы, а щуку, ты ж понимаешь, брать надо с утра, пока в ней глаз не замутился… Ну, в трамвае битком, не продохнуть, но меня таки усадил какой-то студент. Студенты — вежливые, Рива, ты заметила? Один мне как-то сказал «мадам», может, он уже был профессор?

Никогда не удавалось уловить тот миг, когда её обыденная речь плавно переходила в говорок рассказчицы. Возможно, она и сама его не замечала.

— Сижу ото так у окна, рядом дама в фасонистой шляпке… Влезают на Первомайской старик и мальчик, небольшой такой паренёк, ну, лет, как прикинуть, восемь… Их тоже усадили — против меня; сумку свою старик поставил на пол промеж ног, едем… Вдруг смотру: сумка-то шевелится! — Её рука молниеносно зачерпывала ложкой кашу и зависала в воздухе… — И там, в щели… ой, готеню! Ушки-то… ушки такие серые — чик-чик! чик-чик!.. — Полная ложка следовала прямиком в мой открытый рот. — Жуй, жуй как следует, мамэлэ, такую кашу не каждому ребёнку варят… А ну, думаю, шо ж там такое?.. Какой такой зверёк?.. Прикрути огонь под супом, Рива… А ты давай, глотай, сидит, щёки надула…

— В сумке… — мычу я, глотая комкастую массу во рту, — кто?

— Кто… я вот и спрашиваю дядьку вежливо: «Старичок уважаемый, а кто у вас в саквояже ушами шевелить?» Ох, как он осерчал! Сумку к себе придвинул, захлопнул, ногой под сиденье зашоркнул: «Не ваше дело, эр зугт, гражданка, чего суётесь в чужой саквояж!»

Каким образом, при помощи каких неуловимых ужимок, гримас и жестов, понижения и повышения тембра голоса и полной его перемены она умела передать сутолоку, дребезжание, скрежет и перебранку пассажиров утреннего трамвая; какой выразительной мимикой воссоздавала образ сварливого старика с волосатыми ушами, какими жалостливыми интонациями умела вызвать сочувствие к притихшему пацану на деревянной лавке трамвая… — это я бессильна передать. А вставные словечки на идише расцвечивали рассказ забавной и убедительной инкрустацией, и картина вставала перед глазами в неопровержимой подлинности: не верить этой истории было просто невозможно. Я глотала кашу, ложку за ложкой, только бы не останавливалась бабка, только бы длился её рассказ!

— Гляжу на мальчика — а он пла-ачет. И горько так молча плачет и, видно, боится старика. А соседка… женщина-то в фасонной шляпке, у неё там на полях лежат этак три вишенки, ну прямо живые, бери и ешь! — она тихо мне говорит: «Я думаю, милицию пора звать. Не знаю, зи зугт, что там у него в саквояже, а только оно стонет!!!» И кричит: «Вож-жа-атый! Тормози транвай! Тормози транвай!» Ну… то, сё, скандал, вожатый тормозит, в вагон вбегает мильцанер. Так… последняя ложка… молодец, вот и каше конец.

— Дальше!!! — кричу я возмущённо.

— А что дальше… Мильцанер документы смотрит: всё, мол, в порядке, все свободны, свидетелей отпускаю. Это просто, эр зугт, старичок с внучеком везут на рынок кроля продавать.

— Нет, ну погоди! — возмущается мама. Она сидит на соседней табуретке, так же, как и я, напряжённо слушая бабкин рассказ. — Что это за конец такой, ты что, смеёшься! Только растравила ребёнка. Как там на самом деле было?..

И умолкает, наткнувшись на бабкин насмешливый взгляд.

* * *

Для меня-то она всегда была старухой.

Её растрескавшиеся руки помню как самые рабочие из всех, что встречала в жизни. Первое, что я видела и чувствовала, просыпаясь, — эти руки: тяжёлые квадратные кисти, грубые пальцы. Она поднимала меня и на тёплое со сна тело натягивала лифчик с болтающимися резинками, к которым цеплялись чулки. От прикосновений жестяных её пальцев к материи возникал шорох. Если она нечаянно ужаливала ледяными заусеницами горячее тело с исподу ляжки, я взвизгивала:

— Ай, баба, колючки!

Эти руки, их жёсткий холод по утрам (посуду она мыла в миске холодной водой — горячей не было) навеки слиты в памяти с жемчужным окном с его шершавой, всегда чарующе новой картинкой: сказочные звери в чащобах морозного лесоповала. Значит, зимние каникулы, первый класс…

Моя память так уютно обжила эти недели, зимние и летние, прожитые на Кашгарке, в домике с единственным, но большим окном, лучезарным, как экран в стремительно меркнущем зале кинотеатра. Весной и летом оно было полно сумрачной тополиной листвой, зимой же… Не любой зимой, но редкой холодной — какая выпадала на моё детство раза три — заиндевевшее окно-театр проявляло все свои летние видения застывшими на стекле: там по морозно-расписному заднику проносились сцены погони, сражений, свадеб и похорон, там медведи ворочали толстые брёвна, там бабочки навеки замерли на кустах магнолий, там в густой сети окаменела белая рыбина…

А между хлипкими рамами окна бабка держала продукты — холодильников не было. По утрам она доставала очередной пакет или кулёк, придирчиво принюхивалась, сомневаясь: выбросить или деду отдать… Она считала, что у деда железный желудок.

— Сэндер, — говорила она с заметным одобрением, — о, Сэндер имеет айзенер бух!

Айзен — «железо» — было одним из её любимых словечек. Тупую голову называла айзенер тухес, «железной задницей», и часто повторяла, что на еврейские фамилии ушло много железа. И ведь правда: в моём классе учился мальчик Саша Айзен и девочка Лина Айзенберг, а фамилия нашего завуча вообще была устрашающей: Айзенблат — «железная кровь»! — вот среди чего я росла…

…В этих саманных лачугах, слепленных после войны на скорую руку, часто гасло электричество, и если такое случалось вечером, бабка запаливала свечу. Вид горящей свечи — первое и самое сильное впечатление от борьбы стихии с хладнокровно прожорливым временем. Лёжа на топчане, где мы с бабкой спали валетом (её ледяные ноги упирались в моё горячее тело, изрядная часть ночи уходила на мои тщетные попытки отодвинуться), я следила за трепетом упрямого огня, не отводя глаз, внедряясь зрением в оранжевую сердцевину тонкого лезвия, и последнее, что видела с подушки, засыпая, — порхающий в чёрном окне огненный мотылёк. Ни разу не удалось мне досмотреть эту битву, в которой всегда погибал огонь. Утром на месте свечи горбилась на блюдце восковая лужа с обугленным фитилём в застывших парафиновых волнах… Это и были первые уроки творчества, первая его заповедь: мир твори огнём, лепи его из обжигающе горячей плоти; поздно менять, когда застынет.

А ведь всё это было таким привычным: и холодная вода по утрам, и жужжащий примус на веранде, и лужа застывшего парафина, и кастрюля с прокисшим борщом за окном, и уборная во дворе…

Раз в неделю, или чуть реже, во двор протискивался грузовик с углём. Немедленно хлопала дверь в крайнем от ворот домике, на крыльцо выбегала Шарапат, третья дочка дяди Хамида, и пронзительно кричала: «Жопер Ванючка! Жопер Ванючка угиль приехала!» Это означало только одно: шофёр Ванюшка привёз угля.

Печка была весёлая, серебристая, выказывала круглое брюхо, утренний свет струился по ней ручьём, стекал по серебряному брюху сверху донизу, упираясь, как в запруду, в чугунную заслонку, похожую на чёрный тульский пряник — с выдавленным рогатым оленем. Угля жрала она этим брюхом немерено.

Бабка вносила со двора ведро угля, высыпала его на жестяной поддон перед заслонкой (драгоценный антрацитовый блеск на острых гранях) и принималась разжигать огонь. Вот что меня завораживало: она укладывала в огонь куски угля голыми руками. Так же, как снимала с огня примуса кастрюлю с варёной картошкой — просто подняв её за алюминиевые ушки.

— Ба, ты что! Больно же?

— Та не, — отзывалась, насмешливо щурясь. — Они ж у меня деревьянные…

Этими руками каждое утро она бинтовала деду культи ног. Длинные бинты змеились по струганым доскам пола. Сначала разворачивала их, как свиток, потом сворачивала в тугой рулон и затем бинтовала. Почему дед не вскрикивал от прикосновения бабкиных рук — не знаю. Никогда не слышала, чтобы он звал её как-то иначе, чем «Рухэлэ» — что на русский можно бы перевести как «Рахиленька», если б этот перевод нёс в себе хотя бы толику упругой и нежной силы, с какой он произносил её имя. Дед был человеком вспыльчивым, но даже у меня, ребёнка, хватало ума, вернее чутья, понять, что все ссоры затевала она, бабка. Её упрямство и желание всегда настоять на своём стало в семье легендарным. (Если и сегодня, спустя пятьдесят лет, я пытаюсь непременно доказать что-то своему отцу, не отступаясь и приводя всё новые и новые аргументы, я нередко заслуживаю его коронной отрывистой фразы: «Уп-пёртая порода Когановских!»)

Но даже в самых громких скандалах, даже отбрасывая в бешенстве стул к стене, с пеной на губах дед кричал бабке: «Рухэлэ!!!»

Ног он лишился уже в преклонном возрасте: ему отрезалоногитрамваем. В раннем детстве я была убеждена, что это одно слово, вернее, одно непрерывно воспроизводимое в воображении действие: некое гигантское, ужасное неумолимое оно, взмахнув, как кинжалом, трамваем с отточенными колёсами, одним махом отрезает долговязые ловкие ноги моему удалому деду, бывшему коннику и танцору.

За что?

Странная глухота и слепота глазастого детства к домашнему окружению: я не помню этого события, хоть мне и было тогда уже лет пять — изрядная дылда. Зато помню всех городских сумасшедших, всех инвалидов в нашей округе, помню звук деревянной «инвалидной» платформы, гремящей подшипниками по асфальту улицы или глинистому твёрдому накату двора. Помню божественный вкус нежно хрустящей на зубах ножки голубя, зажаренного пацанами в углях за помойкой; помню наглое покачивание цветастых юбок на молодых цыганках, увешанных монистами и младенцами. Подробно помню волшебное барахло с тележки «шара-бара», запряжённой в понурого ослика: старый узбек обменивал на бутылки глиняные свистульки и тугие, румяно раскрашенные шары, выдутые из аптечных сосок… Я помню страшное одутловатое лицо нашей больной соседки, которую я считала несчастной старухой, а она вдруг родила славного толстенького младенца… А вот трагедию родного деда вымело из моей пустой кудлатой башки. И даже те картины, что возникают перед моими глазами при упоминании этого случая, — всего лишь то, что я вообразила и запомнила с маминых слов. Свидетелем несчастья, рассказывала мама, стал сослуживец моего дядьки, который видел, как дед пытался вспрыгнуть на подножку трамвая и, не удержав равновесия, упал навзничь на рельсы, когда трамвай уже тронулся. Он немедленно бросился в техникум, где мой дядя преподавал физику. В тот день была объявлена контрольная, и в классе стояла тишина, в которой лишь мел дробно постукивал по доске, выписывая условия задачи.

Короче, дядя примчался в больницу как раз в тот момент, когда «скорая» привезла деда Сэндера в приёмный покой. Врач попросил его снять с пострадавшего сапоги; тот взялся за правый сапог деда, потянул… вместе с сапогом снялась нога. И кавалер трёх орденов Славы, капитан артиллерийских войск, чья батарея одной из первых вошла в Берлин, — мой дядя свалился на пол без сознания в обнимку с отцовой ногой.

Когда случилась беда, друзья и сослуживцы (дед был виртуозным рубщиком мяса) собрали приличную сумму и явились к нему торжественной скорбной группой. Денег он не взял. Сказал: «Я ведь живой ещё, я заработаю…» И точно: научившись ходить на протезах (ау, молодой и сильный лейтенант Мересьев, чей подвиг мы изучали в советской школе!), вернулся в мясную лавку на Алайском базаре и целый день стоял на тех протезах, разделывая туши. Множество раз я видела, как он работает, как взлетает топор над колодой, как хрястко вонзается страшное лезвие в сизое баранье и бурое говяжье мясо, вздымая зудящие облачка настырных мух… В моём гончем воображении возникало огромное безликое оно, и отточенные колёса трамвая хрястко прокатывались по ногам деда Сэндера, конника и танцора.

— Почему — конника? — спрашивала я маму в детстве.

— Потому что в Первую мировую дед воевал в кавалерии! Кавалерия — это кони, — отвечала мама, каждый раз возмущаясь моей забывчивостью. Мне же просто нравилось то, с каким гордым любованием произносила она слово «конник». — Твой дед был сумасшедшим лошадником. К нему лошади, даже чужие, шли как к мешку с овсом. Он и в Отечественную, хоть и пожилым человеком, устроился в конюшню при лётном клубе — чтоб с лошадьми быть. Ну а танцором дед был в молодости таким, что, если он танцевал на столе, ни одна рюмка не то что не разбилась, а даже не звякнула! Он и бабку-то вытанцевал. Плясал на спор целый час, глядя на неё не отрываясь; ногами чуял — куда ступать…

Я тогда не понимала, что мой дед — герой. В свои шестьдесят, на двух протезах, только с палочкой, он забирал меня из детского сада и поднимался до нашей коммунальной квартиры на четвёртом этаже: ребёнок не должен идти один, не дай боже кто притаился там, в закутке…

К своему положению дед относился житейски просто. Однажды, вернувшись из поликлиники, растроганным голосом рассказывал про мальчика, что сидел напротив, в коридоре, в очереди к врачу. Как тот мальчик сказал звонким голосом: «Ма, смотри, какой дедушка счастливый: у него ноги ниже колен отрезало».

— У пацана-то культи обкорнали гораздо выше, — добавил дед, ребром ладоней как бы отсекая от своих коленей лишние куски профессиональным движением рубщика мяса.

* * *

А ведь этот жактовский домик в большом, полном ребятни ташкентском дворе на Кашгарке (самом вавилонском, самом многоязыком районе утрамбованного эвакуацией безразмерного города), этот саманный домик: комната и кухня, выходящие на большую веранду, крытую старой виноградной лозой, — принадлежал не бабке с дедом, а второй жене моего дяди. Причём женой расписанной она так и не стала. Но года три они прожили вместе, для чего и была совершена короткая рокировка: дед с бабкой переехали в её домик на Кашгарке, а она — в такую же развалюху-мазанку на улице Чимкентской, которую, вернувшись с войны, своими руками сложил-слепил для себя и родителей мой энергичный дядя.

Смутно помню узколицую блондинку — большая грудь в мохнатой кофточке, уютный вырез, в котором утопает блескучий кулон. Кажется, звали её Лизой. Кажется, они были коллегами: оба работали в вечернем техникуме, дядя — завучем, она — преподавателем географии.

Ранний вдовец, обременённый трудным пятнадцатилетним сыном, он любил эту женщину, как понимаю я сейчас, сильно, нелепо и даже слегка безумно. А у неё тоже был мальчик, и тоже пятнадцати лет. И в отличие от моего дикого двоюродного братца тот был покладистым дружелюбным подростком. Именно он, помнится, пожалев мою тощую задницу, за каникулы отбитую до синяков принудительным катанием на братнином велосипеде, прикрутил к железному багажнику, где обычно я сидела, судорожно вцепившись в рубашку брата, учебник немецкого языка — предварительно обернув его своей футболкой.

— Так удобнее будет, — сказал, улыбнувшись. Его звали Алик… и это милое имя до сих пор произносится в моей памяти с беззвучной улыбкой, заодно вызывая безотчётную симпатию к любому одноимённому прохвосту.

Мой вездесущий брат всё лето гонял на велосипеде по городу, умудряясь за день досадить и отцу с Лизой, и бабке с дедом, и всем, кому попадался на пути. Бабка любила повторять, что этот лэйдегеер — «балбес, бездельник» — повсюду «ищет сраку на драку». «Эр зихт макес аф ин тухес!» — повторяла она в сердцах, и была права. Он без устали, самозабвенно искал приключений, и что самое интересное — находил. Чаще всего пострадавшим оказывался он сам, но при этом, даже размазывая кровавые сопли, почему-то выглядел удовлетворённым.

Мне не разрешалось выходить со двора, и это придавало ему азарта. Если что-то не позволено, надо этого добиться любым путём. Меня он выкрадывал.

— Поехали чёрта смолить, — предлагал вначале вполне приветливым тоном.

«Чёрта смолить» — это было ещё одно бабкино выражение, и применительно к затеям моего братца, этого лэйдегеера, означало оно не просто «безделье», а совсем уж идиотское ветрогонство.

— Не, — миролюбиво отзывалась я, ещё надеясь, что он на что-то отвлечётся и отстанет.

Иногда так оно и случалось. Но чаще, встретив сопротивление, он загорался и напирал уже всерьёз, с возрастающим воодушевлением.

— Только до пива прокатимся, — и хлопал пятернёй по багажнику. — Туда и обратно!

— Не, — благоразумно и опасливо отвечала я, зная, что «до пива» (пиво качали из бочек на углу Кашгарки и улицы Ленина) — это лишь предлог, а покатит он дальше, дальше — до Алайского, до Энгельса, до Первомайской, потом до ОДО, окружного Дома офицеров, а там и до Луначарского шоссе…

Вообще, его идей и забав я побаивалась. В характере братца сочеталась дикая энергия с полнейшей безответственностью и неожиданными всполохами весёлой злости. Бабкино «чёрта смолить» точнейшим образом подходило к его характеру и устремлениям.

Сейчас понимаю, что у него были явные садистические наклонности. Мои страхи его забавляли, подстрекали, а вечная отключённость и равнодушие к дворовым играм приводили в сильнейшее раздражение.

— Тогда до парикмахерской и назад, — говорил он. — Пулей!

Я ненавидела безумные скачки на багажнике его велосипеда по ухабам и булыжникам, каждый из которых отзывался в моём щуплом теле каким-то мерзким дребезгом.

— Не, мне мама не разрешает.

— Фуфло! — азартно кричал он, хватал меня под мышки, взгромождал на багажник и бегом выкатывал велосипед к воротам, вскакивая в седло на ходу.

Мы заезжали бог знает на какие окраины; там он ссаживал меня на очередном пустыре, среди развалин саманных домов, поросших травой, и говорил:

— Вернусь мигом, не ссы!

Возвращался, бывало, часа через два-три, наездившись до онемения конечностей…

— Давай, садись, глиста! — раздражённо бросал мне. — Свалилась на мою голову!

Так однажды он бросил меня на старом мусульманском кладбище, на окраине улицы с победным названием Чемпион…

Весь учебный год через это кладбище, что карабкалось по обрыву над речкой Анхор, ходили учащиеся школы № 8. Но в каникулы там воцарялась тишь, и только сухая жара звенела над потрескавшейся глиной да из зарослей выгоревшей травы внезапно катапультировались кузнечики над полумесяцами ржавых покосившихся оград.

Два забытых мавзолея горбились глиняными куполками, некогда облицованными лазурной плиткой. То ли отвалилась она, то ли кто-то отколупал, лишь осколок последней прикипел к старой глине намертво, и в окружении щетины жёстких колосков на нём сидел рыжий голенастый скорпион, подрагивая на солнце занесённым серпом членистого хвоста.

А на пригорке, в затенённом шатре старой ивы, мощными корнями вытягивающей воду из Анхора, оставался пятачок не опалённой солнцем травы в крапинах белой кашки, среди которой пламенели три последних весенних мака.

…Я провела там весь день — видно, брат забыл обо мне и вспомнил, лишь вернувшись домой, когда бабка уже хватилась меня и, перепуганная, искала по окрестным улицам.

На кладбище она меня в конце концов и нашла. Но — не сразу…

Азиатские дремотные сумерки уже напитались зеленовато-волнистым излучением глинистой почвы. В глубокое, ещё не чёрное, а сливовое небо поднимался прозрачный столб мерцающей мошкары.

Когда внизу, на берегу Анхора, показалась сутулая фигура бабки и послышался надрывный крик «Ма-а-амэ-лэ-э-э!!!» — я пребывала в зачарованном трансе, какой обрушивался на меня несколько раз в жизни. Так в ущелье из-за горных вершин на небесное око внезапно вползает мутная катаракта неизвестно откуда взявшегося облака…

Состояние это напоминает обморок, в игольное ушко которого беззвучно просачивается тонкая струйка жизни. Ещё это похоже на два снимка, случайно снятые на один кадр и прорастающие друг в друга.

Механизм погружения в эту бездну можно сравнить с раскручиванием карусели. Некая деталь, образ, мысль, засевшая в сознании и странно меня волнующая, служит осью, вокруг которой, вначале неспешно покачиваясь, вразвалочку плывёт окрестное пространство… Затем хоровод прихватывает бегущие рядом мысли и образы; скорость вращения увеличивается, быстрее, быстрее… вскоре всё сливается в пёструю ленту, а затем и вовсе растворяется… Мир вздыхает и гаснет в жемчужном мареве, в питательной среде, способной взращивать самые причудливые фантомы…

Так пророс сквозь моё забытьё далёкий бабкин рёв. Я лежала в плакучем шатре старой ивы, под большой лиловой прорехой вроде окна; в ней остро вспыхивали ещё слабые звёзды, постепенно накаляясь, роясь и кружа…

— Ма-а-а-мелэ-э-э!

Почему я не отзывалась на этот умоляющий зов — мне до сих пор непонятно.

Продолжала тихо лежать, уплывая в звёздное окно плакучей ивы, плавясь в тихой истоме блаженного полуобморока…

В конце концов бабка набрела на меня, вздёрнула с земли, плача и ощупывая с головы до ног…

Мы поплелись домой: она — обессилевшая после стольких часов волнения и слёз, я — восставшая от странного сна.

Я ничего не объясняла, да и не смогла бы объяснить, и бабка, видимо, решила, что я просто заснула там, под деревом, потому и не успела испугаться темноты и кладбищенской заброшенности.

Вечером брат был исстёган самолично моей мамой, явившейся после работы навестить дочь и родителей. Узнав о моём приключении, она схватила со спинки стула дедов ремень и увалисто погналась за племянником вокруг стола (она донашивала мою младшую сестру), пытаясь достать поганца. Тот ловко уворачивался, скакал по стульям, взлетал на стол, спрыгивал на топчан, где долгие месяцы кротко умирал от рака дед, дразнил маму и смеялся; правда, и получал время от времени, и тогда взвизгивал, словно от удовольствия, яростно расчёсывая место удара…

Но звон и шёпот летнего дня и полное звёзд окно в тёмной кроне одинокой ивы с тех пор навсегда слиты в моей памяти с образом старого мусульманского кладбища…

* * *

К чему я мысленно расставляю фигуры для очередного драматического спектакля на открытой сцене моего неугомонного воображения? Словно мне предстоит рассказать о некоем волнующем событии… Вздор: ничего особо волнующего не помню. Вот только один эпизод… я назвала бы его обратной рокировкой на круги своя…

И это тоже было на каникулах, на летних: во двор въехал грузовик с мебелью, в кузове которого, обняв ореховый буфет без дверец, стоял мой дядька с почерневшим лицом.

Машина подползла к веранде, борта со стуком откинулись, и водитель с дядей принялись втаскивать в дом наспех связанные тяжёлые узлы, из которых свисали бессильные рукава и горловины платьев и свитеров. Из кабины упруго выпрыгнул мой брат, раскрасневшийся, возбуждённый, и, пока дядька молча сновал из дома к машине, принимая на спину и плечи тюки и мебель, захлёбывающимся от восторга шёпотом рассказывал на веранде растерянной бабке, как папа стоял перед той на коленях, умоляя остаться и простить.

— Ни хрена ему не помогло! — с торжеством приговаривал братец свистящим фальцетом. — «Умоляя-а-аю: прости и оста-а-анься!» Ни хрена не помогло!

Ума не приложу — за что мог просить прощения у женщины мой святой дядя, но догадываюсь, что только за сына — паскудник был невыносим. И судя по тому, с каким восторгом, обхватывая обеими руками невидимую бочку перед собой, тот демонстрировал дружкам во дворе размер «Лизкиных титек», полагаю, что та его застукала за подсматриванием. Могу только предположить, что Лиза настаивала на удалении этого оболтуса из дома, а дядя, отлично сознавая, до чего может тот докатиться без отцовского пригляда, не согласился…

Понимала ли я тогда, что на моих глазах происходит одна из тех незаметных прекрасных драм, что придают любой жизни высокий смысл и на которые в конце пути ты оборачиваешься с благодарными слезами? Да нет, конечно. Все поистине драматические события моего детства выглядят сейчас сценами из кукольного спектакля — да детство и не умеет сопереживать иначе. В те минуты картина душераздирающего объяснения в духе индийских мелодрам, заполонивших и покоривших Ташкент, воссияла во всю ширь мечтаний семилетней дуры, и я испытала восторг не меньший, пожалуй, чем мой окаянный брат.

…Между прочим, бабка тоже любила индийские мелодрамы.

Однажды пошла со мной на дневной сеанс в кинотеатр «Тридцать лет Ленинского комсомола», где всхлипывать начала, кажется, на титрах в начале фильма, а в конце уже рыдала в голос. Мне странно это вспоминать: ведь в её характере не было ни грана сентиментальности. Вероятно, тут срабатывало некое эмоциональное сопереживание. Хотя её насмешливый артистизм придавал всему, на что она смотрела, холодноватое отстранение: актёры вообще редко бывают людьми сентиментальными.

И как любой актёр, она была напичкана байками и притчами — только не заёмными, а почерпнутыми в собственной жизни и в жизни местечка Золотоноша. У неё и притчи об ангелах были похожи на рассказы о соседях и родственниках. Так, в детстве я много раз слышала о Самаэле и Гавриэле, лихой парочке ангелов, порученцев самой Смерти; они шлялись по миру, выглядывая подходящую дичь, каждый со своим подручным инвентарём. Такими вот баснями потчевала внучку моя артистичная бабка.

— Двое их, — говорила она деловито, будто обсуждала с соседкой купленную на Алайском курицу… — Двое их у неё на подхвате: ангел смерти Самаэль и ангел смерти Гавриэль. Са-маэль — тот приходит за грешниками со щербатым ножом, ещё и ядом отравленным… О-о-от такой секач, не дай боже!.. — показывала руками, как рыбак отмеряет размер пойманной рыбы. — А Гавриэль — того за праведниками посылают. Нож его отточен, остёр как бритва, на солнце сверкает… Ударит этим ножом точно в грудь — и отправит тебя прямо в рай!

— Меня?! — пугалась я. Мне тогда не очень хотелось в рай. Да и сейчас не очень хочется.

— Зачем — тебя? Ты что, мамэлэ, не дай боже… ты ж махонькая! Это я так, к примеру… К тому, что о божьем наказании надо помнить.

Кстати уж, о наказании.

В конце жизни она явила свою лютую натуру во всей блистательной полноте; можно сказать, сживала со свету родную сестру Берту. Дед к тому времени давно умер, умер и Бертин муж, любимый мой дядя Миша, а старухи всё тянули упряжку несносимых генов семейства Когановских. Так вот, в конце жизни — после того как знаменитое землетрясение полностью изменило облик Ташкента и в центре его выросли районы безликих новостроек, в одном из которых мой дядька с третьей, окончательной женой получил квартиру, — обе старухи оказались в соседних комнатах. То ли ревнуя, то ли припоминая все грехи Бертиной жизни, бабка азартно преследовала сестру, где и как только могла.

— Побойся Бога! — кричал ей собственный сын, мой постаревший дядька, ярый приверженец советской власти и ярый безбожник, само собой. — Бога побойся!

(Увы, вся наша семья склонна к мелодекламации.)

Иногда, впрочем, он кричал что-то вроде «Совесть имей!», и я уже тогда в этом чувствовала снижение пафоса, как если б Шекспира на сцене заменил какой-нибудь советский драматург. Бабка с невозмутимым видом отворачивалась: она плевала на этот самый божий суд. А может, настолько была уверена в заступничестве деда Сэндера — там, откуда высылают небесного гонца с орудием казни? Может, надеялась, что во исполнение цехового братства резников дед в последний момент уломает тамошних заменить Самаэля с его ужасным щербатым тесаком на милосердного резника Гавриэля — дабы тот опытной рукой пронзил мою грешную бабку сияющим ножом блаженства?..

* * *

По её рассказам получалось, что была раньше какая-то другая жизнь. Бабка училась в гимназии целых три года, как ни крутите, и влюблённый художник писал с неё «портрэт». Странно, думала я, почему жизнь так изменилась? Куда делись все эти изящные длинные платья, все эти томные позы, романтические венецианские окна, пусть и нарисованные?.. Где туфельки с медными пряжками? Где, наконец, её, моей бабки Рахили, холёные ручки? Уж их-то не могла «украсть» никакая революция…

Оказывается, могла и украла.

Впрочем, в детстве мне позволялось открывать большой скрипучий шифоньер с зеркалом, развязывать тюк из старой простыни и копошиться там, в тёмной пахучей утробе (крахмал, нафталин, затхлая шерсть и сухо скрипящий крепдешин), перебирая «шматэс». Там я откопала чёрную лаковую сумочку — «клатч», настоящие лайковые, с двумя дырками на указательных пальцах перчатки, три ветхих воздушных, крючком вывязанных воротничка, а также множество бархатных, меховых и крепдешиновых обрезков.

Но что с детства было предметом моих вожделений — так это бабкина шкатулка с пуговицами, обклеенная настоящими морскими ракушками разной величины — горбатенькими, ребристыми ладошками, каждая наособицу, каждая своего цвета, от молочного до пурпурного, — как и пуговицы, что в ней хранились. Я откидывала ребристую крышку, выбирала самую большую перламутровую пуговицу с блестящим стёклышком посерёдке и спрашивала:

— А эта от чего?

И бабка сочиняла очередную историю из серии «у нас в Золотоноше»; и поскольку я не умела и не хотела шить, штопать, вышивать и вообще возиться с мерзкой кусачей иглой и нудной ниткой, вечно выпадающей из угольного ушка, то история была, конечно, о нерадивой дочке тамошнего «почтаря» или фельдшера, об избалованной дочке, которая иголку в руках удержать не могла и пуговицы пришивать чуралась, а потому папаша каждый месяц привозил из Полтавы дюжину новых пуговиц, старые-то повисят-повисят на нитке, да и потеряются… И вот однажды посватался к ней человек удачный, уважительный и самостоятельный, из Фастова. Папаша обрадовался и по такому случаю решил заказать одному такому-некоему художнику дочкин портрэт, чтоб она — в красивом жакете с перламутровыми пуговицами…

Стоп! А между прочим: что же, в конце концов, стало с нашим портретом?

Да ничего, выясняется. Стоял на комоде, потом сгинул вместе с изрядной половиной семьи — привычная присказка рутинных трагедий моего народа в середине двадцатого века.

Но между тем утром, когда моя восемнадцатилетняя бабка Рахиль, ещё не вытанцеванная моим дедом Сэндером, сидела на стуле и послушно смотрела туда, куда просил смотреть её художник (на угол зеркала, где солнечный луч высекал снопы радужных игл), — так вот, между тем утром и бездной войны, эвакуации, нищеты и убожества послевоенной советской жизни произошло, как выясняется, кое-что ещё.

Кое-какой эпизод…

Однажды, припомнила мама, классе в пятом она вернулась из школы, и в комнате за круглым столом сидела её мать Рахиль, а напротив — какой-то дяденька, торопливо вытиравший обеими ладонями лицо. И хотя он отворачивался и даже не кивнул на звонкое мамино «Здрасьте!», мама, девочка и в те годы приметливая, поняла, что дяденька плакал. А потом он ушёл, чуть ли не бегом, даже не обернувшись на очень задумчивую мою бабку.

— Думаю, это он и был. Из Харькова приехал, перед своей свадьбой, — в последний раз на неё поглядеть. А не женился-то прикинь сколько лет!

— Художник?! — ахаю я.

— Да какой художник, — отмахивается мама. — Он в те годы уже не был никаким художником. Тогда разве до баловства людям было. Он был главным технологом на каком-то крупном швейном предприятии — так Маня потом рассказывала, а Маня, их младшенькая, ох, та была наблюда-а-ательная… Постой, — мама шлёпает себя по коленям, — а вот пальто же, пальто, а?!

— Какое ещё пальто?

— Ну, пальто ж её — роскошное, шевиотовое, воротник норковый… ах ты, господи, ведь это он ей привёз, а? Я ведь теперь только поняла: привёз тогда ей в подарок. Ну как же! Откуда ещё могло такое у нас взяться? Она, конечно, деду-то легенду сочинила — это ей раз плюнуть было. Но так, если подумать… больше неоткуда. Главный технолог предприятия, он это пальто ей, должно быть, спецзаказом провёл… Да ты что, балда, не помнишь наше знаменитое семейное пальто?!

Как же такого не помнить, когда бабкино пальто — действительно роскошное, сшитое по каким-то заграничным лекалам — сопровождало чуть не половину моей жизни. Вернее, прожив без меня половину своей жизни, оно словно бы догнало меня на середине собственного пути, и далее мы существовали рядом. Сначала много лет его носила бабка — тогда ещё высокая, статная… И шоколадного цвета шевиот облегал её фигуру так зазывно, что… (Тут опять мама: «Да на неё оборачивались!» Я: «Ты говорила — на пляже оборачивались». Мама: «И на пляже, и в пальто! Мужской глаз знаешь как цепляет!»)

Короче, бабка носила пальто до войны, и в эвакуацию — вернее, в три эвакуации — на Кавказ, в Казахстан и, наконец, в Ташкент — пальто с собой потащила и, что удивительней всего, сохранила. Не продала, не обменяла на продукты даже в самые тяжёлые военные зимы. Затем, в пятьдесят втором, когда поженились мои родители, пальто торжественно перешили маме — это был царский свадебный подарок: в то время такое пальто, говорит мама, уверяю тебя, было совсем не на каждой даме…

И мама, на которой пальто сидело умопомрачительно элегантно (каждая эпоха награждает свои ценности собственными эпитетами), тоже носила его ой-ёй-ёй сколько лет, пока наконец, основательно его перелицевав, не сшила мне (кажется, классе в шестом) миленькую курточку до колен, выкроив из лысоватого воротника дивные обшлага на рукава. И я бы носила эту курточку с удовольствием, если б не всё тот же двоюродный братец, который с поразительным упорством дразнил меня «полупердином», когда я её надевала…

А на закате биографии — увы, столь частый удел многих блистательных биографий — роскошный шевиот отправился на хозяйство: из курточки сшили Дуню — ватную бабу с целлулоидной головой моей старой куклы, под которой грели обед. Просторное шевиотовое брюхо, подбитое ватином, хранило нутряное тепло варёной картошки, макарон по-флотски, а чаще всего гречневой каши — любимого блюда нашей семьи.

* * *

Вот тут о гречке. И о бабке…

В детстве я бесчисленное количество раз наблюдала, как моя бабка моет гречку. Сначала разбирала её, сидя за столом на высоком, чрезвычайно неудобном табурете (ноги болтаются, спина согнута колесом), — вылавливала щепочки, откатывала пальцем крошечные камушки, отсортировывала чёрные крупинки, наконец ребром пригоршни скатывала горстку в частый сетчатый дуршлаг. Затем отобранную гречу принималась мыть, и мыла, и мыла, и мыла под сильной бесконечной струёй…

Вбегая со двора на кухню, я говорила:

— Ба, ну ты здесь водопад погнала!

Она неизменно отвечала одной и той же притчей. Распевным тоном, громко, перепевая шум воды:

— Вот собрался жениться самый богатый холостяк местечка. И пошли сваты по домам. Везде один и тот же вопрос девушке задавали: «Ты сколько раз гречку моешь?» Одна отвечала: «Трижды мою». Другая, аккуратистка, хозяюшка, отвечала: «Аж пять!» Наконец приходят в совсем бедный дом, выходит пичужка — смотреть не на что… «Сколько раз ты, милая, гречку моешь?» Поглядела она на них ясными глазками и говорит: «Пока чистой не станет».

«От эту берём!» — закричали сваты…

Думаю, бабка, с её притчами и историями типа «Иду я вчера, а мне навстречу…», — она и была первым для меня ненавязчивым консультантом по стилю. Иногда меня не устраивали какие-то сюжетные подтасовки, я внутренне восставала, пыталась уличить её в стилистических натяжках.

— Почему у третьей — ясные глазки? — упрямо уточняла. — Она их тоже долго мыла?

— Та не, — легко отзывалась бабка. — Так оно к слову пришлось.

Иногда мне хотелось сделать назло, сломать лилейный и ханжеский образ притчи. И в другой раз (бабка была способна невозмутимо пересказывать одно и то же хоть и каждый день) на словах «выходит пичужка, смотреть не на что…» я мерзким голосом выкрикивала:

— Выходит лохматая, грязная, хромая, картавая: «Я тут вашу духацкую гхэчку мою, мою, мою весь день, потому что я — ду-уха!»

Довольно часто, когда мне хотелось её довести, я принималась хохотать как безумная над каждым её словом.

Тогда она значительно говорила:

— Есть два типа женского лица: «Подойди ко мне!» и «Отойди от меня!».

И сразу становилось ясным — какой тип женского лица я в данный момент представляю.

Если же я упорствовала в своём идиотском хохоте, не умолкая, сама от себя заражаясь щекотливым всхлипывающим весельем, она укоризненно произносила на идише:

— Отец, ты смеёшься? Горе твоему смеху…

Почему никогда не пришло мне в голову выяснить — отчего это она обращается ко мне словом «отец»? Из какой высокой трагедии взяты эти слова? И какой отец имеется тут в виду… Всё то же глазастое, но равнодушное детство: ведь мир принадлежит тебе одному и вращается вокруг тебя со всеми своими людьми, словечками, поговорками, чудесами, и так оно и должно быть, и будет так всегда…

Идиш я понимала. Не всё, но общий смысл. На идише бабка говорила только с дедом и мамой. Когда они усаживались делать пирожки с капустой или с яйцом или принимались шить, штопать — мягкая гортанная речь перелетала от одной к другой где-то над моей макушкой, едва касаясь моего сознания… Если дважды, со вздохом повторялось «цим ломп» — «до лампы», — можно было быть уверенной, что речь идёт обо мне; бабка любила приговаривать, что этой упрямой козе всё «до лампочки». И, по сути дела, это было правдой: я росла девочкой, замкнутой в своём мире. Да такой, собственно, и осталась — если принять во внимание скуку, что неизбежно охватывает меня в любом общественном действе, в самом интересном месте спектакля, в гуще всевозможных «презентаций», «фуршетов» и прочей маеты…

* * *

Иногда на меня накатывало желание покрутиться возле неё на кухне, послушать ещё какую-нибудь историю, поучаствовать в приготовлении мацы, которую бабка не покупала, а всегда выпекала на Пасху сама… Это были тонко раскатанные круглые пластины пресного теста, которые она протыкала вилкой — «чтоб дышало». Если я хорошо себя вела, мне поручалось «тыкать».

— Натычь, — говорила бабка, вручая мне тяжёлую вилку, и, схватив её в кулак — так убийца хватает нож, — я, остервенело оскалившись, быстро-быстро всаживала все четыре зубца в кругло раскатанный блин, усеивая его множеством ранок.

(Такую мацу лет сорок спустя я видела на иллюстрации к старинной испанской пасхальной агаде. Значит, испанские кумушки пятнадцатого века мацу готовили в точности как моя бабка…)

Когда мы с нею «работали», между нами возникало тёплое чувство совместного деятельного усилия. Если ей казалось, что я мухлюю, она, как бы между прочим глядя в окно на хлопотливую тополиную листву, произносила длинную фразу на идише, которую сама тут же и переводила эпическим полунапевом: «Небо и земля клялись, что тайн на свете не бывает».

— Каких ещё тайн? — подозрительно уточняла я.

— Та я к слову, — невинно отзывалась хитрая бабка.

С нею ловко было работать — уютно, ладно, споро… Недаром на конфетной фабрике своего отца, а моего прадеда Пинхуса Когановского Рахиль была лучшей заворотчицей. Вот надо же, чуть не забыла: ведь моя бабка на старости лет стала стахановкой! Перед войной её, вечную домохозяйку (дед Сэндер считал, что женщина должна сидеть дома и растить детей), сестра Вера, впоследствии расстрелянная в очередном рву под Полтавой, решила устроить на местную конфетную фабрику, где сама работала бухгалтером. «Будет тебе чёрта смолить, — говорила она, — дети выросли, хозяйство невеликое. А тут всё же общество, и подработаешь».

Когда начальник цеха увидел новенькую — женщину немолодую и дородную, — он сказал Вере:

— Ты что, Верпетровна! Ты б ещё инвалида какого приволокла… Мне ж её год учить, не меньше. Не-е… в нашем деле молодая сноровка нужна…

— А разрешите к столу присесть? — спросила бабка и, уже не обращая внимания на начальника цеха, села в ряду мастериц-заворотчиц и принялась за дело. Через минуту вокруг неё собрался весь цех. Люди глаз не могли оторвать от едва заметной ювелирной точности и феноменальной скорости, с которой полные руки этой женщины совершали множество молниеносных движений.

…Так вот, бабкины притчи… Все они были из разряда про живую жизнь. Рассказывала она как бы между прочим, неторопливо, закрывая пельмешки, заворачивая голубцы, раскатывая скалкой круг теста или уминая ложкой фарш в пустое нутро болгарского перца. Но в тот момент, когда должна быть произнесена ключевая реплика, приостанавливалась. Вот кто умел держать паузы — так это моя бабка. Системы Станиславского она не знала. Но оторвать взгляд от движения её бровей, от неуловимой мимики губ и глаз было невозможно.

— У нас в Золотоноше семья жила, аптеку держали… Всем там заправляла мамаша — грозная старуха была, скупая. Кухарки у них не было, мамаша сама кухарила. И требовала, чтоб вечером вся семья за ужином собиралась. Самолично каждому в тарелку клала кусок мяса из борща. Однажды сын — так получилось — приходит домой пораньше. Ищет мать… в комнатах нет, во дворе нет… Заглянул на кухню — а там сидит его мамаша, выловила из борща лучшие куски мяса, полную тарелку себе наложила и уплетает за обе щеки. «Что вы делаете, маман?» — спрашивает сын, вытаращив глаза. «Что я делаю? — отвечает та. — Я кормлю вам вашу мать!»

Это — при нарочитой скупости жестов — всегда была точно разыгранная сценка. Неприятно удивлённый сын, заставший мать за поеданием лучших кусков, и — лёгкое движение бровей, усмешка, пожатие плеч… — великолепный апломб невозмутимой старухи. Одна картинка сменяла другую, и, бывало, за приготовлением пирожков бабка умудрялась развернуть передо мной целый ряд сцен и анекдотов из жизни дореволюционного местечка… Иногда та или другая история возникала на почве раздора, когда, к примеру, мне предлагалось вымыть посуду, а я бесстыдно отлынивала.

— Женское лицо… — начинала она.

— Знаю, знаю! — огрызалась я. — Бывает двух типов: отойди-подойди!

— Та я ж не о том, — покладисто отзывалась бабка. — Я о жизни. Бывает, повезло девушке: родилась она ладненькая, да красивая, да с характером… Но счастье совсем не этим приманивают.

— А чем? Чем?!

— У нас в Золотоноше семья жила, люди серьёзные, состоятельные… Он был закупщик, деловой такой мужчина, со срэдствами; жена шила наряды аж в Киеве. Дочь у них была одна, и такая, скажу тебе, дочка… ой-ёй-ёй! И вот к ней посватался один из Сатанова. Тоже не бедный: компаньон отца по торговым делам. Не очень молодой, но так, в возрасте и ещё в силе. Свадьба была — дым коромыслом. Петарды в небо пуляли, аж на дальних лугах было видно как днём. Ну, отпраздновали, и отбыли молодые в Сатанов… Проходит неделя, другая… никаких оттуда вестей. Молчок, тишина… То-о-олько мамаша с папашей наладились в гости к дочери — как там, эр зугт, наша дочка хозяюшкой в дому живёт? — как однажды утречком едет издали телега, со стороны Сатанова. Ме-е-е-едленно едет, потому как гружена доверху. А за телегой мальчишки бегут — гвалт, шум, свист… Соседи выглядывают в окна и видят: правит телегой зять…

— Компаньон? В возрасте и силе?

— Ну да… Правит зять телегой, а за ним сидит понурая молодая. А позади — гора немытой посуды! Чашки, тарелки, супница в лиловый цветочек…

— Потому телега медленно ехала? Чтоб не разбить?

— Ну да. Ты слушай, слушай. Для тебя рассказываю… Приближается этот кортэж к дому… останавливается… И на глазах оторопевших родителей зять ссаживает молодую. Принимайте, эр зугт, своё сокровище, а заодно и всё её приданое. Ни одной чашки, эр зугт, за три недели она не помыла. Кончался один сервиз, ели на другом. А теперь, эр зугт, сервизы кончились и таки закончилась моя семейная жизнь…

Лицо её при этом сохраняло невинное и даже особо доверчивое выражение, но при этом она, якобы украдкой, посматривала в сторону таза, полного грязной посуды…

— А-а-а! — вопила я. — Ты всё врёшь! Это ты придумала! Супница в лиловый цветочек! Придумала!

— Как такое можно придумать, — укоризненно отзывалась она. — Это же не книжка, это живая жизнь…

* * *

«Живая жизнь», которую моя бабка так любила расцвечивать своими историями, остаётся неизменной, даже когда заканчивается.

Бабкина долгая цепкая жизнь закончилась без меня — я в то время жила в Москве и о том, как поживает моя «заядлая бабка», узнавала из маминых звонков. В последние годы она сидела в кресле, ноги отказали, но память и ясный ум не оставили её до самого конца.

— Ты что на завтрак приготовишь? — спрашивала она уже немолодую мою маму, которая каждый день двумя трамваями добиралась до бабки.

— Оладушек нажарю…

— Оладушки были вчера.

— Может, овсянку сварить?

— Овсянка позавчера была… У тебя что, фантазии не хватает? У нас в Золотоноше семья жила, так их ленивая прислуга наладилась каждый божий день жарить драники с лучком… И все драники и драники: в понедельник — драники, и во вторник — драники, и в среду…

Это было тяжёлое время, когда я решала самую трудную задачу своей жизни — извечную задачу моего народа по возвращению на круги своя — большую рокировку на пути преодоления Синайской пустыни.

В один из предотъездных вечеров позвонила мама и заплаканным, но освобождённым голосом проговорила:

— Бабушку похоронили… Вот смерть! Во сне ушла… Кто угодно позавидует.

Получается, подумала я тогда, что дед Сэндер всё-таки выхлопотал для своей «Рухэлэ» лёгкую участь — там, где усердно правит нож его коллега по цеху резников ангел смерти Гавриэль.

— Грешно сказать, — добавила мама со вздохом, — но она будто подорожную нам выписала. Давай, диктуй по пунктам — с чего начинать там, в этом ОВИРе?

В те дни и недели, превозмогая предотъездный морок, я слишком была взвинчена, слишком измучена переживаниями, слишком яростно боролась в каждой ночи с собственным ангелом, пытаясь вырваться из тисков сомнений и страха; и в то же время слишком была устремлена в неизвестное, обмирая от мысли, что неверным решением могу погубить всю семью…

Кончина девяностопятилетней бабки в эти дни ощущалась мной как всеобщее освобождение: так вол, нагруженный жестокосердным хозяином, сбросив со спины один из тяжёлых тюков, легче ступает по краю пропасти…

* * *

Думать о ней, о её жизни я стала совсем недавно… Возможно, потому, что состарилась мама и вдруг сквозь её совсем иные родовые черты стала проступать бабкина мимика, её вздёргивание брови, её морщинистая усмешка… А может, потому, что повзрослела моя дочь и стала напоминать юную бабку на той, допотопной фотографии. Бывает, сидим за субботним ужином, и принимается она рассказывать что-то смешное из своей археологической практики: всё те же развалины, библейская скала, обломки колонн… — а я глаз не могу оторвать от её взлетающих рук. Впрочем, любовь к дочери — дело нехитрое…

И всё-таки что заставляет меня столь настойчиво думать о бабке?

Я пытаюсь осмыслить страшное несоответствие между отпущенными ей при рождении дарами-талантами и тусклой, ничем не примечательной судьбой домохозяйки. О её жизни, выброшенной на ветер; о неудаче творца, о бесполезном разбазаривании такого богатого материала. Что случилось там, наверху, в момент, когда перл человеческий вышел на орбиту Судьбы? Чего не учли, что не доделали в высочайшем отделе кадров и кто из ответственных лиц так напортачил?.. Другими словами: как умудрились бездумно запороть такой объект?..

— Помнишь, какой она была рассказчицей? — спрашиваю я маму.

— Я тебя умоляю, — отзывается та. — Что такого бабка могла рассказать? Историю из трамвая?

— Ты что?! — кричу я с досадой. — Не помнишь её монологи?! Она ведь сама сочиняла текст, когда изображала людей. Да в ней умерла великая актриса и, может быть, замечательный писатель!

— Ты домысливаешь… Творческое воображение. Вот когда я объясняла урок на тему «Убийство императора Павла Первого» и описывала, как…

Ну да, да, это правда: когда мама описывала, как, заслышав шаги убийц на лестнице, Павел вскочил с кровати и спрятался в камине… — «Но экран камина не мог скрыть его ноги, — торопливо-взволнованно продолжала мама, простирая руку куда-то в угол, — и едва взошла луна, осветив эти бледные полудетские ступни — там, там, в углу комнаты!..» В этом месте весь класс, как по команде, вставал и заворожённо глядел в пустой угол аудитории…

— И всё-таки, — не успокаиваюсь я. — Если б она вышла замуж не за деда Сэндера, а за того художника и он увёз бы её, скажем, в…

— Он увёз бы её в Харьков, где она точно так же родила бы двоих детей, и мыла гречку, и раскатывала мацу. Не тешь себя иллюзиями. Это просто в ней артистическая жилка билась, как во всех нас. Вспомни: когда ты выступаешь, кто-нибудь из публики обязательно спрашивает, какой театральный институт ты окончила.

И это, что уж там скрывать, — правда…

* * *

А живая жизнь всё длится, обнаруживая удивительные переклички нрава и повадок через поколения. Персонажи бабкиных притч все в конце концов оказываются мною, лично мною — к моей досаде или насмешке.

Вот как я мою гречку. Завершив работу над рукописью к обговорённой дате, я тяну и тяну, не в силах с ней расстаться. Там заменю одно слово на другое, подумаю и верну прежнее; там вместо точки поставлю запятую, сотру и заменю многоточием. Ведь живая жизнь из всех знаков препинания предпочитает именно многоточие.

…Недавно, читая сборник притч и рассказов о Беште — великом Баал-Шем-Тове — мудреце, каббалисте и хасидском мистике XVIII века, что жил неподалёку от бабкиных мест, в украинском местечке Меджибож, — я с удивлённой радостью встречала бабкины притчи. Не в точности её истории, другие, но это был всё тот же извод на тему: «Однажды идёт он, а навстречу…» или: «Жил у нас в Сатанове один мужчина…». А то и так: «Женился он на другой, и родила ему та двух сыновей. И не знаю, близнецов ли, или же одного за другим…»

Это была всё та же поучительная, обстоятельная библейская телесность, та же конкретность деталей в сочетании с мистическими высотами сияющих чудес.

Целый мир, целый огромный мир парил там над землёй, не улетая, однако, ввысь, но и не растворяясь в воздухе, а протягивая крепкие нити между землёй и небом, как бы втолковывая всем нам, что не может быть одного без другого и что небо и земля клялись: тайн на свете не бывает…

Кто только не населял мир этих притч, кто только не клубился, сталкиваясь, переплетаясь и дивясь один другому! Там лихие ангелы входили в дом к бедняку, просясь на ночлег, там усердно, будто золотой песок, хозяюшки мыли гречку до небесной чистоты житейских помыслов, там бродяги и лейдегееры смолили на продажу отборных чертей; там милосердный резник Гавриэль вонзал блаженный нож в иссохшую грудь нищего праведника, отпуская в полёт его истомлённую душу…

Но вот что интересно мне сейчас: всего три года обитали в домике на Кашгарке мои дед с бабкой, всего несколько каникулярных недель я у них провела и, в сущности, мало что помню: узбекское кладбище на взгорке, последний лоскут последнего майского мака под ветерком; бегущего по засохшей глине скорпиона, старую иву с лиловым окном-прорехой в текучей кроне…

Почему же отсюда, с моих нынешних, совсем иных географических и временных горок, именно тот домик с верандой кажется мне цитаделью спокойствия и любви в сердцевине беспокойного детства? Почему не могу я забыть бинты, змеящиеся по полу, сизые культи ещё живого деда… и то окно, исполненное листвой или застывшими ледяными картинами?

Почему до сих пор манит меня огненный мотылёк скудеющей свечи в том давнем, почти неразличимом окне, где всё ещё трепещет птичьими крыльями заполошная листва начала моей жизни?

Начала жизни, которой не будет конца…

Ты смеёшься, Отец? Ты — смеёшься?

Горе твоему смеху…

Июнь 2011

Душегубица

Рассказ

Моя тётя Берта была убийцей.

В юности она забеременела от своего двоюродного брата, красавца, умницы и шалопая, и когда он посоветовал ей обратиться к Лежбицкому, известному доктору по дамским кручинам (деньги, кстати, твёрдо обещал), — подстерегла его с банкой серной кислоты и плеснула в лицо. Он страшно закричал, бросился за ней, упал и умер. Вернее, так: умер и упал — у него было слабое сердце.

Собственно, тёткой Берта приходилась не мне, а маме. Так что корректирую временны́е координаты: дело происходило в начале прошлого века.

Тут важно представить культурное общество и уютную жизнь маленького городка, где разворачивается действие. Почтенное семейство Когановских, мой прадед Пинхус Эльевич и прабабушка Хая… Они не то чтобы очень богаты были, но всё ж кондитерскую фабричку держали. Не бог весть что, работали на предприятии всем семейством, и было кому работать, между прочим: пять дочерей, одна в одну. Не шутка! Девочки сидели на завороте — заворачивали конфеты в фантики: мастерство утомительное, требовательное, всё на быстроте пальцев. Виртуозы работали со скоростью конфета в секунду.

— Конфета в секунду?! — недоверчиво спрашивала я бабку.

— Ну, в две, — отвечала та.

Берта была второй по старшинству. Между прочим, она и образование получила неплохое — класса четыре гимназии, кажется. И обладала немалой склонностью к точным наукам — но это так, к слову. А на дореволюционной карточке, что хранилась… Господи, ну почему — хранилась? Просто валялась в толстом альбоме, кочевала меж картонными листами, оттесняемая к концу, к самому концу… — так вот, на той старой карточке (почему-то в них, в отличие от фотографий позднейшего времени, всегда присутствует душа мгновения, не правда ли? — незримый отпечаток тихого ангела, что пролетает в минуты, когда ты напрягаешь взор и держишь лёгкую улыбку в губах, ожидая отмашки фотографа: готово, барышня! Что улавливали из эфира эти матовые пластины в считаные секунды — одна… две… три… четыре… — когда клиент сосредоточен, чтобы не мигнуть, держать спину и выровнять бровь?) — на той, повторяю уже утомлённо, картонной, с ажурными краями, постановочной карточке Берта, недавняя гимназистка, стоит, опёршись на обломок коринфской колонны: за спиной романтические развалины замка в духе Ватто, на кисть намотан ремешок плоской сумочки — блик на её металлической пряжке своей живостью не даёт мне покоя лет уже сорок.

Пухленькая темноглазая девушка, изумительная кожа — это видно даже на картонке цвета слоновой кости. У неё и в старости были гладкие румяные щёчки.

С тех пор как мама под страшным секретом рассказала мне историю этой страсти, я пытливо вглядывалась в девичье лицо на фотографии: пристальные глаза под чуть припухлыми веками, ремешок сумки вокруг изящной кисти, узкий нос туфельки из-под платья… — когда это, когда? До? Или после? До? Или после того, как умер и упал?

Итак, мы вернулись к началу. Он умер и упал на крупный булыжник мостовой, шипя лицом…

Растрёпанную и обезумевшую от икоты Берту притащили в участок прохожие свидетели, и вплоть до суда, почти до родов, она таки посидела в кутузке.

Между тем убитый (как остывает кровь и гаснет свет в этом глухом и тесно сколоченном слове!), убитый молодой человек приходился прабабушке Хае родным племянником! Любимым сыном её родного брата. Старшим — у брата было ещё двое сыновей. И прабабушка Хая — ангел, ангел, нечеловеческой доброты существо! — не в силах снести… да, именно это слово: снести страшной тяжести позора и горя, — пошла вешаться в сарай за конфетным цехом.

Конфетный цех и сам по себе сараем был, но побольше и светлее. А в том, что выбрала себе для погибели прабабушка Хая, варили патоку в котлах. Из деревянных ящиков там прорастали и заплетались в узоры запахи цукатов, корицы, ванили, сушёных яблок, вишен и слив. Лимонной и апельсиновой цедры…

В юности я довольно явственно представляла те несколько мгновений, что она успела повисеть… — по счастью, в сарай ворвались родные и вынули бедную из петли. Моё паскудное воображение, спущенное с цепи ещё в раннем детстве, рисовало висящую в густых испарениях патоки старуху (прабабушка Хая тогда старухой вовсе не была!), её лицо в испарениях приторного удушья…

Короче, её вынули из петли.

И самое поразительное для меня в этой истории то, что оба родных брата погибшего явились в суд свидетельствовать против него!

Кажется, я могла бы написать рассказ о том, как эти два мальчика провели ночь перед судом. Старший брат, их кумир, гордость семьи, лежал в могиле, а они должны были публично предать его память, выгораживая злодейку, убийцу, гадину. И они это сделали! — так эти мальчики любили и жалели свою тётю Хаю. Каждый поднялся и произнёс роковые слова обличения: да, брат был легкомысленным обманщиком, совратителем невинной девицы… И далее что полагается…

На скамью подсудимых не глядели, только на прабабушку Хаю, сидевшую в углу в чёрной шляпке под густой вуалью.

Ну а теперь скажите мне: где тот Шекспир и кому он нужен?

Свидетельства братьев произвели на присяжных такое впечатление, что Берту оправдали.

Хотя потом, когда изредка она приезжала в Золотоношу навестить родителей (а после родов Берта с младенцем тотчас были сплавлены к дальним родственникам в Полтаву), оба этих брата не только не показывались в тёткином доме, но и покидали город на то время, что проклятая убийца отравляла воздух своим дыханием.

Дальше… дальше семейные воспоминания по линии Берты как-то теряют чёткость, расплываются, вихрятся в потоках революции и всего того, что за ней последовало — например, экспроприация конфетной фабрички, которая всё равно без Берты приходила в упадок: да-да, единственная из всех сестёр, она не сидела в заворотчицах, а вела бухгалтерию, все расчёты держа в голове — что кому из заказчиков сгружено, от кого получено и кто задолжал. В светлейшей голове под легкомысленными кудряшками с лёгкостью проворачивались все финансовые операции; горы конфет — блескучие, пёстрые, золочёные центнеры конфет пересыпались, шевелились, струились в этой голове…

Но я отвлеклась.

Всем уже было не до Берты. Из прерывистой и остатней памяти семьи мне удалось выколотить, что мальчик её, дитя страсти и преступления, прожил недолго: в три годика он умер от тифа, хотя Берта берегла его пуще собственных глаз (и уж гораздо пуще глаз его покойного отца), для чего даже устроилась уборщицей в детский дом, куда и определила ребёнка, чтобы находиться всё время рядом.

Однако не уберегла.

Все остальные дочери, заворотчицы (о, фамильная сноровка в пальцах, о ней — позже) Катя, Рахиль, Вера и Маня, разъехались из Золотоноши кто куда, сменив место жительства и заодно уж отчество; новое время потребовало некоторой смены фасада, и почтенный прадед Пинхус слегка преобразился: Рахиль и Вера переделали его в Петра, Берта и Маня нарекли отца Павлом (тем самым придав и без того библейскому его облику нечто апостольское). Что же касается старшей, Кати, — та вообще почему-то стала Афанасьевной.

Глубоким стариком перед самой войной прадед пустился в долгое и обширное по географии путешествие — он навестил всех дочерей. Вернувшись домой, сказал прабабушке Хае:

— Хорошо, что у меня нет шестой дочери. А то на старости лет я превратился бы в Ивана.

Но — Берта.

Как жаль, что желание различить свои черты в предыдущих коленах родни приходит в том возрасте, когда валы времени уносят неумолимо щепки человеческих жизней. Не нарочно ли это задумано для того, чтобы каждая новая жизнь прокатывала и прокатывала заново считаные сюжеты судеб; молодость с её животной жаждой сиюминутной жизни, молодость, отметающая всё, что было до, — вот наилучшая плотина между потоком времени и озером человеческой памяти.

Берту я помню кругленькой румяной старушкой, утомительно чётко произносящей вставными челюстями идиотские партийные лозунги. Да она и сама была «партейной» (так и произносила это слово) годов с тридцатых. Светлейшая голова идеально совместила счётное дело с государственной идеологией.

В период великого голода на Украине Берта устроилась работать в хлебный магазин и благодаря феноменальной своей памяти очередь отпускала с невероятной скоростью: предъявления карточек не требовала, держала в голове — кому сколько положено.

Так вот, где бы она ни жила, в первую голову шла становиться «на партейный учёт». Исправно платила взносы и посещала партсобрания.

Словом, жила она и жила в этой неразличимой и тоскливой для меня сердцевине прошлого века в… Мариуполе. Отнесло её течением от всей семьи и бросало в разные стороны.

И вот тут надо бы ухватить ниточку параллельного сюжета и тихонько так, осторожно, чтобы не порвать, подтянуть её, связав с главной, хоть и прерывистой нитью повествования. Но для этого нужно вернуться в тот день, когда фотограф говорит юной Берте: «Момент, барышня!» — и ныряет под бархатную попону старого деревянного ящика на треноге и колдует там, во тьме, над матовым стеклом, компонует кадр и наводит резкость. А за спиной юной девы — развалины романтического замка, и сумочка на руке, и нога в остроносой туфельке победоносно утвердилась на кудрявой капители.

В эти самые минуты с улицы через витрину ателье на Берту смотрит ученик реального училища Мишенька Лещинский, смотрит безнадёжно и влюблённо. Он даже урок пропустил, таскаясь за Бертой по городу: а вдруг хоть на минуточку в его сторону глянет карамельно-шоколадная дочка Пинхуса Когановского! Да только где он и где она, и кто он такой, единственный сын шляпницы Розы?

Старше его на два года, Берта просто ослепительна: кожа гладкая, брови шёлковые, золотистые, румянец акварельный… (В детстве старшие девочки ловили её и послюнявленным платком тёрли щёки — убедиться, не румянит ли, паршивка.)

А когда стряслось это с нею… Как сидел он в зале суда с колотящимся сердцем, не отлучаясь на перерывы. Как смотрел на неё во все глаза! И больно, и страшно — человека ведь убила, родная, родная моя! Представлял: это он, это с ним… Это жизнь так отдал…

И внутри всё закатывалось и обмирало…

Загибался Мишенька от любви, ходил затуманенный и очумелый, в училище остался на второй год, так что мать хлестала его по лицу чьей-то шляпкой, что под руку попалась, и называла несчастьем, идиётом и гойским бездельником…

* * *

Ну а далее декорации меняются кардинальным образом: советская власть, что открыла широкую дорогу беднейшим слоям и так далее, оказалась для Миши Лещинского просто тётей родной. Его судьба сложилась на редкость уютно: он благополучно окончил какой-то технический вуз и, грянув оземь, оборотился завидным женихом. Хорошее жалованье, видный мужчина. Спец.

На фотографии, где они с Бертой смотрят в объектив с деловитой готовностью подняться и ехать немедленно туда, куда пошлёт судьба, Миша Лещинский — мой любимый дядя Миша — очень похож на великого артиста Чарлза Спенсера Чаплина. Ростом тоже был невелик, косая волна кудрей надо лбом, глаза навыкате, усы — жёсткой щёткой, скорее эйнштейновские…

Самой большой привязанностью его жизни была я. В смысле — именно я.

Но я как-то всё время сбиваюсь в сторону.

Так вот, куда бы ни занесла её одиночья злая доля, Берта нигде не теряла великолепной цепкости к обустройству быта. Её светлейшая голова всегда просчитывала наперёд возможные варианты и всегда разрабатывала самый плодоносный.

В очередной приезд к родителям Берта столкнулась с бывшим своим жалким воздыхателем, сморчком и тютей, преображённым до неузнаваемости. Он в эти годы жил в Днепропетровске, работал инженером где-то на производстве, но, как и Берта, приезжал в Золотоношу навестить мать. Та по-прежнему сидела в шляпной мастерской — в провинциях дам стало меньше, шляпки пошли на убыль, но вовсе не перевелись. Старуха потихоньку продолжала смётывать шёлковые подкладки, крутить проволоку для ромашек и фиалок, подкалывать булавки.

Берта как раз и забирала от неё новую шляпку: серый фетр, бордовая ленточка по тулье. Скромно, элегантно. Цветка не надо. Они столкнулись в дверях.

Миша отпрянул, вспыхнул и побледнел. Инженер, спец, видный мужчина… Жалко было смотреть… и ужасно приятно! Берта просчитала всё разом и до конца. Участь Мишина была решена и раздавлена.

Когда она вышла, Роза-шляпница с неостывшей улыбкой, с которой уговаривала Берту «заглядывать почаще, на той неделе завезут настоящую соломку…», уже брызгала слюной и шипела сыну:

— Ни за шьто! Ты не пойдёщь с нею, не пойдёщь! С дущегубицей! Дуще-гу-би-цей?!

Увы, история любовной горячки и страшного преступления Берты много лет оставалась в городке любимейшей темой пересудов. К тому же старуха опасалась за жизнь единственного сына: это жь уму непостижимо — шьто там у неё в голове, у этой дикой женчины, не приведи господь!

Однако встреча была уже назначена.

Из Золотоноши свидания перенеслись в Днепропетровск и Мариуполь, Мариуполь и Днепропетровск, опять в Золотоношу… Лет семь, кажется, — история библейского Иакова наоборот! — лет семь продолжалась борьба за Мишеньку Лещинского: война не на живот, а на смерть между румяной и по-прежнему обольстительной Бертой и старой ведьмой, изощрённо проклинающей на идиш душегубицу и всю её родню.

Не нужно иметь светлейшую Бертину голову, чтобы просчитать исход этой битвы: рано или поздно шляпница должна была пасть, рассыпаться, как старая крепость. Она и вправду с годами приходила в упадок. Память туманилась, забывались имена и даты… Но образ душегубицы и её злодеяние — едва сын вскрывал новое письмо — всплывали перед старухой в подробностях, в речах обвинителя и защитника, взрывах рыданий в зале суда… вызывали прилив свежей ярости — короче, шляпница молодела на глазах.

Последняя битва разыгралась в Днепропетровске, куда Берта должна была окончательно переехать к инженеру Лещинскому жить. Жить! Наконец-то жить, после стольких лет унизительного и горького прозябания.

Она купила билет на поезд, дала телеграмму о приезде, Миша белил спаленку, переделанную из кладовки…

Дня за два до выстраданного Бертой великого воссоединения старуха в своей богом забытой Золотоноше напряглась, поднимая ведёрко с углём, и грохнулась на пороге. Она таки организовала себе паралич. Левая рука, правда, шевелилась. Этой ядовитой рукой она скорябала Мише телеграмму: «Через мой труп воскл». Соседка побежала на телефонный узел, вызвала инженера Лещинского с работы, и на другой же день тот примчался забрать к себе мамашу. Белёная спаленка пригодилась.

Эта история в родне пересказывалась как спектакль, увлекательная пьеса в исполнении знаменитых актёров. О воплощении пьесы позаботилась Маня, младшенькая Пинхусова девочка, тоже ловкая заворотчица, Маня по прозвищу Вдовья Доля, которая и сама заслуживает отдельной новеллы и когда-нибудь её таки получит.

Передаю события, не меняя ни слова, — они все, эти девочки-заворотчицы, были актрисами от рождения; как соберёмся, бывало, говорила бабка, почнём россказни, да как завернём, завернём такое!.. — лучше всякого театра.

Так что я, пожалуй, просто выпущу на сцену Маню, которая в это время оказалась в Мариуполе у Берты в гостях и стала свидетельницей события.

— Я-то Бэтьке баулы помогала складывать. Она говорит — всё, всё заберу! Там у Мишеньки дом холостяцкий, так я и тряпочки, и полотенечки…

Ну а я утюг на угольях чуть не весь день держу: оно хоть и в чемоданах, хоть и помнётся непременно, а всё же какие ни есть складочки останутся… Вдруг со двора почтальонша орёт: «Берта Павловна! Вам телеграмма!»

Та выскакивает, и нет её, нет… Что за притча, думаю? А утюг-то у меня на угольях, и я при нём… Вдруг входит Бэтька: бледная, пружинистая, суёт мне под нос этот листок.

«Читай!» — говорит.

«Да у меня утюг на угольях!»

«Читай, Маня!»

Читаю по белому чёрным: «Приезда воздержись». Два слова! Но я таких двух слов ни себе, ни своим дочерям, ни племянницам, ни невесткам… Шутка ли, после семи-то лет: «Приезда воздержись»! А?!

«Что скажешь?» — спрашивает Бэтя, а глаза сверкают, как безумные, и куда-то за спину мне смотрят… Счас, думаю, как бы она в меня чем не… плеснула. Ша — молчу, молчу!

Растерялась, говорю: «А что сказать? Это ж тебе не Талмуд, чтоб его так-эдак толковать. Написано «воздержись», значит, воздержись…»

«Э, не-е-ет! — и улыбается зловеще, холодно так улыбается, что у меня, несмотря на утюг под рукой, аж мороз по коже! — Не-ет, — говорит. — Я этой телеграммы не по-лу-ча-ла!»

Тут Маня держала торжествующую паузу и заканчивала с неизменным восхищением:

— Светлейшая голова! И железный принцип!

Не знаю, скончалась ли старая шляпница сразу после того, как увидела четырнадцать Бертиных баулов, или пожила ещё чуток… Какая разница? Вскоре началась война, и в Ташкенте, вернее в Чирчике, куда был эвакуирован машиностроительный завод, Миша с Бертой оказались уже вдвоём.

Её поставили директором заводской столовой. Прошу вдуматься и осознать смысл этой фразы, держа в уме военное время, небывало холодные зимы, голод, карточную систему, талоны на обед. Основным блюдом в меню значилась легендарная «затируха» — мучная похлёбка, единственным достоинством которой было то, что она беспрерывно кипела в котлах.

На затирухе Берта могла озолотиться. Десятки директоров подобных столовых стали за военные годы богатейшими людьми.

— Но только не Берта, — говорит мне мама. — Она была кристальной честности коммунистом. Кристальной!

При этих словах я представляю себе кристаллики серной кислоты — хотя понятия не имею, как она выглядит, надо бы спросить у знакомого химика. Я ведь никого ещё не убивала и даже не помышляла никого изуродовать; то ли яростная фамильная страсть оскудела, то ли просто случая не представилось…

— И больше того, — добавляет мама. — Ни себе, ни Мише не позволяла лишнего половника в миску. Его коллеги по работе, бывало, просят: «Миш, сказал бы ты своей, пусть лишний талон выпишет, жрать охота!» А он в ответ: «Да она и мне не даёт…»

И в самом деле, всю войну проходил настоящим доходягой.

Однако бедняками Берта с Мишей не были. Работали оба тяжело, особо тратить было не на кого, детей у них не вышло и не предвиделось: Миша оказался бездетным. Одно время сёстры (трое из пяти остались после войны в Ташкенте, Маня, младшенькая, «а мизиникл», вернулась на Украину; семью Веры, в честь которой названа моя сестра, в самом начале войны расстреляли вместе с прабабушкой Хаей под Полтавой немцы) — так вот, сёстры уговаривали Берту взять на воспитание живую душу, ведь послевоенные детские дома были переполнены сиротами.

— Чужого ребёнка? — уточняла Берта. — Чужую кровь? Ни за что!

Так что деньги, или, как говорила Берта, «средства», у этой пары бездетных голубков постепенно копились.

К тому же была у Берты ещё одна зыбкая и, боюсь, противозаконная статья дохода. Время от времени, ближе к вечеру, к ним захаживали негромкие солидные мужчины, сидели недолго и уходили, оставив на столе столько, сколько совесть велит, — твёрдой таксы Берта не называла. Это были цеховики: с наплывом в Среднюю Азию эвакуированных толп в наших тёплых краях небывало расцвели подпольные цеха. Я отлично помню кое-кого из этих неприметных цеховиков, живших по соседству. Дядя Саша, отец моей подруги Ленки, сначала изготовлял костяные гребешки, потом перешёл на перьевые подушки.

Эта подпольная деятельность, о которой вполголоса говорили взрослые, представлялась мне чем-то вроде копошения гномов в темноте под землёй. Время от времени кто-то из них неосторожно высовывался, и дракон с сакральным — судя по затаённому ужасу, с каким произносили его, — именем ОБЭХЭЭСЭС изрыгал огонь на бедного цеховика… В зависимости от величины взятки жертву, обречённую на заклание, удавалось выкупить или, по крайней мере, скостить срок отсидки.

Помню обрывок странного разговора, услышанного мною в трамвае в детстве:

— …а что Зяма?! Он отбыл свою пятёру и снова пошёл класть голову на плаху…

И я, придурковатое дитя арбузных рядов, запроданная Александру Дюма с потрохами, уплаканная до соплей над участью Марии-Антуанетты, при этих словах бог весть что себе вообразила!

Так вот Берта. Она ставила производство.

Много лет спустя, в последний свой приезд на родину, о тёте Берте мы вспоминали со стареньким отцом моей подруги. Он сидел в кресле на террасе своего дома, построенного когда-то на прибыль с тех же гребешков, или подушек, или ещё какого-нибудь подпольного товара, уже не в силах подняться мне навстречу, дробно кивая каждому своему слову, будто заигрывал с «Паркинсоном», что оставлял ему всё меньше свободы жестов.

— О, Берта Па-а-авловна! — подняв трясущийся палец, говорил бывший цеховик. — Это была светлейшая голова-а! Она с ходу тебе называла суммы вложения, оборот, проценты… Она тебе всю карту дела выкладывала. А под рукой ни карандаша, ни листочка, ни, упаси боже, деревянных счётов. Разве сравнить с этими современными пустозвонами с ихними электронными считалками? Нет: Ротшильд! Морган! Рокфэллер! — вот кем она стала бы в другое время и в другой стране… — Трясущейся рукой старик достал конфету из вазочки, стал неловко разворачивать и уронил в чай.

После войны Берта с Мишей из Чирчика перебрались в Ташкент, купили на Асакинской половину домика — две комнаты, кухня, выходящая на террасу, — типичное ташкентское жильё середины века. Железную, крашенную серебрянкой печку зимой надо было топить. И Берта экономила на угле.

Мы с мамой часто бывали у них в гостях зимними вечерами; помню зябкого, в трёх старых кацавейках, дядю Мишу.

— Бэрта, ребёнок пришёл! — взывал он к своей немногословной жене и в эти минуты очень похож был на старого Чарли Чаплина, бродягу из «Огней большого города». — Ну дай же подкинуть уголёк, Бэрта!

— А что, у нас холодно? — недоумённо спрашивала румяная Берта. — У нас совсем тепло. А если ты мёрзнешь, так надень ещё одну шмату…

Помню и летние вечера, жужжание мух в прохладе высоких потолков, стол на террасе, накрытый к чаю. Прозрачно-золотистое варенье из айвы в пиалах и жёлто-чёрная воронка над ними жадных ос.

— Миша, гони от ребёнка эту заразу!

Дядя Миша, маленький, с поредевшей волной седых кудряшек, стоит надо мной с кухонным полотенцем, свёрнутым в жгут: гоняет ос. На добрейшем лице остервенение. Долгие разговоры и препирательства с Бертой на тему — а я говорю, варить кипятком их проклятые гнёзда!

* * *

Нас с ним связывала большая любовь. Какая-то необъяснимая тяга друг к другу двух разведённых во времени душ. Бывало, он забирал меня из детского сада и вёл в зоопарк. Моя рука и сейчас помнит шершавую мягкость его тёплой ладони.

Какое счастье, что физическое тепло вполне осязаемо входит в тепло душевное и остаётся в памяти до самого конца.

Я пишу эти строки в своём кабинете, в окне — волнистые холмы Иудейской пустыни, а сама я в то же время иду с дядей Мишей по улице Асакинской, вдоль трамвайных путей, осторожно перепрыгивая через трещины в асфальте; осторожно, потому что в кармашке моего синего платья — выклянченный у дяди Миши подарок: новорождённый черепашонок размером с гривенник. Ему и цена-то гривенник, только хлопот полон рот: сначала идти в дирекцию зоопарка, брать разрешение на покупку, тащиться с этой бумаженцией на другой край огромной овражистой территории, чтобы поставить печать и уплатить в бухгалтерию, и лишь затем в полутёмном сарае за обезьяньими клетками выбирать в огромном деревянном ящике, в каше копошения сотен черепашат, твоего единственного друга с кожистым янтарным панцирем, тощей шейкой и змеиной головёнкой, похожей на коробочку.

— Ну… бери любого, и уже пойдём, — говорит дядя Миша, вытирая потный лоб носовым платком.

— Подожди…

— Ну, это же такая чепуха, даже смешно… Они все одинаковые!

— Нет, не одинаковые, ты не понимаешь!

Мы проводим у ящика ещё с полчаса, я — свесившись по пояс внутрь, перебирая черепашат, похныкивая, что надо брать уже сразу двоих или лучше… троих… А то ему будет скучно…

— Давай завернём его в лопух, — предлагает дядя Миша на обратном пути.

— Зачем?!

— Чтобы он не закакал твоё такое прелестное платьишко.

— Нет, он задохнётся! Нет, задохнётся! Нет!!!

— Ай, не упрямься… — Он срывает лист лопуха над арыком, и мы, ссорясь, вскрикивая, охая и несколько раз роняя на землю растопыренного черепашонка, наконец заворачиваем его в лопух, а он вытягивает шею, гребёт по воздуху лапами, как упорный и безнадёжный пловец в океане, и так хочется посильнее сжать нежный пружинистый панцирёк, проверяя — не выпрыгнет ли при давлении наружу то, что внутри?

На каждой прогулке дядя Миша кормил меня мороженым и притчами. Мороженое выбиралось на лотке долго, чаще всего эскимо в серебристой обёртке. Нет, не это! Вон то! Нет… то, что вы сейчас взяли, а потом положили…

— Дедуля, ну и балуете ж вы ребёнка!

Мы сидим с дядей Мишей на деревянных, ещё холодных после зимы скамейках в сквере Революции, мои ноги в сине-красных, с лакированными круглыми носами ботинках не достают до земли, на коленях развёрнут большой дяди-Мишин носовой платок — чтобы не закапать, боже упаси, такое прелестное платьишко! Ну, слушай жизненную историю… И запомни её навсегда… Летит старый орёл над высокими горами, и несёт он на спине своего сына, орлёнка. И говорит ему…

— Почему? Тот ещё не умеет летать?

— Не умеет, — скорбно говорит дядя Миша так, что у меня отпадают все сомнения в реальности этого странного перелёта. Правда, много чего стоило бы уточнить: куда они летят и зачем? И к чему такая срочность, что уж и не подождать, пока орлёнок станет летучим? Вообще к любой истории у меня готова масса дурацких вопросов, и дядя Миша никогда не скажет, как остальные взрослые, — замолчи, не перебивай, ты не умеешь себя вести, — будет терпеливо отвечать, но я вижу, как грустно покачивает он головой, как наливаются скорбью его глаза, и молчу.

Ну, давай, что там за жизненная история с говорящими орлами…

— И говорит старый орёл сыночку: «Видишь, дитя моё, я несу тебя через горы, через моря… Так далеко я лечу, и так мне тяжело, но я несу своего сына из последних сил. А ты, когда станешь взрослым и сильным, а я буду старым и слабым… понесёшь ли ты меня на своей спине?»

М-м… логично. Почему же дядя Миша грустно умолкает и укоризненно кивает собственным мыслям?

«Нет, — отвечает орлёнок. — Когда я стану большим, я понесу на спине своего сына…»

М-м… тоже логично, ничего не скажешь: если орёл будет таскать на спине папашу, кто тогда понесёт малыша?

— А дальше? — спрашиваю я. — Орёл рассердился? Сбросил сына в пропасть?

— Боже упаси, — пугается дядя Миша, — кто же бросает в пропасть своих детей…

— Но что же было дальше?

— А ничего. — Дядя Миша вздыхает. — Я же сказал тебе — это притча. У неё нет конца. Есть только высокий смысл, понимаешь? Ничего, ты ещё вспомнишь и поймёшь, ты потом оценишь…

* * *

Умер дядя Миша внезапно, ранней холодной весной. Лёг с вечера спать и утром не проснулся. Дал же Бог такую смерть, говорили в родне. Завидовали…

Я училась во втором классе и не помню, чтобы сильно горевала. Нет, я не была бесчувственной идиоткой, просто поток жизни проносил сквозь меня целый мир с такой сокрушительной силой, что я не успевала оборачиваться.

Оплакивать дядю Мишу я начала совсем недавно, сейчас, когда мне стало совершенно ясно, что я и в самом деле больше не увижу его никогда. Никогда. Это слово является нам в полном обнажении смысла именно в тот момент, когда притча подходит к концу, а нам так хочется продолжения. Хотя мы уже отлично знаем, как жестоко обрывается настоящая притча.

На похороны меня не взяли, и, гоняя гальку по непросохшему весеннему асфальту, исчёрканному в классики куском кирпича, я увидела, как во двор к нам въехал «рафик» и из него вышли мама, бабушка, мои дядя с тётей и старенькая сгорбленная Берта в платке. Они молчащей вереницей прошли мимо меня к нашему подъезду, заплаканная мама бросила: «Поиграй ещё, поиграй…» — видимо, не хотела, чтобы я болталась под ногами в нашей небольшой квартирке, куда она зазвала родных согреться чаем и перекусить после похорон.

Я осталась стоять, ошеломлённая смиренным преображением Берты из женщины в старуху. Что — платок? горестная сутулость? — от чего зависит этот поворот рычага в мироздании каждого человека?

Словом, Берта осталась одна и жила себе дальше ещё много лет, по-прежнему покупая твёрдую зелёную айву на варенье, гоняя полотенцем ос и время от времени продолжая давать финансовые консультации воротилам подпольного бизнеса.

— Светлейшая голова! — вздыхали знакомые и родственники.

Денег за советы она ни с кого не требовала, печь топила зимой только в сильные холода, берегла копейку и активно посещала «партейные собрания».

Между тем ташкентская почва копила в недрах горючую ярость, которая взыграла апрельской ночью 1966 года несколькими мощными толчками, не слишком заботясь о владельцах глиняных особнячков вроде того, в каком обитала Берта. Не то чтобы дом рухнул вдруг кому-то на голову, нет. Правда, одна стена треснула и пошла вбок, и соседи подпёрли её двумя толстыми брёвнами. Но этот катаклизм так удачно взбодрил вялую «партейную» тему дружбы народов, что весь центр города на всякий случай пустили под бульдозер. Над палатками развевались транспаранты с именами городов: Новосибирск! Челябинск! Ростов! Гигантская стройка развернулась в пыли среди ревущих экскаваторов. Исполины-чинары, под кронами которых столетиями клубилась лиловая тень, падали с грохотом на пустырях, где вчера ещё вдоль улиц струился тихий лепет арыков.

Бертин домик был порушен за здорово живёшь, но зато ей дали однокомнатную квартиру в одном из быстро возведённых районов. Она была страшно довольна: эпоха ведёрка с углём, лопатки, садовой тяпки и прочего земельного инвентаря навсегда уходила из жизни. Мой дядя Яша, мамин брат, самолично перевёз её на новую квартиру, и целый час Берта гуляла по своей жилплощади, ладонью лаская ребристые батареи парового отопления, ахая перед кладовкой и с удовольствием вдыхая запах масляной краски.

— Что твоя королева! — приговаривала она зачарованно. — Я буду жить что твоя королева!

…Глухая королева, добавлю я. Да, это наше семейное — к старости мы глохнем.

Берта, кругленькая румяная старушка, никак не хотела пользоваться слуховым аппаратом. То ли экономила, то ли считала затычку в ухе чем-то позорным. Но теперь, когда мы с мамой приходили к ней в гости, надо было колотить ногами в дверь и одновременно остервенело давить на кнопку звонка, чтобы дозваться. С каждым визитом голос в разговоре с Бертой повышался на полтона.

— Когда я возвращаюсь от тёти Берты, — говорила мама, — я и шёпотом не в состоянии говорить. Ни один самый тяжёлый класс, даже седьмой «Б», не стоит мне такого напряжения голосовых связок.

Дважды в год мама торжественно приглашалась для сакрального ритуала: Бертина каракулевая шуба (приобретённая когда-то у адвоката, вдовца, что распродавал гардероб покойной жены) весной отправлялась «в нафталин», а осенью из нафталина извлекалась — седоватая, с маслянистым блеском на крутых завитках, рождалась, как Венера из пены морской.

— Вчера была в ЖЭКе на партейном собрании, — докладывала Берта. — У меня украли авторучку.

— Ага-а! — кричала мама. — Это все твои партейцы!

— Собрание было открытым, — возражала та.

Она следила за здоровьем. Если шла в булочную, просила там разрезать буханку строго надвое и возвращалась, держа в обеих руках по половинке — для равновесия, «для укрепления тела». Объясняла нам:

— Я одинокая, за мной ходить некому…

Правда, совсем уже в глубокой старости Берта всё-таки прибилась к семье своего племянника, моего дяди Яши. Её светлейшая голова, как всегда, просчитала всё наперёд.

В один прекрасный день она явилась к нему, плотно уселась в кухне на стул и, медленно проговаривая слова дребезжащим голосом и расправляя обеими ладонями скатёрку на столе, предложила родственный обмен: она перепишет свою квартиру на Семёна, Яшиного старшего обалдуя, а сама переедет сюда, в его комнату. И для всех наступит покой.

К тому времени Семён, с детства трудный мальчик, вырос и вполне профессионально терроризировал всю семью. Так что подобное предложение для дяди Яши действительно грянуло как сошествие с небес архангела Гавриила. Тут же были уточнены хозяйственные условия — на этом настояла Берта. Она ежемесячно отдаёт в семью свою приличную пэнсию — аж тридцать пять рублей, деньги немалые, на мелкие же личные удовольствия добавляет из накопленных с Мишенькой «срэдств» и живёт себе до логичного конца в покое и тепле, в большой квадратной комнате с двумя окнами.

Обоюдному — да что там обоюдному! — тройственному счастью, казалось, не было предела: дядя Яша приобретал тихую, чистоплотную и ещё бодрую тётку вместо великовозрастного скандалиста с его вонючим мопедом и оглушительным транзистором; Семён отчаливал на свободную хату — води кого хошь! А Берта…

Берта, перетаскивая свои пожитки в большую и светлую комнату в квартире племянника, и предположить не могла, во что влипла на старости своих глубоких лет. Ибо в соседней комнате этой квартиры обитала Рахиль, её родная сестра. Моя бабка.

Ну и что? — скажете вы, и любой скажет. Замкнулся круг длинной жизни, две ленты сплелись: две родные сестры, две вдовицы, две старые голубки оказались под одной крышей — как много лет назад в Золотоноше, в доме своего отца Пинхуса Эльевича…

Положим, обе они голубками не были никогда. Рахиль, моложе Берты на три года, третья по счёту, — та, что сидела на завороте и устанавливала немыслимые рекорды, конфета в секунду, ну, в две! — обладала лютым характером и с первого дня встретила сестру в штыки. Тесно ей было с Бертой. Подмечалось всё: сколько та кладёт сахару в чай, где ставит боты в прихожей, как и когда вывешивает на балконе бельё… Не могла бабка простить сыну, что в дом закралась врагиня. Ревновала так, что искры летели. Припоминала ей всё.

— Мишу-то, Мишу угробила! — кричала бабка в коридор. — Бедный, мёрз всю свою жизнь, а она для него угля жалела!

В особо тяжёлых случаях для арбитража вызывалась моя мама и возвращалась оттуда в совершенном отчаянии. Уверяла, что в ссорах зачинщица — бабка, знала материнский нрав.

Раза три она и меня брала с собой, разрядить обстановку. Я училась уже в десятом классе спецмузшколы для одарённых детей, публиковала рассказы в популярном московском журнале, и — что гораздо серьёзнее! — в газете «Вечерний Ташкент» уже вышло со мной интервью, где последним вопросом значилось — «Ваши творческие планы?». Предполагалось, что старухи меня постесняются. Ничуть не бывало! В один из этих визитов я и услышала брошенное бабкой: «Убийца!» — в Бертину сторону. И посчитала бы это фигурой речи, если бы не мгновенно изменившееся мамино лицо и сдавленный её вопль: «Молчи!!!» Вот тогда, на обратном пути, в трамвае мама и рассказала в общих чертах — я бы всё равно не отстала — историю этой любви и преступления.

Я пришла в неописуемый восторг. Представила хорошенькую растрёпанную Берту в полицейском участке, обезображенный труп её брата-возлюбленного на мостовой…

— Да-а-а, — протянула я с удовольствием, — семе-е-ейка! Прямо всадник без головы!

И немедленно всё забыла по причине оголтелой юности.

Помню сцену, одну из последних. Мы с мамой пришли в гости «к бабкам» (две обязательно одинаковые коробки конфет, или две пары одинаковых рейтуз, но разного цвета, чтоб не передрались)…

Дверь в комнату к Берте была прикрыта, и оттуда нёсся громкий мужской голос:

— Так вы советуете, Берта Павловна, всё вложить в материал…

И что-то тихо на это отвечала Берта.

— Но он готов проценту дать только три, максимум четыре! А оборот весь…

И снова тихий голос старухи.

Потом дверь отворилась, гость от Берты вышел, она проводила его и направилась в кухню.

— Одного угробила, второго угробила… А сейчас морковку будет себе тереть! — ядовито сообщила бабка.

Я, всегда алчная к деталям, немедленно бросилась в кухню, якобы напиться. Берта стояла и тёрла морковку. Я поздоровалась, чмокнула её в румяную пергаментную щёчку. Она кивнула на влажную оранжевую горку в миске и чётко проговорила:

— Мне за собой смотреть надо! Я в одночасье должна умереть. За мной ходить некому…

И что вы думаете? Как сказала, так и сделала!

Ей исполнилось девяносто лет, и умерла она так же, как её трепетный муж: прилегла отдохнуть, а уж вставать посчитала излишним. Накануне в очередной раз по Бертиной просьбе мама убаюкала адвокатскую каракулевую шубу в нафталин. И обратила внимание на то, что Берта не сказала, как обычно: «Пусть полежит до зимы». Только проводила молчаливым взглядом за маминой рукою путь металлической молнии на брезентовом мешке.

На похороны явилась вся Бертина парт-ячейка — девять старичков, как один; очень горевали, качали головами, поверить не могли: «Как же так! Неделю назад она была на партсобрании. И выступала!»

На сберкнижке у Берты от всех накопленных с Мишенькой «срэдств» оставалось 32 рубля 40 копеек. Видимо, её светлейшая голова точно просчитала нерентабельность дальнейшего существования.

— Слушай, — сказала я маме на днях, вернее, проорала: мама стала стремительно глохнуть, а слуховой аппарат носить не желает. У неё на это какие-то свои резоны, но после нескольких часов общения мои голосовые связки приходят в жалкое состояние, и я даю себе слово, что в старости, когда оглохну, воткну себе слуховые динамики в оба уха. Пожалею детей.

Нет, я понесу на спине своего сына…

— Слушай, я тут настрочила рассказик про Берту. Чего сюжету пропадать…

— Про кого?

— Про Берту!!!

— Чего вдруг? — говорит мама, нарезая овощи для супа. — Тоже мне, сюжет…

— Ну-ка, напомни: где она могла раздобыть серную кислоту?

— Что раздавить?

— Раз-до-быть! Отраву эту! Кислоту! Где взяла?!

— Фрадкин дал, подлец.

— Кто-о-о?!

— Ну, Катин же муж, Яша Фрадкин. — И спокойно смотрит на моё оторопевшее лицо. — Муж Екатерины Афанасьевны, самой старшей её сестры. Я тебе рассказывала. Ты просто помнишь только то, над чем сейчас работаешь.

— Ни черта! Ты! Мне! Не рассказывала!!! Ну-ка давай, гони историю!

— Яшка-бандит сначала работал у деда, твоего прадеда Пинхуса Эльевича, учеником-кондитером. А когда он окрутил Катю — просто не подпускал к ней никого, бил морды всем ухажёрам, она за него со страху вышла, — он быстренько украл все рецепты деда и ушёл и через три улицы создал свой собственный конфетный цех… Вот он Берту и подучил. Ты, говорит, только брызнешь маленько, пугнёшь его, чтоб женился… И кислоту он же где-то достал. А она вон как, не рассчитала…

— Ёлки-палки!!! Я почти закончила рассказ, а ты мне ещё какого-то Яго подсовываешь! Выходит, Берта не преступница, а жертва?!

— И жертва, — говорит мама, опуская картофелину в кастрюлю. — И преступница. Понимаешь, у Берты — может, ты не помнишь, — была…

— …светлейшая голова, — нетерпеливо перебиваю я. — Ну и что с того?

— Яшка хотел переманить её к себе в цех. На ней же у деда все финансы держались. А тут такое… Они с Катей мгновенно собрались и покатились — аж до Ташкента. Я рассказывала тебе, как в первые месяцы войны, совсем девчонкой, приехала к ним одна, поступать в Среднеазиатский университет, и сбежала буквально через неделю в общежитие: смотреть, как этот гад издевается над тётей Катей, не было сил…

— Стоп! — говорю я. — Это другой рассказ. Ты мне здесь не смешивай краски…

— Вот так всегда, — вздыхает мама. — Тебя ничего не интересует из того, что не влезает в сюжет.

— Значит, суд отпустил её после родов, потому что присяжные решили, что настоящим преступником был…

— Нет! — говорит мама твёрдо. — Берта не выдала этого негодяя. Ни словом не обмолвилась — девчонка, восемнадцать лет! У неё были железные принципы… А на суде её спасли братья убитого. Так и сказали оба, в один голос: «Этот ребёнок до рождения потерял отца. Не лишайте его матери!»

Мама умолкает и пробует ложкой суп: конечно, это не патока, ароматы наших конфетных угодий окончательно развеялись в начале прошлого века, но уж приличный овощной суп женщины моей семьи сварить ещё в состоянии.

— И знаешь, что интересно… — вдруг говорит она. — Берта, единственная из всех пяти дочерей, каждый месяц первого числа — день в день до самой войны! — посылала родителям денежные переводы. Довольно приличные, как говорила она, «срэдства». Это их очень поддерживало.

Между прочим, я пришла к выводу, что любой мастеровой навык, приобретённый человеком в том или другом семейном производстве, передаётся детям и даже внукам. Вот мама моя — историк, серьёзный, далёкий от фантиков человек — всегда с необычайной сноровкой пухлых своих пальцев, приговаривая: «Ловкость рук, и никакого мошенства!» — может развязать мельчайший узелок на нитке, на цепочке. Да и я, не говоря уж о минувшей фортепьянной беглости пальцев, хоть сейчас заверну вам, упакую любую посылочку-передачку так, что сердце возрадуется.

Было бы что заворачивать.

Было бы кому посылать.

И бог его знает — куда уносятся все эти дни, и годы, и даже века… Что за неутомимая заворотчица всё крутит там и крутит сладостные мгновения наших судеб.

Необъятные горы безысходных конфето-секунд…

2011

Вокруг семьи

Фамилия моей материнской родни знаменито-русская: Жуковские. По семейному преданию, в их роду затесалась цыганка, так что в Золотоноше всем потомкам этой жгучей таинственной женщины дали такое вот прозвище, ибо все они были смуглыми, поджарыми, «чёрными, как жуки».

Мой дядька Яков Жуковский был настоящим счастливчиком: он пропахал всю войну, год считался пропавшим без вести, а закончил войну в Германии, командиром артиллерийского расчёта легендарных «катюш», того, что первым вошёл в Берлин и стрелял по Рейхстагу. Само собой, и награды имел: орден Красной Звезды за освобождение Познани, медали «За отвагу», «За Варшаву» и «За Берлин».

Но главной награды, Звезды Героя, которую командир обещал при форсировании Одера тому из своих ребят, кто под огнём переплывёт реку и выполнит боевое задание, получить не успел: Яков Жуковский вызвался, бросился в реку, и переплыл её, и задание выполнил… А вот командира в том бою убило.

Вообще-то у меня и отец, и трое дядьёв — все воевали, все при орденах — артиллерист, танкист, сапёр; есть военные фотографии каждого. Но почему-то главным героем я всегда считала дядю Яшу. Как он плыл под огнём, как, не получив высшего советского ордена, всё-таки заслужил у Судьбы главную награду: жизнь.

Дядька Яков был ангелом, но ангелом громогласным и сварливым, мечущим громы и молнии почём зря. Пока был жив, а дожил до очень преклонных лет, всегда находил, в чём меня укорить. Да за этим, собственно, мои родственники никогда далеко не ходили. Дяде Яше не нравилась моя беспечная городская известность.

С моим отцом, господином тоже заковыристым, дядька уживался плохо. Собственно, никак они не уживались, стараясь видеться пореже. Но отличный портрет дяди Якова работы моего отца существует и висит на стене в доме моего брата в городе Акко. Задумчивый и красивый, при орденах, сидит мой дядька, опёршись локтём о спинку стула, в том городе, где в жизни не бывал и, рискну предположить, ни разу не задумался о его существовании.

А я люблю рассказ отца про то, как однажды он ехал в такси (такси, буржуйский вид передвижения в Ташкенте, был единственным видом транспорта, который признавал мой отец); ехал он, значит, как всегда, на такси в свою мастерскую… И вдруг водитель, указывая пальцем на какую-то фигуру, следующую по тротуару слегка подпрыгивающей походкой, сказал отцу: «Видите, вон мужчина себе идёт? Это лучший человек в городе».

Отец глянул и сказал: «Согласен с вами. Только не в городе, а в стране. Это мой шурин»…

Разумеется, я писала о дяде Яше, он просто не мог не стать прототипом каких-то моих надсадно орущих, вытоптывающих ритм при игре на мандолине героев разных книг. Я всегда безжалостно подробно изображаю людей, которых люблю. А дядьку я очень любила, потому что… не знаю почему! Может, потому, что с мамой они, погодки, были невероятно похожи. И беспрестанно ругались, так как дядька был убеждённым сталинистом, а мама — антисоветчицей. Ну а я была и есть похожа на них обоих и под старость должна уже за собой следить, чтобы вовремя заткнуться, когда распахивается душа, и раскрывается мощная голосовая чакра, и летит на внуков мой оголтелый неистовый ор.

Но я о дядьке Якове.

Вот он у меня на фотографии, младший лейтенант гвардейских войск, в самом начале войны, сидит меж двумя товарищами, погибшими позже в боях. Жгучий такой черноглазый брюнет, Жуковский — фамилия. Везучий, как цыган…

«Не вычёркивай меня из списка…»

Повесть о родителях

Невыразимая жалость спрятана в сердце любви.

Уильям Батлер Йейтс

Ужин с отцом

Позвонил отец и сказал:

— Кстати, напоминаю: ты обещала угостить меня шашлыком.

Я совершенно не помнила данного обстоятельства. Я вообще избегаю отца по многим, давно уже не объясняемым самой себе причинам, — по причине детства, например, моего усердного детства, изгвазданного тупой зубрёжкой фортепианных этюдов.

Мама, полупроводник между мной и отцом, способна любую нашу с ним стычку изобразить этакой разминкой в КВН, приятельской пикировкой, и оба мы, люди нервные и вспыльчивые, уже привыкли к нашему удобному толмачу, будто говорим с отцом на разных языках (да так оно и есть), будто нуждаемся в переговорах по любому, даже пустячному вопросу. И потому, нарвавшись на него по телефону, я обычно лёгким разворотом крыла сразу планирую на маму.

А тут вдруг он сам звонит с этим странным заявлением о шашлыке.

Ну, когда и по какому поводу и с какого бодуна я могла обещать отцу это узбекское чревоугодие? Бред какой-то!

— Конечно, папа, с радостью! — подхватила я. — Договоритесь с мамой на любой вечер, и мы…

— Мне бы не хотелось, чтобы мама знала об этой встрече, — перебил он. — Мама всегда делает стойку, когда я хочу поговорить с тобой с глазу на глаз, без свидетелей.

У меня внутри сорвалась и вдребезги разбилась огромная сосулька. Почему надо что-то скрывать от матери? Что случилось, чёрт подери, что он задумал? К чему эта конспиративная встреча?! Я пугаюсь, словно мне предстоит ужин не с родным отцом, а с людоедом, где в качестве главного блюда предлагается моя собственная пулка на гриле.

Голос мой — безмятежно отстранённый — при этом не меняется ни на четверть тона.

Мы начинаем договариваться о месте и часе предполагаемого застолья и, как обычно, сразу входим в пике: он не согласен на то и на это, он желает предварительно обсудить то-то и то-то, «заранее застолбить» какие-то темы, которые мы НЕ обсуждаем; поправляет меня на каждом слове, застревает на каждом моём предложении, попутно вставляя язвительные замечания и разворачивая духовой октавой свои ценные мнения.

Он выторговывает «побольше времени», уверяя, что двух часов, в которые я собираюсь впихнуть нашу встречу, «до смешного мало». Ты что, экономишь минуты на родном отце? Хороший шашлык на коленке не готовят; наконец роняет невзначай, что «другого случая встретиться и поговорить уже не будет».

— Почему не будет? — Сердце моё начинает раскачиваться под горлом, увеличивая ледяную амплитуду. Он вздыхает и говорит:

— Потому, потому… Так что выдели мне сиротский уголок в твоей бурной светской жизни. Обещаю: скучать не придётся.

Это обещание сражает меня окончательно. Да что там у них — у него, у мамы — стряслось? Что он готовит — какое-то ужасное признание, которое перевернёт всю нашу жизнь?!

* * *

Мы встречаемся в условленном месте минут за двадцать раньше оговорённого часа: оба приходим загодя. Уже на повороте с Яффо я вижу приближающуюся фигуру отца в светлом льняном кителе. Ему восемьдесят пять. Его бородка а-ля Ван Дейк побелела и поредела, высокий лоб давно сливается с лысиной, но он по-прежнему чертовски авантажен: старец-маэстро. И я ловлю себя на том, что издали любуюсь этим персонажем; ещё метров пятьдесят… и любование обречено растаять после первой же его реплики.

Мы не целуемся. Не принято в семье. Мы оба не сентиментальны, не задушевны, саркастичны; обходимся без слюнявых прилюдных изъявлений родственной любви.

— Слушай, — говорит он, — я забыл дома отлить. Давай зайдём в банк.

— Зачем тебе банк, папа? За углом ресторанчик, куда мы идём. Две минуты ходу. Там дивный ласковый туалет.

— Нет! Зайдём в банк…

Но банк оказывается закрытым. Мы топчемся, оглядываясь по сторонам, пытаемся прорваться в туалет соседней с банком шварменной, нас любезно пускают, но единственная туалетная кабина там занята и, похоже, навеки.

И так далее… Обычное дело: угодив хоть на минуту в орбиту этого тяжёлого человека, ты чувствуешь, как и тебя обволакивает вязкая маета. Нет уж, хватит! Детство кончилось полвека назад; я давно захлопнула крышку клавиатуры пианино «Беларусь», продала этот чёрный катафалк и с торжеством следила за тем, как грузчики сносят по лестнице мои угробленные детство, отрочество и юность.

Решительно подхватив отца под руку, я веду его вниз по улице Йоэль Соломон. Это одна из моих любимых иерусалимских улиц: узкая, весёлая каменная протока, поверху затянутая проводами, на которых качается рой цветных зонтиков. Поднимаешь голову — над тобой дурашливое клоунское небо.

За три минуты мы доходим до ресторана. Тот прячется в укромных петлястых пазухах «Иерусалимских дворов», в кошачьем зеленоглазом царстве бездомных бестий, среди ещё закрытых ночных пабов, мусорных закоулков, старинных каменных колодцев, прикрытых разбухшими деревянными крышками… Со двора, мощённого каменными плитами, к дверям ресторана ведёт наружная лестница, десять каменных ступеней, отполированных подошвами давно сношенных башмаков давно умерших людей.

— Э-э… постой! — Отец останавливается и поднимает голову к резной деревянной двери. Вид у него как перед восхождением на Эверест. — А лифта у них нет?

— Папа, — говорю я, заводясь с пол-оборота, хотя давала себе слово Железного дровосека оставаться абсолютно непрошибаемой. — Папа. Не морочь. Голову. Тут десять ступеней. Держись за перила и за меня.

— Здесь грузины? — Всё это в полный голос, ни на мгновение не заморачиваясь на предмет приличий. — Э нет, грузины не умеют готовить настоящий шашлык.

Честно говоря, и я так считаю. Человек, проживший в Узбекистане много лет, с недоумением смотрит на огромные шампуры, унизанные крупными шматами розоватого мяса и обгорелых овощей. Человек, проживший в Узбекистане много лет, отлично знает, каким должен быть шашлык: на маленьких шампурах. Кусочки смуглого мяса, прослоённые перламутровым прозрачным жирком, должны перемежаться более плотными кусками янтарного бараньего жира. Не говоря уже о неповторимом аромате сизоватого дымка от хорошо замаринованного мяса, жаренного на открытом воздухе… Но где, где здесь я возьму ему открытый огонь и узбекский шашлык? В Иерусалиме нет ресторана узбекской кухни!

Мы с торжественным усилием преодолеваем подъём. Мне кажется, он нарочно останавливается на каждой ступени, наказывая меня, взваливая на меня всю укоризну за эту дополнительную физическую нагрузку. Мне бы помолчать, но я говорю: «Ты же спортсмен, папа. Ты же каждый день делаешь зарядку!» Он действительно гордится своей формой в его-то возрасте и каждый раз, провожая меня к машине на парковке дома, с гордостью показывает пожарную лестницу, на нижней перекладине которой подтягивается утром десять раз, вернее, висит, слегка болтая ногами.

Живут они в хостеле, таком государственном доме для социально слабых слоёв населения, в однокомнатной квартирке, дверь которой выходит в общий коридор. Справедливости ради надо сказать, что при заселении им предлагали двухкомнатную квартиру, но окнами та выходила на юг, и потому в ней не было нужного для работы отца северного освещения. А вот в однокомнатной как раз окно расположено так, что… Я пыталась вмешаться, отстоять хотя бы мизерные мамины права, по опыту всей жизни зная, что единственной комнате в этой квартире предназначено стать мастерской. «А где вы будете спать?!» — спрашивала я его, уже предвидя ответ: «Когда это было важным!» О да: мольберт у нас в доме всегда занимал центральное и главенствующее место — как домашний алтарь, на который возлагались дары богам беспросветной работы. Всё остальное было — вздор и пустая болтовня.

Наконец (уф!) мы входим, отец обнаруживает туалет, а я оглядываю просторную комнату в поисках подходящего стола, то есть наиболее удалённого от остальных посетителей. Дело сложное, на отца угодить невозможно: в спину ему всегда что-то дует, стулья со слишком высокой или слишком низкой спинкой, которая всегда врезается «вот сюда, ты что, не понимаешь? У меня уже сорок лет проблемы с этим позвонком!». Да, ну и сиденья жёсткие. Чует моё сердце, сейчас придётся выпрашивать у официантки подушку под папину спину.

Вообще, эта милая харчевня довольно опасное место. Сюда забредают не только местные ценители грузинской кухни, но и туристы из России, а значит, имеется риск наткнуться на моих читателей-почитателей. Среди них встречаются и деликатные люди, которые отводят глаза, понимая, что писатели тоже порой хотят похлебать супчик в уединении, не расписываясь на салфетках и не скалясь в чей-нибудь нацеленный мобильник. Сегодня я вообще надеюсь на спокойную обстановку — время, в принципе, ещё раннее, не ресторанное, не застольное время, с тем оно и выбрано.

Да не тут-то было! Две пожилые дамы за столом у стенки, завешанной тканым грузинским «сумахом», смотрят на меня с узнающими лукавыми улыбками и кивают, одна даже прижимает руку к груди, словно клянётся в верности. Я тоже вежливо улыбаюсь и киваю в ответ, надеясь, что этим всё и обойдётся.

— Давай-ка сядем вон там, у окна, — говорю я вернувшемуся отцу, подбородком указывая в дальний угол.

— Там будет дуть из кондиционера прямо в спину. Ты можешь хоть раз в жизни подумать об отце, а не только о себе?

— Хорошо, папа. Выбирай сам.

Он, конечно, выбирает стол именно поближе к дамам. Неторопливо снимает свой китель, вешает его на спинку стула. Долго усаживается, переставляет стул так и этак, интересуется у дам, не мешает ли он, в ответ ему слишком приветливо, даже восторженно отвечают… Впрочем, всё уже неважно, хуже этого тесного соседства вряд ли что могло быть: дамам ещё не принесли закусок, стол пуст, и значит, наше с отцом сложное застолье будет не только на слуху: я ещё и сижу лицом к почитательницам и уже вижу, как вороватым движением одна из них достаёт мобильник из сумки. Несложно просчитать её следующий шаг, чёрт, чёрт, чёрт вас возьми!

Отец достаёт большой клетчатый платок и подробно вытирает лысину, лоб, седую бородку старого французского бонвивана…

Вдруг меня оглушает раннее детское воспоминание (господи, почему всё, что связано с ним, всегда меня оглушает?): его большой клетчатый платок, сиреневый, в тонкую жёлтую клетку… Он сворачивал его колбаской, завязывал узелком, вытягивал с одного конца два круглых ушка, с другого — длинный хвост… получалась клетчатая мышь! Уложив её на левую ладонь, он пальцами, прикрытыми мышиным хвостом, незаметно подталкивал пугающе живую, юркую мышку вверх по руке, правой ладонью при этом прикрывая свои манипуляции. Я вскрикивала от восторга, а мышь взлетала на его плечо и оттуда прыгала ко мне на колени под мой восторженный исступлённый визг… «Хватит, ребёнок останется заикой!» — говорила мама. «Это бы неплохо, — отвечал отец, — она слишком много и слишком бойко тараторит»…

Впрочем, я уже подарила эту мышь герою одного из своих романов…

К нам оживлённо подскакивает официантка Майя, и я вижу, что отец не прочь поговорить с ней, прочесть небольшую такую лекцию о шашлыках и о грузинах, которые, возможно, мастера в их разных-всяких сациви-хачапури-генацвале, но-о-о… шашлыки-и-и… это, знаете ли… Я с лёту обрываю грядущую лекцию: во-первых, Майя — племянница хозяев и лицо заинтересованное, во-вторых, давать отцу волю в общественном месте — первый шаг к масштабному скандалу. И, улыбаясь девушке, недолго думая заказываю: отцу — его вожделенный шашлык с полагающимся к нему зелёным салатом, мне, как обычно, грибной супчик. Божественный здесь готовят грибной суп, приносят в глиняном горшочке; его я тоже где-то уже описала.

Майя уносится прочь, а отец осматривается, комментирует обстановку вполне благожелательно. Место и в самом деле уютное. Тут, само собой, присутствуют грузинские мотивы: в глубоких и узких оконных нишах расставлены глиняные кувшины с вином, на стенах развешаны грузинская чеканка и два-три коврика с видами старого Тбилиси. Эти старинные каменные дома Иерусалима, с их глубокими арочными окнами и купольными потолками, откуда на якорной цепи свисает непременная бронзовая люстра, в сущности, не нуждаются в дополнительном антураже. Здесь всегда просторный полуденный воздух прохладного дома, простые деревянные столы, тканые скатерти, грубые деревянные стулья (сидеть на которых, честно говоря, жестковато, отец прав, и сейчас для его старческой задницы я таки попрошу у Майи подушку).

Вообще, я в изрядном напряжении. Отвожу взгляд от выжидательной улыбки тётки с телефоном, разглаживаю перед собой скатерть обеими ладонями… — жду Вести, опрокидывающей всё и всех. На такие штуки мой отец великий мастер. Для чего-то же он вытащил меня на этот странный обед. Не для шашлыков же, в самом деле! Словом, я ко всему готова…

Отец между тем уже освоился, поглаживает бородку клинышком, прокашливается, лицо приобретает умудрённое выражение… Сейчас меня ждёт какая-нибудь поучительная ахинея — одна из замшелых семейных притч, которые я знаю наизусть и ненавижу так, как можно ненавидеть неистребимую крысу в подвале собственного дома, ибо любая из этих идиотских притч — лишь трамплин к этапу дальнейшей пытки.

…Ага, пошла история о скульпторе Корецком, который однажды, в 76-м, кажется, году, в своей мастерской познакомил отца с космонавтом Джанибековым. Отец в те дни рисовал пастельный портрет самого Корецкого, а Корецкий в то же самое время лепил портрет Космонавта.

— Перекрёстное творческое опыление, — вставляю я.

— Что? — он подозрительно щурится, сбитый с эпического зачина. — Ты вроде иронизируешь?

— Боже упаси, — примирительно отвечаю я.

Так вот, в тот день, в самый разгар удвоенной творческой сессии, в мастерскую Корецкого явился местный журналист брать у космонавта интервью. И Джанибеков в откровенной беседе с журналистом якобы произнёс: «Молодой человек! Американцы говорят: «Время — деньги», но это заблуждение. Я скажу вам: время вообще бесценно!»

Всю это пошлую чепуху он рассказывает мне в восемьдесят пятый раз. Лысина его розовеет, глаза увлажняются, указательный палец назидательно поднят… Потрясающе всё же, как проникается он вышелушенным, пустым набором слов, в сущности полностью лишённых смысла.

— …и ты это ещё поймёшь, — завершает он. — Потому что ты слишком небрежно живёшь, разбазаривая время направо и налево, раздавая его кому ни попадя…

Так. Прикатили к любимой теме. Ну, помоги боже собрать все мои душевные силы и всё святое дочернее терпение!

Я вскакиваю.

— Ты куда? — спрашивает отец.

— Попрошу у них подушку. Тебе же сидеть жёстко, папа!

— Это верно, — говорит он, отсылая меня ладонью падишаха, — стулья жёсткие, и как бы шашлык таким же не оказался.

Я заглядываю в кухню — я всех здесь знаю, тут работает тётя Заира, классическая толстая повариха в халате, засыпанном специями и заляпанном соусами, и крутятся ещё две-три милые покладистые девочки. Ну конечно, вот тебе подушечка, вот другая под поясницу, вот папе плед на плечики, глянь, какой симпатичный. Скоро и заказ принесём.

Я забираю всё, на всякий случай. И вернувшись, с преувеличенной заботливостью поднимаю отца и усаживаю, снова поднимаю, подправляю, подтыкаю, надеясь, что эта техническая перебивка собьёт его с любимого конька.

— Перестань суетиться, — говорит отец. С пледом на плечах он похож на старую властную помещицу, раскладывающую пасьянс. — Ты сбиваешь меня с мысли. Подозреваю, что умышленно…

— Что ты, папа! Я внимательно тебя слушаю.

Тёткам за соседним столом приносят хачапури, салат и лобио. Я надеюсь, что и нам скоро принесут наш заказ и отец переключит регистры на что-то другое. Но на что?! Что он мне приготовил?

— Смотри, что нам принесли: это их фирменный напиток, «лимонана», нечто среднее между лимонадом и лимонным соком, очень вкусно. Налить тебе?

— Ра-бо-тай! — чеканно произносит он. — Работай! Это главное. Всё остальное — мишура… Одиночество творца благословенно и плодотворно. Пустая людская колготня вокруг тебя испарится как дым, а времени не вернёшь. «Время йдёт, время йдёт, время ка-тит-ся. А кто баб не того… тот спохва-тит-ся!»

Смотрит на моё изумлённое лицо и спокойно поясняет:

— …харьковская такая песенка.

Изумляет меня, собственно, не этот внезапный переход от высокого к бабам и, уж конечно, не скабрёзная скороговорка уличного куплета. Изумляет меня то, что эту песенку я слышу впервые.

Господи, да я выросла в уличном бульоне скрытого рифмованного матерка. Харьковский беспризорник, отец был напичкан всем этим полууголовным фольклором начала прошлого века. Разумеется, он не учил специально дочерей всякому, как говорила мама, мусору. Просто он работал в той единственной двенадцатиметровой комнате в коммуналке, где все мы жили, обедали, спали, где мама проверяла ученические тетрадки, а мы с сестрой играли под круглым столом, за которым я делала уроки. Где пахло свежим грунтованным холстом, скипидаром, красками… Мольберт был расставлен у окна, отец писал какой-нибудь натюрморт или портрет и напевал: «Цыгане в озере купались… и поймали рака. Целый день они искали, где у рака…» — тут, бывало, спохватывался, оборачивался на меня и заканчивал как-нибудь уморительно: где у рака… шляпа, например. Или бантик. Или даже партийный билет — это уже в мамину сторону.

Были и смешные песенки, вроде про трамвай десятый номер, где «на площадке ктой-то помер». С ламца-дрицей-оп-ца-ца, с придуманными на ходу отцом же перипетиями, и всё это на мотив еврейской песни «Ба мир бист ду шейн», «Для меня ты — самая красивая»…

Но была и настоящая песня! Отец считал её настоящей, она ведь принадлежала его детству. И помнил: он, четырёхлетний пацан, сидит на животе у старшего брата Абрама, который, лёжа в кровати, подкидывает мальчишку, напевая в такт:

Джон, подшкипер английской шхуны,

Плавал двенадцать лет.

Знал моря, острова, лагуны,

Старый и Новый Свет.

Но в одной лишь стране он не был,

Где голубая даль,

Там, где море под синим небом

Чистое, как хрусталь.

Эссэсэр — свободная страна,

В целом мире она одна.

Эсесесер — свободная страна,

Всем примером служит она.

Отец подпрыгивал у брата на животе, прикидывая, как бы нарисовать этого самого Джона. Да, четырёхлетним мальцом он нарисовал свой первый рисунок: горбоносый бровастый профиль английского моряка с трубкой в зубах… «Трубку так здорово нарисовал, знаешь, — объяснял он мне, плавной ладонью показывая крутой изгиб. — И моряцкий берет с помпоном. Четыре года пацану, это ж надо!»

Где он, тот рисунок… Сгинул в харьковской квартире по улице Чеботаревская, 25. Сгинул вместе с дедовой скрипкой, оставшейся на шкафу, и большим листом старинной бумаги, разорванной по сгибу и потому наклеенной на лист картона. Там, на этой бумаге, уверял отец, было тщательно прорисованное фамильное древо моей бабки, с самим Барухом Спинозой на одной из боковых ветвей. Всё бросили: немец приближался к городу, было не до сборов.

Но ту настоящую моряцкую песню мы с отцом в моём детстве пели на два голоса. В ней не было пропущенных или глупых слов, заменяемых другими глупыми словами. Наоборот, каждое слово стояло на своём чеканном месте, как предок на ветви фамильного древа, образуя молодцеватую и трогательную балладу:

Как-то крейсер, покинув гавань,

Штормом застигнут был

И укрылся в порту, куда он

Раньше не заходил.

А наутро утихла буря

И озарилась даль,

Стало море нежней лазури,

Чистое, как хрусталь.

Я смотрю на зябкий и уже хрупкий контур отцовых плеч в ресторанном пледе и думаю — та песня, она была общей песней моего и его детства. Нашей общей песней.

И узнал с удивленьем Джонни,

Что это за страна:

Не банкирам и не короне

Принадлежит она.

Здесь народы под небом синим

Дружной семьёй живут.

Здесь, в советской стране России,

Радостен вольный труд.

Джон, подшкипер английской шхуны,

Взвесил свой каждый шаг

И во имя идей Коммуны

Вывесил красный флаг.

В ту же ночь палачом на рее

Джонни повешен был,

Вечер майский, тихий и лунный.

Крейсер обратно плыл.

Он похудел, вдруг понимаю я. Он похудел! Вот оно, вот что… Сердце у меня сжимается в паническом спазме. Ну-ка, возьми себя в руки, говорю я себе. Ему восемьдесят пять, говорю я себе, не сорок и даже не шестьдесят, он прожил длинную и абсолютно безмятежную эгоистичную жизнь под охранным боком моей матери, которая все годы вытанцовывала перед ним на цыпочках, «чтобы в доме было тихо». (В старости она, впрочем, восстала, и сейчас это два закалённых бойца, занятых войной друг с другом и каждый своими обидами. Он же остался деспотом и эгоистом такой ослепительной силы, что любой литературный герой подобного амплуа по сравнению с ним — просто герой мультфильма.)

Уймись, говорю я себе, и вспомни, как ты ненавидишь своё детство, говорить о котором тебя можно заставить только под угрозой расстрела. А чьи-либо сусальные воспоминания о детстве тебе кажутся ложью и безвкусицей. Итак: он умирает? Он умирает… Людям вообще свойственно умирать, прекрати дрожать, как испуганный кролик.

Но я ничего не могу поделать с этой проклятой внутренней дрожью, так что когда отец велит мне наполнить его бокал бледно-зелёной «лимонаной» из стеклянного кувшина, я проливаю её на скатерть.

— Эй, дырявые руки! — говорит он. И я сразу вспоминаю, как сильно любила его в детстве и тревожилась, когда он поздно возвращался из института… Лежала без сна и мысленно прокладывала его маршрут по тёмным улицам, оберегая его от бандитов и прочей нечисти, которой кишит воображение начитанного ребёнка. И когда в скважине крякал ключ и в коридоре раздавались его шаги, я мигом ныряла в сон в изнеможении тревоги и страха: слава богу, он дома… Хорошо бы исследовать некими рентгеновскими лучами памяти и чувств — куда девается детская любовь к своим родителям, безусловная, беззащитная, доверчивая любовь…

— Папа! — не выдерживаю я. — Для чего мы сюда пришли? Что случилось?

— Ничего, — говорит он, — я пятнадцать лет не ел настоящего шашлыка.

В этот момент происходят сразу две вещи. Из-за соседнего стола приподнимается одна из тёток, с взором горящим и с мобильником в руке, с явным намерением заарканить меня в свою фотогалерею, а в дверь ресторана впархивает Клара, директор Русской Иерусалимской библиотеки. Клара всегда — вестник счастья, вне зависимости от погоды, политической ситуации, ваших намерений, настроения и планов и полного бардака в вашей жизни. На ней всегда нечто яркое, алое, васильковое, жёлтое… Вот сейчас она в солнечно-жёлтом лёгком плаще и в такой же солнечной мягкой панамке. В руках у неё всегда — как Библия у странствующего проповедника — программка мероприятий библиотеки на сентябрь или январь, а в программке этой… там бурливая жизнь местного русского духа: вечера поэзии, выставки, кулинарные встречи, лекции пролетающих над Иерусалимом журналистов, политологов, психологов… Я назвала вечера романсов? Так вот, и вечера романсов… Клара — очаровательный, светлый, как её одежды, человек с железными нервами — а иначе как бы ей удалось в течение последней четверти века убирать с дороги всех своих конкурентов. Уклониться от её программки на сентябрь совершенно невозможно, заявить, что ты вряд ли потащишься вечером на лекцию культуролога Штейна, бессмысленно, так что мы с отцом, кивая и благодаря, принимаем раскладную зазывку, и та лежит на скатерти возле тарелки моего отца, а сам он, приподнявшись, целует ручку очаровательной Клары. Я упоминала, что мой отец, харьковский беспризорник, деспот, угрюмец и эгоист, бывает необыкновенно галантен и мил? Что он — красавец, что временами он совершенно неотразим?

Кроме того, с Кларой они давние друзья, и её пастельный портрет, мастерски выполненный моим отцом, висит над её столом в служебном кабинете, как портрет основателя какой-нибудь масонской Шотландской ложи.

Пока Клара щебечет, дама за соседним столом стеснительно медлит, не решаясь прервать приятную встречу; а затем и её Клара одаряет программой мероприятий, и на лице у дамы вспыхивает новая мысль, а я понимаю, на чём мне выпадет поставить свой автограф в ближайшие минуты.

…Но вот Клара покидает нас, в двери мелькает её жёлтый солнечный плащик, моя пожилая поклонница в который раз приподнимается из-за стола, слегка отодвинув стул… И тут мой отец, заметив это движение, спокойно и предостерегающе выставляет ладонь, молча указывая даме сесть на место. И та — клянусь всеми чертями — покорно садится…

— Это что, твоя клака? — довольно громко интересуется отец. — Ты заранее позаботилась о том, чтобы меня бесконечно прерывали? Тебе недостаёт славы, нужно постоянное её подтверждение?

Я вспыхиваю в яростной попытке подобрать мгновенный ответ на этот гнусный выпад, но он меня опережает:

— С юмором у тебя по-прежнему неважно, когда дело касается твоей персоны… Да, и я уже говорил: тебе стоит поменять оправу очков. В этих очках ты похожа на сельского гинеколога…

Наконец нам приносят заказ: над глиняным горшочком вьётся ароматный грибной парок. И господи, только бы ему понравился этот самый шашлык, ну хоть бы занял его минут на десять! Я берусь за шампур и аккуратно стаскиваю с него вилкой на отцову тарелку кусочки говядины.

— Вот тебе твой шашлык, — говорю я. — Приступай.

Но гинекологический образ, видимо, вызвал в его памяти некие воспоминания, потому что далее следуют нелепые и неловкие признания, абсолютно мне не нужные: о том, что у меня должны были быть братья и сёстры, но не родились. Мама решала по-своему. И это грех, и ОН НЕ ВИНОВАТ, он всегда хотел много детей.

У меня на сей счёт другие сведения от мамы, но я молчу и терплю, терплю… Я великий терпила, так мне и надо. Пусть сам сменит тему, а мне дайте похлебать вожделенный грибной супчик, имею я право?

И он вдруг меняет тему! Самым неожиданным образом.

— Кстати, знаешь… однажды я увлёкся, — говорит он.

— Чем?

— Не чем, а кем. Женщиной… Не веришь?

— Не-а, — отзываюсь я, катая во рту слишком горячую картофелину. — Ты всю жизнь любил одну только маму и ужасно ревновал её к каждому столбу. Ты разбил стулом люстру, когда увидел из окна, что маму провожает до дому их завуч, им было по пути, а трамваи встали. Мне было лет двенадцать, Верке — шесть, мы с ней забились под стол в каком-то остекленелом ужасе, ибо по комнате носился полтергейст. Я прекрасно это помню.

— Это совсем другое, — невозмутимо отзывается он. — Я же не говорю, что я изменил твоей матери. Но однажды… да: однажды я ЧУТЬ не изменил.

Это для меня полнейшая новость. Мой красавец-отец всю жизнь был самозабвенно верен своей жене. Извращённо верен, считает моя сестра. У матери всегда всего было много: учеников, друзей, знакомых и незнакомых, которые становились знакомыми после первой же её обращённой к человеку фразы… У отца никого, кроме матери, не было. Дочери не считались, они являлись для него продолжением и сутью дома, а значит, и жены.

— В Дзинтари это было. Ты же знаешь, я каждый год лечил в Дзинтари свой остеохондроз. Ну и там, в Доме творчества, мы познакомились. Она была художницей из Львова, довольно молодая, сидела за моим столом… В ней была, понимаешь, какая-то мягкость… такая пленительная тусклость, милое уныние.

Ещё бы, думаю я, по сравнению с цыганским темпераментом мамы и постоянным кипящим тонусом жизни нашего семейства… только тусклость и уныние могли тебя удивить и расположить к себе. Я не понимаю только, зачем — спустя десятилетия — рассказывать об этом мне, своей дочери.

— …и знаешь, как это бывает, — продолжает он мечтательным тоном, — мы гуляли по дорожкам среди сосен, она рассказывала о своей жизни. Никогда не бывала замужем, детей нет, живёт с мамой в однокомнатной квартирке… И спустя неделю после этих прогулок она назначила мне свидание у себя в номере. После ужина…

— Послушай, папа… Ты уверен, что именно я должна стать твоим конфидентом?

— Но ведь ты считаешь себя писателем, — невинно замечает он. — И в этой истории нет ровным счётом ничего неприличного, кроме… В общем, не буду грузить тебя нюансами, я не явился на свидание.

— Почему? — теперь уже заинтересованно спрашиваю я. — Струсил?

— Заболел ангиной… А вот почему заболел, об этом можно только догадываться.

Он рассеянно смотрит в окно, за которым крошечным тигром мечется, огуливая себя полосатым хвостом, одна из местных кошек. Возможно ли, чтоб она чуяла мясо через стекло?

— Милая история, — замечаю я, хотя считаю, что история вообще-то смешная. Да просто — дикая. Интересно, можно ли мне продолжить прихлёбывать почти остывший супчик? Ха… Можно вообразить, что подумала та тусклая, милая унылая девушка о моём отце.

— И много лет… — вновь оживляется он, — ты не поверишь, много лет мне снился странный сон: что та молодая женщина, лицо которой выветрилось у меня из памяти уже через две недели, что та женщина родила от меня сына… И во сне я мчусь туда, во Львов, врываюсь к ней домой и застаю там её мать. Бросаюсь ей в ноги и умоляю меня простить… Как этот сон терзал меня, и много лет!

— При чём же там её мать?

— Ну, во сне я знаю, что именно перед матерью я так виноват, потому что, понимаешь, этот мальчик, чертовски при этом похожий на маленькую тебя, сидит у неё на руках…

И тут меня осеняет холодная сверкающая мысль. Это алмазный гвоздь, вбитый со всего маху в мой висок.

— Папа! — говорю я, откидываясь на стуле и пристально на него глядя. — Ты мне хочешь что-то рассказать и не решаешься. Так решись, наконец. Это не сон?! — спрашиваю я.

Мысль моя, пойманная в капкан и правда убийственной новости, мечется подраненной лисой: я уже звоню сестре в Бостон, мгновенно выстраивая первые захлёбывающиеся фразы, что-то банальное: у нас есть брат!!! — а в таких случаях ничего, кроме банального, не действует… Да, но мама, мама… Что она?! Простит?! Боже мой, столько лет, столько лет этот монстр молчал!!! «Не волнуйся, скучно не будет», — сказал он, и вот уж поистине… не скучно, нет! Наоборот, очень весело!

— Это не сон! — прерывисто дыша, говорю я. — Ради этого мы здесь встретились. Где-то там у тебя вырос сын, мой брат, и растила его та старая женщина, и…

— Не мели чепухи! — обрывает он, морщась. — Твой разболтанный мозг только и способен, что извергать пошлые литературные бредни, в то время как я рассказываю тебе о реальной драме.

Затем он протягивает руку к программке мероприятий библиотеки, той, которой нас одарила пролетавшая здесь Клара, и карандашом-недомерком, извлечённым из кармана (у него всегда в кармане несколько таких, остро отточенных малюток), рисует на ней палитру и руку с пучком кистей.

— Вот, примерно так… что-нибудь такое… — говорит он наконец.

— Что это? — спрашиваю я.

— Это уж тебе придётся сделать, — говорит он, — на моём памятнике. Весьма, полагаю, скоро.

Я мучительно сморщиваюсь…

Я так далека от всех умильно-обстоятельных похоронных обрядов, я так равнодушна ко всем на свете могилам и памятникам! Да нет, я просто ненавижу их всем нутром, и когда приходится провожать в последний путь кого-то, кого любила, или просто по долгу общественного бытия присутствовать в местах складирования покойников, я потом долго прихожу в себя, изгоняя армады алчущих моего воображения призраков.

— Папа! — говорю я. — Что случилось! К чему?! Ну что, что-о-о? Зачем ты меня позвал? Ты заболел?

— Нет, — говорит он. — Я пятнадцать лет не ел шашлыка.

— Так почему ты не ешь его? Как он? Дай попробую…

— Лучше не пробуй, — говорит он грустно и многозначительно.

Я всё же пробую: шашлык оказывается жёстким! Боже, что это за человек — ведёшь его в дивный ресторанчик, где всё всегда так вкусно, и вот именно ему попадается абсолютно несъедобное жилистое мясо, чтобы он имел право расковыривать меня в ближайшие полгода на тему моей скаредности и экономии на родном отце!

— Если бы ты не морочил мне голову своим шашлыком, я повела бы тебя в такой йеменский ресторан, где жареную баранину подают на кости.

— Что значит на кости?

— …на широкой и плоской кости животного: может, на лопатке. Очень экзотично. Интересно, как они обходятся: видимо, потом моют эту кость, как тарелку, перед тем как снова подать на ней мясо.

— Бедный Йорик, — вздыхает отец, и я принимаюсь хохотать, несмотря на раздражение, на посторонних дам, невольных свидетельниц нашего застолья… Как часто это бывало в моём детстве: посреди какой-нибудь отвратительной сцены он невзначай произносил два-три слова… и это была отменная, превосходная шутка, бьющая из сердцевины его мизантропического существа, как родник из болота.

Мы сидим, доедаем ужин, отщипывая кусочки от вкуснейшего хачапури, обсуждаем национальные кухни и прочий невообразимый вздор — два родных человека, два тяжёлых человека, не умеющих раскрыть друг другу сердце.

И тогда он переходит к основному номеру своей сегодняшней программы: принимается учить меня писать книги. Прекрасно зная, как это на меня действует, он голосом проповедника приступает к душеспасительной беседе: что я должна и чего не должна была писать… Я цепенею, наливаясь кислотной изжогой бешенства.

— Папа, — говорю я, уже не заботясь о выражении лица и интонациях своего голоса, ибо моё терпение иссякло, кончено, разлетелось в куски, разбито в пыль, и плевать на тёток, которые растерянно жуют свои хачапури, уже не помышляя о памятном фото со мной. — Мне пятьдесят пять лет, я автор кучи книг, лауреат кучи литературных премий, мои книги переведены на чёртову кучу ненужных мне языков… я…

— Всё это чепуха, — перебивает он. — Всё это ничего не стоит, ты ещё не написала своей главной книги, которой не будешь стыдиться. Ты должна написать что-то глубокое, истинное, надысторическое… И всеохватное!

О да… от меня ему всегда нужно было «всеохватное и глубокое». Помню, много лет назад один приятель заметил: «Твои портреты у отца всегда получаются слишком мрачными… Даже на том, где ты шестилетняя. Почему?»

Я с мстительным смешком передала отцу его мнение. Тот спокойно отозвался: «У тебя вообще мрачный склад лица, и потому ты беспрестанно лыбишься. Но когда остаёшься наедине с собой… тебе нет нужды прикидываться». «Прикидываться?!» — оскорблённо повторила я…

Сейчас вдруг вспомнилось, как, перебирая в кладовке старые картины отца, я наткнулась на очередной свой давний портрет, совсем позабытый. Там я, тринадцатилетняя, коротко стриженная, похожая на мальчика, сижу с нотной папкой, поставленной на колено. Вязанные мамой красный свитер, красный берет с бомбоном… Джон, подшкипер английской шхуны… Это было вчера! Я помню ту желтопёрую тополиную осень в окне мастерской. И — да, здесь у меня тоже странное для девочки-подростка, словно опрокинутое в себя суровое лицо, будто я уже тогда видела впереди: работу, работу, работу…

Полосатая тигровая кошка всё мечется, беззвучно вопя за окном: может, она видит оставленные на тарелке отца куски мяса? Отец между тем давно перекинулся на другую любимую тему: на комментарии к еврейской истории. И это уже голос гневного проповедника, и это злоба, злоба и ненависть!

— Они поступали как фашисты, — говорит он. — Истребляли стариков, женщин и детей. Почитай, почитай их же Библию!

— Ты отдаёшь себе отчёт — когда это было? — вскрикиваю я. — Тысячелетия назад! В то время какие-нибудь кельты или франки ходили в шкурах и жрали друг друга за милую душу! Причмокивали!

Он должен кого-то ненавидеть, говорю я себе. Как правило, какое-нибудь большинство. Поскольку в этой стране большинство — евреи, то он ненавидит евреев.

Я сижу и думаю: «Он ненормальный! И всегда был ненормальным. Вспомни: он всегда разговаривал вслух с самим собой. Разве нормальный человек станет разговаривать с собою вслух?»

Но я и сама уже подхвачена и втянута в водоворот злобы; я просто не могу задавить в себе живой и естественный порыв восстать, возразить, ответить прямо, не зажёвывая своих чувств. Я ничего и никого не вижу, тем более что срываю с переносицы очки и бросаю перед собой на скатерть. Так мне легче говорить, в этом тумане ненависти! И далее следует рваная дикая перебранка двух безумцев, в которой и он и я о евреях говорим «они»:

— Евреи — единственный народ, который все свои злодеяния беспощадно описывал и передавал из поколения в поколение в своих хрониках! Беспощадно! Всех своих мерзавцев, тиранов и насильников пятитысячелетней давности они дотошно описали! Ни одного не упустили, всех перечислили. Они не выворачивали свою историю наизнанку, не украшали своих преступлений и не делали святых из разбойников и убийц! Они изобрели совесть и нравственный закон! Не убий! Не укради! Чти, сука, мать и отца!

— Вот именно, — говорит он, и я затыкаюсь, будто меня ударили в лицо…

Две милые женщины за соседним столом сосредоточенно едят, опустив глаза каждая в свою тарелку. Видимо, этот родственный ужин полностью вышибает из них все представления о писателях, об отцах и детях, о «семейных ценностях», о чём там ещё…

Измученная, опустошённая, ненавидя себя, я прошу озадаченную нашим шумным застольем официантку принести счёт. Мы поднимаемся из-за стола — медленно, так как отец не сразу может разогнуть спину, а разогнувшись, как ни в чём не бывало объясняет мне, какие упражнения помогают ему с утра «почувствовать себя человеком».

Я снимаю со спинки стула его китель и помогаю его надеть. О, это КИТЕЛЬ на все времена. Как у Сталина… Почему в памяти крутится смешное словечко «Изырмойс»? Ну да: так в новогодних поздравительных открытках называла покойного мужа Фира Марковна, соседка, ранняя вдова: «Незабвенный Изр. Моис»… Они жили в соседнем подъезде. Встретились в юности, ему было 16, ей — 19 лет. Родители их с обеих сторон встали колом, но они не послушались… Нежная пара, два голубка. Он мечтал о медицине, но, к сожалению, семья не дала учиться, всю жизнь шил мужские пиджаки, брюки, кители. Израиль Моисеевич: тонкое интеллигентное лицо, тихий голос, руки хирурга… Он и шил отцу китель к каждому лету. Фасон был один и тот же, выкройка не нужна. Суть в карманах. Два внизу, два — на груди. Белый или кремовый папин китель… он сопровождал меня всю жизнь. А Фира Марковна, ранняя вдова, пекла пирог, разрезала его на множество частей, каждый кусок клала на салфеточку и разносила по соседям… Муж её, незабвенный «Изырмойс», умер, расчерчивая мелом брючную ткань на столе.

После землетрясения сын перевёз её в Москву, поселил у себя в девятиэтажке, где обитал непрошибаемый московский люд, соседи не знали, кто живёт на пятом этаже, кто на девятом… В первую же субботу она испекла пирог, разрезала его на множество частей, каждую — на салфеточку, и пошла по соседям. На неё смотрели как на чокнутую, но у неё были свои твёрдые понятия о жизни… Тосковала по старым соседям, много лет посылала открытки, и в каждой вспоминала своего мужа — тихий голос, тонкое интеллигентное лицо, руки хирурга.

«Незабвенный Изырмойс», — сокрушался отец, доставая весной свой любимый льняной четырёхкарманный китель…

«Сколько можно носить этот допотопный балахон! — восклицала мать. — Над тобой уже смеются студенты!»

Я помогаю отцу надеть обтрёпанный китель (боже мой, сколько же ему лет?!), и в этот миг забытое словечко «Изырмойс» мстительно покусывает моё сердце. Я машинально оглаживаю китель на сутулой спине отца, он всегда так элегантно в нём выглядел, и смотрю на собственные руки, совершенно отцовские: сильные умные пальцы, суховатая мужская ладонь. Ничего женского… Если б я продолжала лепить, думаю мельком, мои руки так же старились бы, как его. А ещё, думаю я мельком, пора признаться самой себе: твой характер катастрофически ухудшился. Ты пристаёшь по пустякам к детям и внукам, перебиваешь их, читаешь нотации и учишь жизни в собственном понимании — что она такое, эта неуловимая и необъяснимая жизнь, в которой всё равно никто ни черта не понимает, а уж ты, властитель дум, так и вообще понимаешь меньше всех. А надо просто давать им деньги и говорить: тратьте их, мои любимые, тратьте, к чёртовой матери, эти жалкие бумажки, ходите в рестораны, делайте глупости, покупайте собачью чушь, потому что, когда кончается собачья чушь, кончается и жизнь.

Наконец милая Майя, которая со смущённым видом сновала по залу именно в те минуты, когда мы с отцом орали друг на друга, приносит счёт, я плачу наличкой, добавляя, как в юности учил меня отец, «хороший чубчик».

— Вкусно было? — сердечно спрашивает довольная Майя. Она здесь наблюдала и не такие сцены, она привычна к ссорам, скандалам и даже к мордобою, так что я тоже делаю вид, что не придаю ни малейшего значения тому безобразию, что мы здесь устроили, и с воодушевлением говорю:

— Изумительно вкусно! — полуобернувшись к отцу и грозно выкатив глаза: только попробуй! Главное, чтобы он не принялся читать ей лекцию о приготовлении правильных шашлыков.

— Какой у вас папа — красавец! — сладко произносит Майя.

— А вот стулья у вас жёсткие, — вставляет отец, назидательно подняв палец.

Мы медленно и подробно спускаемся по крутым каменным ступеням, и я веду отца к остановке автобуса. Мы запутываемся в остановках, идём к одной, но выясняется, что надо идти в противоположном направлении.

— Господи, — говорю я в сердцах. — Да вот же такси всюду! Я просто посажу тебя в такси, через двадцать минут будешь дома.

— Зачем?! — восклицает он возмущённо. — Ни к чему эти траты. Я сяду в автобус.

Но я уже останавливаю такси, по пути продолжая препираться с отцом: «А кто сам всю жизнь учил меня тратить последние деньги на такси?! Кто меня учил, что это — свобода?!»

Он кричит, что здесь это слишком большие деньги, что мне ещё предстоит научиться их зарабатывать, а уж потом разбрасывать направо-налево, как мусор… Я запихиваю ему полтинник в нагрудный карман кителя, усаживаю на заднее сиденье, помогая втащить внутрь плохо гнущуюся правую ногу, и говорю на иврите таксисту:

— Это мой папа. Ему девятый десяток, говорит он только по-русски и полностью рехнулся. Довези его, ахи[1]…

В эти мгновения сердце моё истекает жалостью и болью, и мне кажется, что вся улица Яффо слышит этот вой, как сирену в день поминовения убитых Шести миллионов. Дважды я повторяю адрес.

— Не волнуйся, — говорит водитель, — куда он денется, довезу его, как драгоценность.

Отец уже развалился на заднем сиденье и важно бросает:

— Да я ему всё покажу! — тычет указательным пальцем в плечо водителя и громко говорит по-русски:

— ТАМ ТАКАЯ КРАСНАЯ СКУЛЬПТУРА НА УГЛУ. ХЕР ТАКОЙ ЖЕЛЕЗНЫЙ. ЭТО МЕСТНЫЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ О ПРЕКРАСНОМ.

Водитель согласно кивает, трогается с места, такси уносится…

Я зачем-то машу вслед, хотя понятно же, что отец не обернётся, да и с какой дури, что за рвущие душу прощания, он вполне ещё на ногах и вполне способен отравить жизнь всем своим родственникам, вместе взятым…

Повернувшись, я иду по улице и, кажется, подвываю. Мне невыносимо, нестерпимо жалко его, мне так жалко его! Мне так жалко его! Господи, что я наделала: повела старика в забегаловку, заставила подниматься с больной ногой по лестницам, заказала жилистое мясо, необоримое для его протезов, и хамила, хамила напропалую два часа, не давая ему высказать его — пусть идиотские, но личные — последние убеждения. Ну что я за сволочь такая!

В распахнутой ветровке, с непокрытой головой, сквозь туман неостановимых слёз, сквозь детство я мчусь неизвестно куда по узкому тротуару улицы Яффо. И лишь заметив, как шарахаются от меня прохожие, понимаю, что бормочу себе под нос какой-то вздор: «Незабвенный Изырмойс… Джон, подшкипер английской шхуны…» — давясь слезами, мыча и разговаривая вслух сама с собой.

Прекрасная деменция

1

Все умирающие старухи похожи друг на друга.

Все умирающие старухи похожи на стариков…

* * *

— Мамуля, привет, как ты?

— Вот хорошо, что ты звонишь, у меня для тебя кое-что важное.

Мамин голос по утрам неизменно свеж и глубок, насыщен гибкими интонациями, слегка напорист. Минут пять слушать её приятно, даже увлекательно: это всегда театр.

— А что стряслось?

— Ничего. Но ты должна помнить: НАДО ГУЛЯТЬ!

— Э-э… в каком смысле?

— В буквальном. Я тебе говорила, что Люся очень сдала? Ты ведь знаешь: Люсю взяли к себе дети, Славик с Ниной. А какой свекровью Люся была, как она всю жизнь относилась к Нине!

— Почему — была?! Что с ней случилось?

— Ничего. Я сегодня звонила туда, субботний же тариф, жалко не позвонить. Трубку Нина сняла…

По маминому голосу, по этому бодрому зачину я уже понимаю, что её утренний спектакль завершится благополучно. Люся, мамина ташкентская, ещё университетская подруга, довольно частый персонаж этих летучих мизансцен. Так что, помыкивая и поддакивая, подтягиваю к себе ежедневник, раскрытый на текущей неделе, чтобы пометить несколько важных дел.

— Помнишь, в прошлом году «скорая» НЕ забрала Люсю в больницу? Врач спросил, сколько ей лет, а когда она ответила, юный паскудник аж перекосился: «Ну, знаете, бабуся, каждый из нас мечтает дожить до вашего возраста!»

— Хм… да, нечто было… так что — Люся? — спрашиваю я и обвожу кружочком восемнадцатое, среду — день, когда из издательства должны прислать вёрстку. — Что там с ней?

— Ни-че-го! Она вбила себе в голову, что у неё болят ноги, и перестала гулять! И лежит, и лежит, и лежит… Нина попросила меня отчитать её. Так и сказала: «Умоляю вас, Рита Александровна, поговорите с Люсей, чтобы ГУЛЯЛА!»

— …так поговори.

— Как?! Как я могу поговорить, когда вчера по ошибке она приняла восемь таблеток снотворного и сейчас спит, и спит, и спит…

— Что-о-о?! — я отрываюсь от ежедневника. — Мать, ты с ума сошла?! Надо вызвать «скорую» и срочно промыть старуху! Восемь таблеток снотворного?!

— Ну, может, не восемь, а две. И Люся всё спит и спит…

— Мама! Погоди… её дети — они просто идиоты! — кричу я в трубку. — Да она давно копыта откинула!

— Нет, они прислушиваются. — Голос раздосадованный, я даже представляю, как она отмахивается от меня. — Ладно, оставь, опять ты в своём репертуаре: цепляться за каждую мелочь! Я просто привела пример, чтобы ты знала: НАДО ГУЛЯТЬ!

* * *

Как это начиналось? С какого момента и почему я насторожилась? Когда стала вслушиваться в интонации её голоса, в порядок слов, в обрывистое чередование тем или, наоборот, — в утомительно вязкие обсуждения уже исчерпанных, многажды проговорённых событий и обстоятельств? Сейчас трудно вспомнить… Она перестала смотреть по сторонам, вот что. Перестала удивляться, восхищаться и комментировать всё вокруг в своём любимом оптимистично-хозяйственном ключе: «А вот это роскошное дерево они зря посадили так близко к забору! Что за идиот это планировал?» Она, неугомонный турист-общественник, вечный руководитель группы со списком в руках, вечный и заботливый организатор выдачи каких-нибудь дурацких бутербродов («Роза Михайловна! Вы предпочитаете с сыром или с докторской колбасой? Подходите, я обеспечу вас счастьем!») — она, моя мама, перестала деятельно благоустраивать людей и мир вокруг себя.

Помню одну из пятниц — наших с ней пятниц, когда я вывозила её прокатить с ветерком и где-нибудь на природе или в уютном кафе-кондитерской мы выпивали кофе с непозволительно калорийным пирожным: «девочки имеют себе позволить!»

В тот раз я повезла её в Латрун на ярмарку украшений и поделок. Там, под стенами монастыря траппистов, в приятную нежаркую погоду выстраиваются лотки и палатки с разным очаровательным и по большей части бесполезным барахлом.

Буквально от дома, едва усевшись в машину, мама принялась жаловаться на отца… В последние месяцы эта тема («Твой отец!») стала надоедливой интерлюдией к любому разговору. Отец сказал ей что-то обидное — походя, как только он может, даже не заметив, как это её задело. Он не делает чего-то, он постоянно что-то делает… Он не понимает, как нормального человека может это раздражать… Он вечно занят только своим здоровьем, он вечно щупает у себя пульс, хотя ведь ясно, что он здоров как бык… А ещё он купил такой термометр, который суют в рот, и когда не хочет отвечать на вопросы, ходит, как дурак, с термометром во рту.

— Мама! — оборвала я в сердцах. — Ну сколько можно об этом говорить! Вы прожили пятьдесят пять лет, ты знаешь его как облупленного, уже смирись с его характером. Смотри, мы вырвались на природу, едем в чудное местечко, глянь, какая красота вокруг! Какие сосны, и каждая выросла не сама по себе, а посажена в эти скалы руками человека. Было каменистое ущелье, а сейчас — куда Швейцарии! Кстати, в древности по этому ущелью паломники поднимались к Храму, и уже отсюда виднелась его золотая чешуйчатая крыша, сверкающая под солнцем!

— Что ты говоришь? — вежливо удивилась мама. — С ума сойти. Но скажи мне, бога ради: сколько можно ему напоминать, что зубную щётку ставят в стакан, а не бросают валяться где попало!

Я повернулась и несколько долгих мгновений, опасных на такой виражной дороге, молча и внимательно смотрела на мамин профиль. Она сидела, не глядя по сторонам, нахохлившись, уставившись в приборную доску. Потом подняла голову и проговорила с мстительной обидой:

— К тому же он её плохо моет.

Я похолодела… Это была не мама! Моя мама всегда и всем была довольна, всегда полна планами и «предприятиями», всегда читала одновременно три книги, выписывая из них «факты», чтобы потом использовать в очередной своей лекции. Мама вечно затевала какие-то общественные действа, а на «штучки» моего отца плевать хотела. Никакие его «штучки» никогда не могли испортить ей настроение или помешать получить удовольствие от жизни: от поездки, от покупки, от хорошей сплетни, хорошего анекдота, наконец! Всю жизнь она была совершенно от отца свободна, автономна от его деспотичной любви, артистична и легка в любом враньё, если это враньё обеспечивало ей свободу.

Нет, это была не мама… Из любимого человека выглянула и стала прорастать и разрастаться, неумолимо заполняя личность, незнакомая, чуждая ей самой, вздорная и забывчивая, неумная, несусветная старуха.

Так мы стали вместе с ней погружаться в тёмные воды забвения…

* * *

Поначалу она цеплялась за меня, не понимая, что происходит. Человек с некогда блестящей профессиональной памятью историка и лектора, да просто читателя с огромным стажем, незаурядная актриса, талантливый педагог… — она пыталась выкручиваться из неловких ситуаций: хохотала, когда промашка становилась очевидной или когда престарелая дура-подружка чуть ли не с торжеством указывала ей на нестыковку в словах или неувязку в последовательности её действий… Поначалу она яростно сопротивлялась той пучине, что накрывает её с головой, смыкается над прошлым и настоящим, заливая чёрной водой имена и лица, захлёстывая память…

В одну из таких прогулочных пятниц я заехала, чтобы забрать её к себе (у нас всегда была намечена программа развлечений). По дороге пыталась занять её байками про семейство шиншилл, которые обитали в типовой двухкомнатной квартире наших друзей, размножились необычайно, в библейском масштабе, «как песку морского», и ныне требовали автономию и отдельный бюджет. Она слушала минуты две, потом улыбнулась и спросила:

— А как поживает ваша кошечка?

…и по тому, как я замешкалась с ответом, поняла, что ляпнула что-то… опять допустила какую-то…

— У вас ведь кошечка? — жалко, заискивающе спросила она. Я выдохнула и легко ответила:

— У нас пёс, мама. Ты хотела сказать — наш пёс Шерлок. Твой любимец и друг.

Она билась в петлях всё туже стягивающих её силков, изворачиваясь, придумывая новые и новые объяснения «случайным оговоркам и недоразумениям». Когда поняла, что все оговорки и якобы недоразумения объяснить невозможно, придумала себе… глухоту. Тугоухость — это ведь куда благороднее, чем безмозглость?

* * *

О, это была целая эпоха — её царственная Глухота! Вязкий дурной сон: поездки по врачам, проверки слуха в разных кабинетах на разнообразных приборах. Я даже не подозревала, что для проверки слуха существует столько способов и механизмов.

Наконец с кучей бумаг и бланков нас направили в фирму по подбору слухового аппарата.

Обстоятельная вежливая дама с полными, но лёгкими порхающими пальцами демонстрировала модели, бережно укладывая электронные паутинки и продолговатые пластиковые капли в изящные футляры. Я растерялась от обилия возможностей и — как поступаю, собственно, всю жизнь — на всякий случай выбрала самый дорогущий и потому самый миниатюрный и сложный в обращении слуховой аппарат.

Кажется, мама сразу принялась саботировать наш с отцом электронный энтузиазм. Каждый раз аппарат оказывался в коробочке, а не в ухе, и когда мы с отцом набрасывались на неё с упрёками (не понимали, ничего не понимали, дурачьё!), мамино лицо приобретало новое для меня угрюмо-каменное выражение. Словом, деньги были выброшены на ветер, наши крики — тщетными, мои усилия — жалкими.

Гораздо позже я поняла, что вся история «катастрофического ухудшения слуха» была её уловкой: она защищала репутацию. Пусть считают глухой, главное, чтоб не «придурочной». Когда же она перестала стесняться той пурги, что заметала её сознание, и полностью отдалась её вихрям, она попросту забыла о глухоте…

Спустя года три-четыре мне позвонили из того кабинета по подбору слуховых аппаратов — мол, жива ли ваша мама? Спрашивали осторожно: видимо, карта больного с недвусмысленным годом рождения лежала перед дежурным администратором.

— Жива-жива, — отозвалась я. — Спасибо.

— Так приходите на плановую проверку, — обрадовалась женщина, возможно, та самая, что ласкающими пальцами демонстрировала нам удивительный мир слуховых чудес. — Давно вас не было. Может, надо подобрать новый аппарат.

— Да нет, не надо, — сказала я. — Мама теперь хорошо слышит.

На другом конце провода зависла пауза.

— То есть как? — спросила она в замешательстве. — Ваша мама была с большой потерей слуха.

— А теперь слышит нормально.

— Но этого не может быть!

— И тем не менее, — усмехнулась я.

Она помолчала ещё пару мгновений.

— Знаете… — проговорила озадаченно, — это какое-то «Чудо святого Йоргена»!

Когда я осознала, что наш экипаж без возницы мчится в пропасть с пугающей скоростью, когда сказала себе, наконец: смирись, это дорога в никуда, — у меня возникло желание ставить верстовые столбы, вернее, рассыпа ть хлебные крошки, по которым я надеялась позже воссоздать эту дорогу, прощальный мамин путь, отлично понимая, что полное осознание — дело неспешное, на всю мою оставшуюся жизнь.

Я стала чаще писать сестре в Бостон, ещё не понимая, что эти краткие отчёты, пометки, зарубки и есть те горестные крошки в дебрях беспамятства, по которым назад никто не вернётся.

* * *

«…Сегодня у нас был праздничный выезд мамы на юбилей её подруги Раи, той исполнилось 90 лет. Юбилей праздновали в очаровательном месте, в кибуцной теплице, — там маленькое уютное кафе расположилось среди цветов, диковинных растений и апельсиновых деревьев. Мы с Борисом привезли маму, усадили на обозначенное карточкой место, перезнакомили с соседями по столу, умилостивили, уболтали… и оставили с тем, чтобы забрать через два часа. Мы съездили в центр Иерусалима, купили холст на подрамниках, выпили кофе, прошлись по магазинам: эти редкие праздные выезды из дома, нашего вечного работного дома — они так приятны.

Наконец поехали маму забирать.

О, я не должна была оставлять её одну! Уже по выражению лиц соседей по столу поняла, что маман, как теперь говорят, «зажигала» без перерыва, никому не давая слово сказать; а в данный момент уходить не желала. Она желала продолжения банкета. Её голос заслуженной бенефициантки разносился по всей теплице, перекрывая голоса родных и друзей юбилярши, выступающих с поздравлениями. Пока я волокла её к выходу, уговаривая не упрямиться, шипя сквозь зубы и улыбаясь по ходу дела знакомым, мать громко, бодро, с этим своим учительским апломбом обещала «в своё 90-летие не устраивать ТАКОЙ ХЕРНИ!».

На обратном пути в машине она притихла — возможно, чуяла моё настроение. В последнее время она то и дело демонстрирует нрав трудного ребёнка: набедокурив, тот чует недовольство старших и на полчаса сникает. Сидела молча, что ей несвойственно, рассеянно смотрела в окно…

Боря включил радио — там в это время идёт передача «Журналистский парламент». Чей-то баритон, рассуждая о международной политике Великобритании, упомянул Маргарет Тэтчер, на него набросились другие голоса, завязалась бурная перебранка. Я нажала на кнопку и оборвала базар.

— Между прочим, во время войны отец Маргарет Тэтчер спас еврейскую девочку-подростка, — заметила я. — Какое-то время она жила у них дома, в одной комнате с 12-летней Маргарет. Но когда Тэтчер впервые баллотировалась в парламент, она запретила предавать гласности этот факт, хотя шла от округа, довольно плотно заселённого еврейскими семьями, и вполне могла сорвать на этой истории политический куш.

После моих слов мама (вообще-то историк и некогда большая поклонница премьер-министра Великобритании) громко спрашивает:

— Она была англичанка, эта баба? Ну, эта самая… Тэтчер?»

* * *

Помощницы по дому, положенные им с отцом от социальной службы, плохо приживались на вершине этого вулкана, где, помимо клокочущей лавы, дули ветра в противоположных направлениях: открывая утром дверь очередной Маше-Ире-Наташе, мой мизантроп-отец милостиво позволял ей «сегодня отдохнуть, к чёртовой матери», и едва дама, весело взбрыкнув, поворачивалась, чтобы убежать прочь от старичья, записав себе отработанные часы, как прямо в коридоре её настигало извержение вулкана: у мамочки для неё работёнки было приготовлено выше крыши. Вся эта тягомотная катавасия перемежалась беспрестанными звонками и жалобами, сначала от Маши-Иры-Наташи, затем от клокочущей мамы, а уже вечерком следовал смачный звонок от отца с руководящими указаниями и обещаниями всех здесь расшвырять и повыкидывать, включая почему-то меня.

Словом, я погрузилась в очень плотную, разболтанную, вздорную стариковскую жизнь моих родителей, иногда урывая часок на свою работу, которая, впрочем, тоже мстила мне полной мерой: никогда ещё не удавалось белке написать книгу в режиме крутящегося колеса. Книги хорошо пишутся в одиночной камере тюрьмы, с горечью думала я, поминая Сервантеса и О. Генри; это наилучший режим для работы писателя.

Наконец возникла постоянная Таня — немолодая женщина какой-то невероятной доброты и сочувствия, которая в этой квартирке ухитрялась лавировать между Сциллой и Харибдой двух феерических характеров. Впрочем, и ей доставалось, особенно вначале.

«…На днях у матери произошёл ужасный скандал с Таней (к которой она подсознательно ревнует отца, и это что-то новенькое в нашем репертуаре).

Таня подрабатывает здесь на полставки «в культурном сегменте», раз в неделю организуя в зале концерты для жильцов хостела. В прошлый четверг было очередное мероприятие: некая пожилая певица пела романсы, потом приглашённый путешественник рассказывал о своих поездках в страны Южной Америки, демонстрируя красочные слайды, сделанные им, правда, году в семидесятом прошлого века. Посреди слайд-шоу с водопадами, радугами и обезьянами на лианах, маман, которой, видимо, надоело сидеть-молчать и слушать кого-то другого, в то время как ей и самой есть что сказать, поднялась и голосом завуча произнесла:

— Таня! Как вам не стыдно! Собрали здесь старичьё, которому некуда деться, кроме как сидеть, геморрой наживать и слушать эту херню!

Путешественник упал в обморок, ему ведь тоже за восемьдесят; его успокаивали, приводили в чувство, отправили домой на такси…

А Таня немедленно бросилась мне звонить: вот приедет барин, барин нас рассудит. Рыдала, сморкалась, объявила, что она уходит, что на неё даже родная мама не кричит, а таких слов, которые «позволяет себе Рита Александровна, она не слышала даже в пивном шалмане». Я в ужасе принялась лебезить, ползать и умолять «не бросать меня в этом кораблекрушении»… Затем (всё это — посреди срочной сверки редактуры нового романа) помчалась в логово двух хищников и устроила матери великий бемц.

Вытаращив глаза на мои вопли (у неё сейчас неизвестно откуда образовалась манера на все претензии окружающих молча в изумлении вытаращивать глаза), мать проговорила грудным сценическим голосом:

— Я?! Я-а?!! Наоборот, я позвонила Тане и поблагодарила от всей души за прекрасный концерт!

Короче: передо мной сидела наша с тобой окаянная бабка, старая стерва Рахиль Когановская.

В последнее время я всерьёз интересуюсь законами генетики. Недавно где-то читала, что букет генов, получаемых нами при рождении от всех родственников, раскрывается не сразу, а постепенно, в течение всей жизни, и порою самым неожиданным образом. Помнишь, как маме всегда было «всё прекрасно» и «всё удобно, не беспокойтесь!», а любой чих симпатичного ей человека или отстающего ученика заслуживал аплодисментов и восхищения? Значит, гены её заядлой мамаши Рахилечки Когановской, о наличии которых мы даже не подозревали, дремали в ней всю жизнь, а обнаружить себя посмели тогда, когда разум и память стали выпускать вожжи из слабеющих рук…»

* * *

Сейчас все этапы этого многолетнего расставания, медленного маминого ухода из той кипучей, всегда увлекательной жизни, которую она так любила, сплелись в некий жгучий хлыст, которым я время от времени себя огуливаю…

На деле же изо дня в день всё тянулось довольно медленно, почти незаметно усугубляясь, углубляясь, истончаясь параллельно с дряхлением отца, — а уж он-то до самых последних дней являл пример ясного ума, отвратительного нрава и невыносимого эгоизма. Поскольку из двух дочерей под рукой оказывалась я одна, то всплески его характера — магнитные бури, в которых я выросла и всю жизнь привыкла существовать, — находили привычного адресата.

Единственная, для кого он делал снисходительное и ироничное исключение в эти годы, была мама, катастрофически теряющая способность держать удар в их с отцом полувековой битве.

И вдруг он умер…

Не в одно мгновение, о чём всегда мечтал, но всё же как-то… торопливо, будто засобирался: надоело ему тут смертельно, всё, хватит! Умер мой отец, постоянно щупавший пульс на своём запястье и собиравшийся жить без конца. Где та перекладина железной лестницы на парковке их дома, где каждое утро он подтягивался по пять раз?

Ну, прекрати, говорю я себе. Проехали, тебя не спросили. Старые люди умирают, а отец был очень старым человеком. Всё, заткнись и перестань скулить; у тебя тут на руках вместо матери — неуправляемый ребёнок.

Вот что поразительно: на похоронах отца мать, тщательно приодетая мною в пристойный костюм, припудренная и вдохновенная, произнесла одну из своих блестящих речей — глубоких, проникновенных, с очаровательным грустным юмором. Вряд ли кто из знаменитостей удостаивался таких надгробных слов. Вот там сквозь слёзы я поняла, за что её любили ученики. Мало того: я поняла, за что можно было любить моего отца и быть ему преданной всю окаянную жизнь.

…После похорон приехали к нам домой. Предстояла ужасная, всегда ужасная траурная неделя — переполненный людьми дом, куча одноразовой посуды, катающиеся по полу картонные стаканчики, пустые разговоры, невозможность искреннего сочувствия: а что ж, старичок долго и счастливо жил, быстро умер, нам бы так всем… «А вы были уже на выставке театральных костюмов в Музее Израиля?»

Я была уверена, что маму теперь надо держать под боком и едва ли не под замком. Вообще, наша новая ситуация с пустотой на месте отца наливалась где-то в заглазье тикающей болью: что-как-что-как? Наша квартира всегда представляла собой гибрид рабочего кабинета писателя с мастерской художника, а работать в присутствии мамы было немыслимо, причём всю жизнь немыслимо, — всё равно что пытаться вышивать крестиком во время артналёта. Совместное проживание означало распад и крушение моей жизни, моей работы и моей семьи.

В то же время я была потрясена отточенной и строгой лаконичностью маминой речи — там, на кладбище. А вдруг, думала я с надеждой, эта потеря, это потрясение вернуло ей все её способности? Вдруг этот взрыв горя что-то встряхнул там, в черепной коробке — или где находится центр управления полётами нашей личности?.. Ничего, она немного поживёт у меня, я выдержу, всё отодвину, посвящу ей всё своё время… А потом всё станет на свои места, это будет прежняя мама!

Но мать сразу же объявила, что едет домой. Ей нужно срочно оказаться у себя. С какой стати, твердила, мне спать в чужой постели, когда у меня есть собственная!

Когда я принялась уговаривать её остаться хотя бы на время, то услышала безмятежное: «А в чём, собственно, дело? Я должна дома ждать, когда Илью выпишут из больницы. Приготовить что-то на ужин, иначе он мне устроит полковой смотр».

В комнате повисла вязкая тишина. Пару мгновений я пыталась подобрать слова, чтобы сказать… чтобы объяснить ей…

Мама обвела растерянным взглядом наши застывшие лица.

— Я отвезу вас, Рита Александровна, — подхватился Борис. — Вы правы, надо вам отдохнуть, день был тяжёлый.

Они вышли.

Мать позвонила минут через сорок — видимо, едва дождалась, когда Борис уедет. Плакала…

— Все приняли меня за идиотку, да? Просто… это от рассеянности. Я не включилась. Понимаешь, я просто не поняла, что это хоронят Илью. Я решила, что это такие учебные похороны.

— …у… учебные? — пролепетала я.

— Ну да, — уверенней продолжала она. — Я решила, что нас собрали на такую вот показательную церемонию: как хоронят в Израиле. Есть такие экскурсии по народным обычаям, знаешь, — свадьба, похороны…

Видимо, в эту минуту у меня стало такое лицо, что сын молниеносно подставил мне стул, на который я рухнула, — хотя мой сын не из тех, кто всматривается в лица. В голове у меня повалил камнепад, и каждая мысль грохотала в мозгу, поднимая тучи пыли.

Главное было не в том, как устроить отныне мамин быт, не развалив полностью свою жизнь. Главное, что я вспоминала её сегодняшнюю пронзительную речь на учебных похоронах над телом моего отца, с которым она прожила ровно шестьдесят лет, и думала: это неописуемо! Нет, это неописуемо… Никогда, никогда я не смогу это описать!

2

Ну, и дальше поехали с орехами…

Началась для меня совсем новая жизнь, и только тут я оценила роль отца в их быту и в их отношениях в последние годы. Да, он бесконечно любил мою мать и, всю жизнь её терзая, был ей бесконечно предан и бесконечно ею занят в последнее время, когда болезнь принялась неумолимо кромсать её милый приветливый характер; когда из гаснущего разума, как из подземелья, повылезали на свет тролли упрямого своеволия, враждебности, требовательности, неприязни… Теперь-то я понимала, что значило для него изо дня в день по многу раз повторять ей очевидные вещи, ходить и выключать за ней газ, уговаривать, что незачем в три часа ночи идти выяснять отношения с директором хостела.

После его ухода всё это свалилось на меня и на Таню, терпеливую и сострадательную, но тоже немолодую женщину.

* * *

Парадоксальным образом очень долго врачи не могли подобрать матери лекарство. Я возила её от невропатолога к геронтологу, от психиатра к психологу. Кажется, мы перебрали чёртову дюжину этих специалистов. И всякий раз, обсуждая с очередным светилом мамину болезнь, я с удивлением отмечала некоторую растерянность, неуверенность в постановке диагноза. Я-то понимала, что сбивает их с толку: её профессионально поставленная речь педагога, выразительные интонации, юмор и артистизм — всё это огорошивало бывалых специалистов, к которым дети привозили бессмысленно бормочущих дементных старичков.

Мать, входя в кабинет, по-прежнему «зажигала и выступала». Это был синдром артиста, выползающего из-за кулис на сцену с температурой под сорок, с ишиасом и переломом ребра, подлинного артиста, который при виде полного зала стряхивает с себя болезнь и с блеском играет д’Артаньяна в фехтовальной сцене.

— Пропишите мне низкокалорийную диету, доктор, — говорила она, входя в кабинет и присаживаясь к столу врача, — а то скоро моя фигура будет уже писаться не через «фи», а через «фе»!

И врач хохотал, с удовольствием вступая с мамой в беседу, где она блистала своими репризами и шутками, которыми безотказно покоряла собеседников последние лет восемьдесят.

Объяснять при ней врачу, что она не помнит, жив её муж или умер, было бесполезно. Я только изумлялась, наблюдая, как она собирается, концентрируя последние силы своей проигравшей армии, как снова и снова гонит в атаку горстки ещё живых бойцов, с какой готовностью вздымает флаг, трубит всеобщий сбор и чуть ли не «ура!» кричит после каждого посещения врача, после каждой своей последней маленькой, но всё же победы. Ей прописывали что-то, что неизменно «не шло», от чего «тошнило» и что «пусть жрут мои враги».

— Не могли бы вы дать ей что-нибудь… успокаивающее? — просила я.

— Зачем? — удивлялся врач. — Зачем её гасить, она прекрасно владеет ситуацией, шутит, великолепно общается. А память… ну, знаете, у вполне адекватных людей в её возрасте память вообще становится ни к чёрту… Я сам, спросите-ка меня имя какого-то режиссёра или исторического деятеля, могу растеряться и долго припоминать.

На обратном пути в машине она, изрядно уставшая от представления, говорит мне:

— Яша звонил. Никак не может решиться оставить свою ташкентскую развалюху, подхватить Свету с ребёнком и махнуть сюда. Как тебе это нравится?

Я молчу… Что можно сказать этой артистке, этой танцорке на канате памяти? Что брат её Яша, а также жена его Света уже лет восемь как покинули этот мир, а их «ребёнку», моему двоюродному брату, лет уже, кажется, под пятьдесят, из которых десять он живёт в Хайфе?

* * *

«…Сегодня утром (это пятница, и значит, выходной у Тани, и значит, моё дежурство с утра до ночи) мать безуспешно ищет коробочку с лекарством. Я присоединяюсь к поискам, понимая, что заветная коробочка с пронумерованными отделениями, которые Таня с вечера наполняет нужными таблетками на весь день, может обнаружиться где угодно, от мусорного ведра до бачка унитаза.

Поискав тут и там, мать говорит этим своим новым, убедительно властным тоном завуча средней школы:

— Если не найду, позвоню ей, и она как миленькая приедет.

— Мама, у человека выходной! Она не обязана приезжать. Ищи лучше.

— Обыскала всё. Просто она не оставила лекарства.

— Такого быть не может, — отрезаю я. — Ещё не было случая, чтобы Таня не оставила лекарства. Ищи!

Тем же голосом долбаного завуча, с нотками мстительного торжества:

— Значит, сегодня именно такой случай! А, вот, нашла: полная коробочка. И глянь, куда она её засунула, бестолочь: в ОБУВНУЮ ТУМБУ!

Немедленно после этой сцены говорит мне:

— Я — святая! Ты не представляешь, какой Таня тяжёлый человек!

— В чём?! — вскидываюсь я. — В чём она тяжёлая?

(Ой, плохо: я пришла минут сорок назад, а уже готова орать и пинать ногой диван. А впереди длиннющий день с купанием, кормлением и прочими увеселениями клиентки.)

— Нет: скажи немедленно: в чём она такая для тебя «тяжёлая»?! Ну, говори!!!

Мать морщится и угрюмо молчит. Наконец произносит:

— Всё время командует…

Ещё бы: конечно, командует. Пустить этот корабль на волю волн — значит отправить его прямиком на прибрежные скалы.

…День открытия мемориальной выставки отца. Мы долго возились с этим, готовились именно к годовщине его ухода, отбирали работы на экспозицию, оформили их, сделали красивый каталог, заказали недурной фуршет в кейтеринге, пригласили множество народу.

Утром, ровно в 8, звоню, даю подробные указания Тане — как мамочку подготовить, умастить миррой и ладаном, нарядить-причесать… Проблема только в одном: Таня уходит в пять, у неё очередь к врачу, и на целый час мать должна остаться без присмотра. Так что для пущего эффекта подзываю к телефону её саму.

— Мама, — говорю, — сегодня открытие папиной выставки, очень представительной, даже монументальной. Я волнуюсь, как всё пройдёт. Мы заедем за тобой ровно в шесть, а ты, уж пожалуйста, будь готова, сиди тихонько и жди, как примерная девочка. Таня тебя причешет, украсит, поможет одеться; выбери из шмоток самые нарядные и респектабельные. Ты уж не подведи: на таких выставках все взгляды направлены на почтенную вдову.

У меня были основания просить об этом, так как из каждой гастрольной поездки я привожу ей в подарок какую-нибудь обнову или украшение. У неё чёртова пропасть этих брошек и бус.

Приезжаем в шесть. Она одета: в штаны от старой папиной пижамы, которую уже год не даёт выкинуть, и в его ночную майку. Значит, дождалась, когда за Таней захлопнется дверь, и назло ей поснимала с себя всю приличную экипировку.

Когда я начинаю метаться, срывая в шкафу вешалки с одеждой и переодевая её, трясясь, как в пляске святого Витта, она обеими руками рвёт волосы на голове и вопит голосом торговки с одесского Привоза:

— Хо-о-осссподи-шо-ты-от-меня-хочешь!!!

(Помнишь, коллеги и повзрослевшие ученики всегда отмечали её прекрасный русский язык? И только мы знали, из какой местечковой чащобы она выпрастывалась, вытравливая из себя говорок суржика. Как, возвращаясь домой после многочасового рабочего дня, отпускала себя на волю, позволяя плыть в родной стихии перевёрнутого идиша: «Этот котяра Васька чует меня за километр. Я иду, а он сидеть на жёрдочке».)

Когда она опять приодета, причепурена и даже губы тронуты моей помадой, а на голове — малиновый берет, как у пушкинской Татьяны; когда уже все готовы торжественно выдвинуться на открытие мемориальной выставки И. Д. Рубина, мать вдруг с порога возвращается в кухню, достаёт из ящика целлофановый мешочек и сосредоточенно бормочет:

— Я там со столов соберу для кошек еды…

Тут уже я начинаю вопить: «Я убью тебя!!!» — так что Борису и Еве приходится вмешаться, разводить нас и успокаивать меня…»

* * *

Надо терпеть, надо терпеть, говорила я себе каждое утро, просыпаясь с саднящим чувством тоски и тревоги: где-то там у меня забыт ребёнок на вокзале, за ребёнком присматривают, но не ежеминутно, не ночью: хостел — это не пансионат для дементных стариков, вежливо объясняют мне в кабинете администрации, не клиника для тех, у кого поехала крыша. В хостеле живут нормальные вменяемые люди, здесь свои, вполне писаные законы: никаких животных и, к вашему сведению, никаких посторонних по ночам. Даже дочь — посторонняя? В нашем случае — даже дочь. И не можете же вы целыми сутками здесь околачиваться. А если ваша мама уже не в состоянии провести спокойную ночь, если блуждает по коридорам и звонит в каждую дверь, то, знаете ли… Видимо, закончился данный возрастной этап и наступил следующий, со всеми сопутствующими обстоятельствами. Ей ведь сколько, нашей дорогой Рите Александровне, — восемьдесят девять? Так пора, пора…

Сдалась я после троекратного чуда: дважды в последний момент врывалась к маме, когда, открыв газ, она забывала поднести спичку к конфорке; и ещё однажды, когда она поставила на самый сильный огонь электрический чайник. Тот загорелся, и пластиковая вонь долго стояла в общем коридоре, не сдаваясь никаким проветриваниям.

В панике я возобновила поездки к геронтологам. Вот, посоветовали кого-то в Ашкелоне: творит чудеса. Побывали… «Пропишите мне низкокалорийную диету, доктор…» Нет, вы поезжайте к Ирине Ефимовне в Реховот — вот это потрясающе умный и тонкий врач.

Именно с Ириной Ефимовной, умным и тонким врачом, состоялся тот судьбоносный разговор, который сломил мою глухую оборону. Именно Ирину Ефимовну не смутили ни чёткая артикуляция, ни артистизм, ни хохма с «фигурой» через «фе».

— У вас, доктор, очень выразительное лицо, — игривым тоном сказала мать, присев к столу. — Мой муж — известный художник, он нарисует ваш портрет пастелью.

— Спасибо, это очень мило, — улыбнувшись маме, ответила та и обернулась ко мне, молча сидящей в углу кабинета: — Когда ваш отец умер?

— Два года назад…

— И чего вы ждёте? Какой-нибудь катастрофы?

Я торопливо объяснила, что мама живёт в хостеле, среди многолетних подруг, невозможно сорвать её с обжитого привычного места… И если бы не требование администрации… понимаете, мама очень активна… и по ночам тоже, несмотря на снотворное… Вот если бы вы могли прописать…

— Пропишите мне низкокалорийную диету, доктор, — вставила тут мама кокетливо. — А то скоро моя фигура писаться будет уже не через «фи», а через «фе».

Благосклонно улыбаясь маме, Ирина Ефимовна проговорила мне довольно холодно (интересно, как эффективно работало у неё сочетание приветливой мимики с властной жёсткостью в голосе):

— Кажется, в приёмной сидит ваш муж? Проводите к нему маму, а сами вернитесь, пожалуйста, ко мне.

И когда я села напротив неё, положив, как школьница, руки на колени, она проговорила:

— Вы что? Вы для чего приехали? Диагноз поставлен вашей маме давно, несколько лет назад. С чем вы сражаетесь?

И опять в тоске, в отчаянии я стала бормотать что-то о каком-нибудь хорошем препарате, который бы её хоть немного успокоил…

— Чтоб она спала круглые сутки и не морочила вам голову? Так не получится. Послушайте… — Ирина Ефимовна налегла грудью на стол и приблизила ко мне лицо: — Ваша мама уже лет пять как должна находиться в специальном заведении для больных Альцгеймером. Таких заведений много, там работают профессиональные люди, это не бином Ньютона. Переводить туда её надо немедленно, пока не случилось беды. Пока она не ушла из дому, не потерялась, не попала под трамвай… Это случается сплошь и рядом именно под присмотром «любящих родственников».

— Я… слежу за ней, — забормотала я виновато. — Стараюсь. И ещё у нас есть надёжная Таня, которая… Нет, маму? В богадельню?!

Она откинулась к спинке кресла и почти торжествующе воскликнула:

— Ага! Я всё ждала, когда прозвучит это родное-посконное, с просторов бывшей родины: «богадельня». Убогий приют для доживания, с разворованной едой, лекарствами, бельём, мылом, туалетной бумагой… и всем оставшимся. Вы когда-нибудь бывали в здешних пансионах для больных стариков? Нет? Я так и думала… Вот что, моя дорогая. Вы извините меня, я не в курсе ваших доходов. Возможно, вы — настолько обеспеченный человек, что в состоянии нанять для мамы персональных обученных сиделок на круглосуточные дежурства без выходных, плюс врача, плюс медсестёр для медобслуживания?

— Нет, дело не в том, я…

— …а это огромная работа, между прочим: ежедневные купания, переодевания, наблюдения за её естественными, извините, отправлениями, точный по времени приём лекарств. А позже, когда она совсем ослабеет, кормление с ложечки, смена подгузников… И всё это быстро, умело, не раздражаясь, принимая человека таким, каков он есть, ещё и заботясь, чтобы у неё было хорошее настроение, чтобы она улыбалась и чувствовала, что живёт… Всё это вы, конечно, в состоянии своей маме обеспечить?

— Погодите, я…

— Нет, это вы погодите, я не закончила перечислений того и тех, кого вам необходимо нанять при вашей брезгливости к «богадельням». Значит, всю перечисленную обслугу, плюс музыкантов для ежедневных концертов, плюс специалиста по трудотерапии с индивидуальным подходом, плюс физиотерапевта для лечебной физкультуры, плюс специально оборудовать помещение, так как больная может быть опасна для себя самой, плюс множество вещей, о которых понятия не имеете ни вы, ни те самые говёные моралисты, которые про «богадельню»… Подождите! — почти выкрикнула на мою попытку встрять. — Это ещё не всё! Надо обеспечить дежурство амбуланса поблизости, так как в любую минуту может всякое случиться со старым больным человеком. Не говоря уже о том, что ваша собственная жизнь, в сущности, закончится: ведь все эти спецы будут топтаться на площади вашей квартиры. Или я ошибаюсь и у вас вилла метров на восемьсот?

Я молчала, подавленная… удивлённая собственной беспомощностью и тем, как легко ей удалось положить меня на обе лопатки.

— Спину вы уже себе сорвали? — спросила она чуть мягче. Я кивнула.

— Когда я её купаю, понимаете, она не может сама подняться из ванны, и…

Потом мы сидели, смотрели друг на друга, я молча плакала, она молча принялась писать какое-то заключение. Из-за двери сюда доносился бодрый мамин голос:

— Если это овощной магазин, Боря, то где приличные помидоры?! Куда это годится?! На носу выпускной экзамен!

…и бормочущий голос моего мужа, который что-то на это отвечал.

* * *

…Ну а далее началась беготня по кабинетам и коридорам Министерства здравоохранения, справки такие, квоты сякие. И повторное заполнение бланков и форм.

Кто-то из знакомых посоветовал женщину-маклера от какой-то благотворительной организации, она добывала клиентов для всех этих заведений. Мира, невысокая, худенькая, с профессионально сострадательным выражением лица; на голове цветастый тюрбан из тех, что носят религиозные женщины. С неделю мы с ней разъезжали по адресам всех этих клиник, где очередная дама, замдиректора или соцработник, с гордостью демонстрировала нам зеркала и картины в фойе, удобные двухместные палаты с ортопедическими кроватями, отдельной ванной комнатой и прочим медоборудованием…

Всё это впечатляло.

Всё это вгоняло в тоску.

Помню роскошную клинику для больных Альцгеймером в Иерусалимских горах. Новое здание, модная дорогая керамика, сверкающая сантехника, псевдоитальянский фонтан в огромном холле, зеркальные лифты, пальмы на каждом этаже и стометровая деревянная дека на верхотуре, на последнем этаже, с которой открывался необозримый вид до самых небоскрёбов Тель-Авива на мерцающем дымкой морском горизонте.

— Совсем новый, я сама здесь впервые, — сказала Мира. — Похож на шикарный отель, правда?

По широким коридорам и палатам похаживали плечистые санитары, гортанно переговариваясь по-арабски.

— Правда, — пробормотала я смущённо. Отказываясь от этого полудворца-полубольницы, мне уже нечем было крыть, это уже была моя личная придурь. — А что там у нас с вами ещё в списке?

— Вам и здесь не понравилось? — почему-то сочувственно спросила Мира, хотя должна была плюнуть мне в физиономию за все эти скитания. — Почему?

— Да нет, всё прекрасно, всё здесь замечательно. Просто… — Я повернулась и взглянула ей в глаза: — Как подумаю, что эти накачанные ребята будут её ворочать на чужом языке…

— Послушайте, — решительно проговорила Мира, поправляя тюрбан на голове. — Поедемте, покажу вам ещё одно место. Это в Ромеме, и сами понимаете: религиозный район, довольно мусорно, безалаберно, шумно. Дом не новый, не роскошный, не чета этому. Но питание и медицина хорошие, а подгузники и лекарства везде одинаковы. Там главное — люди. Это религиозное заведение, понимаете? «Чти отца и мать своих»… ну, и так далее. За женщинами ухаживают только женщины, и всё душевные, добросовестные бабы. Много русскоязычного персонала, и среди больных много русских. Мама не соскучится…

Да, это были гвалт и толкотня густонаселённого религиозного района. Шестилетний по виду мальчик мчал по тротуару двойную коляску с близнецами, гудели в заторе машины, велосипедист в чёрной шляпе и чёрном сюртуке чуть не наехал на нас, треща неисправным глухим звоночком. Из ближайшей лавки на тротуар выползали ящики с бутылками и пакетами. Мусорные баки поблизости изрыгали пузатые пластиковые мешки, всё вокруг взывало к дворнику с большой метлой.

Само здание пансиона оказалось предсказуемо затрапезным, ступени с тротуара вели прямо в небольшой холл с потёртой мебелью. Никаких пальм, да здесь им ребятишки оборвали бы все перья.

— Ну вот… — сказала Мира. — Не смотрите на фасад и фойе, внутри всё гораздо пристойнее. А здесь, к сожалению, всё похоже на… — она запнулась.

— …на богадельню, — мрачно подхватила я.

Она смущённо улыбнулась и повела меня к лифту, тоже исцарапанному и расхлябанному. Поднявшись на третий этаж, мы вышли в большую комнату, главную залу отделения, где, видимо, проходила вся светская жизнь больных: здесь и ели, и занимались лечебной физкультурой, рисовали и клеили, слушали музыку, смотрели телевизор… Вправо и влево от лифта уходили длинные коридоры с мужскими и женскими палатами. Перед нами, за стойкой (я уже знала, что это называется «медицинский пост»), стоял и смотрел что-то в компьютере бородатый человек в чёрной кипе, в белом халате. За его спиной в открытой двери виднелись стеллажи с десятками плоских аптечных ящичков, штабеля пачек с подгузниками, штативы для капельниц.

— Ури, здравствуйте! — сказала Мира по-русски. — Я вам гостью привела. Вот, дама эта ищет для своей мамы тёплый дом. Я рекомендовала ей ваши пенаты.

Ури (надо полагать, бывший Юрий) поднял голову, от чего кипа у него съехала на затылок, как фуражка у тракториста, две-три секунды внимательно смотрел на меня, потом улыбнулся сквозь разбойную чёрную бороду:

— Привет, Мира! Книги этой дамы я читаю не первый десяток лет. Пойдёмте, Дина Ильинична, покажу вам наши «пенаты»…

И самым добросовестным образом подошёл к этому вопросу. Мы переходили из одной комнаты в другую, затем в следующую — хотя хватило бы и одной, всюду ведь было одно и то же: две кровати, шкаф, стулья и кресла, туалет-душевая… Но комнаты были просторными, домашними, с фотографиями родственников, с какими-то вышитыми ковриками и подушками. И душевые оборудованы всем самым обычным, но необходимым. Я смотрела, кивала, кивала, благодарила, растерянно пытаясь представить тут маму…

— Кормят у нас вкусно, — вставил Ури. Я и на это кивнула.

В одной из комнат на кровати ничком лежала старуха в берете, будто прилегла на минутку на вокзальной лавочке в ожидании поезда.

— Лиза! — Ури подошёл, мягко тронул её плечо. — Ты почему киснешь? Давление у тебя сегодня приличное… Давай-ка, поднимайся. Скоро ужин принесут.

Она что-то забубнила, он склонился к самому её лицу, едва не коснувшись его своей окладистой бородой.

— А вот и нет, — проговорил. — Тыквенный суп и котлетки. И клубничное желе. Не капризничай, вставай, детка. Тебе помочь?

Старуха села на кровати, и Ури привычно ласковым движением заправил ей под беретку седые пряди.

Этот неосознанный жест всё решил. Впервые за эту неделю мне стало легче дышать. Плевать на пальмы и зеркала, на роскошную керамику, на фонтаны. Я хочу, чтобы моя мама была под присмотром вот этого нежного бородатого медбрата Ури.

Мы продолжали зачем-то рассматривать комнаты, Ури перечислял, какие занятия проводят с больными: по утрам — специальный физиотерапевт-геронтолог приходит с обручем и прочим инвентарём, после обеда и дневного сна — творческие занятия, как в пионерлагере… А если мы немного задержимся, то увидим Зину — каждый день она тут играет… не на рояле, конечно, но на электросинтезаторе. Репертуар у неё огромный, и знаете, всё песни их молодости: «Соловьи, соловьи-и-и…», «Риорита»… ну, и другие. Серьёзно: оставайтесь, заодно и поужинаете.

И я кивала, кивала, судорожно вздыхая от облегчения и стараясь не заплакать.

Так начался следующий этап нашей с мамой жизни: общественный, бурный и фарсовый; трагический и анекдотичный.

Трогательный.

Прощальный…

3

«…Не писала, потому как, понятное дело, в первые дни перемещения мамы в новое непривычное место околачивалась там с утра до вечера. Первые два дня были ужасными, как и ожидалось: она ничего не понимала, была возбуждена и ничего не слышала, требовала какой-то «отчётности за текущий период», жаловалась мне, что её старшая дочь Дина пребывает в «абсолютной нищете» и поэтому она, как мать и классный руководитель 9-го «А» класса, даже выйдя на пенсию, вынуждена работать вот тут, с отстающими учениками. При этом властно поводила рукой и не умолкала ни на минуту…

Когда в первый день я вырвалась на час домой — принять душ и просто закрыть глаза и услышать тишину, — раздался телефонный звонок. Это была бывшая наша соседка, у которой отец в том же отделении, что и мама. Страшно была смущена и едва ли не лепетала: «Мы тут сидим, и ваша мама… она плачет! Говорит, полгода вас не видела»…

Я подхватилась и ринулась обратно, с бухающим в горле сердцем.

Примчалась: мамуля сидит, пьёт какао с булочкой и вещает своим соседкам по столу этим своим, ты знаешь, голосом: артистическое великолепие… Он разносится по всей столовой, перекрывая звяканье ножей и вилок, гомон обслуги, песню в динамике. Я остановилась за колонной, наблюдая…

— Создание Государства Израиль — это во многом моя заслуга, — доносился её учительский голос. — Именно я провозгласила Иерусалим столицей еврейского народа!

Илона (это старшая медсестра отделения, очаровательная пышка, мать шестерых детей) всё время пытается успокоить — меня. Вчера даже накапала в картонный стаканчик какую-то гадость резкого вкуса и запаха. «Идите домой, — убеждает она. — Вспомните, как в первый день оставляли ребёнка в садике. Помните?» Ещё бы не помнить. Когда я впервые оставила в саду трёхлетнюю Еву, она вцепилась в подол моей куртки и волоклась следом за мной до порога, вопя и извиваясь.

Кто изменил ситуацию самым кардинальным образом? Всё тот же бородач Ури. Каким-то гениальным чутьём он нашёл правильный подход к маминому случаю. Ты же знаешь, здесь любой человек, будь он президент фирмы, генерал или посудомойка, именуется просто именем. Никто не заморачивается социальным статусом или возрастным «уважением». В мамином отделении все эти господа тоже: Мошики-Ицики-Миреле и прочие Рохеле-Брохеле…

Но как, как этот Ури понял, что маме прежде всего нужно вернуть её учительское имя, её утерянное в эмиграции отчество? Не знаю. Просто, явившись на дежурство на второй день её обитания в новом месте, он подошёл к маме и сказал: «Доброе утро, Рита Александровна. Давайте-ка померяем вам давление…». И мама расцвела. Причём мгновенно и навсегда. Она обрела своё надёжное место в той зыбкой вселенной, где её мотало, как отвязавшийся ялик, по таким бурным волнам, что небо сливалось с морем, где ей, заслуженному учителю Узбекской ССР, любой пацан-разносчик в соседней лавке мог крикнуть: «Эй, Рыта! Забыла помидоры на кассе!»

Она схватилась за брошенное ей отчество, как утопающий — за спасательный круг, и очнулась преподавателем истории в школе рабочей молодёжи при Ташкентской Октябрьской железной дороге. Вековая слава Транссибирской магистрали взошла над её крашеной беспамятной головой. Через полчаса она подозвала Ури и тоном, не терпящим препирательств, велела:

— Молодой человек, возьмите листок, ручку и напишите все ваши данные.

— Зачем вам это, Рита Александровна?

— Иначе я не смогу давать вам поручения, — отозвалась она. — А я жду от вас серьёзной помощи. Нужно составить списки голосующих, вы же знаете, я пропагандист на выборах.

Кстати, сегодня-завтра соберётся здешний медицинский синклит, чтобы осмотреть её и решить, что менять, а что оставить из прежних назначений. Ури считает, что все эти годы моя жалобная просьба «как-то успокоить» маму имела под собой самые существенные основания. «Просто я бы назвал это не успокоить, а изменить тональность течения её болезни, — сказал он. — Препаратов ведь существует множество, ей подберут подходящий. Но вы правы: вашей маме надо вернуть её характер, к которому вы привыкли с детства. Врачи видят её уже такой, какой она стала…» Тот же Ури считает, что это НЕ Альцгеймер. Кажется, в мозгу у неё, при тотальной ослабленности или даже оборванности логических связей, туго натянуты необъяснимые и невидимые страховочные нити.

«Возможно, я ошибаюсь, — говорит Ури, — всё решат специалисты, но мне кажется, это один из видов деменции. Есть диагноз такой: «Pleasantly dimented», когда заболевший человек как бы принимает новые для его сознания обстоятельства, в остальном оставаясь привычной для близких людей личностью.

Тебе не кажется, что это название отлично вписывается в мамин образ: «Друзья! Уж если суждена нам деменция, пусть она будет прекрасной! Так давайте же насладимся ею в полной мере!»

* * *

«…Хочу описать тебе обитателей нашего Дома. Все они существуют на разных стадиях своих болезней, каждый имеет свой диагноз, и, попав сюда впервые, посторонний здоровый человек может принять всю эту странную компанию просто за сборище психов, свихнувшихся стариков. И будет до известной степени прав… Но, во-первых, отнюдь не все они старики, во-вторых, все — весьма примечательные личности, со своими фобиями, привязанностями и повадками. Каждый жаждет внимания и чуть ли не ежеминутно предъявляет свои нужды и требования окружающим.

Вот Элла, шизофреничка. Не знаю, как точно называется её диагноз, но страдает она с молодости, а сейчас болезнь приобрела уже необратимое течение. Каждый день её преданная дочь приносит домашнюю свежайшую пищу, приготовленную самолично в пять утра. Элла отвергает все эти яства и во время завтрака-обеда-ужина горько оплакивает свою долю. Очень горько! В остальное время дня она вполне спокойна, выполняет всё, что предлагается делать на занятиях по «развитию души»: что-то рисует, раскрашивает, клеит…

Но вот привозят обед, и санитарка Вивиан — чернокожая, тонкорукая, но очень выносливая (недавно видела, как одним движением она приподняла с кресла грузную старуху и бережно перекатила её на кровать), — Вивиан несёт тарелку, нежно воркуя:

— Эллочка, поешь супчик, очень вкусный!

Та мгновенно заливается бурными слезами, хватается за голову, раскачивается, причитает:

— Суп! Суп! Все время суп! — голосом, каким на сцене завывает Король Лир, изгнанный из замка подлыми дочерями.

А вот Женя-Марафон, полностью лишённая речи и мозгов, но с сильными ногами и таким внимательным, доброжелательным взглядом чёрных глаз, что хочется рассказать ей всю жизнь. Она совсем не старая, лет ей под пятьдесят, а болеет уже давно. Понятия не имею, как называется её диагноз, что-то типа афазии, нарушения речи. Но там нечто ещё более сложное. Женя никогда не садится, она ходит и ходит по коридорам, шагом вольным, широким, решительным и бодрым. Это шаг первопроходца в какой-нибудь каменистой пустыне. Не знаю, как удаётся медперсоналу впихивать ей на ходу таблетки или кусок курицы. Но эти её глаза… в жизни не встречала такого глубокого всепроникающего взгляда. В один из первых дней я пыталась с ней говорить. Она приостановила на минуту свой размашистый шаг, вгляделась в моё лицо, чуть улыбнулась… и ринулась дальше.

— Марафон!!! — раздаётся вопль в стройную сильную спину. — Прекрати топать копытами, Марафон!!! — И пока Женя удаляется по коридору, вслед ей несётся невообразимая горючая смесь матерных ругательств, яростного канцелярита и совсем уже неопознанных перлов, которые я записываю. Например: «Кентавр-бакалавр!!!»

Это орёт Иосиф, бывший директор Магнитогорской средней школы. Он страшно ругачий, всех гоняет, угрожает всех оставить на третий год, «потому что ослиная жопа знает больше, чем ваш паскудный сынок-онанист!!!».

Успокоительные таблетки он жрёт вагонами, но ничто успокоить его не может. Воображаю, как гонял он несчастных учеников и учителей, хотя не исключено, что всю сознательную жизнь был мягким воспитанным человеком, но болезнь ржавым консервным ножом вскрыла хранившиеся в подвалах личности мерзкие запасы. В данный момент всех спасает одно: Иосиф сидит в инвалидном кресле и часто засыпает прямо посреди обеда. Проснувшись, оглядывает присутствующих и принимается за ругань со свежей энергией. Мама считает, что этого хулигана надо бы «исключить из школы месяца на два».

Есть ещё два кретина, Моше и Элиягу. Это я их так называю, диагноз у каждого, разумеется, звучит иначе. Они соседи по палате, живут здесь с незапамятных времён, лет уже тридцать. И все тридцать лет яростно ругаются:

— Ты — сукин сын!

— Я?! Ты назвал меня сукиным сыном?!

— О да!

— Ты?! Ты назвал меня сукиным сыном?!

— Да-а-а!!!

Медбрат Рувен, не поднимая головы от какого-то бланка, который заполняет на стойке, устало произносит:

— Мойшик. Хватит! Ты же хороший мальчик…

— Он сказал мне «Сукин сын»!!!

— Элиягу, как тебе не стыдно… — тем же ровным голосом произносит Рувен.

И так далее; подобная сцена может длиться бесконечно, с вариациями, с теми же примерно репликами, затихая и снова возобновляясь…

Наконец приносят обед. Перед обоими врагами ставят на стол тарелки с супом. Мойшик встаёт, обходит толстого, растёкшегося на стуле Элиягу и деловито завязывает на его бычьей шее слюнявчик.

Здесь есть ангельская стайка больных, которые, кажется, никогда никому не причиняют беспокойств. Хагит, например. Лёгкая как пёрышко, волосы тоже — легчайшие белые струйки дыма, вьющиеся над черепом в разные стороны; тонкие высохшие кисти рук тихо лежат на острых, в синих брючках, коленях. Девятилетней девочкой она на спине вынесла из Минского гетто трёхлетнюю сестрёнку и несколько дней скиталась с ней по лесу, пока не вышла к партизанам. Сестра, между прочим, живёт тут же, в Доме, но в другом отделении, на втором этаже, где живут инвалиды, ментально сохранные. Роза сидит в инвалидном кресле, но пребывает в ясном уме, прекрасно рисует и пишет книгу воспоминаний. После завтрака кто-нибудь из санитаров берёт за руку Хагит и отводит к Розе. И там они сидят до обеда — рядышком, две сестры, — молчат и держатся за руки.

Что касается Берты… о нет, Берта не слепая!

Просто она всё время сидит с плотно зажмуренными глазами. И без перерыва читает нечто, ритмически напоминающее «Евгения Онегина». Лет пять назад, едва ей поставили диагноз, её преданный внук Саша, стараясь притормозить болезнь, стал наизусть заучивать с бабушкой «Евгения Онегина». Болезнь с тех пор сильно прогрессировала, Берта забыла всё, что касается её жизни, включая внука Сашу, но «Онегина» — обрывки, лоскутки, кучку словесного мусора — ещё помнит. Она сидит за столом, плотно смежив веки, и, раскачиваясь, как ребе на молитве, распевно-монотонно декламирует приблизительно следующее:

Мой дядя самых честных этих,

когда его туда-сюда,

он что угодно мог заставить,

и раз и два, туда и тут…

Медперсонал почему-то расстраивается, что она не открывает глаз. Ури кричит ей:

— Берта, голубушка!!! Открой глаза, Берта!

Она открывает их на мгновение, с брезгливым недоумением обводит взором общество и вновь плотно смежает веки:

Онегин самых честных видел,

когда его туда-сюда…

Обычно я приношу большой бумажный кулёк ещё горячих сладких пирожков из соседней пекарни. Это мой кайф, отдельное грустное удовольствие. Я будто одариваю детей младшей детсадовской группы. Если есть настроение, голосом ярмарочного зазывалы восклицаю: «Кому с маком? Кому с вишней?» В ответ они тянут морщинистые лапы, похожие на грубо отёсанные руки деревянных скульптур литовских мастеров. Пирожков много, хватает не только на компанию за маминым столом, но и на санитарок и медсестёр. Пожилая санитарка Эстер, которая работает в отделении лет уже двадцать, говорит мне со слезою в голосе: «Ты — праведница!» — эта фраза приводит меня в странное состояние: и смешно, и горло перехватывает — видимо, нечасто посетители балуют тут кого-то гостинцами.

Берта же настораживается, обрывает строку «Онегина» собственного производства и ждёт с закрытыми глазами. Я подхожу, нащупываю её руку на колене и вкладываю в неё пирожок с маком. Берта подносит пирожок ко рту и с закрытыми глазами молча начинает жевать: антракт.

К отряду ангелов относится и Валерия. Эта кроткая старая дева, архивист из Санкт-Петербурга, приехала сюда в гости к племяннице. Ненадолго, недели на три. А болела, видимо, уже давно, и кто-то из питерских соседей, заинтересованных в её комнате, заботливо посадил Валерию на самолёт, прислав племяннице номер рейса: встречайте тётю Леру!

Ни сном ни духом не виноватая племянница с кучей своей ребятни и кучей собственных проблем приняла тётю Леру с самолёта в состоянии полной прострации… Промучившись месяца два, с помощью добрых людей и всё той же благотворительной Миры пристроила её в правильное место, к тем же Ури и Илоне… Здесь Валерия постепенно оправилась от ужаса потерянности, кое-что припомнила, кое-чему научилась, прогрела косточки под солнцем на большой террасе, перекрытой бамбуковыми палками. И плавно влилась в надёжное счастье с пятиразовым питанием, быстро привыкла к уюту новой ортопедической кровати, всецело прониклась абсолютной беззаботностью… Однако подлинный ренессанс в её жизни, последняя и, подозреваю, первая любовь настигла её здесь, в клинике для больных Альцгеймером. Она встретила Мишу, собрата по диагнозу. Он и внешне очень на неё похож, и если не знать, что повстречались они полгода назад, можно принять их за одну из тех супружеских пар, которые, прожив друг с другом лет шестьдесят, приобретают одинаковое выражение на почти неотличимых чертах. Их нежнейший роман протекает на глазах у обитателей и посетителей отделения. Ходят они тесной парой, взявшись за руки, воркуют едва слышными голосами, за обедом подкладывают друг другу на тарелки вкусные кусочки… Илона всерьёз думает вопреки всем правилам поселить их в одной комнате. Серьёзным полушёпотом говорит: «Но ведь они — пара, у них любовь. Им нужна уединённость…»

Вот кому уединённость не нужна совершенно — это наша мама! Наоборот, ей, как проповеднику, нужны площади, трибуны, публика, ученики и последователи. Беготню санитаров, рокот голосов, выкрики больных, ивритоязычное бормотание телевизора и какую-нибудь «Кумпарситу» в вечернем исполнении Зины она воспринимает исключительно как саму собой разумеющуюся суету вокруг собственной персоны.

На днях уверяла меня, что это благодаря ей «тут так прилично кормят пенсионеров»:

— Понимаешь, у них собрались какие-то деньги, и они растерялись, не знали, на что тратить. Я собрала заседание и подала идею: кормить неимущих. И все с восторгом присоединились, все голосовали «за!». Они теперь так благодарны!

Я внимаю, киваю, вскидываю брови с видом преданной ученицы. Всячески изображаю ту самую публику, разве что не аплодирую. Сейчас уже кажется невероятным, что в первые дни ей тут случалось всплакнуть. Сейчас это какой-то неостановимый полёт валькирии.

Она удивительна в своём постоянном желании: скооперироваться, проталкивать какую-то идею, влиять на кого-то, убеждать кого-то, за всех отвечать, доброжелательно и справедливо управлять всем кагалом, генерировать какие-то, как теперь говорят, «проекты». Всё это дым, но разве мы сами — не дым, разве все наши дела с точки зрения высшего разума — не дым? Удивляюсь только одному: как мне удалось в самом раннем детстве выскользнуть из этих железных тисков? Неужели моё молчаливое воображение оказалось сильнее, чем её доброжелательное коллективистское многотонное давление?»

* * *

«…Есть у нас ещё одна пара, сплетённая тут, в отделении. Но пара эта… над ней витает, я бы сказала, инфернальный ветерок. Она, Паулина, — дородная, чернобровая, краснощёкая крестьянка родом из Аргентины, Богдэн — сильно скукоженное, припадающее на левую ногу подобие сэра Рочестера — из Румынии. На просторах застарелой деменции оба растеряли выученный иврит и потому страстно объясняются каждый на своём языке: она — по-испански, он — по-румынски. Судя по всему, отлично друг друга понимают.

На занятиях по творческому самовыражению (занятия ведёт Валя, выпускница Воронежского художественного училища) эти двое, сидя рядышком, из пластилина, бумаги и прочих подручных материалов изготавливают некий арт-объект, всегда общий, всегда один на двоих.

Однажды я стала свидетелем сцены, леденящей кровь. В тот раз все лепили петушка. Богдэн слепил нечто вроде комковатого петушиного тела, а Паулина, скатав мягкую колбаску из красного пластилина, водрузила условный гребень на условную петушиную голову.

Шира, полная добродушная старуха, сидевшая напротив, слепила не петушка, а козлика, причём убедительного такого, с рожками, с выразительной трогательной мордой. У неё оказался явный талант! Вдруг она поднялась и, обогнув стол, прошлёпала к Богдэну и вручила ему своё детище. После чего, довольная, вернулась на место. И тогда… О, надо было видеть лицо Паулины! Кармен со своей «Хабанерой» — просто воспитательница детсада по сравнению с теми демонами, что мигом слетелись на макушку нашей аргентинской фурии! Первым делом она с брезгливой гримасой смяла козлика и швырнула в мусорную корзину. Затем, неторопливо совершив вокруг стола тот же маршрут, склонилась над соперницей, будто собиралась поведать той на ухо нечто интимное, и, обеими руками вцепившись ей в волосы, одним мощным движением выдрала их!

Мученический вопль сотряс всё здание. Валя, творческий наставник этих талантов, буквально окаменела на месте. Стояла, выпучив глаза, хватала ртом воздух… Прискакали и заверещали санитары и медсёстры. Вопящую Ширу со струйками крови на лбу усадили в кресло и бегом покатили в медкабинет — обрабатывать проплешины.

«Ты видел?! Видел?! — кричала Илона Ури. — Она просто сняла с неё скальп!!!»

…Аргентинка же, эта ведьма с Лысой горы, не торопясь вернулась на своё место, положила голову на плечо возлюбленному, и они продолжили ворковать — каждый на своём языке…»

* * *

Галя, мамина соседка по комнате, существо абсолютно бессмысленное. Во всяком случае, так мне кажется. Ей 99 лет, её кормят с ложечки, и в течение дня она меняет дислокацию с инвалидного кресла в кровать и обратно. Она была бы совсем безобидной и незамечаемой, если бы время от времени на неё не нападал стих дворцового герольда; и тогда в течение продолжительного времени она издаёт монотонный и на редкость саднящий вопль: «Мама! Ма-ма-а-а! Ма-а-а-ма!» Когда она входит в клинч, ни разговаривать с кем-то, ни находиться поблизости невозможно. И кто-нибудь непременно гаркнет в сердцах: «Галя, хватит!», «Галя, заткнись уже!». Досадное такое существо, висящее над пропастью небытия на тонком пронзительном вопле…

И вот на днях совершенно беспамятная Галя вдруг произнесла при мне целую осмысленную фразу: «Хлеб у них тут кончился»… Я оторопела, как если б заговорил стол или стул, вскочила и приволокла ей с обеденной тележки половину булки, которую она схомячила, запивая сладким чаем.

Вчера она проскрипела своим проржавелым голосом: «Можно ещё чифирьку… полстакана…», обращаясь уже прямо ко мне. Я окликнула Ури — вот, мол, Галя просит добавки чая.

Он в подобных случаях никогда не зовёт обслугу, не мелочится. Сам принёс Гале чай, кусок ягодного пирога на блюдечке:

— Налетай, моя красавица!

— Я так удивилась, что она произнесла целую фразу, — признаюсь я. — Ушам своим не поверила.

А Ури в ответ и насмешливо так, и ласково:

— Нет, почему же, она у нас разгова-а-аривает…

Берёт в свои ладони корявые лапки старухи и спрашивает:

— Галя, как твоё отчество?

— Ма-а-арковна.

— Молодец. А год рождения твой?

— Ды… витнацтый…

— Умница. А где ты руки отморозила?

— На… вый… выйне…

— Как?! Она воевала?! — удивляюсь я.

— Она Герой Советского Союза, — нежно улыбаясь этой горке старой плоти, говорит Ури, поглаживая Галины скрюченные руки. — Ей недавно ещё один орден приезжали вручать. Она зенитчица, снайпер, сбивала самолёты. Кучу немецких самолётов сбила. А руки отморозила о снаряды, зимой. Они ж ледяные были, сами понимаете…

И, озирая зал со всей этой публикой, доживающей свой срок, принялся рассказывать о каждом, да такое рассказывать — волосы дыбом! Там у каждого биография на роман…

— Ты! Ты назвал меня сукиным сыном?! — несётся с отдалённого стола.

— Да! Да!

— Вот ещё наш военный контингент, — говорит Ури и кивает в сторону задиристой парочки, Моше и Элиягу.

— Как? Погодите… На какой же это войне?

— На нашей, — вздохнув, отвечает Ури. — На одной из наших войн. В одном танке подорвались. Вон, видите, у того и у другого рубцы на затылках? Экипаж машины боевой, как в той песне. Вот только не помню, кто из них кого вытаскивал и кто был командиром. То ли Моше, то ли Элиягу. Но оба, бедняги, пострадали необратимо. Оба — инвалиды ЦАХАЛа… В прошлом году сестра Моше хотела перевести его в какое-то дорогое место, но мы все и родственники Элиягу встали насмерть: как можно их разлучать!

— Ты — сукин сын!!!

— Я?! Ты назвал меня…

— Ты, ты! Настоящий сукин сын!

— Моше! — строго окликает Ури. — Прекрати, мальчик! Это некрасиво…»

* * *

Мы сидим за столом, чистым и пока ещё пустым: ужин скоро принесут. Завтра — Пурим, весёлый карнавальный праздник; минут пять как из столовой высыпалась компания студентов соседней ешивы, разодетых в костюмы. Битых полчаса они здесь притоптывали, дудели в жестяные дудки, крутили трещотки и распевали песни. Когда наконец убрались, стариковское общество за столами осталось — как берег в отливе — в цветных колпаках и блескучих паклях на головах, с накрашенными щеками. Более всего это напоминает массовку в одном из фильмов Феллини.

Мама похожа на старого клоуна: кто-то нахлобучил ей на голову пластиковую шляпу-котелок и обвёл губы пунцовой помадой. Это не издевательство, а хорошая примета: в Пурим принято наряжаться и дурачиться.

— Видишь… — она обводит зал тощей рукой. — Это всё моя работа! Дело было на базаре, продавец разложил товар… А я понимала, что понадобится и Илюше, и Яше… и всё быстренько провернула!

— Ты молодец, мам… Вот тебе суп несут.

— Я хочу, чтобы ты забрала это домой.

— У меня есть дома обед. Это тебе. Бери ложку, приступай!

Начинает хлебать куриный бульон…

В этом наряде она похожа на героя какого-то романа Диккенса, и я достаю телефон, чтобы сфотографировать карнавальную маму.

— Мммм! Очень вкусно! Как дела у твоего Бори?

— Спасибо, всё хорошо. — Я радуюсь, что она помнит, кто такой «мой» Боря.

— Как его романы?

— Ты имеешь в виду — что? — уточняю. — Если женщин, то последние тридцать пять лет его роман — это я. Если ты о книгах, это снова ко мне. Книги в нашей семье пишу как раз таки я.

Она опускает ложку в тарелку, вытаращивает глаза и ухмыляется. При этом её котелок биржевого маклера сползает на левое ухо, так что вид у неё не только старого, но и пьяного клоуна.

— Да ты что?! Не врёшь? Забавно. Никогда бы не подумала.

И это мама, грустно думаю я, это моя мама, которой всегда доставался первый, сигнальный экземпляр новой книги, на полках у которой все мои книги стояли ровными рядами соответственно году издания, с цветными закладками в местах, которые ей особенно нравились. Вот кто был моим преданным читателем!

Я собираюсь отчалить — за окнами, в озарённой фонарями жёлтой тьме, сидят или движутся персонажи нашего Дома: пациенты, нянечки, медперсонал и кое-кто из припозднившихся посетителей. Ужин закончен, и явившаяся Зина уже наяривает на своём синтезаторе сплошную лирику, усиливая звук, если кто-то из публики поднимает голос, и дирижируя подбородком, призывая всех подпевать или прихлопывать…

По коридорам энергичным шагом в туристических ботинках шагает Женя-Марафон. Проходя мимо вечерней компании за столами, доброжелательно и твёрдо пересчитывает всех взглядом.

— Марафон!!! — кричит ей в спину Иосиф, бывший директор Магнитогорской средней школы. На лысине его — серебристая пакля бутафорского парика, глаза вылуплены в постоянном бешенстве, он потрясает очками, сорванными с носа, и вполне может запустить ими в кого угодно, и это тоже — Диккенс:

— Сдохни, Марафон-Гандон! Я те вставлю пятую спицу в колесо!!!

— Разобьёмся все, к чертям, — вдруг произносит Галя внятным скрипучим голосом.

— Почему? — спрашиваю я растерянно, стаскивая с лица огромный нос из папье-маше, выданный мне кем-то из санитарок. — Почему разобьёмся, Галя?

— Потому что лётчики, как всегда, пьяны, — тем же ясным голосом говорит она.

* * *

«…Похоже, это действительно не Альцгеймер, а та самая «прекрасная деменция»: трудно поверить, но при совершенной потере памяти и логических связей мама продолжает шутить!

Мы приходим с Борисом, и Ури, приветствуя нас, молча показывает глазами куда-то в конец коридора: оттуда, в контражуре утреннего солнца, бьющего ей в спину, медленно движется знакомая фигура через «фе». Мама прогуливается по коридору с ходунком: за последние месяцы дважды падала на ровном месте, и сейчас ей запрещают ходить без опоры. Приближается, вглядывается… и бурно радуется, узнавая зятя.

— Если б я знала, что сегодня придёт Борис, — говорит, лукаво улыбаясь, — я бы стала блондинкой — от избытка чувств!

Сегодня она очень деятельная, говорливая, с выразительными быстрыми глазами. Ногти накрашены бордовым лаком — это уже старания чернокожей санитарки Вивиан. В свободную минуту та украшает своих престарелых «девочек», как идолов, чуть ли не фимиам воскуряя. Порой я застаю маму в каких-то странных ракушечных бусах явно эфиопского происхождения. И, пробегая мимо, Вивиан спрашивает, сияя белоснежными зубами: «Ну, как Рыта? Красыва?» — надо отметить, все санитарки знают немало русских слов и фраз, причём не только функциональных.

Мы выходим на террасу, торжественно усаживаем маму в ротанговое кресло, садимся рядом. Тут жарковато, я даже нахлобучиваю свою соломенную шляпу, но мама явно наслаждается теплом.

— Тебе не кажется, что у меня поредели волосы? — спрашивает она. «Отличный уместный вопрос, — вполголоса замечаю я мужу. — Разве не могла бы любая нормальная мать задать его дочери?», на что мой муж, тоже вполголоса, вставляет: «…нормальной дочери…»

— Нет, мамуля, волосы прекрасны. Только мы их перестали красить, и они у тебя теперь белоснежные.

— Так я блондинка?

Это сегодня главная тема дня: блондинки. Может, приходил кто-то из дам, кто произвёл на маму неизгладимое впечатление.

Я ей оживлённо рассказываю (здесь я почему-то всегда слишком оживлённо болтаю), что у нас одновременно болеют гриппом и Ева, и Дима, а я курсирую между ними, развожу лекарства и продукты.

— Зачем же ты притащилась, могла бы просто позвонить, — говорит она, и я опять радуюсь совершенно обычной её реплике.

— Но я хотела тебя повидать.

— И что, я тебя не разочаровываю?

По-моему, она расцветает… Ещё каких-нибудь лет десять, и вновь сможет давать уроки. Тем более что, обводя рукой компанию старых маразматиков, греющихся на солнышке, добавляет:

— Ну что, ученики мои пока не разбегаются?»

* * *

Проникнуть бы хоть на минуту, заглянуть в тот мир, где обитает нынешняя мама, понять бы, почему некие предметы и темы, к которым она всю жизнь была равнодушна, сейчас занимают её настолько сильно, что она снова и снова перебирает их, примеривая ко всем, кого ей удаётся вспомнить. А круг этот неумолимо сужается. Лица моих внука и внучки, её правнуков, можно ей демонстрировать в телефоне каждые десять минут, и это будет увлекательной новостью. Она знает, что я её дочь; где-то в покосившейся подсобке памяти обитает младшая моя сестра Вера, но неумолимое течение болезни относит и её образ всё дальше — в необозримый океан туманного неведения. Она здорова, очень активна, требует ежеминутного внимания, ни черта не помнит, я выползаю от неё не человеком, а каким-то земляным червяком, мысленно повторяя молитву — чтобы не дал, Господи, дожить мне до такого.

Вот уже две недели её сильно занимают чьи-то (возможно, подсмотренные, услышанные?) интимные семейные потрясения, и она проецирует эти сюжеты на знакомых персонажей. Сегодня встретила меня в состоянии взволнованного оживления:

— Скажи мне, — вместо приветствия властно спрашивает она, — Вера наконец беременна?

Прекрасно уже то, что она без усилия вспомнила имя своей отсутствующей младшей дочери, напоминаю я себе.

— Мама, а ты понимаешь, сколько Вере лет? Вот тебе сколько, ты знаешь?

— Конечно, знаю, — это слегка презрительно. Она вообще сейчас относится ко мне немного свысока, похоже, я — отстающая ученица. — Мне сорок лет!

— Нет, мамуля, бери выше. Мы недавно отметили твои девяносто пять!

Изумление на лице, несколько театральное, преувеличенное:

— Не может быть!!!

— Может, может. А мне, как ты думаешь, — сколько?

— Тебе? — окидывает меня критическим взором. — Лет восемьдесят пять…

— Пока ещё нет, но недалёк тот час. Вера тоже дама в возрасте, и у неё есть взрослый сын, Боря, твой внук Борис Златопольский, вполне серьёзный парень. Его девушку зовут — знаешь как? Саския.

— Как?!

— Саския.

— Каска?

— Сас-ки-я!!!

Она задумчиво смотрит на меня, пытаясь произвести в уме какие-то действия, таинственные для меня передвижения фигур на шахматной доске её истёртой до дыр логики. Наконец выдаёт гениальную фразу:

— А сама она уже выучила своё имя?

(В этот момент перед моими глазами возникает картина, вернее, репродукция, прикнопленная к стене в мастерской отца: Рембрандт, «Автопортрет с Саскией на коленях» — любимая его картина, любимая моя картина, рассмотренная в часы позирования до нерушимого отпечатка в мозгу, когда, одуревая от неподвижности, я сидела на табурете, вперив взгляд в коричневато-золотистый квадрат репродукции на стене. Сколько лет она там висела — двадцать, тридцать?)

Разумеется, произнесённые и услышанные фразы улетучиваются из маминой головы мгновенно, как пар, но на микроскопическом отрезке времени её память ещё сохраняет бледные отпечатки произнесённых мною слов.

Приносят обед, и мама, прикрывая салфеткой тарелку с котлетами и рисом, торжественно заявляет:

— А это ты понесёшь нашему Бореньке.

— Кого ты имеешь в виду?

— …моего внука Борю.

— Мама, Боря живёт в Швейцарии. Он вице-президент какой-то крупной корпорации, и, думаю, с котлетами у него полный порядок.

Она кладёт вилку на скатерть, всплескивает руками, лицо вытягивается, глаза вытаращиваются:

— Ты шутишь?! Боря?!

И так далее…

Сидеть там можно только минут сорок. Потом у меня начинает болеть голова, зубы, чесаться всё тело… Немыслимое усилие: ежесекундно внушать себе, что вот эта безумная старуха и есть моя мама. Проходя к лифту мимо медицинского поста, откуда, как с капитанского мостика, старшая медсестра Илона с неизменной зоркой улыбкой оглядывает свою обедающую команду, я говорю, прощаясь:

— Если б вы знали, какой энергии и размаха была эта женщина!

Илона смотрит на меня с милой укоризной.

— Не убивайтесь так, — говорит. — Ей, для неё самой, хорошо. Она в стабильном состоянии, в добром настроении. Гораздо больнее, когда человек в полном разуме прикован к постели, понимая, что тянет последние месяцы или дни. А вашей маме хорошо. Это вам плохо…

* * *

«…Вчера она чётко ответила, что у неё две дочери, одна здесь, вторая — «Вераша в какой-то другой стране», где у неё «есть квартира».

Вечерами персонал сдвигает по два стола, и маминой публики прибывает. Это время чая или какао, пирогов и прочих уютных радостей. Включаются потолочные и настенные светильники; под потолком тихо качаются фонарики и флажки, вырезанные, раскрашенные и склеенные местными умельцами; Зина, расставив в уголке свой синтезатор, тихо наигрывает приятные знакомые мелодии… Ничего бравурного, перед сном больные должны успокоиться. «Осенний вальс, старинный сон…» Иногда санитарки, подхватив друг друга, совершают танцевальный круг между столами.

Поднявшись на третий этаж и выйдя из лифта, я различаю внятный учительский мамин голос… Восемь старух в разной стадии деменции, рассаженные по периметру двух сдвинутых столов, внимают ей с восторгом.

Я подхожу, меня приветствует каждая в меру способностей, я достаю пакет из кондитерской и всем раздаю по пирожку. Последний достаётся санитарке Эстер. «Ты — праведница!» — прочувствованно произносит она уже привычную мне фразу.

Мама ужасно довольна: она выступает и выступает, то есть повторяет какие-то свои заготовки, которые уже ничем из мозга не вышибить. Старухи млеют, как пионеры младшего отряда перед умницей и красавицей пионервожатой.

Я говорю:

— Знаешь, мам, недели через две к тебе приезжает Вераша.

— Вераша?! Девочки! — победно обводит стол взглядом и рукой. — Приезжает моя младшая дочь. Она сыграет вам на скрипке.

Я добавляю, что сыграет непременно, потому как моя сестра — профессор музыки.

— Девочки! — она вновь победно вскидывает голову. — Вас не смущает, что у такой скромной личности, как я, есть и профессор, и писатель?! Вообще, мы могли бы помочь Вере в её профессии, и я, и ты, — это уже мне деловитым тоном, вполголоса.

— Вряд ли, мамуля. Вера играет на скрипке. Может, ты тоже играешь на скрипке?

— Я?! — она хохочет в манере оперного Мефистофеля. — Если я заиграю на скрипке… мне жалко это государство! — И без малейшего перехода: — А как твой супруг, он ещё в наличии?

— Мам, мой супруг — Боря, ты его прекрасно знаешь, он у тебя здесь бывает.

— Да, я просто хотела знать — какие у вас отношения, приличные?

— Ну, мы прожили 35 лет и пока друг друга не убили.

Она поворачивается к старухам.

— Вы поняли, девочки? — восклицает игриво. — Они прожили тридцать пять лет только потому, что тёща жила отдельно!

Старухи, понятно, не реагируют на слова, но звук голоса их завораживает, даже тех, чей родной язык — иврит, хотя таких немного. Мамин голос и учеников завораживал. Независимо от смысла фразы, который ныне всё труднее уловить, интонацию речи мама распределяет как профессиональная актриса, всегда эффектно завершая период.

— Ты знаешь, что через пять лет тебе стукнет СТО годков?! — с улыбкой спрашиваю я.

Она изумляется, откидывается к спинке кресла, глаза горят:

— Девочки! Приготовьтесь! Я вам устрою!

Да, вечер сегодня приятный, оживлённый, мама в хорошем настроении, кокетничает и ежеминутно напрашивается на комплименты. Когда она в таком ударе, я тоже приободряюсь и шучу, подыгрываю ей в её полубезумных репризах. Не то что примериваю на себя участь одной из здешних пациенток, упаси боже, просто на минуту-другую вхожу в роль. Я ведь тоже до известной степени актриса.

Компании, или «столы», тут подбирают не только женские или мужские, не только «местные» или «русские» для удобства общения тех, кто способен ещё общаться, но и — если это пациенты с сохранными функциями — по интересам.

В углу за одним из столов собралась компания «русских» мужчин. Не старики, просто в возрасте, и на первый взгляд все вроде бы адекватные и активные люди в спортивных майках и трениках, оживлённо обсуждают какие-то реальные события: футбольный или хоккейный матч… Может, в другом отделении не хватило комнат, думаю я, и этих нормальных людей сюда перевели на время?

Когда разносят обед и перед каждым ставят его тарелку, один из мужчин пробует еду и одобрительно замечает:

— Клёвые котлетки!

Клёвые… слово моего поколения, и не просто поколения, а музыкантского среза тогдашнего общества. Я вдруг увидела его: молодого сутуловатого стилягу из студенческого ансамбля. Он был ударником? Или лабал на бас-гитаре?

— Толя! — воскликнул медбрат. — Анатолий, зачем ты забрал у Алекса котлету?!

Собравшись домой, я прошла к лифту мимо их стола. Склонилась к его плечу, негромко спросила:

— Вы сидели на ударных?

Он молча, непонимающе уставился на меня и следил за мной оторопелым взглядом до самого лифта…»

* * *

«…Маме подобрали хороший комплекс лекарств, чаще всего я застаю её в благорасположении к миру и людям. И всё же болезнь, как ржавчина, изъедает сознание, пожирая всё больше клеток мозга, поражая память и личность. Любая, самая простенькая информация сейчас напоминает невидимые чернила: она испаряется, высыхая мгновенно.

Вчера прихожу к маме, целую её, глажу по мягким седым волосам… Как они истончились…

Она смотрит на меня недоумённо.

— Мамуль, ты что, не узнала меня?

— Нет, я знаю… знаю, что ты… — медленно, на ощупь пробирается к ответу, как ученик у доски, что не учил урока и пытается угадать правильный ответ по шевелению губ отличницы на первой парте. — Знаю, что ты — самый близкий мне человек.

— Конечно! — растроганно подхватываю. — Я же твоя дочь, верно?

Она изучающе меня разглядывает:

— Похоже на то…

— Молодчина! А как меня зовут?

— А чёрт тя знает… — бросает она, отворачиваясь. Надоело! Устала…

Моё имя мы сейчас затверживаем по нескольку раз. Впрочем, иногда оно выскакивает самопроизвольно.

Перед самым моим уходом она вдруг произносит:

— Как тебе мой муженёк? Он оказался неплохим парнем.

— Э-э… учитывая, что он мой отец… да, парень неплохой.

— Твой отец?! — с холодноватой заинтересованностью уточняет она.

— Ну, прикинь: если он твой муж…

— Вообще-то не могу сказать, что у меня было много кандидатов на эту должность… — произносит она, и я хохочу… Это явная шутка: значит, она помнит, какой была красавицей, какой успех имела. Значит, не всё потеряно, думаю я чуть ли не с гордостью, пока она произносит такие внятные правильные фразы.

— …мне и с детьми повезло, — между тем говорит мама, обращаясь к зажмуренной Берте, бормочущей совсем уже невнятные, но ритмичные обрывки слов: «Онегин — то, Онегин — это, зачем его туда-сюда…» — Они приличные люди. И дочери, и сын.

— Мама, а как зовут твоего сына?

— Что значит — как?! — высокомерно спрашивает она. — Димочка!

— Ну так это мой сын, а твой внук. Изрядный прохвост… А как зовут твоих дочерей? Старшую…

Она, неуверенно:

— Постой… да я прекрасно знаю…

— Мам, ну как меня зовут?! Мы тренировались сегодня.

— Дина!

— Правильно! А младшую?

— Вера!

— Молодец! — восклицаю я. — Ты просто молодчина!

И обращаясь к Берте, не желающей смотреть на этот мир, мама произносит с неистребимой, неувядаемой своей иронией:

— Каким интеллектом надо обладать, чтобы вспомнить имена собственных детей…»

* * *

Вот что поразительно: сейчас она, после большого перерыва, принялась оживлять отца, ежедневно вызывая из небытия его дух. Неустанно спускается за ним в бездны подземного мира, как Орфей за своей Эвридикой. Постоянно его ищет, постоянно спрашивает о нём, придумывая массу интереснейших деталей, не имеющих отношения к их реальной шестидесятилетней совместной жизни. Например, один из повторяющихся сюжетов: его бесконечные измены. Это потрясающе, так как необъяснимо: вот уж кто не давал ни малейшего повода усомниться в его супружеской верности, так это мой суровый пуританин-отец. Но она вновь и вновь ищет приметы его измен, предательства, изворотливости, лжи. Своей несчастной брошенности… Он её, разумеется, бросил, покинув этот мир, но его отсутствие она объясняет совсем другим.

В этих сюжетах интересна моя роль, моя проклятая писательская суть: исправлять и направлять поведение героев. Вместо того чтобы, став твёрдой скалой разума и факта в этой обители безумия, уверять маму, что отец умер шесть лет назад и потому никак не мог «сбежать с этой сукой Катькой»… я, нормальный вроде бы человек, принимаюсь чуть ли не с пеной у рта доказывать, что папа её обожает, что «только сегодня утром он был здесь, навещал тебя, вот принёс такие вкусные пирожные… да ты ешь, а то он обидится!»… И так далее, в этом роде и в этом жанре.

Борис недавно присутствовал при подобной сцене, уверял, что мы с мамой выглядим очень органично «абсолютно чокнутым дуэтом».

Частенько на фоне этого вязкого психического кошмара меня пронзает ощущение, что мать прикидывается и это уже абсурд, возведённый в квадрат, такой кошмар в кошмаре, сон во сне. Мне кажется, что, сидя в укреплённом доте своей болезни, она подглядывает в щель, следит за моими реакциями, время от времени обнаруживая поразительную — над туманом болезни — проницательность. Произносит вдруг фразу, от которой я вздрагиваю и долго внимательно смотрю в её безмятежное лицо, отыскивая признаки сознательного коварного розыгрыша.

Вот моё обычное посещение. Время чая… хорошее время. Всех вывозят к столам после дневного сна, все ухожены и умыты, в хорошем расположении духа, а на столах уже выставлены чашки с чаем — не горячим, конечно же, — и тарелки с «вкусненьким»: куском пирога или запеканки. А тут и я с непременным излишеством: в соседней кондитерской пекут замечательно пышные ванильные булочки.

Пока мама пьёт чай, я рассказываю семейные новости, чаще реальные, иногда придуманные. Хорошо, когда в них есть некое зерно, из которого можно вырастить причину кого-то вспомнить. Сегодня такое зерно есть: Ева с мужем и детьми отдыхают на Крите, каждый день заваливают меня фотографиями, так что я готова к демонстрации фотосессии.

Для начала долго выясняем — что такое Крит, где находится, какому государству принадлежит. Всё же удивительна моя беззащитность: после всех этих лет ежедневного постепенного маминого ухода, растворения, испарения её личности каждый раз, когда обнаруживается ещё провал, ещё пробоина в её бедном мозгу, — у меня внутри разверзается чёрная дыра, всё немеет, и я сама зависаю в тоскливой пустоте, словно мне вот сейчас уже сообщают о её смерти.

Наконец демонстрирую в телефоне десятки фотографий: Ева, дети… все весёлые, загорелые, полуголые, в застывших морских брызгах; вот они за столом на открытой веранде, над головами — осьминог свисает с верёвки, как тряпка… Вот жёлтая-жёлтая коса врезается в синюю-синюю воду. Вот крошечная церквушка с пятью лазурными куполками.

— И сколько тебе это стоило? — спрашивает мама обыденным своим здравым голосом. Вот он — тайный проницательный взгляд сквозь щель дота! Вот она — прежняя мама, её насмешливый острый ум. И я, восхищённая её — над болезнью, над пропастью забытья — проницательностью, спрашиваю:

— Почему ты решила, что платила я?

— Ха, — невозмутимо отзывается она. — А кто же!

* * *

Надо, надо смириться. Надо прекратить подыгрывать болезни, перестать подхватывать её полубезумные реплики и пытаться выудить из них якобы здравый смысл. Нет и не может быть никакого здравого смысла в этом периоде нашей жизни… Зачем я цепляюсь за каждую её фразу, выкапывая в ней, как курица — просо, крохи разума? Кому пригодятся эти Хармсовы диалоги?

— Привет, мамуля, как дела?

— Хреново.

— Что так?

— Не знаю, будет ли здесь приличная зарплата.

— Зачем тебе зарплата? Тебя здесь кормят, обслуживают, развлекают. Занимаются тобой каждую минуту.

— Но надо же работать. Много хреновых учителей.

— Это правда. Наша Шайли учится во втором классе, и вроде неплохо учится. Но надо посмотреть, что будет в десятом.

— Надо посмотреть, что будет в пятом. А ты чем в жизни занята?

Ну, это такой рутинный поворот беседы, что я даже перестала вздыхать и расстраиваться. Привычно отвечаю:

— Пишу книги.

Она долго смотрит на меня скептическим взглядом:

— Это что — профессия?

— В общем, да, — говорю, пожав плечами.

— И ты ничего больше не хочешь попробовать?

— Пока нет.

— И всё же стоило бы заняться… чем-то другим.

— А зачем, мама? — с интересом спрашиваю я, вновь вступая в пространство бреда, вновь пытаясь нащупать в этой трясине пятачок твёрдого смысла.

Она думает, потом осторожно, не желая меня обидеть, произносит:

— …может, вышел бы из тебя хоть какой-нибудь толк.

Это так трогательно! Неужели через всю мою жизнь, сквозь мои успехи, мою известность и каскады бумажной канители она пронесла это чувство: ненадёжности моего занятия, хрупкости моего бытования, вечной воздушной эквилибристики, вечной угрозы потерять пропитание, пойти по миру, впасть в нищету?

Неужели подсознательно в ней так и живёт ощущение моей никчёмности?

* * *

«…Пишу тебе уже после водворения мамы на место. Была адова неделя в больнице. Перелом шейки бедра в этом возрасте — девяносто шесть, как ни крути! — оказывается, может произойти сам по себе, и для этого даже не нужна причина вроде падения с кровати или с кресла. Мы дежурили в больнице по очереди, так как мама порывалась встать и куда-то «пойти, что-то разведать». Тамошние врачи оказались бессильны перед мощью её характера, лишь изумлялись — откуда человек в её возрасте черпает силы ухайдакивать не только своих родных, но и весь медперсонал, невзирая на таблетки.

Ну вот, слава богам (или врачам, или собственным её генам, это как посмотреть), мама вновь на приколе в своей комнате. Ури, беспокоясь, чтобы она не залёживалась, сразу «поставил её на ходунок». Ноги она тащит еле-еле, но до туалета доходит, и это меня радует.

Сейчас вернулась от неё. Я теперь езжу к обеду, чтобы её кормить, — она бунтует, ничего не ест, нянечки чуть не плачут. Нужна я с твёрдо поставленными интонациями приказа: «Так! Быстро открыли рот… и жуём, жуём, а не делаем вид!!!» Не знаю, в чём дело, возможно, тут стресс от самого события, от перемещений в больницу и обратно… но пока она ни черта не помнит…

…хотя твёрдо знает, что меня не было два дня!

Вообще, с башкой совсем плохо. Вчера выясняла, «почему Илья не появляется, жлоб эдакий! Впрочем, понятно, — говорит, — я стала для него непривлекательной, а ничто другое его не держит — общих детей ведь у нас с ним нет».

В последнее время она имеет большие претензии к папе и помещает его то в тюрьму, то в бега «с молодой шалавой», то куда-то кататься на лыжах (?!!). Они всю жизнь прожили в Ташкенте, откуда лыжи? Всё это было бы интересно наблюдать, если б это была не мама, а чужая старуха.

Короче, надо держаться, впереди — кошмар…»

4

Порой мне кажется, что наши встречи происходят в каких-то высоких разреженных слоях бытия, что это уже не мама, а какой-то Ангел-Инспектор беседует со мной. «Ну, как твои дети?» — спрашивает Ангел. Понятно, что это не мама. Мама спросила бы: «Как там Евочка, как её диссертация?» Или: «Ну, что Димка со своими торговыми заботами?» А вот Ангел — верно, он же не обязан знать анкетных данных каждого. Я прихожу, Ангел смотрит поверх моей головы сквозистыми глазами с катарактами на каждом и спрашивает: «Как твои дети, женщина?» Вот и отвечай.

Сегодня она говорит задумчиво:

— В последнее время папа меня радует. Ты же знаешь его характер — всю жизнь? А в последнее время он ни во что не вмешивается…

Чтобы развлечь её, я, как ребёнку, показываю ей кольца на руках; вот это, объясняю, — чешский гранат, мой любимый. Это — тоже гранаты, но итальянские. А вот кольцо — видишь, с настоящей крупной жемчужиной…

— Ну что ж, — говорит она, — теперь, разговаривая с людьми, ты должна размахивать руками.

На всех наших встречах — налёт небесного безумия. Я выхожу из лифта и попадаю в атмосферу сна, дымящегося туманом, где живое и неживое смешиваются, соседствуют и не мешают одно другому. Где мы плывём по известному, но не называемому маршруту в твёрдой решимости не расстаться. Никогда.

* * *

«…А знаешь, мама окрепла, пришла в себя, рассуждает как прежде и даже философствует. Ури говорит, что наслаждается, когда с ней беседует. Он ею гордится, как отец — старшей дочерью, делающей в учёбе особенные успехи. Говорит, что мама — случай уникальный. Тут я с ним согласна.

Воображаю эти их беседы. Иногда он заходится от восторга, хохоча и качая головой. Кажется, он тоже записывает мамины перлы…

Вот только что вернулась от неё. Явилась немного раньше «времени чая», пришлось подождать, пока её купали-одевали… Выехала красавица фрейлина с царственным профилем: причёсанная, увлажнённая кремом, с пунцовыми ногтями (тут ничего не могу поделать, да и мать это развлекает — порой она внимательно, как кошка, рассматривает эти красные ногти, задумчиво шевеля пальцами).

На мои восторженные комплименты отзывается:

— Понимаешь, мне надо прилично выглядеть, я же здесь работаю.

— А что ты тут делаешь?

— Лекции им читаю, меня пригласили. Я как профессор…

— …на какие темы ты лекции читаешь? Исторические?

— При чем тут история? На технические темы.

— Минутку, но ведь ты окончила исторический факультет. Мама! А как же Екатерина Великая, Пётр Первый, убийство Павла?!

Она морщится и отмахивается от меня с моими надоедливыми глупостями:

— Я всё это знаю, но здесь нужна только техника! За это мне и платят.

Оборачивается к своим товаркам и говорит, кивая на меня:

— Всё думаю, удалось ли мне воспитать в ней боевитость и лидерство?

А я смотрю на неё и вспоминаю тот случай, когда, помнишь, она спешно натаскивала тебя перед экзаменом по истории в Горьковской консерватории? До экзамена оставалось три дня, и каждое утро вы появлялись на набережной, садились на скамейку, и мать приступала к занятиям. В первый же день приличный старичок в опрятном пиджаке со штопкой на рукаве, услышав мамину речь, подошёл к вам и вежливо попросился «посидеть тут, послушать». И приходил три дня, пока мама вколачивала в тебя русских государей и их деяния. Слушал заворожённо… Когда мама дошла до революции 1917 года, он поднялся, церемонно поблагодарил и сказал:

— А вот с этого момента русской истории я вас, пожалуй, покину, ибо что дальше произошло, я и сам знаю.

И побрёл по набережной вдаль…»

* * *

Мама вышла на глобальный уровень тем. Это размах шекспировских страстей и сюжетов: любовь, смерть, дети и отцы, рождение, ревность, измена… А поскольку внимающий контингент всё тот же — я да я, ну ещё покойный отец, — она все свои идеи опробует на мне и на нём.

Я прихожу к ней в весенний приятный вечер. Окна зала открыты нараспашку прямо в небо цвета зелёной яблочной кожуры. Поверх бензиновых запахов натруженной улицы, сопревших за день овощей из соседней лавки, мусорного бака снаружи детского сада внутрь проникают робкие запахи свежей листвы и чудесно цветущего миндаля во дворе. Мама ещё узнаёт меня, но уже для этого сильно щурится, вглядывается в двери лифта, из которого я возникаю, неуверенно улыбается.

— Какое счастье, что ты пришла! — говорит она. — Я тут совсем извелась. Ты слышала, что папа завёл молодую шалаву и ушёл от меня? Как тебе нравится этот жлоб?

И снова: вместо того чтобы вести положенную мне партию вменяемого человека и отвечать так, как, вероятно, отвечало бы 99 процентов нормальных людей: «Ну что ты, мама, папа умер семь лет назад», я с готовностью бросаюсь в бегучие воды Реки Безумия, мгновенно их пересекаю и вылезаю уже на другом берегу полностью преображённая, полностью потусторонняя, готовая к беседе.

— Ну что ты, мама, — говорю я, — кто папе нужен, кроме тебя! Он тебя обожает и всю жизнь обожал. Ты просто не помнишь, недавно он тебя навещал и сказал, что… — далее моё услужливое писательское воображение, безотказный тренированный мускул, послушный мозгу, извергает диалоги, предоставляет детали прошлых лет, выдаёт новости жизни моего давно покойного, но бессмертного отца… Мама наслаждается, кивает, улыбается, разглаживает скатерть перед собой обеими морщинистыми руками. Сообщает мне таинственным тоном, что в последнее время «папа предпочитает ходить босым».

— Знаешь, — говорит она задумчиво, — а ведь у нас с ним так и не было детей…

* * *

Сегодня она сама не своя: угрюма, заторможена. Не узнаёт меня. То есть узнаёт, конечно, чувствует родное существо и, когда я склоняюсь поцеловать её, припадает головой к моей щеке… Но сразу интересуется, как поживают родители моей жены и как там моя работа. Я сообщаю, что скоро выходит моя новая книга.

— Неплохо бы ознакомить меня с новинкой, — говорит она светским тоном. — Я сначала почитаю сама, потом покажу Дине. Она, знаете, человек забавный, может поучить вас всяким штукам. Многого в жизни она не достигла, но потенциал у неё был…

…и тому подобное…

Вообще, киснет, скучает, сразу же забывает лица моих внуков, своих правнуков, которые мелькают в телефоне. Когда я пытаюсь расшевелить её долгосрочную профессиональную память (почему-то мне кажется, что профессия должна держаться дольше остального) и завожу разговор о декабристах, выясняется, что слово-то она помнит. Декабристы, а как же, очень образованные люди, но плохо кончили… Почему? Ну, так ведь в декабре надо одеваться потеплее, иначе очень просто воспаление лёгких подцепить.

Когда я попыталась копнуть чуть глубже, упомянув и Николая Первого, я наткнулась на ватную стену и отступилась. Но минуты через две она неожиданно произнесла:

— Знаешь, он ведь не был плохим человеком.

— Кто?

— Да этот самый Николай Первый. Он многим помогал. Многих моих учеников пристроил на работу.

Вокруг вьётся затейница-раскрасница Валентина, добрая душа, никогда ей не надоедает её трогательное занятие. Заметив кислое настроение мамы, она пытается заинтересовать её. Показывает картинки, разговаривает специальным таким детским голоском:

— Рита, смотри: кто это? Зайчик?

— Зайчик… — равнодушно отвечает мама, не глядя. Та не отстаёт.

— А это кто — лошадка?

— Лошадка, — ответствует мама тускло.

— А это кто: ёжик?

Я вздыхаю и понимаю, что мне пора, прощаюсь, целую, говорю обычные слова: что я скоро приду, не успеет она оглянуться…

Она почти не смотрит на меня, только вяло кивает.

Расстроенная, я отхожу к лифту, нажимаю кнопку вызова и понуро стою в ожидании кабины.

— Рита, а это кто: ослик?

Вдруг слышу звучный, иронический голос молодой мамы:

— Скажите, кто автор этой херни?

Двери лифта разъезжаются, и я вхожу внутрь в гораздо лучшем настроении.

5

Годы пандемии слились для меня в долгую муторную полосу страха, тоски, отчуждения, внутреннего протеста, глубокой безвинной вины и тяжких снов, в которых я из последних сил держу маму то над штормовым морем, то над сорокаэтажной бездной высотной башни, держу из последних сил и кричу, умоляя о помощи, ибо сейчас выпущу её из рук.

Чуть не каждую ночь просыпалась от собственного крика.

Эти долгие, долгие карантины, короткие перерывы на беглые, как тюремные, свидания: полчаса на пациента. Свидания проходили в том самом обшарпанном холле, по обе стороны стола, перегороженного стеклянной заслонкой. «Вы же понимаете: для стариков ковид — смертельная опасность. Возьмите себя в руки, это делается в том числе для безопасности вашей мамы».

Да всё я понимала, всё! Но ведь ещё немного, и она меня начисто забудет!

«А вдруг она умрёт без меня?» — спрашивала я Ури. Он мягко, сострадательно улыбался. Ну да, понимаю: вопрос риторический, в её-то возрасте. Ну да: люди умирают, причём все без исключения. Ну да: можно только мечтать дожить до её лет… Хотя о чём мечтать? О перевёрнутом туманном мире, в котором она плывёт медленной оглушённой рыбой?

Время от времени карантин отменяли; вернее, снимали полный карантин, оставляя щёлочки, в которые я врывалась, просто чтобы увидеть, узнать: помнит ли она меня хотя бы чуть-чуть. Уходила зима, возвращалась весна, наступало лето… Можно было явиться и, держась чуть поодаль, увидеть мать, похудевшую, замедленную, отчуждённую. Древнюю, как черепаха Тортилла…

* * *

«…Сейчас вернулась от мамы, которую не видела два месяца. Её вывезли в холл, а я была в маске и в перчатках, и хотя издали снимала маску и повторяла: «Мамуля, это я, Дина, твоя дочь…», она заявила: «Я-то понимаю, что я — Дина Рубина. А вот вы — чёртова самозванка!» Но потом мы кое-как наладили хроменькую беседу, с её стороны — отстраненно-вежливую. Я объясняла, кто из нас кем кому приходится, впрочем, довольно безуспешно. «Ты же, ты меня родила!» — в полном расстройстве воскликнула я, на что последовала реплика: «Мало ли кого я родила!»

И вдруг посреди рваной ленты пустых фраз я слышу от неё исполненное глубокого пронзительного смысла:

— Не думала, что мы так далеки от Господа Бога!

Я обмерла и несколько мгновений не могла прийти в себя. Взяла её руки, крепко сжала. Она с любопытством смотрела на наши сплетённые пальцы, но руки не отнимала…

А когда её увозили от меня, развернулась в кресле и галантно так осведомилась:

— Скажите, дорогая: я действительно вас родила?!»

* * *

По-прежнему в маминой клинике очень строгие санитарные ограничения. К больному можно прийти на свидание только в единственном числе. Ну, я и хожу. Свидания дают неохотно — опасаются за стариков. Надо заполнять анкеты, подписывать обязательства, что ты здоров и понимаешь степень ответственности… ну и так далее. Между тем поначалу она меня не то что не узнаёт (да и как можно узнать анонима в маске?), а присматривается. Маску снимать запрещено. И хотя я стучу себя в грудь, как горилла перед боем, и объявляю ей, что я — её старшая дочь, она ко всем этим гримасам относится подозрительно. Ко мне обращается на «вы»: «Вы меня грабить собрались?» Я расстраиваюсь и в начале встречи тоже похожа на безумицу — всерьёз обижаюсь и покрикиваю: «Мам, ну ты что! Ну в самом деле! Что за чушь ты порешь…» — хорошо, что нас не слышат, вернее, слышат, но не понимают, ивритоговорящие сотрудники клиники. Да меня четвертовать мало, думаю я в унылом отчаянии. Ну что я к ней привязалась, когда «чушь» — это естественное содержание её жизни!

И в который раз она врывается в самую сердцевину моего отчаяния с какой-нибудь совершенно здравой фразой, повергая меня едва ли не в священный ужас.

— Как твоя работа? — спрашивает.

Я привычно отвечаю:

— Ты же знаешь, моя работа — книжки писать. Я пишу книжки.

— И что, они где-то продаются?

— Да, в сущности, везде.

— Ты принеси мне, я почитаю, дам Илье читать…

— Конечно, принесу, — вздохнув, отвечаю я. А она добавляет:

— Уж, пожалуйста, не вычёркивай меня из списка.

И эта фраза наотмашь бьёт в моё несчастное сердце.

* * *

«Сегодня была у мамы, принесла свою книжку — сняла с полки первую, что под руку попалась. Это сборник, называется по старому рассказу, написанному лет пятьдесят назад: «Астральный полёт души на уроке физики». Она рассматривает книгу, читает название, моё имя на обложке.

— Да, помню, — говорит, — это написала я. А учителю физики ты уже подарила такую? Он ведь до сих пор у нас работает…

Я рассмеялась, принялась гладить её руки… Они стали отёчными, неузнаваемыми, на ощупь — кожистыми, черепашьими. Держу её руки в своих ладонях и вдруг — с ослепительной ясностью, сквозь даль десятилетий — вижу, как она, молодая, кормит меня, младенца, грудью, задумчиво и умиротворённо, как и всякая мать, в такие моменты перебирая крошечные пальчики…

В миг, озарённый этой картиной, она вдруг произносит:

— Ты ещё помнишь мои руки?

И меня пронзает леденящее, обморочное ощущение того света, ясное осознание, что я говорю с ней — уже ушедшей, а она говорит со мной — за чертой бытия, и улыбается, и окликает меня: помнишь мои руки?

Конечно, помню, мама! И какое же это счастье…

* * *

На этих невыносимых свиданиях она — возможно, из-за казённой обстановки, из-за моего дикого вида в маске — сидит неловко притихшая. Так дети, чувствуя приближение какой-то угрозы, сидят тихо, как мышки.

За столиком в фойе устроилась с журналом посещений медсестра, составляет списки на следующие встречи больных с родными. Я поднимаюсь из-за стола, по обе стороны которого мы с мамой сидим, и говорю ей:

— Сейчас вернусь. Там составляют списки на посещение.

— На что?

— На право свидания.

— И мы свидимся?

— Ну конечно!

— По списку?

— Похоже, так…

Наконец мы прощаемся, её увозят, кресло въезжает в лифт, дверь плавно закрывается, бегут на табло цифры этажей… Я стою ещё пару мгновений, будто ожидаю, что, вспомнив о чём-то, она вернётся договорить. Идиотство, конечно: она забывает обо мне, едва дежурный санитар, нажав на рычаг, поворачивает кресло к лифту.

Выйдя из здания клиники, я останавливаюсь на каменных ступенях, чтобы глаза привыкли к солнечному свету. Яркий апрельский денёк объят уличным шумом — зелёные автобусы «Эгеда» тяжело протираются среди машин, на тротуарах коляски, самокаты, велосипеды лавируют между прохожими. Но через улицу на взгорке, где недавно сломали очередные ветхие сараи в преддверии очередной стройки, буйно зацвели два старых миндальных дерева, одно бледно-розовым, другое — лиловым цветом. Эта сияющая отрешённая картина, японского, я бы сказала, настроения, так прекрасна, что перехватывает дыхание. Интересно, впишут ли этих корявых кряжистых стариков в проект строительства нового дома? А как было бы здорово: выйти утром на балкон и с третьего этажа увидеть внизу цветущий миндаль во внутреннем дворике!

Я перехожу улицу и иду в сторону своей машины, удачно припаркованной как раз неподалёку от миндальных патриархов. В их цветущих кронах снуют крохотные бирюзово-синие птички с длинными и кривыми, как турецкий ятаган, клювами. Я люблю наблюдать за ними, за сбором цветочного нектара. У них и название подходящее: «палестинские нектарницы», а на иврите просто: чуфит, посвистывающее такое, славное имечко.

Как поразительно величие бытия, объемлющего весь этот прекрасный мир, где даже столь малые птахи имеют, как щеголиха — платья, по нескольку имён! Что за дивный список составил для каждой живой души наш щедрый Создатель…

«Не вычёркивай меня из списка!» — вдруг вспоминаю я и стою, оглушённая, не вытирая слёз, под цветущими деревьями, под легчайшими облаками — посреди жизни, весны, солнечных пятен на тротуаре, снующих-свиристящих в кронах миндаля птиц…

* * *

Мама умирала бессловесная, пергаментная — как старинный документ. С седыми стариковскими власами. Не была ей пожалована величественная кончина. А ведь она могла обеспечить такой выход в этой пьесе, такой блестящий финал. Могу только представить, какие бы она выдавала афоризмы и каламбуры, какие бы фортеля экспромтом отбацывала, чтобы покрасоваться перед небесной комиссией!

Мама принадлежала к редкой компании душ, которым без оговорок нравится пребывание на земле. Им нравится в том мире, куда их спустили побыть: прогуляться под ветром, натереть чьи-то щёки снежком, и любить, и страдать, и дарить детям жизнь… Им нравится само существо, само горючее, истекающее сладостью и болью вещество земной этой жизни.

Медсестра, которой пришлось оказаться рядом за несколько минут до маминой смерти, спросила: «Рита, как ты себя чувствуешь?» И мама прошептала: «Хорошо…» Не думаю, что она вообще что-то чувствовала в ту минуту. Просто это был её девиз, вымпел, который она выбрасывала в ответ на все запросы мира и людей.

— Как ты провела здесь эту жизнь, Рита?

— Хорошо. Очень хорошо! Просто великолепно!

Господи, прошу я мысленно, только не испорть мне выход! Сохрани до конца мой стервячий ум, мой насмешливый взгляд на человеческие поступки, мою беспощадную к себе иронию. Не затягивай и не комкай реплик — я так люблю значительный финал.

Дай же поставить точку в нужном месте!

Не испорть мне выход.

Не вычёркивай меня из списка…

Август 2023, Иерусалимские горы

«Серите на здоровье, братцы!»

«Мой прадед со стороны отца…»

Нащёлкала избитый зачин и про себя улыбнулась: можно представить, сколько пенсионеров начинают свои воспоминания именно с этой фразы.

С другой стороны, с чего и начинать, когда ты собираешься вытянуть за хвостик дальнюю семейную ниточку, хрипловатый звук скрипичной струны, извлекаемый детской рукой сестры, — звук, под который прошли мои отрочество и юность?

Так вот, прадед со стороны отца — тот, чья фамилия, собственно, и красуется на обложках моих книг и на афишах концертов моей сестры, — был варшавским извозчиком. О его сволочном нраве в семье сохранилась опасливая память, а доказательством оного нрава служил побег из дому его младшего сына, моего четырнадцатилетнего деда Давида.

Дед, которого я в глаза не видала, был рыжим… К делу это не относится, но у меня к рыжим слабость, и я никогда не упускаю случая взъерошить беглой ладонью золотистую, красноватую, имбирную, гнедую шевелюру будущего героя рассказа или романа, пусть даже шевелюра принадлежит моему собственному деду… Словом, тот хлипкий подросток четырнадцати лет сделал ноги из сурового отцовского дома и, по семейной легенде, бежал далеко — аж до окраины еврейского района, где обитала не то чтоб беднота, но мелкий ремесленный люд. Шатаясь по улочке, дед увидел часовую мастерскую, притёртую меж зеленной лавкой и шалманом последнего разбора.

Мастерская представляла собой грубый стол, похожий на верстак, табурет и пару витрин, за стеклом которых тикали, цокали, шелестели и шептали часы и часики, мужские и женские, брегеты и луковицы, карманные и кулоны, ручные, настенные… и прочие, прочие, прочие. Дед узнал часовщика, сидящего, как с моноклем, с лупой в глазу: это был дальний знакомый семьи. Пытаюсь представить — сколько мыслей пролетело в голове этого подростка с той минуты, как он узнал мужика, до той минуты, когда возжелал точно так же сидеть с лупой в глазу, занимаясь этим чертовски точным, чертовски тонким и чертовски утомительным ремеслом! Если он решал всё так же быстро, как и я… Вернее, если я решаю всё так же быстро, как и он, — то времени на решение я даю ему минут пять… ну, семь. Словом, расхрабрившись, он вошёл внутрь лавки, поздоровался и робко попросил часовщика научить его часовому ремеслу. Как подумаю сейчас: ну и наглец был мой дед!

— Ну и наглец же ты! — отозвался мастер, не оборачиваясь и не поднимая головы от диковинной штуковины, похожей на микроскоп. — У меня нет на тебя ни минуты, а учение это долгое. Если хочешь, за мелкую работу и беготню по лавкам и клиентам… ну, и за уборку дома (он поднял палец, и дед сообразил, что речь о втором этаже, где проживала семья часовщика) я позволю тебе иногда стоять у меня за спиной и смотреть, что я делаю. Если будет настроение, попутно расскажу, зачем и для чего. Не будет — сам разбирайся…

И дед согласился; не знаю уж — с восторгом или без оного, вынужденно, чтобы не возвращаться под извозчичий кнут отца, или действительно захотелось овладеть ремеслом, но он согласился и остался там учиться (понемногу) и горбатиться на часовщика и его семью (помногу).

Все эти сведения о моём незнакомом деде поступали от бабушки Гитл, матери моего отца, особы такого дикого нрава, что я пока даже не пробовала приступить к разбору этого тяжёлого случая, а я опытный разбиратель завалов, и я не из пугливых. Однако за неимением других осведомителей приходится верить покойной бабке Гитл на слово. Как бы там ни было, дед овладел ремеслом часовщика, всю жизнь зарабатывал им на семью, и все трое его сыновей, включая младшего, моего отца, прекрасно разбирались в часовых механизмах. (Я и сейчас тоскую, когда что-то случается с моими наручными часами. Был бы жив отец, я бы горя не знала…)

Но вот откуда у деда взялась скрипка (о, струны в моей семье! исток счастливых драм, профессиональных амбиций и глубоких душевных потрясений) — ей-богу, этого не знаю. Но дед играл на скрипке. И хорошо играл! И свой абсолютный слух и влюблённость в музыку передал моему отцу, а уж тот позаботился закатать обеих дочерей в мучительный кокон этой своей высокой любви. Особенно досталось младшей. Мою сестру Веру с пяти лет обрекли на скрипичную судьбу. Впрочем, обо всём этом я уже тоже писала…

Кроме того, дед был шахматистом, чемпионом Харькова. Между обучением у часового мастера и шахматной короной городского чемпиона зияет передо мной огромная временная дыра в дедовой биографии. И сейчас уже бесполезно разыскивать, можно только восстановить, вернее, придумать, что гораздо ближе к моей профессии, — каким образом дед попал в Харьков и вообще в Россию и как познакомился с бабкой (она говорила: он пришёл со скрипочкой под мышкой и был беден как церковная мышь). Откуда же он пришёл? С войны, уверяет бабка. Она подобрала его с войны, как подбирают пьяного с тротуара.

— С какой? С какой войны?! — кричала я, двенадцатилетняя, искренне полагая, что бабка Гитл просто выжила из ума. «Война» — это было такое советско-фашистское патриотическое понятие, очень большое, кино-книжное, торжественно-заседательное, празднично-оркестровое… При чём тут дед Давид, который вместе с бабкой во время этой нашей главной войны попал в Ташкент в эвакуацию и там, отравившись селёдкой, бесславно помер в больнице на Тахтапуле! — С какой такой войны он пришёл?!

— С Русско-японской, — спокойно отвечала бабка. — Его призвали, он был солдатом…

Опаньки! Ах, какая жалость, что я не застала деда Давида, думала я, уже будучи взрослой и чуть менее невежественной. Его можно было расспросить о сражении за Мукден, в котором он участвовал, написать о нём целую новеллу. К тому времени я уже кое-что прочитала о генерале Куропаткине, командующем русской армией в том самом сражении, и можно было бы описать сильную бурю, поднявшуюся 9 марта, в день сражения, тот штормовой ветер и самого генерала Куропаткина, который обратился к своим бойцам перед решающей битвой…

— Да нет, — морщась, отвечала бабка Гитл. — Он обратился к ним уже после, и очень некстати… Русские там потеряли девяносто тысяч живой силы, а кто остался, те были полумёртвые. Не до парадов и торжеств. Не до генералов.

— И что он им сказал?

— «Серите на здоровье, братцы!»

— Что-о-о?!

— …солдаты все расселись по нужде на склонах оврага, во время боя же не до того было… Сидят орлами, а тут генерал приехал на передовую. Ну, он рукой так показал — мол, не беспокойтесь, герои. И крикнул: «Серите на здоровье, братцы!»

Мммм… маловато для новеллы, подумала я. Маловато для воспоминаний о деде, которого я не знала. От него осталась крошечная черно-белая паспортная фотография. Без скрипки, без часовых инструментов, без шахматной доски… Довольно замкнутое лицо, усы щёточкой. Просто пожилой человек, похожий сразу на каждого из троих своих сыновей, хотя все трое были на удивление непохожими один на другого людьми… Словом, с дедом меня не связывает ничегошеньки, кроме совершенно эфемерных соображений моего писательского сознания.

Почему же каждый раз, как слышу игру на скрипке моей сестры Веры, я думаю о деде Давиде? Неужели скрипичные струны — нечто более крепкое, чем жизнь, чем память; неужели наши гены переплетаются в нас сквозь поколения с такой жилистой силой, что продолжают звучать даже тогда, когда мы покидаем эту землю?

Альт перелётный

Сестре Вере

…Однажды мы разбогатели по-настоящему.

Когда я говорю «по-настоящему», надо учитывать, что имеется в виду.

С деньгами у меня отношения изумлённо-романтические. Любой их приток я ощущаю океанским приливом. Их неожиданное возникновение для меня — всегда незаслуженное чудо, даже если это небольшой гонорар за большую, сколоченную месяцами изнурительного труда книгу.

Как-то, начитавшись Фрейда с Юнгом, одинаково мне чуждых, я пыталась откопать в своей биографии истоки столь инфантильного моего отношения к столь серьёзному предмету. Ибо отток денег из моих карманов происходит с неумолимой скоростью океанского же отлива.

Боюсь, к щедрости это не имеет никакого отношения. Скорее это идиотизм.

Ну и, конечно, элементарное неумение считать.

Короче, порывшись в детских воспоминаниях, я откопала ежегодные поездки нашего семейства к Иссык-Кулю, горному озеру в горах Тянь-Шаня — ныне для меня почти мифическому, — когда, шествуя на пляж с большим художническим зонтом на плече (папин зонт для этюдов, под которым прошло всё моё детство! эта деталь ещё раскроется в моих рассказах), я каждое утро находила в шёлковом белом песке, среди плоских, давно погасших окурков и грифелёчков древесного угля, бурые медяки: алтыны, пятаки, копеечки…

О жар песка, калёный обжиг пяток, проникающий до желудка!

Глазастый следопыт, я каждый день обязана была подтверждать репутацию счастливчика, баловня Фортуны, пусть приятельски-мелочной, но всё же Фортуны. В дальнейшем, в жизни, когда надо было утомительно подтверждать репутацию баловня Фортуны, перед моими глазами возникала та ежеутренняя дорога на пляж, особая прозрачность воздуха, чёткие горы со снежными пиками вдали и напряжение зоркости в попытке взглядом выудить из песка ребристую полоску меди…

* * *

Но однажды мы таки разбогатели по-настоящему.

Это произошло вдруг, мгновенно и, если можно так выразиться, неощутимо. Так во сне вы открываете дверь своей московской кухни и оказываетесь на набережной Сены. Безболезненное — в смысле потрясения — перемещение в статусе.

Началось всё с утреннего звонка нашего приятеля-искусствоведа, с его предложения показать картины Бориса очередному заезжему ловцу дешёвой поживы. В те годы, на изломе советской эпохи, многие владельцы западных галерей составили себе состояние на перепродаже картин русских художников.

— Ну что? — спросила я, когда муж положил трубку.

— Пустое, — сказал он. — Собирают нескольких художников, снимают картины на видео в бывшей церкви на Ордынке, будут возить по западным галереям… Искать сейчас машину, платить кучу денег за очередную синюю птицу…

Но всё-таки повёз.

Оказалось — действительно пустое… Ну сняли, ну взяли «портфолио». Живём дальше.

Однако месяца через три наш приятель позвонил опять, и как бы между прочим, среди трёпа: а помнишь ту церковку на Ордынке? Так вот, приметили нескольких художников, сейчас ездим, отбираем работы. Как у тебя завтра утром — ничего, если мы заскочим?

— Заскакивайте, — сказал Борис.

Утром приехали — наш приятель, ещё один деятель, вообще-то театральный, но в последнее время нырнувший в бизнес и неожиданно поплывший в нём сильным уверенным брасом. С ними известный график-оформитель Жора Немкис, вечно снулый, с низким давлением.

Все они уселись на диван, Борис стал выносить одну за другой картины из мастерской и выставлять вдоль стеночки, а я ушла на кухню — жарить гренки. В те скудные времена это было экономно и выгодно, главное — иметь в доме четыре яйца и буханку хлеба. Дарю рецепт: взбить яйца до консистенции пуха, пропитать ломоть хлеба, посолить и жарить на сковороде до румянца.

Словом, я со всей силы взбивала на кухне яйца, когда же минут через тридцать явилась звать к столу гостей, первым делом увидела лицо своего мужа. Он смотрел на меня с вымученной улыбкой небожителя Эль Греко.

— Они купили все картины, — сказал он, глядя на меня поверх сидящих гостей.

На диване лежал открытый кейс, весь заполненный аккуратными толстенькими пачками денег. Одни пачки лежали вдоль, другие поперёк. Такой симпатичный, хотя и несколько однообразный пазл. Никогда в жизни я не видела столько денег сразу…

Белый шёлковый песок заструился перед моим — как пишут в подобных случаях — мысленным взором. Там и сям среди сплющенных окурков в нём темнели кружочки бурых медяков.

Я перевела взгляд в окно. Интересно, подумала я, это всегда происходит так буднично? А где же счастье? Где бурное ликование? Где моё детское торжество баловня Фортуны?

Освобождённо вздохнув, словно с облегчением избавившись от груза, гости двинулись на кухню.

Сели, выпили, накалывали на вилки пушистые гренки. Маловато оказалось яиц. Ничего, — помнится, мелькнуло тогда в моей инфантильной голове вечного подростка, — теперь мы купим до хрена этих чёртовых яиц!

Жора Немкис — у него всегда из-за низкого давления был оглушённый вид — учил Бориса жизни.

— Стари-ик, — говорил он, медленно, как во сне, прожёвывая кусок, сладостно закрывая глаза, — купите машину, дачу… Станете людьми. Появятся человеческие интересы. Вот я: каждый вечер — на каток… Надеваю коньки, ступаю на лёд и качу себе, качу… Ветер в ушах, музыка из динамика… Давление поднимается, я скольжу, старик, как птица. Это — плюс…

Мы долго сидели, тем более что на радостях я открыла золотой запас: две банки шпрот из писательского пайка, которые берегла на Новый год. Но теперь, когда мы стали так богаты, гори они огнём — жалкие шпроты из жалкого писательского пайка!

Поздно вечером гости уходили.

— Стари-ик, — засыпая, истомно привалившись к грязным обоям в нашем коридоре, тянул Жора Немкис, — станешь человеком, прибарахлишься… Костюма нет — это минус. Такая жена — это плюс…

* * *

Когда появились деньги, воздух вокруг нас сразу уплотнился. Возникли даже какие-то завихрения, небольшие тайфуны, повышения и понижения температур.

Заволновались близкие. Всем им хотелось сохранить наши деньги получше, понадёжнее. Приехала родственница из города Винница с дипломатической миссией. В процессе беседы выяснилось, что надо помочь выехать в Израиль семье Бориного брата. Потом он, конечно, отдаст. Когда ТАМ встанет на ноги. Затем выяснилось, что надо помочь выехать моей сестре, которая, конечно, всё вернёт, даже смешно сомневаться.

Да и сами мы помаленьку отщипывали от кучи денег то тот, то этот кусок. Словом, куча эта тихо осыпалась. Весело струился золотой (это только образ!) песочек.

В один из дней позвонила моя сестра и сказала:

— Ты, вообще-то, думаешь — во что деньги вложить?

Нет, я не думала. Я просто люблю некоторое наличие денег в карманах. Люблю это весёлое ощущение присутствия толики денег. Зачем же портить восхитительное, продлённое во времени осознание своего владения деньгами и во что-то там вколачивать их, тем самым лишая себя удовольствия их тратить, то есть осуществлять неотъемлемое право владения.

— Вы просто придурки! — сказала моя энергичная сестра. — Допустить, чтобы эта прорва денег исчезла, улетучилась из-за вашего идиотизма и халатности? Ты должна немедленно купить музыкальный инструмент!

— Зачем?! — спросила я.

— Чтобы продать его! Потом, конечно, когда попадёшь в нормальную страну. Так делают все умные люди! — напирала она, ощущая моё молчаливое сопротивление.

— Интересно, кто этим будет заниматься?

— Я! — отрезала она.

И моя сестра Вера занялась покупкой музыкального инструмента. Что было вполне логично даже и с профессиональной точки зрения: ведь моя сестра скрипачка.

Кроме того, она вообще творчески одарённый человек — в детстве, на берегу Иссык-Куля, всех поражал её необыкновенный дар возводить у кромки волны песчаные замки сложнейшей архитектуры. Эта пятилетняя кроха своими пальчиками терпеливо струила мокрым песком башню за башней, колонну за колонной, возводила настоящие укрепления, выкапывала рвы — часами трудилась под солнцем; а когда набежавшая волна вдруг подмывала какую-то башню, девочка как ни в чём не бывало бросалась возводить новую. Купол самой высокой башни она — последний виртуозный штрих! — венчала бутылочным стёклышком. Каждый прохожий купальщик останавливался над этим чудом детского терпения и долго любовался им, восхищённо цокая над белой панамкой моей сестры…

Недели через две она объявила, что «нашла в Питере замечательный инструмент»:

— Альт. Ручная работа. Ему нет цены!

Цена, впрочем, была. И довольно внушительная. В то время на эти деньги вполне можно было небольшому скромному семейству год протянуть, не задумываясь о тяготах жизни. Я вяло поинтересовалась — почему в Питере? На что сестра довольно вразумительно ответила, что именно в этом городе поголовно порядочных людей она знакома с отличным и весьма благородным малопьющим мастером, который реставрирует, продаёт и покупает музыкальные инструменты. Он уже отложил для нас уникальный альт. Надо немедленно переправлять деньги.

— А почему альт? — я ещё пыталась как-то противостоять её напору, но это всё было бессмысленно. Во-первых, мне никогда не удавалось устоять против бурь, устраиваемых сестрой (в детстве, на Иссык-Куле, подобравшись ко мне сзади, с диким воплем «делать бурю!!» она принималась колотить кулаками по воде, оглушая и ослепляя тайфуном брызг всех, кто находился поблизости в радиусе полукилометра). Во-вторых, то была воля небес, а я такие вещи чувствую и покоряюсь.

— Альт — потому что более редкий инструмент, чем скрипка. Не задавай идиотских вопросов, как будто ты никогда не имела никакого отношения к музыке. ТАМ мы его продадим за бешеную сумму. Вспомнишь обо мне, когда впервые затопишь мраморный камин ТАМ, в своём новом доме, купленном на альтовые деньги!

Словом, гонец — с некоторым трудом — был найден. Им оказался мой старый друг, режиссёр Стасик Митин. В то тревожное время (а впрочем, какое время в России было НЕ тревожным?) люди старались не перевозить на себе крупные суммы. В поездах было нехорошо. Ходили кошмарные слухи об усыплённых сквозь щели в купе, в лучшем случае просто ограбленных, в худшем — сброшенных под колёса поездов пассажирах.

Помню, как озабоченный своей миссией Стасик прятал пакет с деньгами куда-то в недра кожаной куртки, в потайной карман, и я, тревожно ощупывая его грудь, старалась определить на глаз — заметна или незаметна некоторая припухлость со стороны сердца?

Вера сама поехала в Питер за альтом.

Мимоходом по пути ею был совращён в еврейство малолетний митинский сын Димочка. В то время — время перелётных стай — моя сестра была взбудоражена, полна национальных страстей и выступала, всё время выступала: в смысле произносила страстные монологи перед разными аудиториями в самых разных кухнях.

(Это вообще показательно для нашего семейства по женской линии. Моя бабка прекрасно пела украинские песни, но главное, умела подражать голосам других людей. Когда в доме собирались гости, они всегда просили: «Рухэлэ, представь!» Бабка долго отнекивалась, категорически отказывалась, отрицала вообще такую свою способность и вдруг без предупреждения начинала: «Иду я тут вчера, а навстречу…» — и так убийственно точно передавала голос, мимику, манеру говорить и двигаться, а главное, выдавала такие характеристические тексты, что человек как живой представал перед падающими со стульев от хохота гостями.

Её дочь, моя мама, тоже всю жизнь выступала. Вообще-то, она тридцать три года преподавала историю государств, ныне уже не существующих, и когда объясняла урок, тоже изображала, только не соседей, а государственных деятелей: царей, министров, декабристов, большевиков… Говорят, когда она объясняла урок по теме «Убийство Павла Первого», потрясённые ученики вскакивали с мест, чтобы заглянуть в изображаемый ею камин, в котором спрятался несчастный император…

Так что все мы выступаем, и в буквальном, и в переносном смысле.

Я, например, выступаю в обоих смыслах.

Мне как будто недостаточно, что читатель, взявший в руки мою книгу и перелистывающий страницы, вынужден так или иначе внимать моим рассуждениям о том о сём, просматривая разнообразные картинки, которые мне вздумается раскрашивать перед публикой, — нет, мне всё мало! — и я взбираюсь на буквальную дощатую сцену, чтобы прогарцевать час-другой перед сотней-другой любопытных, развлекая их самым наглым способом: рассказывая анекдоты и байки из собственной жизни и жизни моей родни и моих друзей. Очевидно, врождённое актёрство пересиливает даже самый замкнутый, самый мизантропический характер.)

* * *

Отлично помню момент, когда альт — впервые! — вплыл в нашу квартиру. В футляре, топорном и таком старом, что картон, оклеенный коричневым дерматином, махрился на сгибах. Из трёх застёжек действовала только одна, поэтому для страховки футляр был охвачен в двух местах бельевой резинкой.

— Ну вот, — сказала сестра, деловито опустив его на тахту, снимая резинку и отщёлкивая единственную застёжку.

Вам приходилось видеть когда-нибудь, как скрипачи и альтисты вынимают инструменты из футляров? Как нежно и крепко охватывает кисть руки гриф инструмента? Похожим движением достают из люльки младенца, придерживая голову на слабой шейке.

Описав в воздухе плавную дугу, вытянутой рукой Вера продемонстрировала сильные линии его хрупкого и одновременно мужественного тела.

— Ель! — объявила она, являя нашим взорам верхнюю красноватую, с медовым отливом деку. Мы затрепетали.

Она сделала вращательное движение кистью руки, альт оборотился, показав более светлую, с перламутровыми бороздами света под слоем лака, спину.

— Клён! — провозгласила Вера. Мы пали ниц.

Затем молча и почтительно любовались чёрными колками, отполированными чьими-то пальцами; изящно вытянутыми эфами, аккуратным подбородником; пробовали канифольную шершавость струн…

Тогда я впервые в жизни подумала, что сокрушительный провал в моих отношениях с музыкой, вполне вероятно, был обусловлен неверным выбором инструмента. Может быть, я вообще струнный, а не клавишный человек? И даже не смычково-, а щипково-струнный? Может быть, ухо моё тоскует по долго замирающему звуку тронутой струны, а левое плечо всю жизнь ждало лёгкой тяжести альта или даже тяжёлого изгиба арфы?

В прорези эфы мы углядели внутри хрупкого тела альта наклейку: «Мастер Георгий Шуб. Алма-Ата 1973 г.».

— Да… — сказал мой муж. — Не Генуя. И не Кремона.

— А какая тебе разница? — спросила сестра. — Звук прекрасный.

Она держала альт, как балалайку, и пощипывала струны.

— …а смычок? — спохватилась я.

— Смычок — это отдельное предприятие, — сухо возразила сестра. — Это ещё несколько тыщ. Могу устроить. Хотите?

Она достала свой собственный смычок, провела им по струнам, извлекая один за другим сильные волнующие звуки, обрывки известных скрипичных пьес.

— Какой огромный… — пробормотала я почти благоговейно. — Альт-акселерат…

Было в его теле нечто освобождённое, устремлённое вдаль, я бы даже сказала — улётное. Возможно, из-за отсутствия смычка — ибо любая трость, занесённая над чем бы то ни было, всегда становится палкой надсмотрщика…

* * *

Вскоре моя сестра покинула Советский Союз. Она уезжала в Израиль через Польшу, поездом, захватив с собой только скрипку и небольшой саквояж. Её сын, мой единственный племянник Боря, должен был приехать позже, когда она там «встанет на ноги».

Хотя, на мой взгляд, Боря, даже когда был маленьким, стоял на ногах гораздо уверенней своей мамы. Его всегда отличал вдумчивый и несколько иронический взгляд на окружающих.

Когда он вырос, его замечательно устойчивый характер явил ещё одну привлекательную черту: невозмутимость и доброжелательное приятие всех сумасбродств близких.

Словом, Вера уехала и стала присылать из Израиля восторженные письма. «Какое это счастье, — писала она, — жить в своей стране и чувствовать себя равной со всеми…»

У нас ещё оставалось немного денег — заплатить в ЖЭК за ремонт квартиры, которую мы оставляли государству. Иначе нам не давали справку, заветную индульгенцию, без которой в те годы евреев не отпускали босых по миру.

На вывоз альта — нашей главной надежды и достояния — тоже требовались разные документы; его, как заключённого, щёлкали и в фас и в профиль, к нему прилагалась официальная бумага, мнение компетентной комиссии Министерства культуры. Помнится, в очередях министерства я с трепетом ожидала отказа на вывоз такого высокоценного инструмента. Однако советские чиновники довольно легко и равнодушно выпустили эту птицу на волю…

Моя милосердная память, которая всегда в тяжёлые минуты закрывает мне глаза тёплой ладонью, во время всей таможенной процедуры в Шереметьево приоткрыла щёлку лишь на те несколько минут, когда таможенники в лупу дотошно осматривали альт и фотографии с него. Когда же они приступили к личному досмотру нашего тринадцатилетнего сына и он, беспомощно и испуганно глядя на меня, вдруг поднял вверх худые длинные руки, моя жалостливая память снова плотно закрыла мне глаза обеими ладонями.

Впрочем, это уже другая тема.

…Когда мы приехали в Израиль, выяснилось, что умные и дальновидные евреи понавезли в эту небольшую страну огромное количество самых разнообразных музыкальных инструментов.

Не стану пересказывать на эту тему анекдотов о новых репатриантах, сочинённых местными уроженцами.

Моя неунывающая сестра заявила, что сейчас не время заниматься торговлей, ничего с этим дурацким альтом не случится, если на нём немного поиграет один её знакомый студент, с которым как раз они затеяли играть дуэтом. Потому что инструменты мастерят для того, чтоб на них играли, а не что-нибудь… Глядишь, поиграет-поиграет, да и купит! Против этого аргумента мне нечего было возразить, хотя я сомневалась, что у студента родом из города Чернигова хватит средств приручить нашу гордую птицу.

Так альт впервые покинул наш первый временный дом в этой стране.

Но месяцев через пять я заскучала. А может быть, опять наступило время осенних перелётов. Мы выехали из приличной квартиры в одном из районов Иерусалима и, поддавшись на уговоры друзей, поселились в «караване» — асбестовом вагончике на сваях в маленьком поселении посреди Самарии. Фанерная дверь распахивалась в такой простор холмов и долин, что захватывало дух… Хотелось петь или играть в унисон плакучим ветрам, овевающим наш высокий холм… Или, по крайней мере, видеть перед глазами собственный альт, его певучие благородные очертания.

Я потребовала вернуть мне инструмент.

Его принесли — футляр за это время ещё больше обмахрился и выглядел совсем уже затрапезно. Надо, надо было бы купить футляр попрезентабельней. Но с другой стороны — к чему, когда мы всё равно продаём наш альт? Сам инструмент мне тоже показался несколько поблёкшим, даже припылённым.

— Что он делал с альтом, этот твой студент, — возмущённо спросила я, — сушил на нём носки?

Вера внимательно оглядела инструмент.

— Да, надо бы почистить его прокопчённую тушку, — пробормотала она.

— Чем? — заволновалась я.

— А вот чем, — сказала она и плюнула на верхнюю деку! Потом достала носовой платок и принялась тщательно полировать им поверхность.

В этот период моя сестра время от времени не то чтобы вспоминала свои пророчества о моём грядущем богатстве, но её деятельная натура рвалась на коммерческий простор.

Тогда она звонила и требовала явки с альтом к знаменитой арке «Тали такуми» на улице Короля Георга. Почему-то всем потенциальным покупателям она назначала встречу именно в этом месте, именно под этой многозначительно библейской надписью: «Встань и иди». Я вставала, брала старый коричневый футляр с двумя поломанными и одной целой застёжками, в два ряда обвязывала его — чтоб не развалился по пути — резинкой от старых трусов моего мужа и послушно шла на встречу.

Вскоре я могла без запинки предсказать ритуал очередного сватовства и даже с высокой степенью точности передать диалоги.

— Это альт? — подозрительно вглядываясь в инструмент, спрашивала очередная мамаша-бабушка ученика, которому администрация музыкальной академии предложила со скрипки перейти на альт.

— Нет, это контрабас, — спокойно-презрительно отвечала моя недипломатичная сестрица. Тогда я торопливо вступала в диалог:

— Альт прекрасный, ручная работа, мастер Шуб, стоил ТАМ бешеных денег.

— ТАМ это не ЗДЕСЬ, — возражала потенциальная покупательница. — Мы должны посоветоваться с мастером.

Попрепиравшись, мы отдавали наш альт в чужие руки, и вот он уплывал в толпу в своём дешёвом дерматиновом футляре, перевязанном резинкой от трусов.

Как правило, недели через две покупатели проявлялись с убийственной новостью: во-первых, альт НЕ такой уж прекрасный. Не Генуя. И не Кремона. Во-вторых, у него существенный недостаток: он слишком велик. Непонятно — для кого его мастерили. Где взять такие длинные руки, чтобы играть на нём?

Я растерянно оглядывалась на сестру. Она невозмутимо отвечала, что — да, это особенный инструмент для особенного исполнителя. И если ваш мальчик (девочка) не тянет пока на такой редкий альт, так и скажите, вместо того чтобы хаять замечательный инструмент.

— Слушай, — спросила я её однажды осторожно. — Ты же сама его выбирала. Ты не обратила внимания, что с ним как-то… что-то… особенное? И кто такой, в конце концов, этот мастер Шуб?

— А хрен его знает! — раздражённо сказала она. — Что можно было понять в этом тёмном подвале без акустики у этого алкоголика?

* * *

Однако мы успели полюбить наш альт. Каждый раз, надеясь продать его хоть за небольшие деньги, мы всё же невольно радовались, когда он возвращался домой, в наш асбестовый вагончик на сваях. С ним на холмы Самарии слетало нечто возвышенно-благородное, янтарно-солнечное, певучее, отрадное…

В конце концов мы уже даже и не надеялись, что кто-то купит такого великана, и, отдавая альт в руки очередного покупателя, мы словно отпускали птицу полетать на воле. И действительно, полетав неведомо где, он обязательно возвращался, складывал крылья и повисал ярким праздничным пламенем на белой стене.

Между тем наступила зима, памятная холодная зима девяносто второго года. Выпал снег, какого лет сто не бывало в этих краях. Наш картонный «караван» в подножии высокого холма завалило по самые окна. Естественно, местные коммуникации, не рассчитанные на сибирские холода, развалились, рухнули, исчезли, растворились…

Мы оказались посреди заснеженных долин и холмов с лопатой в руках и кастрюлей, в которой оттаивали снег, добывая воду. Раза два отваживались карабкаться в гору к единственной в поселении лавке, чтобы закупить какие-нибудь консервы. Шли вдвоём с Борисом, один за другим — он впереди, я — ступая в его глубокие следы, оскальзываясь, катясь под гору и снова карабкаясь наверх…

Наш альт мы закутывали в шерстяное одеяло, чтобы не замёрзло благородное дерево, не пошёл трещинами драгоценный лак.

Мы не упрекали его ни в чём. Никому из нас не пришло в голову плоско шутить, что неплохо, мол, затопить камин в нашем доме, купленном на альтовые деньги…

Кажется, именно той холодной зимой, среди сосен, поваленных снежными бурями, в полубезумном состоянии невесомой тоски я разговорилась однажды в автобусе с человеком, оказавшимся преподавателем алма-атинского музыкального училища на пенсии.

(В то время я легко вступала в любые разговоры и легко завязывала самые разные знакомства, что, несомненно, говорит о глубочайшей депрессии. Потому что, находясь в ладу с собой и миром, я уклоняюсь от общения даже с близкими и целыми днями молчу.)

Так вот, преподаватель алма-атинского музучилища.

Да, он, конечно, знал мастера Георгия Шуба — тот много лет работал в мастерской, расположенной в подвале училища. Что касается истории создания гигантского альта… Сам-то он альт не видел, но если уж для кого-то Георгий и делал специально этот инструмент, то, конечно, для Паши Телицына — был такой незаурядный мальчик, действительно огромного роста — два метра и три сантиметра… Его все в Алма-Ате знали, он играл в юношеской сборной по баскетболу, входил в сборную республики по альпинизму и был очень способным скрипачом. Однако специфика сложения — сами понимаете, какой рост, — продиктовала необходимость смены инструмента. Скрипачи редко бывают людьми гигантского роста. Педагог уговорил Пашу перейти на альт. Ну и Шубу заказан был инструмент специальных параметров… Значит, он всё-таки его сделал…

— Почему «всё-таки»? — спросила я.

— Потому что Паша сразу погиб при очень трагических, хотя и романтических обстоятельствах. Сорвался при восхождении на один из самых высоких ледников.

— …высоко летел?.. — пробормотала я, думая всё о том же, о чём думаю всегда: о божественном переплетении всех на свете сюжетных линий.

— Надо полагать, высоко, — вздохнув, согласился бывший педагог музучилища.

* * *

Но, несмотря на очевидный провал наших предпринимательских затей, тема продажи альта время от времени возникала где-то в басах жизни. Правда, она всё время видоизменялась — как это бывает с любой темой в любых вариациях: менялись её интонации, регистр звучания, мажорные и минорные лады. Например, совсем исчезла пафосность аккордов. Вместо них на фоне тотального безденежья возникла жалобно-заискивающая тема: «а вдруг?», которой вторили жуликоватые интонации деревянных: «чем чёрт не шутит!»

Так, однажды мне предложили подержать наш дорогой альт в музыкальной школе где-то на задворках Кирона, пригорода Тель-Авива. Мол, кто-то из учеников может захотеть поиграть на альте. А там — чем чёрт не шутит!

Я отвозила его сама, отдавала собственными руками. Никогда не прощу себе этого легкомыслия. Оставила на столе в кабинете завхоза — в том же советском полуразвалившемся футляре, дважды опоясанном резинкой от трусов.

Прошло несколько месяцев. Время от времени я звонила знакомой — спросить, как поживает там наш альт и не нашлось ли на него длиннорукого охотника.

— Присматриваются! — бодро отвечала моя знакомая.

Прошла зима, наступило время весенних перелётов. Не выдержав неизвестности и в очередной раз плюнув на барыши, я поехала в Кирон забирать альт.

В музыкальной школе сначала долго не могли меня припомнить, затем долго припоминали — куда могли запропастить инструмент…

Наконец, поигрывая могучей связкой ключей, завхоз повёл меня куда-то в глубину двора, где у забора прилепилась мазанка-подсобка. Там, среди колченогих стульев, поломанных пюпитров и старых пустых футляров, я углядела коричневый, разбухший от зимней сырости футляр. Вскрикнув, бросилась срывать с него отсыревшую резинку. Наш связанный невольник, потускневший и полузаглохший, слабо бликовал мне верхней декой. Не переставая громко ругаться на обоих языках, я схватила его и вылетела из подсобки, на прощание со всей силы лягнув дверь.

После этого дважды он попадал к разным мастерам на профилактический осмотр и починку.

По нему проходились специальным составом «Хилль и сыновья», протирали спиртом гриф, меняли струны, что-то подкручивали, подтягивали, высушивали… Словом, чистили ему пёрышки.

В конце концов, разъярённая сокрушительным коммерческим поражением, но не сдавшаяся моя сестра объявила, что пройдёт специальный курс методики преподавания игры на альте.

— Ничего, ничего, — сказала она. — Не отчаиваться! Мы ещё впарим его какому-нибудь охламону.

Его привели в порядок, настало лето, и он повис у нас на стене, сложив багряно-золотистые крылья.

Когда приходили гости и восхищались его благородно крупными пропорциями, Борис говорил обычно: «Памятник нашему предпринимательству».

Именно в то время понятие «альтовые деньги» прочно вошло в обиход семьи. Когда кто-то предлагал нам сомнительную работу или втягивал нас в очередное липовое предприятие, мы говорили друг другу: скорее всего, это «альтовые деньги».

Он замечательно смотрелся на белой стене, а я прекрасно смотрелась рядом. Эта моя фотография в огромной чёрной шляпе на фоне висящего багряного альта на стене фигурировала в нескольких изданиях и даже в одной телепередаче, так что я сделала альту посильную рекламу.

Но очевидно, не виселось ему спокойно. Да и моя сестрица словно подобрала инструмент «под себя» — ей тоже не сиделось на месте, всегда она вглядывалась в даль, высматривая там, вдали, другую, лучшую жизнь. Как в детстве, на Иссык-Куле, когда, гуляя вечерами по берегу и вглядываясь в латунно-лунную гладь озера, спрашивала маму:

— А что там, за кораблём?

— Другие корабли, — говорила мама.

— А дальше?

— Дальше другой берег…

— А за другим берегом? Ещё другой? А за ним?

Словом, вскоре она уехала в Новую Зеландию — возводить на новом берегу новые песчаные замки. Как всегда в таких случаях, от неё поступали вначале сведения скудные и туманные. Когда у нас была ночь, у неё разгорался день, когда у нас было лето, у неё трещали морозы.

И хотя сестра возвышенным слогом рассказывала, как гуляет она по бескрайнему берегу океана, собирая огромные ракушки, мама нервничала, представляя себе далёкую чужбину, в сетях которой бьётся её младшая дочь. Наконец, не выдержав, купила билет — за страшную, непроизносимую цену.

Испуганная этой чудовищной суммой, я наконец открыла атлас взглянуть — где же проживает моя единоутробная сестрица. Увидела несколько коричневых крошек, на которых даже названия городов не помещались. А дальше, в никуда, везде и кругом повсюду простиралась синяя гладь океана.

Я ослабела от догадки, что она достигла-таки края земли.

— Это конец! — сказала мама. — Посмотри, она приехала жить как раз туда, где съели Кука…

— Зато ты уже не сможешь сказать, что за тем берегом есть какой-то ещё.

Перед маминым путешествием мы созванивались с сестрой, и она давала указания — как и что делать, чтобы мама не сбилась с дороги, всё-таки 33 часа лёту и три пересадки!

Голос её звучал по-прежнему бодро, деятельно, мажорно.

— Да, кстати, — сказала она в одном из разговоров. — Пусть мама прихватит альт. Здесь инструменты идут нарасхват, я наконец продам эту рухлядь.

Мы не сразу решили отпустить его в такой дальний перелёт. Бог знает, что могло ожидать хрупкий инструмент в долгом пути с тремя пересадками. Но в конце концов мама уговорила нас рискнуть, я проводила её в аэропорт и со щемящим чувством утраты смотрела, как, покачиваясь, нырками в толпе пассажиров уплывает в маминой руке альт в непотребно дряхлом, обвязанном резинкой футляре…

* * *

Своей поездкой в Новую Зеландию мама осталась очень довольна. Ей всё понравилось в этой похожей на рай, безмятежно дружелюбной стране. Она много и долго рассказывала обо всём удивительном, что видела там.

— Ты помнишь Иссык-Куль? — спрашивала она. — Так вот, там почти так же красиво, только вместо озера — океан.

Особых толп желающих приобрести наш альт она не приметила. Впрочем, её визит был слишком короток для такого серьёзного дела, как продажа музыкального инструмента, поэтому она просто оставила альт Вере, а там уж видно будет — как повернутся обстоятельства.

Прошло года три…

За это время многое произошло в наших жизнях, хотя ничего страшного или из ряда вон выходящего не стряслось. Главное, альт по-прежнему неизменно возвращался из чужих рук. За эти три года он побывал у трёх студентов Веллингтонского университета, у старушки-миллионерши, огромного, очень музыкального гея-майори, у культурного атташе японского посольства и у кого-то ещё, я уже не помню деталей. И всякий раз Вера бодро кричала в телефонную трубку:

— Ничего-ничего… Я немного спустила цену, кто-нибудь да позарится на дешевизну. Всё ж таки не фабричка, а ручная работа, мать его так!

Когда мой повзрослевший племянник Боря собрался приехать к нам в гости, я распорядилась привезти альт.

— Хватит, — сказала я, — нагулялся там, налетался на воле, пора и домой…

И когда мальчик в обнимку с альтом вошёл в нашу квартиру в Маале-Адумим, мы бросились обнимать обоих, так как равно радовались приезду и того, и другого. Вера сшила на позорный ветхий футляр матерчатый чехол защитного цвета, его можно было носить через плечо, как винтовку. Всё это придавало нашему альту боевой бравый вид. С облегчением мы повесили его на законное место на стену, рядом с маской, приобретённой в водоворотах венецианских карнавальных лавочек.

Вечером, сидя у нас на кухне, Боря рассказывал, что Вера, которой стало скучно в Новой Зеландии, опять собралась переезжать. Бостонский университет даёт ей грант на завершение её диссертации «Методика преподавания виртуозных штрихов».

— Да, кстати, — сказал Боря, — мама считает, что там уж ваш альт продастся непременно.

— А сколько лёту до Бостона? — спросила я, озабоченно посматривая на инструмент.

Мы с племянником переглянулись, и он сказал с грустной улыбкой:

— Тётя, знаете, когда я думаю о маме, мне представляется маленькая девочка, играющая на берегу моря, у самой воды. Она строит замки из мокрого песка, а волна набегает, и подмывает, и рушит эти витые башенки и колонны. Потому что они из песка, понимаете, тётя?

* * *

…Моя подруга, всю жизнь находящая гадалок и прорицателей, однажды добыла какую-то уникальную провидицу — в самой глубинке Беловежской пущи. Та жила чуть ли не в избушке и денег за прорицание не брала. Моя подруга ехала к ней на перекладных — в поезде, потом на попутке, потом, если не ошибаюсь, в санях. В путь я её снабдила своей фотографией. Хотелось не то чтоб узнать свою судьбу, но как-то подстраховаться, убедиться, что есть ещё время повалять дурака. Провидица оказалась одноногой, с тихим ровным голосом. Взглянув на мою фотографию, она воскликнула: «Страшный сглаз!! Такого я ещё не видела. Ай-яй-яй! Страшный сглаз в бизнесе!»

— В бизнесе?! — робко переспросила моя подруга, абсолютно убеждённая, что это понятие не имеет ко мне никакого отношения. — А… в остальном?

— В остальном всё в порядке, — ответила провидица.

Этот эпизод долго пересказывался у нас в семье как анекдот. Но это, ей-богу же, грустный анекдот. Ведь было же это, было: дорога на дальний пляж, ослепительный полдень и босая девочка, вытягивающая взглядом ржавые пятаки из раскалённого песка… Чья же злая завистливая воля притупила мой зоркий глаз, затоптала сверкающий азарт охоты?

— …В песок! — с горечью повторяет мама. — У моих дочерей все деньги уходят в песок.

* * *

Стоит ли говорить, что настал день, когда наш альт совершил очередной беспримерный перелёт к берегам, уже открытым Колумбом, тоже — птицей безумного полёта. К тому времени мы совершенно уже не верили в покупательную способность американской публики. Хотя робкая надежда, что в стране небоскрёбов может объявиться юноша-альтист гигантского роста, сыграла роль в этом отчаянном решении.

К тому времени моя сестра уже преподавала в университете, давая ученикам немного поиграть на альте, присмотреться, может быть, приноровиться как-то к его великолепному размеру…

Нет, никому не пришёлся он впору — видать, был навеки заговорён тем последним заворожённым полётом своего единственного хозяина, гиганта-альтиста, под чей рост был сделан когда-то мастером Шубом.

Однако мы не унываем. Снова наступает осень, время перелётных стай…

Я стою в зале ожидания нашего небольшого, самого уютного воздушного порта из всех знакомых мне портов. О прибытии рейса «Бостон — Тель-Авив» уже объявили, значит, скоро должен выйти с толпой пассажиров мой племянник Боря.

Я высматриваю его крепкую приземистую фигуру. Наконец он появляется. За его плечом — футляр с альтом. И я вздыхаю с облегчением.

Я судорожно плещу в воздухе обеими ладонями, высоко поднятыми над головой — дирижирую его прибытием. Боря видит меня, улыбается, направляется ко мне сквозь толпу…

Птица за его плечом замедляет полёт и медленно складывает крылья.

Наш альт перелётный вернулся в родное гнездо.

Навсегда?

Или только перезимовать в тёплых краях?

Сентябрь 2002

Я и ты под персиковыми облаками

Рассказ

Это история одной любви, бесконечной любви, не требующей доказательств. И главное, любви неослабной, не тяготящейся однообразием дней, наоборот, стремящейся к тому, чтобы однообразие это длилось вечно.

Он прототип одного из героев моего романа.

Собственно, он и есть герой моего романа, пожалуй единственный, кому незачем было менять имя, характер и общественный статус, кого я перенесла из жизни целиком на страницы, не смущаясь и не извиняясь за свою авторскую бесцеремонность. В этом нет ни капли пренебрежения, я вообще очень серьёзно к нему отношусь. Более серьёзно, чем ко многим людям. Потому что он — личность, как принято говорить в таких случаях.

Да, он — собака. Небольшой мохнатый пёсик породы «тибетский терьер», как уверяет наш ветеринар Эдик.

Почему-то я всегда с гордостью подчёркиваю его породу, о которой, в сущности, ничего не знаю, да и знать не желаю: наш семейный демократизм равно широко простирается по всем направлениям. На нацию нам плевать, были бы душевные качества подходящие.

Попал он к нам случайно, по недоразумению, как это всегда бывает в случаях особо судьбоносных.

В то время мы жили в небольшом посёлке в окрестностях Иерусалима, в центре арабского города Рамалла, в асбестовом вагоне на сваях, посреди Самарии. Весна в том году после необычно снежной зимы никак не могла набрать силу, дули змеиные ветры, особенно ледяные над нашей голой горой.

Щенка притащила соседская девочка, привезла из Иерусалима за пазухой. В семье её учительницы ощенилась сука, и моя шестилетняя дочь заочно, не спрашивая у взрослых разрешения, выклянчила «такусенького щеночка». В автобусе он скулил, дрожал от страха, не зная, что едет прямёхонько в родную семью. Родная семья поначалу тоже не пришла в восторг от пополнения.

Мы втроём стояли у нашего вагончика на жалящем ветру, дочь-самовольница хныкала, и в тон ей из-за отворотов куртки соседской девочки поскуливало что-то копошащееся — непрошеный и ненужный подарок.

Я велела дочери проваливать вместе со своим незаконным приобретением и пристраивать его куда хочет и сможет.

Тогда соседка вытащила наконец этого типа из-за пазухи.

И я пропала.

Щенок смотрел на меня из-под чёрного лохматого уха бешеным глазом казачьего есаула. Я вдруг ощутила хрупкую, но отчаянную власть над собой этого дрожащего на ветру одинокого существа. Взяла его на ладонь, он куснул меня за палец, отстаивая независимость позиции, придержал ухваченное в зубах, как бы раздумывая — что делать с этим добром, к чему приспособить… и сразу же принялся деятельно зализывать: «да, я строг, как видишь, но сердцем мягок»…

— Его назвали Конрад… — пояснила девочка.

— Ну, мы по-ихнему не приучены, — сказала я. — Мы по-простому: Кондрат. Кондрашка.

Недели через две, когда все мы уже успели вусмерть в него влюбиться, он тяжело заболел. Лежал, маленький и горячий, уронив голову на лапы, исхудал, совсем сошёл на нет, остались только хвост и лохматая башка.

Ева плакала… Да и мы, были минуты, совсем теряли надежду. Завернув в одеяло, мы возили его на автобусе в Иерусалим, к ветеринару. Тот ставил ему капельницу, и, покорно лёжа на боку, щенок смотрел мимо меня сухим взглядом, каким смотрят вдаль в степи или в пустыне.

Но судьба есть судьба: он выздоровел. Принялся жрать всё подряд с чудовищным аппетитом и месяца за два превратился в небольшую мохнатую свинью, дерущуюся со всеми домашними.

Стоял жаркий май, днём палило солнце, к вечеру трава вокруг закипала невидимой хоральной жизнью — что-то тренькало, звенело, шипело, жужжало, зудело, и всё это страшно интриговало Кондрата.

Под сваями соседнего «каравана» жил какой-то полевой зверёк невыясненного вида (у нас он назывался Суслик, и не исключено, что таковым и являлся). Это было хладнокровное и мудрое существо, которое каким-то образом сумело наладить с взбалмошным щенком приличные, хотя и не тёплые отношения. Во всяком случае, Кондрат не стремился загрызть своего подсвайного соседа. Однако постоянно пытался «повысить профиль» и поднять свой статус. Для этой цели время от времени он притаскивал к норе пожилого и сдержанного Суслика что-нибудь из домашнего обихода: старую Димкину майку, или мочалку, завалившуюся за шкафчик и добытую им с поистине человеческим тщанием; выкладывал на землю и вызывающе лаял: «А ну, выдь, жидовская морда, глянь, ты эдакое видывал?!» Вообще с детства обнаружил уникальную, поистине мушкетёрскую хвастливость.

Когда, украдкой сцапав упавшую на пол тряпочку для мытья посуды, Кондрат мчался под сваи соседнего «каравана», Димка говорил: «Опять хлестаться перед Сусликом пошёл».

Целыми днями он гонял кругами вокруг нашего асбестового жилища, молниеносно бросаясь в траву, отскакивая, рыча от восторга, поминутно пропадая из поля зрения, и тогда над холмами Самарии неслись, пугая пастухов-арабов, наши призывные вопли…

Так что детство его прошло на воле, среди долин и холмов, а дымы бедуинских костров из собачьей души, как ни старайся, не выветришь.

Но скоро мы променяли цыганскую жизнь в кибитке на мещанский удел: купили обычную квартиру в городке под Иерусалимом. Судьба вознесла нашего пса на немыслимую высоту: последний этаж, да и дом на самой вершине горы. Войдя в пустую квартиру, первым делом мы поставили стул к огромному, во всю стену, венецианскому окну. Кондрат немедленно вскочил на него, встал на задние лапы, передними опёрся о подоконник… и залаял от ужаса: с такой точки обзора он землю ещё не видел.

С тех пор прошло восемь лет. Стул этот и сейчас называется «капитанским мостиком», а сам Капитан Ко́нрад проводит на нём изрядно свободного времени, бранясь на пробегающих по своим делам собак и сторожа приближение автобуса, в котором едет кто-то из домашних. Как матрос Колумбова корабля, он вглядывается в даль, на Масличную гору, поросшую старым Гефсиманским садом, а завидя кого-то из близких, принимается бешено молотить хвостом, как сигнальщик — флажками, словно открыл, наконец открыл свою Америку!

* * *

Наверное, мне надо его описать. Ничего особенного этот пёс из себя не представляет. Такой себе шерстистый господинчик некрупной комплекции, скорее белый, с чёрными свисающими ушами, аккуратно разделёнными белым пробором, что делает его похожим на степенного приказчика большого магазина дамского белья. На спине тоже есть несколько больших чёрных пятен, хвост белый, энергичный, ответственный за все движения души. Закинут на спину полукольцом и наготове для самых непредвиденных нужд, как солдатская скатка. Вот, собственно, и весь Кондрат. Не бог весть что, но длинная взъерошенная морда и чёрные глаза, саркастически глядящие сквозь лохмы казацкого чуба, — изумительно человекоподобны.

Зимами он лохмат и неприбран, как художник-абстракционист, поскольку не допускает всяких дамских глупостей вроде расчёсывания шерсти. С наступлением жары кардинально меняет облик. Я сама стригу его со страшным риском поссориться навек. Он огрызается, рвётся убежать, вертится, пытаясь цапнуть меня за руку для острастки. Я с ножницами прыгаю вокруг него, как пикадор вокруг разъярённого быка, отхватывая то тут, то там спутанный клок. После окончания экзекуции он превращается в совсем уж несерьёзную собачонку с лохматой головой и юрким нежно-шёлковистым тельцем. Не жених, нет. Даже и описать невозможно — кто это такой. Однако опасность подцепить клеща резко снижается. Да и жара не так допекает. А красота — она ведь дело наживное, тем более что главное, оно известно, — красота души.

Восемь лет я наблюдаю эту независимую и склочную натуру и, не скрою, в иные моменты судьбы очень бы хотела позаимствовать кое-что из характера моего пса.

Во-первых, он неподкупен. Чужого ему не надо, а своё не отдаст никому.

Наш Кондрат вообще — мужичок имущественный. Любит, чтоб под его мохнатым боком «имелась вещь» — старый носок, ношеный Евин свитер, нуждающийся в стирке, или кухонный фартук, который я уже несколько месяцев считала запропастившимся, а он вон где — у Кондрата под брюхом. Сторож своему хозяйству он лютый. Не только забрать, а и мимо пройти не советую. Из самых глубин собачьего естества вы вдруг слышите тихий опасный рокот, похожий на слабое урчание грозы или хриплый гул далёкой конницы.

Впрочем, полное отсутствие врагов, покусителей, да просто — зрителей его расхолаживает. И если у него настроение сразиться с кем-нибудь и показать неважно кому кузькину мать, он прихватывает зубами что-то из своего хозяйства, заявляется с угрожающим видом туда, где вы сидите, ни о чём не подозревая и мирно попивая чай или что там ещё (так, пружиня на носках сапожек и зыркая по сторонам, ковбой заходит в незнакомый паб), и выкладывает добычу прямо вам под ноги. Морда при этом уже разбойничья и провокационная: а ну, давай, сунься!

И правда, если вам придёт в голову подразнить его — например, сделать вид, что протягиваете руку за его кровным, трудом и потом нажитым имуществом… ох, какой шквал проклятий, угроз, бандитских наскоков! При этом хвост его молотит бешеную жигу, глаза горят, мохнатое мускулистое тельце извивается, грудью припадая к полу, пружинно вздымается зад. И так до изнеможения, до радостно оскаленной, рывками дышащей пасти, застывшего хохота на мохнатой физии… Он счастлив — боевой конь, тигр, бешеный арап, зверюга проклятая — всё это, как вы понимаете, доводят до его сведения потом, когда, распростёршись мохнатым ковриком, он бессильно валяется под стулом. И это поистине блаженные минуты нашего семейного счастья…

Однако нельзя сказать, что Кондрат счастлив в личной жизни. Как-то так получилось, что он холост. Мы поначалу истово искали ему возлюбленную, давали брачные объявления… всё тщетно. Потом уж вроде подбирались какие-то партии, не скажу, что выгодные или достойные по положению в обществе, — так, мезальянс всё-таки.

У него, впрочем, есть некий заменитель супружеских отношений. Я даже не знаю, как это поделикатнее сказать: это две большие домашние тапочки, сделанные в виде плюшевых зайцев, с розовыми пошлыми мордами и белыми ушами.

Как праотец наш Авраам, Кондрат имеет двух жён…

Интересно строятся эти отношения — как в гареме у султана с наложницами: когда на него находит интимное настроение, весь пыл души и чресел он посвящает только одной из своих плюшевых гурий, не обращая внимания на происходящее вокруг. При этом — раскован, упоён, влюблён, бесстыден, как восточный сатрап…

Удовлетворив любовный жар, он разом из галантного поэта-воздыхателя превращается в полную противоположность: в этакого слободского хулигана, который, сильно выпив, возвращается домой из кабака. Что нужно такому мужику? Поучить жену, конечно. Крепко поучить её, дуру. И вот Кондрат хватает одну из своих возлюбленных зубами за заячьи уши и начинает нещадно трепать, совсем уж впадая в пьяный раж, подвывая и ухая, так что от барышни лишь клочки летят по закоулочкам.

Мы пытаемся урезонить его разными осуждающими возгласами вроде: «Сударь, вы пошто дамочку обижаете?» Иногда приходится даже отнимать у него несчастную, вот как соседи отбивают у слободского хулигана его воющую простоволосую бабу…

Но бывают и у него высокие минуты блаженного семейного покоя. И, точно как султан в гареме, возлежит на подушках, покуривая кальян и глядя на своих танцующих наложниц — а вокруг возлежат жёны, старшие, младшие и промежуточные… так же и Кондрат: подгребёт к себе обеих, положит свою продувную морду между ними на какой-нибудь украденный им носок и тихо дремлет, бестия.

Хотела бы я в эти минуты заглянуть в его мечты…

* * *

Утро начинается с того, что, учуяв вялое пробуждение мизинца на вашей левой ноге, некто лохматый и нахрапистый вспрыгивает на постель и доброжелательно, но твёрдо утверждается передними лапами на вашей груди. Вы, конечно, вольны зажмурить глаза, не дышать, не двигаться — словом, прибегнуть ко всем этим дешёвым трюкам… Всё напрасно: пробил час, а именно шесть склянок, когда спать дольше вам просто не позволят — будут лезть мокрым носом в ваше лицо, старательно его облизывая и норовя целовать — тьфу! — прямо в губы.

Можно ещё потянуть время, умиротворяя этого типа почёсыванием брюха; он разваливается рядом, милостиво подставляя телеса для ласк, но как только ваша засыпающая рука вяло откинется, требовательной лапой он призовёт вас к порядку. Так что дешевле уж не тянуть, а сразу выйти на прогулку.

…И вы поднимаетесь и лезете в джинсы, путаясь в штанинах, с трудом разлепляя глаза и не попадая ногой в кроссовки, тем более что один кроссовок (одну кроссовку?) этот негодяй куда-то уволок и яростно треплет, рыча и скалясь в экстазе.

А на улице вообще-то дождь, туман, хмарь и мразь. Ваш ржавый позвоночник отказывается держать спину, ноги деревянные, руки ватные, глаза не открываются… Вы и так старый больной человек, а эта собачья сволочь ещё цинично насмехается, продлевая удовольствие ожидания прогулки. Скачет по комнатам с одной из двух своих меховых блядей в зубах и азартно её мутузит. Уже стоя перед дверью в куртке, вы призывно позвякиваете ошейником и поводком.

— Так ты не идёшь гулять, сволочь собачья, паскудник, проходимец, холера лохматая?! Вот я сама ухожу, всё, до свиданья, я пошла!

Этот трюк безотказен. При щелчке проворачиваемого в замке ключа мой пёс немедленно бросает возлюбленную валяться где попало и мчится ко мне — подставлять шею под ненавистный ошейник.

Он сволакивает меня с четвёртого этажа, и вот уже мы несёмся над обрывом, он — хрипя и натягивая поводок, я — поминая страшную казнь колесованием; несёмся вдоль каких-то кустов и гнущихся под ветром сосен, мимо смотровой площадки, домов, заборов… Мчатся тучи, вьются тучи, дождь припускает уже в полную свою волю, и я ругаюсь вслух и вслух же — благо никого вокруг нет — спрашиваю себя: за что мне это ежеутреннее наказание?

Есть у него постыдная страсть: обожает носки, желательно «второй свежести». Отплясывая вокруг вернувшегося домой отца семейства, ждёт, подстерегает это усталое движение скатывания, стаскивания с ноги носка. Вот оно, охотничье мгновение: хищный бросок! перехват жертвы! С носком в зубах он скрывается под стулом или столом… Начинаются долгие и сложные отношения с добычей. С полчаса, держа между лапами трофей, он молча зловеще выглядывает из-под казачьего чуба. Внимания требует, ревности, зависти, попыток напасть и ограбить. Иногда мы не реагируем на его рокочущие провокации, но чаще — уж больно забавен, бандитка лохматый, — вступаем в навязанные им отношения. И тогда-то он показывает всем кузькину мать! Вот тогда он — имущественник, защитник добычи, корсар, батька атаман!

Хвост при этом ходит ходуном. Он жаждет сразиться.

Тут мы придумываем разные мизансцены. Димка вкрадчиво тянет руку к скомканной добыче… Боря говорит: «Красавчик, угостите носочком!»

На эти наглые притязания он отвечает яростным и даже истеричным отпором.

Но чаще, чем игры, он требует любви. Немедленного её подтверждения. Ласкательные клички, которыми я его называю, зависят от его поведения в тот момент и от моего настроения. Все превосходные степени пущены в ход: собачка моя первостатейная, моя высоконравственная животина, мой грандиозный пёс, невероятная моя псина, легендарный маршал Кондрашук, приснопамятный собачий гражданин, присяжный поверенный Кондратенков… и т. д.

Когда я заговариваю с ним, он склоняет голову набок, наставляет уши и прислушивается: что там она несёт, эта женщина, есть ли хоть ничтожная польза в её ахинее? Разумеется, он понимает всё — интонации, намерения, много разнообразных слов. Сидя в моих объятиях, умеет выждать паузу в потоке нежностей и поощрительно лизнуть меня точно в нос: «продолжай, я слушаю». Когда надоедает сюсюкать, разевает пасть и бесцеремонно, с подвизгиванием зевает: «ну, будет тебе чепуху молоть!»

Ко многим словам относится подозрительно.

Взять, например, богатое слово «собака». Известно, что это такое. Это он сам в разные минуты жизни — тёплые, родственные, счастливые и нежные, например: «Собака, я преклоняюсь перед вашим умом!», или «Позвольте же по-человечески обнять вас, собака!», или, в драматические моменты выяснения отношений: «Ты зачем это сделал, собака подлючая, а?!»

Но у в общем-то родного слова «собака» есть ещё другой, отчуждённый смысл — когда им определяют других. Например: «Нет, туда мы не пойдём, ты же знаешь, там гуляют большие собаки».

Вообще, мне интересно — как он разбирается со всем многообразием своих имён, которых у него много, как у египетского божества. С другой стороны, и у меня две клички: Мама и Дина. И на обе я отзываюсь.

Но есть слова, исполненные могучего сакрального смысла, есть понятия, у которых масса оттенков: «гулять» и «кушать».

Узнаёт он их ещё до произнесения, угадывает по выражению лица, что вот сейчас… вот-вот… мы услышим… Хвост ликует, трепещет, бьётся…

— Ну, что? — строго спрашиваю я, делая вид, что сержусь и ругать сейчас стану нещадно, что ни о какой прогулке и речи быть не может. Но его не обманешь. Страстно, напряжённо он уставился на губы, окаменел, ждёт… А хвост неистовствует.

— Что ж, ты, небось, думаешь, подлец, бесстыжая твоя рожа, что вот я сейчас всё брошу… — грозно выкатив глаза, рычу я, но хвост бьётся, бьётся, глаза горят… — и выйду с тобой… ГУ?!. ГУ?!. (чудовищное напряжение, нос трепещет) Гу-у-у?!. (хвост — пропеллер) ГУ-ЛЯ-А-АТЬ?!

Ох, какой прыжок, какое пружинное глубинное ликование, с каким бешеным восторгом он хватает любую подвернувшуюся вещь — чью-то тапочку, туфлю, носок — и мчится по квартире с напором, достойным мустанга в прерии.

* * *

Когда неподалёку какая-нибудь сучка начинает течь, Кондрат безумеет, рвётся прочь, пытается расшибить дверь, стонет; коварно затаившись, ждёт у дверей, валяясь якобы без всяких намерений. Но стоит входящему или выходящему зазеваться в дверях, пёс, угрём обвивая ноги, прыскает вниз по лестнице, и… ищи-свищи героя-любовника! Можно, конечно, броситься за ним, взывая к его совести и чести. Можно даже исторгнуть из груди сдавленный вопль; он, пожалуй, притормозит на лестничной клетке, оглянется на тебя с отчуждённым видом, и морда при этом имеет выражение: «С каких это пор мы с вами на «ты»?»… и бросится неумолимо прочь.

Бежит по следу благоуханной суки с одержимостью безумного корсара.

Возвращается в зависимости от накала страсти — через час или два. Но несколько раз пропадал часа на три-четыре, ввергая всю семью в панику.

Возвращается так же молча, крадучись, так же извиваясь всем телом, но с совершенно другим выражением на морде: «виноват, виноват! Вот такой я гад, что поделаешь!»

Одного мы его гулять не отпускаем. Во-первых, всё время приходится помнить о злодее с машиной, ловце собачьих душ, во-вторых, Кондрату, с его поистине собачьим характером, недолго и в тюрьму угодить. Бывали случаи. Например, пёс моего приятеля, Шони, настоящий рецидивист — трижды сидел, и всё за дело.

Помнится, впервые о псах, зэках я услышала от писательницы Миры Блинковой. Узнав, что мы обзавелись четвероногим ребёнком, Мира сказала:

— У нас тоже много лет была собака, пойнтер, милый ласковый пёс. Всё понимал. Буквально: понимал человеческую речь, малейшие её оттенки, сложнейшие интонации. Однажды, когда у нас сидели гости, я кому-то из них сказала, даже не глядя на собаку: «Наш Рики — чудесный, деликатнейший пёс…» Он подошёл и поцеловал мне руку… Потом его посадили по ложному доносу. Но, поскольку у Нины были связи, она добилась свиданий и передач. За хорошее поведение его выпустили на волю досрочно… Что вы так странно смотрите на меня?

— Простите, Мира, — осторожно подбирая слова, проговорила я. — Очевидно, я задумалась и потеряла нить разговора. О ком это вы рассказывали, кого посадили?

— Рики, нашего кобелька.

С моей стороны последовала долгая напряжённая пауза.

— Ах да, вы ещё не знаете, — сказала моя собеседница спокойно, — что Израиль отличается от прочих стран двумя институциями — кибуцами и собачьими тюрьмами…

— Вы шутите! — воскликнула я.

— Да, да, любая сволочь может засадить в тюрьму абсолютно порядочного пса. Достаточно написать заявление в полицию. В случае с нашим Рики: Нина возвращалась с ним с прогулки, и в лифт вошёл сосед, какой-то говёный менеджер говёной страховой компании. Рики, в знак дружеского расположения, поднялся на задние лапы, а передние положил тому на плечи и облизал его физиономию. Так этот болван от страха чуть в штаны не наделал! В результате — донос на честного, милого, интеллигентного пса и приговор — тюремная решётка.

— Но ведь это произвол!

— Конечно, — горько подтвердила Мира, — а разве вы ещё не поняли, что приехали в страну, где царит страшный и повсеместный произвол?

Я представила себе этот разговор на эту конкретно тему где-нибудь на московской кухне в советское время, годах этак… да в каких угодно годах, даже и в недавних.

* * *

Когда Кондрат хочет гулять или есть — то есть обуреваем какой-нибудь страшной надобностью, — он нахрапист, бесстыден, прямолинеен и дышит бурно, как герой-любовник. В народе про таких говорят: «Ну, этот завсегда своего добьётся!»

При этом он дьявольски умён, хитёр, как отец-инквизитор, и наблюдателен. Если б он мог говорить, я убеждена, что лучшего собеседника мне не найти. К тому же он обладает немалым житейским опытом. Например, знает, что, если с самого утра я ни с того ни с сего становлюсь мыть посуду, это верный признак, что бабушка — Бабуля! — уже выехала откуда-то оттуда, где таинственно обитает, когда исчезает из нашего дома. Это значит, что пора вспрыгивать на капитанский мостик и ждать, когда автобус завернёт на нашу улицу. И он стоит на задних лапах, передними опёршись о подоконник, и — ждёт.

И вот его хвост оживает, вначале приветливо помахивает, но по мере приближения Бабули к подъезду увеличивает обороты. Несколько секунд он ещё стоит, весь дрожа от радостного напряжения, дожидаясь, когда его главная приятельница подойдёт к парадному; вот она скрылась из виду… Тогда он валится со стула боком — так пловцы уходят с вышки в воду, — мчится к двери и с размаху колотится в неё лапами, всем телом, — оглушительно причитая и пристанывая: «Ну!! Ну!! Ну же!! Сколько можно ждать!! Она поднимается, поднимается, вот её шаги! Открывайте же, гады, убийцы, тюремщики!»

Вы скажете: нетрудно любить человека, который всегда принесёт то котлетку, то кусок вчерашнего пирога, а то и куриную ножку? Да не в этом же дело, уверяю вас! И эти стоны преданной любви, и плач, и чуткое вскакивание на стул при шуме подъезжающего автобуса… не из-за куриной же ноги. Нет, нет. Нет! А что же? — спросите вы. И я отвечу: душевная приязнь. Иначе как объяснить ошалелые прыжки Кондрата и визг при редких появлениях нашего друга Мишки Моргенштерна? Уж Мишка-то никаких котлет не приносит, Мишка, наоборот, сам отнимет у собаки последнюю котлету под рюмочку спиртного. Но Мишка стоял у колыбели этого наглого пса, трепал его по загривку, целовал прямо в морду, а такие минуты не забываются. И вновь скажу я вам: душевная приязнь, вот что это, и чёткое различение людей на аристократов духа, то есть собачников, и прочую шушеру. А Мишка-то Моргенштерн — он самый что ни на есть аристократ духа. За ним по всей его жизни трусили стаи собак. У него и сейчас живут три пса — Маня, Бяка и Арчик. Представляю, что чувствует Кондрат, втягивая своим трепещущим кожаным носом сладостные флюиды запахов, исходящих от Мишкиной одежды, рук, бороды и усов…

* * *

В экстремальные моменты семейной жизни он куда-то девается, прячется, тушуется. В этом я усматриваю особую собачью деликатность.

Взять недавнюю воробьиную ночь. Часу во втором Боря наведался в туалет и, когда собирался выйти, обнаружил, что замок сломан. Сначала тихонько пытался что-то там крутить, боясь разбудить всю семью. Я проснулась от назойливого звука всё время проворачивающегося ключа, будто кто-то пытался лезть в квартиру. Потом поняла, вскочила, и мы, шёпотом переговариваясь по обе стороны двери, пытались столовым ножом отжать заклинившую «собачку» замка. Проснулись дети. Сначала вышла из своей комнаты хмурая заспанная Ева в пижаме, сказала: «Да чего там возиться! Папа, заберись с ногами на унитаз, я выбью дверь».

Но мы склонялись к мирному решению вопроса.

Потом проснулся Димка и, как всегда, деятельно стал мешать. Мы втроём — я и дети — толпились в коридоре, папа страдал запертый. Кондрата вроде как не было видно… Наконец минут через двадцать замок был побеждён, «собачка» выпала под нажимом напильника, и отец был освобождён из туалетного плена.

И вот когда уже все улеглись, на нашу кровать вдруг вспрыгнул Кондрат и с непередаваемым радостным пылом, с каким обычно встречает нас после отъезда, бросился целовать Борю. Нежность, счастье и восторг никак не давали ему успокоиться: очевидно, он понял, что Боря попал в какую-то передрягу, если вся семья крутилась возле двери, за которой томился хозяин. Но вот наконец кончилось заточение, и он приветствует освобождённого даже более пылко, чем если б тот откуда-нибудь приехал.

Так встречают отца, отбывшего тюремный срок.

В его, по сути, героическом характере имеется некая постыдная прореха. Неловко говорить, но придётся. Я имею в виду его мистический страх перед салютом. Да-да, праздничный салют — вот слабое место в душе бесстрашного пса.

Это стыдно. Ой как стыдно — бояться взрывающихся в небе разноцветных фонтанов и брызг, огненных искр по всему небу… Но Кондрат ничего с собой поделать не может. Так бывает; у очень храброго человека, например, бывает патологическая боязнь высоты.

Он дрожит всем телом и нигде не находит себе места. При очередном раскатистом взрыве он вздрагивает, прижимает уши и жалко трусит, поджав хвост, из одной комнаты в другую. Забивается в туалет… Да и для нас — какая уж там радость и веселье, какое там ликование, когда любимое существо абсолютно, как говорят китайцы, теряет лицо, трепещет, мечется в безумии по квартире, то запрыгивая в ванну, то залезая под кресла… Сердце разрывается от жалости! Я хватаю его на руки. Обнимаю, прижимаю к себе, глажу, ласково бормочу: «Ну что ты, милый, это только салют, это ничего, ничего…» — он в отчаянии вырывается, продолжая трястись мелкой дрожью, мечется по дому и ищет пятый угол.

(Я упоминаю о его слабостях отнюдь не для того, чтобы опорочить одно из самых бескорыстных и благородных существ, когда-либо встреченных на моём пути; но если уж говорить, то говорить начистоту. Справедливость алчет правды!)

* * *

Ещё одно занятие, чрезвычайно ответственное: копать. Раскапывать передними лапами — одеяло, брошенный на кресло свитер, любую тряпку вообще, а если её нет, то яростно раскапывается пол. При этом передние лапы двигаются, как ноги танцора, отжигающего чарльстон. Закончив разгребать умозрительную яму в полу, он начинает медленно и задумчиво вращаться вокруг собственного хвоста, пока не укладывается на «раскопанное» место.

Стоит ли говорить, что в его табели о рангах всяк домашний стоит на своём, только ему принадлежащем месте? Но и свои особые отношения у Кондрата с гостями, которых он, кажется, подразделяет на виды, семейства, группы и подгруппы. К тому же он явно делит свою жизнь на служебную и частную. Когда, обложив оглушительным лаем очередного гостя, то есть проявив положенное представительство, он смиряется с временным присутствием в доме чужого — он как бы снимает мундир, расслабляет галстух, облачается в домашнюю куртку. Тем более что гости перешли в кухню и теперь сидят за столом, над которым, как водоросли, колышутся густые запахи мяса, колбас, салатов и, кстати, квашеной капустки, которой Кондрат тоже не прочь отдать дань уважения.

Тут он ведёт себя в точности как хитрый ребёнок, отлично понимающий, что послабления следует ждать совсем не от родителей, а от душки-гостя.

Тактика проста. Вначале он садится у ног приступившего к трапезе голодного гостя и минуты три вообще не даёт о себе знать. Этюд под условным названием: «а я тут по делу пробегал, дай, думаю, взгляну — что дают…» Когда гость заморил самого назойливого, первого червячка и расселся поудобнее, Кондрат приподнимается, присаживается поближе, складывает физиономию в умильно-скромное любование и, склонив набок башку, несколько минут сидит довольно кротко с выражением скорее приглашающим — «Угостите собачку», чем требовательным.

Если гость не дурак и слабину не даёт, Кондрат, сидя на заднице, протягивает лапу и треплет гостя по коленке — дай, мол, дядя, не жадись…

Как правило, этот пугающе человеческий жест приводит гостя в смятение.

— Чего тебе, пёсик? — спрашивает он, опасливо косясь на Кондрата, настойчиво глядящего прямо в глаза нахалу, так вольно сидящему за семейным столом. — Дать ему кусочек? — неуверенно спрашивает меня гость.

— Ни в коем случае! — говорю я. — Кондрат! А ну отвали! Щас получишь раза! Немедленно отстань от Саши (Иры, Маши, Игоря)!

Несколько секунд Кондрат молча пережидает, провожая тяжёлым взглядом каждый кусок, который гость отправляет в рот. На морде выражение сардоническое и высокомерное, что-то вроде: «А харя твоя не треснет?»

Затем, будто нехотя, снова поднимается на задние лапы и на сей раз уже дотягивается передней лапой до руки с вилкой. И требовательно треплет эту руку: «Не зарывайся, дядя! Не кусочничай. Угости честную собаку».

Тут его пора нещадно гнать в три шеи, пока не наступил следующий этап: хамское короткое взлаивание абсолютно нецензурного содержания.

Если же и этот этап упущен, остаётся только одно: накормить его до отвала, к чёртовой матери.

* * *

За ночь он, как отъявленный ловелас, успевает поваляться на всех постелях в доме. Начинает с Евы. Она ложится раньше всех, потому как уходит раньше всех в школу. Зайдёшь к ней в комнату перед сном — Кондрат сонно поднимает голову с её кровати: ну чего ты беспокоишься, я же здесь.

Как только я укладываюсь под одеяло, он вскакивает ко мне на постель и скромно примащивается в ногах, якобы я тут с краю, незаметно, я вас не обременю.

Уже часа через полтора я просыпаюсь от храпа где-то около моего плеча. Кондрат покинул своё кухаркино место и развалился рядом, прямо в барской опочивальне: лохматая башка на подушке, рядом с моей, и храпит, как намаявшийся за день грузчик. Когда я его спихиваю, он огрызается и, ворча, перебирается к Борису. Но тот спит беспокойно, ворочается, то и дело просыпается, встаёт пить и вообще — пассажир беспокойный. Тогда раздражённый невыспавшийся Кондрат бежит к Димке. Это его последнее рассветное прибежище. Во-первых, Димка спит как убитый, на нём можно топтаться, плясать, храпеть ему в оба уха, бесцеремонно спихивать с места. Во-вторых, у него широченная тахта.

Утром можно видеть такую картину: раскинувшись в одинаковых позах, эти двое дрыхнут как пожарники, всю ночь таскавшие вёдра с водой.

Вообще, поразительны его позы, в которых он копирует хозяев. В жестах, привычках и манерах очеловечился до безобразия. Например, полулежит на диване в совершенно человечьей позе, опёршись спиной на подушки, передние лапы расслабленно покоятся на брюхе, и, кажется, будь на них пальцы, он бы ими почёсывал поросшую нежной белой шерстью грудку. Если б мне впервые показали такого где-нибудь в чужом доме, я бы испугалась. Мне и сейчас иногда становится не по себе, когда мы с ним одни в квартире и он вдруг подходит к рабочему моему креслу, где я сижу за компьютером, и, приподнявшись на задние лапы, кладёт переднюю мне на колено.

— Что, старичок?.. — рассеянно спрашиваю я, не отрывая взгляда от экрана, зная, что он накормлен и нагулян, то есть не одержим в данный момент никакой срочной нуждой.

Он молчит, не снимая лапы с моего колена. Я не глядя опускаю руку и треплю его по лохматой мягкой башке, глажу, бормочу что-то нежное.

Наконец оборачиваюсь.

Он смотрит на меня ожидающим, внимательным, абсолютно человечьим взглядом. Сейчас что-то скажет, неотвратимо понимаю я, заглядывая в эти проницательные глаза. И в тот момент, когда холодок продирает меня по коже, он вдруг отводит взгляд и уютным, тоже человечьим движением мягко кладёт мне голову на колено… Ему ничего не нужно. Он пришёл напомнить о своей любви и потребовать подтверждения моей.

И я подтверждаю: беру его, как ребёнка, на колени, объясняю страстным шёпотом, что он — самый высоконравственный, ослепительный, мудрейший и качественно недосягаемый пёс. И некоторое время он, как ребёнок, сидит у меня на коленях, задумчиво глядя на наше с ним туманное отражение в экране компьютера.

* * *

У нас, конечно, и враги имеются. Например, чёрный дог в доме напротив. Этот гладкий молодчик полагает себя властелином мира. Конечно, у него есть балкон, с высоты которого он обозревает местность и делает вид, что контролирует её. На самом деле никто, конечно, не облекал его такими полномочиями. Всем известно, кто хозяин данной территории. Кондрат, разумеется. Капитан Конрад, лохматая доблесть, ни у кого сомнений не вызывающая. И мы не позволим всяким там наглецам демонстрировать… то есть регулярно не позволяем часов с пяти утра, когда того выпускают на балкон проветриться и, возвышаясь над перилами, он оглашает окрестности предупредительным угрожающим рыком.

Ну уж дудки! Этого ему никто из порядочных особ спускать не намерен! Кондрат взрывается ответной утроенной яростью! Непонятно — откуда такая громогласность в этом небольшом субъекте… Повторяю: в пять утра.

— Кондрат!! — я шлю ему вдогонку сонный вопль, исполненный отчаяния.

— Нас выселят, — бормочет Борис, просыпаясь, — в конце концов соседи позвонят в полицию, и будут правы.

Спящий в салоне Димка подбирает с пола тапку и, рискуя попасть в окно, швыряет ею в Кондрата.

Всё тщетно. Разве станет отважный обращать внимание на летящую в его сторону гранату? Он стоит на задних лапах на своём капитанском мостике, опёршись о подоконник передними. Хвост — бешено вертящийся штурвал. Дрожа от ненависти, воинственного возбуждения и невозможности сцепиться в честной рукопашной, противники со своих позиций поливают друг друга шквалом оглушительных оскорблений.

Отношения с остальными представителями собачьего племени немногим лучше. Всё гордость, гордость проклятая. Врождённое высокомерие и нежелание подпустить к себе всяких там безродных на близкое расстояние. Если на прогулке к нему подбегает собачонка и приветливо петляет вокруг, обнюхивая его хвост, Кондрат встаёт как вкопанный, напряжённо и холодно уставившись на заискивающую шушеру.

Никакой собачьей фамильярности, боже упаси. Знаем мы этих шавок, мизераблей, побирушек, приживалов. Не наша это компания, не наше, что ни говорите, сословие.

Когда, отгуляв, мы завершаем круг, он садится и смотрит на Иерусалим.

Всегда в одном и том же месте — на площадке, куда обычно привозят туристов. Над этой странной его привычкой я размышляю восемь лет. Почему он с таким упрямым постоянством созерцает этот вид, неужели из соображений эстетических? Именно в такие моменты сильнее всего мне хочется проникнуть в его мысли.

Сидит как вкопанный. Наслаждается. Иногда уже и мне надоест, потянешь его — ну, хватит, мол, Кондраша, идём домой, — он упрямо дёрнет башкой, не оборачиваясь. Упрётся, сидит. Пока не насмотрится… Затем поднимается и трусит к подъезду, преисполненный достоинства.

Мой возлюбленный пёс! Когда вот так мы стоим с тобой в молчаливой задумчивости на высоком гребне нашего перевала, под персиковыми облаками нового утра, — что видишь ты там, на холмах Иерусалима? Чем ты заворожён? Что за собачий тебе интерес в этих колокольнях, и башнях, и куполах, в этих старых садах и дорогах? Или твоя преданность хозяйке достигает того высочайшего предела, когда возвышенные чувства сливаются в единой вибрации духа в тех горних краях, где нет уже ни эллина, ни иудея, ни пса, ни человека, а есть только сверкающая животная радость бытия, которую все Божьи твари — и я, и ты — чувствуют равно?

Нет такой преданности в человечьем мире.

Проклятая моя трусливая страсть заглядывать за толщу ещё не прочитанных страниц уже нашёптывает мне о времени, когда тебя не будет рядом.

Возлюбленный мой пёс, не оставляй меня, следуй за мной и дальше, дальше — за ту черту, где мы когда-нибудь снова с тобою будем любоваться на вечных холмах куполами и башнями другого, уже небесного Иерусалима…

Февраль 2000

Дорога домой

Лет в восемь или девять я сбежала из пионерского лагеря, первого и последнего в моей жизни. Подробностей не помню; кажется, он был обкомовским, этот лагерь, и находился в предгорьях Чимгана, километрах в двадцати от города, где-то в районе Газалкента.

Меня туда пристроила по блату мамина подруга, и, усаживая меня в автобус, мама оживлённо твердила, что на завтрак там дают икру и сервелат — это было основным доводом в пользу моего удаления из дома. Я же не понимала, кому и чем так помешала моя вольная беготня по окрестным улицам и дворам, чтобы запихивать меня в автобус с целой оравой горластых обормотов и так далеко увозить: растерянность кошки, выглядывающей из неплотно застёгнутой сумки.

И недоумение: что мне этот сервелат? А скользкая солёная икра, медленно и жутко шевелящаяся, тогда просто внушала отвращение.

В лагере помню только утренние пионерские линейки и резь в глазах от хлорки, густо посыпаемой в чудовищном казарменном туалете с дырками в полу. Сейчас пытаюсь припомнить какие-нибудь издевательства или серьёзную обиду, из чего бы состряпать убедительный эпизод, оправдывающий мой дикий поступок… Нет. Ничуть не бывало! Человеку, для которого главное несчастье — место в пионерском строю и общая спальня, незачем придумывать иные ужасы. Видимо, я просто не была создана для счастливого детства под звуки горна. Впрочем, я всегда игнорировала счастье.

Сбежала я на четвёртый день, дождавшись отбоя. В темноте не удалось нащупать под кроватью сандалии, поэтому, бесшумно выбравшись через открытое окно на веранду, я отправилась восвояси босиком. Это было не страшно: кожа на ступнях за лето становилась задубело-нечувствительной.

Пролезши через дыру в заборе и по остановке автобуса вычислив направление на Ташкент, я побежала по ещё тёплой от дневного жара асфальтовой дороге, сначала бодро и возбуждённо (мне всё чудилась погоня, так что, заслышав стрёкот далёкой машины, я сбегала с дороги и пряталась в кустах, а если их поблизости не было, просто падала лицом и животом в высокую придорожную траву, сильно пахнущую шалфеем и полынью), потом шла всё медленней, затем, под утро, уже устало плелась…

Я шла, чувствуя направление внутренним вектором, как та же кошка, завезённая чёрт знает в какую даль…

Чем глубже в топкую вязкую ночь погружалось окрестное предгорье, тем выше и прозрачнее становилось небо над головой. Великолепная россыпь ярко мигающих тревожных звёзд — игольчатый иней на гигантском стекле — пульсировала в невыразимой, несказанной вышине. Там шла бесконечная деятельная жизнь: неподвижными белыми прожекторами жарили крупные звёзды; медленно ворочались, перемещаясь, маяки поменьше; суетливо мигали и вспыхивали бисерные пригоршни мелких огней, среди которых носились облачка жемчужной звёздной пыли. Всё жило, всё плыло и шевелилось, боролось, заикалось, требовало, вздымалось и опадало в той ужасающей, седой от звёзд бездне вверху…

Там шла какая-то непрерывная контрольная по геометрии: выстраивались фигуры — окружности, углы и трапеции, — а прямо в центре неба образовался квадрат: окно, довольно чётко обозначенное алмазным пунктиром, и, сколько бы я ни шла, то убыстряя, то замедляя шаг, это окно плыло и плыло надо мной, и мне казалось, что внутри своих границ оно содержит звёзды более яркие, более устрашающие и одушевлённые и что наверняка где-то там, в другой вселенной, тоже идёт по дороге одинокая и упрямая девочка и над ней тоже плывёт призывное это окно…

Я придумала себе, что там вот-вот что-то произойдёт, мне что-то покажут в этом космическом окне, поэтому то и дело останавливалась, задирала голову и пристально следила за знаками, каждый раз обнаруживая удивительные события: новые вспышки завихрений, новые сообщества беспокойно мигающих звёзд… Иногда я принималась энергично махать руками, подавая знаки той, другой девочке: а вдруг у них такая развитая цивилизация, что она меня видит в какой-нибудь космический телескоп?

Раза два-три за всю ночь тёмная дорога вливалась в какие-то населённые пункты, скудно освещённые десятком глухих фонарей. Каплями густого мёда вдали теплились окна кишлаков, тянуло горчащим дымом горящего кизяка, и разной высоты голосами перебрёхивались псы, отвечая на дрожащий крик осла.

Я шла всю ночь…

На рассвете добрела до трамвайного круга на окраине города, дождалась первого пустого трамвая и бесплатно (кондукторша очень испугалась, увидев меня) доехала до дома.

Впоследствии никто из знакомых, и родители тоже, не верил, что я прошла весь этот путь ногами.

— Тебя подвезли? — допрашивали меня. — На машине? На повозке? На велосипеде? Ведь ты не могла проделать босиком весь этот путь одна, да ещё ночью…

Именно одной и ночью, молча возражала я, только одной и ночью можно было проделать долгий одинокий путь среди бушующих запахов предгорья, под бесконечным и бесчисленным воинством планет, комет и астероидов, что так страшно и глубоко дышали и сражались в небесном окне над моей головой…

Эта дорога домой под лохматым от звёзд горным небом; запахи чабреца, лаванды и горчащий дым кизяка от кишлаков; дрожащий, страдающий крик осла на рассвете — всё это, при желании возбуждаемое в моей памяти и носовых пазухах в одно мгновение, останется со мною до последнего часа.

Именно в ту ночь я стала взрослой — так мне кажется сейчас. Мне кажется, в ту ночь возвращения домой под невыразимо ужасным и невыразимо величественным небом я поняла несколько важных вещей.

Что человек одинок.

Что он несчастен всегда, даже если очень счастлив в данную минуту.

Что для побега он способен открыть любое окно, кроме главного — недостижимого окна-просвета в другие миры…

Отчётливо помню лицо отца, который открыл мне дверь часов в шесть утра. За ним с воплем выбежала мама в ночной рубашке: не ждали!

Почему-то меня не отлупили… Выяснять сейчас у мамы причины этого считаю бестактным, да она и сама вряд ли помнит. Но подозреваю, что отец мне втайне сочувствовал: он и сам господин не из компанейских. Мама же причитала, ужасалась, сокрушалась. Дело, конечно, не в сервелате и не в «горном воздухе для здоровья», а просто — это ж уму непостижимо: да любому бы ребёнку… да другой мечтал бы о таком счастье… И вообще, полюбуйтесь на это чудо — разве это нормальная девочка?

Я молча прошла в узкую, как пенал, детскую, где спали мы с сестрой, и легла на свой диван с одним валиком в головах; другой я давно отбрыкнула удлинившимися за год ногами.

Мимо меня плыли тёмные поля с рассветными огоньками далёких окон, на пепельном небе замирали и гасли звёзды, асфальт под босыми ногами давно остыл. Я шла и шла и была главной осью Вселенной, крошечным колышком, вокруг которого вращались бездонные, беспросветные, раз и навсегда неизменные миры…

Что-то осталось во мне после того побега из пионерлагеря, после той длинной ночной дороги домой; я думаю — бесстрашие воли и смирение перед безнадёжностью человеческого пути. Что увидела я — ребёнок — в том неохватном, том сверкающем окне Вселенной, о чём догадалась навек?

Что человек одинок?

Что он несчастен всегда, даже если очень счастлив в данную минуту?

Что для побега он способен открыть любое окно, кроме главного: недостижимого окна-просвета в другие миры?

2011, Иерусалим

Примечания

1

Братишка (ивр.).

Content

Дина Рубина
Не вычеркивай меня из списка

С высоты насеста…

Праздник, который… Маленькая повесть

1

2

3

4

5

От Евы до Евы

Бабка Рассказ

Душегубица Рассказ

Вокруг семьи

«Не вычёркивай меня из списка…» Повесть о родителях

Ужин с отцом

Прекрасная деменция

1

2

3

4

5

«Серите на здоровье, братцы!»

Альт перелётный

Я и ты под персиковыми облаками Рассказ

Дорога домой

Примечания