ДОМ КОЛДОВСТВА

Р. Мак-Дональд, К. Браун, Р. С. Пратер

Росс Макдональд

Оборотная сторона доллара

Глава 1

Стоял август, и дождя вообще-то не должно было быть. Хотя дождь — слишком сильное слово для мельчайшей водяной пыли, которая мутноватой пеленой закрывала окрестности и заставляла неутомимо работать «дворники» моей машины. Я ехал на юг и находился примерно на полпути между Лос-Анджелесом и Сан-Диего.

Здание школы, вместе с принадлежащим ей большим участком, вытянувшимся вдоль морского побережья, осталось справа от шоссе. В направлении моря я заметил тусклый блеск, болот, давших этому месту название «Проклятая лагуна». Голубая цапля, казавшаяся на таком расстоянии крошечной, стояла, как статуэтка, на краю взъерошенной ветром воды.

Я въехал на пришкольный участок через автоматические ворота. Седой человек в синей форме вышел из будки и, прихрамывая, двинулся ко мне.

— У вас есть пропуск?

— Доктор Спонти просил меня приехать. Я — Арчер.

— Совершенно верно, в моем списке ваше имя есть.

Он достал из внутреннего кармана куртки машинописный лист и помахал им с таким видом, будто чрезвычайно гордился своей грамотностью.

— Вы можете поставить машину на стоянку перед административным корпусом. Служебный кабинет доктора Спонти справа внутри здания.

Он указал на оштукатуренное здание, стоящее в сотне метров дальше по дороге.

Я поблагодарил его. Он было похромал обратно к будке, но споткнулся и хлопнул себя по ноге.

— Проклятое колено! И первая мировая война!

— Вы не выглядите настолько старым…

— Я и в самом деле не стар. Мне было пятнадцать, когда я записался, сказав им, что мне восемнадцать. Некоторые здешние ребята, — добавил он, оглянувшись, — тоже могли бы отведать огоньку.

Нигде не было видно, однако, ни одного мальчика. Постройки школы, просторно рассыпанные среди голых полей и редких эвкалиптовых рощиц, стояли под серым небом, словно недостроенный город.

— Вам знаком такой мальчик, Хиллман? — спросил я сторожа.

— Я слышал о нем. Он доставил много хлопот. Взбудоражил весь Восточный корпус, прежде чем убраться отсюда. Патч…

— Кто это — Патч?

— Мистер Патч, — сказал он невыразительно, — надзиратель в Восточном корпусе. Он живет с детьми, и для его нервов это сущий ад! Ему можно посочувствовать.

— А что же наделал молодой Хиллман?

— По словам Патча, пытался поднять бунт. Он утверждал, что дети в школе имеют те же гражданские права, что и любой человек. Это неверно. Они ведь несовершеннолетние, и, кроме того, большинство из них сумасшедшие, вы не поверили бы тому, что я повидал за четырнадцать лет, проведенных у этих ворот.

— Томми Хиллман вышел через ворота?

— Что вы! Он убежал через забор. Прорезал перегородку в общей спальне и скрылся.

— Позапрошлой ночью?

— Да. Он, верно, сейчас уже дома.

Но именно потому я и приехал сюда, что его не было дома.

Доктор Спонти, должно быть, видел, как я ставил машину. Он ждал меня перед дверью своего кабинета со стаканом сока в одной руке и диетической вафлей в другой. Положив вафлю в рот, он пожал мне руку.

— Рад вас видеть.

Он был темноволосый, румяный и полный; взгляд его, выражавший отчаяние человека, вынужденного сгонять вес, был неустойчив, и я предположил, что он эмоционален, но научился держать свои чувства под контролем. Старомодный дорогой темный костюм сидел на нем немного свободно. Рука мягкая и небольшая.

Доктор Спонти напомнил мне знакомых специалистов по похоронным делам. Даже его кабинет с темной, красного дерева мебелью и серым светом в окне имел похоронный вид, словно вся школа во главе с директором носила постоянный траур по своим учащимся.

— Садитесь, — сказал он с оттенком меланхолии. — Я уже говорил вам по телефону, что у нас есть одна проблема. Очень хотелось бы решить ее с вашей помощью, и как можно быстрее. Обычно мы не приглашаем частных детективов для того, чтобы — ах! — вернуть домой наших исчезнувших детей. Но это, я боюсь, особый случай.

— Что же делает его особым?

Спонти отпил из стакана сок и облизнул мокрые губы кончиком языка.

— Прошу прощения. Разрешите предложить вам ленч?

— Нет, благодарю.

— Я не имею в виду это! — Он раздраженно поболтал сок в стакане. — Я могу прислать что-нибудь горячее из нашей столовой. Сегодня в меню телячья отбивная.

— Нет, благодарю. Займемся сразу делом. Мне нужно получить от вас необходимую информацию, чтобы приступить к работе. Почему вы вызвали меня разыскивать Томми Хиллмана? У вас, должно быть, много беглецов?

— Не так уж много! Не подумайте! Большинство наших мальчиков со временем приживаются в школе. Нами составлена для них богатая и разнообразная программа. Но Томми Хиллман пробыл здесь меньше недели и не проявил особого желания подчиняться правилам. Он очень трудный молодой человек.

— И это именно то, что делает случай особенным?

— Мистер Арчер, я буду с вами искренен, — сказал он нерешительно. — Для школы ситуация довольно неприятная. Я взял Тома Хиллмана вопреки моему откровенному нежеланию, совершенно не зная всей его истории, просто потому, что его отец очень настаивал. А сейчас Ральф Хиллман обвинил нас в исчезновении сына. Хиллман угрожает возбудить уголовное дело, если его сыну будет причинен какой-нибудь вред. Представляете, какие это доставит нам неприятности. — И он добавил почти самому себе: — Патч действительно был в затруднении.

— Что сделал Патч?

— Боюсь, что он проявил излишнюю горячность. Но в этом я обвинил его только как человек человека. Вам лучше побеседовать с самим Патчем. Он вам расскажет обо всех деталях — ах! — побега Тома.

— Я поговорю с ним позже. Не могли бы вы мне рассказать побольше о прошлом мальчика?

— Не так много, как вам хотелось бы. Мы просим семьи или их врачей давать детальную медицинскую историю всех поступающих к нам ребят. Мистер Хиллман обещал написать такую историю, но так этого и не сделал. Мистер Хиллман очень гордый и очень сердитый человек.

— Он богат?

— Я точно не знаю. Хотя, конечно, родители наших детей в большинстве своем состоятельные люди, — добавил он с едва заметной самодовольной улыбкой.

— Мне хотелось бы повидаться с Хиллманом. Он живет в городе?

— Да, но, пожалуйста, не стремитесь увидеть его. Во всяком случае, сегодня. Он только что опять звонил мне, и этот разговор еще больше его возбудил.

Спонти встал из-за стола и подошел к окну, выходящему на стоянку. Я последовал за ним. В воздухе висел унылый дождь.

— Все-таки мне нужно подробное описание мальчика и всего, что касается его привычек…

— Патч будет для вас более полезен, чем я. Он ежедневно был с мальчиком. А о главе тамошнего семейства, миссис Маллоу, могу сказать — она очень внимательный воспитатель.

— Будем надеяться, что так оно и есть.

Спонти начал раздражать меня. Казалось, он чувствовал, что чем меньше он скажет мне об исчезнувшем мальчике, тем менее реальным будет выглядеть его исчезновение.

— Сколько ему лет? И есть ли точные данные о нем? — спросил я холодно и четко.

В глазах Спонти мелькнула злость, и его обвислые щеки покрылись бледными пятнами.

— Я возражаю против подобного тона.

— Это ваше право. Сколько лет Тому Хиллману?

— Семнадцать.

— У вас есть его фотография?

— Семья не дала нам ничего, хотя мы, в соответствии с заведенным порядком, всегда просим фотографию. Но могу рассказать, как он выглядит. Вполне приличный и приятный на вид парень, если не принимать во внимание всегда угрюмое выражение его лица. Очень высокий, около шести футов, выглядит старше своих лет.

— Глаза?

— Темно-синие, я думаю. Волосы — темный блондин. В облике что-то орлиное. Очень характерные черты, как у его отца.

— Особые приметы?

Он пожал плечами:

— Я не знаю ни одной.

— Почему его привезли сюда?

— Для лечения, конечно. Но он пробыл здесь недостаточно для того, чтобы это пошло на пользу.

— Что с ним? Вы говорили, что он был трудным, но это годится лишь для общего описания.

— Сложно сказать, что вообще беспокоит этих мальчиков, повергая их в своеобразную «юношескую лихорадку». Часто мы помогаем им, даже не зная как и от чего. Во всяком случае — сам я не медик.

— Я думал, вы им были.

— У нас в штате, конечно, есть медики, и общего профиля, и психиатр, хотя вряд ли будет много пользы от разговора с ними. Я сомневаюсь, успел ли Том вообще встретиться со своим терапевтом, но, вне всякого сомнения, он был неуравновешенным…

— Каким?

— Неуравновешенным эмоционально. Ускользающим из-под контроля. Он уже встал на плохой путь, когда отец привез его сюда. Мы давали ему транквилизаторы, но это не всегда приводило к одинаковым результатам.

— Он доставил вам много хлопот?

— Да. Честно говоря, я сомневаюсь, примем ли мы его вновь, если он найдется!

— Но вы нанимаете меня, чтобы найти его?!

— У меня нет выбора.

Мы обсудили денежные дела, и он выдал мне чек. Затем я пошел по дороге к Восточному корпусу. Но прежде чем войти туда и увидеться с мистером Патчем, я повернулся и взглянул на холмы, которыми вдалеке кончалась долина. Из-за низких облаков они вырисовывались неясно, словно полузабытые лица. Одинокая голубая цапля поднялась с края болота и полетела к холмам…

Глава 2

Восточный корпус был вытянутым оштукатуренным зданием, внешний вид которого никак не вязался с окружающим пейзажем. Высокие узкие окна закрывались наглухо и создавали ощущение унылой безликости. Возможно, все-таки это была тюрьма, хотя и замаскированная. Остролистый кустарник, окружавший лужайку перед зданием, более напоминал ограду, чем зеленые насаждения. Трава казалась неживой даже под дождем.

Так же выглядела и шеренга подростков, направлявшихся строем к главному подъезду в то время, как я подходил туда… Мальчики почти всех возрастов, от двенадцати до двадцати лет, и на вид самые разные, с одной-единственной общей чертой: они маршировали с опущенными головами, словно солдаты побежденной армии. И мне вспомнились молоденькие солдаты, которых мы брали в плен на Рейне в последние дни прошлой войны.

Двое студентов-руководителей поддерживали некоторое подобие строя. Я последовал за ними и вошел в большую комнату, вероятно для отдыха, обставленную довольно ветхой мебелью. Руководители прошли прямо к столу для пинг-понга, взяли ракетки и начали быструю и резкую игру. Несколько ребят стали наблюдать за игрой, четверо или пятеро уткнулись в комиксы. Большинство же столпилось вокруг меня, уставившись мне прямо в лицо. Молодой парень, на физиономии которого пробивалась поросль и которому уже следовало бы начать бриться, улыбаясь, подошел ко мне. Его улыбка была просто ослепительна, но она быстро исчезла, оставив ощущение оптического обмана. Он встал настолько близко, что слегка толкнул меня локтем. Некоторые собаки вот так же подталкивают вас, как бы испытывая ваше дружелюбие.

— Вы новый надзиратель?

— Я думал, что здесь надзиратель — мистер Патч.

— Он не выдерживает. — Некоторые ребята хихикнули. Заросший парень играл роль местного клоуна. — Это страшная тюрьма. И они никогда не выдерживают.

— Мне она не кажется такой уж страшной.

— Понятно. Вы ведь здесь не сидите.

— Где мистер Патч?

— В столовой. Он будет здесь через минуту. Мы тогда устроим забаву.

— Ты болтаешь довольно цинично для своего возраста. Сколько тебе лет?

— Девяносто девять. — Его слушатели одобрительно засмеялись. — А мистеру Патчу только сорок восемь. Ему трудно быть моим воображаемым отцом.

— Ну а миссис Маллоу я смогу увидеть?

— Она у себя в комнате, пьет свой ленч. Миссис Маллоу всегда пьет свой ленч. — Злость в его глазах сменилась еще более темным чувством. — Вы папа?

— Нет.

Сзади прыгал пинг-понговый шарик, вперед-назад, вперед-назад…

Один из слушателей громко произнес:

— Он не папа!

— Может, он мама? — спросил заросший парень. — Вы мама?

— Он не похож на маму, у него нет грудей!

— У моей мамы нет грудей, — сказал третий. — Поэтому я и чувствую себя отверженным.

— Перестаньте, ребята. — То, что они говорили, было ужасно. Они надеялись, что я оказался папой или пусть даже мамой одного из них. Это желание стояло в их глазах. — Вы ведь не хотите, чтобы я тоже чувствовал себя отверженным? А?

Никто не ответил. Заросший парень улыбнулся мне. Улыбка задержалась чуть дольше, чем в первый раз.

— Как вас зовут? Я — Фредерик Тандал Третий.

— Я — Лу Арчер Первый.

Я вывел мальчика из круга его почитателей. Он настороженно отодвинулся от меня, словно мое прикосновение было ему неприятно, но пошел рядом. Мы сели на кожаную кушетку.

Кто-то из подростков поставил на проигрыватель заезженную пластинку. Двое других стали танцевать, хрипло напевая пародию на исполнявшуюся песню.

— Ты знал Тома Хиллмана, Фред?

— Немного. Вы его папа?

— Нет, я же сказал, что не папа.

— Взрослые не считают необходимым говорить правду.

Он выдернул несколько волос из подбородка с такой силой, словно ненавидел эти признаки повзросления.

— Знаете, что сказал мне мой отец, когда отправил меня сюда? Что посылает меня в военное училище. Он «большая шишка» в правительстве, — добавил мальчик тем же ровным голосом, без всякой гордости. И дальше совсем другим тоном: — Том Хиллман не ладил со своим отцом, поэтому его привезли сюда по железной дороге. Монорельсовая дорога к волшебному царству. — Он болезненно улыбнулся, как-то исступленно и одновременно безнадежно.

— Вы с Томом говорили об этом?

— Том пробыл здесь очень недолго, дней пять или шесть. Мы мало говорили. Он появился ночью в воскресенье и исчез ночью в субботу. — Он смущенно повертелся на кушетке. — Вы не коп?

— Нет.

— Я даже удивился. Вы задаете такие вопросы, как коп.

— Разве Том сделал что-нибудь такое, что могло бы заинтересовать копов?

— Мы все что-нибудь делаем. Ведь так?

Возбужденный и в то же время холодный взгляд его скользил по комнате, задерживаясь иногда на ужимках танцоров.

— Вы стали взрослым. Поэтому уже не подходите для Восточного корпуса. А я, например, самый выдающийся преступник. Я подделал имя «большой шишки» на чеке и послал его в Сан-Франциско на уик-энд.

— А что сделал Том?

— Кажется, увел машину. Это было только первое преступление, говорил он, и его легко освободили бы как несовершеннолетнего. Но его отец не желал огласки и прислал Тома сюда. Вообще, я думаю, что Том вел войну со своим отцом.

— Да?

— Почему вы так интересуетесь Томом?

— Мне предложено найти его, Фред.

— И вернуть сюда?

— Сомневаюсь, чтобы его приняли.

— Счастливчик. — Бессознательно он придвинулся ко мне ближе. Я почувствовал запах волос и запущенного тела. — Я сбежал бы отсюда, если бы мне было куда пойти. Но «большая шишка» опять вернет меня под надзор. Это сбережет ему деньги.

— А у Тома было место, куда пойти?

Он резко выпрямился и посмотрел мне прямо в глаза.

— Я не говорил этого.

— А все-таки?

— Если бы и было, он не сказал бы мне.

— Кто в школе стал ему наиболее близок?

— Никто. Он был так расстроен, когда попал сюда, что его оставили одного в комнате. Мы проговорили потом с ним всю ночь. Но он рассказал мне немного.

— Ничего о том, куда собирался идти?

— У него не было какого-нибудь плана. В субботу вечером он попытался поднять бунт, но остальные наши — желторотые птенцы… Тогда он сбежал. Казалось, что он был ужасно расстроен и рассержен.

— Не был ли он эмоционально неуравновешен?

— А все мы? — Он сделал безумное лицо и постучал себя пальцем по виску.

— Это очень важно, Фред. Том слишком молод и к тому же, как ты сказал, возбужден. Его нет уже две ночи, и он мог попасть в серьезную передрягу.

— Хуже, чем эта?

— Говорил ли Том, куда собирается пойти?

Мальчик не ответил.

— Наверное, он сказал тебе кое-что.

— Нет!

Он не смог выдержать моего взгляда.

Вошел Патч и нарушил непринужденность атмосферы, царящей в комнате. Танцоры сделали вид, что они борются, комиксы исчезли, словно пачки ворованных денег. Игроки в пинг-понг спрятали шарик. Патч был мужчина средних лет, с редкими волосами и выступающей челюстью. Двубортный рыжеватого оттенка габардиновый костюм морщился на его довольно полной фигуре. Лицо тоже было в морщинах от властной улыбки, не сходившей с его маленьких чувственных губ. Пока он осматривал комнату, я заметил, что белки его глаз красноватого цвета. Он шатнул к проигрывателю и выключил его. В наступившей тишине вкрадчиво зазвучал голос Патча:

— Время ленча не для музыки, мальчики! Время музыки после обеда, с семи до семи тридцати.

Он обратился к одному из игроков в пинг-понг:

— Запомни это, Диринг. Никакой музыки днем. Назначаю тебя ответственным.

— Да, сэр.

— А не играли ли вы в пинг-понг?

— Мы только шутили, сэр.

— Где вы взяли шарик? Ведь шары заперты в моем столе.

— Да, сэр.

— Где же вы взяли тот, которым играли?

— Я не знаю, сэр. — Диринг мял в руках свою куртку — застенчивый парень с резко выступающим вперед кадыком, похожим на спрятанный шарик от пинг-понга. — Я нашел его.

— Где? В моем столе?

— Нет, сэр. Кажется, на земле.

Мистер Патч направился к нему с наигранной смиренностью. Пока он пересекал комнату, мальчики за его спиной строили рожи, толкались, размахивали руками и подпрыгивали. Один из танцоров сделал театральный жест, повалился на пол, застыв на мгновение в позе умирающего гладиатора, и затем снова вскочил на ноги.

Патч медленно заговорил, страдальчески растягивая слова:

— Ты купил его, не так ли, Диринг? Ты ведь знаешь, что правила запрещают проносить свои собственные шары для пинг-понга. Ты знаешь это, да? Ты — президент законодательной Ассамблеи Восточного корпуса, ты сам помогал составлять эти правила. Так?

— Да, сэр.

— Тогда дай мне его.

Диринг протянул Патчу шар. Тот положил его на пол — в это время мальчики изобразили, как бы они ударили его ногой под зад, — и раздавил шар подошвой, а потом отдал Дирингу.

— Прости меня, Диринг, но вынужден подчиняться правилам точно так же, как и ты. — Он повернулся к находящимся в комнате ребятам, которые мгновенно придали своим лицам выражение полной покорности, и мягко сказал: — Ну, друзья, что у нас на повестке дня?

— Я думаю, я, — сказал я, поднимаясь с кушетки, представился и спросил, не может ли он поговорить со мной наедине.

— Вероятно, — ответил он с тревожной улыбкой, словно я тоже был его преемником. — Пойдемте в мой кабинет. Диринг и Бронсон, я вас оставляю ответственными.

Кабинет представлял собой небольшую комнату без единого окна, отгороженную от общей спальни. Патч закрыл за собой дверь и, вздохнув, сел.

— Вы хотите говорить о ком-нибудь из моих мальчиков?

— О Томе Хиллмане.

Это имя произвело на него неприятное впечатление.

— Вы представитель его отца?

— Нет. Меня послал поговорить с вами доктор Спонти. Я частный детектив.

— Так… — Он состроил недовольную гримасу. — Спонти, как обычно, обвиняет меня?

— Он сказал что-то о чрезмерной горячности.

— Какая ерунда! — Патч стукнул кулаком по столу. Лицо его сначала налилось кровью, а затем стало белым. Только красноватые белки глаз сохранили свой цвет. — Спонти не опустился до того, чтобы работать здесь, с этими животными. Я, и только я, следовательно, знаю, какое физическое воздействие необходимо. Я имею дело с подростками вот уже двадцать лет.

— Возможно, вам следует уйти.

По его исказившемуся лицу я понял, что он с трудом сдерживает себя.

— О нет, я люблю эту работу, действительно люблю. Во всяком случае, это единственное, к чему я способен. Я люблю мальчиков. И они любят меня.

— Я смог это заметить.

Он не уловил иронии в моем голосе.

— Мы стали бы приятелями с Томом Хиллманом, если бы он остался.

— Почему же его нет?

— Он сбежал. Вы знаете — как? Он украл ножницы у садовника и разрезал ширму на окне в спальне.

— Когда точно это произошло?

— В субботу ночью, где-то между одиннадцатью часами — когда я ложусь — и утренним подъемом.

— А что произошло до этого?

— Вы имеете в виду субботний вечер? Он пытался поднять бунт среди мальчиков, подстрекал их напасть на руководящий персонал… После обеда я вернулся из столовой и из соседней комнаты услышал его призыв. Он стремился убедить ребят, что их здесь лишили всех прав и что за права надо бороться. На некоторых, легко возбудимых, это подействовало. Но когда я приказал Хиллману замолчать, только он бросился на меня, остальные не посмели.

— Вы ударили его?

— Я ударил первым. И не стыжусь этого. Я должен поддерживать свой авторитет перед ребятами. — Он потер кулак. — Я ударил его совершенно спокойно. Надо стараться производить на них впечатление мужественного человека и создавать образ, достойный уважения…

— Что случилось после? — оборвал я.

— Я помог ему дойти до его комнаты, а потом доложил о случившемся Спонти. Я считал, что мальчика надо поместить в комнату для психических больных. Если бы Спонти последовал моему совету, Хиллман никуда бы не сбежал. Только между нами, — добавил Патч, понизив голос, — это вина Спонти. Но не надо ссылаться на меня в разговоре с ним.

— Хорошо.

Я начал терять надежду выудить из Патча что-нибудь полезное. Надломленный и никчемный, как та мебель, что стояла в комнате отдыха, он устало поднялся.

— Мне необходимо вернуться туда прежде, чем они сорвутся с места…

— Я бы еще хотел спросить, нет ли у вас предположения — куда отправился Том Хиллман, сбежав отсюда?

Патч задумался. Он, казалось, с трудом представляет себе тот внешний мир, в котором исчез мальчик.

— Да, — сказал он наконец, — обычно они бегут на юг, в сторону Сан-Диего и границы, либо в Лос-Анджелес. А один мальчик украл тридцатифутовый баркас и направился на острова.

— У вас много побегов?

— Последние годы достаточно много. Спонти возражал против строгих мер предосторожности. Меня это удивляло…

Патч говорил так, словно не видел никакой перспективы.

В дверь тихо постучали, и женский голос позвал:

— Мистер Патч!

— Да, миссис Маллоу?

— Мальчики совсем отбились от рук. Меня они не слушают. Что вы делаете?

— Беседую. Доктор Спонти прислал человека.

— Очень хорошо. Нам как раз нужен человек.

— Вот как! — Он быстро прошел мимо меня и распахнул дверь. — Придержите, пожалуйста, свои остроты при себе, миссис Маллоу. Я знаю что-то такое, что доктору Спонти хотелось бы узнать до смерти.

— Так же, как и я, — ответила женщина.

Она была обильно нарумянена. Крашеная рыжая челка падала ей на лоб. Синее форменное платье, сшитое по моде десятилетней давности, украшали несколько ниток искусственного жемчуга. Лицо довольно приятное. А глаза сразу засияли, когда она увидела меня.

— Здравствуйте, — дружелюбно сказала миссис Маллоу.

— Я — Арчер. Доктор Спонти пригласил меня расследовать исчезновение Тома Хиллмана.

— Он очень милый мальчик, — заметила она. — Во всяком случае, был таким, пока наш местный маркиз де Сад его не обработал.

— Я действовал в порядке самозащиты! — закричал Патч. — Мне вовсе не доставляет удовольствия причинять боль. Я руководитель Восточного корпуса. Напасть на меня — это то же самое, что убить собственного отца!

— Лучше пойдите и примените свой авторитет, «отец». Но если вы еще кого-нибудь ударите, я вырву у вас сердце из груди.

Патч посмотрел на нее так, словно поверил, что она действительно это сделает. Затем резко повернулся и направился к орущей комнате. Крики оборвались так резко, словно закрылась звуконепроницаемая дверь.

— Бедный старый Патч, — вздохнула миссис Маллоу, — он слишком задерган.

— Почему же тогда он не уйдет?

— Весь ужас в том, что мы уже не можем жить во внешнем мире, как старые каторжники. Мы привыкаем к здешней психической атмосфере.

— Но, — заметил я, — мне никто ничего не может толком объяснить. Может быть, вы дадите мне ясное представление о Томе Хиллмане?

— Я могу передать только свое впечатление. Том очень приятный мальчик. Но это место не для него. Он это почти сразу понял и сбежал.

— Почему не для него?

— Вам нужны подробности? Восточный корпус, в сущности, место для детей с личными невзгодами, со сдвигами в характере, с социально обусловленной патологией в развитии. Большинство здешних мальчиков и девушек духовно искалечены.

— Том?

— Его вовсе не надо было посылать в «Проклятую лагуну». Это всего лишь мое мнение, но оно кое-чего стоит. Я была вполне приличным клиническим психиатром.

— Но доктор Спонти думает, что у Тома было душевное расстройство.

— Доктор Спонти никогда не думает иначе, — ответила миссис Маллоу, усмехнувшись. — По крайней мере, об этом. Вы знаете, сколько платят обманутые родители? Тысячу долларов в месяц. Плюс разные доплаты. Музыкальные уроки. Групповая терапия. В то время как на самом деле не дети, а добрая половина их родителей должна была бы находиться здесь или даже в месте похуже этого. Тысяча долларов в месяц. Так называемый доктор Спонти получает свои двадцать пять тысяч в год. Это в шесть раз больше того, что он платит мне за молчание.

Она выглядела обиженной. Обида порой способствует откровенности. Но, к сожалению, не всегда.

— Что вы имели в виду, сказав, что Спонти — «так называемый доктор»?.

— Он не врач и вообще не имеет отношения к какой-либо науке. Он получил степень за административную работу на одной из южных фабрик дипломов. Знаете, какая у него была диссертация? «Организация питания в пансионатах средней ступени».

— Вернемся к Тому. Почему же отец отдал его сюда, если он не нуждается в лечении?

— Не знаю. Я не знаю его отца. Он, возможно, просто хотел убрать его с.¡глаз.

— Почему? — настаивал я.

— Мальчик создавал определенные неудобства.

— Том сам рассказывал вам?

— Нет. Он не стал бы. Но были такие признаки.

— Вы не слышали о том, что он украл машину?

— Нет, но, если бы мы знали подробности, это могло бы помочь понять его. Он несчастный, одинокий. Он не из наших закоренелых преступников. Да, впрочем, кто из них закоренелый?

— Значит, Том вам понравился?

— Мы не успели получше узнать друг друга. Он всю неделю не подходил ко мне, а я никогда не действую силой. Большую часть времени он проводил в комнате, за исключением классных часов. Думаю, он старался найти выход.

— И разработал план революции?

В ее глазах сверкнула насмешка.

— Да, мальчик оказался более смышленым, чем я могла предположить. Не удивляйтесь. Я на его стороне. Иначе зачем бы я вообще была здесь?

Миссис Маллоу начинала мне нравиться. Почувствовав это, она подошла и притронулась к моей руке.

— Надеюсь, и вы тоже на стороне Тома?

— Пока я не познакомлюсь с ним, это трудно решить. Да и не имеет сейчас особого значения.

— Нет. Это важно!

— Так что же произошло между Томом и мистером Патчем в субботу вечером?

— Я этого действительно не знаю. В субботу вечером меня не было. Вы можете об этом доложить, мистер Арчер. Если захотите.

Она улыбнулась, и передо мной как-то сразу раскрылся смысл ее жизни. Она заботилась обо всех людях. И никто не заботился о ней.

Глава 3

Миссис Маллоу вывела меня через черный ход, который был уже закрыт. Дождь за это время стал сильнее. Потемневшие тучи скопились над холмами, и казалось, что конца дождю не будет.

Я направился к административному корпусу. Надо было сообщить Спонти, что я все-таки намерен повидать родителей Тома Хиллмана, нравится ему или нет.

Сведения о Томе, которые я получил от тех, кто его терпеть не мог, и от тех, кому он нравился, не давали ясного представления ни о его привычках, ни о его личности.

Он мог быть и обиженным подростком, и психопатом, знавшим, как понравиться женщинам старше себя, а мог находиться между двумя состояниями, как Альфред Третий.

Я не смотрел по сторонам, и меня чуть-чуть не сбило желтое такси, въезжавшее на стоянку. Мужчина в твидовом костюме, сидевший на заднем сиденье, вышел из машины. Я полагал, что он извинится, но он даже не обратил на меня внимания.

Это был высокий, седой, респектабельный мужчина. Возможно, он выглядел бы еще более внушительно, если бы ярость не искажала его лицо. Он вбежал в административный корпус, я прошел следом.

— Извините, мистер Хиллман, — говорила ему секретарь мистера Спонти, — доктор Спонти ведет переговоры, которые я не могу прервать.

— Для вас будет лучше, если вы их все-таки прервете, — резко ответил Хиллман.

— Извините, но вам придется подождать.

— Но я не могу ждать. Мой сын в руках преступников. Они пытаются вымогать у меня деньги.

— Это правда? — Голос потерял профессиональную предупредительность.

— У меня нет привычки лгать.

Девушка извинилась и вошла в кабинет Спонти, плотно прикрыв за собой дверь. Я заговорил с Хиллманом, назвав свое имя и род занятий.

— Доктор Спонти пригласил меня разыскать вашего сына. Мне хотелось бы поговорить с вами. Сейчас, видимо, самое время.

— Да, несомненно.

Хиллман был крупным, производящим впечатление человеком. Утонченные черты лица патриция, говорящие об остром уме и хорошем воспитании, которое обычно дается людям, имеющим деньги. Развитая грудная клетка, тяжелые плечи. Однако в его рукопожатии не чувствовалось силы. Он заметно дрожал, как испуганная собака.

— Вы говорили о преступниках и вымогательстве… — начал я.

Но его стального цвета глаза опять уперлись в дверь кабинета Спонти. Он хотел поговорить с тем, кого считал виноватым.

— Что они там делают? — спросил он с нескрываемым раздражением.

— Это трудное дело. Если ваш сын похищен, они вряд ли могут вам помочь. Это дело полиции.

— Нет, только не полиция. Меня предупредили, чтобы я держался от нее подальше. — Его глаза первый раз остановились на мне, взгляд был тяжел и подозрителен. — А вы не полицейский?

— Я же сказал вам, что я частный детектив. Приехал из Лос-Анджелеса всего час назад. Каким образом вы узнали о Томе и кто предупредил вас?

— Один из гангстеров. Он позвонил мне домой, мы как раз только сели за ленч. Он посоветовал мне все держать в тайне, иначе Том никогда не вернется.

— Он так и сказал?

— Да.

— Что еще?

— Они сообщат мне местонахождение Тома, но только за выкуп.

— Сколько?

— Двадцать пять тысяч долларов.

— У вас есть деньги?

— Они будут у меня во второй половине дня. Я продаю часть акций. Прежде чем ехать сюда, я побывал у брокеров.

— Вы действуете очень быстро, мистер Хиллман. Но я не совсем понимаю, что сюда-то сейчас вас привело?

— Я не доверяю этим людям, — сказал он намеренно громко. Видимо, он забыл или не расслышал, что я работаю на Спонти. — Я убежден, что Тома выманили отсюда, возможно, не без помощи персонала, а они это скрывают!

— Сомневаюсь. Я говорил с членом правления школы, который сам совершенно обескуражен. Учащиеся подтверждают…

— Учащиеся подтвердят все что угодно: они боятся Спонти.

— Ну, не тот учащийся, с каким я говорил. Если вашего сына похитили, мистер Хиллман, то это произошло уже после побега. Скажите, у Тома были какие-нибудь преступные связи?

— У Тома? Вы сошли с ума!

— Я слышал, он украл автомашину?

— Вам рассказал об этом Спонти? Он не имел права!

— Я узнал из других источников. Ребята обычно не крадут автомобилей, если у них нет опыта нарушения законов или связи с гангстерами-подростками.

— Он не воровал машину! — Глаза Хиллмана забегали. — Он взял ее на время у соседа. И разбил автомобиль по чистой случайности. Он был слишком возбужден!

Да и сам Хиллман отнюдь не был спокоен. Он буквально захлебывался словами. Рот его судорожно открывался и закрывался, напоминая большую красную рыбу, попавшуюся на крючок обстоятельств и дергающуюся в воздухе.

Я спросил:

— Что вы намерены делать с этими двадцатью пятью тысячами? Следовать дальнейшим указаниям гангстеров?

Хиллман кивнул и подавленно опустился в кресло. Дверь кабинета доктора Спонти открылась. Он, видимо, кое-что слышал. Не знаю только, что именно. Доктор вышел в приемную, сопровождаемый секретаршей и человеком со смертельно бледным лицом.

— Что это за похищение? — спросил он, не слишком естественно понизив голос. — Простите, мистер Хиллман.

Хиллман вскочил и ринулся в атаку.

— Вы все продолжаете притворяться? Я требую, чтобы вы ответили, кто взял отсюда моего сына, при каких обстоятельствах и с чьей помощью?

— Ваш сын сбежал отсюда по своей собственной воле, мистер Хиллман.

— И вы умываете руки, не так ли?

— Мы никогда не забываем тех, кто был на нашем попечении, каким бы коротким ни оказалось их пребывание здесь. Я нанял мистера Арчера — он поможет. И еще я только что разговаривал с мистером Скуэри, нашим инспектором.

Бледнолицый человек торжественно поклонился. Он заговорил ясным, ровным голосом:

— Доктор Спонти и я решили полностью вернуть деньги, которые вы заплатили нам на прошлой неделе. Вот чек!

Он протянул листок желтого цвета. Хиллман скомкал бумажку и швырнул его в мистера Скуэри. Я поднял ее с пола и расправил. Чек — на две тысячи долларов.

Хиллман выскочил из комнаты. Я последовал за ним так быстро, что Спонти не успел преградить мне путь. Мне необходимо было выжать из Хиллмана хоть какую-то информацию. Я окликнул Хиллмана в тот момент, когда он садился в такси:

— Куда вы едете?

— Домой. Жена плохо себя чувствует.

— Могу предложить вам свою машину.

— Нет. Если вы человек Спонти.

— Я сам себе хозяин. Я найду вашего сына, если это в человеческих силах. Но для этого, как минимум, нужно ваше содействие. Ваше и миссис Хиллман.

— Что же мы можем сделать? — беспомощно всплеснул он руками.

— Для начала расскажите мне о том, кто его друзья, где он бывает…

— Какая от этого сейчас польза? Он в руках гангстеров. Они хотят денег. И я решил заплатить им.

Шофер, вышедший из машины, чтобы помочь Хиллману сесть, слушал широко раскрыв рот.

— Все это не так просто, как вы себе представляете, но не будем говорить об этом здесь!

— Вы можете полностью доверять мне, — хриплым голосом сказал шофер, — у меня деверь в патрульной службе. Кроме того, я никогда не болтаю о своих пассажирах.

— Вы больше не нужны, — сказал Хиллман, заплатил шоферу и пошел вместе со мной к моей машине.

— Кстати, о деньгах, — вставил я. — Вы что, действительно намерены выбросить две тысячи долларов?

С тяжелым вздохом Хиллман положил чек в бумажник из крокодиловой кожи, потом закрыл лицо руками и прижался лбом к щитку. Каркающие звуки вырвались у него из груди, будто неистовый ворон разрывал его внутренности.

— Я не должен был… Мне не следовало отдавать его сюда, — сказал он наконец, и голос его потеплел.

— Не расстраивайтесь, мистер Хиллман. Давайте подумаем, что можно сделать. Где вы живете?

— В Эль-Ранчо. Это на полдороге к городу. Я покажу вам кратчайший путь.

Из своей будки вышел сторож, чтобы распахнуть ворота, и мы обменялись приветствиями. Следуя указаниям Хиллмана, я поехал по дороге, проходящей сквозь тростниковые заросли, где прижились лишь черные дрозды, затем через безлюдный пригород, загроможденный новыми постройками, и по периметру вокруг университетского городка. Мы проехали мимо аэропорта, откуда только что взлетел самолет. Хиллман взглянул на него так, будто его единственным желанием сейчас было лететь на этом самолете.

— Почему вы отдали сына в «Проклятую лагуну»?

Он ответил очень тихо и неуверенно:

— Я боялся… Меня не оставляла тревога. Я чувствовал, что должен как-то предотвратить… Надеялся, что его смогут исправить… что он вернется в нормальную школу через месяц… Предполагалось, что он будет учиться на старшем курсе в школе высшей ступени.

— А почему появилась эта тревога? Что ее вызвало?

Он не ответил, тогда я спросил по-другому:

— Что вы имели в виду, говоря о краже автомобиля?

— Это как раз один из его проступков. Но это, как я уже объяснял, не настоящая кража.

— Вообще-то вы ничего не объяснили…

— Он взял машину Реи Карлсон. Рея и Джей Карлсоны — наши ближайшие соседи. Когда вы оставляете новенький «додж» с открытой кабиной и ключом зажигания, это практически выглядит как приглашение покататься. Я говорил им об этом. Джей согласился бы со мной, но он имеет зуб на Тома, к тому же ведь Том все-таки разбил машину. Все полностью было бы покрыто страховкой, но они отреагировали очень бурно.

— Машина разбилась?

— Да, вдребезги. Я не знаю, как он умудрился перевернуться в том месте. К счастью, он отделался только испугом.

— Куда он ехал?

— Домой. Все произошло буквально у наших дверей. Я покажу вам это место.

— Откуда он возвращался?

— Он пропадал до рассвета, но не пожелал рассказывать — где!

— Когда это было?

— Субботней ночью, неделю тому назад. Полицейский доставил его домой около шести часов утра и сказал, что хорошо бы попросить нашего врача им заняться, что я и сделал. Физических повреждений у него не было, но рассудок, казалось, помутился. Он пришел в ярость, когда я задал ему вопрос, где он провел ночь. Я никогда не видел его таким. Он всегда был очень приятным парнем. Он заявил, что я не имею права ничего о нем знать, что я в действительности не его отец и так далее… После этих слов я не выдержал и дал ему пощечину, а он вообще перестал разговаривать…

— Он не был пьян?

— Нет. Я бы почувствовал запах.

— А как насчет наркотиков?

Он повернулся ко мне:

— Это исключено.

— Надеюсь. Но доктор Спонти говорил мне, что у вашего сына необычная реакция на транквилизаторы. Это иногда бывает у тех, кто употребляет наркотики.

— Мой сын не наркоман!

— Бывает, что родители последними узнают об этом.

— Не может быть, — упорствовал он. — Это был просто шок от происшедшего!

Я не стал спорить, молча слушал, как работают «дворники». Зеленые и белые знаки по сторонам дороги сообщали: «Эль-Ранчо».

— Поворот через четверть мили, — сказал Хиллман, довольный тем, что можно изменить тему разговора.

Я притормозил.

— Вы собирались мне рассказать, что произошло в воскресенье утром?

— Нет, не собирался. Это не имеет особого значения.

— Как знать…

Он задумчиво молчал.

— Вы говорили, что Карлсоны имеют зуб на Тома?

— Да, это действительно так.

— Вы знаете почему?

— У них есть дочь, Стелла. Том и Стелла очень дружили. Джей и Рея не одобряли этой дружбы, по крайней мере Рея. Так думает моя жена.

Дорога огибала площадку для гольфа. Хиллман указал вперед, на глубокую вмятину в ограждении дороги, возле которой земля не успела еще зарасти травой. Тут же возвышалась сосна с поврежденным стволом, кое-где обернутым во что-то коричневое.

— Вот место, где он перевернулся.

Я остановил машину.

— Он объяснил, как все это случилось?

Хиллман сделал вид будто не слышит и вышел из машины.

— Никаких следов резкого торможения, — заметил я. — У вашего сына большой опыт вождения?

— Да. Я сам учил его водить машину. Мы провели за этим занятием много времени. Несколько лет назад, специально для того, чтобы заниматься с сыном, я даже сократил объем работы в фирме.

Фраза прозвучала странно. Будто воспитание сына было для родителей чем-то вроде торжественного приема гостей. Это удивило меня. Если Хиллман действительно близок Тому, то почему он упрятал его в школу в «Проклятой лагуне» за первый же проступок? У меня создалось впечатление, что он что-то скрывает.

— Я буду откровенен с вами, — сказал я, когда мы тронулись, — и хочу, чтобы вы тоже были откровенны со мной. Школа в «Проклятой лагуне» — заведение для подростков с нарушенной психикой или для правонарушителей. Мне неясно, чем Том вынудил вас поместить его туда?

— Я сделал это по его собственной просьбе. Карлсон угрожал ему судебным преследованием за кражу автомобиля.

— Ну и что? Его осудили бы условно, если это был первый случай. Так?

— Так.

— Тогда что же вас испугало?

— Я не… то… — Фразу он не закончил.

— Что ваш сын делал утром в воскресенье, когда вы отправились к судье?

— Ничего не делал. Больше ничего не произошло.

— Но это «ничего» повлияло на вас так, что вы не можете об этом говорить?!

— Да, верно. Я не хочу обсуждать это ни с вами, ни с кем-нибудь еще. Что бы ни случилось в прошлое воскресенье, это не имеет ни малейшего значения по сравнению с последними событиями. Моего сына похитили. Неужели вы не понимаете, что он только жертва?

Если честно, меня удивила сумма выкупа. Двадцать пять тысяч долларов много для меня, но отнюдь не для Хиллмана. Если Том действительно находится в руках гангстеров, они потребовали бы намного больше, судя по состоянию его отца.

— Сколько денег могли бы собрать, если бы это было необходимо, мистер Хиллман?

Он быстро взглянул на меня:

— Я не думал об этом.

— Похитители детей обычно придерживаются максимальных ставок. Убежден, что вы могли бы собрать гораздо больше двадцати пяти тысяч.

— Да, с помощью жены.

— Будем надеяться, что этой необходимости не возникнет. Я постараюсь найти этих людей.

Глава 4

Уютная, обсаженная дубами извилистая аллея, поднимаясь вверх, огибала лужайку перед домом Хиллманов. Это была большая старая испанская усадьба с белыми оштукатуренными стенами, орнаментами на окнах из стальных металлических полос и красной черепичной крышей, сейчас тусклой от дождя. Около дома стоял большой черный «кадиллак».

— Я собирался сегодня ехать на своей машине, — сказал Хиллман, — но не решился. Благодарю вас, что подвезли меня.

От меня явно хотели избавиться. Он прошел вперед, а я ощутил досаду, но, проглотив ее, последовал за ним, войдя в дверь прежде, чем она закрылась.

Конечно, он был поглощен мыслями о жене. Она ждала его в холле, сидя в испанском кресле, подавшись вперед. Высокая спинка кресла делала ее на вид более хрупкой, чем она была на самом деле. В гладкой поверхности кафельного пола отражались туфли из крокодиловой кожи. В свои сорок лет она все еще была очень красива и изящна.

Весь вид ее выражал полное отчаяние и беспомощность. Она напоминала брошенную, всеми забытую куклу. Зеленое платье подчеркивало бледность лица.

— Эллен?

Она сидела совершенно неподвижно, сцепив пальцы под коленями. И теперь, взглянув на мужа, перевела взгляд на огромную испанскую люстру, опускавшуюся с потолка четырехметровой высоты прямо над его головой.

— Не стой под ней. Я всегда боюсь, что она упадет. Лучше вообще убрать ее отсюда, Ральф.

— Но это твоя идея — принести ее обратно и повесить здесь!

— Это было так давно. Я полагала, что пространство здесь надо чем-то заполнить.

— Мы все сделали совершенно безопасно. — Он подошел к жене и потрогал ее лоб. — Ты вся мокрая. Тебе нельзя выходить в таком состоянии.

— Я только посмотреть, не возвращаешься ли ты. Тебя долго не было!

— Если бы это зависело от меня.

— Ты узнал что-нибудь?

— Я отдал распоряжение насчет денег. Дик Леандро принесет их во второй половине дня. Нам остается ждать звонка.

— Это ожидание ужасно, ужасно…

— Я знаю. Постарайся думать о чем-нибудь другом.

— О чем же еще?

— О многом… — Он хотел что-то добавить, но не стал. — Зачем ты сидишь в холодном холле? Ты снова получишь пневмонию…

— Ты преувеличиваешь, Ральф.

— Ну, не будем спорить. Пойдем в гостиную, я приготовлю тебе выпить.

Вспомнив обо мне, он пригласил и меня, но жене так и не представил. Возможно, он считал меня недостойным или не хотел допустить общения между мной и ею.

Чувствуя себя совсем одиноким, я проследовал за ним на расстоянии нескольких шагов в меньшую по размерам комнату, где горел камин. Хиллман прошел к бару, находящемуся в углублении, украшенном извещавшими о бое быков испанскими афишами.

Миссис Хиллман протянула мне холодную как лед руку.

— Вы полицейский? Вот не предполагала, что придется иметь с вами дело.

— Я частный детектив. Лу Арчер.

— Что будешь пить, дорогая? — спросил ее муж.

— Абсент.

— Абсент?

— В нем горечь полыни, это очень соответствует моему настроению. Я добавлю в него немного шотландского виски.

— А вы, мистер Арчер?

— Я то же самое.

Это было очень кстати. Хиллманы начали действовать мне на нервы. Их старомодная манера общения была почти профессиональна, словно актеры разыгрывали комедию перед своим единственным зрителем. Я не считаю, что старые обычаи лишены искренности. Но в данном случае получалось именно так.

Хиллман возвратился в комнату, неся на подносе три невысоких бокала. Он сел за длинный стол, стоящий перед камином, и протянул каждому из нас по бокалу. Затем пошевелил поленья кочергой. Пламя поднялось. Отсветы огня на миг превратили лицо Хиллмана в жесткую красную маску. А лицо его жены напоминало безжизненную луну.

— Наш сын очень дорог нам, мистер Арчер.

— Я попытаюсь разыскать его. Но держать в стороне полицию неблагоразумно. Я один, и я не у себя дома.

— Что это значит?

— Здесь мне не от кого получать информацию.

— Ты слышишь, Ральф? — обратилась она к мужу. — Мистер Арчер думает, что нам следует обратиться в полицию.

— Слышу. Но это невозможно. — Он выпрямился и вздохнул так, словно взвалил на свои плечи всю тяжесть этого дела. — Нельзя предпринимать ничего, что может подвергнуть жизнь Тома опасности.

— У меня тоже такое мнение, — сказала она. — Лучше заплатить и бесшумно вернуть его. Какая польза в деньгах, если сын не может их тратить?

После этой фразы я понял, что Том был центром этих владений, но, безусловно, центром тайным, что он был подобен божеству, которому они приносили жертвы в ожидании его явления и, может быть, возмездия тоже. Я начал симпатизировать Тому.

— Расскажите мне о нем, миссис Хиллман.

На ее мертвом лице появились проблески жизни. Но прежде чем она открыла рот, заговорил ее муж:

— Нет, сейчас не следует вынуждать Эллен говорить об этом!

— Но Том для меня маленькая фигурка в тумане. Я пытаюсь понять, куда он мог вчера пойти и как попал в эту запутанную историю с вымогателями.

— Я не знаю, куда он пошел, — сказала Эллен.

— Так же как и я, — добавил Хиллман. — Если бы знал, то еще вчера поехал бы к нему.

— В таком случае я вынужден вас покинуть. Надеюсь, хоть фотографию-то вы сможете мне дать?

Хиллман вышел в соседнюю комнату, скрытую за портьерой. В темной глубине я разглядел фортепиано с поднятой крышкой. Он вернулся обратно, держа фотографию мальчика в серебряной рамке. Черты лица сына повторяли его собственные, те же темные глаза, отражающие беспокойный характер, если только я не перенес своего впечатления от хозяина дома на его сына. В глазах просвечивалось богатое воображение и интеллигентность, но рот выдавал избалованность.

— А нет у вас фотографии поменьше? Ее было бы удобнее предъявлять.

— Предъявлять?

— Да, именно это я и сказал, мистер Хиллман. Я ее беру не для семейного альбома.

— У меня наверху, — произнесла Эллен Хиллман. — Я сейчас принесу.

— Позвольте мне подняться с вами? Если бы я осмотрел комнату Тома, это бы, возможно, мне помогло.

— Вы можете взглянуть на его комнату, — сказал Хиллман, — но я не хочу, чтобы вы ее обыскивали.

— Почему?

— Мне это не нравится. Том даже сейчас имеет право на свои тайны.

Мы втроем, следя друг за другом, поднялись наверх. Странно, Хиллман испугался, что я могу что-то найти. Что? Однако заговорить с ним об этом я не рискнул. Он в любой момент мог вспылить и попросить меня убраться из дома.

Пока я довольно поверхностно осматривал комнату, он стоял в дверях. Это была спальня, очень большая. Обстановка — простой комод, кресло, стол и кровать, и все ручной работы и, видимо, очень дорогое. На столике у кровати стоял телефонный аппарат ярко-красного цвета. На стенах в геометрически точном порядке висели гравюры парусных судов и рисунки Одюбона. На полу — ковры навахо, а на кровати — одеяло, подобранное в тон к одному из ковров.

— Он интересовался судами и мореплавателями?

— Нет, не особенно. Он нередко составлял мне компанию и ходил со мной на яхте, когда мне было не с кем больше. Это существенно?

— Нет, я просто удивляюсь, почему он повесил столько морских гравюр?

— Это не он.

— Он интересовался птицами?

— Не думаю.

— Кто выбирал картины?

— Я, — сказала Эллен Хиллман из коридора. — Я украшала для Тома комнату. И ему понравилось, да, Ральф?

Хиллман что-то пробубнил. Я подошел к окнам: они выходили на полукруглую аллею. Были видны заросли, площадка для гольфа, шоссе, по которому бегали взад и вперед маленькие машинки. Я представил, как Том сидит в этой комнате по вечерам и наблюдает за огоньками на шоссе.

Толстая книга с нотами лежала открытой на кожаном сиденье стула.

— Мистер Хиллман, Том играл ни фортепиано?

— Очень хорошо. Он брал уроки лет десять, но потом не захотел…

— К чему теперь все это?! — испуганно вскрикнула жена.

— Что «все»? — спросил я. — Пытаться получить от вас сведения — все равно что выжимать кровь из камня.

— Я сейчас сама себе напоминаю окровавленный камень, — сказала она с легкой гримасой.

— Где он проводил время вне дома?

Хиллманы посмотрели друг на друга так, словно секрет нахождения сына была написан у одного из них на лице. Красный телефон прервал эту немую сцену. Эллен Хиллман вздрогнула. Фотография выпала у нее из рук. Она прислонилась к мужу, и он поддержал ее.

— Это не нас. Это личный телефон Тома.

— Вы позволите мне? — спросил я после второго звонка.

— Пожалуйста.

Я сел на кровать и взял трубку.

— Алло?

— Том? — спросил высокий девичий голос. — Это ты, Том?

— Кто спрашивает? — Я попытался сказать это мальчишеским голосом.

Но девушка выдохнула что-то похожее на «ох» и повесила трубку.

— Это девочка или девушка. Она просила Тома.

— Я уверена, что это Стелла Карлсон. Она звонила всю неделю. — Женщина сказала это с такой злостью, что было очевидно: силы ее успели восстановиться полностью.

— Она всегда так бросает трубку?

— Нет. Я говорила с ней вчера. У нее масса вопросов, на которые я, конечно, отказалась отвечать. Я хотела убедиться, не видела ли она Тома. Она не видела.

— Она знает, что произошло?

— Надеюсь, нет, — сказал Хиллман.

— Мы стараемся держать это в кругу семьи. Чем больше людей узнают, тем хуже… — Незаконченная фраза повисла в воздухе.

Я отошел от телефона и поднял фотографию. Неуверенными шагами Эллен Хиллман подошла к кровати и расправила покрывало на том месте, где я сидел. «Все в комнате должно оставаться на своем месте, — подумал я, — а то божество не снизойдет и не вернется к ним». Поправив покрывало, она упала на кровать.

Мы с Хиллманом вышли и направились вниз ждать звонка. Один телефон стоял в гостиной, в нише, где был бар, а второй — в комнате прислуги на буфете. Его я и мог использовать, чтобы параллельно слушать разговор. По пути в комнату прислуги нам пришлось пройти через «музыкальную» комнату и комнату для приема гостей, превращенную в музей.

Некий едва уловимый аромат старого времени чувствовался здесь во всем. Прошлое, казалось, жило в самой постройке с ее темными тяжелыми балками перекрытий, толстыми стенами и глубокими окнами. Все это усиливало сходство хозяина дома со средневековым феодалом. Хиллман исполнял роль идальго, однако с некоторой натянутостью, словно этот средневековый наряд был взят лишь на время костюмированного бала. Он и его жена, видимо, очень неспокойно чувствовали себя в этом доме даже тогда, когда мальчик жил здесь. В гостиной горел камин. Я сел прямо перед ним, глядя на красивые дрожащие отблески пламени, и задал Хиллману еще несколько вопросов. Выяснилось, что у них двое слуг — испанская пара по фамилии Перес, которые ухаживали за Томом с самого раннего детства. Миссис Перес готовила на кухне, а ее муж уехал сейчас в Мехико повидать своих родственников.

— Вы точно знаете, что он в Мехико?

— Да, — ответил Хиллман. — Его жена получила открытку из Синалоа. Как бы там ни было, они оба очень привязаны к нам и к Тому. Они живут у нас с тех пор, как мы перебрались сюда и приобрели этот дом.

— Сколько лет назад?

— Около шестнадцати. Мы приехали втроем, после того как я вышел в отставку. Я и еще один инженер основали здесь собственную фирму — «Технологическое предприятие». Мы достигли значительных успехов, поставляя военное оборудование, а впоследствии сотрудничая с НАСА. Не так давно я смог выйти в полуотставку.

— Не слишком ли вы молоды для отставки, мистер Хиллман?

— Возможно. — Он отвел взгляд в сторону, давая понять, что разговор о нем самом неуместен. — Я бываю в офисе каждый понедельник, много играю в гольф, хожу на охоту, плаваю. — Он выглядел уставшим от жизни. — Этим летом я обучал Тома высшей математике. Этого не проходят в его высшей школе, а ему понадобится, если он поступит в Калифорнийский технологический. Я сам там учился. Мы состоятельные, образованные люди, граждане первого класса…

Этим он, видимо, хотел сказать: как же мог мир впутать нас в такое грязное дело? Наклонившись вперед, Хиллман закрыл лицо руками.

В нише зазвонил телефон. Обегая стол, я услышал уже второй звонок и в дверях чуть не сбил с ног маленькую женщину, вытиравшую руки о передник.

— Я послушаю, — сказала она.

— Нет, я послушаю, миссис Перес.

Она удалилась на кухню, а я закрыл за ней дверь и осторожно снял трубку.

— …Что это? — спросил мужской голос. — У вас на линии ФБР или кто-то еще?

Голос с западным акцентом немного подвывал и растягивал слова.

— Конечно нет. Я соблюдаю условия, поставленные в письме.

— Надеюсь, вам можно доверять, мистер Хиллман? Если я почувствую, что наш разговор подслушивают, я положу трубку — и прощай Том!

Угроза эта прозвучала как-то легковесно, со своеобразным привкусом удовольствия, которое человеку доставляло это дело.

— Не вешайте трубку! — Голос Хиллмана был и умоляющим и недоброжелательным одновременно. — Я достал для вас деньги. Они будут у меня в ближайшее время, и я их передам вам, когда скажете…

— Двадцать пять тысяч мелкими деньгами?

— Нет ни одной купюры крупнее двадцати долларов.

— Не помеченные?

— Я сказал уже, что подчинился вашим условиям. Безопасность моего сына — единственное, что меня сейчас заботит.

— Хорошо, что вы не упрямитесь, мистер Хиллман. Мне, собственно, не очень приятно проделывать это с вами и особенно не хочется доставлять неприятности вашему милому мальчику.

— Том сейчас с вами? — спросил Хиллман.

— Более или менее. Он поблизости.

— Можно мне с ним поговорить?

— Нет.

— Но я должен точно знать, что он жив.

Мужчина надолго замолчал.

— Вы мне не доверяете, мистер Хиллман? Я не люблю этого!

— Как я могу доверять… — Хиллман смолк на полуслове.

— Я знаю, что вы хотели сказать. Как можно доверять такому паршивому пресмыкающемуся, как я? А дело не в этом, Хиллман. Дело в том, можем ли мы доверять такому пресмыкающемуся, как ты. Мне известно о тебе больше, чем ты думаешь, Хиллман.

Молчание. Слышно только хриплое дыхание.

— Ну, я могу?

— Что… вы можете? — спросил Хиллман отчаянно.

— Могу я доверять тебе, Хиллман?

— Конечно, вы можете доверять мне.

Снова тишина. Наконец мужчина заговорил. Голос его стал хриплым.

— Я полагаю, ты сдержишь слово. О’кей. Я хочу получить твои деньги, но скажу тебе прямо, это не выкуп. Твой сын не похищен, он пришел к нам по своей собственной воле…

— Я не… — проглотил оставшиеся слова Хиллман.

— Ты не веришь мне. При первой же возможности спроси его сам. Я пытаюсь помочь тебе заплатить мне деньги за информацию, вот и все, а ты называешь меня по-всякому, Бог знает как…

— Нет. С чего вы взяли? Я же не называл.

— Ну, так думал.

— Послушайте, — сказал Хиллман, — обсудим дело. Скажите, куда и когда я должен принести деньги. Они будут доставлены. Я даю гарантию.

В голосе Хиллмана появились резкие нотки. Мужчина на другом конце провода капризно отреагировал на них.

— Не надо сердиться. Я сообщу условия, а ты постарайся ничего не забыть.

— Давайте, — сказал Хиллман.

— Всему свое время. Думаю, сейчас лучше всего будет предоставить тебе возможность подумать, Хиллман. Спустись со своих высот и постой на коленях. Ты этого заслуживаешь.

Он повесил трубку.

Когда я вошел в гостиную, Хиллман все еще стоял с трубкой в руках. Он растерянно положил ее и направился ко мне, покачивая головой.

— Он не захотел дать мне никаких гарантий относительно Тома.

— Они ничего не сделают: им нужны деньги. А нам остается только положиться на их милосердие.

— Их милосердие! Он разговаривал как маньяк. Он, казалось, упивался моим… моим горем.

Хиллман опустил голову.

— Не думаю, что вы имели дело с явным маньяком, хотя, конечно, он не производил впечатления уравновешенного человека. Полагаю, он дилетант или мелкий вор, который видит свой шанс на успех в том, чтобы разговаривать так грубо. Это тот же человек, что звонил утром?

— Да.

— Нет ли какой-нибудь возможности опознать его голос? Был какой-то намек на личные взаимоотношения, может быть, на обиду? Не мог ли он раньше работать у вас?

— Очень сомневаюсь. Мы нанимаем только порядочных людей. А этот парень разговаривал как человек, потерявший всякое достоинство. — Его лицо вытянулось. — И вы говорите, что я должен полагаться на его милосердие.

— Есть ли хоть доля истины в том, будто Том пришел к ним по доброй воле?

— Конечно нет. Том — приличный парень.

— А как насчет решения суда?

Хиллман не ответил, легкое замешательство тоже можно было считать ответом. Он подошел к бару и налил себе стакан виски, я приблизился к нему.

— Не мог ли Том придумать эту историю с похищением?

Он взвешивал стакан в руке так, словно раздумывал, не запустить ли его мне в голову, и, прежде чем он отвернулся, его покрасневшее лицо снова приобрело поразительное сходство со злобной маской.

— Это абсолютно невозможно! Вы причиняете мне боль такими предположениями.

— Я не знаю вашего сына. А вам следовало бы знать его.

— Он не способен на такое.

— Но вы отдали его в школу в «Проклятой лагуне».

— Я был вынужден.

— Очень бы хотелось знать — почему.

Хиллман яростно повернулся ко мне:

— Вы все время упорно возвращаетесь к одному и тому же вопросу. Чего вы добиваетесь?

— Я пытаюсь только определить, как далеко зашел Том. Есть ли основания думать, что он сам себя похитил, чтобы наказать вас или вытянуть из вас деньги. В таком случае вам следовало бы обратиться в полицию нравов.

— Вы с ума сошли!

— А Том?

— Конечно нет! Честно говоря, мистер Арчер, я устал от вас и ваших вопросов. Если хотите оставаться в моем доме, это возможно только при соблюдении моих условий.

Это нужно было расценивать как предложение убраться отсюда, но меня что-то удерживало. Почему-то этот случай глубоко меня задел.

Хиллман вновь наполнил стакан и выпил половину.

— На вашем месте я бы оставил в покое спиртное, — вмешался я. — Ведь вам предстоит принимать важные решения. Этот день может стать одним из главных в вашей жизни.

Он медленно кивнул:

— Вы правы, — пересек комнату и вылил остатки виски в раковину. Затем извинился и поднялся наверх, чтобы посмотреть, что с женой.

Глава 5

Я заставил себя спокойно выйти через главный вход, достал из машины плащ и шляпу и пошел вниз по извилистой аллее. Капли дождя шуршали в лежащих на земле дубовых листьях. Я раздумывал над тем, что слышал и видел в доме Хиллмана. Молодые люди определенно трудны для понимания. Может быть, Стелла Карлсон, если бы я повидал ее, помогла бы мне понять Тома?

Почтовый ящик Карлсонов находился в паре сотен ярдов вниз по дороге. Это была точная миниатюрная копия, вплоть до ставен, их белого колониального дома с зелеными ставнями, что и направило меня по неверному пути, подобно дурного тона рекламе.

Я поднялся по дорожке к кирпичному крыльцу и постучал. Дверь открыла красивая рыжеволосая женщина, ее глаза холодно взглянули на меня.

— Да?

Пожалуй, вряд ли я вошел бы в этот дом запросто — нужна была какая-то хитрость, чтобы провести ее.

— Я занимаюсь страховкой.

— В Эль-Ранчо вам ничего не выпросить.

— Но я ничем не торгую, миссис Карлсон. Я проверяю претензии.

Я достал из бумажника старое удостоверение, которое подтвердило мои слова. В свое время я работал в страховой компании.

— Если вы насчет моей разбитой машины, то я думаю, что все уже улажено на прошлой неделе…

— Нас интересует причина случившегося. Вы знаете, у нас есть статистика…

— Мне нет дела до вашей статистики.

— Но ваша машина… Я понимаю, ее украли…

Она заколебалась и быстро оглянулась, словно позади, в прихожей, мог находиться свидетель.

— Да, — сказала она наконец, — ее украли.

— Некий соседский юнец, ведь так?

Ответом на это замечание был яркий румянец, заливший ее щеки.

— Да. Он взял машину и разбил ее на голом месте. Сомневаюсь, что случайно.

Эти слова выскочили из нее так быстро, словно она целыми днями держала их в уме.

— Это интересная гипотеза, миссис Карлсон. Разрешите мне поговорить с вами об этом.

— Я убеждена, что так оно и было.

Она пропустила меня в прихожую. Я сел у телефонного столика и достал блокнот. Миссис Карлсон стояла надо мной, положив руку на перила лестницы.

— У вас есть что-нибудь подтверждающее это предположение? — Я приготовился записывать.

— Вы имеете в виду, что он разбил машину умышленно?

— Да.

Она прикусила губу.

— Это «что-нибудь» вы не сможете занести в вашу статистику. Парень, его имя Том Хиллман, интересовался моей дочерью. Раньше он был намного более приятным мальчиком, чем сейчас, и большую часть времени проводил у нас. Мы обращались с ним как со своим собственным ребенком. Но эти отношения испортились. Притом очень и, наверное, насовсем.

Она произнесла это сердито, но с сожалением.

— Что же их испортило?

Она негодующе всплеснула руками.

— Я не намерена это обсуждать! Страховой компании вовсе не обязательно все знать! Или кому-нибудь еще!

— Возможно, я могу поговорить с мальчиком. Он живет в следующем доме?

— Там живут его родители Хиллманы. Надеюсь, они отослали его куда-нибудь. Мы больше не разговариваем с Хиллманами, — заметила она мрачно. — Они вполне приличные люди, но из-за своего сына наделали много ужасных глупостей.

— Куда они отправили его?

— Возможно, в какую-нибудь исправительную школу. Ему это необходимо. Он уж совсем отбился от рук.

— В чем это выражается?

— Во всем. Он разбил мне вдребезги машину, наверное, потому, что был пьян. Я знаю, что он проводил время в барах в конце Мейн-стрит.

— И ночь перед тем, как разбить вашу машину?

— Все лето. Он даже пытался склонить к этим дурным привычкам Стеллу. Вот почему наши отношения испортились, если вы так хотите это знать!

Я сделал запись.

— Не могли бы вы быть немного поточнее, миссис Карлсон? Нас интересует социальная база подобных случаев.

— Ну, он действительно затащил Стеллу в один из этих ужасных погребков. Можете вообразить! Привести чистую шестнадцатилетнюю девушку в винную лавку! Это был конец наших отношений, как бы мы ни были привязаны к нему.

— А что Стелла?

— Она очень чувствительная, — ответила миссис Карлсон, обернувшись. — Но мы с отцом объяснили ей, что это нежелательная дружба.

— Таким образом, она не принимала участия в угоне вашей машины?

— Конечно нет.

Юный чистый голос сказал с верхней лестничной площадки:

— Это неправда, мама, и ты это знаешь. Я говорила вам, как было на самом деле.

— Хватит, Стелла, вернись в постель. Если ты действительно так больна, чтобы оставаться дома и не поехать в лагерь, значит, ты должна лежать в постели.

Говоря это, миссис Карлсон поднималась вверх по лестнице. А дочь спускалась ей навстречу. Это была чудесная девочка с прекрасными большими глазами, одетая в спортивные брюки и голубой шерстяной свитер с высоким воротом, который подчеркивал прекрасную линию ее груди. Коричневые волосы гладко зачесаны назад.

— Мне уже лучше, благодарю, — сказала она холодно. — Я не могу спокойно лежать, когда слышу, что ты наговариваешь на Тома!

— Как ты смеешь! Марш в комнату!

— Я пойду, если ты перестанешь говорить неправду о Томе.

— Замолчи!

Миссис Карлсон преодолела те три или четыре ступеньки, которые отделяли ее от дочери, схватила Стеллу за плечи, с силой развернула ее и увела. Стелла повторяла слово «ложь» до тех пор, пока закрытая дверь не заглушила ее высокого, чистого голоса.

Минут через пять миссис Карлсон спустилась вниз, со следами свежего грима на лице, в зеленой шляпе с пером, в клетчатом пальто и в перчатках. Она прошла прямо к двери и широко ее распахнула.

— Я очень тороплюсь. Моя парикмахерша обычно бывает недовольна, когда я опаздываю. Во всяком случае, мы слишком отдалились от того, что вас интересовало.

— Напротив, меня очень заинтересовали замечания вашей дочери.

Она подчеркнуто вежливо улыбнулась.

— Не обращайте внимания на Стеллу. Ее лихорадит, и у нее плохо с нервами. Бедная девочка… Еще бы! После такого случая!

— Не потому ли, что и она замешана в нем?

— Не будьте глупцом! — Она постучала по дверной ручке. — А теперь я действительно тороплюсь.

Я вышел. Она последовала за мной, громко хлопнув дверью. Судя по всему, в этом у нее была богатая практика.

— Где ваша машина? — спросила она.

— Меня сбросили с парашютом.

Она остановилась и смотрела мне вслед, пока я не дошел до конца дорожки. Затем она вернулась в дом. Я добрел до почтового ящика Хиллманов и свернул на тропинку, ведущую к их дому.

За деревьями послышался шорох. Я подумал, что это зверек прошмыгнул в кустах, но навстречу мне неожиданно из-за ствола дерева вышла Стелла в голубой лыжной куртке с поднятым капюшоном. На вид ей можно было дать лет двенадцать. Она поманила меня полным достоинства жестом взрослой женщины, приложив палец к губам.

— Мне нельзя оставаться здесь долго. Мама будет искать меня.

— Разве она не отправилась на свидание со своей парикмахершей?

— Это еще одна неправда, — сказала она жестко. — В последние дни она постоянно лжет.

— Почему?

— У нее это начинает входить в привычку или что-то в этом роде. Обычно мама всегда все говорила прямо. И папа. Но история с Томми привела их в смятение. И меня тоже, — добавила она, кашлянув в ладони.

— Вам нельзя выходить в такую сырость.

— Нет, в самом деле, нет. Я сейчас уже не чувствую себя так плохо, как в лагере, когда эти подлецы требовали, чтобы я отвечала на их вопросы.

— О Томе?

Она кивнула:

— Я же так и не знаю, где он. А вы?

— Я тоже не знаю.

— Вы полицейский или кто?

— Раньше был полицейский. А теперь я «кто»…

Она сморщила нос, хихикнула, замерла, прислушиваясь, и стала похожа на олененка. Потом откинула капюшон.

— Слышите? Это она зовет меня.

«Стелла-а-а!» — слышался далеко за деревьями голос.

— Она убьет меня, — сказала девочка. — Но кто-то когда-нибудь должен рассказать правду. А я знаю правду. Но здесь нам поговорить не удастся. Пойдемте!

— Куда?

— У Тома на дереве есть настоящий дом. Это там, на склоне. То есть, я имею в виду, дом был раньше, когда Том был моложе. Там мы могли разговаривать.

Я пошел за девочкой по едва видимой в зарослях тропинке. Среди разросшихся ветвей дуба на небольшом основании стояла маленькая хижина из красных досок с крышей из просмоленной бумаги. К основанию была приставлена самодельная лестница, уже ставшая серой от времени и непогоды, впрочем, как и сам домик.

Стелла влезла по лестнице первой и вошла в домик. Красноголовый дятел вылетел из незастекленного окна и сел на дерево рядом, приветствуя нас стуком.

Голос миссис Карлсон гремел у подножия склона. В его мощном звучании уже появилась хрипота.

— Швейцарский семейный Робинзон, — сказала Стелла, когда я вошел внутрь. Она сидела на матрасе, постланном в углу хижины. — Раньше, когда Томми и я были детьми, мы проводили здесь целые дни.

В ее голосе уже звучали воспоминания, хотя ей было всего шестнадцать.

— Конечно, когда мы стали старше, это пришлось прекратить. Это выглядело неприлично.

— Вы влюблены в Тома?

— Да, я его люблю. Мы собирались пожениться. Но не думайте о нас ничего плохого. Мы еще даже не возлюбленные. Мы не живем вместе и не помолвлены.

Она сморщила нос, словно эти слова имели запах.

— Мы поженимся, когда подойдет время, когда Томми закончит колледж или, по крайней мере, проявит склонности к чему-либо. Вы понимаете, чтобы у нас не возникало никаких проблем с деньгами.

Я подумал, что понадобился ей для того, чтобы отвести душу и рассказать историю со счастливым концом.

— Как это?

— У родителей Тома очень много денег.

— А ваши родители? Они вам разрешат выйти за него замуж?

— Во всяком случае, остановить не смогут.

Я поверил бы ей, если бы Том оставался здесь. Она, должно быть, увидела это «если», промелькнувшее у меня в глазах. Эта девочка была очень восприимчива.

— С Томми все в порядке? — спросила она совсем другим тоном.

— Надеюсь, что да.

Она пододвинулась и тронула меня за рукав.

— Где он, мистер…

— Я не знаю, Стелла. Меня зовут Лу Арчер. Я частный детектив и работаю, чтобы помочь Тому. Пожалуйста, Стелла, расскажите мне всю правду об этом происшествии.

— Это была моя вина. Мама и папа зачем-то покрывают меня и делают только хуже для Томми. На самом деле только я одна во всем виновата и согласна отвечать.

Ее прямой взгляд и неподдельная искренность напомнили мне молящегося ребенка.

— Вы вели машину?

— Я не имею в виду, что была с ним. Но я подсказала ему, что он мог бы взять машину, и достала ключ из маминой комнаты. Вообще говоря, это и моя машина, то есть я тоже пользуюсь ею.

— Мама знает, что Том взял машину с вашего разрешения?

— Да, я сказала ей и папе. В воскресенье. Но перед этим они уже разговаривали с полицией и после не захотели менять свое заявление. И мне не разрешили это сделать. Они мне сказали, что это не изменит того факта, что он взял машину.

— А зачем ему понадобилась машина?

— Томми надо было поехать куда-то, кого-то повидать, а его отец не разрешил пользоваться их машинами. Он его совсем замучил. Мама и папа ушли на Весь вечер, а Томми сказал, что он вернется через пару часов. Было около восьми, и я решила, что он вполне успеет и никто ничего не заметит. Я не знала, что ему надо ехать на всю ночь. — Она закрыла глаза и обхватила себя за плечи. — Я не спала до утра, все слушала.

— Куда он ездил?

— Я не знаю.

— Как он выглядел после?

— Я ничего об этом не знаю. Он сказал, что это самое важное в его жизни.

— Он не говорил об алкоголе?

— Томми не пьет. Был кто-то, кого ему необходимо было увидеть, кто-то очень важный.

— Например, торговец наркотиками?

Она удивленно открыла глаза.

— Вы искажаете смысл, так же как и папа, когда сердится на меня. Вы на меня сердитесь, мистер Арчер?

— Нет, я вам очень благодарен за то, что вы честны.

— Тогда зачем вы придаете всему какой-то грязный оттенок?

— Извините, Стелла. Но бывает по-разному. Иногда мать наркомана или его девушка не знают, что он принимает наркотики.

— Я убеждена, только не Томми… — сбивчиво заговорила она. — Он против этого… Он знает, что это приводит к… — Она закрыла рот рукой. Ее пальцы дрожали.

— Вы хотите что-то сказать?

— Ничего.

Уже возникшая между нами доверительность вдруг оборвалась. И мне пришлось приложить все усилия, чтобы спасти положение.

— Послушай меня, Стелла! Я вытащил эту грязь не шутки ради. Томми в реальной опасности. Если он связан с наркоманами, ты должна сказать мне.

— У него были какие-то друзья, музыканты, — пробормотала она. — Но они ничем не могут повредить ему.

— У них могут быть свои друзья, которые повредят. Кто они?

— Несколько человек, с которыми он играл на пианино этим летом, пока его отец не ушел с работы. Томми обычно проводил воскресенья с ними, на закрытых выступлениях в баре «Фло» во второй половине дня.

— Это один из тех подвальчиков, который упоминала твоя мама?

— Это не подвальчики. Он не водил меня по подвальчикам. Это единственное место, где они могли собираться и играть. Он очень хотел, чтобы я послушала, как они играют.

— А Томми играл с ними?

Она кивнула и оживилась.

— Он был очень хорошим пианистом. Настолько хорошим, что это могло стать делом его жизни. Они даже предложили ему работу на уик-энд.

— Кто?

— Группа. Ансамбль в баре «Фло». Естественно, отец не разрешил бы ему. Но Томми очень любил играть.

— Расскажи мне о тех, кто в этой группе.

— Я знаю только Сэма Джексона. Он работал разносчиком прохладительного на пляже и играл на тромбоне. И еще там были саксофонист, трубач и ударник. Но я с ними незнакома.

— Как они тебе показались?

— Не думаю, что они очень хорошие. Но Томми говорил, что они планировали составить совместную программу.

— Что они за люди?

— Они только музыканты. Томми они нравились.

— Сколько времени он с ними проводил?

— Воскресные дни. Но я уверена, что он иногда ездил слушать их и по ночам. Это он называл своей второй жизнью.

— «Второй жизнью»?

— Ах! Ну как вы не понимаете?! Дома он должен был мучиться над книгами и делать все, что положено, чтобы доставить удовольствие своим родителям. Когда я дома, и я должна делать все то же самое. Но с того времени, как это произошло, все как-то плохо…

Я сел перед девочкой на корточки.

— Стелла, как ты думаешь, в ту субботнюю ночь Томми условился встретиться именно со своими музыкантами?

— Нет. Он бы мне сказал. Этот секрет был еще больше.

— Он так тебе сказал?

— Он не имел права ничего говорить. Это была какая-то тайна, ужасно важная. И он очень волновался.

— Был ли он угрюмым, подавленным?

— «Подавленным»?

— Да, эмоционально.

— Нет. Это я была подавленной. По глупости.

— Тогда почему отец отослал его?

— Вы думаете, он отослал его в больницу для душевнобольных? — Она наклонилась ко мне так близко, что я ощутил ее дыхание.

— Не совсем, но что-то вроде того. Школа в «Проклятой лагуне». Я не хотел тебе этого говорить и прошу тебя не проговориться родителям.

— Не беспокойтесь. Я никогда ничего им не скажу. Так вот где он! Вот лицемеры! — Глаза ее наполнились слезами.

— Но он сбежал оттуда позапрошлой ночью и попал в руки жуликов. Больше я пока ничего тебе не скажу. Мне надо идти.

— Постойте. — Она на мгновение снова превратилась в женщину, которой ей только предстояло стать. Я видел, какой она будет. — Что бы ни случилось с Томми — это то же самое, как если бы это случилось со мной. — Она ткнула себя пальцем в грудь. — Вы сказали, он в руках жуликов? Кто они?

— Я постараюсь ответить на этот вопрос в самое ближайшее время. Это могли быть его друзья из бара «Фло»? А может быть, тебе известны еще какие-нибудь знакомые Томми? Из его второй жизни? Из подпольного мира?

— Нет. На самом деле у него не было никакой другой жизни. Это только разговоры, разговоры и музыка…

Ее губы совсем посинели, я вдруг с ужасом увидел себя со стороны: массивный взрослый мужчина склонился над совсем уже измученным ребенком и терзает его жуткими вопросами. Хотя это делалось из лучших побуждений, надо было заканчивать.

— Тебе лучше идти домой, Стелла.

Она всплеснула руками.

— Не раньше, чем вы расскажете мне все! Я не ребенок.

— Это конфиденциальные сведения. Я не должен сообщать их. Это может ухудшить дело.

— Вы уходите от ответа, как папа, — сказала она с презрением. — За Тома требуют выкуп?

— Да, но я не убежден, что это обычное похищение. Есть предположение, что он пришел к этой публике сам, по своей воле.

— Это кто сказал?

— Один из них.

Она подняла брови.

— Тогда почему Тому грозит опасность?

— Если он знает их, они вряд ли отпустят его домой. Он их может опознать.

— Так… — Глаза ее стали совсем большими, прямо огромными, впервые вбирая в себя весь ужас и мрак окружающего ее мира. — Я так боялась, что он попал в какую-то ужасную компанию. Иначе его мать не стала бы меня расспрашивать. Я думала, что он, может быть, покончил жизнь самоубийством, и они это скрывают…

— Что тебя заставило так думать?

— Сам Томми. Он вызвал меня, и мы с ним встретились в домике на дереве утром после происшествия. Я никому не должна этого говорить. Но вам говорю, потому что вы сами все честно рассказали мне. Он хотел увидеть меня в последний раз, как друг, понимаете, и попрощаться навсегда. Я испугалась — почему навсегда? — и спросила, не решил ли он уехать и что вообще собирается делать, но он не сказал мне ничего.

— Он считал, что погиб?

— Скорее всего так. И с тех пор я ничего не слышала о нем и волновалась все больше и больше. Я и сейчас не понимаю, зачем ему понадобилось убегать и становиться преступником или оставаться с ними?

— Это неясно. Он мог не знать, что они преступники. Если бы ты могла вспомнить еще хоть кого-нибудь!

— Я стараюсь. — Она закрыла глаза и опять начала качать головой. — Но не могу. Если это не те самые люди, с которыми он должен был встретиться в ту субботу вечером, когда взял машину.

— Говорил он о них хоть что-нибудь?

— Что ему ужасно нужно их видеть.

— Это были мужчины или женщины?

— Я не знаю даже этого.

— Говорил ли он тебе в воскресенье утром, когда вы здесь встретились, о предыдущей ночи?

— Нет. После этого случая и скандала с родителями он был какой-то тихий. И я ни о чем не спрашивала его. А должна была! Знаю, я должна была. Или нет? Я всегда делаю все только во вред. Все плохо: и сделаешь — плохо, и не сделаешь — тоже плохо!

— Я убежден: ты поступаешь правильно гораздо чаще, чем большинство других людей.

— Ни мама, ни папа так не думают.

— Родители могут ошибаться.

— А вы — папа?

Этот вопрос напомнил мне грустных ребят в «Проклятой лагуне».

— Нет. И никогда не был. У меня чистые руки.

— Вы смеетесь надо мной, — мрачно сказала она.

— Не смеюсь и никогда не буду.

— Я не знаю детективов, которые были бы похожи на вас, — подарила она мне улыбку.

— Я не копирую других… — Наши отношения, которые то рушились, то восстанавливались, теперь вовсе расцвели. — И еще одно, о чем хотел спросить тебя, Стелла. Твоя мать, кажется, убеждена, что Том разбил машину умышленно?

— Да, я знаю, она так считает.

— Нет ли в этом доли истины?

Девочка задумалась.

— Не думаю, он не стал бы делать это, если только он не… — Ее поразила ужасная догадка.

— Продолжай.

— Если только он не пытался покончить жизнь самоубийством. А больше незачем.

— Покончить с собой?

— Да. Он мог. Он не хотел возвращаться домой, он часто говорил мне об этом. Но не объяснял почему.

— Кое-что я смог бы понять, осмотрев машину. Где она?

— Внизу, на кладбище разбитых машин Ринго. Мама ходит туда через день.

— Зачем?

— Это помогает ей сохранить злость. Мама действительно помешалась на Томе или еще помешается, как папа. Эта история ужасно подействовала на них. Да и я не облегчаю положения, убежав сейчас из дому. — Она топнула ногой. — Мама вызовет полицейских. А потом убьет меня.

— Нет, не убьет.

— Убьет. — Но она совершенно не боялась за себя. — Если вы узнаете что-нибудь о Томе, вы сообщите мне?

— Это может оказаться трудновыполнимым. Я имею в виду отношение ко мне твоей матери. Почему бы тебе самой не позвонить мне, когда понадобится? По этому номеру ты всегда можешь разыскать меня. Это служебный телефон. — Я дал ей свою визитную карточку.

Она спустилась по лестнице и бесшумно умчалась, скрывшись за деревьями, — одна из тех девушек, которые заставляют вновь поверить в этот мир…

Глава 6

Я направился к дому Хиллманов, чувствуя, что наконец-то овладел инициативой — инициативой, которую мог бы дать мне и Хиллман, если бы захотел.

Прежде чем сесть в оставленную возле дома машину, я взглянул на окно комнаты Тома. Хиллман с женой сидели у окна, тесно прижавшись друг к другу, и он коротко кивнул мне.

Я поехал в сторону городка и вскоре был уже на главной улице. Мокрые, почти пустынные тротуары, народу не было. Так всегда в Калифорнии, когда идет дождь.

Поставив машину перед магазинчиком спортивных товаров и заперев ее, я спросил хозяина, где находится бар «Фло». Тот указал на запад, в направлении океана.

— Но вряд ли они работают в это время. Есть немало других подобных мест, которые открыты.

— А где мастерская Ринго?

— Три квартала на юг по Санджер-стрит. Первый стоп-сигнал после железной дороги.

Я поблагодарил его. Этот мужчина средних лет весело нес бремя своих неудач.

— Я могу продать вам чехол для вашей шляпы, — предложил он.

— Сколько? — улыбнулся я.

— Девяносто восемь центов и доллар-другой — пошлина.

Я купил. Он сам надел чехол на шляпу.

— Не много для первого раза. Но…

— Красота — в пользе.

Он кивнул, усмехаясь.

— Вы сказали то, что я хотел сказать. Представляю, какой вы ловкач. Между прочим, моя фамилия — Боткин. Джозеф Боткин.

— Лу Арчер.

Мы пожали друг другу руки.

— Мое почтение, мистер Арчер. Если я не слишком назойлив, то позвольте узнать, откуда у такого человека, как вы, появилось желание выпить в баре «Фло»?

— А почему бы и не в баре «Фло»?

— Мне не нравится, как они ведут дела, вот и все. Они сбивают у соседей цены, которые и так упали Бог знает до чего.

— Как же они ведут дела?

— Во-первых, они разрешили свить у себя гнездо молодым парням, которых вообще и пускать-то не следовало. И крепкие напитки им подают…

— А что они делают во-вторых?

— Я и так слишком разболтался. А вы задаете много вопросов, уж не из ФБР ли вы?

— Нет, хотя, конечно, если бы был оттуда, то все равно не сказал бы вам. А что, бар «Фло» под наблюдением?

— Не удивлюсь, если так. Я слышал, на них подана жалоба.

— От человека по имени Хиллман?

— Да. Вы из бюро, а? Если вам хочется взглянуть на это место самому, они открываются в пять.

Было двадцать минут пятого. Я дошел до бара «Фло», который и в самом деле был закрыт. Глядя на него, можно было подумать, что он и вовсе никогда не открывался. Я попытался заглянуть в темную глубину помещения в щелку между занавесками. Стол и стулья, в ту же красную клетку, что и занавески, стояли вокруг площадки для танцев. Поглубже, в полумраке, виднелось место для оркестра, украшенное яркими бумажными цветами. Все, вместе взятое, выглядело таким заброшенным, что казалось, будто оркестранты забрали свои инструменты и уехали отсюда много лет тому назад.

Я вернулся к машине и поехал вниз по Санджер-стрит к мастерской Ринго. Ее окружал высокий дощатый забор, на котором огромными белыми буквами было выведено имя хозяина. Черная немецкая овчарка выскочила из открытых дверей будки и деликатно схватила меня за запястье огромными желтыми зубами. Она не рычала и вообще не издала ни звука, только чуть ощутимо удерживала меня, глядя мне прямо в глаза. Толстый, даже тучный человек с круглым, как мяч, животом, едва прикрытым клетчатой рубашкой, вышел мне навстречу.

— Все в порядке, Лев!

Собака отошла от меня и направилась к толстяку.

— У него грязные зубы, — сказал я. — Вам следует давать ему побольше костей. Я не имею в виду, конечно, мое запястье.

— Мы не ждали посетителей. Простите. Но он же не сделал вам больно? Правда, Лев?

Лев завращал глазами и вывалил язык почти в фут длиной.

— Подойдите, приласкайте его.

— Я-то люблю собак, — сказал я, — но вот любит ли он людей?

— Конечно. Подойдите, ну…

Я подошел и погладил его. Лев повалился на спину, поднял лапы в воздух и улыбнулся мне всеми своими клыками.

— Чем могу быть полезен, мистер? — спросил Ринго.

— Я хочу взглянуть на машину.

Он указал рукой в сторону двери.

— У меня их сотни, но нет ни одной, на которой можно выехать отсюда. Или вам нужна одна из них на съедение?

— Та машина, которую я хочу осмотреть, особая. — Я предъявил удостоверение монтажника. — Думаю, это почти новый «додж», принадлежащий миссис Карлсон, который разбили неделю назад или что-то около того.

— А, вот в чем дело. Да, да. Я вам покажу его.

Он надел черный прорезиненный плащ. Лев и я последовали за ним. Мы вошли в узкий проход между двумя рядами разбитых машин. Их разбитые ветровые стекла, сорванные крылья, выпотрошенные сиденья и лопнувшие шины — все это привело меня к довольно философским размышлениям. «Кто-нибудь, более внимательный к мелочам, — подумал я, — мог бы сделать изучение автомобильного кладбища таким же почтенным занятием, как и изучение руин и черепков исчезнувших цивилизаций. Это могло бы дать ключ к пониманию того, почему гибнет цивилизация».

— Все машины с этой стороны, понятно, вышли из игры, — сказал Ринго. — Вот автомобиль Карлсон, второй от края. Тот «понтиак» пришел уже позже. Лобовое столкновение — двое погибших. — Он вздрогнул. — Я никогда не выхожу на шоссе, даже если могу помочь.

— Что случилось с машиной Карлсон?

— Ее взял для прогулки один из соседних молодчиков, парень по фамилии Хиллман. Судя по следам, он проходил поворот, выскочил с полотна дороги и, пытаясь вернуть машину на шоссе, перевернулся, причем несколько раз, и закончил, ударившись о дерево.

Я осмотрел машину со всех сторон. На крыльях, крыше и капоте остались порядочные вмятины, будто по ним старательно били кузнечным молотом. Ветровое стекло было выбито, двери отскочили. Заглянув внутрь, я заметил овальный кусочек белого пластика с выдавленной блестящей печатью, зажатый между сиденьями. Я влез внутрь и достал его. Это оказался латунный ключ от двери. Надпись на пластиковом ушке гласила: «Автомотель Дака, 7».

— Осторожно, там стекла, — сказал у меня за спиной Ринго. — Что вы нашли?

Перед тем как обернуться, я положил ключ в карман.

— Не могу себе представить, как мальчишка остался цел…

— Он, видимо, вцепился в руль. И руль, к счастью для него, не сломался.

— Нет ли каких-нибудь намеков, что он разбил машину умышленно?

— Нет, для этого надо сойти с ума. Хотя, конечно, эти нынешние на все способны. Ты согласен, Лев?

Он наклонился к собаке, продолжая разговаривать то ли с ней, то ли со мной.

— Мой собственный сын, которого я растил, приучая к работе, бросил колледж и вот уже несколько лет не появляется дома, даже на Рождество. Мне некому передать дело.

Он выпрямился и осмотрел свои руины со строгой торжественностью, как властелин этой империи железного лома.

— Не мог кто-нибудь быть с ним в машине?

— Нет. Им не во что было вцепиться, и, не имея привязных ремней, они бы наверняка разбились.

Он посмотрел на небо и сказал как бы между прочим:

— Пожалуй, хватит отвечать на ваши вопросы. Если вам действительно нужны секретные сведения об этом происшествии, поговорите с дорожной службой. Я закрываюсь.

Часы показывали без десяти пять. Я еще раз добрался до бара «Фло». Кто-то уже включил внутри несколько лампочек, но входная дверь была пока на замке. Я вернулся к машине и стал ждать. Я внимательно осмотрел найденный ключ, недоумевая, что это могло бы значить. А значить это могло, среди прочих притянутых за волосы предположений, что статная миссис Карлсон неверна своему мужу.

Сразу же после пяти невысокий смуглый мужчина в красном свитере открыл замок на дверях и занял свое место за стойкой бара. Я вошел и сел перед ним на табурет.

Взглянув на часы, он спросил:

— Что будете пить?

— Виски подешевле. Это ваше собственное заведение?

— Мое и моей жены, меня оно устраивает.

— Приятное место, — сказал я, хотя ничего приятного здесь не находил.

Старый официант, казалось, спал стоя, прислонившись к стене.

— Вы никогда не бывали здесь раньше, я не помню вашего лица, — сказал он, готовя мне выпивку.

— Я из Голливуда. Слышал, что у вас небольшой, но очень приятный джаз.

— Да.

— Сегодня они играют?

— Они играют только по субботам и по пятницам вечерами. Выручки от торговли в обычные дни не хватает, чтобы их содержать.

— А воскресные закрытые представления, они что, еще продолжаются?

— Да. Вчера было. Жаль, что вы пропустили его. Ребята в прекрасной форме.

Мое виски проскользнуло ко мне по стойке.

— У вас музыкальный бизнес?

— Да. Время от времени случается открывать талантливых музыкантов. У меня контора на Стрип.

— Сэм захотел бы переговорить с вами. Он руководитель.

— А где бы я смог повидать его?

— У меня есть его адрес. Минутку.

Двое молодых парней, в рабочей одежде и дождевиках, заняли место в дальнем конце бара. Видимо, торговцы. Они заговорили о миллионной сделке на недвижимость. Им, судя по всему, доставлял удовольствие этот разговор, хотя сами они отношения к сделке не имели.

Не дождавшись заказа, официант поставил перед ними по маленькой порции виски.

Вошла прекрасно сложенная молодая женщина, сняла прозрачный плащ. На шее у нее висело столько драгоценностей, словно она была местной принцессой.

Бармен строго взглянул на нее:

— Ты опаздываешь. Я не могу работать без женщин.

— Прости, Тони. Рашель опять задержалась.

— Найми другую сиделку для ребенка.

— Но она так ласкова к детям! Ведь ты бы не хотел, чтобы его кормил кто-нибудь другой?

— Сейчас не время об этом говорить. Ты знаешь, где тебе надлежит быть!

— Да, мистер Наполеон.

Насмешливо качнув бедрами, она заняла пост у двери. Начали появляться посетители, главным образом молодежь. Выглядели они довольно респектабельно. «Принцесса», позвякивая драгоценностями, почтительно сопровождала их к столикам.

Ее муж наконец-то вспомнил обо мне:

— Вот адрес Сэма Джексона. У него нет телефона, но это недалеко отсюда, вы легко найдете.

Он подал мне листок из записной книжки с записью: «Мимоза, 169, ка. 2».

Я быстро нашел дом — он оказался старинной постройки, с пышным викторианским орнаментом на фасаде, наполовину осыпавшимся от времени. Тяжелая резная дверь была широко открыта, и я вошел в коридор, ощутив под ногами покоробившийся паркет. На двери справа висела вырезанная из жести цифра «2». Когда я постучал, двойка задребезжала.

Выглянул желтолицый человек в рубашке с короткими рукавами.

— Вам кого?

— Сэма Джексона.

— Это я. — Его почему-то удивило, что он мог кому-то понадобиться. — Насчет работы? — Он задал этот вопрос с полной безнадежностью, заранее предполагая отрицательный ответ.

— Нет, но я хотел бы поговорить с вами, мистер Джексон.

Он отметил слово «мистер» и наклонил голову в знак признательности.

— Хорошо. О чем?

— Разрешите мне войти. Я частный детектив, мое имя — Лу Арчер.

— У меня беспорядок. Жена целый день на работе… Ну, входите.

Квартира его состояла из одной большой комнаты, которая, наверно, раньше служила гостиной в этом доме. Она еще сохранила свои великолепные пропорции, но очень высокий потолок потрескался и был в водяных разводах, на окнах висели дырявые занавески. Разнокалиберная мебель стояла в беспорядке на голом деревянном полу. Маленький телевизор на столике у кровати с дежурным оживлением болтал о происшествиях дня.

Джексон выключил его, взял из крышки кофейника на столе дымящуюся сигарету и сел на край кровати, молча ожидая, что я скажу. Я отметил, что марихуаны в сигарете не было, и сообщил, что ищу Тома Хиллмана. Он бросил на меня взгляд, в котором промелькнул страх, затушил окурок сигареты и опустил его в карман рубашки.

— Я не знал, что он исчез.

— Он исчез.

— Это очень плохо. Почему вы решили, что он здесь? — Он осмотрел комнату так, будто видел ее в первый раз. — Мистер Хиллман послал вас?

— Нет.

— Том мне нравился, — сказал он осторожно.

— За что?

— Сам по себе. — Он сложил руки на коленях. — Я услышал, как он бренчал на пианино в клубе на пляже. Прошлой весной. Я тоже немного бренчал. Пианино не мой инструмент, но его заинтересовали несколько аккордов, которые я ему показал. Это сослужило мне плохую службу.

— Вам?

— Мистер Хиллман позаботился об этом. Он уволил меня из клуба, не хотел, чтобы его чистенький мальчик общался с такими, как я… Если вас послал не мистер Хиллман, тогда кто?

— Доктор Спонти.

Я думал, что это имя ему ничего не скажет, но он испугался.

— Спонти? Вы имеете в виду… — Он замолчал.

— Продолжайте, мистер Джексон, — что я имею в виду?

Он пришел в полное смятение и как-то неожиданно стал выглядеть старше. Голос его осип.

— Нет. Ничего, мистер.

Он растянул свой беззубый рот в идиотской улыбке.

— Думаю, вы хорошо понимаете, что я намерен сидеть здесь до тех пор, пока вы не расскажете мне все, что знаете?

— Это ваше право, — сказал он, хотя такого права у меня и не было.

— Вы знаете доктора Спонти?

— Слышал это имя, — ответил Джексон.

— Вы видели Тома Хиллмана в течение двух последних дней?

Он покачал головой, но в глазах его отражалась неуверенность.

— Где вы слышали имя Спонти?

— От моей родственницы. Она раньше работала в школе. Я уверен, что это и меня делает соучастником, — добавил он с иронией.

— Соучастником чего?

— Какого-то преступления. Ведь что-то случилось? Мне вовсе не к чему даже знать, что случилось, — добавил он, видя, что я собираюсь объяснить.

— Такой разговор нам ничего не даст, — огорчился я.

— А чего вы ждете? Ведь что бы я ни сказал, все свидетельствует против меня, да?

— Вы говорите как человек, имеющий к этому отношение.

— У меня хватает других забот. Но мне жалко, что Томми Хиллман исчез.

— Он нравился вам?

— Мы подходили друг другу.

— Расскажите мне о нем побольше. Именно за этим я к вам и пришел.

Мои слова прозвучали немного фальшиво. Я подозревал Джексона, и он знал об этом. Он был наблюдателен и умел слушать.

— Найдя Тома, вы вернете его в школу в «Проклятой лагуне»? Я не прав?

— Вы не правы!

— Я не верю вам. — Он следил за моими руками, ожидая, не появится ли у меня желание ударить его. На лице его проступали следы прежних побоев. — Не надо официальностей. Я не верю вам, мистер!

Я повторил, кто я такой, и спросил:

— Вы знаете, где сейчас Том?

— Нет. Не знаю. Если мистер Хиллман отдал его в эту школу, для него лучше вырваться на свободу, чем идти домой. Его отец не имел права проделывать с ним такое.

— Мне то же самое уже говорили.

— Кто?

— Одна из тамошних воспитательниц. Том, по ее мнению, был в здравом уме и его незачем было помещать в «Проклятую лагуну». Том, видимо, такого же мнения. Он бежал в субботу ночью.

— Хорошо.

— Не так уж и хорошо. По крайней мере, там он был в безопасности.

— Он и сейчас в безопасности, — сказал Джексон и тут же пожалел о сказанном.

Он снова растянул рот в бессмысленной улыбке. Трагическая маска с претензией на юмор!

— Тогда где он?

Джексон пожал плечами:

— Я говорил уже вам, что понятия не имею.

— Как вы узнали, что он на свободе?

— А Спонти иначе не прислал бы вас ко мне!

— Вы быстро соображаете!

— Как умею. Вы хоть и говорили много, но практически ничего не сказали.

— Вы сказали еще меньше! Так расскажите же, Сэм.

Он быстро вскочил и подошел к двери. Я подумал, что он предложит мне уйти, но ошибся. Он остановился с видом человека, встретившегося неожиданно со взводом солдат.

— Что, по-вашему, я должен делать? — закричал он. — Сунуть голову в петлю, которую затянет Хиллман?

Я подошел к нему. В глазах его метался страх. Он устал от нашего длинного разговора и, подняв руки, как бы пытался защитить голову.

— Не трогайте меня!

— Успокойтесь. Что за истерика? Какая-то «петля»!

— Весь мир в истерике! Я потерял работу из-за того, что научил его пацана кое-какой музыке. Теперь Хиллман раскапывает прошлое. Что за гнусные времена!

— Не такие уж и гнусные, если мальчик действительно в безопасности. Ты ведь говорил, что он в безопасности, да?

Никакого ответа. Он только поглядывал на меня из-под руки. В глазах его стояли слезы.

— Ради Бога, Сэм. Мы должны понять друг друга в этом деле. Ты не похож на человека, которому хочется, чтобы с Томом что-нибудь стряслось.

— Все равно все плохо, — сказал он, всматриваясь в мое лицо.

— Знаю, что плохо, — ответил я. — Но стена не так уж высока и нерушима. Ты на стороне Тома. Ты не хочешь, чтобы мальчика оторвали от тебя и твоей музыки. И ты считаешь, что я намерен снова отправить его в эту школу?

— А что, нет?

— Я пытаюсь спасти его жизнь. И думаю, что ты сможешь помочь мне.

— Как?

— Сядь и перестань думать, что я от Хиллмана.

Джексон возвратился к кровати и сел рядом со мной.

— Ну, Сэм, ты видел его в эти два дня?

— Кого, мистера Хиллмана?

— Не надо снова начинать эту идиотскую игру. Ты интеллигентный человек. Ответь только на мой вопрос.

— Прежде чем я отвечу, вы ответите на мой?

— Если смогу.

— Что вы имеете в виду, когда говорите, что хотите спасти ему жизнь? Спасти его от дурного влияния, да? Или поместить его в другое удобное местечко?

— С мальчиком может произойти кое-что похуже.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Имею в виду, что он в руках людей, которые могут сделать все что угодно, даже убить его. Ты не должен разглашать то, что я тебе говорю.

— Будьте уверены. Слово мужчины.

Хотя в голосе и появилась искренность, но по глазам было видно, что он мне еще не верит.

— А ты, Сэм, действуешь только во вред, скрывая то, что знаешь, ты как собака на сене. Ты играешь на тромбоне?

— Да! — удивился он.

— Я слышал, ты в него отлично дуешь?

— Не льстите мне.

— Это ни к чему. Все равно рано или поздно тебе придется мне сказать, когда ты видел Тома Хиллмана в последний раз. Ты же не будешь сидеть на своей старой постели, дожидаясь, пока по телевизору сообщат, что тело Тома найдено в котловане.

— Уже нашли?

— Еще нет. Но это может случиться и сегодня вечером. Когда ты видел его?

Он тяжело вздохнул:

— Вчера. С ним все было о’кей.

— Он приходил сюда?

— Нет, сэр. Он никогда не был здесь. Он заскочил в бар «Фло» в середине дня и провел там только пять минут.

— Как он был одет?

— Широкие спортивные брюки и черный свитер. Этот свитер связала ему мать.

— Ты разговаривал с ним?

— Я сыграл ему одну вещицу. Я всегда показываю ему новые вещи. Сказал, что понравилось. Вот и все! Я не знал, что он в бегах. Черт! С ним же еще была одна подруга!

— Стелла?

— Другая. Старше ее.

— Как ее зовут?

— Он никогда не называл ее имени. До этого я видел ее только раза два. Томми понимал, что я не одобряю этого его ухаживания. Она так стара, что годится ему в матери.

— Ты можешь описать ее?

— Блондинка, волосы соломенного цвета. Синие глаза, под глазами большие тени. Вообще-то трудно сказать, как она выглядит без всякой косметики.

Я раскрыл блокнот и записал.

— Чем она занимается?

— Может быть, шоу-бизнесом. Но это так, предположение. Я с ней не разговаривал. У нее такой вид…

— Она привлекательна?

— Для Тома. Я сразу ее раскусил. Многие парни начинают с женщинами старше себя. Но, — со вздохом добавил он, — Том мог бы найти себе и получше.

— Сколько ей лет?

— По крайней мере — тридцать. Свидетельство о рождении она мне не предъявляла. Одевается под молодую — юбка выше колен. Она, конечно, не девочка, но могла бы, наверное, удрать с молодым партнером.

— Во что она была одета вчера?

— Темное платье из синего сатина или что-то в этом роде… Мне, — ткнул он себя пальцем в грудь, — было неприятно смотреть, как они обнимались.

— Как, по-твоему, она к нему относится?

— Вы многого от меня требуете. Том молод, прекрасно выглядит, и она довольно эффектна. Но я не рентген, чтобы читать ее мысли.

— Она энергичная женщина?

— Пожалуй, да.

— Ты видел ее с каким-нибудь другим мужчиной?

— Никогда. Только с Томми.

— Раз или два?

— Два, не считая вчерашнего. Первый раз недели две назад. В воскресенье. Он привел ее на наше «собрание» днем. Женщина была выпивши и сначала захотела петь, а потом танцевать. Мы не разрешили ей — в нашем кабаре этого нельзя. Нужно дополнительно платить налоги. Тогда она разъярилась и утащила парня с собой.

— А кто ей сказал, что нельзя танцевать?

— Не знаю. Думаю, одна из тех сварливых баб, что ждали вокруг. Они и протестуют против танцев. Во всяком случае, музычка, которую мы играем по воскресеньям, не для танцев. Больше во славу Господа, — добавил он неожиданно.

— А что было во второй раз, когда ты ее видел?

Он колебался, обдумывая ответ.

— Десять дней назад, в пятницу. Они пришли около полуночи. Я продрейфовал к их столику в перерыве, но Том не познакомил меня и не предложил мне сесть. А ведь мы не были в ссоре. Наверное, они хотели поговорить наедине.

— Тебе не удалось подслушать хотя бы часть разговора?

— Подслушал.

Лицо его ожесточилось.

— Ей нужны были деньги, чтобы сбежать от мужа.

— Ты уверен, что слышал это?

— Уверен так, будто сидел рядом.

— А что Том?

— Он был ею совершенно очарован.

— Он был пьян?

— Она была пьяна. Он не пьет. Во «Фло» не дают спиртного несовершеннолетним. Нет, сэр. Она заинтриговала его чем-то похуже, чем выпивка.

— Наркотики?

— Вы знаете, что я имею в виду…

Его руки нарисовали в воздухе контур женской фигуры.

— А ты на «игле»?

— Нет, сэр.

— Покажи мне руки.

— Не покажу. Вы не имеете права!

— Я просто хочу проверить твою правдивость.

Он закатал рукава, обнажив тонкие желтые руки. Следы от уколов были старыми и сухими.

— Я вышел из Лексингтона семь лет тому назад и, благодарение Богу, с тех пор туда не попадал.

Он с уважением притронулся к ним, напоминавшим маленькие потухшие вулканы, и потом бережно прикрыл их.

— Вы правы, мистер Джексон. Имея такой опыт, вы легко бы определили, не пользовался ли Том наркотиками.

— Наверняка — нет. На этот счет я и сам не раз читал ему лекции. У музыкантов есть свои соблазны. Но то, что я говорил ему, я вложил прямо в сердце. — Он прижал руку к груди. — Мне следовало бы прочитать ему еще лекцию о женщинах.

— Никогда не слышал, чтобы это приносило большую пользу. Кто-нибудь был еще с Томом и этой блондинкой?

— Нет.

— А он знакомил кого-нибудь с ней?

— Сомневаюсь. Он держал ее при себе. Показал, но держал при себе.

— У вас нет случайно никаких предположений насчет ее имени?

— Нет.

Я встал и поблагодарил его.

— Сожалею, если моментами вел себя грубо.

— Ну-у, — протянул он. — Я-то был еще грубее.

Глава 7

Мотель находился на краю города в довольно жалком местечке под названием «Вид на океан». Двенадцать или пятнадцать коттеджей мотеля стояли ниже по шоссе на плоской вершине холма, круто обрывавшегося вниз, к морю. Домики из бетона, выкрашенные в неестественный зеленый цвет. Три или четыре машины — ни одной старой марки — стояли на грязном гравии.

Дождь все еще шел, но на западе из-за облаков пробивались косые желтые лучи, как бы специально для того, чтобы подчеркнуть всю уродливость мотеля. Над хибарой с вывеской «Офис» склонилась одинокая ободранная пальма. Я оставил машину у хибары и вошел внутрь. Написанная от руки табличка у стойки доводила до моего сведения, что это место хозяина. Рядом висел колокольчик. Я тронул его, но он не зазвонил. Наклонившись через стойку, я рассмотрел телефон и металлическую коробку, разделенную на пятнадцать пронумерованных отделений для регистрации. Регистрационная карточка номера 7 указывала, что мистер и миссис Браун остановились здесь три недели назад и платили по шестнадцать долларов в неделю за этот коттедж. Домашний адрес и номер машины вписаны не были.

Позади меня заскрипела дверь, и в помещение вошел крупный старик с голой, как у кондора, головой. Он выхватил карточку и с раздражением уставился на меня.

— Что это вы надумали?

— Я только проверил.

— Проверили что?

— Тут ли те, кого я ищу. Роб Браун и его жена.

Он повернул карточку к свету и прочитал ее, старательно шевеля губами.

— Они здесь, — сказал он без всякой радости. — Были, по крайней мере, сегодня утром.

Он с сомнением посмотрел на меня. То, что я оказался знакомым Браунов, на пользу мне не пошло. Я попытался улучшить положение:

— У вас есть свободный коттедж?

— Десять. Плата вперед.

— Сколько?

— Это зависит от того, на сколько вы его займете. Три пятьдесят в день, шестнадцать долларов в неделю.

— Сначала я бы хотел повидаться с Браунами и узнать, планируют ли они оставаться тут?

— Мне об этом ничего не известно. Они пробыли тут три недели.

Его нервный рот был полной противоположностью тупому, неподвижному подбородку.

— Я могу предоставить вам номер 8 или 12 на одну неделю. Это рядом с коттеджем Браунов.

— Пойду загляну к ним.

— Не уверен, что они там, но попробуйте.

Я вышел и направился к длинному ряду коттеджей. Дверь номера 7 была на замке. Я несколько раз постучал, но никто не ответил.

Когда я обернулся, старик стоял перед номером 8. Он сделал мне знак рукой и торжественно открыл дверь.

— Посмотрите. Я бы советовал вам занять этот номер, а не десятый, если, конечно, вам понравится.

Я вошел. В комнате было холодно и мрачно. Внутренние стены тоже бетонные и такие же ядовито-зеленые, как и наружные. Через щель в шторах падал желтый свет, освещая пустую кровать и потертый ковер. Я уже не одну ночь провел в подобных местах, и желания остаться здесь на сей раз не возникло.

— Здесь чисто, — сказал старик.

— Я уверен в этом, мистер Дак.

— Я сам наводил здесь порядок. Но я не Дак. Я Станислав. Дак продал все это мне. Несколько лет назад. Я только вывеску никак не соберусь поменять. Да и какая в этом польза? Все равно очень скоро мотель снесут и построят апартаменты высшего класса.

Он улыбнулся и ласково погладил свой лысый череп, словно это было золотое яйцо.

— Ну как, занимаете коттедж?

— Это действительно зависит от планов Брауна.

— На вашем месте, — сказал он, — я не стал бы слишком зависеть от него.

— Почему, мистер Станислав?

— Он, по-моему, продувная бестия. Я сделал этот вывод, посмотрев, как он обращается со своей маленькой женой. Я всегда считал, что это должно оставаться между мужчиной и женщиной.

— Я тоже. Мне никогда не нравилось, как он обращается с женщинами.

— Рад, что мы сошлись во мнениях. Женщина ждет от мужчины любви, дружбы и покровительства. Любые другие отношения теряют смысл. Я ему как-то пытался это внушить. Но он посоветовал мне заняться своим делом. Я знаю, он ваш друг…

— Ну, не такой уж он и друг. Он изменился к худшему?

— Смотря что вы имеете в виду, говоря «к худшему». Только сегодня он отделал ее. У меня появилось острое желание выбросить его отсюда. Только чем бы это ей помогло? А всего-то, что она и сделала, — один короткий телефонный разговор. Он держит ее, как в клетке…

Старик выдержал паузу, будто это слово навеяло на него какие-то воспоминания.

— Вы давно знакомы с этим Брауном?

— Не очень давно, — сказал я рассеянно. — Я познакомился с ним в Лос-Анджелесе.

— В Голливуде?

— Да, в Голливуде.

— А это правда, что она снималась в кино? Она об этом однажды упомянула, но он ей предложил заткнуться.

— Значит, их супружеская жизнь стала еще хуже?

— По ней сразу видно, что она уже по горло сыта такой жизнью. Будь я молод, как вы, наверняка бы соблазнился и сделал ей предложение. Она как раскаленный уголек.

— Но я не так уж и молод…

— Что вы! — Он схватил меня за руку и хихикнул. — Истинная правда, она любит молоденьких. Я даже видел ее с одним, лет на десять моложе ее.

Я сразу достал фотографию Тома, которую дала мне Эллен Хиллман.

— Этот?

Старик повернул фото к свету.

— Да. Прекрасная фотография. Он здесь так хорошо выглядит.

Станислав вернул мне снимок и погладил свой подбородок.

— Откуда у вас его фотография?

— Он бежал из пансиона. Я — частный детектив, представляющий эту школу.

Гнилой отблеск разврата погас в глазах Станислава. Они стали сразу непроницаемыми и даже туманными. Лицо сморщилось и затвердело так же быстро, как твердеет бетон.

— Вы не можете привлечь меня к ответственности за то, что делают мои съемщики!

— И не собираюсь.

— Дайте мне еще раз посмотреть фото!

Я протянул ему снимок.

— Я ошибся. Никогда не видел его раньше.

— Но вы же опознали его?

— Я беру свои слова обратно. Вы разговаривали со мной, прикрываясь всякими фальшивыми просьбами, пытаясь обманом что-то выведать. Вот так. Но ничего не получили. А теперь убирайтесь из моего хозяйства! — добавил он мрачно.

— Разве вы не собираетесь сдавать мне коттедж?

Мгновение он сомневался, мысленно прощаясь с десятью долларами.

— Нет, сэр. Мне не нужны шпионы и соглядатаи.

— Может статься, у вас находит прибежище кто-нибудь и похуже.

Я думаю, он и сам подозревал это и потому раздражился еще сильнее.

— Это мое дело. Если вы через минуту не уберетесь отсюда, я позвоню шерифу.

Это меня никак не устраивало. Я уже сделал достаточно, чтобы предотвратить выплату выкупа и вернуть Тома.

И я убрался.

Глава 8

Голубая спортивная машина стояла на аллее за «кадиллаком» Хиллмана. Атлетического сложения молодой человек вышел из дома и встал против меня на ступеньках. Через плечо у него висела сумка из крокодиловой кожи, и мне показалось, что под сумкой он держал револьвер.

Я сделал предупреждающий жест:

— Уберите эту штуку. Я не вооружен.

— Я х-хочу знать, кто вы? — Он слегка заикался.

— Лу Арчер. А вы?

— Дик Леандро. — Он произнес свое имя с какой-то вопросительной интонацией, будто сам не совсем точно знал его.

— Опустите револьвер, — повторил я.

Он убрал в карман револьвер, который скрывал за сумкой, и довольно смущенно посмотрел на меня. Это был ладный парень: чуть больше двадцати лет, с карими глазами и темными вьющимися волосами.

— Итак, вы здесь, — сказал я. — Наверно, и деньги здесь?

— Да. Я принес их несколько часов назад.

— Хиллману дали уже инструкции, как и куда их передать?

Он покачал головой:

— Мы еще ждем.

Я нашел Ральфа и Эллен Хиллманов в нижней комнате, где стоял телефон. Они сидели, плотно прижавшись друг к другу, словно им было холодно. Ожидание состарило обоих.

Тусклый вечерний свет падал на их лица. Она что-то вязала из красной шерсти. Руки двигались быстро и точно, живя как бы своей жизнью, независимо от нее самой.

Хиллман сидел наклонившись вперед. На коленях у него был газетный сверток, который он переложил на диван так осторожно, как молодой отец кладет ребенка.

— Привет, Арчер! — сказал он невыразительно.

Я направился к нему и собирался утешить. Но выражение его глаз — боль, гордость и одиночество — отбило у меня охоту дотронуться до него или сказать что-то очень личное.

— У вас сегодня длинный, тяжелый день.

Он медленно кивнул, а жена его издала звук, напоминающий рыдание.

— Почему этот человек не звонит?

— Трудно сказать. Он, по-видимому, умышленно нагнетает обстановку.

Она отложила в сторону вязанье, которое незаметно свалилось на пол. Ее увядшее маленькое личико сморщилось еще больше, словно она физически ощущала эту пытку временем.

— Это же бесчеловечно, совершенно бесчеловечно. И зачем?

— Он, возможно, дожидается темноты, — сказал я, — и вскоре даст о себе знать. Двадцать пять тысяч долларов — очень сильная приманка.

— Он мог зайти за деньгами уже пять раз! Что его сдерживает? Почему просто не взять их и не вернуть нам нашего мальчика? Кому все это нужно?

Рука ее сделала резкое движение в сторону и наткнулась на газетный сверток, лежащий рядом.

— Не мучай себя, Элли. — Хиллман наклонился и прикоснулся к ее тонким золотистым волосам. — Что толку задавать вопросы, на которые все равно не найти ответа. Скоро все это останется позади. — Слова утешения прозвучали глухо и напряженно.

— Вместе со мной, — сказала она с горькой кривой гримасой, — если это протянется еще немного. — Она провела руками по лицу и замерла в напряженной позе, опустив подбородок на ладони.

Ее била дрожь. Она вся была натянута как скрипичная струна, и я испугался, сможет ли она выдержать такое напряжение.

Я обратился к Хиллману:

— Нельзя ли нам поговорить наедине? У меня появились некоторые факты.

— Вы можете говорить при Эллен. И Дик в курсе дела.

Я отметил про себя, что Леандро стоял у самых дверей.

— При всех я предпочел бы не говорить.

— Согласитесь, что не вы тут ставите условия. Излагайте факты.

Я изложил:

— Вашего сына видели с замужней женщиной по фамилии Браун, старше его. Она, видимо, хотела получить с него деньги. И было бы даже лучше, если бы это именно миссис Браун и ее муж были вовлечены в это вымогательство.

— Почему лучше?

— Это упростило бы дело. К тому же они, возможно, находятся в безвыходном положении.

Эллен заслонилась от меня руками, словно мои слова причиняли ей боль.

— Что вы имели в виду, говоря о замужней женщине?

— Он ухаживал за ней и на людях и наедине. Их видели вместе вчера днем.

— Где? — спросил Хиллман.

— В баре «Фло».

— Кто сообщил об этом?

— Один из работающих в баре. Он их видел и раньше, считая, что миссис Браун — девушка Тома, хотя и старше его. Это же подтвердил еще один человек — владелец мотеля, где жили Брауны. Том появлялся и там.

— Сколько лет этой женщине?

— На вид тридцать или чуть больше. Это, видимо, очень привлекательная особа.

Эллен Хиллман подняла глаза. В них был неподдельный ужас.

— Вы подразумеваете, что Том имел с ней какие-то дела?

— Я только привожу факты.

— Не верю вашим фактам. Ни одному из них не верю.

— По-вашему, я лгу? Зачем?

— Может быть, неумышленно. Здесь какая-то страшная ошибка.

— Я согласен, — вставил от двери Дик Леандро. — Том всегда был абсолютно чистым мальчиком.

Хиллман молчал. Вероятно, он знал что-то о своем сыне, чего не знали остальные. Он сидел рядом со своей женой и судорожно, как бы в поисках защиты, сжимал газетный сверток.

— Его добродетели сейчас не самое главное, — сказал я. — Вопрос в том, с какого сорта людьми он связался и что они делают с ним. Допускаю, что они обращаются к вам при его посредстве.

— Что означает подобное предположение? — спросил Хиллман.

— Вы не должны исключать возможность участия Тома в этом вымогательстве. Он вчера был с миссис Браун. Человек, звонивший вам по телефону, возможно, сам Браун. Он ведь сказал, что Том пришел к ним по доброй воле.

Эллен Хиллман пристально вглядывалась в мое лицо, как бы пытаясь все осознать. Это, казалось, было выше ее понимания. Она закрыла глаза и так резко опустила голову, что волосы в беспорядке упали ей на лоб. Поправляя их дрожащими пальцами, она проговорила очень тихо, но так, что меня пробрал мороз по коже:

— Вы лжете, я знаю своего сына — он невинная жертва. Вы пытаетесь совершить что-то ужасное, пользуясь нашим горем, придя к нам с такой отвратительной, грязной клеветой!

Муж пытался успокоить ее, обняв за плечи:

— Тише, Эллен! Мистер Арчер старается нам помочь.

— Зачем нам такая помощь? — Она отодвинулась от него. — Он не имеет права. Том — невинная жертва, и Бог знает, что с ним случилось! Я не могу слышать, что говорит этот человек! Это убийственно!

— Простите, миссис Хиллман, но я и не хотел, чтобы вы это слышали…

— Вы клевещете на моего сына!

— Это абсурд, Элли! — воскликнул Хиллман. — Пойдем поднимемся наверх, я дам тебе снотворное…

Они прошли мимо меня, еле передвигая ноги, а на смену им появился и сел на диванчик мистер Леандро.

— Вы слишком подействовали на Эллен всем этим вздором, — сказал он. — Она не может слышать о Томе ни одного плохого слова, вообще ничего против него.

— Разве я сказал что-нибудь против него?

— Да нет. Но он и раньше заставлял их волноваться. А теперь такая история… Кстати, где живет эта женщина? Может, пойти порасспросить ее?

— Да ладно… Вы и так уже сильно помогли, что доставили деньги. Кстати, почему Хиллман попросил об этом именно вас? Вы старый друг семьи?

— Да, еще мой отец работал у мистера Хиллмана, и я знаю его с детских лет. Он помог мне закончить колледж и дал у себя работу. Он мне как отец родной.

Молодой человек быстро наскучил мне, и я отошел к нише приготовить себе выпить. Наступала ночь.

На лестнице послышались шаркающие шаги Хиллмана. Телефон зазвонил, как сигнал боевой тревоги. Шаги Хиллмана стали тверже и громче. Он стремительно вошел в комнату и, оттолкнув меня, поднял трубку. Я направился было ко второму аппарату, но движением руки он остановил меня.

Мне ничего не оставалось, как наблюдать и слушать, что он будет говорить.

— Да, это Хиллман. Минутку…

Достав шариковую ручку и бумагу, он приготовился записывать. Потом с полминуты слушал и писал и, записав, проговорил:

— Я тоже так думаю. Не те ли это ступеньки, что ведут на берег?

Он снова что-то записал.

— Где я должен прогуливаться?

Он продолжал записывать.

— Так, оставляю машину, не доезжая двух кварталов, подхожу пешком… Деньги кладу под правую сторону нижней ступеньки. Затем спускаюсь на берег и хожу там полчаса. Все?

Ему сказали еще что-то. Он выслушал и ответил:

— Да. Для меня это слишком важно. Буду там ровно в девять. Ждите. — И с тяжелым вздохом положил трубку.

Дик Леандро быстро, как кошка, подскочил к нему.

— Что, мистер Хиллман? В чем затруднения?

— Я хотел спросить о Томе, но он не дал мне никакой возможности сделать это. Я даже не знаю, жив ли он!

— Зачем им убивать его? — спросил Дик. Это прозвучало так, словно он намекал на свою собственную высокую нравственность.

— Я не знаю, Дик, не знаю. — Голова Хиллмана раскачивалась из стороны в сторону.

Молодой человек положил руку ему на плечо.

— Полегче, шкипер. Мы вернем мальчика.

Хиллман налил себе виски и выпил большой глоток. Это вернуло его лицу нормальный цвет.

— Все тот же человек? — спросил я.

— Да.

— Он объяснил, куда положить деньги?

— Да.

— Пожалуй, не стоит отпускать вас одного.

— Я должен ехать один. Он сказал, что будет следить.

— Куда вы должны ехать?

Хиллман смотрел на нас внимательно и долго, словно прощаясь.

— Не скажу. Не хочу нарушать нашу договоренность.

— Но кто-то ведь должен это знать, если дело кончится плохо. А такие шансы у вас еще есть.

— Скорее я подвергну опасности свою жизнь, чем жизнь своего сына.

Он сказал это так, будто уже подвергался опасности, и эти слова, казалось, придали ему смелости. Он посмотрел на часы.

— Двадцать пять девятого. Чтобы туда добраться, мне потребуется двадцать пять минут. Немного он дал мне времени.

— Вы сможете в таком состоянии нормально вести машину? — спросил Леандро.

— Да. Все в порядке. Я только поднимусь и скажу Эллен, что уезжаю. Вы останетесь с ней дома, да, Дик?

— Конечно.

Хиллман ушел наверх, все еще сжимая в руках исписанный листок.

Я спросил у Леандро:

— Где Сенека-стрит?

— Дорога Сенека. «Вид на океан».

— А лестница, ведущая к воде, где-нибудь там?

— Да. Уж не думаете ли вы поехать туда? Вы слышали мистера Хиллмана?

— Слышал.

Спустился Хиллман и, взяв пакет с деньгами из рук Леандро, поблагодарил молодого человека.

Мы постояли на лестнице и подождали, пока его машина не скрылась в темноте. На западе упорно пробивался свет, словно напоминая о том, что всегда есть надежда — пусть даже самая слабая.

Глава 9

Я пошел на кухню и попросил миссис Перес приготовить мне сандвич с сыром. Она поворчала, но приготовила. Я съел его стоя, опираясь на холодильник. Миссис Перес не пожелала разговаривать о семейных треволнениях. Видимо, она суеверно считала, что несчастья только увеличиваются, если о них говорить. Когда я попытался расспросить ее о привычках Тома, она понемногу перестала понимать мой английский.

Дик Леандро поднялся наверх к Эллен. Судя по всему, он чувствовал себя здесь как дома. Я походил по залу для приемов. Было девять часов, и ждать я больше не мог.

Я ехал по шоссе к «Виду на океан» и лицемерно пытался убедить себя, что сделал все возможное в истории с деньгами. И с какой стати мне волноваться о Хиллмане, если он даже не является моим клиентом. К тому же у меня нет никаких доказательств того, что миссис Браун и ее муж как-то связаны с этой попыткой вымогательства.

«Совесть у меня чиста», — думал я, но успокоиться не мог.

Над океаном опустилась глубокая ночь, и только шум волн выдавал его близкое присутствие. Я оставил машину недалеко от мотеля Дака и в темноте, не зажигая карманный фонарь, который прихватил с собой, пошел дальше.

Офис был освещен. Над дверью висел неоновый знак: «Есть свободные места». Стараясь не попасть в полосы света, я направился прямо к коттеджу номер 7. В нем было темно. Я постучал, но ответа не получил. Воспользовавшись ключом, найденным в машине Карлсон, я вошел и захлопнул за собой дверь.

Миссис Браун была в комнате. Я споткнулся о ее ноги и чуть не упал на нее. Пришлось зажечь фонарь. В его неверном луче я увидел, что она лежит в платье с мерцающими блестками. В светлых волосах запеклась кровь, напоминая смолу. Все лицо было покрыто кровоподтеками и изуродовано: она выглядела до смерти избитой. Я потрогал ее руку — рука была холодной. После этого я убрал свет фонаря с ее оскаленного лица.

Луч прыгал по стенам, по газетным обрывкам, валявшимся на полу. Рядом с кроватью обнаружил большой, затянутый ремнями картонный чемодан и две коробки. В одной из коробок — бутылка дешевого вина, в другой — засохшие сандвичи.

Я развязал ремни на чемодане и открыл его: от содержимого исходил запах, достойный сожаления. В нем были мужские и женские вещи, сваленные без разбору: грязные шорты и комбинации, ржавые лезвия для безопасной бритвы и тюбик крема, бутылочка с краской для бровей и ресниц, пара платьев и дамское белье. Здесь же лежал мужской поношенный синий костюм с этикеткой какого-то магазина. В карманах его не было ничего, кроме табачных крошек, но во внутреннем нагрудном кармане я обнаружил согнутую визитную карточку с едва различимым шрифтом на дешевой желтой бумаге:

«ГАРОЛЬД «ХАР» ХАРЛЕЙ

Наша специальность — фотоаппликация».

В кресле под окном валялся женский кошелек из кожи, сделанной под змеиную. В нем была куча косметики и несколько стершихся штампованных синих фишек. Ни бумажника, ни документов, ни денег, если не считать единственного серебряного доллара на дне коробки. Еще валялась колода засаленных, заигранных карт и кубик для игры в кости. Я бросил его три раза: каждый раз выпадала шестерка.

Вдруг послышался шум подъезжающей машины. Свет фар скользнул по окнам. Я погасил фонарь. Колеса проскрипели по гравию, и машина остановилась прямо рядом с коттеджем. Кто-то вышел из машины и дернул дверь.

Она, естественно, не открылась, и мужской голос произнес:

— Открой.

В нем была легкая хрипотца, как и в том голосе, который я слышал днем у Хиллмана. Я подошел к двери, держа в руке погашенный фонарь. Мужчина снаружи грохнул по двери рукой:

— Я знаю, ты там, я видел свет. Сейчас не время играть в прятки, эй!

Женщина лежала в полной тишине.

Я обошел ее и встал у стены за дверью. Сжимая фонарик в левой руке, правой я нащупал замок.

— Я слышу тебя, черт побери! Ты хочешь еще отведать того, что было сегодня?

Он подождал, а потом пригрозил:

— Если ты не откроешь, я выломаю замок.

Услышав стук молотка, я затаился за дверью, держа фонарь как дубинку, но не зажигая его.

— С другой стороны, — заявил он, как-то вдруг успокоившись, — там нет ничего необходимого, включая и тебя. Ты можешь оставаться, если хочешь. Подумай хорошенько.

Он подождал, но так и не дождался ответа.

— Даю последнюю возможность. Считаю до трех. Если ты не откроешь, я уеду один. — Он начал считать: — Раз, два, три. Тем лучше, дрянь!

Послышались удаляющиеся шаги. Скрипнула дверца машины. Я не мог позволить ему уехать. Открыв замок и распахнув дверь, я бросился на него. Темная фигура в шляпе только что начала влезать в автомобиль. Одна нога была еще на земле. Он обернулся. В руке у него оказался револьвер, из которого вылетел короткий горячий язычок пламени. Я почувствовал, что меня обожгло.

Рванувшись вперед, я обхватил его извивающееся тело. Рукояткой револьвера он стал бить меня по рукам. Лицо заливала кровь, и я не смог избежать удара по черепу. В голове у меня тут же вспыхнул яркий свет люстры, а дальше все мгновенно провалилось в полную темноту.

Потом я ощущал себя очень важным лицом, которое под конвоем полиции везли в машине с персональным шофером. На своей голове я чувствовал большой тюрбан, от чего моя вконец расстроенная голова вообразила, будто я раджа или даже магараджа. Мы повернули на дорогу на красный свет, и это совершенно потрясло меня.

Вежливо, но твердо мне помогли выбраться из патрульной машины и провели через двери, которые открыл человек в белом, в ослепительно сверкающее место с острым запахом дезинфекции.

Они убедили меня сесть на стол, а потом лечь на него. Голова раскалывалась. Она была обмотана полотенцем, уже пропитавшимся кровью.

Большое молодое лицо с усами наклонилось надо мной. Волосатые руки размотали полотенце и начали что-то щупать и чистить на моей голове. Острая боль.

— Вы счастливчик, вас спасли волосы.

— Что-нибудь опасное, доктор?

— Пулевая рана не опасна, просто царапина. Я и говорю, вы — счастливчик. Зато голова будет заживать дольше. Чем это вас так стукнули?

— Думаю, рукояткой револьвера.

— Хорошенькие штуки, — сказал он.

— Они задержали его?

— Спросите об этом у них.

Он выстриг часть волос на голове, наложил несколько швов и дал мне выпить аспирина, затем я остался лежать один в белоснежном боксе. Вдруг рядом возникли два моих гвардейца.

Это были люди шерифа, в фуражках и коричневой форме, молодые и здоровые, с прекрасными мускулистыми телами. Даже в лицах у них было что-то звериное, но не такое красивое. Они сказали, что хотят мне помочь.

— Зачем вы убили ее? — спросила темная личность.

— Я не убивал. Она была уже мертва, когда я нашел ее.

— Но это не оправдывает вас. Мистер Станислав показал, что вы и раньше, еще днем, приезжали в мотель и выспрашивали.

— Он все время был со мной.

— Это только ваше утверждение, — сказала светлая личность.

Я попытался задать им несколько вопросов. Но они не сочли нужным отвечать. Голова у меня болела все больше, но время от времени я мог кое-что соображать. Я даже заставил себя приподняться на локтях и взглянуть на них.

— Я частный детектив из Лос-Анджелеса. У меня есть лицензия.

— Мы знаем, — сказала темная личность.

Я попытался нащупать бумажник. Его не было.

— Верните мне мой бумажник.

— Вернем в свое время. Никто не собирается красть его.

— Я хочу поговорить с шерифом.

— Он в постели, спит.

— Тогда с дежурным капитаном или лейтенантом.

— Лейтенант сейчас на месте преступления. Вы сможете поговорить с ним утром. Доктор сказал, что вы останетесь здесь на всю ночь. Сотрясение мозга. Все-таки чем избила вас эта женщина?

— Меня избил ее муж. Рукояткой револьвера.

— Его трудно осуждать, — сказала с чувством светлая личность, — после того, что вы сделали с его женой.

— Вы разругались с ней? — спросила темная личность.

Я посмотрел на них. Они не выглядели садистами или ненормальными, и за себя я мог не бояться. Рано или поздно вся эта путаница разъяснится. Но все же я испугался.

— Послушайте, — сказал я, — вы зря тратите на меня время. У меня было свое дело в мотеле. Я расследовал… — Страх вдруг сжал мне горло, и я не смог договорить. Страх за мальчика.

— Расследовали что? — спросила темная личность.

— Нарушение законности в округе. Оно отвратительно. — Я не мог как следует говорить.

— Мы считаем нарушителем законности вас, — сказала темная личность. Какие у него широченные плечи! Он немного подвигал ими, поток воздуха пролетел у меня перед лицом.

— Перестань, мышца! — сказал я.

Большое усатое лицо врача появилось в дверях бокса.

— Здесь все о’кей?

Я ответил раньше, чем улыбающиеся личности уверили его в этом.

— Я хочу позвонить по телефону.

Доктор с сомнением посмотрел на мою охрану.

— Не знаю, не знаю…

— Я частный детектив, расследую преступление. Я не вправе говорить о нем без разрешения моего клиента. Мне нужно позвонить ему.

— Здесь нет такой возможности, — сказала темная личность.

— Так как же, доктор? Вы здесь старший, а я имею законное право позвонить по телефону.

— Я не знаю, внизу, в холле, есть телефонная будка, но вы вряд ли сможете дойти.

— Еще никогда в жизни я не чувствовал себя так хорошо.

Но когда я спустил ноги, далекий пол закачался. Темная и светлая личности вынуждены были помочь мне добраться до будки. Посадив меня на стул внутри нее, сами они остались снаружи и напоминали рыб, тыкающихся в батискаф, лежащий на дне.

К счастью, в кармане у меня нашелся десятицентовик. В принципе моим клиентом был доктор Спонти, но я попросил справочную дать мне номер телефона Ральфа Хиллмана. Хиллман сам поднял трубку на первом же звонке.

— Да?

— Это Лу Арчер.

Он тяжело вздохнул.

— Что-нибудь узнали о Томе? — спросил я сразу.

— Нет. Я точно следовал инструкции. Но когда вернулся, денег уже не было. Он вдвойне обманул меня, — горько сказал Хиллман.

— Вы его видели?

— Нет. Даже не делал попытки.

— Я видел. — И я рассказал Хиллману о том, что случилось со мной и миссис Браун.

— И вы думаете, что это одни и те же люди? — Его голос стал слабым и бесцветным.

— Думаю, что Браун — человек, который вам звонил. Возможно, это вымышленное имя. Имя Гарольд Харлей вам что-нибудь говорит?

— Это еще кто?

— Гарольд или «Хар» Харлей. Фотограф.

— Никогда не слышал.

Я не удивился. Желтая карточка Харлея была из тех, что сотнями раздают мелкие коммерсанты. Вполне возможно, что она не имела прямого отношения к Брауну.

— Это все, что вы хотели узнать? Я стараюсь не занимать телефон.

— Я не сказал еще самого главного. Меня задержала полиция. Я не смогу объяснить, что делал в мотеле, не рассказав всего о похищении вашего сына.

— Нельзя ли не говорить им об этом?

— Это невозможно. Слишком серьезный случай, вдвойне серьезный.

— Вы хотите сказать, что Том мертв?

— Нет, но похищение само по себе серьезное преступление. Вы же имеете дело с убийцей. С этой точки зрения, я думаю, вы должны снизойти до полиции и обратиться к ним за помощью. Рано или поздно вам придется пойти на это.

— Я не разрешаю. — Он изменил свой тон и заговорил мягче: — Я прошу вас, пожалуйста, воздержитесь. Дайте ему возможность прийти домой до утра. Он мой единственный сын.

— Ладно. До утра. Мы не сможем больше скрывать это. Да и не имеем права.

Я повесил трубку и вышел в коридор. Вместо того чтобы помочь мне вернуться в операционную палату, мои конвоиры подняли меня на лифте в специальную комнату с тяжелыми ставнями на окнах. Они помогли мне лечь и возобновили свои вопросы. Было бы очень утомительно пересказывать весь диалог. Все это выглядело ужасно скучно, я почти ничего не слушал. Вскоре после полуночи вошел лейтенант по имени Бастиан и приказал моим охранникам спуститься в холл. Это был высокий мужчина со светлыми волосами. Лицо его было изрезано, будто шрамами, вертикальными морщинами. Но они скорее являли собой следы аскетического самоограничения, нежели насильственного физического воздействия.

Он постоял надо мной, нахмурив брови.

— Доктор Морфи сказал мне, что вы недовольны местными порядками.

— У меня есть причина.

— Не так легко набрать людей на те деньги, которые получают инспектора. Это то же самое, что платить за самую черную работу. А ведь они работают с преступниками.

— Они получили небольшую дополнительную компенсацию.

— Что вы имеете в виду?

— Кажется, у меня пропал бумажник.

Бастиан стал совсем угрюмым. Он прошагал в холл, сделал там какие-то внушения и вернулся обратно, неся мой бумажник. Я начал медленно пересчитывать деньги.

— Можете не проверять, — сказал Бастиан. — Полиция Лос-Анджелеса на хорошем счету. Я приношу извинения, если в чем-то ваши права были ущемлены.

— Не стоит. Я ведь занимаюсь самой черной работой.

— Я же извинился, — сказал он таким тоном, что стало ясно — эта тема исчерпана.

Бастиан задал мне несколько вопросов о миссис Браун и причинах моего интереса к ней. Я ответил, что прежде, чем смогу открыться, должен утром получить разрешение моего клиента. Тогда он попросил рассказать о появлении Брауна у машины.

В моей голове перемешались все события до и после выстрела. Я выудил все, что смог: Браун был мужчиной выше среднего роста, физически очень сильный, не молодой, но и не старый. Одет в темно-серый или синий пиджак и сероватую широкополую шляпу, которая скрывала его глаза. Нижняя часть лица — тяжеловесная. Голос — грубый, с легкой хрипотцой. Машина грязно-белая или рыжеватая, двухдверный седан, возможно «форд», марка примерно восьмилетней давности.

Лейтенант Бастиан сообщил мне два новых факта: машина имела номер штата Айдахо, судя по показаниям остальных съемщиков мотеля, а Станислав затрудняется ответить, почему он не записал номер машины. Лейтенант, видимо, надеялся, что, узнав это, я все-таки кое-чем с ним поделюсь. Но я оставался тверд, и в конце концов он согласился подождать до утра.

Они перенесли меня в другую комнату на том же этаже, но уже без решеток. Остальную часть ночи я провел то засыпая, то просыпаясь. Перед глазами проходили разные лица, которые время от времени сменялись яркими видениями мотеля Дака. Его зеленое уродство высвечивалось редкими лучами заходящего солнца, словно кто-то пристально рассматривал его, и этот кто-то был я сам.

Глава 10

Наступило утро. Я никак не мог вспомнить, ел ли я что-нибудь с прошлого дня, кроме сандвича с сыром, приготовленного миссис Перес. Холодный кофе и яйца всмятку имели вкус нектара и амброзии.

Я кончал завтракать, когда появился запыхавшийся доктор Спонти. Его решительное лицо несло следы беспокойно проведенных ночных часов. Под глазами круги от бессонницы, над губой глубокий порез от бритвы. Он сухо попытался напомнить мне об убитой женщине, но я оборвал его:

— Я не удивлюсь, если вы уже знаете, что я там был.

— Да, я узнал это довольно странным путем. Лейтенант Бастиан позвонил мне среди ночи. Он случайно увидел чек, который я дал вам вчера утром, и задал мне массу вопросов.

— Обо мне?

— Обо всей ситуации.

— Вы сказали ему о Томе Хиллмане?

— Но у меня не было выбора. — Он потрогал свежий порез. — В «Виде на океан» убита женщина… Я счел своим долгом предоставить властям всю информацию, которой обладаю. Кроме того…

— Включая и дело с выкупом?

— Конечно. Лейтенант Бастиан посчитал это особенно важным. Он поблагодарил меня и пообещал, что имя нашей школы не появится в газетах.

— Это, конечно, самое главное.

— Для меня — да, — сказал Спонти. — Ведь у меня школа.

Я очень расстроился, поняв, что лишился всех сведений и теперь мне нечем было торговаться с Бастианом. Но потом я успокоился, так как кое-что еще осталось неизвестным. Лишь требование Хиллмана молчать затрудняло мою работу.

— Ничего не слышно от Хиллмана? — спросил я.

— Он звонил мне рано утром. Мальчик все еще не нашелся. — Голос Спонти звучал сейчас печально, а глаза уставились прямо на меня. — Естественно, родители за это время совершенно обезумели. Мистер Хиллман наговорил мне такого, что позднее ему придется извиняться.

— Он все еще обвиняет вас в похищении?

— Да. Но теперь он обвиняет меня еще и в том, что я привлек к этому делу вас. Он считает, что вы принесли ему несчастье.

— Тем, что пошел в мотель и получил пулю?

— По его мнению, вы вспугнули похитителей, и поэтому они не смогли вернуть ему Тома. Я очень боюсь, что он больше не захочет иметь с вами дело, мистер Арчер.

— Так же как и вы?

— Вы ведь понимаете, под каким давлением я нахожусь? Фактически я обязан выполнять все требования мистера Хиллмана.

— Да, конечно.

— Но я вовсе не собираюсь просить вас вернуть мне часть вашей платы. Оставьте себе все двести пятьдесят долларов, хотя вы были в моем распоряжении меньше, чем двадцать четыре часа. Конечно, неожиданный несчастный случай потребует затрат на лечение. Ну, мне пора. — Он направился к выходу.

— Пошел к дьяволу, — сказал я, когда он вышел.

Но он просунул голову в дверь:

— Вы вынуждаете меня приостановить оплату чека.

Я сделал непристойное движение, показав ему, что будет с его чеком. Доктор Спонти стал синим, как слива, и ушел… Я лежал и трясся от злости. Из-за этого возобновилась тупая боль в голове. Но это же помогло мне сделать один вывод, который касался только меня: мне не следовало второй раз ездить в мотель Дака. По крайней мере, не тогда, когда я поехал.

Вошла няня и забрала поднос. Позже пришел доктор, ощупал мой череп, заглянул в глаза и сказал, что у меня легкое сотрясение мозга, не более. Я занял у санитара лезвие, побрился и оделся. Затем спустился вниз и у окошка кассира пустил в дело чек Спонти.

Сдачи я получил чуть больше двухсот долларов. Сидя в такси, которое везло меня в нижнюю часть города, я решил, что могу позволить себе заняться этим делом еще денек-другой, нравится это Спонти или нет. Я попросил водителя остановиться у телефонной компании.

Я чувствовал себя намного лучше. Возможно, на меня подействовала прекрасная солнечная погода, но скорее — решение все-таки вытащить из этой передряги мальчика, которого я никогда не видел.

В конце огромной комнаты в здании телефонной компании находились будки для междугородных переговоров и просто полки с аппаратами. Но здесь значились только главные города Айдахо. Я поискал в справочнике фотографа по имени Гарольд Харлей. Его не было. Робертов Браунов оказался целый легион, но это имя было наверняка вымышленным.

Я устроился в одной из будок и позвонил Арни Вальтеру, детективу из Рено, который часто работав со мной. У меня не было никаких контактов с Айдахо, а Рено находился в непосредственной близости к нему. Да и сам по себе Рено являлся модной приманкой для воров со случайными деньгами.

— Агентство Вальтера, — ответил Арни.

— Это Лу.

Я рассказал ему, откуда звоню и почему.

— Убийство и похищение! Тебя можно поздравить.

— Похищение может быть и ложным. Тома Хиллмана, предполагаемую жертву, видели с погибшей женщиной пару недель назад.

— Сколько, ты говоришь, ему лет?

— Семнадцать. Но он выглядит старше своего возраста. — Я детально описал Тома. — Он мог уехать с Брауном и по своей воле, и насильно. Пока неясно.

— Или не уехать вовсе, — сказал Арни.

— Да.

— Ты знаешь этого парня?

— Нет.

— Я думал, может, ты знаешь его. О’кей. Откуда взялся этот фотограф — Гарольд Харлей?

— Харлей может оказаться и самим Брауном. Или может знать Брауна. Его карточка — пока единственная улика, которая у меня есть. Ну и еще номер машины из Айдахо. Я хочу попросить тебя о двух вещах. Поищи в Айдахо и в близлежащих штатах Харлея. У тебя ведь есть деловые справочники?

— Да. Я посажу за эту работу Филлис.

Это была его жена и партнер.

— И второе. Поищи Брауна и мальчика, сам или через своих осведомителей, в Тахо и Вегасе.

— Почему ты думаешь, что они направились именно сюда?

— Просто подозрение. У женщины в кошельке я нашел серебряный доллар и кубик для игры в кости.

— И никаких документов?

— Нет. Но личность ее мы установим. У нас есть она сама.

— Дай мне знать, когда установите.

Я отправился в полицейский участок. После вчерашнего дождя небо было чистым и ясным. Я спросил дежурного в службе шерифа, где можно найти лейтенанта Бастиана. Он направил меня в лабораторию идентификации на втором этаже.

Комната больше походила на служебный кабинет, чем на лабораторию. Обширное помещение, на подоконниках воркующие голуби, на стенах, отделанных панелями с металлической стружкой, карты города, окружающей местности и всего штата. В большом смежном чулане находились приспособления для сушки и большая металлическая раковина.

Бастиан изобразил улыбку, но она мало чем отличалась от недовольной гримасы. Он положил прямоугольную лупу на фотографию, которую изучал перед моим приходом. Я подошел к столу, наклонился и увидел фотографию мертвой миссис Браун.

— Чем ее убили, лейтенант? — спросил я, когда мы сели.

— Вот этим. — Он поднял правую руку, сжал ее в кулак. При этом лицо его тоже как-то сжалось. — Человеческой рукой.

— Роберт Браун?

— Похоже, что так. Станислав показывает, что Браун избил ее еще вчера днем. Полицейский врач подтвердил, что примерно в это время ее и убили.

— Станислав говорил мне, что Брауны поссорились из-за того, что она звонила кому-то по телефону.

— Верно, но мы не можем узнать, с кем она говорила, разговор был местный. Она воспользовалась телефоном в конторе Станислава, но он утверждает, что ничего не слышал.

— Откуда он знает, что Браун избил ее?

— Ему сказала об этом женщина из соседнего номера. Но она уже выехала.

Бастиан провел рукой по своему нахмуренному лицу, но выражение его никак при этом не изменилось.

— Самое ужасное в том, как ведут себя некоторые люди: они могут слышать, что убивают женщину, но никогда не придут на помощь, а потом выясняется, что никто ничего не знает.

— Это не Браун, — сказал я. — В девять тридцать прошлой ночью он, думая, что она жива, разговаривал с ней через дверь. Требовал впустить его. Хотя, может, после всего, что произошло, он хотел убедить сам себя, что он не убил ее.

Бастиан бросил на меня быстрый взгляд.

— Вы находились внутри коттеджа, когда Браун разговаривал с ней через дверь?

— Да. Совершенно случайно. Скажу больше. Я опознал его голос: это он прошлым вечером вымогал деньги у Хиллмана. Я слышал его по параллельному телефону, когда он разговаривал с Хиллманом.

Правая рука Бастиана все еще была сжата в кулак, им он и грохнул по столу.

— Чертовски плохо, — сказал он, — что вы не рассказали нам все это еще вчера. Вы могли бы спасти жизнь женщины, не говоря уже о двадцати пяти тысячах.

— Скажите об этом Хиллману.

— Я и собираюсь это сделать сегодня же утром. Как только поговорю с вами.

— Это не мое решение, хотя я и пытался изменить его. Во всяком случае, я вышел на этот адрес, когда женщина была уже мертва.

— Именно с этого места мы и начнем, — сказал, помолчав, Бастиан. — Рассказывайте подробно. Мне нужен полный отчет. — Он отошел от стола и включил магнитофон.

Четверть часа или чуть больше перематывающаяся с бобины на бобину лента фиксировала все, что я рассказывал. Клиента я уже лишился, так что был свободен и ничего не утаивал. Даже того, что, возможно, Том и сам участвовал в вымогательстве денег у своего отца.

— Очень похоже, что так оно и было, — произнес Бастиан. — И это могло бы означать, что парень еще жив. Хотя вряд ли.

— Почему вряд ли?

— По двум причинам. Я сомневаюсь, что он мистифицировал старика. И сомневаюсь, что он еще жив. Похоже, женщина была лишь приманкой, чтобы завлечь его и убить. Возможно, через неделю мы выловим его тело из океана.

Эти слова прозвучали очень весомо: за ними стоял опыт. Жертвы похищения всегда подвергались большой опасности.

— Но я работаю, исходя из предположения, что он жив, — сказал я.

Бастиан поднял брови.

— Я думал, что доктор Спонти отказался от ваших услуг.

— У меня есть еще немного его денег.

Ответом мне был долгий, холодный взгляд Бастиана.

— Мне сообщили правильно: вы не просто соглядатай.

— Надеюсь.

— Если уж вы продолжаете расследование, то могли бы сделать кое-что и для меня. Помогите мне определить личность этой женщины. — Он достал фотографию миссис Браун из-под увеличительного стекла. — Фотография эта слишком груба, чтобы ее можно было разослать. А вы можете показать ее в своих кругах. У нас есть полицейский художник, который сделает приемлемый портрет, но на это уйдет много времени.

— А как с отпечатками пальцев?

— Мы, конечно, попытаемся… Но многие женщины никогда не соглашались дать отпечатки пальцев. Так вы тем временем попробуете установить ее личность? Вы ведь из Голливуда, а женщина говорила, что она одно время снималась.

— Это может не соответствовать действительности.

— Да.

— Вообще-то я хотел попытаться найти следы Брауна в Неваде. Если мальчик жив, Браун наверняка знает, где он.

— Полиция Невады уже получила приметы Брауна. У вас же есть на месте свои связи, и я буду действительно благодарен вам, если вы возьмете эту фотографию с собой в Голливуд. У меня нет лишних людей. Кстати, я распорядился, чтобы вашу машину поставили в гараж участка.

Кооперация порождает кооперацию. Кроме того, определение личности женщины было важно еще и потому, что убийца пытался избавиться от нее. Я взял несколько фотографий, снятых с разных точек, и спрятал их в карман, где уже лежала фотография Тома.

— Вы можете давать любые поручения вот по этому телефону, — сказал Бастиан на прощание, протягивая мне листок с номером.

Спускаясь по лестнице, я наткнулся на Ральфа Хиллмана. Он явно хотел избежать встречи со мной. Вначале мне показалось, что выглядел он лучше, чем накануне вечером. Но это было обманчивое впечатление: на щеках его горел лихорадочный румянец, в глазах блестело отчаяние.

— Уделите мне одну минуту, мистер Хиллман.

— Простите, но мне назначено время.

— Лейтенант может подождать. Вот что я вам скажу. Я согласен, что прошлой ночью допустил ошибку. Но и вы были не правы, когда настояли, чтобы Спонти избавился от меня.

Он взглянул свысока.

— Конечно, вы и должны так рассуждать — ведь вам за это платят.

— Итак, я сожалею о прошлой ночи. Я был слишком нетерпелив. Это недостаток моего характера. Я хочу продолжить розыски вашего сына.

— Зачем? Возможно, он уже мертв. Благодарю вас.

— Это слишком тяжкое обвинение, мистер Хиллман.

— Пожалуйста, дайте мне пройти. — Он судорожно посмотрел на часы. — Я опаздываю.

Он прошел мимо меня и взбежал вверх по лестнице так, словно я за ним гнался. Разговор вышел крайне неприятным. И дальше на всем пути в Лос-Анджелес неприятности преследовали меня.

Глава 11

Купив себе большую шляпу, чтобы скрыть повязку на голове, я нанес краткий визит в голливудское отделение уголовной полиции. Никто из сыщиков на всех этажах этого здания не опознал миссис Браун по фотографии ее трупа. Тогда я отправился в отдел новостей голливудской газеты «Репортер». Большинство из тех, кто там работал, не захотели даже взглянуть на фото. Те же, кто честно его рассмотрел, не смогли опознать миссис Браун.

Я попытал счастья и среди нескольких сутенеров на Стрип, но с тем же успехом. Из-за фотографии меня же еще и обругали. Эти мальчики и девочки не позволяли себе задумываться над тем, какова оборотная сторона только что заработанного ими доллара. Насильственная смерть женщины лишь ухудшала дело: ведь это же могло случиться с любым из них в любое время.

Я направился к себе в офис, намереваясь позвонить Бастиану и попросить его передать мне копии более крупных портретов, как только его художники закончат работу.

И тут я подумал о Джо Сильвестре.

Джо был старый агент, работал он по найму и обслуживал различного рода конторы, расположенные в двух кварталах от бульвара Сансет. Не сумев приспособиться к условиям возросшего давления крупных студий на независимых продюсеров, работу он потерял и жил теперь на остатки своей доли от демонстрации старых картин, предаваясь воспоминаниям.

Я постучал в дверь его жилища и услышал, как он прячет бутылку, будто я был привидением Луиса Майера или эмиссара Артура Рэнка. Открыв дверь и убедившись, что это всего лишь я, он слегка смутился, но бутылку достал и предложил мне выпить из бумажного стаканчика. Для себя он держал высокий стеклянный бокал без ножки. Я слышал, что почти каждый день он просиживает за столом, выпивая кварту пшеничного виски «бурбон», а иногда и кварту с половиной.

Это был старик с детским личиком, льняными волосами и хитрыми глазками. Из-за пристрастия к алкоголю разум его стал подобен старинной лампе, сфокусированной таким образом, что свет падал только на прошлое, на его собственный «паккард» с персональным шофером и на трехэтажный дом без лифта, который давно уже стал тенью.

Но сейчас, в первой половине дня, Джо был еще в форме.

— Как же я рад тебя видеть, Лу, мальчик мой. Пью за твое здоровье.

И он тут же выпил, по-отечески положив руку на мое плечо.

— А я за твое, Джо.

Рука его с моего плеча перебралась к шляпе и сняла ее.

— Что с твоей головой?

— Меня слегка стукнули прошлой ночью.

— Я не поверил бы, что ты просто напился и брякнулся.

— Нет. Меня ударили рукояткой револьвера.

Тут он закудахтал:

— Ты не представляешь, что с собой делаешь. Знаешь, чем бы тебе следовало заняться, Лу? Уйти в отставку и писать мемуары. Неприкрытую сенсационную правду о Голливуде.

— Джо, это уже делали тысячу раз. Кому нужна эта сплошная болтовня?

— Но ты можешь это делать совсем не так! Брось им в лицо их прогнившую душу! Вот и заголовок! — Он прищелкнул пальцами. — Держу пари, что я вместе со Стивом Мак-Куином распродам твой рассказ за двадцать четыре часа. Подумай об этом, Лу, мальчик мой. Я могу открыть для тебя банку с твоими любимыми оливками.

— Я только что открыл банку с горошком, Джо, и буду очень удивлен, если ты не поможешь мне справиться с ней. А как ты относишься к фотографиям мертвых людей?

— Я видел, как умирали многие из них. — И свободной рукой он показал на стену над столом, увешанную фотографиями старых актеров. Все с автографами. Другой рукой он поднял наполненный бокал: — Пью за них.

Я выложил на стол свои жуткие фотографии.

— Ах! — сказал он. — Что за зверь в образе человека сделал с ней такое? Ты считаешь, что я узнаю ее?

— Есть сведения, что она снималась. Если это действительно так, то обращаться нужно сразу к тебе. Ты знаешь актеров больше, чем кто-либо.

— Когда это было, Лу? Теперь уже нет.

— Сомнительно, что и она пыталась сделать карьеру недавно. Вообще-то она была обречена на провал.

Он отодвинул свой бокал, повернул настольную лампу и внимательно рассмотрел фотографию.

— Кэрол?

— Ты таки ее знаешь!

Он взглянул на меня поверх очков.

— Но в суде я не смог бы в этом поклясться. Однажды я видел маленькую светлую девочку, натуральную блондинку. У нее были такие же уши. Посмотри: они маленькие, прижатые к голове и довольно заостренные. Необычные уши для девочки.

— Кэрол. А фамилия?

— Не могу вспомнить. Это было так давно, еще в сороковые годы. Кроме того, я не думаю, что это ее настоящее имя.

— Почему?

— В Подунке у нее осталась какая-то очень мрачная семья. Они не разрешали ей сниматься. Насколько я помню, она говорила мне, что сбежала из дому.

— В Подунке?

— Не скажу определенно. Но кажется, она приехала откуда-то из Айдахо.

— Повтори это еще раз.

— Айдахо. Твоя мертвая леди из Айдахо.

— Ее муж уехал на машине с номером Айдахо. Расскажи мне еще о Кэрол! Когда и где ты узнал ее?

— Прямо здесь, в Голливуде. Мой товарищ заинтересовался девушкой и привел ее ко мне. Она была восхитительным ребенком — свеженьким, нетронутым. Весь ее актерский опыт сводился к школьным выступлениям. Но я дал ей кое-какую работу. В те времена это делалось просто. Война еще продолжалась, а у меня были знакомые коммерческие директора почти во всех студиях.

— В каком году, Джо?

Он снял очки и погрузился в прошлое.

— Она пришла ко мне весной сорок пятого. В последний год войны.

Миссис Браун, если Кэрол и она одно и то же лицо, оказалась постарше, чем я думал.

— Сколько лет ей тогда было?

— Совсем юная. Я же говорю, почти ребенок. Может быть, лет шестнадцать.

— Кто был тот твой товарищ, который заинтересовался ею?

— Это совсем не то, что ты думаешь. Это была женщина, она работала в сценарном отделе студии «Уорнер». Сейчас она занимается производством многосерийных фильмов в телевизионном городке. Но в те времена, о которых я говорил, она работала всего лишь помрежем.

— Не Сюзанну ли Дрю ты имеешь в виду?

— Да. Ты знаешь Сюзанну?

— Благодаря тебе. Я встретил ее на вечеринке в твоем доме, когда ты еще жил на Беверли-Хиллз.

Джо был совершенно потрясен. Он, очевидно, чувствовал себя так, словно некая машина времени внезапно перенесла его с одного уровня прошлого на другой.

— Я помню. Должно быть, лет десять тому назад.

Он сидел и вспоминал. Я тоже. Тогда я проводил Сюзанну домой, а после мы стали встречаться на других вечеринках. Нам было о чем поговорить. Она усвоила очень много из того, что я знал о людях, а я — из ее книжных познаний. Я был без ума от ее потрясающего чувства юмора.

Медленно раскручивался клубок воспоминаний, постепенно они принимали очертания реальности. Я думаю, что мы еще и нарочно усиливали эти ощущения. Мы сидели, выпивали и говорили о том времени, когда Сюзанна расцветала. Ее отец был профессором университета, жена его умерла еще совсем молодой, и он посвятил себя Сюзанне. Потом отец умер, но она как бы продолжала во всем ощущать его присутствие.

Между нами что-то произошло, и Сюзанна перестала бывать в тех местах, где могла встретить меня. Я слышал, что она вышла замуж, и неудачно. Потом она сделала карьеру — и удачно.

— Как случилось, что она познакомилась с Кэрол? — спросил я у Джо.

— Об этом тебе следует спросить у нее самой.

Безысходная реальность опять начала угнетать Джо, и он опять потянулся к выпивке.

— Она говорила мне как-то, но я не помню. Память, знаешь, стала не та.

От выпивки я отказался.

— А что произошло с Кэрол?

— Она исчезла из моего поля зрения. Думаю, сбежала с моряком или еще с кем-нибудь. Во всяком случае, больше я с ней не встречался. — Джо глубоко вздохнул. — Если ты увидишь Сюзанну, Лу, пожалуйста, напомни ей мое имя. Только сделай это как-нибудь… — Он как-то неопределенно взмахнул рукой. — Как-нибудь поделикатнее. Она ведет себя так, будто я уже умер.

Я воспользовался телефоном Джо, чтобы позвонить в офис Сюзанны Дрю. Ее секретарша соединила меня.

— Это Лу Арчер, Сюзанна.

— Приятно слышать тебя.

— Но случай, по которому я звоню, не из приятных, — сказал я грубовато. — Я расследую убийство. Жертвой может быть, а может и не быть девушка по имени Кэрол, которую ты знала в сороковых годах.

— Не Кэрол Харлей?

— Боюсь, что она.

— Она умерла? — Голос Сюзанны упал как в пропасть.

— Да. Ее убили вчера в местечке под названием «Вид на океан».

Она немного помолчала. Затем заговорила вновь, и в интонации послышались девические нотки.

— Чем я могу помочь?

— Расскажи мне все о своей подруге Кэрол.

— Не по телефону, пожалуйста. Он все обесчеловечивает.

— Меня бы тоже устроила больше личная встреча. — Я говорил довольно сухо. — У меня есть несколько фотографий, которые мне нужно показать для установления ее личности. Это надо сделать поскорее. Прошло уже двадцать четыре часа…

— Приезжай прямо сейчас. Я сообщу твою фамилию вахтеру.

Я поблагодарил Джо и поехал в телевизионный городок. Сопровождающий провел меня через все здание в офис Сюзанны — большое и светлое помещение с цветами на столе. Стены украшены прекрасными картинами художников-абстракционистов. Сюзанна стояла у окна и плакала. Это была стройная женщина с короткими черными волосами, такими черными, что на них невольно задерживался взгляд. Секретарша вышла и закрыла за собой дверь, но Сюзанна все еще стояла ко мне спиной. Наконец она повернулась, вытирая мокрые щеки.

Ей было под сорок, но никогда она еще не выглядела так прекрасно. Темные глаза ее даже сейчас, будучи печальными, производили неотразимое впечатление. Тонкие, интеллигентные черты лица, прекрасные ноги и хорошо сохранившаяся фигура с осанкой молоденькой девушки.

— Не знаю почему, но это так подействовало на меня, — сказала она. — Я не видела Кэрол и ничего не слышала о ней семнадцать или восемнадцать лет. — Она помолчала. — Хотя нет, конечно, я понимаю, почему плачу. «Вот Маргарет, которую я оплакиваю».

— Кто это — Маргарет?

— Девушка из поэмы. Она горюет над опавшими листьями. А на самом деле оплакивает себя. Так же как и я. — Она глубоко вздохнула. — Я была тогда такой молодой.

— Ты и сейчас совсем не…

— Не надо мне льстить. Я старая. В сорок пятом, когда я встретила Кэрол, мне было только двадцать лет. В ту, еще доатомную эру. — Идя к столу, она задержалась перед одной из картин, как будто там было изображено все, что произошло с миром с тех пор. Потом очень эффектно села. — Ну, дай мне посмотреть на твои фотографии.

— Это не очень приятное зрелище. Ее избили до смерти.

— Боже! Кто же это сделал?

— По первому предположению — муж.

— Харлей? А она… она все еще была с этим?..

— По-видимому, все еще была.

— Он так к ней относился… Я знала, что рано или поздно что-нибудь с ней произойдет.

Я наклонился к столу.

— Почему ты знала?

— Это была какая-то фантастическая история. Они абсолютно не подходили друг к другу. Она была просто удивительным нежным ребенком, а он — психопатическая личность. Он никогда не оставлял ее одну.

— Откуда ты знаешь, что он был психопатом?

— Я знаю, что такое психопат, потому что видела одного из них. — При этих словах она высоко подняла подбородок. — Я была замужем за таким же, правда недолго, к счастью. Если тебе нужно определение, то вот оно: психопатической личностью является человек, который постоянно о чем-то тревожится. Только это и управляет его поступками.

— Таким был и Харлей?

— Да.

— Как его имя?

— Майкл. Военный моряк.

— Как называлось его судно?

Я убежден, что она открыла рот, чтобы произнести название, но тут в голове у нее произошел какой-то переворот, и все пропало.

— Боюсь, что не помню.

Она передумала называть мне судно. Почему?

Потом Сюзанна посмотрела на меня темными, ничего не выражающими глазами.

— Чем он занимался до того, как пойти во флот? Не был ли он фотографом?

— Почему фотографом? Скорее боксером. — Она снова углубилась в прошлое. — Профессиональным боксером. Но он мог быть и фотографом тоже. Он из тех людей, которые умеют делать все на свете, но без всякого успеха.

— Ты уверена, что его звали не Гарольд?

— Все звали его Майкл. Но не исключено, что это было прозвище.

— Прозвище?

— Ну да — его имя на ринге. Ты знаешь. — Она глубоко вздохнула. — Покажи мне фотографии, Лу.

— С этим можно и подождать. Сейчас главное — твоя помощь в том, чтобы ты вспомнила все о Кэрол и Харлее. Откуда ты их знаешь?

Она с каким-то напряжением посмотрела на часы.

— Мне нужно выйти на одну минуту в сценарный отдел.

— Разве Кэрол для тебя сейчас не важнее?

Она вздохнула:

— Да, наверное. Буду краткой. Это очень простая история, настолько простая, что я не смогла бы ее использовать даже в своих сериях. Кэрол — деревенская девочка из Айдахо — убежала из дому с моряком. Майкл Харлей — я думаю, что он такой же провинциал, — уже пару лет отслужил на флоте и успел повидать мир. Он пообещал взять ее с собой на побережье и устроить сниматься. Ей было только шестнадцать лет, сама невинность и непосредственность, ни с того ни с сего она могла расплакаться и тут же взорваться смехом.

— Я слышал, как ты смеялась в свое время. Когда и где тебе пришлось с ней познакомиться?

— Ранней весной сорок пятого года. Я работала в крупной киностудии «Уорнер», в Голливуде. Харлей остановился там, ну и я тоже, а потом… потом она меня заинтересовала.

— Они были женаты?

— Кэрол и Харлей? Они прошли через какую-то церемонию в Тихуане. По крайней мере, Кэрол считала, что они женаты. Она также думала, что Харлей в продолжительном отпуске, до тех пор пока морской патруль не задержал его и не отправил на судно. Кэрол осталась без всяких средств к жизни, просто без ничего. Тут я и взяла ее под свое крыло.

— И привела ее показать Джо Сильвестру?

— А почему бы и нет? Она была достаточно хорошенькой и совсем не дурочка. Джо устраивал ей иногда работу, а я проводила много времени, занимаясь ее воспитанием. Как раз в тот период я потерпела крушение в своих любовных делах — мой «голубой период» — и была рада, что чем-то могу отвлечься. Я поселила Кэрол у себя и думаю, что действительно кое-что сделала для нее. Но все кончилось как-то нелепо.

— Что случилось?

— Харлей оставил ее беременной, и это уже становилось заметным. И я, вместо того чтобы воспитывать звезду, оказалась в положении няни, ухаживающей за беременной девушкой, к тому же она остро переживала тоску по родине, но несмотря на это вернуться домой отказалась — говорила, что отец убьет ее.

— Ты не помнишь имени ее отца?

— Боюсь, что нет. На работе она называла себя Кэрол Купер, но это не настоящая ее фамилия. Я думаю, что ее отец жил в Покателло, если только это может помочь. Поищи в тех краях.

— Хорошо. Ты говоришь, она была беременна. Что произошло с ее ребенком?

— Я не знаю. Еще до того, как ребенок родился, появился Харлей — убеждена, что его выгнали из армии, — и она вернулась к нему, несмотря на все мои уговоры. Я же видела, что они совершенно не подходили друг другу. Именно поэтому семнадцатью годами позже он и должен был ее убить.

— Ему случалось впадать в бешенство?

— Еще бы! — Она скрестила руки на груди. — Когда я попыталась помешать ее возвращению к нему, он ударил меня кулаком. Я выбежала за помощью, а когда вернулась с полицейским, их обоих уже не было, как и моего кошелька с деньгами. Я не сделала им ничего плохого и вот что получила в итоге.

— И тем не менее ты все еще тепло вспоминаешь Кэрол.

— С ней было очень приятно. У меня ведь никогда не было ни сестры, ни дочери. На самом деле, когда я заново переживаю все это, мне кажется, что более счастливого времени, чем весна и лето в Бербанке, когда беременная Кэрол жила вместе со мной, у меня никогда не было. Мы и не понимали, как были счастливы тогда.

— Почему?

— Ну, потому что было ужасно жаркое лето, а холодильник сломался, потому что у нас была только одна кровать, а Кэрол становилась все больше и больше, и еще потому, что у нас тогда не было никаких мужчин. Мы думали, что переживаем страшные невзгоды. Но на самом деле они пришли позже. — Она осмотрела свой роскошный кабинет с таким видом, словно это была тюремная камера. Затем бросила взгляд на часы. — Мне действительно надо идти, иначе мои авторы и директор изобьют друг друга.

— Насчет избиения, — сказал я. — Я попрошу тебя взглянуть на эти фотографии, если, конечно, ты сможешь. Надо подтвердить ее личность.

— Да.

Я разложил перед нею снимки, и она внимательно рассмотрела их.

— Да, это Кэрол. Бедная девочка.

Сильно побледнев, она поднялась и вышла в соседнюю комнату, двигаясь как слепая.

Я сел в кресло, где только что сидела Сюзанна, и попросил по телефону ее секретаршу соединить меня с лейтенантом Бастианом. Через минуту он ответил, и я передал ему все, что узнал.

Сюзанна вошла в комнату уже в конце нашего разговора.

— Ты не теряешь времени зря, — сказала она, когда я повесил трубку.

— Твои показания очень важны.

— Я рада, но боюсь, что больше ничем не помогу.

Она все еще была бледна и шла ко мне так, словно пол у нее под ногами качался.

— Ты отвезешь меня домой?

Жила она на бульваре Беверли-Хиллз, в мезонине, который выходил во внутренний дворик. На стенах в доме висели африканские маски. Она попросила меня приготовить нам обоим выпить, и мы сели, заговорив о Кэрол, а затем и о Томе Хиллмане. Видимо, история Тома ее заинтересовала.

Старое чувство к Сюзанне опять проснулось во мне, и я вновь ощутил на себе ее воздействие. Сидя прямо перед ней, вглядываясь в ее лицо, я спрашивал себя, смогу ли я при теперешних физических, финансовых и моральных возможностях жениться на этой женщине со всеми ее африканскими масками.

Чертов телефон зазвонил в соседней комнате. Она положила левую руку мне на колено и встала. Я услышал, как она сказала:

— Это ты? Что тебе нужно от меня?

Сюзанна закрыла дверь, и больше я ничего не слышал. Вернулась она через пять минут, но лицо ее уже изменилось: вместо грусти в глазах стояла такая злость, как будто она узнала что-то похуже, чем смерть.

— Кто это, Сюзанна?

— Ты никогда не узнаешь об этом.

Я выехал в город в таком паршивом настроении, что даже поругался со своим другом Колтоном, следователем прокуратуры штата: я позвонил ему, чтобы он запросил Сакраменто, нет ли в их списках Гарольда или Майкла Харлея или еще какого-нибудь Харлея. В конце концов мы поладили, и он обещал выяснить. В ожидании ответа я спустился по лестнице к газетному киоску и купил вечернюю газету. На первой же странице сообщалось об убийстве и похищении, но ничего нового для меня там не было, за исключением сведений о том, что Харлей был военно-морским летчиком, имеет воинские награды, что позже он служил на гражданских линиях. Ему также приписывалось миллионное состояние.

Я сидел перед кабинетом Колтона и пытался отделаться от мысли, что Бастиан отпихнул меня куда-то на задворки этого происшествия. Это ощущение усилилось, когда из Сакраменто пришел ответ, что ни Гарольда, ни Майкла Харлея нет ни в калифорнийских списках, ни даже в списках дорожных нарушителей. Я уже засомневался, иду ли я по следу реального человека.

Вместе с потоками вечернего транспорта я вернулся на Стрип и почти в сумерках добрался до своего офиса. Не зажигая света, я уселся у окна и стал наблюдать, как зеленое небо постепенно теряет этот цвет. Отчетливо стали видны звезды и неоновая реклама. Самолет — множество маленьких светящихся точек — сделал вираж и стал удаляться в сторону Санта-Моники.

Я закрыл окна с венецианскими стеклами — препятствием, которое может поставить в тупик любого снайпера. После этого включил настольную лампу и просмотрел дневную почту. Она состояла из трех официальных постановлений и предложения от Института мотелей в Сент-Луисе занять место управляющего за двадцать тысяч долларов в год.

Все, что от меня требовалось, — это заполнить регистрационную анкету и отправить ее в институт регистратору. Если у меня есть жена, следовало послать и ее данные.

Я поразмышлял — не заполнить ли в самом деле анкету, но потом решил сначала пойти поесть. И еще я принял одно чрезвычайно важное решение: позвонить Сюзанне Дрю и пригласить ее пообедать со мной, объяснив, что это сугубо по делу.

В телефонной книге ее номера не оказалось. Я запросил справочную. Но и в списках этого номера не значилось. Она сделалась недостижимой.

Но прежде чем выйти на улицу, я проверил свою справочную службу. Сюда и передала для меня Сюзанна свой номер.

— Я все время пытался разыскать тебя, — сказал я.

— А я все время была у себя.

— Я хочу сказать — все время до тех пор, пока не узнал, что ты специально передала свой номер.

— Вот как? Что это тебе взбрело в голову?

— Институт мотелей из Сент-Луиса сделал прекрасное предложение для супружеской пары.

— Это достойно внимания. Мне всегда так хотелось уехать и заведовать мотелем.

— Прекрасно. Тогда пойдем пообедаем и обсудим нашу стратегию. Поскольку тебе это по сердцу, телевидение оставим. Так же как и все эти авангардистские движения.

— Извини меня, Лу, я с удовольствием пообедаю с тобой, только в другой вечер, не сегодня. Но я благодарна тебе, что ты позаботился обо мне сегодня днем. Мне было очень плохо.

— Боюсь, по моей же вине.

— Нет. Просто у меня сейчас паршивая жизнь. А твои фотографии меня просто добили.

— Тогда давай я приеду к тебе, принесу обед из кулинарии. И куплю гардении.

— Нет. Сегодня я не хочу тебя видеть. Пожалуйста, Лу.

— А как насчет твоего сегодняшнего телефонного разговора? Так ничего и не скажешь?

— Нет. В моей жизни есть такие вещи, о которых тебе совсем не обязательно знать.

— А я предположил, что именно это и навело тебя на мысль оставить мне свой номер. Если не это, то что же?

— Я обнаружила то, что может тебе помочь: фотографию Кэрол, сделанную в сорок пятом году.

— Ну вот! Значит, все равно я приеду — хотя бы за ней. К тому же ты ведь так и не рассказала мне, как встретилась с Кэрол. Ты знаешь, о чем я говорю.

— Пожалуйста, не приходи. Я пришлю с посыльным.

— Ну, если ты настаиваешь… Я буду у себя в конторе, — и дал адрес.

— Лу? — Она говорила почти шепотом, с особым напряжением в голосе. — Ты ведь не будешь стараться выведать мои собственные секреты? Ты ведь не играешь сейчас?

— Это не игра, — ответил я.

— Тем более. Благодарю тебя.

Я сидел и снова и снова прокручивал в памяти наш разговор. Я пришел к выводу, что ей сильно досадил мужчина или мужчины. В конце концов я расхотел обедать и рассердился на самого себя. Так и сидел и растравлял душу, пока не появился посыльный от Сюзанны — молодой негр в форме, говоривший так, словно он окончил колледж. Он вручил мне запечатанный конверт, который я тут же вскрыл.

В нем находилась одна-единственная глянцевая фотография, положенная между двумя листами плотной гофрированной бумаги. Фотография юной блондинки, одетой в пажеский парик и купальник. Объяснить ее красоту было непросто. Она заключалась в чистоте невысокого лба, и в гармоничной линии щек, и в совершенной округлости подбородка, и в ее абсолютной женственности, светившейся в глазах и во всем ее страстном теле.

Из праздного любопытства я повернул снимок, надеясь увидеть имя фотографа. На обратной стороне красными чернилами, при помощи резинового штампа, было выдавлено: фотопредприятие «Гарольд «Хар» Харлей», отель «Барселона».

— Я больше не нужен? — спросил из дверей посыльный.

— Нет. — Я дал ему десять долларов.

— Это слишком много. Мне уже заплатили.

— Знаю. Но попрошу вас купить букет гардений и передать их миссис Дрю.

Он обещал сделать это.

Глава 12

То, что было в 1945 году, было очень давно. Отель все еще стоял, но я слышал, будто его закрыли. Я долго ехал вниз по Сансет-стрит по направлению к шоссе, идущему вдоль побережья, обдумывая свои шансы разыскать Гарольда Харлея. Поэтому я и хотел взглянуть на дом, где жили Харлей и Кэрол.

Это было огромное старое строение в стиле «ранней голливудской Византии» с оштукатуренными куполами, минаретами и закругленными верандами, где выдающиеся личности далекого прошлого потягивали контрабандный ром. Яркие лучи фонарей станции технического обслуживания, расположенной на другой стороне шоссе, освещали дом с отслоившейся краской и выбитыми окнами.

Оставив машину возле заросших сорняками разломанных бетонных ворот, я подошел к парадной двери. За стеклом на штукатурке висела табличка с объявлением о банкротстве и приписка, что здание в сентябре будет продаваться с аукциона.

Я зажег фонарик и осветил коридор. Обстановка здесь еще полностью сохранилась, но производила такое впечатление, будто несколько поколений домовладельцев не могли ее заменить. Ковры были вытерты, кресла продавлены. Вообще это местечко показалось мне вполне подходящим для обитания целой толпы привидений.

Я пошел вдоль круглой веранды, прокладывая себе путь между размокшей от дождей плетеной мебелью, и затем посветил фонарем в окно, доходящее до пола. Там оказалась столовая, на столах лежали свернутые треугольниками салфетки, но все это было покрыто толстым слоем пыли. Самое подходящее место для вечерней трапезы привидений.

Отдав таким образом дьяволу дьявольское и утвердив себя этим в настоящей сегодняшней жизни, я вернулся к входным дверям и громко постучал фонарем по стеклу. Глубоко внутри здания, в дальнем конце коридора, показался свет. Он двигался по направлению ко мне.

Его нес огромный мужчина, шел он так, словно у него были больные ноги. В отблесках электрического фонаря я смог рассмотреть лицо этого человека. Грубый, загнутый книзу нос, выпуклый лоб, пересохшие губы. Как бы усохшее лицо ребенка, никогда не пившего ни одного глотка воды. И еще я увидел в его руке револьвер. Он направил оружие на меня, ослепив светом фонаря, и прокричал сквозь стекло:

— Здесь закрыто! Ты что, читать не умеешь?

— Я хочу поговорить с тобой.

— А я не хочу! Убирайся вон, мошенник!

Он сделал недвусмысленное движение револьвером. По его голосу и взгляду я понял, что он здорово пьян, и решил, что лучше с ним не связываться, иначе он точно пустит в ход револьвер. Но прежде чем ретироваться, я все же сделал еще одну попытку:

— Вы не знаете фотографа по имени Гарольд Харлей, который когда-то бывал здесь?

— Никогда не слышал о таком. А сейчас ты уберешься отсюда раньше, чем я сделаю в тебе дырку. Ну!

Он поднял свою тяжелую пушку. Я быстро удалился через шоссе к самой станции техобслуживания. Подвижный мужчина в испачканном комбинезоне вылез из-под подвешенной на крюк машины и предложил залить бензин.

— Мне хватит десяти литров, — сказал я. — Что это за тип в отеле «Барселона»? Он выглядит так, словно его обработал медведь.

Мужчина криво ухмыльнулся:

— Вы нарвались на Отто Сайпа.

— Это сторож?

— Да. Он так долго работал там, что теперь убежден, будто все это его собственность.

— Как долго?

— Лет двадцать, а то и больше. Я сам здесь с войны, а он пришел еще до меня. Он был их сыщиком.

— Гостиничный детектив?

— Он говорил мне, что когда-то служил офицером в полиции. Если это так, то он, должно быть, не многому там научился. Масло проверить?

— Не беспокойтесь, я только что менял его. Значит, вы уже были здесь в сорок пятом году?

— Именно в этом году я и открылся. Видите ли, я рано открываюсь и рано ухожу, так что…

— Я частный детектив. Лу Арчер. — Я протянул ему руку.

— Дали. Бен Дали.

— В сорок пятом году в «Барселоне» останавливался человек по имени Гарольд Харлей. Он был фотографом.

— Да, я помню его. — Лицо Дали вновь стало приветливым. — Он сфотографировал меня с женой в качестве платы за бензин. Эта фотография все еще висит на стене в нашем доме.

— Вы не знаете, где он сейчас?

— Извините, но я не видел его лет десять.

— Когда вы видели его в последний раз?

— У него была небольшая студия на «Тихоокеанских скалах». Я заходил туда раз или два — поприветствовать его. Но не думаю, что он до сих пор там.

— Я вижу, он нравился вам?

— Конечно. Это был совершенно безобидный человек.

Люди могут и измениться. Я показал Дали фотографию Кэрол. Он ее не знал.

— Не можете ли вы дать мне его адрес на «Тихоокеанских скалах»?

— Я могу только объяснить, где это.

Он рассказал мне, что студия находилась на соседней улице, следующая дверь за небольшим ресторанчиком.

Найти ресторанчик оказалось довольно просто, но здание со следующей дверью занимала книжная лавка.

Молодая женщина в розовых чулках и с прической «хвостик пони», сидевшая в кассе, печально посмотрела на меня, а когда я спросил о Гарольде Харлее, вообще закрыла глаза.

— Кажется, это был фотограф. Он работал здесь одно время.

— Вы не знаете, где бы он мог быть сейчас?

— Не имею ни малейшего представления. Честное слово. Мы сами здесь еще меньше года.

— Как идут дела?

— Арендную плату отрабатываем.

— Кому вы ее выплачиваете?

— Хозяину соседнего ресторанчика. Тут. Рядом. За ту цену, которую он назначил, он бы должен бесплатно кормить нас. Его зовут мистер Веркон. Только не выдайте меня, если будете разговаривать с ним. Мы ему должны за аренду за прошлый месяц.

Я купил книгу и пошел пообедать — рядом. В этом месте я мог спокойно поесть, даже не снимая своей шляпы. Пока я ждал заказанный бифштекс, я спросил о мистере Верконе у официантки. Им оказался повар в белом колпаке, который только что бросил на решетку мой будущий бифштекс.

— Мистер Веркон, этот джентльмен хочет поговорить с вами.

Он повернулся за стойкой: тонкое неулыбчивое лицо с блестящей белой бородой, закрывавшей весь подбородок.

— Вы сказали, что хотите с кровью. Вы и получите с кровью, — сказал он, размахивая лопаточкой для переворачивания мяса и подходя ко мне.

— Прекрасно. Я слышал, что соседняя лавка принадлежит вам.

— Да. И следующая за ней тоже. — Тут его осенило предположение: — Вы хотите помещение снять?

— Я разыскиваю одного человека, фотографа по имени Гарольд Харлей.

— Он арендовал у меня лавку довольно долго. Но в этом городе слишком много фотографов. Он продержался лет семь или восемь после войны, а потом возвратил ее мне. Так и не смог закрепиться. Для этого нужно быть очень деловым человеком.

— Не знаете ли вы, где он сейчас?

— Нет, сэр, я не знаю.

Тут он услышал, что шипение мяса достигло определенной интенсивности, отошел, перевернул его лопаточкой и возвратился ко мне.

— Не хотите ли французского соуса?

— Нет, спасибо. Может, вы все-таки припомните какие-нибудь сведения о Харлее?

— Я слышал, что он перебрался в Долину лет десять тому назад. Он пытался продолжить свое дело прямо у себя на дому в Ван-Найте. Он прекрасный фотограф и делал прекрасные снимки моего мальчика на празднике конфирмации, но у него совершенно не деловая голова. Я-то это знаю, потому что он остался мне должен за аренду за три месяца.

Вошли шестеро молодых людей и выстроились вдоль буфетной стойки. В их волосах был ветер, в ушах — песок, а на спинах их одинаковых вязаных курток — слово «Буревестник», нанесенное через трафарет. Все они — и ребята и девушки — заказали по два рубленых шницеля. Один из парней опустил двадцать пять центов в автомат, который заиграл песню «Буря безгрешна».

Мистер Веркон достал из холодильника двенадцать лепешек-шницелей и бросил их на решетку жариться. Затем выложил на тарелку мой бифштекс, добавил маленькую кучку жареного картофеля и лично принес мне.

— Я мог бы поискать тот адрес в Ван-Найте, если это, конечно, важно. Он есть у меня на счетах, по которым Харлей выплачивал арендную плату.

— Это важно. Я был бы вам благодарен.

Я показал ему фотографию молодой Кэрол, которую сделал Харлей.

— Вы не узнаете его жену?

— Я даже и не знал, что у него есть жена. Неужели он смог заполучить себе такую девочку?

— Почему?

— Он, откровенно говоря, не в женском вкусе. И никогда не был другим. Гарольд — это очень определенный тип.

Я вновь засомневался — на верном ли я пути. От этого у меня разболелась голова.

— Не могли бы вы его описать?

— Обыкновенный парень, с моей точки зрения. Ростом пять футов десять дюймов, довольно длинный нос. Синие глаза. Рыжеватые волосы. В нем вообще нет ничего особенного. Конечно, сейчас он выглядит старше.

— Сколько ему лет?

— По крайней мере пятьдесят. Мне пятьдесят девять, так что через год собираюсь на пенсию. Простите, мистер.

Он перевернул двенадцать шницелей, положил на каждый по пучку лука и вышел через вращающуюся заднюю дверь. Я съел свой бифштекс. Мистер Веркон вернулся, неся в руке клочок бумаги, на котором он аккуратно записал адрес Харлея в Ван-Найте: 956, Эль-Хест.

Официантка разнесла шницели «буревестникам». Они жевали их в такт музыке. Когда я вышел из ресторанчика, песня неслась мне вслед. Я поднялся по Сансет-стрит к шоссе, ведущему на Сан-Диего, и направился на север.

Эль-Хест, расположенная в рабочем районе, была тесно застроена довоенными хибарами. В Долине темнело рано, и некоторые жители все еще сидели на крыльце или прямо на лужайке перед своим жилищем. Толстый человек, попивавший пиво на крыльце нужного мне дома — 956, рассказал, что Харлей продал ему этот дом в 1960 году. К счастью, у него оказался теперешний адрес Харлея, так как он ежемесячно еще выплачивал ему по договору о кредите.

И это все не соответствовало тому, кого я разыскивал. Я попросил мужчину описать Харлея.

— У него «ужасный» характер, — сказал толстяк. — Он из тех парней, которые не могут обидеть и комара. Убежден, что у него были неприятности.

— Какого сорта?

— Нет уж, увольте. Я совсем не знаю его. Видел только два раза, когда покупал дом. Он очень торопился, поэтому я сделал выгодную покупку. У него появилась возможность получить работу в Лонг-Биче, на развивающейся студии, и он не хотел упустить ее.

Он дал мне адрес в Лонг-Биче, что было достаточно далеко от Ван-Найта. Уже за полночь я отыскал очередной дом недалеко от бульвара в Лонг-Биче. Двор перед домом зарос сорняками, окна не светились, как и в большинстве домов на этой улице. Я доехал до уличного фонаря в конце квартала и вернулся к дому пешком. Я не стал стучаться в дверь к Харлею: почти наверняка это был не тот человек.

Я попробовал навесную дверь в гараже, она была закрыта, но не заперта. Уличный свет упал на багажник грязно-белого «форда» модели седан с номером, зарегистрированным в штате Айдахо.

Я подошел к левой дверце и открыл ее. Зажег внутренний свет. Машина была зарегистрирована на имя Роберта Брауна, проживающего в Покателло. Я затаил дыхание, поняв, что нахожусь на верном пути.

Вдруг из двери гаража, ведущей прямо в дом, возник яркий клин света. Дверь открылась. Свет ударил мне в глаза и ослепил.

— Майкл? — спросил незнакомый мужской голос. — Это ты, Майкл?

— Я вчера видел Майкла.

— Кто вы?

— Приятель. — Я не сказал, правда, чей. — Он оставил у вас машину.

— Это наше с ним дело, — сказал он защищающимся тоном, что придало мне смелости. Я перешагнул освещенное пространство, лежащее между нами, и вошел в кухню. Он не делал попыток помешать мне. Босиком, в пижаме, он стоял прямо передо мной — седоголовый, с перекошенным лицом и виноватыми глазами.

— Брат ничего не говорил о приятеле.

— Вот как? А что он вам говорил?

— Ничего. То есть… — Он попытался прикусить нижнюю губу, но у него были искусственные зубы, и они выпали. До тех пор, пока он не вернул их на место, он выглядел насмерть перепуганным. — Он ничего не говорил о вас и вообще ничего не говорил. Я не знаю, зачем вы пришли ко мне. Это моя машина. Мы с ним обменялись.

— Разве это благоразумно?

— Не имею представления. Может быть, и нет.

Он бросил быстрый взгляд на гору немытой посуды, сваленной в раковину, словно это она несла ответственность за его неправильные поступки.

— Во всяком случае, вас это не касается.

— Это касается всех, Гарольд. И сейчас вы должны думать именно об этом.

Он хотел произнести слово «да», но только беззвучно пошевелил губами. На глазах его показались слезы, и он высказал самое страшное подозрение, какое только могло прийти ему в голову:

— Вы из ФБР?

— Я полицейский агент. Мне необходимо поговорить с вами.

— Здесь?

— А чем, собственно, это место хуже любого другого?

Он оглядел свою маленькую, закопченную комнатушку так, словно увидел ее в первый раз. Письменный стол, заменявший обеденный, за которым мы сидели друг против друга, покрывала пластиковая клетчатая скатерть, местами протертая до дыр.

— Я не принимал в этом никакого участия, — оправдывался он. — Не хотел принимать.

— Кто же вас заставил?

— Он уже не первый раз причиняет мне неприятности, вернее, постоянно причиняет. Это продолжается последние тридцать пять лет. А ведь в его возрасте можно бы и образумиться. Я не обманываю вас.

— Что вы имели в виду, говоря о неприятностях, которые он причинял вам? Что было на этот раз?

Он пожал сгорбленными плечами и поднял ко мне руки ладонями вверх так, словно я и вправду смог бы увидеть на них стигматы.

— Он замешан в похищении?

— Он говорил вам об этом?

— Он никогда ничего не рассказывает мне о своей жизни. Легче узнать из газет, чем от него самого. С тех пор как я прочитал сегодняшние газеты, мне страшно выходить из дому. Знаете, что сделала моя жена? Она взяла такси, добралась до автобусной станции и уехала обратно к своей матери в Оскнард. Она даже не вымыла посуду со вчерашнего вечера.

— Когда ваш брат был здесь?

— Вчера вечером. Он приехал около половины одиннадцатого. Мы уже собирались спать, и мне пришлось встать. Мы сидели с ним здесь вот так же, как сейчас сидим с вами. Я подумал, что с ним что-то произошло по пьяному делу, — у него был такой дикий взгляд, — но я не знал, что именно. Он рассказал одну из вечных своих историй о том, что он выиграл много денег в покер у каких-то моряков в Даго и они теперь гонятся за ним, чтобы отобрать эти деньги. Вот почему, сказал он, нужно поменяться машинами.

— Почему вы согласились?

— Не имею понятия. Трудно сказать «нет», когда Майкл о чем-нибудь просит.

— Он угрожал вам?

— Не в этом дело. Он — мой брат. Хотя я, конечно, знал, что у него с собой револьвер, я видел, как он забирал его из машины. — Он поднял на меня глаза. — Когда появляется Майкл, вы всегда ощущаете в воздухе какую-то опасность. И если встать у него на пути, он спустит курок быстро, не раздумывая.

У меня были основания поверить ему.

— Модель вашей машины и ее номер?

— Двухдверный «плимут» образца 1958 года, номер ИКТ-449.

— Цвет?

— Синий. Два тона.

— Я хочу задать вам очень важный вопрос. Не было ли с Майклом мальчика? Вот этого? — Я показал ему фотографию Тома.

Он покачал головой:

— Нет, сэр.

— А он не говорил вам, где этот мальчик?

— Он вообще не упоминал ни о каком мальчике.

— Вы знаете, где он провел прошлую ночь?

— В пути. Вчера днем он звонил мне из Лос-Анджелеса. Сказал, что, может быть, заглянет, но велел — об этом никому ни слова.

— Когда он звонил вам, не говорил ли что-нибудь о замене машины?

— Конечно нет.

— И вы хотите сказать, что не знали о похищении до тех пор, пока не прочли сегодняшние газеты?

— Так и есть. И об убийстве тоже.

— Вы знаете, кого убили?

Он опустил голову, слегка покачал ею. Потом он замер, закрыв руками затылок, словно боялся, что кто-то ударит его сзади.

— Мне кажется… Я слышал о Кэрол.

— Да. Это Кэрол.

— Как ужасно. Она была чудесной девчушкой, много лучше, чем он заслуживал.

— Вам нужно было самому прийти с этими сведениями, Гарольд.

— И Лилла говорила то же самое. Поэтому она и ушла от меня. Она сказала, что я тут досижу до того, что меня опять посадят в кутузку.

— Значит, вас сажали и раньше?

— Да, но не так страшно. Тогда хуже всего было то, что он даже не предупредил меня, продавая мне камеру, что украл ее в армии. А потом он вывернулся, заявив, что это я украл ее, когда был на корабле в день визитов.

— Как называлось судно?

— Авианосец «Перри Бей». Я поднялся на его борт в последний год войны, в Даго, но хотел бы, чтобы никогда больше моя нога не ступала на него. Они так разговаривали со мной, что я уже думал, дело закончится федеральным разбирательством. Но в конце концов они поверили, что я не знал, что камера ворованная.

— В некоторых вопросах и я верю вам на слово, вы не заметили?

— Не знаю, что и подумать… Спасибо.

— Я верю, что вы честный человек, но попавший в очень неприятный переплет.

Высказанная мной симпатия оказалась слишком сильнодействующей: глаза его опять наполнились слезами. Он снял руки с затылка и пальцами вытер глаза.

— Но я, конечно, не единственный человек, которого вам придется убеждать. Я думаю, вы сможете выскочить из этой передряги. Но путь один — рассказать всю правду.

— Я и сам хочу рассказать всю правду, — сказал он с облегчением. — Я бы пошел в полицию признаваться, но ужасно боялся, что они засадят меня на всю жизнь.

— И Майкла тоже?

— Нет, о нем я не беспокоился, — проговорил он, — хотя он мой брат. Когда я узнал о Кэрол… — Он уронил голову.

— Вы любили ее?

— Да, конечно. Но я почти не видел ее последние годы, когда они жили в Неваде. Кэрол и я — мы всегда понимали друг друга.

— Они жили в Неваде?

— Да. Майкл работал там кельнером в одном из клубов на юге штата. Только он потерял работу. Я должен был… — Его неторопливое соображение было застигнуто врасплох.

— Вы должны были?..

— Да нет, ничего. Я имел в виду, что должен был помочь им немного в те несколько месяцев, когда он потерял работу.

— Сколько денег вы им дали?

— То, что смог собрать. Пару сотен долларов.

Он выглядел крайне виноватым.

— И он вернул вам деньги вчера вечером?

Он опять повесил голову. В углу за ним вдруг проснулся старенький холодильник и начал трястись. Но и сквозь этот шум я слышал шелест колес на бульваре, то нарастающий, то пропадающий.

— Нет, не вернул, — сказал Гарольд.

— Сколько он дал вам?

— Он ничего мне не давал!

— То есть вы имеете в виду, что он только вернул вам долг?

— Совершенно верно.

— Сколько?

— Пятьсот долларов, — с ужасом проговорил Гарольд.

— Где они?

— Под моим матрасом. Поверьте мне, я не хотел принимать никакого участия в этом.

Я прошел за ним в спальню. В комнате царил беспорядок, ящики бюро были выдвинуты, на полу валялись вешалки для одежды.

— Лилла очень торопилась уехать, — сказал он. — Сразу же, как только увидела газету. Возможно, она уже возбудила дело о разводе со мной. Она уже не первый раз разводится.

— С вами?

— Нет, с другими.

Портрет Лиллы стоял на бюро. Упрямое, темное лицо, вытянутое вниз, сверху невообразимая шапка закрученных волос.

Безутешный Гарольд стоял около неприбранной кровати. Я помог ему поднять матрас: под ним находился расплющенный его тяжестью полиэтиленовый мешочек для табака, в котором лежала пачка денег. Харлей отдал его мне.

— Вы знали, откуда брат их достал?

— Майкл достал их из машины. Я слышал, как он шелестел какими-то бумагами.

Не раскрывая мешочка, я положил его в карман.

— И вы честно не знали, что деньги «горячие»?

Он сел на кровать.

— Догадывался. В покер он не мог выиграть так много. ОН всегда пытался выиграть еще и еще, пока не проигрывал все, что у него было. Но, черт возьми, я не думал о похищении! — Он довольно сильно ударил себя по колену. — Или об убийстве.

— Вы думаете, что он убил мальчика?

— Я имею в виду бедную маленькую Кэрол.

— А я имею в виду мальчика.

— Он не должен был бы убивать этого парня, — сказал Гарольд едва слышно. Казалось, он даже не хотел, чтобы я расслышал его слова, из страха, что они могут быть опровергнуты.

— Вы осматривали машину?

— Нет, сэр. Зачем мне это делать?

— Нет ли там денег или крови? Вы не открывали багажник?

— Нет. Я вообще не подходил к этой паршивой машине! — Он с тоской посмотрел на меня, словно его присутствие в гараже уличало его в преступлении.

— Дайте мне ключи. Я должен ее обыскать.

Он достал брюки, порылся в карманах и вытащил кожаный ремешок, на котором висели ключи от машины. Я посоветовал ему надеть что-нибудь на ноги, когда мы пойдем в гараж.

В гараже я нащупал выключатель, повернул его и открыл багажник, с некоторым трепетом подняв крышку. Внутри было пусто, если не считать заржавевшего домкрата и одной-единственной запасной покрышки. Никого и ничего.

И все-таки, прежде чем закрыть крышку, я обнаружил такое, что совсем мне не понравилось. Вырванный кусочек черной пряжи, который был зажат замком. Я вспомнил, что Сэм Джексон говорил мне, будто Том в воскресенье надел черный свитер. Освободив кусочек, я положил его в карман, жестоко ругая себя за подогреваемую надежду, которую теперь разбила черная пряжа.

Глава 13

Я вернулся в дом. Дверь в спальню была закрыта. Я постучал и, не получив ответа, вошел. Гарольд сидел на краю кровати в нижнем белье и носках, между колен зажата винтовка 22-го калибра. Он не направил ее на меня. Я забрал у него винтовку и разрядил: там был всего один патрон.

— У меня не хватило самообладания застрелиться, — сказал он.

— Ваше счастье.

— Да, именно счастье.

— Я сказал это без иронии, Гарольд. Еще мальчишкой я знал одного человека, который потерял все во времена Великой депрессии. Ему было тогда двадцать два года, и он пытался покончить собой. Но единственное, чего он добился, — ослепил себя. Последние тридцать лет он находится в полной темноте. А у его сыновей самые большие похоронные бюро в городе.

— Не заняться ли и мне похоронными делами? — уныло пошутил он. — Все, что угодно, только не дела моего брата. Я знаю, что мне придется испытать.

— Все это как сумерки. Они пройдут.

— Мой брат — сумерки, которые никогда не пройдут.

— В свое время пройдут и они, Гарольд. У него будет время отдохнуть от этой жизни.

— Если вы его поймаете.

— Мы его поймаем. Куда он мог отсюда поехать?

— Он не говорил мне.

— А как вы думаете?

— Полагаю, что в Неваду. Это его любимое убежище. Когда у него есть деньги, он не может держаться вдали от игорных столов. Он — страстный человек.

— Где он жил, когда работал на южном побережье?

— Когда он потерял работу, они купили трейлер, но и его вскоре потеряли. Тогда они стали переезжать с места на место, чаще всего останавливаясь в мотелях и частных коттеджах. Я не могу дать вам определенного адреса.

— За что его выгнали?

— Босс утверждал, что он слишком груб с пьяницами.

— Как назывался клуб, где он работал?

— «Черный янтарь». Кэрол тоже время от времени работала в нем, своего рода поющая официантка. Однажды мы ездили туда послушать, как она поет. Лилла нашла, что это отвратительно, а я подумал, что она вполне о’кей. Она пела милые секс-песни, поэтому Лилла и…

Я прервал его:

— У вас есть телефон? Мне надо сделать пару звонков.

— Пожалуйста, в большой комнате.

Я забрал у него винтовку на случай, если ему опять придет в голову идея выстрелить в себя или в меня. Стены большой комнаты были увешаны фотографиями, словно картинная галерея: «Старик», «Старуха», «Заход солнца», «Дикие цветы», «Гора», «Набережная океана» и «Лилла», большинство из них раскрашены от руки. Три портрета Лиллы улыбались мне из разных углов, так что я почувствовал себя окруженным этими белыми зубами.

Я вернулся в спальню. Гарольд надел что-то на ноги. Выглядел он вполне нормально. Это меня порадовало.

— Я — о’кей. Не надо проверять меня.

— Я просто удивился, что у вас нет фотографии Майкла.

— Есть одна. Там ему около двадцати лет. Он никогда не разрешал себя фотографировать после того, как у него начались неприятности.

— Дайте мне посмотреть фотографию.

— Не знаю, где искать ее. Во всяком случае, она сделана тогда, когда он был еще совсем молодым парнишкой. Он там совсем не похож на себя сегодняшнего.

— Как он выглядит сейчас?

— Я думал, что вы его видели.

— Да, но было темно.

— Ну, он все еще вполне приличный мужчина. Я имею в виду внешность. Он ушел из бокса раньше, чем его изуродовали. У него темные волосы, еще не поседевшие, он зачесывает их на одну сторону. Майкл всегда очень заботился о своей прическе. — Гарольд пригладил свои жидкие волосы. — Зеленовато-серые глаза. Взгляд довольно умный, особенно когда он чего-то добивается. Тонкий рот. Я всегда думал, что рот у него жестокий. Зубы не такие уж хорошие. Но я понятия не имею, выглядит ли он и сейчас таким же приятным мужчиной и сохранил ли он свою осанку. Вообще, он всегда поддерживал себя в хорошей спортивной форме.

— Рост и вес?

— Дюйм или два выше шести футов. Он тогда дрался в полусреднем весе, но сейчас он должен быть тяжелее. Может быть, сто восемьдесят фунтов.

— Какие-нибудь шрамы или особые приметы?

Гарольд кивнул:

— Да. У него есть шрамы на спине, — нас, бывало, лупил отец. У меня у самого такие же. — Он задрал нижнюю рубашку и показал мне белые шрамы, идущие вдоль и поперек спины, похожие на иероглифическую летопись. Видимо, отец Гарольда серьезно обучал их жизни.

— Ваши родители еще живы?

— Конечно. Отец все еще бегает на ферме «Снейк-Ривер», — сказал он без лишней ностальгии. — Покателло, Рурэр-роуд, 7. Но Майкл не поедет туда. Он ненавидит Айдахо.

— Никогда нельзя сказать наверняка, — ответил я, делая свои пометки.

— Поверьте моему слову. Он порвал с отцом около двадцати лет назад. — И как бы в подтверждение своей мысли добавил: — В большой комнате есть портрет отца. Я назвал его «Старик».

Прежде чем сесть к телефону, я более внимательно рассмотрел портрет их отца. Седой фермер с маленькими злыми глазками и ртом, напоминающим капкан для медведя. Затем я позвонил в Рено Арни Вальтеру и кратко изложил ему сведения о сыне старого фермера: Майкл Харлей, экс-моряк, экс-боксер, экс-кельнер, игрок, похититель детей, тот, который избил свою жену и подозревается в убийстве, водитель двухдверного «плимута» образца 1958 года с номером ИКТ-449, выданным в Калифорнии.

— Да-а, ты неплохо поработал, — сказал Арни, когда я закончил излагать свои данные. — Мы пока ничего не достигли. Зато теперь… — Он заколебался. — Сколько человек ты хочешь занять в этой операции?

— То есть скольких человек я смогу оплатить?

— Твой клиент…

— Я потерял клиента. Надеюсь, что материал, собранный мной, вернет мне его, но пока нет.

Арни присвистнул:

— То, что ты затеял, — неэтично.

— Да, я знаю. Временно — я следователь в конторе местного шерифа.

— Теперь я понимаю: тебя щелкнули по носу. Слушай, Лу, я не люблю напоминать об этом, но ты мне должен триста долларов, а пока единственная плата за то, что мы уже проделали, — это слова благодарности. Если ты хочешь, чтобы мы остались в деле, завтра в это же время у тебя должно быть не менее шестисот долларов. При наших накладных расходах мы не можем работать даром.

— Я знаю. Я заплачу.

— Когда?

— Скоро. Сообщу тебе утром.

— Что нам делать в оставшееся время?

— Продолжать.

— Ну, если ты обещаешь…

Арни повесил трубку, оставив у меня неприятное чувство неуверенности. Шестьсот долларов — столько я зарабатывал за неделю, но я же не каждую неделю имел работу. У меня лежало около трехсот долларов в банке и почти двести было с собой. Я владел имуществом, состоящим из машины, кое-какой одежды и мебели. Все мое состояние после почти двадцати лет работы детективом составляло что-то около тридцати пяти сотен долларов. Ральф Хиллман со своими деньгами — вот кто обязан финансировать розыски своего сына.

Но с другой стороны, сказал я сам себе после того, как сам себя же и пожалел, — с другой стороны, я занимаюсь тем, чем хочу заниматься. Я хотел поймать человека, который «поймал» меня. Я хотел найти Тома. И мне необходим Арни как боевой пост в Неваде. Продолжаем. Все идет как надо.

Я сделал второй звонок — лейтенанту Бастиану. Было уже далеко за полночь, но он все еще находился в своем кабинете. Я сказал ему, что везу свидетеля, и кратко изложил, о чем свидетель собирается говорить. Бастиан выразил высшую степень восхищения и удивления.

Гарольд был еще в спальне и уныло стоял перед вешалкой для галстуков, открыв дверцу шкафа. Он полностью оделся, за исключением галстука.

— Как вы думаете, какой галстук мне лучше?

— Галстук совсем не обязательно.

— Но они же будут меня фотографировать. Мне следует прилично одеться. — С обезумевшими глазами он продолжал перебирать галстуки.

Я выбрал для него темно-синий со старинными разводами, примерно такой, какой надевают на похороны. Мы заперли дом и гараж и поехали к югу от Лонг-Бича.

Нам оставалось меньше часа езды. Гарольд то говорил, то замолкал, но паузы становились все длиннее. Я спросил его об их детстве в Айдахо. Тяжелая жизнь в сельской местности с постоянными зимними буранами, весенней грязью и нестерпимой летней жарой. Их отец считал, что мальчики — это что-то вроде домашних животных, и заставлял их работать почти сразу же, как их отняли от материнской груди. Они сеяли кукурузу и копали картошку, когда им исполнилось шесть лет, в восемь — уже доили коров. Они, наверно, так и остались бы на ферме, если бы он регулярно их не бил. Старик пользовался проводом, связанным узлами. Первым сбежал Майкл. Два года он прожил в Покателло у человека по имени Роберт Браун, преподавателя в школе высшей ступени и адвоката. Он взял к себе Майкла и попытался дать ему образование.

Роберт Браун был отцом Кэрол. Майкл отплатил ему за его доброту тем, что сбежал вместе с его дочерью.

— Сколько лет тогда было Майклу?

— Двадцать или около этого. Это случилось через год после того, как его призвали на флот. Да, около двадцати. Кэрол исполнилось всего шестнадцать.

— Где находились в это время вы?

— Работал здесь, в Лос-Анджелесе. Делал фотографии в одном отеле.

— В отеле «Барселона», — сказал я.

— Совершенно верно. — Он замолчал, немного подавленный тем, что я знаю его жизнь. — Заказов поступало не очень много, и у меня оставалось свободное время, чтобы подрабатывать на стороне.

— Я знаю, что Майкл и Кэрол тоже останавливались там.

— Ненадолго. Как раз тогда, когда он сбежал с корабля и скрывался. Я отдал им на пару недель свою комнату.

— В свое время вы много сделали для своего брата.

— Да. А он отплатил тем, что попытался обвинить меня в краже камеры. Я мог бы оказать ему еще одну сверхуслугу.

— Какую же?

— Я мог утопить его в реке, когда он был еще ребенком. Это всем принесло бы пользу. Особенно Кэрол.

— Почему она никак не оставляла его?

— Я думаю — не хотела. — Он тяжело вздохнул.

— Они были женаты?

Он помедлил с ответом.

— Наверное, да. И она так же думала. Но я никогда не видел ни одной бумаги, которая бы доказывала это.

— Позже они называли себя мистер и миссис Браун. Машина, которую он оставил у вас, зарегистрирована на имя Роберта Брауна.

— Удивительно. Как он достал ее? Значит, я еще вынужден буду позаботиться о том, чтобы машину вернули старику?

— Сначала ее осмотрит полиция.

— Да, конечно. Им это понадобится.

Мысль о полиции привела его в крайне подавленное состояние. Он замолчал. Я разглядел выражение его лица в свете фар встречной машины: он сидел, упершись подбородком в грудь. Казалось, все его тело сопротивляется неотвратимому движению навстречу полиции.

— Вы знакомы с отцом Кэрол? — наконец спросил я.

— Я встречал мистера Брауна. Он почему-то настраивал Майкла против меня. Бог знает что он теперь будет думать обо мне, после смерти Кэрол и всего этого…

— Но ведь вы и ваш брат не одно и то же. Вы не можете обвинять себя в том, что сделал он.

— Тут есть и моя вина.

— В смерти Кэрол?

— И в этом тоже. Но я имел в виду похищение. Не предполагая именно такого поворота событий, все-таки это я подсказал ему идею похищения, хотя и невольно.

— Как это произошло?

— Не хочу говорить об этом.

— Возьмите себя в руки, Гарольд. Вам, по-видимому, просто хочется выбросить это из памяти.

— Не знаю. Все в голове перепуталось.

У меня не было возможности распутать это. На него напало какое-то непреодолимое упрямство. Остаток пути мы проехали молча.

Я доставил Гарольда и пятьсот долларов лейтенанту Бастиану, который ждал меня в своем кабинете в полицейском участке, и отправился в первый попавшийся отель.

Глава 14

В девять часов утра, еще ощущая во рту вкус кофе, я снова открыл дверь в кабинет лейтенанта. Он ждал меня.

— Вы совсем не спали? — спросил я.

— Немного. Вы провели активных двадцать четыре часа. Должен поблагодарить за то, что вы отыскали его брата. Это большая удача. Его показания очень важны, особенно если дело попадет в суд.

— У меня для вас есть еще кое-что!

Но Бастиан еще не закончил своей речи:

— Я попросил шерифа платить вам двадцать долларов в день плюс десять центов за каждую милю, которую вы проедете, если будете подчиняться нашему управлению.

— Благодарю, но это может подождать. Это меня сейчас не спасет. Вы доставите мне больше удовольствия, попросив Ральфа Хиллмана финансировать меня.

— Этого я не могу, Арчер.

— Расскажите ему суть дела. Я потратил несколько сот долларов из собственного кармана и добился результатов.

— Может быть, если представится такая возможность. — Он резко изменил тему разговора: — Патологоанатом, который делал вскрытие миссис Браун, обнаружил кое-что, что может заинтересовать вас. Действительной причиной смерти оказалась колотая рана в сердце. Она была нанесена под грудь, поэтому ее сначала и не заметили.

— Да, интересно. Это может снять вину с Харлея.

— Не понимаю почему. Он избил, а потом зарезал.

— У вас есть это оружие?

— Нет. Доктор говорит, что это был отличный клинок, тонкий, но довольно широкий и очень острый. По словам доктора, «он вошел в нее, как в масло». — Такое сравнение не доставило лейтенанту удовольствия. Лицо его было жестко. — Теперь рассказывайте то, что хотели.

Я показал Бастиану клочок черной пряжи и объяснил, где нашел его. Он прямо выразил свое отношение к этому:

— В багажнике, а? Это не слишком многообещающе для мальчика. В последний раз его видели одетым в черный свитер. Его вязала мать. — Он рассмотрел обрывок пряжи под увеличительным стеклом. — Миссис Хиллман может нам это подтвердить.

Он положил кусочек пряжи в папку. Затем поднял трубку телефона и договорился о свиданий с Хиллманами в их доме в Эль-Ранчо — свидании для нас обоих.

Мы ехали на двух машинах. В нескольких шагах от дома Хиллмана какой-то человек в штатской одежде вышел из едва различимых в утреннем тумане кустов и махнул нам рукой.

Миссис Перес, одетая в черное платье, пригласила нас в зал для приемов. Из комнаты, в которой находился бар, вышел Хиллман. Его движения были сомнамбулическими и точными, будто им управляла какая-то внешняя сила. Глаза его все еще лихорадочно поблескивали.

Он пожал руку Бастиану, а после некоторого раздумья и мне.

— Пройдемте в гостиную, джентльмены. Хорошо, что вы приехали сюда. Эллен просто не в состоянии сейчас выезжать в город. Мне с трудом удается заставить ее поесть.

Она сидела на диванчике у окна. Ясный утренний свет с какой-то жестокостью высветил ее бледное, иссохшее лицо. С момента первого звонка в понедельник утром прошло два полных дня и две ночи. Она выглядела так, словно каждая минута из этих сорока восьми часов оставила зарубку на ее теле и в ее памяти. Красное вязанье, лежавшее около нее, нисколько не продвинулось с того времени, когда я видел его в последний раз.

Она заставила себя слегка улыбнуться и, протянув к Бастиану руку, проговорила:

— Ральф сказал, что вы хотели что-то показать мне.

— Да. Это кусочек пряжи, который мог быть вырван из свитера вашего мальчика. Но может быть, и нет.

— Из черного свитера, который я сама вязала ему?

— Может быть. Мы хотим узнать, опознаете ли вы шерсть?

Он подал ей папку с вещественным доказательством. Она прочитала надпись и внимательно рассмотрела клочок. Затем отложила папку в сторону, резко поднялась и вышла из комнаты. Хиллман пошел было за ней, но остановился, беспомощно опустив руки, и стоял так до тех пор, пока она не вернулась.

Миссис Хиллман принесла большую корзинку. Сев на диван, она порылась в ее содержимом и достала клубки разноцветной шерсти. Вдруг нервно двигавшиеся руки замерли, вынув наполовину использованный клубок черной шерсти.

— Вот что осталось после того, как я закончила свитер Тома. Мне кажется, это та же самая шерсть. Что скажете?

Бастиан оторвал от клубка кусок нити и сравнил ее с той, что лежала в папке.

— Специальное исследование покажет, идентичны ли они. Мы можем установить это только под микроскопом.

— Если они окажутся идентичными, тогда что?

— Я предпочитаю ничего не говорить, пока не получу результаты экспертизы.

Хиллман взял Бастиана под руку и потряс его.

— Не мучайте меня, лейтенант.

Бастиан освободил руку и отступил назад. Вокруг носа и рта легли побелевшие морщины. Глаза сделались мрачными.

— Хорошо, я расскажу вам то, что знаю. Этот кусочек пряжи нашел мистер Арчер. Он был зажат в замке багажника автомашины. Это та самая машина, в которой уехал подозреваемый в похищении вашего сына Харлей.

— Вы считаете, что Том находился в багажнике?

— Может быть.

— Но он не стал бы этого делать, если бы… — Губы Хиллмана двигались бесшумно. Он произнес с трудом: — То есть вы подозреваете, что Том лежал там мертвый?

— Мы еще не пришли ни к какому заключению.

Здесь Эллен Хиллман сдавленным голосом, таким, как у ребенка или старухи, произнесла:

— Я не хочу… Я не опознала вашу…

— Но этот факт еще не подтверждает смерть, миссис Хиллман.

— Тогда я не желаю слышать никаких фактов. Ожидание и так ужасно, даже без этих утонченных мучений.

Хиллман нагнулся и пытался успокоить ее.

— Это невежливо, Эллен. Лейтенант Бастиан пытается помочь нам.

Он уже говорил то же самое и обо мне. Это вызвало у меня странное ощущение, что время повторяет само себя и что так и будет до бесконечности, как в аду.

— Однако он выбрал для этого странный способ, — продолжала она. — Посмотри, что он наделал. Все клубки валяются на полу.

Она стала пинать их своими худыми ногами. Хиллман встал на колени, чтобы собрать клубки, но она продолжала их раскидывать, не обращая внимания на его бесполезные усилия.

Бастиан взял папку и повернулся ко мне:

— Нам лучше уйти.

Никто не возразил. Хиллман проводил нас в холл.

— Пожалуйста, извините нас. Мы не в себе. Вам действительно больше нечего мне сказать?

Холодно ответил ему Бастиан:

— Мы еще не пришли к определенному заключению, чтобы об этом можно было говорить.

— Но вы думаете, что Том мертв?

— Боюсь, что да. Мы узнаем больше, когда изучим содержимое багажника в машине. Извините, мистер Хиллман, но сейчас у меня нет времени для дальнейших объяснений.

— У меня есть время, — вмешался я.

Первый раз за все это утро Хиллман посмотрел на меня не только как на козла отпущения, но и как на вещь, которая может принести пользу.

— Вы хотите рассказать мне, что последует дальше?

— Да, насколько мне это известно.

— Что ж, тогда я оставлю вас, — сказал Бастиан.

Через минуту я услышал шум отъезжающей машины.

Хиллман направил к жене миссис Перес. Затем он повел меня в ту часть здания, где я еще не был. Мы спустились вниз по старинному коридору, напоминающему тоннель, и попали в просторную студию. Две отделанные дубовыми панелями стены были уставлены книгами, в основном в кожаных переплетах. Все это выглядело так, будто Хиллман купил целую библиотеку или получил ее в наследство. В третьей стене огромное глубокое окно открывало вид на океан вдали.

На четвертой стене висели многочисленные фотографии в рамках. На одной из них Дик Леандро — руки на штурвале, за спиной волнующееся море, по которому несется управляемая им яхта. На другой — группа морских летчиков, снятых на взлетной палубе авианосца. С правой стороны группы я увидел Хиллмана, еще молодого. Были снимки, сделанные и на берегу и на корабле. Эскадрилья торпедоносцев времен второй мировой войны. На одном из снимков авианосец, снятый с очень высокой точки, казался крохотной щепкой, затерянной в бурном море.

Видимо, Хиллман с какой-то целью показал мне особенную комнату и эти стены. Мы пришли к одной и той же мысли одновременно, и фотография авианосца послужила катализатором.

— Это был мой последний корабль, — сказал Хиллман. — Дело в том, что я командовал им за несколько недель до конца.

— До конца войны?

— Нет. До его конца. А война продолжалась еще долго. Мы шли из Даго через канал к Бостону и подорвались на мине. — Его голос стал теплее и прочувствованнее. Он мог бы так говорить о смерти любимой женщины.

— Это случайно был не «Перри Бей»?

— Да. — Он бросил на меня быстрый взгляд. — Вы слышали о нем?

— Прошлой ночью. Вот теперь все и сходится, мистер Хиллман. Имя Майкл Харлей говорит вам что-нибудь?

— Боюсь, что вы меня сбиваете. Разве упоминалось ранее это имя? Вы говорили о Гарольде Харлее. — Глаза его стали туманными.

— Гарольд — брат Майкла, и именно с ним я разговаривал минувшей ночью. Он сказал мне, что Майкл служил на «Перри Бей».

Хиллман медленно кивнул:

— Я помню Майкла Харлея. Есть причина, чтобы помнить. Он доставил мне много неприятностей. В конце концов я был вынужден распорядиться списать его с корабля.

— За то, что он украл камеру.

Он долго и внимательно смотрел на меня.

— Вы тщательно подготовили домашнее задание, мистер Арчер. На самом деле мы просто отпустили его, потому что он не был достоин доверия. Его могли отправить в Портсмут за кражу дорогостоящей камеры. — Он стоял спиной к креслу и вдруг сел в него так неожиданно, словно это прошлое ударило его. — Теперь, спустя почти восемнадцать лет, он как будто мстит мне, украв моего сына.

Я стоял у окна, ожидая, пока он сам до конца осознает такое неожиданное совпадение. Хотя это не было совпадением в обычном смысле слова. Харлей в свое время находился под властью Хиллмана и, возможно, имел причину ненавидеть его. Эту ненависть я и услышал в его голосе, когда он разговаривал в понедельник с Хиллманом.

Туман над океаном рассеивался, то открывая голубые просветы, то вновь закрывая их. И тогда все снова становилось серым. Хиллман подошел к окну и встал у меня за спиной. Я повернулся. Лицо его уже было спокойнее, если не считать неистового блеска глаз.

— Когда я думаю, что этот человек сделал мне… — Он не договорил. — Расскажите все остальное, Арчер. Все, что вы знаете.

Я рассказал ему все остальное. Он слушал меня с таким выражением лица, словно я был оракулом, предсказывающим его будущее. Мне показалось, что он особенно заинтересовался убитой женщиной, Кэрол, и я спросил, не встречал ли он ее когда-нибудь.

Он покачал головой:

— Я не знал, что Харлей женат.

— Женитьба не была легальной. Но была.

— У Харлея были дети?

— По крайней мере один.

— Как мог человек, имеющий собственного ребенка… — Он не закончил фразу, какая-то другая мысль пришла в его возбужденную голову. — Во всяком случае, это разрушает версию, что Том был связан с этой женщиной.

— Вовсе не обязательно. Харлей мог использовать ее в качестве приманки.

— Но это же фантастика! Женщина годилась ему в матери!

— Вовсе нет. Она была не старой. Она родилась приблизительно в 1930 году.

— И вы серьезно предполагаете, что Тома связывали с ней какие-то отношения?

— В данных обстоятельствах это риторический вопрос, мистер Хиллман.

Он медленно повернул ко мне голову патриция. Прошедшие дни придали его лицу какие-то скульптурные черты.

— Вы говорите, что Том мертв.

— Это еще не факт. Но большая вероятность.

— Но если мальчик жив, он теперь вернется домой? Как вы думаете?

— Если его насильно увезли отсюда, то нет.

— Есть основания надеяться, что он жив?

— Ничего точного, только отдельные факты. Его видели с этой женщиной в воскресенье. И он был свободен. И потом, он же убежал из одного места.

— Из школы в «Проклятой лагуне». Не от нас.

— Возможно, он считает, что, если вернется, вы снова его туда отдадите.

— Господи Боже! Никогда в жизни!

— Но ведь вы уже это сделали однажды!

— Надо мной довлели обстоятельства.

— Какие обстоятельства?

— Нет необходимости углубляться в них. Как вы сказали, это риторический вопрос.

— Он не делал никаких попыток к самоубийству?

— Нет.

— А к убийству?..

— Конечно нет… — Хиллман торопливо переменил тему: — Мы не должны терять время на разговоры. Если Том жив, его надо найти. Харлей — единственный человек, который должен знать, где Том. Вы говорили, что он на пути в Неваду?

— Возможно, уже там.

— А почему вы не там? Я мог бы отправить вас самолетом.

Я объяснил Хиллману, что это потребует денег, а я и так ради него потратил уже немало.

— Простите, я этого не учел…

Он подписал чек на две тысячи долларов и протянул мне. Я мог возвратиться к делам.

Глава 15

На полдороге к шоссе меня ожидала Стелла в своей синей куртке с капюшоном. На шее у нее висел тяжелый бинокль. В лице не было ни кровинки. Она похудела так, словно давно ничего не ела. Когда я остановил машину, девочка без приглашения села рядом со мной.

— Я ждала вас.

— При помощи полевого бинокля?

Она кивнула:

— Я рассматривала каждого, кто входит или выходит от Томми. Мама думает, что я наблюдаю за птицами. Она разрешает мне это, так как мне надо изучать птиц для уроков по биологии, которые будут в следующем году. Только все птицы так похожи друг на друга, что за ними очень тяжело наблюдать.

— Так же, как и люди.

— Не думаю, что это так. — Она наклонилась ко мне, и ее маленькая грудь доверительно коснулась моего плеча. — Знаете что, мистер Арчер? Сегодня утром Томми пытался мне позвонить, я почти уверена в этом.

— Расскажи, как это было.

— Рассказывать-то, в общем, особо и нечего. Трубку подняла мама, и Томми не стал говорить. Он ожидал, что подойду я. — Глаза ее прямо светились надеждой.

— Почему же ты думаешь, что это Томми?

— Это он. Он звонил без пяти восемь. Он всегда звонил мне в это время по утрам. Обычно он заезжал за мной и подвозил к школе.

— Это не слишком весомо, Стелла. Просто кто-то мог неправильно набрать номер.

— Нет, я уверена, что это был Томми. И что он позвонит опять. Я чувствую.

— Почему он позвонил тебе, а не родителям?

— Наверно, он боится звонить им. У него, должно быть, серьезные неприятности.

— Так или иначе, но неприятности есть.

— Вы что-нибудь нашли? — спросила она упавшим голосом.

— Ничего определенного. Мы движемся по следам похитителей. Вот и сейчас я спешу. Мне пора ехать.

Взглядом она удержала меня.

— Значит, его действительно похитили? Он не пришел к ним по собственной воле?

— Точно не могу сказать. Может быть, в первое место он пришел сам. Кстати, Томми никогда не упоминал женщину по имени Кэрол?

— Ту, которую убили?

— Да.

— Никогда. А что? Он разве знал ее?

— Он знал ее очень хорошо.

Она с сомнением покачала головой:

— Я в это не верю.

— Но от этого правда не перестает быть правдой, Стелла. Тебе не приходилось видеть их вместе?

Я достал свою коллекцию фотографий и выбрал ту, которую Гарольд Харлей сделал в сорок пятом году. Девушка изучила снимок и сказала с легкой дрожью в голосе:

— Она… Она очень красивая. И она не намного старше меня.

— Она была такой, когда ее фотографировали, довольно давно, в сорок пятом, и на этот счет ты можешь быть спокойна.

— Я никогда ее не видела. Я уверена. — Девочка угрюмо посмотрела на меня. — И Томми ни слова не говорил о ней. Я думала, он все рассказывает мне. А вообще-то в людях очень сложно разобраться.

Она передала мне фотографию таким жестом, словно та жгла ей руки.

В этот момент в дубовой роще раздался такой треск, как будто бежала лосиха, у которой отнимали лосенка. Это была мать Стеллы. Ее красивые рыжие волосы растрепались, а в лице от тревоги за Стеллу появились какие-то мужские черты. Она заметила дочь и обежала машину, чтобы оказаться с ее стороны. Стелла подняла стекло и закрыла дверцы на замок.

Костяшками пальцев Рея Карлсон постучала в стекло:

— Выходи немедленно. Ты думаешь о том, что делаешь?

— Я разговариваю с мистером Арчером.

— Ты с ума сошла! Ты хочешь погубить себя?

— Чем? Впрочем, мне все равно, что со мной будет.

— Ты не имеешь права так разговаривать, неблагодарное существо!

— Неблагодарное? А за что я должна быть благодарна?

— Я дала тебе жизнь! Я и папа дали тебе все!

— Мне не надо всего. Мне надо, чтобы ты оставила меня в покое, мама.

— Выйди оттуда.

— Не выйду.

— Надо выйти, — сказал я.

Стелла посмотрела на меня как на предателя.

— Она — твоя мать, — сказал я как можно весомее. — Ты младше и должна подчиниться ей, а то меня могут обвинить в содействии малолетнему нарушителю.

— Вас?

— А ты думала? Такова ситуация.

Эти слова подействовали на нее. Она даже подарила мне полуулыбку. Затем открыла дверцу и вышла из машины. Я тоже вышел и, обойдя машину, подошел к ним. Рея Карлсон отшатнулась от меня, словно я собирался на нее наброситься.

— Успокойтесь, миссис Карлсон. Ничего не случилось.

— О! Откуда вы знаете?

— Я знаю, что Стелле нет никакого вреда в том, что я побыл с ней рядом. Могу я задать вам один вопрос?

Она смешалась.

— У меня нет желания отвечать на него.

— Вы подошли сегодня утром к телефону. Это был местный вызов или междугородный?

— Я не знаю. Большинство наших междугородных разговоров подключается через автомат.

— Как проходил разговор?

— Я сказала «алло».

— Я имел в виду, что происходило на другом конце провода?

— Там не сказали ни слова.

— Но вы слышали, что там кто-то был?

— Да. Но я уверена, что не сын Хиллмана. Просто какая-то дурацкая ошибка при соединении. У нас они постоянно.

— А я говорю, что это был Томми, — сказала Стелла. — Я знаю это.

— Не верьте ей. Она всегда все делает наоборот.

— Неправда.

— Нет, делаешь.

Я встал между ними.

— Ваша дочь очень хорошая девушка и уже почти взрослая. Пожалуйста, попытайтесь это понять и относиться к ней мягче.

— Вы будете объяснять, как мне вести себя со своей дочерью? Что вы вообще знаете о матерях и дочерях? — с презрением в голосе спросила миссис Карлсон. — И собственно, кто вы такой?

— Я с войны работаю частным детективом. За это время у меня появилось несколько очень простых мыслей о человеческой природе и развился нюх на хороших людей. Таких, как Стелла.

Стелла залилась краской смущения. Ее мать, ничего не понимая, смотрела на меня.

В зеркальце заднего обзора, когда я отъехал, было видно, как они шли по направлению к дому по разным сторонам улицы.

Приехав в банк получать по чеку и расписываясь, я заметил приписку Хиллмана: «Мистеру Арчеру, с благодарностью». Это было слабой попыткой загладить прошлую вину, но я почувствовал некоторое удовлетворение, представив, как покрылось бы пятнами лицо Спонти, узнай он об этом.

Это придало мне силы. Настроение стало отличным. Следуя какому-то предчувствию, я поехал в Лонг-Бич, к Гарольду Харлею. Предчувствие не обмануло: дверь открыла Лилла.

На ней был фартук, в руках пыльная тряпка, грудь тяжело вздымалась. Лилла не производила впечатление приятной женщины, но, видимо, была большой оптимисткой.

— Вы один из них?

— Да. Я думал, вы ушли от Гарольда.

— Я уходила. Но решила вернуться.

— Очень за него рад. Ему понадобится ваша поддержка.

— Да? — Голос ее стал мягким и приятным. — Что произошло с Гарольдом? Они посадили его, а ключи выбросили?

— Нет, его не посадят, если я смогу помочь ему.

— Вы из ФБР?

— Я вольный стрелок.

— Удивительно. Они пришли сегодня утром и забрали машину. Теперь ни Гарольда, ни машины. В следующий раз они заберут дом, и я останусь без крыши над головой. И заберут также все, что есть на счету его паршивого братца. Это уж точно.

— Все встанет на свои места. Спасение Гарольда — говорить только правду.

— А правда в том, что братец прибрал его к рукам. Так всегда и было. Майкл все еще… — Она приложила палец к губам и с испугом взглянула на меня.

— Что «Майкл все еще», миссис Харлей?

Она выглянула и осмотрела грязную улицу. Потом потянула меня за рукав.

— Войдите, пожалуйста. Мы, может быть, сделаем одну вещь…

Я переступил шланг пылесоса, лежащий у порога.

— Я убиралась. Надо же что-то делать, а то я все время обо всем этом думаю…

— Надеюсь, Гарольд очень скоро вернется и сможет сам все оценить. Очень скоро…

— Да. Скажите, поможет ему или нет, если я помогу вам поймать его брата?

— Определенно поможет.

— А вы поможете Гарольду?

— Не могу обещать точно, но думаю, что помогу.

— Почему не точно?

— Я только следователь. Но Майкл нам действительно нужен. Вы знаете, где он?

Она долго молча и неподвижно смотрела на меня, потом кивнула.

— Я не знаю, где он в данный момент, но зато знаю, где он был в три часа сегодня ночью. — Большим пальцем она указала на телефон. — Он звонил сюда из Лас-Вегаса. Ему нужен был Гарольд. Я сказала, что не знаю, где он, так как пришла домой прошлой ночью, а его уже не было.

— Вы уверены, что звонил именно Майкл?

— Конечно, больше некому. Я знаю его голос. Он не первый раз звонит сюда, все время выманивая у Гарольда деньги, заработанные трудом.

— Он просил денег?

— Совершенно верно. Я должна перевести ему пятьсот долларов на офис «Вестерн Юнион» в Лас-Вегасе.

— Но у него было с собой двадцать тысяч.

Лицо ее сразу же стало непроницаемым.

— Об этом я ничего не знаю. Я знаю только то, что он говорил. Ему нужны деньги, и я должна перевести пять сотен, которые он обязан выплатить в двадцать четыре часа. Я с удовольствием посмотрела бы, как он горит в аду. Я ему так и сказала. Он опять играл.

— Похоже на то.

— Он сумасшедший игрок, — сказала она. — Ненавижу игроков.

Я позвонил в Рено в агентство Вальтера. Филлис, жена и партнер Арни, сказала мне, что он вылетел в Лас-Вегас первым самолетом. Появились новости: двухдверный «плимут» Гарольда Харлея был обнаружен в одном из мотелей на Вегас-стрит.

Через два часа самолет доставил меня в Лас-Вегас, и вскоре я сидел в мотеле в комнате нового владельца «плимута»; где уже находился Арни. Этого человека звали Флетчер. По его словам, он приехал из Финикса, штат Аризона, но по выговору походил на техасца. На нем был костюм западного денди, туфли на высоком каблуке, пояс с красивой серебряной пряжкой и аметист вместо галстука. На одной из кроватей лежало женское белье. Женщина — как сообщил мне Арни — принимала ванну. И мы ее так и не увидели.

Мистер Флетчер был крупный, самоуверенный и на вид довольно грубый человек. Его лицо, очевидно некогда достаточно аккуратно вырезанное из гранита, сейчас уже несло на себе результат пятидесятипятилетнего воздействия погодных условий.

— Я не хотел покупать эту колымагу, — говорил он. — У меня есть новый «кадиллак» в Финиксе — можете сами проверить. У этого парня не было даже регистрационной карточки на машину. Я заплатил ему пять сотен только потому, что он был уже совершенно разорен и не мог оставаться в игре.

— А во что играли? — спросил я.

— В покер.

— Играли очень долго в одном из больших отелей, — заговорил Арни. — Мистер Флетчер отказывается назвать отель и остальных игроков. Игра проходила весь день вчера и большую часть сегодняшней ночи. Никто не говорил, сколько проиграл Харлей, но он потерял все, что имел с собой.

— Возможно, около двадцати тысяч, — сказал я. — Играли честно?

Флетчер повернулся ко мне и посмотрел на меня так, как, наверное, статуи смотрят на живых людей, стоящих у их ног.

— Это была честная игра, дружок. Иначе быть не могло, поскольку больше всех выиграл я.

— Но я задал вопрос, не имея в виду вашу честность.

— Естественно, сэр. Самые почтенные люди Финикса бывают у меня и моей маленькой женщины, и мы бываем у них. И они говорят, Джек Флетчер — самый честный человек.

Наступило молчание. Мы, все трое, сидели, прислушиваясь к шуму кондиционера.

— Это прекрасно, мистер Флетчер, — сказал я наконец. — Сколько же все-таки вы выиграли?

— Это осталось между мной и крупье, дружок. Я выиграл кучу денег. Поэтому отдал пять сотен за его телегу, которая мне вовсе не нужна. Можете забрать ее. — Тут он сделал императорский жест рукой.

— Нам, конечно, придется ее забрать.

— Пожалуйста. Чем еще я могу помочь?

— Если вы ответите на несколько вопросов, мистер Флетчер, кое-что может проясниться. — Я показал ему фотографию Тома. — Не видели вы с Харлеем этого мальчика?

Он рассматривал фотографию с таким вниманием, как, наверное, рассматривал каждую карту.

— Нет, не видел.

— Не упоминал ли он при вас о нем?

— Никогда не слышал. Харлей пришел и ушел один и вообще не разговаривал. Я сразу его раскусил.

— Что вы имеете в виду?

— Он не принадлежит к числу настоящих игроков, когда игра идет с высокими ставками. Но у него были деньги и желание проиграть их.

— Он хотел проиграть? — спросил Арни.

— Конечно, так же как я хотел выиграть. Он рожден, чтобы проигрывать, а я — чтобы выигрывать.

Флетчер встал и начал ходить по комнате взад и вперед. Он надкусил бразильскую сигару, не предложив никому из нас закурить, зажег ее, но дым вовсе не дразнил нас.

— В котором часу закончилась игра? — спросил я.

— Было около трех, когда я сорвал свой последний большой куш. Я хотел остаться, но у других не возникло такого желания. Харлей согласился бы продолжить, но у него не было больше денег. Конечно, он не тот игрок.

— Не было ли у вас с ним каких-либо неприятностей?

— Нет, сэр. Когда играют настоящие джентльмены, такие вещи не случаются. Никаких неприятностей. В конце концов Харлей проиграл все. Я дал ему денег, чтобы он мог доехать до дома.

— До дома? Куда он поехал?

— Он сказал, что приехал из Айдахо.

Я взял такси, помчался в аэропорт и заказал место в самолете, который делал посадку в Покателло. Еще до захода солнца я ехал в арендованной машине по адресу: Рурэр-роуд, 7, где жил самый старший Харлей.

Глава 16

Ферма Харлеев, зелено-золотистая в лучах заходящего солнца, лежала в излучине реки. Я спустился туда по пыльной дороге. Она была построена из белого кирпича, без каких-либо украшений. Успевшие стать серыми от непогоды дощатые некрашеные сараи давно уже нуждались в ремонте.

Путь отсюда до Лас-Вегаса лежал неблизкий, и трудно было поверить, что Харлей приехал в этот дом или приедет когда-нибудь. Но эту возможность следовало проверить.

Когда я вышел из машины, белый с черными пятнами одноглазый колли зарычал на меня из-за забора. Я попытался подозвать и поговорить, но он явно боялся меня и на зов не подходил. Зато из дома вышла старая женщина в переднике и одним словом заставила собаку замолчать.

— Мистер Харлей в сарае, — сказала она мне.

— Можно мне с ним переговорить?

— Смотря о чем.

— О семейных делах…

— Если вы хотите всучить нам страховку, то мистер Харлей не будет и слушать. Он не верит в страховки.

— Я ничего не продаю. Вы миссис Харлей?

— Да, это я. Кто вы?

— Приятель вашего сына Гарольда. Меня зовут Арчер.

— Ах, как это мило! Мистер Харлей скоро закончит дойку, и пока до ужина можно просто посидеть. И почему бы вам не остаться отужинать? Вы рассказали бы нам о Гарольде.

— Вы очень добры…

— Как Гарольд? — спросила она. — Мы о нем ничего не слышали с тех пор, как он женился. Жену его зовут Лилла.

Стало ясно, что она ничего не слышала о неприятностях, происшедших с ее детьми, и я заколебался, нужно ли ее огорчать, но она заметила мои колебания.

— Что-то случилось с Гарольдом? — спросила она с тревогой.

— Случилось с Майклом. Вы не видели его?

Ее большие огрубевшие руки судорожно задвигались.

— Я не видела Майкла больше двадцати лет и уже не надеюсь повидать его до конца жизни.

— Он сказал одному знакомому, что едет домой.

— Это не его дом. Он отвернулся от нас, когда сбежал в Покателло и жил там в семье человека по имени Браун. Это было его падением.

— Как это?

— У Брауна росла дочь — Кэрол. Она погубила моего сына, толкнула его на грязный жизненный путь, — произнесла она срывающимся голосом.

Я довольно неуклюже попытался прервать ее:

— Кэрол заплатила за все, что бы она ему ни сделала. В понедельник в Калифорнии ее убили…

— Это… Майкл… убил ее?

— Мы думаем, что он. Но не уверены.

— Так вы полицейский?

— Более или менее.

— Зачем вы пришли к нам? Мы живем мирно, никому не причиняем зла, а он давно ушел от нас. Много лет назад он вышел из-под нашего контроля… — Руки ее раскачивались из стороны в сторону.

— Если он попадет в безвыходное положение, то может приехать и сюда.

— Нет, он никогда не приедет. Мистер Харлей сказал, что убьет его, если его нога переступит наш порог. Это было двадцать лет назад, когда он сбежал с флота. Мистер Харлей никогда не потерпит у себя под крышей правонарушителя. Неправда, что мистер Харлей жестоко обращался с ним. Мистер Харлей только пытался спасти его от дьявола.

То, что она говорила, сильно походило на проповедь. Я пошел к сараю, надеясь найти ее мужа. Он был в хлеву — доил корову, сидя возле нее на корточках.

— Мистер Харлей?

— Я занят, — сказал он мрачно. — Если хотите подождать, ждите, эта корова последняя.

Я отошел в сторону, чтобы посмотреть на других коров. Их было десять или двенадцать. Они тяжело задвигались в стойлах, когда я подошел поближе. Где-то дальше всхрапнула и ударила копытом лошадь.

— Вы распугаете мне весь скот, — пробурчал Харлей. — Стойте спокойно.

Он встал и перелил молоко из ведра в десятигаллоновый бидон. Я обратил внимание, что его неглубоко посаженные, сердитые глаза и упрямо поджатые губы точно такие же, как на фотографии, сделанной Гарольдом. Гарольд все же первоклассный фотограф. А мог бы стать художником.

— Вы не из наших, — отметил он. — Зашли по дороге?

Я сообщил, кто я, и добавил, что его сын Майкл попал в серьезную переделку.

— Майкл мне не сын, — ответил он угрюмо. — Не желаю ничего слышать ни о нем, ни о его неприятностях.

— Но он может появиться здесь. Если это произойдет, вы должны сообщить полиции.

— Я никому ничего не должен. Нечего меня учить. Мне приказывает более могущественная сила, и ее приказы идут прямо в сердце.

Он перекрестился.

— Эта позиция очень удобна.

— Не смей насмехаться и богохульствовать, ибо ты сейчас же поплатишься за это!

Он схватил вилы, прислоненные к стене. Я почувствовал, что на спине у меня взмокла рубашка, и ощутил серьезность своего положения. Острые зубцы вил были направлены мне прямо в желудок.

— О-а! — закричал старик. — Убирайся отсюда! Всю жизнь я боролся с дьяволом и узнаю его слуг с первого взгляда!

— Так же, как и я, — пробормотал я не слишком громко и выскочил наружу быстро и очень вовремя.

У калитки, сложа руки на груди, стояла миссис Харлей.

— Извините меня, — обратилась она ко мне. — Я виновата перед Кэрол Браун. Она вовсе не была испорченной девушкой, только я держала против нее сердце.

— Сейчас это уже не важно. Она мертва.

— Это важно для ее жизни на небесах.

Она подняла глаза к небу, словно ясно видела там «небеса» и загробную жизнь на них.

— Я совершила слишком много плохого, — продолжала она, — и на слишком многое закрывала глаза. Но вам не понять, что я должна была сделать выбор.

— Да, я не совсем вас понимаю…

— Выбор между мистером Харлеем и моими сыновьями. Я знала, что он тяжелый, жестокий человек, не всегда правильно поступающий. Но что я могла сделать? Я должна была прожить жизнь со своим мужем. И у меня не хватило сил, чтобы противостоять ему. Да и ни у кого не хватило бы. Я отступила в сторону, когда он выгнал моих детей из дому. Гарольд — добрый парень, и он в конце концов простил нас. Но Майкл не простит никогда. Он похож на своего отца. Я не надеюсь когда-либо увидеть своего младшего сына.

Слезы медленно текли по ее глубоким морщинам.

Из сарая вышел ее муж, неся в одной руке десятигаллоновый бидон, а в другой — вилы.

— Иди в дом, Марта. Этот человек — слуга дьявола. Я не хочу, чтобы ты разговаривала с ним.

— Не трогай его, пожалуйста.

— Иди в дом, — повторил он.

Она ушла, опустив седую голову и с трудом переставляя ноги.

— Что же касается тебя, дьявольское отродье, то ты уберешься с моей фермы, или я призову на твою голову небесную кару.

Он поднял вилы к небу и потряс ими.

Я уже сидел в машине и закрывал окна. Рубашка моя была все еще мокрой, и, как только машина тронулась, свежий поток воздуха охладил мне спину и плечи. Я оглянулся назад: в наступающих сумерках неторопливо и одиноко текла река. И я успокоился.

Глава 17

После посещения фермы Харлеев я нанес вечерний визит Роберту Брауну и его жене. Они уже знали, что произошло с их дочерью, и мне не пришлось сообщать об этом.

Роберт Браун ждал меня. Это был крупный мужчина, казалось, постоянно преодолевающий чье-то невидимое сопротивление, не знаю, в силу возраста или настигшего вдруг горя. Он торжественно пожал мне руку.

— Я рассчитываю завтра вылететь в Калифорнию, — сказал он. — Если бы вы это знали, то могли бы не ехать сюда.

— Мне все равно надо было поговорить с Харлеем.

— Понимаю. — Он наклонил голову набок каким-то птичьим движением, странным для такого крупного человека. — И что вы думаете о них?

— Миссис Харлей произвела на меня в общем приятное впечатление, а сам Харлей — нет.

— Неудивительно. Он ведь время от времени лежал в психиатрической больнице. И когда он в очередной раз попал туда, мы с женой взяли на себя заботу о его сыне Майкле. Он стал жить в нашем доме. — Все это прозвучало так, будто ему было стыдно за свой поступок.

— Вы поступили благородно!

— Боюсь, что благородство не привело к хорошему. Но кто может предсказать будущее? Сейчас, во всяком случае, никто! Но проходите, мистер Арчер. Жена хотела поговорить с вами.

Мы прошли в гостиную, обставленную неброской мебелью, — жилище людей среднего достатка. На стенах висели фотографии, а на камине золотом и серебром поблескивали спортивные трофеи.

Миссис Браун сидела в кресле. Еще очень красивая женщина, несколькими годами моложе своего мужа. В ее темных, тщательно причесанных волосах поблескивала седина. Она подала мне руку жестом скорее просящим, чем напоминающим приветствие. Предложив сесть на высокую скамеечку, она сразу попросила:

— Расскажите нам все о Кэрол, мистер Арчер.

Все о Кэрол! Я осмотрел их приятную комнату с фотографиями Кэрол на стенах и повернулся к ее родителям. Глядя на лицо матери, я понял, откуда у Кэрол такая красота. Но понять, как одна жизнь повлияла на другую и почему жизнь Кэрол закончилась так трагически, еще не мог.

— Мы знаем, что она умерла, — указал Браун, — что ее убили, что, возможно, это сделал Майкл. Это все, что мы знаем.

Лицо его походило на лица римских полководцев, когда Рим терпел уже длинную цепь поражений от варваров.

— К сожалению, это все, что знаю и я. Он, по-видимому, использовал ее в качестве приманки для похищения. Вы знаете о мальчике по фамилии Хиллман?

Он кивнул:

— Я читал о нем до того, как узнал, что моя дочь… — Голос его прервался.

— Он тоже уже мертв? — спросила его жена.

— Возможно, миссис Браун.

— И все это сделал Майкл? Я знала — он далеко пойдет, но не подозревала, что он такое чудовище.

— Он не чудовище, — вяло ответил Браун. — Он больной человек. Его отец тоже болен до сих пор, несмотря на меры, принятые в психиатрической лечебнице.

— Если Майкл был так болен, то зачем ты привел его в наш дом и познакомил с дочерью? Это и погубило ее жизнь!

— Но и ты приложила к этому руку. Кто уговорил ее участвовать в конкурсе красоты?

— Но она же не победила!

— В том-то и беда.

— Беда в том, как ты относился к мальчику Харлеев!

— Я хотел помочь ему. Он нуждался в помощи. У него был талант.

— Талант?

— Талант атлета. Я думал, что смогу помочь ему в развитии природных данных.

— Ты и развил их. Что верно, то верно!

Я почувствовал, что каждый из них хотел использовать меня в качестве своеобразной точки приложения сил, некоего воспринимающего устройства, я понял, что спор этот длится уже много лет.

— Я хотел сына… — сказал Браун.

— Ну вот, ты и получил его. Прекрасный, честный сын! Мечта, а не ребенок!

Он так посмотрел на нее, словно собирался ударить. Но не ударил, а повернулся ко мне:

— Извините нас… Мы не должны были… Это некрасиво.

Молчание миссис Браун говорило о том, что она не простила мужа. Я старался понять, что же могло создать такое напряжение в их отношениях и что сделать, чтобы смягчить обстановку.

— Не хотелось быть источником ссоры. Я не для этого сюда приехал.

— Вы здесь ни при чем, поверьте мне, — смущенно хихикнул Браун. — Это началось в тот день, когда Кэрол сбежала с Майклом. Вот этого я никак не мог предвидеть.

Голос жены прервал его:

— Это началось, когда она родилась, Роб. Ты не хотел дочери, ты хотел сына. И потому ты отверг и ее и меня!

— Я не делал ничего подобного.

— Он не помнит, — обратилась она ко мне. — У него очень удобная память. Он отбрасывает все, что не соответствует его мнению о самом себе. Мой муж — бесчестный человек.

Ее злая улыбка тем не менее очень шла ее своеобразному лицу.

— Но это же чепуха! — запротестовал он. — Я заботился о вас всю свою жизнь!

— За исключением некоторых моментов, когда я уже не могла совладать с тобой. В такой момент ты и привел в дом мальчишку Харлея. Ты великий альтруист. Князь адвокатов.

— Ты не имеешь права высмеивать меня. Я хотел помочь ему. Я не мог и предположить, к чему это приведет.

— Продолжай! Ты хотел сына любыми путями. Вот и получил его.

Он проговорил, ни к кому не обращаясь:

— Она не понимает! Мужчине доставляет естественное удовольствие воспитывать мальчика, обучать его всему, что умеешь сам.

— Ты обучал Майкла своей нечестности. Это все, чего ты достиг.

Повернувшись ко мне, Браун беспомощно всплеснул руками:

— Она во всем обвиняет меня!

Бесцельно пройдя несколько раз по комнате, он вышел через черный ход из дома. Я чувствовал себя так, словно остался один на один со страшной львицей. Миссис Браун наклонилась в кресле в мою сторону:

— Я виню себя за то, что была дурой, выйдя замуж за человека, развитие которого остановилось на уровне мальчишки. Он все еще волнуется за футбольную команду своей школы. Ребята обожают его, говорят о нем как о святом. А он не смог уберечь от неприятностей свою собственную дочь!

— Вы с мужем должны все взвесить…

— Не слишком ли поздно начинать взвешивать?

— Но если так будет продолжаться, это может привести к тому, что вы убьете его!

— Нет, он доживет до восьмидесяти лет, как и его отец.

Миссис Браун качнула головой в сторону одного из портретов на стене. Она сильно волновалась.

— Вы, должно быть, были очень красивой девушкой, — сказал я, желая успокоить ее.

— Да, была. Я могла выйти замуж за любого мужчину из нашего колледжа. Некоторые из них стали сейчас президентами банков, руководят крупными корпорациями, но меня, конечно, угораздило влюбиться в футболиста.

— Ваш муж выше этого.

— Не надо мне «продавать» моего собственного мужа. Я знаю, что он из себя представляет и какой была моя жизнь. Но я обманулась. Я отдала все за возможность стать женой и матерью, а что получила взамен? Я даже не видела моего внука!

— А что случилось с вашим внуком?

— Кэрол отдала его на усыновление, можете себе представить? Она не была уверена, что муж ничего с ним не сделает. Вот за какого человека она вышла замуж!

— Она сама говорила вам об этом?

— Более или менее. Кроме всего, Майкл садист, в детстве он таскал за хвосты кошек. Он прожил в нашем доме чуть больше года, и все это время я его боялась. Он был ужасно сильным. Я никогда точно не знала, что он намеревается сделать.

— Он угрожал вам?

— Нет, этого он не смел.

— Сколько ему было лет, когда он ушел?

— Дайте мне сообразить. Кэрол в то время исполнилось шестнадцать. А ему — лет семнадцать или восемнадцать.

— Он ушел и сразу же поступил на флот? Это верно?

— Нет, сначала он уехал из города с каким-то человеком, старше его, полисменом из местной полиции. Я забыла его имя. Этот человек потерял место в полиции, потому что брал взятки. Он уехал из города и забрал с собой Майкла. Он говорил, что собирается сделать из него боксера. Они уехали на западное побережье. Думаю, что Майкл попал на флот спустя несколько месяцев. Кэрол могла… — Она смутилась и замолчала.

— Что «Кэрол могла»?

— Я хотела сказать, что Кэрол могла вам все это рассказывать. — Рот ее искривился в злой усмешке. — Я, должно быть, совсем потеряла голову.

— Не думаю, миссис Браун. Просто подобные удары на некоторое время выводят нас из строя.

— Некоторое время… Это больше, чем у меня есть… — Она порывисто встала и подошла к камину. — Интересно, что это Роб вздумал делать на кухне?

— Я хотел бы услышать продолжение вашего рассказа, миссис Браун. Это первая настоящая возможность получить информацию, чтобы разобраться в основе всего случившегося.

— Основа едва ли сейчас имеет значение.

— Не совсем верно. То, что вы рассказываете, может помочь мне найти Майкла. Полагаю, что вы время от времени виделись с ним и Кэрол.

— Его я видела еще только один раз, когда он приезжал домой зимой 1944/45 года. Я отказала ему от дома. Он тогда заявил, что в отпуске, и всякими разговорами вернул расположение Роба. Роб даже дал ему денег, которые Майкл использовал на то, чтобы сбежать с моей единственной дочерью.

— Почему Кэрол уехала с ним?

Она потерла лоб, оставив на гладкой коже белые полосы.

— Я спрашивала ее об этом, когда она в последний раз была дома, два месяца назад. Но она не знала, что ответить. Конечно, она хотела уехать из Покателло. На побережье, сниматься в кино. Моя дочь находилась под властью ребячьих мечтаний.

«Все пятнадцатилетние девочки таковы», — подумал я и внезапно вспомнил Стеллу. Неожиданная острая мысль о ней, внезапно появившись в голове, не покидала меня. Каждое поколение начинает постигать мир сначала. Сейчас все так резко изменилось, что дети ничему не могут научиться у родителей, как, впрочем, и родители у своих детей.

— Дело в том, — сказал я, — что Кэрол действительно снималась в кино.

— Вот как! Надо же… Она говорила мне однажды, но я не поверила.

— Она часто обманывала?

— Нет. Этим занимался Майкл. Я просто не верила, что она может чего-нибудь достичь. Слишком мягкая, слишком добрая… Она никогда ничего не добивалась.

Печаль, с которой женщина произнесла эти слова, прямо огорошила меня. В ней, казалось, находился какой-то неистощимый резервуар горечи и недоверия. Если она была такой всегда, то я могу понять, почему Кэрол ушла из дому при первой же возможности и старалась держаться подальше отсюда.

— Вы сказали, что видели Кэрол всего два месяца назад?

— Да. Она приехала в июне на автобусе из Лейк-Тахо. До этого мы долго не встречались, и было заметно, что жизнь ее потрепала. Бог знает на что толкал ее муж. Она об этом не рассказывала.

— Это была неопределенная жизнь. Видимо, тогда Харлей потерял работу, и они сидели без гроша.

— Так она мне и объяснила и попросила денег. Я настояла, чтобы Роб дал. Он всегда давал. Впоследствии он начал утверждать, что и машину он ей дал, но я-то знаю, что она сама взяла. Наверное, их старая совсем развалилась, а они не могли жить в Тахо без машины.

— Почему вы решили, что она взяла ее сама, раз ваш муж говорит обратное?

Она жестом выразила свое отношение к мужу.

— Разве это имеет значение? Им было приятно иметь машину. — Это были ее первые великодушные слова, но она тут же наполовину испортила их. — Во всяком случае, нам пришлось покупать новую машину. Я уверена, что Кэрол сделала это под влиянием минуты. Она всегда была очень импульсивной девочкой. Но суть в том, — продолжала миссис Браун, — что Кэрол уехала не попрощавшись. Она забрала машину и вернулась в город к своим фильмам и больше уже не приезжала. Она даже оставила у себя в комнате чемодан.

— Она была чем-нибудь встревожена?

— Не больше, чем обычно. За ужином у нас возник спор.

— О чем?

— О внуке. Она не имела права отдавать его на усыновление. Она сказала, что это ее ребенок и она вольна поступать так, как сочтет нужным. Но Кэрол не имела права одна решать его судьбу. Если она не могла его содержать, то привезла бы к нам. Мы дали бы ему и воспитание и образование. — Она тяжело дышала. — В тот вечер Кэрол сказала мне такое, чего я никогда не забуду. Она спросила, что я подразумеваю под словом «воспитание». Не то ли, что мы дали ей? И ушла. Больше я ее никогда не видела. И отец тоже. — Она качнула головой, подтверждая то, что намеревалась сказать. — Мы дали ей воспитание. И не наша вина, что она им не воспользовалась. Неправильно обвинять во всем нас.

— Вы обвиняете друг друга, — заметил я. — Вы прямо рвете друг друга на куски.

— Давайте не будем говорить об этом. Я достаточно слышу подобных вещей от мужа.

— Я только хочу, чтобы вы обратили внимание на очевидные факты. Вам нужен какой-то незаинтересованный человек, третье лицо, для того чтобы разобраться в своих мыслях.

— И вы выбрали себя?

— Я далек от этого. Вам нужен специалист, возможно, адвокат.

— Мой муж сам адвокат. А что в этом хорошего? Я, во всяком случае, не верю в возможность такой помощи.

Она села в кресло и снова ушла в себя, с немым укором показывая мне всем своим видом, что в своих делах разберется сама.

Я предпринял еще одну попытку:

— Вы ходите в церковь?

— Естественно.

— Вы могли бы поговорить обо всех проблемах со своим духовником?

— О каких проблемах вы говорите? У меня нет никаких проблем.

Она была в таком отчаянии, что даже не хотела и думать о возможности какого-то проблеска. Видимо, она боялась, что разоблачит себя перед самой собой.

— Хорошо, позвольте мне задать вам еще несколько вопросов. Вы упомянули о чемодане, который оставила ваша дочь. Он все еще здесь, в доме?

— Наверху, в ее комнате. В нем почти ничего нет. Я даже чуть не выбросила его. Но я всегда надеюсь, что она приедет.

— Можно мне взглянуть на него?

— Да, пожалуйста.

Мы вместе поднялись наверх — миссис Браун впереди, я сзади. Она включила свет и посторонилась, чтобы пропустить меня.

Комната лишний раз доказывала, что побег дочери нанес миссис Браун очень тяжелую травму. Это была спальня старшеклассницы. Оборчатое желтое покрывало на «провинциальной» французской кровати перекликалось с желтыми оборочками на скатерти, покрывавшей стол, где радостно улыбались друг другу две куклы. Над желтым, из овечьей шерсти ковриком висел матерчатый песик, показывая мне ярко-красный язык. Небольшой книжный шкаф, выкрашенный, как и кровать, в белый цвет, был заполнен учебниками для старших классов школы и различными юношескими повестями. На стенах висели вымпелы за спортивные победы в колледже.

— Я оставила в комнате все так, как было у нее, — сказала за моей спиной миссис Браун.

— Почему?

— Не знаю. Все-таки я всегда думала, что в конце концов она вернется домой. Ну, она возвращалась несколько раз. Чемодан в гардеробе.

Гардероб был набит платьями и блузками, которые носили школьницы того поколения. Я начал подозревать, что и сама комната, и все, что ее заполняло, имело к Кэрол отношение меньшее, чем к тайным фантазиям ее матери. Как бы подслушав мои мысли, миссис Браун заговорила от двери:

— В этой комнате я проводила очень много времени. Здесь я чувствовала себя близкой к ней. Мы и в самом деле одно время были очень близки. Она тогда рассказывала все, даже о мальчиках, которым назначала свидания. Все это так напоминало мне мою собственную школьную жизнь!

— Это была хорошая жизнь?

— Не знаю. — Она покусала губы. — Полагаю, что нет. А потом она вдруг отвернулась от меня и совершенно замкнулась. Я не знаю, что произошло, но изменения были очевидны. Она стала грубой. А ведь она была такой чистой, такой милой девочкой!

Лицо миссис Браун сморщилось, и она отвернулась. Возможно, она только сейчас полностью ощутила свою потерю.

На старом чемодане из коровьей кожи стояли инициалы Роберта Брауна. Я вынес его на середину комнаты и открыл. Вдруг я вспомнил, как открывал другой чемодан Кэрол в мотеле Дака. Тот же самый привкус брошенного, застоявшийся запах старых вещей, казалось, заполнил комнату.

В нем была такая же куча одежды, только на этот раз женской: блузки, платья, нижнее белье, чулки, немного косметики и тонкая брошюра о толковании снов. В ней как закладка лежал лист бумаги с каким-то текстом, написанным от руки. Я вынул его и взглянул на подпись. Там было выведено: «Всегда твой брат Гар».

«Дорогой Майкл!

Очень обидно, что у вас с Кэрол наступили трудные времена, и я посылаю чек на 50 долларов, которым хочу помочь вам. Я послал бы и больше, но кое-что изменилось с тех пор, как я женился на Лилле. Она хорошая девчонка, но только не верит, что кровь не просто вода, которая бежит по жилам. Ты мне говорил, как я должен устроить свою свадьбу, но вышло все немного по-другому, так как у Лиллы свои идеи на этот счет. У нее не такая «чувствительная» красота, как у Кэрол, но об этом я расскажу потом.

Жаль, что ты потерял свое место, Майкл. В наши времена очень трудно найти неквалифицированную работу, а я знаю, что ты был хорошим кельнером и что это была все-таки специальность, и ты мог бы зарабатывать по этой линии, даже если они придирались к тебе, как ты говорил. Ты просил меня, и я сходил к мистеру Сайпу, но он сейчас не в состоянии что-либо сделать для кого-нибудь, потому что сам на мели — «Барселона» обанкротилась прошлой зимой, и сейчас старый Сайп только сторожит там, но он все вспоминает о старом времени и хотел бы, чтобы ты заглянул к нему, если у тебя будет возможность.

Я видел другого «приятеля» твоих прошлых лет. Я имею в виду капитана Хиллмана. Я знаю, что ты недобро к нему относишься, но после всего, чем он угрожал тебе, ты хорошо вывернулся. Он мог посадить тебя лет на десять в тюрьму. Нет, я не растравливаю наших старых взаимных обвинений. Хиллман мог бы что-нибудь сделать для тебя, если бы захотел. Ты бы только посмотрел на его шикарную яхту, на которой он заходил в Ньюпорт. Она стоит тысяч двадцать пять. Я выяснил, что он живет с женой и сыном в местечке «Вид на океан». Если ты захочешь, можешь попробовать получить у него какую-нибудь работу, так как он руководит чем-то в «бездымном местечке».

Вот на сегодня и все, если ты решил приехать в солнечную Калифорнию, ты знаешь, где мы живем, и не сердись, если Лилла неласково тебя примет, зато душа у нее добрая.

Всегда твой брат Гар».

Миссис Браун вышла из своего транса и направилась ко мне, удивленно подняв брови.

— Что это?

— Письмо Гарольда своему брату Майклу. Вы разрешите мне взять его?

— Пожалуйста, возьмите.

— Благодарю вас. Я думаю, что это послужит доказательством. Теперь я начинаю понимать, что натолкнуло Майкла на мысль выудить у Хиллмана деньги. И это же объясняет, почему Гарольд считает себя виновным.

— Можно мне посмотреть его?

Я подал ей письмо. Она попыталась прочитать его, прищурившись, отодвинув лист на расстояние вытянутой руки.

— Боюсь, мне понадобятся очки.

Мы спустились вниз, она взяла очки в роговой оправе и села с письмом в кресло.

— Сайп, — сказала она. — Это имя я и пыталась вспомнить. Роберт, иди сюда! — позвала она мужа.

Роберт Браун ответил из кухни:

— Сейчас приду!

Он появился на пороге, неся на подносе великолепный графин и три стакана.

— Я подумал, что вам захочется холодного лимонада, — сказал он, виновато глядя на жену. — Ночь такая теплая.

— Это прекрасно, Роберт. Поставь его на кофейный столик. Послушай, как звали того полицейского, с которым Майкл первый раз уехал из Покателло?

— Сайп, Отто Сайп, — ответил он, слегка покраснев. — Этот человек очень плохо влиял на него.

Удивительно, если бы Сайп оказался именно тем человеком, о котором я вспомнил. Этот вопрос представлялся мне таким важным, что я тут же выехал обратно в аэропорт и заказал билет на первый же самолет до Солт-Лейк-Сити. Последний рейсовый самолет унес меня в ночь. Сделав в пути пересадку, вскоре я приземлился в международном аэропорту в Лос-Анджелесе, совсем недалеко, всего в нескольких десятках миль от отеля «Барселона», где сторожем работал человек по имени Отто Сайп.

Глава 18

В запертом письменном столе у меня на квартире лежал револьвер. Другой находился в офисе. Квартира в западной части Лос-Анджелеса была ближе, и я поехал туда.

Я жил в почти новом двухэтажном доме с крытой галереей. На втором этаже с задней стороны и помещалась моя квартира. Я оставил машину на улице и поднялся по наружной лестнице.

Кругом стояла мертвая тишина, как и бывает в этот час ночи, когда вчера уже отошло в прошлое, а завтра только набирает силы, чтобы начаться. Мои собственные силы как раз были не на высоте, но сильной усталости я не чувствовал. Я выспался в самолетах. Все случившееся становилось более или менее ясным.

Луч света едва заметно пробивался сквозь шторы окна, а когда я прикоснулся к двери, она почему-то оказалась открытой. Это удивило и насторожило меня. Я живу один. У меня нет ни семьи, ни подруги, ни дочери. Я тихо повернул ручку и медленно, осторожно открыл дверь.

В комнате я обнаружил девочку. Свернувшись клубочком, она лежала на кушетке, под шерстяным одеялом, которое сняла с моей постели. Свет торшера падал на ее лицо. Она была такой юной, что я сразу почувствовал свои «сто лет».

Я закрыл дверь.

— Эй, Стелла!

Она вздрогнула и, сбросив одеяло на пол, села. На ней были синий свитер и брюки.

— О, — сказала она, — это вы…

— А кого ты ожидала увидеть?

— Не сбивайте меня. Я не знаю. Я только что видела во сне что-то очень страшное. Не помню, что именно, но очень страшное. — Ее глаза все еще не могли проснуться.

— Каким ветром тебя сюда занесло?

— Мне разрешил войти управляющий. Я ему сказала, что я свидетельница. И он понял.

— Зато я не понял. Свидетельница чего?

— Если вы хотите, чтобы я вам рассказала, то перестаньте смотреть на меня как на какого-то преступника. Никто так не смотрит на меня, кроме моих родителей.

Я присел рядом с ней на край кушетки. Девочка нравилась мне, но в данный момент ее появление было совсем ни к чему и могло иметь серьезные последствия.

— Твои родители знают, что ты здесь?

— Конечно нет! Как я могла им сказать? Они не разрешили бы мне прийти, а мне обязательно было нужно вас увидеть. Вы же велели мне связаться с вами, как только я что-то узнаю о Томе. Ваша служба связи не могла вас разыскать, и в конце концов они дали ваш домашний адрес.

— Так что ты узнала о нем?

В глазах ее отражались самые противоречивые чувства, пожалуй даже больше женские, чем девичьи.

— Он звонил мне сегодня около четырех часов. Мама была наверху, и я смогла поговорить с ним.

— Он сказал, где он?

— Он… он… — Она заколебалась. — Он взял с меня обещание, что я никому не скажу. Но я обещание уже один раз нарушила.

— Каким образом?

— Я опустила записочку в почтовый ящик Хиллманов, прежде чем уехать из Эль-Ранчо. Мне их жалко, я не могла оставить их в неведении, когда сама уже знала.

— Что ты написала им?

— Только то, что слышала Томми и что он жив.

— Ты молодец. Я всегда об этом догадывался.

— Но я нарушила свое обещание. Он сказал, чтобы я никому не говорила, особенно его родителям.

— Обещания иногда приходится нарушать, если этого требуют более высокие соображения.

— Что вы имеете в виду?

— Его безопасность. Я боялся, что Том мертв. Ты абсолютно уверена, что разговаривала с ним?

— Я же не вру.

— Я хотел сказать, ты уверена, что это был не самозванец и не магнитофонная запись?

— Уверена. Мы же разговаривали друг с другом. Это невозможно подстроить.

— Что он сказал?

Она опять смешалась, потом спросила, подняв перед собой палец:

— Это будет правильно, если я расскажу вам, хоть и пообещала?

— Было бы хуже, если бы ты не рассказала. Сама знаешь! Неужели ты проделала весь путь сюда, чтобы так ничего и не сказать?

— Нет. — Она едва заметно улыбнулась. — Он не много сказал мне, и ни слова о похитителях. Но самое главное — он жив! Он сказал, что чувствует себя очень виноватым из-за того, что я беспокоилась о нем, но он в тот момент ничем не мог мне помочь. Потом он попросил принести ему немного денег.

Я успокоился. Раз Том нуждается в деньгах, значит, он не принимал участия в дележе выкупа.

— Сколько денег он просил?

— Сколько я могла бы достать тайно. Он понимал, что это будет не очень большая сумма. Я заняла немного у знакомых в клубе и на пляже. Секретарша в клубе дала мне сто долларов, она знает, что я честная. Я взяла такси и поехала к автобусной остановке.

Я нетерпеливо прервал ее:

— Ты встретилась с ним в Лос-Анджелесе?

— Нет, мы договорились увидеться у автобусной станции в Санта-Монике. Но автобус на несколько минут опоздал, и я могла разминуться с ним. Он говорил по телефону, что не может встретиться со мной раньше вечера. Если мы не увидимся, то я должна встретить его завтра вечером. Он сказал, что может только вечером.

— Ты не спросила, где он остановился?

— Он это скрывает. В том-то и беда. Я ходила возле станции около часа, затем пыталась дозвониться вам, потом приехала на такси сюда. Мне надо было где-то провести ночь.

— Все правильно. Плохо только, что Том не позаботился об этом.

— Он, возможно, занят другими делами, — сказала она, явно защищая его. — У Тома наступили ужасные времена.

— Он сам сказал тебе так?

— Я могла понять это из того, как он разговаривал. У него был голос очень огорченного человека.

— Огорченного или напуганного?

Она опустила голову.

— Много хуже, чем у испуганного. Но он об этом ничего не сказал. Он не говорил о том, что случилось. Я спросила, все ли с ним в порядке, вы понимаете, физически в порядке, и он ответил — да. Я спросила, почему он не вернулся домой. Он ответил, что у него счеты с родителями. Только он их назвал «антиродителями». Он сказал, что им теперь вряд ли представится случай, чтобы вернуть его обратно в школу в «Проклятой лагуне». — Глаза ее неожиданно потемнели. — Я сейчас вспомнила, что мне приснилось перед тем, как вы разбудили меня. Томми был в этой школе, и я рвалась туда, чтобы повидаться с ним, а меня не впускали. Я ходила под окнами, старалась как-нибудь войти. И отовсюду на меня смотрели злобные лица.

— Лица вовсе не злобные. Я был там.

— Да, но вас там не запирали? Томми сказал мне, что это жуткое место. Его родители не имели права отдавать его туда. Я совсем его не виню за то, что он оттуда сбежал.

— Я тоже, Стелла. Но в данных обстоятельствах он должен вернуться домой. Ты понимаешь, о чем я?

— Да.

— Ты ведь не хочешь, чтобы с ним что-нибудь случилось?

Она покачала головой.

— Тогда ты поможешь мне вернуть его?

— Я поэтому и приехала. В полицию я бы не обратилась. Но вы ведь совсем другой? — Она дотронулась до моей руки. — Вы не позволите вернуть его в «Проклятую лагуну»?

— Этого не должно произойти. Думаю, что у меня будет возможность помочь ему. Если Том нуждается в лечении, он может пройти его амбулаторно.

— Он не болен!

— И все-таки без причины отец не поместил бы его туда. Что-то случилось в то воскресенье, только он не хочет сказать, что именно.

— Это случилось еще задолго до воскресенья, — проговорила она. — От него отвернулся отец, вот что случилось. Томми не какой-нибудь «волосатик», он предпочитает музыку охоте и прогулкам на яхте. За это отец и отвернулся от него. Все очень просто!

— Не так просто, но сейчас не время спорить. Прости меня, Стелла, я должен позвонить.

Телефон стоял на письменном столе. В записной книжке я нашел номер Сюзанны Дрю. Она ответила быстро:

— Алло.

— Лу Арчер. Для трех часов ночи ты отозвалась очень оживленно.

— Я не спала. Лежала и думала. В моих размышлениях нашлось место и для тебя. Кто-то говорил, не помню кто, кажется, Скотт Фитцджеральд, что в самых темных закоулках души всегда три часа ночи. У меня другое мнение на этот счет. Самые темные закоулки души всегда раскрываются в три часа ночи.

— Это мысль обо мне так угнетающе на тебя подействовала?

— В некотором смысле — да, в другом — нет.

— Ты говоришь загадками, сфинкс.

— Как мне и положено, Эдип. Но это вовсе не ты виноват в моем подавленном настроении. Это идет издалека и издавна.

— Может быть, все-таки расскажешь мне об этом?

— В другой раз, доктор. — Она заговорила очень игриво. — Ты ведь позвонил мне в такой час не для того, чтобы поинтересоваться моей биографией?

— Нет, хотя мне все еще любопытно, кто же звонил тебе тогда.

— Ах вот почему ты позвонил! — В ее голосе появилось раздражение, грозящее перейти в настоящую злость.

— Нет, не поэтому. Мне нужна твоя помощь.

— Действительно? — Она была удивлена, и ее тон снова потеплел. Однако она настороженно спросила: — Ты имеешь в виду, что я должна рассказать тебе все, что знаю, или что-то в этом духе?

— На это времени нет. И к тому же, я думаю, это происшествие уже исчерпано. Но сейчас мне необходимо уехать, а ко мне забрела очень хорошенькая школьница по имени Стелла. — Я говорил так, чтобы меня одновременно слушали и девочка в комнате, и женщина на другом конце провода. И делал это потому, что вдруг понял: обе они, девочка и женщина, — два самых моих любимых человека. — Мне нужно безопасное место, где бы она смогла провести ночь.

— Но у меня не безопасно. — Резкая нотка в ее голосе показала мне, что она имела в виду.

Стелла быстро проговорила у меня за спиной:

— Я могла бы остаться здесь.

— Она не может остаться в моей квартире. Ее родители попытаются приписать мне попытку похищения их ребенка.

— Серьезно?

— Да.

— Хорошо. Где ты живешь?

— Мы сами доберемся до тебя. В это время ночи дорога займет у нас не более получаса.

Когда я повесил трубку, Стелла проговорила:

— Вы не должны были проделывать это у меня за спиной.

— За спиной? Я никуда не прятался, и ты слышала каждое слово. У меня нет времени на споры. Едем.

Чтобы подчеркнуть серьезность положения, я снял пиджак, достал револьвер и все его принадлежности из письменного стола и положил их перед собой. Широко открытыми глазами она наблюдала за моими действиями. Но и эти страшные приготовления не заставили ее замолчать.

— Но я не хочу ни с кем встречаться на ночь глядя.

— Сюзанна Дрю понравится тебе. Она очень сильная и доброжелательная женщина.

— Мне никогда не нравятся люди, про которых говорят, что они понравятся.

Очевидно, затраченные вечером и днем силы еще не успели восполниться, и она вновь стала впадать в детство. Чтобы встряхнуть ее, я заявил:

— Забудь свою войну со взрослыми. Ты сама очень скоро станешь взрослой. Кто же тогда будет нести ответственность за твои поступки?

— Это нечестно.

Это было нечестно, но это и поддерживало ее на всем пути до дома на Беверли-Хиллз.

Сюзанна вышла к двери в шелковой пижаме. Она причесала волосы, и ее открытое лицо было удивительно красиво.

— Входи, Лу. Приятно видеть тебя, Стелла. Я — Сюзанна. Постель я приготовила тебе наверху. — Она показала на лестницу, поднимающуюся вдоль стены студии. — Ты, наверное, хочешь чего-нибудь поесть?

— Спасибо, — ответила Стелла. — Я съела шницель на автобусной станции.

— Тогда пойдешь и ляжешь в постель? Ты устала?

— У меня нет выбора, — ответила Стелла, потом прибавила: — Это невоспитанно с моей стороны, да? Я не то хотела сказать. Вы ужасно добры, что приютили меня на ночь. Это мистер Арчер не дал мне возможности выбирать.

— Согласись, что я и сам не имел такой возможности, — сказал я. — Что бы ты стала делать, оставшись одна?

— Я была бы с Томми, где бы он ни был.

Губы ее задрожали, она попыталась не расплакаться, но не сдержалась. Лицо ее сморщилось, как у всех плачущих детей, и она убежала подальше от наших глаз, вверх по крутым ступенькам лестницы.

Сюзанна крикнула ей вслед:

— Пижама на кровати, а новая зубная щетка в ванной.

— Ты очень гостеприимная хозяйка, — заметил я.

— Спасибо. Прежде чем идти, может, выпьешь что-нибудь?

— Мне уже ничем не помочь, — пошутил я.

— Куда ты собирался?

— Я направлялся в отель «Барселона», но мне пришлось сделать крюк.

Она отреагировала более резко, чем можно было ожидать:

— Это я «крюк»?

— Стелла — «крюк». Ты — самая стройная женщина в США.

— Люблю твое богатое воображение. — Она согнала улыбку с лица. — Что же тебе нужно в старой «Барселоне»? Разве она не закрыта?

— По крайней мере один человек еще живет там. Сторож по имени Отто Сайп, который раньше был гостиничным детективом.

— Господи Боже! Я, кажется, знаю его. Такой огромный краснолицый субъект, от которого вечно пахло виски?

— Возможно, это он и есть. Откуда ты его знаешь?

Она смутилась и мягко объяснила:

— Было время, когда я частенько ходила в «Барселону». В конце войны. Как раз там я и познакомилась с Кэрол.

— И с мистером Сайпом?

— Да.

Больше она ничего не сказала и, помолчав, продолжала уже несколько другим тоном:

— Ты не имеешь права устраивать мне допрос. Оставь меня одну.

— С удовольствием, — выпалил я и направился к двери.

— Пожалуйста, не уходи так, — остановила она меня. — Впрочем, радости все равно уже не вернуть. Как ты думаешь, почему я не сплю всю ночь?

— Грехи?

— Чепуха. Мне нечего стыдиться. — Но в ее глазах все же можно было увидеть стыд, спрятанный так глубоко, что, может, она и сама не знала о нем. — Во всяком случае, та малость, что мне известна, не может иметь значения. А ты ведешь себя нечестно: ты хочешь использовать мои личные чувства к тебе…

— Я не знал об их существовании. Но уж если они есть, то я имею право воспользоваться этими чувствами по своему усмотрению.

— Такого права у тебя нет. Мои личные дела — это мои дела, и ты не имеешь права вмешиваться в них.

— Даже для того, чтобы спасти жизнь?

В это время Стелла открыла дверь и вышла на балкон. Она была похожа на стоящего в нише юного святого, одетого в пижаму.

— Если вы действительно взрослые, — сказала она, — то говорите, пожалуйста, тише. Мне хотелось бы немного поспать, а вы мне мешаете.

— Виноват, — сказал я им обеим.

Стелла скрылась за дверью.

— Чья жизнь в опасности, Лу?

— Тома Хиллмана. И не его одного. Возможно, другие жизни тоже, в том числе и моя. Интересно, тебя беспокоит моя жизнь?

Она посмотрела на меня глазами, говорящими о многом, но от ответа ускользнула.

— Я вижу, ты вооружился револьвером. Что, Отто Сайп один из похитителей?

— Отто Сайп был твоим любовником? — задал я контрвопрос.

Она была оскорблена.

— Конечно нет. А теперь убирайся.

Она выставила меня за дверь. Ночная прохлада освежила мое лицо…

Глава 19

Движение по шоссе было в это время очень слабым. Проходили только случайные ночные тяжело груженные грузовики, сверкая многочисленными красными и желтыми лампочками. Этот участок дороги пролегал среди голой местности. Я видел перед собой только асфальт, выскобленный многими сотнями и тысячами покрышек, да ощущал отвратительно сильный запах бензина в воздухе. Казалось, что даже океан заполнен грязной использованной водой.

На станции обслуживания Бена Дали, погруженной во тьму, только внутри горела одна лампа, как бы предостерегая безрассудных взломщиков. Я поставил машину на его участке, возле телефонной будки, вышел и направился к «Барселоне». Отель был мертв. В саду за зданием издал несколько трелей пересмешник и затем смолк. И единственным живым звуком в ночи оставалось прерывистое движение на шоссе.

Я подошел к двери, где все еще висело объявление о банкротстве, и постучал по стеклу фонарем. Тихо. Я постучал еще несколько раз. Никакого ответа. Я уже хотел выдавить стекло и забраться внутрь, когда обнаружил, что дверь не заперта.

Толкнув ее и спугнув парочку привидений, я вошел в коридор. Это были Сюзанна Дрю в возрасте двадцати лет и мужчина без лица. Я попросил их убраться в преисподнюю и освободить мне дорогу.

Я прошел по коридору, где в первый раз появился Сайп, мимо закрытых нумерованных комнат, в самый конец, где виднелась слегка приоткрытая дверь. Внутри темной комнаты слышалось дыхание человека, тяжелое, прерывистое дыхание спящего. Почувствовался сильный запах виски.

Нащупывая выключатель, я приготовился выхватить револьвер, но этого не потребовалось. Сайп лежал на кровати одетым. Мне бросились в глаза его уродливые ноздри и открытый рот, испускавший тяжелые вздохи. Он находился здесь один.

В комнате было такое количество всякого хлама, словно его специально копили десятилетиями. Картонные коробки и ящики, штабеля ковриков, газеты, журналы и чемоданы — все это громоздилось почти до самого потолка. Вдоль стен, увешанных фотографиями боксеров и девушек, валялись пустые бутылки. Наполовину опорожненная бутылка виски стояла около кровати, на которой лежал Сайп. Я вынул ключ из дверного замка и всего раз посмотрел на спящего.

Он не просто спал. Он как бы вообще отсутствовал, был где-то совсем не здесь, а далеко-далеко. Если бы я поднес сейчас к его губам спичку, выдыхаемый им воздух, наверное, загорелся бы, как алкогольный факел. Даже рубашка его, казалось, была пропитана виски.

Пистолет его висел на засаленном брючном поясе. Прежде чем попытаться поднять Сайпа, я переложил оружие к себе в карман. Спящий не желал просыпаться. Я потряс его. Он был мягкий, будто без костей. Голова безвольно каталась по подушке. Я ударил его по красным небритым щекам, но он даже не пошевелился.

Я вышел в ванную комнату рядом. Судя по всему, ее использовали и как кухню: тут стояла электрическая плита, а на ней кофейник, еще сохранивший запах жареного кофе. Наполнив его водой из крана над ванной, я вылил всю ее на голову и на лицо Сайпа. Но и это не произвело на него никакого впечатления: он так и не проснулся.

Я даже немного расстроился. Не из-за самого Сайпа, а из-за того, что он не в состоянии будет рассказать мне всю историю, а не только о том, сколько бутылок было выпито в этой комнате. Я пощупал его пульс: он был еле слышен. Поднял одно веко — похоже, что я заглянул в красное нутро устрицы.

Я заметил, что в ванную вели двери из двух комнат: так всегда делали в старых отелях. Я зашел во вторую комнату и посветил фонариком: она была такого же размера и той же формы, только почти пустая. Единственная мебель — медная двуспальная кровать с брошенным прямо на матрас одеялом.

На спинке кровати висел черный вязаный свитер с дырой на рукаве. Я рассмотрел место, где была повреждена шерсть, и обнаружил следы смазки, которую обычно применяют для смазывания замков багажника в автомобилях. В корзинке для бумаг я нашел несколько использованных бумажных пакетов с остатками шницелей и жареной картошки.

Мое сердце стучало почти у горла. Свитер доказывал, что Стелла не обманулась: Том действительно жив.

Я забрал у Сайпа ключи, запер его в комнате и обошел все остальные помещения в здании — почти сто гостевых и служебных комнат, и осмотр их занял много времени. Я чувствовал себя археологом, исследующим внутренности пирамиды.

Дни расцвета «Барселоны» отошли в далекое прошлое, и отель, казалось, печально смирился с этим.

Все, что я вынес из своих поисков, — нос, полный едкой пыли. Если Том находился здесь, то он спрятался. Но я чувствовал, что его тут нет, что он ушел из «Барселоны» навсегда, и порадовался, что у него была такая возможность.

Из отеля я направился к станции Дали. Луч фонарика осветил записку, приклеенную к двери: «В случае крайней необходимости звоните владельцу», и внизу номер домашнего телефона Дали. Я позвонил ему из будки и после довольно продолжительного молчания услышал:

— Дали слушает.

— Извините за беспокойство. Это Лу Арчер. Я тот детектив, который разыскивает Гарольда Харлея.

— Сейчас самое время для розысков.

— Я его нашел, спасибо. Мне нужна ваша помощь в еще более важном деле.

— Что случилось?

— Расскажу на месте. Я у вашей станции.

У Дали была привычка к услужливости.

— О’кей. Я буду там через пятнадцать минут.

Я ждал его, сидя в машине, и пытался свести воедино все, что знал об этом деле. Ясно, что Сайп и Майкл Харлей работали вместе, используя «Барселону» в качестве убежища. Но не похоже, что Том был пленником, скорее он был вольным гостем, как и сказал Харлей в первом разговоре с Хиллманом. Даже учитывая историю со школой в «Проклятой лагуне», трудно было понять, что заставило Тома решиться на подобный шаг и так вести себя по отношению к своим родителям.

На шоссе показался Дали. Подъехав, он поставил свою машину рядом с моей, хлопнул дверцей, на которой было выведено его имя, и заспанными глазами посмотрел на меня.

— Ну, что у вас, мистер Арчер?

— Войдите в машину. Я хочу показать вам одну фотографию.

Он сел со мной. Я включил внутренний свет и достал фотографию Тома. Каждый раз, когда я на нее смотрел, она непонятным образом изменялась. В его глазах и очертаниях рта было что-то двойственное, неприятное.

— Вы видели его?

— Да. За последние два дня я видел его два-три раза. А вчера днем он звонил из той телефонной будки.

— В котором часу?

— Я не заметил точно. Но это было во второй половине дня. Затем я видел его еще раз, когда он ждал автобус. — Дали показал на дорогу, ведущую в Санта-Монику. — Автобусы останавливаются здесь только по требованию.

— Какой это был автобус?

— Какой-нибудь из внутригородских. Экспрессы тут не ходят.

— Вы видели, как мальчик сел в него?

— Нет, я готовился к закрытию. В следующий раз я посмотрю.

— В котором часу это было?

— Около половины девятого вечера.

— Как он был одет?

— Белая рубашка, грязные брюки.

— А чем он так заинтересовал вас, что вы все заметили?

Дали заерзал на сиденье.

— Понятия не имею. Я не наблюдал за ним специально. Просто увидел, как он вышел из «Барселоны», и, естественно, удивился, что мог там делать мальчик. Мне не нравится, когда такие приятные ребята связываются с людьми, подобными Сайпу.

Он бросил на фотографию еще один взгляд, словно желая убедиться в правильности своих объяснений, и вернул ее мне.

— Чем занимается Сайп?

— Как чем? У меня есть свои дети, и мне было бы не по нутру, если бы он обучал их пить и еще кое-чему. Его следовало бы отправить в тюрьму, вот мое мнение!

— Согласен. Давайте так и сделаем.

— Вы шутник.

— Нет, я говорю серьезно, Бен. В данный момент Сайп находится в отеле, в своей комнате, вдребезги пьяный. Он, возможно, еще долго не проснется. На всякий случай останьтесь здесь и проследите, не выйдет ли он.

— А если он выйдет?

— Позвоните в полицию и попросите арестовать его.

— Я не смогу, — сказал он после некоторого раздумья. — Я знаю, он никуда не годный человек, но я не знаю ничего конкретного, что бы…

— Я знаю. Скажите им, что Сайп разыскивается по обвинению в похищении. Не звоните только до тех пор, пока он не выйдет. Сайп мой главный свидетель, и, как только его арестуют, я больше его не увижу.

— А вы куда пойдете?

— Посмотрю, нельзя ли напасть на след парня.

Глаза его загорелись.

— Это тот самый парень, о котором писали все газеты? Его фамилия Хиллман?

— Да, он и есть.

— Я могу вам сказать, на какой машине они ездят.

— У Сайпа своя машина?

— Да. «Форд» пятьдесят третьего года с поврежденным двигателем. Я кое-что починил в нем, но он может развалиться в любой момент.

Перед тем как уехать, я спросил Дали, не видел ли он еще кого-нибудь возле отеля. Он видел и помнил.

— В понедельник утром здесь был Майкл Харлей на машине с номером из Айдахо. — Я убедился, что Том приехал в багажнике. — И только прошлой ночью сюда заезжал другой парень на совершенно новом «шевроле». Мне показалось, что с ним девушка или, может, парень ниже ростом. Я уже совсем закрылся и выключил свои главные фонари.

— Вы хорошо рассмотрели человека за рулем?

— Не так чтобы очень… Кажется, он был темноволосый, приятный на вид. Что он собирался делать здесь с этой крошкой? И подумать только, этот мальчишка Хиллман расхаживает здесь! Я думал, что он где-то сидит, а его разыскивает вся Южная Калифорния!

— Мы разыскиваем!

Два часа ушло у меня на то, чтобы с помощью работников нескольких автобусных компаний найти водителя, который вез Тома вчера вечером. Его звали Албертсон, жил он в доме над пекарней, довольно далеко от «Барселоны», на улице Ла-Сиенаджес. В его комнате стоял запах только что испеченного хлеба.

Было раннее утро, и Албертсона — мужчину лет сорока с настороженными глазами — я застал в пижаме. Увидев фото, он сразу кивнул:

— Да, сэр. Я его помню. Он сел в автобус на остановке по требованию у «Барселоны» и взял билет до Санта-Моники. Хотя и не вышел там.

— Почему?

Он в раздумье погладил свой тяжелый подбородок, и этот жест подействовал мне на нервы.

— Вы что-то заметили? — снова спросил я.

— Да. Он начал было выходить, но заметил кого-то в здании автостанции и уселся опять на свое место. Я развернулся для обратного рейса и увидел, что там был коп. Затем я вышел, а когда вернулся, мальчишка еще сидел внутри. Я сказал ему, что на один и тот же билет ехать обратно нельзя. Тогда он купил билет до Лос-Анджелеса. Я занял свое место и поехал, так ничего и не предприняв, хотя понял, что у парня явно какие-то неприятности. Но я и сам только недавно от них избавился, так что я не хотел добавлять ему еще. Я был не прав?

— Об этом вы узнаете в день Страшного суда.

— Придется подождать, — улыбнулся он. — Что наделал этот парень?

— Читайте газеты, мистер Албертсон. Он проехал с вами весь обратный путь? Вы уверены?

— Да, уверен. Он выходил одним из последних.

Уехав от него, я сделал несколько попыток навести справки на автобусной станции и вокруг нее. Но никто не помнил мальчика. Но утром уже дежурили другие люди. Я понял, что лучше попробовать вечером, тем более что пришло уже время ехать к Отто Сайпу.

Бен сказал, что из отеля тот не выходил. Но когда мы подошли к комнате Сайпа, дверь оказалась открытой, а его самого не было. Прежде чем уйти, он допил бутылку виски, стоящую около кровати.

— У него, должно быть, был запасной ключ, Бен. В отеле есть еще выходы кроме главного?

— Нет, сэр. Он где-то здесь.

Мы опять обошли неуклюжее здание с задней стороны, мимо бывшего бассейна с коричневыми разводами на дне. Два задних крыла отеля соединялись искусственным садом из сплошного кустарника.

Я остановился и сделал предостерегающий жест: с другой стороны куста, у которого мы стояли, кто-то копал землю. Я ясно услышал скрежет лопаты и заметил отдельные движения землекопа. Я вытащил револьвер и вышел из-за куста.

Отто Сайп оторвался от работы. Он стоял в глубокой яме длиной около пяти футов и шириной в два фута. Одежда его была в земле, лицо грязное, потное.

В траве, позади ямы, лежал на спине человек в сером пиджаке, из груди его торчала рукоятка ножа. Он был похож на Майкла Харлея. Тело казалось пригвожденным к земле.

— Чем занимаетесь, Отто?

— Сажаю петунии. — Он заскрежетал зубами. Видимо, от пьянства он дошел до такого состояния, что все представлялось ему нереальным или смешным.

— На могиле — вы хотели сказать.

Он посмотрел на тело Харвея так, словно оно только что упало с неба.

— Он пришел с вами?

— Тебе прекрасно известно, кто это. Вы ведь с Майклом приятели с того времени, когда еще в сороковых годах уехали из Покателло.

— Верно. Значит, я имею право отдать моему приятелю последний долг. Нельзя же оставлять его здесь на растерзание хищникам.

— Единственные хищники, которых я здесь видел, — это люди. Это ты убил его?

— Нет. Зачем мне убивать своего приятеля?

— Тогда кто?

Опершись на лопату, он с ненавистью смотрел на меня.

— Где Том Хиллман, Отто?

— Я не намерен продолжать этот бесполезный разговор.

Я повернулся к Бену Дали:

— Вы умеете держать в руках оружие?

— Нет.

— Направьте на него револьвер.

Я показал Бену, как обращаться с оружием, и подошел осмотреть Харлея. Дотронувшись до его лица, я убедился, что оно было холодным, как прошлая ночь. Это и кровь, свернувшаяся на рубашке, свидетельствовали о том, что он был мертв уже давно, возможно всю ночь.

Я внимательно все осмотрел. Ручка ножа была из резины, в черную и белую полоску, как бы специально приспособленная для того, чтобы ее было удобно держать в руке. Недавно купленное, дорогое оружие. В карманах брюк Майкла я обнаружил корешок билета на самолетный рейс из Лас-Вегаса до Лос-Анджелеса, использованный позавчера, и три доллара сорок два цента.

Я уже заканчивал осмотр, когда сзади произошло какое-то движение и раздался выстрел. Отто Сайп ухитрился ударить Бена по голове, но тут же получил пулю в живот и, скорчившись, упал на край ямы. По лицу Бена струилась кровь из глубокой раны на голове.

— Я не хотел стрелять в него, — проговорил Бен. — У меня после войны не осталось никакого желания стрелять в людей. Револьвер выстрелил, когда он ударил меня лопатой.

Перевязав ему голову носовым платком, я велел Бену пойти вызвать полицию и машину «скорой помощи». Он побежал удивительно легко для своего возраста.

Я чувствовал себя не очень хорошо и, повернув Сайпа на спину, расстегнул у него на груди рубашку. Крови у раны почти не было, видимо, произошло внутреннее кровоизлияние. Жизнь в нем едва теплилась.

Мне оставалось только оплакивать самого себя. Эти три дня были очень трудными. И все, что я мог предъявить, — это один мертвый человек и второй, который, скорее всего, тоже умрет. Но еще хуже было то, что пуля, попавшая в Отто Сайпа, вылетела из моего револьвера. Однако эти размышления не помешали мне осмотреть карманы раненого. Его бумажник был набит деньгами, в основном двадцатидолларовыми кредитками. Но его доля в выкупе за Хиллмана-сына не принесла ему ничего хорошего. Он не успел ею воспользоваться. Он умер раньше, чем на шоссе заскрежетала машина «скорой помощи».

Глава 20

Потом было много изматывающих разговоров, некоторые велись прямо на месте, другие у шерифа. С моей поддержкой и с помощью лейтенанта Бастиана, да еще имея такое свидетельство в свою пользу, как громадная рваная рана на голове, Бену удалось убедить людей из уголовной полиции и службу шерифа, что убийство непреднамеренное. Но это принесло им не много радости. Да и мне тоже. Я позволил убить своего единственного свидетеля.

Правда, еще один человек мог бы стать моим свидетелем, если бы только он захотел говорить.

В середине дня я опять стоял у дверей квартиры Сюзанны Дрю. Стелла спросила из-за дверей:

— Кто там?

— Лу Арчер.

Девочка впустила меня. Выглядела он очень неважно: под глазами синие тени, да и всё лицо синеватого оттенка.

— Ты как будто испугана? — спросил я. — Что-то случилось?

— Нет. Меня угнетает только одно: надо звонить родителям, а я не хочу. Они заставят возвратиться домой.

— Вернуться все равно придется.

— Нет.

— Подумай немного и о них. Ты заставила их провести пренеприятную ночь. Не имея на то основательной причины.

— Но у меня есть основательная причина. Я хочу еще раз встретиться с Томом сегодня вечером. Он сказал, что если нам не удастся увидеться первый раз, то он будет на автобусной станции сегодня.

— В котором часу?

— В то же самое время, в девять часов вечера.

— Я встречу его вместо тебя.

Стелла не стала спорить, но было видно, что я ее не убедил.

— Где мисс Дрю, Стелла?

— Она вышла позавтракать. Я еще лежала в постели, и она оставила мне записку. Она написала, что скоро вернется, но ее нет уже почти два часа. — Стелла сжала пальцы в кулак и стала постукивать костяшками одной руки о другую. — Я очень беспокоюсь.

— О Сюзанне?

— Обо всем. О себе. Все становится хуже. Когда только все это закончится? Я и сама изменилась. Меня теперь, наверное, не узнать.

— Все кончится, Стелла, и ты вновь станешь прежней.

— Я? Вряд ли это возможно. Неужели мы с Томом сможем быть опять счастливыми? Я не представляю!

— Главное не это… — Я старался подобрать нужные слова, чтобы утешить девочку, но это плохо получалось. — Счастье само по себе приходит ненадолго, урывками. Чем старше я становлюсь, тем больше его, поверь. А твой возраст был у меня самым тяжелым.

От удивления она подняла брови.

— Действительно? Мистер Арчер, ничего, если я задам вам один личный вопрос?

— Конечно. Задавай.

— Вы интересуетесь мисс Дрю? По-настоящему? Серьезно?

Вопрос меня слегка обескуражил, но я ответил честно:

— Думаю, да. А что?

— Я не знаю, должна ли я вам это говорить… Она ушла завтракать с другим мужчиной.

— Это ее право.

— Я не знаю. На самом деле я даже не видела его, но хорошо слышала голос, а на голоса у меня отличная память. Я думаю, что это женатый мужчина.

— Ты определяешь это только по голосу? — усмехнулся я.

— Это был отец Томми, мистер Хиллман.

Я сел и с минуту не мог ничего выговорить. Африканские маски на освещенной солнцем стене строили мне рожи.

Стелла со встревоженным лицом подошла ко мне.

— Мне не надо было говорить? Вообще-то я не сплетница. Только я чувствую себя в ее доме как шпионка.

— Ты должна была сказать. Но не говори больше никому.

— Я не скажу. — Выложив все начистоту, она успокоилась.

— Они по-дружески разговаривали, Стелла?

— Не совсем. Я не видела их самих, потому что осталась в комнате, чтобы он не увидел меня. Она была недовольна тем, что он пришел сюда, это я точно уловила, но они разговаривали интимно.

— То есть?

Прежде чем ответить, она подумала.

— Ну, они так говорили, будто понимают друг друга с полуслова. И не было такой, знаете, формальной вежливости.

— Что же они говорили?

— Пересказать их разговор слово в слово?

— Да, с того момента, как он вошел.

— Я не слышала всего. Во всяком случае, когда он вошел, она сказала: «Я думала, что у тебя больше благоразумия, Ральф». Она называла его на «ты» и Ральфом. Он ответил: «Мне не до благоразумия. Положение совершенно отчаянное». Я не знаю, что мистер Хиллман имел в виду.

— А как ты думаешь?

— Наверное, Томми и вообще все. Но тут было что-то большее. Он сказал: «Я думал, ты сможешь уделить мне немного внимания». Она ответила, что она вся — внимание, а он сказал, что она тяжелая женщина, и затем что-то сделал, я думаю, что он попытался ее поцеловать, а она сказала: «Не надо этого».

— Она сказала это сердито?

Стелла посмотрела на потолок, как будто там был написан ответ.

— Нет, не очень. Только не заинтересованно. Он сказал: «Кажется, я тебе совсем не нравлюсь». Она ответила, что этот вопрос уже давно исчерпан и она не думает, что сейчас время возвращаться к нему, тем более что у нее гость. Он сказал: «Почему ты сразу не сказала об этом? Там мужчина?» Потом они стали говорить тише и через некоторое время ушли завтракать.

— У тебя хорошая память.

Она без всякой гордости согласилась.

— Это помогает мне в школе, но не всегда удобно. Я ведь помню не только хорошее, но и дурное.

— А разговор, который ты слышала утром, он тебе показался дурным?

— Да. Не знаю почему, но он напугал меня.

Он напугал и меня. Хорошее дело — узнать, что именно Хиллман, возможно, и был тем безликим мужчиной с двадцатилетней Сюзанной в «Барселоне». В разной степени, но они оба беспокоили меня. Особенно Сюзанна, так как именно через нее я собирался продолжить свои раскопки и теперь не был уверен, что это можно сделать. На данном этапе все стало зависеть от нее. Сейчас расследование представляло собой запущенную в ход машину, и никто не знал, как ее остановить. И надо сказать честно, что я не стал бы ее останавливать, даже если бы знал как. Это уже было выше моих сил.

— Покажи мне записку, которую оставила тебе мисс Дрю.

Стелла принесла из кухню записку, нацарапанную карандашом на фирменном бланке:

«Дорогая Стелла, я вышла позавтракать и скоро вернусь. Содержимое холодильника в твоем распоряжении.

С. Дрю».

— Ты что-нибудь ела? — спросил я Стеллу.

— Я выпила стакан молока.

— И еще съела вчера вечером шницель. Ничего удивительного, что ты так выглядишь. Сейчас пойдем завтракать. Это как раз то, что тебе сейчас больше всего необходимо.

— Хорошо, спасибо. А потом?

— Я отвезу тебя домой.

Она повернулась и пошла к стеклянной двери, которая выходила во внутренний дворик. Наверное, ей надо было побыть одной и о чем-то подумать. На улице небольшой ветерок шелестел в кронах миниатюрных пальм, растущих во дворике. Вернулась Стелла какая-то обновленная, словно на нее подействовали солнечные лучи и ветер.

— Я согласна. Мне надо ехать домой. Я не могу подводить маму.

— Ты добрая девочка. Позвони ей и скажи, что уже едешь.

— Я позвоню, если вы не станете слушать, — ответила она, обдумав мое предложение.

— Как я узнаю, что ты говоришь?

— Я никогда еще не лгала вам, — сказала она с чувством, — потому что и вы ни разу не обманули меня, даже для моей же пользы.

В первый раз за все утро она улыбнулась. Думаю, и мне стоило улыбнуться, хотя утро начиналось из рук вон плохо.

Я отправился в большую изысканную ванную комнату с синими ковриками на полу и с удовольствием принял душ. Затем, разыскав в шкафчике среди косметики лезвие, побрился. Днем мне предстояла целая серия важных встреч, но их еще надо было добиться.

Когда я вернулся в комнату, на щеках Стеллы гулял румянец.

— Я позвонила домой. Думаю, нам не стоит завтракать, поедем прямо туда.

— Мама очень волновалась?

— Я разговаривала с папой. Он обвиняет вас. Извините меня.

— Он прав, я виноват. Я должен был отправить тебя домой еще вчера ночью. Но мне необходимо было кое-что сделать.

«Получить еще одного мертвеца», — с горечью подумал я.

— Нет, это я виновата, — заговорила она. — Но я хотела наказать их за обман насчет Томми, меня и машины.

— Я рад, что ты понимаешь это. Отец очень расстроен?

— Очень. Он говорил даже о школе в «Проклятой лагуне». Но, конечно, не всерьез. — Однако тень пробежала по ее лицу.

Через час мы ехали по направлению к Эль-Ранчо. Неожиданно для самого себя я свернул с шоссе на дорогу, ведущую к «Проклятой лагуне». Машина прошла автоматическое устройство, ворота поднялись.

— Вы не намерены оставить меня здесь? — тоненьким голоском спросила Стелла.

— Конечно нет. Мне надо задать вопрос одному человеку.

— Вы лучше и не пытайтесь засадить меня сюда. Я убегу.

— Ты могла бы придумать что-нибудь поновее.

— Что мне еще остается делать? — проговорила она возбужденно.

— Оставаться в безопасности дома со своими близкими. Ты еще слишком молода, чтобы жить самостоятельно. У тебя не такие уж плохие родители, они даже лучше, чем у многих других, просто тебе не с кем сравнивать. Они тебя вырастили. И в том, что ты такая добрая и честная девочка, есть наверняка и их заслуга.

— Вы их не знаете.

— Зато я знаю тебя. Ты же не из духа возникла.

Строгий сторож вышел из своей будки и заковылял к нам.

— Доктора Спонти сейчас нет.

— А миссис Маллоу?

— Она здесь. Внизу в Восточном корпусе. — Он указал на здание с небольшими окнами.

Оставив Стеллу в машине, я постучал во входную дверь Восточного корпуса. Спустя довольно продолжительное время мне открыла миссис Маллоу. На ней был все тот же форменный костюм, и все так же от нее попахивало джином.

Она улыбнулась мне, как в прошлый раз. И отступила от солнечного света.

— Мистер Арчер, не правда ли?

— Как поживаете, миссис Маллоу?

— Не задавайте мне этого вопроса по утрам. В любое другое время, когда я способна подумать над ответом, только не сейчас. Сейчас я просто существую.

— Хорошо, не буду.

— Но вы ведь приехали сюда не затем, чтобы справиться о моем здоровье?

— Я хотел бы на несколько минут повидать Фреда Тандала.

— Сожалею, — сказала она, — но мальчики на занятиях.

— Это очень важно.

— Вы хотите задать Фреду несколько вопросов?

— Только один. Это не займет много времени.

— Что-нибудь страшное?

— Думаю, нет. Но важное.

Она оставила меня в комнате отдыха и вышла в кабинет Патча, чтобы позвонить. Я блуждал глазами по запущенной неуютной комнате, представляя себе, что должен почувствовать мальчик, когда родители оставляют его здесь. Миссис Маллоу возвратилась.

— Фред сейчас освободится.

Пока мы ждали, она поведала мне историю своих брачных союзов, включая и последний союз — с бутылкой. Затем появился Фред, в лучах солнца, ни один из которых, казалось, не дотрагивался до него. Он помешкал в дверях, ожидая, что ему скажут, в чем он провинился.

Я встал и не слишком быстро подошел к нему.

— Хэлло, Фред.

— Хэлло.

— Ты помнишь разговор, который у нас был на днях?

— У меня с памятью все в порядке. — И добавил со своей мгновенно исчезающей улыбкой: — Вы — Лу Арчер Первый. Вы еще не нашли Тома?

— Нет. Я думаю, ты поможешь мне найти его.

Он потер ботинок о косяк двери.

— Как?

— Расскажи все, что знаешь. Одно я могу тебе твердо обещать: сюда его не вернут.

— А что мне до этого? — спросил он безнадежно.

Я не нашел ответа. Действительно — что?

Подождав немного, Фред спросил:

— Что вы хотите, чтобы я рассказал?

— Мне кажется, ты кое-что утаил в прошлый раз. Но я не упрекаю тебя: ты ведь незнаком со мной с самого рождения. Конечно, ты незнаком и сейчас, но прошло три дня, а Томми еще нет.

По лицу его я видел, что он слушает меня серьезно. Но долго оставаться серьезным он не мог и проговорил с едва уловимой иронией:

— О’кей, я все выболтаю.

— Я уже спрашивал тебя и спрашиваю еще раз: когда Том убежал отсюда в субботу ночью, не было ли у него определенного человека или места, куда он намеревался идти?

Он быстро кивнул в знак согласия.

— Думаю, было.

— Кто? Где?

— Том не сказал. Хотя он говорил кое-что другое. — Фред помолчал, а потом выдал: — Что нашел своего настоящего отца. — Голос мальчика прервался, он не мог совладать со своими чувствами. — Это большое дело, — добавил он.

— Что он под этим подразумевал, Фред?

— Он сказал, что его усыновили.

— Это действительно так?

— Не знаю. Многие здешние ребята так думают. Мой терапевт говорит, это типичный фрейдистский семейный комплекс.

— Как ты думаешь, Том серьезно это сказал?

— Уверен, что да. — Снова лицо его стало серьезным, и я смог заметить глубоко спрятанную человеческую зрелость в этом, казалось бы, немного недоразвитом парне. — Он говорил, что не знал, кто он, и от этого очень страдал. Но теперь уж точно выяснил — кто его настоящий отец. — Последнюю фразу он бросил как бы между прочим: — Я все время стараюсь забыть своего папашу.

— Ты не сможешь.

— Я попробую. Я попытаюсь.

— Займись чем-нибудь другим.

Миссис Маллоу прервала нас:

— Вы спросили все, что хотели, мистер Арчер? Фреду следует возвратиться в класс. У нас не принято пропускать уроки.

Я спросил на всякий случай:

— На сей раз ты ничего не утаил, Фред?

— Нет, сэр. Честно. Мы ведь мало разговаривали с Томом.

Мальчик направился к выходу, но у дверей вдруг обернулся и глубоким, изменившимся голосом сказал мне:

— Я хочу, чтобы вы были моим отцом.

Он повернулся и скрылся в лучах солнечного света.

Возвратившись в машину, я спросил Стеллу:

— Том когда-нибудь говорил тебе, что усыновлен?

— Усыновлен? Не может быть, — проговорила она упавшим голосом.

— Почему не может?

— Не может быть, и все!

Дорога огибала заросшее тростником болото. Черные с красными крыльями птицы пищали в тростнике, напоминая своим писком скрип раскачивающегося сухого дерева или неумелую скрипку.

— Кроме того, он похож на своего отца, — добавила Стелла после долгого молчания.

— Усыновленные дети иногда бывают похожи. Их даже подбирают с этой точки зрения.

— Как это ужасно. Как это бесчеловечно! Кто это сказал вам, что он приемный сын?

— Приятель Тома по школе.

— Девочка?

— Мальчик.

— Я уверена, что он все это выдумал.

— Том сам сказал ему. Он разве часто выдумывал?

— Он любил фантазировать. Особенно на эту тему. Прошлым летом, например, он клялся и утверждал, что его подбросили эльфы. Чудно? Да? Откуда он взял это? Или говорил, что его заменили в больнице и подбросили Хиллманам другого ребенка. — Она забралась на сиденье с ногами, подложила их под себя и резко повернулась ко мне. — Вы думаете, это может оказаться правдой?

— Может быть. Все что угодно может быть.

— Но вы же не верите в это!

— Я не знаю, во что я верю, Стелла.

— Вы — взрослый, — сказала она с чуть заметной насмешкой. — Вам полагается знать.

Я оставил это без внимания. В полном молчании мы доехали до ворот Эль-Ранчо.

— Интересно, — сказала Стелла, — что мой отец собирается сделать со мной? — Она смутилась и добавила: — Извините, что я впутала вас во все это.

— Все в порядке. Не беспокойся.

Джей Карлсон, которого я еще не видел и, надо сказать, не искал встречи с ним, стоял перед дверью, когда мы подъехали, — упитанный мужчина с ясными, синими, как у Стеллы, глазами. Но сейчас он был буквально серым от злости. Его трясло.

Из дома вышла Рея Карлсон, чья красная прическа напоминала мне сигнал бедствия, и направилась к машине. Муж шествовал позади. Он был очень расстроен и не собирался этого скрывать. Женщина заговорила первой:

— Что вы сделали с моей дочерью?

— Охранял ее как только мог. Она провела ночь у моей хорошей знакомой. Сегодня утром я уговорил Стеллу вернуться домой.

— Я еще тщательно проверю всю эту историю. Как зовут вашу предполагаемую знакомую?

— Сюзанна Дрю.

— Он говорит правду, Стелла?

Девочка кивнула.

— Ты что, немая? — закричал отец. — Ушла на всю ночь и теперь даже разговаривать с нами не хочешь!

— Не надо волноваться, папочка. Я виновата, что уехала в Лос-Анджелес, но… Он говорит правду.

Отец не мог дождаться, когда она закончит фразу.

— Как это не волноваться? Ты хоть представляешь, что мы пережили? Мы даже не знали, жива ли ты вообще!

— Прости меня, папа. — Стелла опустила голову.

— Ты жестокая, бесчувственная девчонка, — заявила мать. — Я никогда теперь не смогу верить тебе. Никогда.

— Она не такая, миссис Карлсон.

Ее муж резко обернулся ко мне:

— Это не ваше дело!

Возможно, он даже хотел ударить меня, но не решился. Тогда он схватил за плечи Стеллу и начал трясти ее:

— Ты отдаешь себе отчет в своих поступках?

— Оставьте ее, мистер Карлсон.

— Она — моя дочь!

— Так и обращайтесь с ней как с дочерью. Что вы мучаете ее? Стелла провела трудную ночь.

— Она провела трудную ночь? Что случилось?

— Она старается вырасти, повзрослеть, несмотря на трудности и на то, что вы ей не очень-то помогаете.

— Единственное, что ей нужно, — это дисциплина. И я знаю, где она сможет ей научиться.

— Если вы имеете в виду «Проклятую лагуну», то большей глупости совершить просто нельзя. Стелла хорошая девочка, одна из лучших…

— Меня не интересует ваше мнение. Предлагаю вам убраться отсюда, пока я не вызвал полицию.

Я оставил их одних, трех полных самых хороших намерений людей, которые, видимо, так и не смогут перестать причинять боль друг другу. У Стеллы хватило храбрости помахать мне рукой.

Глава 21

Я направился к Хиллманам. Миновав их почтовый ящик, я увидел спортивную машину, выезжающую на дорогу. За рулем сидел Дик Леандро. Я поставил свою машину поперек дороги, так что Леандро вынужден был остановиться. Это не вызвало у него дружеских чувств ко мне, напротив, он взглянул с такой ненавистью, словно я остановил его посредине гонки на Гран-при.

— Отличная машина, — заметил я, подойдя к машине и похлопав ее по капоту.

— Да, я тоже люблю ее.

— У вас есть еще какая-нибудь машина?

— Только эта. Слушайте, я с-с-слышал, что они нашли Тома. Это правда?

— Нет, Его еще не нашли, но он на свободе.

— Это же великое дело, — сказал он без энтузиазма. — Слушайте, вы не знаете, где шкип-пер? Миссис Хиллман говорит, что его всю ночь не было дома. — Он озадаченно посмотрел на меня.

— Я не слежу за ним. Он может сам о себе позаботиться.

— Да, конечно. Но вы не знаете, где он? Я х-хочу поговорить с ним.

— О чем?

— Это мое личное дело. Между ним и мной.

— У вас с мистером Хиллманом много секретов? — спросил я довольно неприветливо.

— Не сказал бы. Он с-советует мне. Он дает мне хорошие советы.

Молодой человек пролепетал это с испугом и довольно враждебно.

Я отпустил его и поехал к дому Хиллманов: мне необходимо было увидеть Эллен Хиллман.

Она сама вышла мне навстречу. Выглядела она лучше, чем в последнюю нашу встречу, была тщательно причесана и не менее тщательно одета. Сшитое на заказ у хорошего портного платье из блестящего искусственного шелка плотно облегало ее стройную фигуру. Она улыбалась мне.

— Могу сообщить вам хорошие новости, мистер Арчер.

— Хорошие новости? — Лично у меня не было ни одной хорошей новости.

— Том определенно жив. Лейтенант Бастиан прислал мне об этом весточку. Входите и давайте поговорим.

Через зал для приемов мы прошли в гостиную.

— Я называю эту комнату «залом ожидания», — проговорила она почти весело, — как в зубоврачебной лечебнице. Но ожидание уже почти закончено, ведь правда? — В конце фразы голос ее сорвался на высокую ноту, выдав напряжение.

— Думаю, это действительно так.

— Слава Богу, я больше не выдержала бы. Никто из нас больше не выдержал бы. Какими тяжелыми были эти дни!

— Я знаю. Примите мои извинения.

— Не надо извинений. Вы нам принесли добрые новости. — Она опустилась на диван. — Садитесь, расскажите мне остальное.

Я сел рядом с ней.

— У меня не очень много новостей, и они далеко не все благоприятные. Но Том жив, свободен и, возможно, все еще в Лос-Анджелесе. Я обнаружил его следы в отеле «Барселона», где он прятался, — это пригород Лос-Анджелеса. Его видели выходящим из автобуса на конечной остановке около десяти часов вечера. Сегодня во второй половине дня я туда собираюсь и попытаюсь найти его там.

— Жаль, что мой муж не может разделить со мной эти радостные вести, — сказала она. — Я немного обижена на него. Он вчера вечером уехал из дому и до сих пор не вернулся. — Она оглядела комнату, словно в ней было что-то не так из-за его отсутствия.

— Возможно, он также получил известие, что Том жив.

— От кого?

Я оставил этот вопрос без ответа.

— Но он не уехал бы, не сказав мне.

— Если у него не было на то веской причины.

— Какая же может быть причина для того, чтобы держать меня в неведении?

— Я не знаю, миссис Хиллман.

— Уж не сошел ли он с ума, как вы думаете?

— Сомневаюсь. Он, наверное, провел ночь в Лос-Анджелесе в поисках Тома. Я знаю, что сегодня утром он завтракал с Сюзанной Дрю.

Я намеренно произнес это имя без всякой подготовки и получил ту реакцию, которую ожидал. Изысканность слетела с лица Эллен, оно стало сморщенным, как папиросная бумага.

— Господи, — сказала она, — неужели это все еще продолжается? Даже среди этих ужасов?

— Я не совсем понимаю, что продолжается?

— Они любовники, — сказала она с горечью, — вот уже семнадцать лет. Он поклялся мне, что с этим давно покончено, просил меня остаться с ним и дал слово чести, что никогда его с ней не увидят. Но, — она подняла на меня глаза, — у моего мужа нет чести. Он человек без чести.

— Для меня лично в этом нет ничего ужасного.

— Возможно, мужчины и могут полагаться на него. Но женщины — нет. Я научена своим горьким опытом. Я замужем за ним вот уже почти двадцать лет, и удерживала его около меня отнюдь не преданность, а деньги моей семьи. Они нужны ему для его бизнеса, для его хобби. Включая, — сказала она со страданием в голосе, — и его грязные постельные дела.

Она закрыла лицо руками, стремясь скрыть гримасу боли.

— Мне не следовало бы вообще говорить на эту тему, это на меня не похоже. Все это противно воспитанию, которое я получила. У моей матери были тоже проблемы с отцом, и она всегда внушала мне, что страдать надо молча. Я следую ее примеру. За исключением Ральфа, вы единственный человек, с которым я об этом говорю.

— Вы сказали мне совсем немного. Но и это может быть интересным. Необходимо кое-что проверить.

— Вы думаете, что каким-то образом это… поведение Ральфа связано с Томом и со всей этой историей?

Она протянула мне руки, словно умоляя дать тот ответ, который ей хотелось бы услышать.

— Очень похоже на то. Думаю, что именно поэтому ваш муж и мисс Дрю провели это утро вместе. Возможно, он звонил ей раньше, во вторник днем.

— Он звонил! Я вспомнила. Он звонил из бара, а я вошла в комнату, и он резко оборвал разговор. Но я слышала, как он говорил о необходимости для них соблюдать полную тайну. Да, та, с которой он говорил, была именно Дрю! Я это чувствую.

Презрение, с которым она произнесла последние слова, заставило меня вздрогнуть. Мы настолько были поглощены этим странным мучительным для нас обоих разговором, что он создал между нами какую-то близость.

— Видимо, это она, — заметил я. — Я говорил только лейтенанту Бастиану, что она может быть свидетельницей, и он, должно быть, передал это вашему мужу.

— Вы совершенно правы, мистер Арчер. Только от лейтенанта он мог об этом услышать. Но откуда вы сами знаете такие подробности из жизни других людей?

— Жизнь других людей — мой бизнес!

— И ваша страсть?

— И моя страсть, и мой крест. За исключением людей, ничто в этом мире не смогло серьезно увлечь меня.

— Но откуда вам известно о телефонном звонке? Вас ведь не было здесь, а мой муж наверняка не сказал бы вам.

— Меня не было здесь, но я был в квартире мисс Дрю, когда раздался этот звонок. Я не слышал, о чем шел разговор, но он потряс ее.

— Надеюсь, — сказала она, бросив на меня быстрый взгляд. В глазах ее появились доброжелательность, мягкость. Она придвинулась ко мне и дотронулась до моей руки своими тонкими пальцами. — Она ваша подруга?

— Некоторым образом — да.

— Вы живете с ней?

— Нет, и с этим ничего не поделать.

— Озадачивающий ответ.

— Я и сам озадачен. Если она все еще любовница вашего мужа, то это должно было охладить ее интерес… Нет, я не думаю, чтобы их связь продолжалась.

— Тогда что связывает их?

— Что-нибудь из прошлого.

Я надеялся, что все действительно было уже в прошлом. Сюзанна, и я это узнал только сегодня утром, все еще способна была причинить мне боль.

— Я, конечно, понимаю, что это причиняет вам боль. — «И мне тоже», — добавил я про себя. — Но не могли бы вы рассказать обо всем немного подробнее.

— Эта боль незначительна по сравнению с болью за Тома. — Она тронула кончиками пальцев виски.

— Постарайтесь покороче, миссис Хиллман. Вы сказали, что это «дело» тянется уже семнадцать лет. Значит, оно началось где-то в конце войны?

— Да. Весной сорок пятого. Я жила одна, то есть в женском окружении, в своем доме в Бретвуде. Муж мой служил в военно-морском флоте. В то время он был старшим помощником командира сторожевого корабля. Позже его сделали капитаном этого судна, — она проговорила это с гордостью в голосе, тщательно подбирая слова, как будто главным для нее было точное изложение фактов прошлого. — В январе или феврале сорок пятого года корабль мужа был поврежден, и им пришлось возвратиться в Сан-Диего для ремонта. Ральф получил отпуск на несколько дней и, конечно, навестил меня. Но мы не проводили вместе столько времени, сколько мне хотелось, а ведь я так ждала этого. Я не понимала — почему? Где он пропадает? Несколько ночей и целиком все уик-энды он встречался с Сюзанной Дрю.

— В отеле «Барселона»?

— Она рассказала вам?

— Некоторым образом. — Она дала мне фотографию Кэрол, думал я, а надпись на обороте привела меня в отель «Барселона». — Она говорила мне о себе, но не о вашем муже. Она преданный человек, что бы там ни было.

— Я не хочу слышать о ней ничего хорошего. Слишком много страданий она мне причинила.

— Извините, но вспомните, ей было только двадцать.

— Сейчас ей около сорока. А то, что ей было тогда только двадцать, делает все еще страшнее. Мне ведь тоже было далеко до тридцати, а мой муж уже изменял мне. Можете ли вы представить себе, что чувствует женщина, когда муж бросает ее ради более молодой? Можете ли вы вообразить себе это?

Даже воспоминания о перенесенных страданиях оказались для нее очень болезненными. Можно было представить, как страдала она в прошлом. Ее сухие глаза горели каким-то внутренним пламенем. С еще большей горечью миссис Хиллман продолжала:

— Но он не оставил меня. Он вернулся. Не ради меня, конечно. В его послевоенные планы входила организация технической фирмы, а для этого ему нужны были деньги. Он даже был совершенно откровенен и, видимо, считал, что этим доставляет мне огромное счастье. Ведь любая пара, которая не может иметь ребенка… — Она прикрыла рот рукой.

— Но у вас был Том, — подтолкнул я ее.

— Том появился позже, слишком поздно, чтобы спасти нас. — Голос ее стал еще более проникновенным. — Слишком поздно, чтобы спасти моего мужа. Он трагически несчастный человек. Но в сердце моем нет к нему жалости…

— В чем же был источник трудностей между ним и Томом?

— Фальшь, — сказала она тихо.

— Фальшь?

— Наверное, мне все следует вам рассказать, мистер Арчер. Так или иначе, но вы все равно об этом узнаете. Рано или поздно. Это может оказаться важным, особенно с точки зрения психологии.

— Том… приемный сын? — помог я ей.

Она медленно кивнула.

— Это должно остаться между нами, мистер Арчер. По крайней мере, сейчас я прошу вас не сообщать об этом ни одному человеку. Мы усыновили его в Лос-Анджелесе, сразу после отставки мужа, уже перед тем, как приехать сюда.

— Но он похож на вашего мужа!

— Конечно, ведь Ральф учел это, когда выбирал его. Он очень тщеславный человек, мистер Арчер. Он постыдился даже друзьям сообщить, что у нас не может быть собственных детей. В действительности же именно Ральф не может иметь детей. Я рассказала вам это, чтобы вы поняли, почему он с самого начала ведет себя так вызывающе. Желание его иметь собственного сына было настолько огромно, что иногда я действительно думала, будто Том его собственная плоть и кровь.

— Он не сказал об этом Тому?

— Нет. Ни он, ни я. Ральф не разрешал мне.

— Наверное, это было неправильное решение по отношению к Тому.

— Я говорила мужу об этом с самого начала. Он должен быть честен с Томом, иначе Том не будет честен с ним. — Голос ее слегка подрагивал. — Ну а какие последствия это повлекло за собой, вы уже знаете. Искалеченное детство Тома, разрушенная семья и теперь еще эта история.

— Да. Но мы все-таки найдем его и вернем вам. Главное, Том жив.

— Но вы же не сможете возвратить семье ее прежнюю целостность. Счастья в этом доме уже не будет.

— Это зависит от вас троих. Были случаи, когда залечивались и более глубокие раны, но, конечно, при квалифицированной помощи. Я не имею в виду «Проклятую лагуну» или помощь, оказываемую только Тому.

— Я знаю… Понимаете, я всегда была мучительно несчастлива, а мой муж совершенно не замечал этого. Многие годы. Это началось еще с Мидуэя. В этой кровопролитной битве погибло много людей, и Ральф винил тогда только себя, у него было ощущение, будто он потерял дюжину сыновей.

— Откуда вам это известно?

— Он тогда откровенно написал мне обо всем, как и принято между нормальными людьми. Он написал мне множество тягостных писем о наших будущих сыновьях. Я знаю точно, что это связано у него с погибшими в том бою, хотя сам он об этом никогда не говорил. А когда он обнаружил, что у него не может быть собственных детей, то решил усыновить Тома. Ну и… — Нервным движением она опустила руки на колени.

— Вы хотели продолжить, миссис Хиллман?

— Мне трудно судить об этом, ведь я не психолог, хотя однажды и пыталась изучать психологию. Я чувствовала, что Ральф старается жить, исходя из своих каких-то определенных фантазий и представлений относительно Тома. Возможно, он пытался как-то возместить свои военные утраты. Но, вы знаете, делать из людей пешки в своей игре — противоестественно. Это и разрушило отношения между ним и Томом.

— И Том пришел к убеждению, что ваш муж — не его настоящий отец?

Она нервно взглянула на меня:

— Вы действительно так думаете?

— Для этого есть определенные причины, — заметил я, вспомнив сказанное Фредом Тандалом. — Миссис Хиллман, что произошло в то воскресное утро и что заставило вас отдать Тома в школу в «Проклятой лагуне»?

— Это сделал Ральф, а не я, — ответила она быстро.

— Они поссорились?

— Да. Ральф ужасно на него рассердился.

— За что?

Она опустила голову.

— Муж запретил мне говорить об этом.

— Том сказал или сделал что-то очень плохое?

Она сидела опустив голову и не ответила на мой вопрос.

— Я сказала вам даже больше, чем следовало, — неожиданно проговорила она. — И я надеюсь, вы благодарны за это? Теперь мне полагается некоторое вознаграждение. Не можете ли вы дополнить ваш краткий рассказ? Вы упомянули отель под названием «Барселона» и сказали, что Том там прятался. Вы употребили слово «прятался»? Верно?

— Да.

— Что это значит? Разве его не держали там?

— Не знаю. Возможно, некоторое принуждение было, но скорее всего психологическое. Я сомневаюсь, чтобы его там «держали» в прямом смысле этого слова.

Она с отвращением посмотрела на меня. То, что я рассказывал до сих пор, было неприятно, но сказанное сейчас оказалось самым тяжелым для нее.

— Вы с самого начала подозревали, что Том добровольно объединился с похитителями?

— Я не исключал такой возможности, не исключаю и сейчас.

— Скажите мне все прямо. Я вынесу любую правду, как бы горька она ни была…

— Ну что ж. Думаю, что Том ушел с Харлеем по собственной воле, в багажнике его машины приехал в «Барселону» и оставался там вовсе не потому, что кто-то ему угрожал. По каким причинам он так поступил, ясно будет только после разговора с ним. Хотя о вымогательстве он, возможно, ничего не знал.

— Откуда вы знаете?

— От одного человека, который с ним разговаривал. Том сказал, что ему нужны деньги.

— С одной стороны, это приятная новость.

— Я того же мнения.

Я собрался уходить, но она задержала меня. В голову ей пришла какая-то мысль.

— Этот отель «Барселона», о котором вы говорите, такое большое старое заброшенное здание около шоссе, идущего к побережью?

— Да. Сейчас он закрыт.

— И Том прятался там или был спрятан?

Я кивнул и добавил:

— Сторож отеля, человек по фамилии Сайп, был одним из участников вымогательства. Сегодня утром его застрелили. Другой участник, Харлей, зарезан нынешней ночью.

Внешне она никак не отреагировала на сказанное, наверное, была просто не в состоянии постигнуть такие ужасные события.

— Как это страшно! — выдохнула она наконец.

— Не надо преувеличивать значение этих смертей. Эти люди были закоренелыми преступниками, все равно рано или поздно они бы кончили этим.

— Я не только об этом. Я думаю о тех глубоких связях в нашей жизни, которые сводят воедино прошлое и настоящее.

— Что вы имеете в виду?

По ее лицу пробежала гримаса.

— Это не очень значительно, но, боюсь, надо все же сказать. Понимаете, отель «Барселона», — голос ее дрожал, — видимо, то самое место, где встречались Ральф и Сюзанна Дрю. Вы говорите, что фамилия того сторожа, который был застрелен, Сайп?

— Да, Отто Сайп.

— Не был ли он детективом в этом отеле?

— Да, он как раз из тех детективов, которые сослужили плохую службу нашей профессии.

— У меня есть основания вам верить, — сказала миссис Хиллман. — Я знала его. Вернее, я разговаривала с ним однажды, и он произвел такое впечатление, что я постаралась поскорее забыть о нем. Он приехал ко мне в Бретвуд весной сорок пятого и сообщил о Ральфе и Сюзанне Дрю.

— И конечно, потребовал денег?

— Да. Я дала ему деньги, он просил двести долларов. А когда увидел, что я могу заплатить больше, потребовал еще пятьсот долларов, всю мою наличность. Но деньги — не самое важное, у меня их всегда хватало, — добавила она, напоминая о своем большом состоянии.

— И что вам сообщил Сайп?

— Что у моего мужа адюльтерная связь, а в качестве доказательства предъявил фотографию. Он сказал, что его долг перед законом арестовать мужа… Я и сейчас не знаю, есть ли такой закон.

— Был, но не думаю, чтобы позже им пользовались, иначе немалое количество людей угодило бы за решетку.

— Он упомянул о тюрьме и о том, что это может отразиться на репутации Ральфа. Это случилось как раз тогда, когда Ральф ждал повышения: его должны были произвести в капитаны. Сейчас, через столько лет, это звучит по-детски, но тогда в его жизни не было ничего более важного. Он происходил из небогатой семьи, его отец — мелкий неудачливый бизнесмен. Конечно, Ральф отлично чувствовал то расстояние, которое отделяло его от моей семьи. — Она бросила на меня взгляд, полный грустной гордости за свое прошлое. — Нам всем нужны подпорки и подставки, чтобы гордость не рухнула.

— Вы рассказали мужу о ваших переговорах с Отто Сайпом?

— Да. Но я невольно уклонилась от этих малоприятных событий. Несмотря на тот шок, который на меня произвел рассказ Сайпа, а надо сказать, что у меня уже были подозрения в отношении Ральфа, я отнюдь не хотела, чтобы все его блестящие планы разрушились. Поэтому я заплатила этому жуткому человеку его грязные деньги, а он передал мне ту отвратительную фотографию.

— Вы о нем слышали что-нибудь еще?

— Нет.

— Удивительно, почему он не преследовал вас всю жизнь.

— Может быть, у него были такие намерения, но этому воспрепятствовал Ральф. Я, естественно, рассказала ему об этом визите. — Она помолчала и добавила: — Но фотографию не показала. Я ее сразу же разорвала.

— Как удалось вашему мужу отделаться от него?

— Возможно, он избил Сайпа или запугал. Мне он не отчитывался. Видеться друг с другом тогда больше не было возможности. Я уехала домой в Бостон и увидела Ральфа уже в конце года, когда он привел свой корабль, на Бостонский рейд. Мы с ним обсудили все происшедшее и решили усыновить ребенка.

Я слушал ее невнимательно, мне стала ясна вся подноготная расследуемого дела. Ральфа Хиллмана связывали с обоими похитителями враждебные отношения. Он был командиром Майкла Харлея, и он же избил Отто Сайпа. И теперь они отплатили ему: один за унижение, другой — за физическую боль. Вероятно, что Эллен думала о том же.

— Сайп никогда не вошел бы в нашу жизнь, если бы Ральф не воспользовался этим отелем для своих мерзких целей.

— Не стоит во всем обвинять только вашего мужа. Конечно, он поступил плохо, но мы все так поступали. И то, что он сделал много лет назад, не может служить единственным объяснением случившегося сейчас. Все не так просто.

— Я знаю. И не виню его во всем.

— Сайпа, например, каким-то образом вовлек в это дело Майкл Харлей, который знал вашего мужа и таил на него злобу.

— Но почему Том, мой бедный дорогой Том оказался в этом отеле? Это какой-то рок!

— Может быть, и рок. Что же касается Сайпа и Харлея, то для них отель был просто удобным местом, где они могли его спрятать.

— Почему же Том оставался с ними? Они, должно быть, очень жестокие люди. А он такой чувствительный.

— Подростки иногда стремятся к жестокостям.

— Дело не в этом, — проговорила она. — Я действительно не обвиняю Тома в том, что произошло. И я и Ральф дали ему очень мало знаний о мире, который нас окружает. Том — искренний, сосредоточенный на своем внутреннем мире мальчик с артистической натурой. Муж не хотел, чтобы он был таким. Это, видимо, напоминало ему, что Том не родной сын. Он пытался изменить Тома, а когда увидел, что не смог, потерял к нему всякий интерес. Интерес, но не любовь. В этом я уверена. О Томе он всегда очень заботился.

— Но он проводит время и с Диком Леандро? И о нем тоже заботится? Ведь так?

Уголок ее рта приподнялся, из-за чего вокруг глаз образовались морщинки.

— Вы наблюдательны, мистер Арчер.

— Приходится, это моя работа. Впрочем, Дик и не делает секрета из этого. Я его встретил сейчас, он выезжал из вашей аллеи.

— Он разыскивал Ральфа. Он очень от него зависит, — добавила она сухо.

— Не могли бы вы получше объяснить мне их взаимоотношения? Он «заместитель» сына?

— Дело в том, что мать и отец Дика разошлись несколько лет тому назад. Дику нужен был отец, а Ральфу — кто-то, кто смог бы составить ему компанию на судне, так сказать экипаж. Я думаю, для него крайне важно, чтобы кто-то разделял с ним любовь ко всему, что он так любил. И ему хотелось, чтобы этим человеком был сын.

— Он мог подобрать кого-нибудь и получше Дика.

Некоторое время она молчала.

— Возможно. Но вам, конечно, тоже хотелось бы, чтобы рядом был человек, чьи устремления совпадают с вашими. Дик в этом смысле подходящий партнер.

— Дик сказал, что ваш муж помог ему закончить колледж. Это так?

— Да, помог. Он никогда не забывает, что отец Дика работал у него в фирме. В этом отношении Ральф очень верный человек.

— А Дик?

— Он фанатично предан Ральфу, — сказала она с воодушевлением.

— Позвольте мне задать вам один гипотетический вопрос без видимого основания, как это бывает в суде. Если бы ваш муж лишил Тома наследства, наследником стал бы Дик?

— Вопрос действительно сугубо гипотетический.

— Но ответ на него может иметь практические последствия. Так что вы ответите?

— Дику, может быть, будет кое-что оставлено. Это, возможно, произойдет в любом случае. Но, пожалуйста, не воображайте, что бедный, глупый Дик, у которого есть только кудрявые волосы да мускулы, способен замыслить заговор.

— Этого я и не воображаю.

— Вы несправедливы к Дику. Он проявил большое благородство в этой ситуации. Мы опирались на него.

— Я знаю. Что ж, оставляю его в покое. — Я собрался уходить. — Очень вам благодарен, вы были со мной искренни.

— Такая запоздалая искренность не заслуживает особой благодарности. Может быть, вы хотите что-нибудь еще узнать?..

— Да. Вот сведения, которые могли бы мне помочь: не назовете ли вы агентство, через которое усыновили Тома?

— Мы сделали это не через агентство, а частным образом.

— Через судью или через врача?

— Через врача. Не могу назвать сейчас его имени, но именно врач нашел нам Тома. Мы оплатили все расходы по сделке, которая была якобы совершена с матерью.

— Кто она?

— Какая-то бедная молодая женщина, попавшая в затруднительное положение. Я никогда в жизни не встречалась с ней, да и зачем мне это нужно? Я старалась почувствовать, что Том — мой собственный сын.

— Я понимаю.

— А какое отношение имеют настоящие родители Тома к текущим событиям?

— Возможно, Том бродит по Лос-Анджелесу в поисках своих действительных родителей. У меня есть реальная причина для такого предположения. У вас где-нибудь записана фамилия врача?

— Мой муж точно назвал бы ее вам.

— Но его сейчас нет.

— Может быть, в его столе, в библиотеке. Я пойду посмотрю.

Я последовал за ней и, пока она производила раскопки стола, еще раз рассмотрел фотографии, висевшие на стенах. На групповом фото, сделанном на палубе корабля, были, очевидно, сослуживцы Хиллмана. Я внимательно вглядывался в их молодые лица. Все они погибли при Мидуэе.

Потом я рассмотрел фотографию Дика Леандро на яхте. Его красивое, здоровое, пустое лицо ничего не выражало. А вдруг для кого-нибудь другого оно будет что-нибудь значить? Всякое бывает. Я снял его фото со стены и положил во внутренний карман пиджака.

Эллен Хиллман ничего не заметила. Она нашла фамилию, которую искала.

— Элиа Вайнтрауб, — сказала она, — вот фамилия врача.

Глава 22

По междугородному телефону я позвонил доктору Вайнтраубу. Он подтвердил свое участие в деле усыновления Тома Хиллмана и пригласил меня к себе во второй половине дня.

Перед тем как выехать в Лос-Анджелес, я повидал лейтенанта Бастиана. Он занимался этим делом уже три дня, но не сильно продвинулся вперед. Звездообразные морщины на его лице стали, казалось, еще глубже. Охрипшим и от этого еще более резким голосом он произнес несколько иронически:

— Было бы прекрасно, если бы вы снизошли до нас и в прошедшие дни.

— Я работаю сейчас на Ральфа Хиллмана.

— Знаю. Это дает вам определенные преимущества, которые вы и используете. Но и вы и я заинтересованы одним и тем же делом, и, по идее, нам полагается кооперироваться. А это означает периодический обмен информацией.

— Зачем же, по-вашему, я пришел?

Он опустил глаза.

— Хорошо. Что нового в ваших розысках?

Я выложил Бастиану почти все, то есть столько, сколько могло удовлетворить и его, и мою щепетильную совесть. Себе я оставил только доктора Вайнтрауба и то, что Том, может быть, вернется сегодня на автобусную станцию в Санта-Монике. Я хотел с ним встретиться один на один. Обо всех остальных злоключениях мальчика и о том, что он, видимо, добровольно находился в отеле «Барселона», я честно доложил лейтенанту.

— Очень плохо, что Отто Сайп умер, — угрюмо заметил Бастиан. — Он мог многое прояснить.

Я согласился.

— Что же на самом деле произошло с Отто Сайпом? Вы же были свидетелем?

— Он бросился на Бена Дали с лопатой в руках. Бен держал мой револьвер, а я в это время осматривал труп Харлея. Револьвер выстрелил сам собой.

Бастиан неопределенно пошлепал губами.

— Вы наводили справки о Дали?

— Мне было не до этого. Я знаю немного. Он владелец станции техобслуживания автомобилей напротив «Барселоны». Показался мне заслуживающим доверия. Ветеран войны…

— Гитлер тоже ветеран. Лос-Анджелес сообщает, что у Дали были какие-то делишки с Сайпом. Сайп, например, покупал через него подержанные автомобили.

— Это естественно, станция Дали самая близкая от того места, где работал Сайп.

— Не мог Дали убить Сайпа, чтобы заставить его замолчать?

— Нет, не думаю, но возьму это на заметку. Меня больше интересует другое убийство. Вы видели нож, которым зарезали Харлея?

— Нет еще. Но у меня есть описание. — Бастиан взял со стола несколько бумаг. — «Нож, который принято называть охотничьим, выпущен фирмой «Фортсман» в Орегоне. Об этом говорит марка фирмы на ноже. Длина лезвия около шести дюймов, резиновая ручка в черную и белую полоску, на ручке отпечатки пальцев». Описание точное? Могу добавить, что у ножа широкое, заостренное на конце лезвие.

— Я видел только ручку. Но если у ножа широкое, заостренное лезвие, можно предположить, что именно им убили и Кэрол!

— То же самое я сказал в Лос-Анджелесе. Они высылают мне нож для идентификации.

— Это я и собирался вам предложить.

Бастиан наклонился вперед, тяжело опираясь ладонями на крышку стола, заваленного бумагами.

— Вы думаете, что его убил кто-то из жителей нашего города?

— Это достойная рассмотрения мысль.

— Но почему? Из-за его доли денег?

— Этого не может быть. В то время как Харлей выехал из Лос-Анджелеса, у него не оставалось ничего. Я разговаривал с мошенником, обчистившим его.

— Удивительно, что Харлей его не застрелил.

— Наверное, вокруг хватало профессиональных убийц, а Харлей всего лишь любитель.

— Тогда почему? — Бастиан поднял брови. — Почему убили Харлея, если деньги тут ни при чем?

— Не думаю, что нам удастся узнать об этом раньше, чем мы найдем убийцу.

— У вас есть какие-нибудь подозрения?

— Нет. А у вас?

— У меня вертятся кое-какие мысли на этот счет, но я воздержусь высказывать их вслух.

— Потому что я работаю на Хиллмана?

— Этого я не говорил. — Он прикрыл глаза и переменил тему разговора: — О вас спрашивал человек по имени Роберт Браун, отец убитой. Он в гостинице «Сити».

— Я зайду к нему завтра. Вы вежливо с ним обошлись, а?

— Я со всеми обхожусь вежливо. Несколько минут назад мне звонил Гарольд Харлей. Он очень тяжело воспринял смерть брата.

— Он уехал домой в Лонг-Бич?

— Да. Но он в любое время готов быть в распоряжении суда, если кто-то возбудит дело.

Он еще раз упрекнул меня в смерти Отто Сайпа, и на этом я откланялся.

По дороге в Лос-Анджелес я сделал крюк и заехал на станцию обслуживания Дали. Бен, с повязкой на голове, возился около насоса. Когда он увидел меня, то вошел в свою конторку и больше оттуда не показывался. Потом из конторки появился мальчик лет десяти, внешне точная копия отца. Он очень недружелюбно спросил, чем может быть мне полезен.

— Я хотел бы одну минуту поговорить с мистером Дали.

— Извините, но папа не хочет разговаривать с вами, он очень расстроен утренним происшествием.

— Но мне нужно показать ему одну фотографию. Может быть, он узнает изображенного там человека?

Мальчик вошел в конторку, плотно закрыв за собой дверь. Возвышавшаяся по ту сторону шоссе «Барселона» напоминала сейчас, в солнечных лучах, памятник вымершей цивилизации. У отеля я увидел несколько полицейских машин и человека в форме, который сдерживал толпу зевак.

Сын Бена Дали вышел из конторки.

— Папа сказал, что не хочет больше смотреть ни на какие ваши фотографии. Он говорит, что вы и ваши фотографии принесли ему несчастье.

— Передай ему, что я прошу прощения.

Мальчик торжественно поклонился и отправился выполнять свою роль посла. Но больше ни он, ни его отец так и не показались.

Я предоставил Дали самому себе.

Офис доктора Вайнтрауба я нашел в новых медицинских корпусах в Уилшире, около больницы «Ливанские кедры».

Внутренний эскалатор поднял меня в комнату отдыха на пятом этаже. Она была прекрасно обставлена, откуда-то доносилась успокаивающая музыка, которая все время, пока я сидел там, действовала мне на нервы. Я, единственный мужчина в этой комнате, сразу же оказался под перекрестным огнем взглядов двух беременных женщин, сидящих в разных углах комнаты. Смотрели они на меня с явным сожалением.

Из-за конторки в углу комнаты ко мне обратилась сильно раскрашенная девица:

— Мистер Арчер?

— Да.

— Доктор Вайнтрауб примет вас через несколько минут. Вы ведь не пациент? Так что вам нет необходимости заполнять историю болезни, да?

— Она вызвала бы у меня приступ белой горячки, моя милая!

В крайнем изумлении девушка захлопала своими наклеенными ресницами, напомнившими мне почему-то ножки тарантула, такие они были длинные и толстые.

Тут открылась дверь, и доктор Вайнтрауб пригласил меня в кабинет, где он давал консультации. Он выглядел моим ровесником или чуть старше меня. Как и большинство врачей, он не следил за собой: под белым халатом — сутулые плечи и явно излишний вес. Волосы темные, вьющиеся, но на лбу залысины. Под очками же прятались чрезвычайно живые глаза, их воздействие я ощутил, едва обменявшись рукопожатиями с доктором. Это лицо я определенно видел, только никак не мог вспомнить, где именно.

— Судя по вашему виду, вам необходим отдых, — сказал он. — Это бесплатный совет.

— Благодарю вас, отдыхать мне сейчас не придется, — ответил я, а про себя отметил, что отдых и ему бы не повредил, но вслух не сказал.

Он довольно тяжело опустился за стол, а мне предложил кресло для пациентов. Я сел лицом к нему. Одна из стен комнаты была целиком заставлена книжными полками: там были книги по всем разделам медицины, но больше всего — по психиатрии и гинекологии.

— Вы психиатр, доктор?

— Нет, я не психиатр. — Глаза его ясно отражали меланхолию. — Некоторое время я учился за границей, затем началась война, и я выбрал другую специальность — акушера. — Он улыбнулся, глаза его засветились. — Я доволен своей работой. У нас все больше успешных родов, хочу сказать, что все реже теряю детей.

— Вы принимали Тома Хиллмана?

— Да.

— Не можете ли вы вспомнить, когда это было? Мне нужна точная дата.

— Я просил уже своего секретаря взглянуть. Том родился 12 декабря 1945 года. Неделей позже я договорился об усыновлении ребенка капитаном Ральфом Хиллманом и миссис Хиллман. Они устроили ему великолепные крестины, — сказал он очень тепло.

— Как отнеслась к этому его настоящая мать?

— Она не хотела ребенка.

— Она была замужем?

— Если это имеет значение, она была молодой замужней женщиной, но ни она, ни ее муж не хотели в то время иметь детей.

— Пожалуйста, назовите их фамилию.

— Это профессиональная тайна, мистер Арчер.

— А если это поможет раскрыть преступление или отыскать пропавшего ребенка?

— Я должен знать все факты и иметь время на то, чтобы их обдумать. Но времени у меня нет. Я и сейчас ворую его у своих пациентов.

— Вы ничего не слышали о Томе Хиллмане на этой неделе?

— Ни на этой неделе, ни когда-либо еще.

Он тяжело поднялся и прошел мимо меня к двери, где с преувеличенной вежливостью дождался, пока я пройду мимо него. Я понял, что разговора не выйдет.

Глава 23

Дом, где жила Сюзанна Дрю, с портиком и колоннами, представлял собой нечто среднее между греческими храмами и особняками на плантациях в южных штатах и выкрашен был вместо белого в голубой цвет. Чувствуя себя совсем затерянным среди колонн, проходным коридором, отделанным под мрамор, я прошел к знакомой квартире. Мисс Дрю не было.

Я взглянул на часы. Около пяти. Вполне вероятно, что после завтрака с Хиллманом она пошла на работу. Я вышел и уселся в машину, наблюдая за бурным движением транспорта в час пик.

Почти сразу же после пяти из уличного потока вынырнуло желтое такси и встало позади меня. Вышла Сюзанна. Я направился к ней. Она расплачивалась с шофером, а увидев меня, выронила пятидолларовую бумажку. Шофер поднял деньги.

— Я надеялась, что ты навестишь меня, Лу, — сказала она не очень уверенно. — Ты зайдешь?

Она долго не могла попасть ключом в замочную скважину. Ее красивая комната на этот раз показалась мне убогой и жалкой, подобно сцене, на которой прошло слишком много спектаклей. В свете заканчивающегося дня комната казалась какой-то захудалой, далеко не новой.

Сюзанна бросилась на софу, вытянув свои прекрасные длинные ноги.

— Я совершенно разбита, приготовь себе что-нибудь выпить.

— Я бы не хотел пить, у меня впереди еще длинная и трудная ночь.

— Это звучит зловеще. Тогда приготовь мне. Сделай мне коктейль «Путешествие на край ночи» и добавь туда немного белены. Или зачерпни чашечку из Леты.

— Ты устала.

— Я работала весь день.

— Хорошо бы ты немного успокоилась. Я хотел серьезно поговорить с тобой.

Я приготовил ей выпить, и, когда принес бокал, она сразу немного отпила из него.

— Спасибо, Лу. Ты действительно славный.

— Прекрати. Ты слишком фальшивишь.

Она взглянула на меня, и в ее глазах я увидел боль.

— Я не сказала ничего особенного. Ты за что-то сердишься на меня? За то, что я оставила Стеллу одну? Но она еще спала, а мне нужно было идти на работу. С ней уже все в порядке — как раз перед тем, как уйти из офиса, я разговаривала с ее отцом. Он позвонил мне, чтобы поблагодарить.

— Поблагодарить тебя?

— Да, и устроил мне форменный допрос о тебе и еще кое о чем. По-видимому, Стелла опять ушла из дому. Мистер Карлсон просил меня сразу же сообщить, если она появится здесь. Мне сообщить?

— Это не важно. Дело сейчас не в Стелле.

— Во мне?

— Да. Ты не откровенна со мной. Ты оставила Стеллу утром не потому, что тебе надо было ехать на работу. Ты завтракала с Ральфом Хиллманом, и я хочу, чтобы ты знала, что мне это известно.

— Но это же было на людях, — сказала она совсем некстати.

— Какое это имеет значение? Пусть даже это был бы завтрак в постели. Суть в том, что ты пыталась скрыть от меня этот чертовски важный факт.

Боль в ее глазах исчезла, и возник было гнев, но наружу он так и не вышел. Гнев был еще одной уловкой, и она, наверное, поняла, что ее уловкам пришел конец. Закончив пить, она сказала по-женски очень горько:

— Это важно для тебя лично или по другим причинам?

— И то и другое. Я сегодня разговаривал с миссис Хиллман, вернее, большей частью говорила она.

— Обо мне и о Ральфе?

— Да. Это был не очень приятный разговор для каждого из нас. А теперь я хотел бы послушать тебя.

Она отвернулась. Ее черные волосы поглощали почти весь свет, падавший ей на голову, словно образовалась зона полной черноты в форме ее головы.

— Это событие моей жизни не из тех, которыми я гордилась бы.

— Потому что он много старше тебя?

— Это только одна причина. Теперь, когда я сама стала старше, я узнала, как это ужасно — пытаться увести мужа у другой женщины.

— Тогда зачем же ты продолжаешь это?

— Я не продолжаю! — воскликнула она с возмущением. — Все закончилось почти сразу, как началось. Если миссис Хиллман думает по-другому, то она просто поддается своему воображению и зря мучает себя.

— Я тоже думаю по-другому. Сегодня утром ты с ним завтракала. На днях он звонил тебе по телефону. Тот самый звонок, который ты отказалась мне объяснить.

Она медленно повернула ко мне лицо.

— Но это же еще ничего не значит. Я не просила его звонить мне. Я пожалела его сегодня только потому, что он в полном отчаянии, ему было необходимо поговорить с кем-нибудь, а я не хотела, чтобы это слышала Стелла. Если уж тебе нужна правда, то он даже и не пытался приставать ко мне.

— Ему действительно очень тяжело?

— Не знаю. Я не видела его около семнадцати лет и поражена тем, как он изменился. Он был выпивши и сказал, что не спал всю ночь, бродя по Лос-Анджелесу в поисках сына.

— Я тоже провел кое-какие поиски, и никто не пошел со мной под руку завтракать.

— Ты действительно ревнуешь меня к нему, Лу? Но он же старик, разбитый жизнью старик!

— Не оправдывайся.

— Понятно. Сегодня утром у меня было жуткое предчувствие каких-то крупный событий в моей жизни. Не только в связи с Ральфом Хиллманом… — Она оглядела свою комнату так, словно осознала ту убогость, которую я вдруг почувствовал часом раньше. — Но ничего нельзя выбросить из своей жизни.

— Как ты встретилась с ним?

— Сделай мне еще выпить.

Я сделал и принес ей.

— Когда и как ты с ним встретилась?

— Это было в марте сорок пятого, когда я работала у «Уорнеров». Группа морских офицеров пришла на студию для закрытого просмотра нового военного фильма. После просмотра они организовали вечеринку, тут все и началось. Ральф напоил меня и привез в отель «Барселона», где и посвятил меня в украденное наслаждение незаконной любовью. Все было для меня в первый раз: в первый раз выпила, в первый раз оказалась в постели. — Она помолчала и осевшим голосом добавила: — Если бы ты остался со мной, Лу, все было бы намного легче.

Я подложил ей под ноги подушку.

— Но ты говоришь, это не продолжается?

— Все длилось только несколько недель. Я буду с тобой честна: я любила Ральфа. Он был красивый, смелый и все такое.

— И женатый.

— Именно поэтому я и ушла от него. Миссис Хиллман, его жена, зная о нашей связи, пришла ко мне домой, и между нами произошла сцена. Я не представляю, чем бы все кончилось, если бы там не было Кэрол. Она услышала нас обеих, участливо поговорила с каждой. У Кэрол хватало своих неприятностей, но она умела смягчить тяжелые ситуации.

— А что в этот момент там делала Кэрол?

— Она жила у меня, разве я тебе не говорила? И при ней Эллен Хиллман подробно объяснила мне, что я сделала с ней и с ее замужеством. Все уродство моего поступка. Я ответила, что теперь мне не по силам будет продолжать эту связь, и она этим удовлетворилась. Она очень чувствительная женщина, по крайней мере, была такой. Ты ведь ее знаешь.

— Она и сейчас такая, да ведь и Ральф очень чувствительный мужчина.

— И тогда он был таким же.

Чтобы проверить ее честность, я задал ей вопрос:

— Кроме визита Эллен Хиллман, у тебя были еще причины, чтобы уйти от Ральфа?

— Не понимаю, что ты имеешь в виду, — сказала она, не выдержав проверки на честность, хотя, возможно, — ей изменила память.

— Откуда Эллен Хиллман узнала о тебе?

— Ах, это? — Стыд выплеснулся из глубины ее души наружу. Это отражалось на ее лице. — Полагаю, Эллен Хиллман рассказала тебе? — почти пролепетала она.

— К ней приезжал Сайп и показывал фотографию.

— И она показала тебе ее?

— Для этого она слишком хорошо воспитана.

— Это мерзкая острота!

— Я другое имел в виду. Ты становишься параноиком.

— Да, доктор. Не использовать ли мне этот удачный случай и не рассказать ли тебе о своих миражах?

— Этот случай может найти лучшее применение.

— Не сейчас, — сказала она быстро.

— Не сейчас.

Прояснив темные события ее прошлого, мы ощутили какую-то близость, по крайней мере взаимопонимание.

— Мне очень неприятно, что я вынужден поднять весь этот мусор со дна памяти. Но у меня нет другого выхода.

— Я знаю. Я знаю о тебе очень много. Даже знаю, что у тебя есть еще вопросы.

— Кто сделал фотографию? Отто Сайп сам снимал?

— Он присутствовал при этом. Я слышала его голос.

— Но не видела его?

— Я спрятала лицо, — сказала она. — Когда сверкнула лампа вспышки, мне показалось, что весь мир рухнул. — Она закрыла лицо руками. — Я думаю, что в дверях стоял еще один человек, который и сделал снимок.

— Гарольд Харлей?

— Должно быть. Я не смотрела.

— Когда это точно произошло?

— Этот день я помню всегда — 1 апреля 1945 года. Какое это имеет значение?

— Мир не может рухнуть. Все наши жизни связаны воедино. Все связано. Главное — обнаружить связь.

— И в этом твоя жизненная миссия, да? — проговорила она с иронией в голосе. — Люди тебя не интересуют, интересуют только их связи?

Я засмеялся. Она тоже слегка улыбнулась, но глаза ее оставались грустными.

— Еще одна связь, в которой нам предстоит разобраться. Ральф хотел, чтобы ты сохранила его звонок в полной тайне. Почему?

Она смутилась и, чтобы скрыть смущение, переменила позу, подобрав под себя ноги.

— Я не хотела оставлять его одного в трудную минуту. Я многим ему обязана.

— Пожалуйста, оставь эти сентиментальные рассуждения, ближе к делу.

— Зачем ты оскорбляешь меня?

— Прошу прощения. Не обращай внимания.

— Хорошо. Он узнал, что ты виделся со мной, и заявил, что нам необходимо договориться и отвечать на твои вопросы одно и то же. Он сказал тебе, что никогда не встречался с Кэрол, но он знал ее. Когда был арестован Майкл Харлей, она обратилась к нему за помощью. Тогда он сделал для нее все, что мог. Я не должна была говорить тебе, что Кэрол его очень заинтересовала.

— Он заинтересовался Кэрол?

— Нет. Не как мужчина, — сказала она, подняв голову. — Его девушкой была я. Ему просто не понравилось, что такая очаровательная девочка, как Кэрол, живет совсем одна в «Барселоне», и он попросил меня взять ее к себе под крыло. Под мое надломленное крыло. Я согласилась.

— Все это звучит очень наивно.

— Но это правда. Клянусь тебе. Кроме того, Кэрол очень нравилась мне. В то лето в Бербанке у меня возникло ощущение, что ребенок, которого она ждала, принадлежал нам обеим.

— У тебя был когда-нибудь ребенок?

Она горько покачала головой.

— И теперь уже никогда не будет. Однажды мне показалось, что я забеременела, той самой весной, о которой я говорила, но врач сказал, что ничего нет, просто из-за слишком большого желания иметь ребенка у меня даже возникло такое ощущение.

— Когда Кэрол жила у тебя, врач осматривал ее?

— Да, я сама водила ее. К тому же врачу. Его фамилия — Вайнтрауб.

— Он принимал ее ребенка?

— Не знаю. Тогда она ушла от меня и вернулась к Майклу Харлею. А с доктором Вайнтраубом я больше не встречалась, слишком это неприятные воспоминания.

— Он сам показался тебе неприятным?

— Нет, я имею в виду воспоминания о Хиллмане. Это он послал меня к нему. Думаю, на флоте они дружили.

Лицо Вайнтрауба снова возникло у меня в памяти, и я тут же вспомнил, где видел его, более молодого, и тоже сегодня — среди группы летчиков, снятых на палубе авианосца, и снимок этот висит сейчас на стене в библиотеке Хиллмана.

— Смешно, — сказала Сюзанна, — имя человека, о котором ты не вспоминала семнадцать или восемнадцать лет, вдруг за какие-нибудь два часа всплывает снова и снова. Вайнтрауб.

— Его имя всплыло еще в каком-нибудь контексте?

— Да, сегодня днем в офисе. У меня был очень странный телефонный разговор, а потом и посетитель. Я хотела рассказать тебе о нем, но за всеми делами это совершенно вылетело у меня из головы. Этот человек тоже интересовался доктором Вайнтраубом. Он не хотел называться, но, когда я поднажала, сказал, что фамилия его Джексон.

— Сэм Джексон?

— Имени он не назвал.

— Сэм Джексон, негр средних лет, с очень светлой кожей, который выглядит и разговаривает так, как джазовые музыканты, когда у них нет ни гроша.

— У этого юноши тоже, видимо, не было ни гроша, точно, но это определенно не Сэм. Может быть, сын Сэма? Ему не больше восемнадцати.

— Опиши мне его.

— Тонкое лицо, очень приятные черты, крайне возбужденные темные глаза, настолько возбужденные, что он даже испугал меня. Он мог бы показаться интеллигентным, если бы не был так напряжен.

— Ты не поняла, отчего он был возбужден? — спросил я, чувствуя, что сам начал волноваться.

— Думаю, смерть Кэрол его потрясла.

— Почему? Что он говорил?

— Он спрашивал меня, не знала ли я Кэрол в сорок пятом году. Видимо пытаясь разыскать меня, он прошел весь мой путь, начиная от Бербанка. Представляешь? Он был даже у старого секретаря «Уорнеров», с которым я до сих пор поддерживаю связь, называл там имя Кэрол. Он хотел узнать все о ребенке Харлея и, когда я ничего не смогла ему рассказать, спросил, к какому врачу она обращалась. Я вспомнила о докторе Вайнтраубе, и это его удовлетворило. Я успокоилась только тогда, когда отделалась от него.

— Очень жаль, что отделалась.

Она удивленно посмотрела на меня:

— Ты предполагаешь, что это мог быть сын Харлея?

Вместо ответа я достал свою коллекцию фотографий и развернул веером. Руки мои мелко дрожали.

— Он не умер, Лу? — испуганно спросила Сюзанна.

Я протянул ей одну фотографию.

— Лу, я не хочу больше смотреть на мертвецов.

— Здесь живой человек. По крайней мере, я надеюсь, что живой. — Я показал ей фотографию Тома Хиллмана.

— Да, именно он и разговаривал со мной, только одет он был много хуже, чем здесь. Это ребенок Харлея?

— Думаю, что да. Он также тот самый ребенок, которого усыновили Ральф и Эллен Хиллманы. Как ты думаешь, куда он отправился после тебя? Может быть, к Вайнтраубу?

— Да, скорее всего так. — Она тоже была взволнована. — Все это похоже на древний миф. Он разыскивает своих настоящих родителей.

— Черт побери! Оба его родителя мертвы. В котором часу ты видела его?

— Около четырех часов.

— Сейчас почти шесть.

Я подошел к телефону и позвонил в офис к Вайнтраубу. Дежурная ответила, что офис уже закрыт, а девушка на коммутаторе, как я ни настаивал, не решилась дать мне ни домашнего адреса Вайнтрауба, ни его телефона, ни телефона старшего дежурного в здании. Я попросил ее записать мои имя и номер телефона Сюзанны. Теперь оставалось ждать, когда Вайнтрауб сам позвонит мне, если, конечно, сочтет нужным.

Прошел час. Сюзанна поджарила мне мясо и сама поела, хотя без всякого аппетита. Мы сидели за мраморным столиком в патио, и она рассказывала мне все о мифах и о том, как они видоизменялись. Эдип, Гамлет, Стефен Дедалиус — ее отец читал по этому предмету курс лекций. Время шло, и я беспокоился о мальчике все больше и больше. Гамлет пришел к кровавому концу; Эдип, убив своего отца, женился на матери, а затем ослепил себя.

— Том Харлей, — сказал я негромко. — Том Харлей, Хиллман, Джексон. Он чувствовал, что он не настоящий сын Хиллманов, он думал, что его подбросили эльфы.

— Это тоже миф.

— Я говорю о реальной жизни. Он бросил своих приемных родителей и пошел искать настоящих. Как странно, что ими оказались именно Харлеи.

— Ты совершенно уверен, что он ребенок Харлея?

— Если проанализировать все, что я знаю о нем, то так и выходит. Кстати, тогда становится понятным, зачем Ральф Хиллман так старался скрыть, что знаком с Кэрол. Он никогда не говорил Тому, да и вообще никому, об усыновлении. Он не хотел, чтобы всплыла наружу история с усыновлением.

— Почему не хотел?

— Он держал это в секрете от всех и на этой почве, по-видимому, немного свихнулся.

— Сегодня утром у меня сложилось такое же впечатление.

— Наверное, он боялся потерять сына. И, как видишь, не без оснований, — добавил я.

Она прикоснулась к моей руке.

— О, Лу, ты не думаешь, что он мог совершенно сойти с ума и убить Кэрол собственными руками?

— Возможно, но маловероятно. Ты хочешь сказать, что именно это мучило его утром?

— Больше того. Складывалось впечатление, что земля разверзлась у него под ногами. Он думал, что я пойму его состояние и помогу ему собрать осколки его жизни. Через семнадцать лет он нанес мне второй сокрушительный удар.

Она сказала это с презрением, которое в равной степени отнесла и к Хиллману, и к себе.

— Я не совсем понимаю.

— Он попросил меня выйти за него замуж, Лу. Это так соответствует современным нравам: прежде чем разорвать настоящий брак, вы пытаетесь подготовить почву для будущего.

— Не понимаю. Он говорил о своих намерениях в отношении Эллен?

— Нет. — Сюзанна побледнела, как призрак.

— Ну, надеюсь, он имел в виду только развод. Каков твой ответ?

— Мой ответ?

— Да. Что ты ответила на его предложение?

— О! Я сказала ему, что жду более приятного варианта.

Ее темные глаза со значением посмотрели на меня. Я же сидел, мучительно подыскивая вразумительный ответ. Спас меня телефонный звонок. Я взял трубку.

— Арчер слушает.

— Это доктор Вайнтрауб. — В голосе его уже не осталось былого спокойствия. — Со мной только что произошел из ряда вон выходящий случай…

— Вы видели сына Хиллмана?

— Да. Он пришел ко мне, когда я собирался уходить, и задал мне тот же самый вопрос, что и вы.

— Что вы ответили ему, доктор?

— Правду. Но он уже ее знал. Он спросил, действительно ли Майкл и Кэрол Харлей его родители. Это действительно так.

— Как он отреагировал?

— Очень бурно. Он ударил меня и разбил мне очки, без них я практически ничего не вижу, и убежал от меня.

— Вы сообщили в полицию?

— Нет.

— Сообщите немедленно и скажите, кто он!

— Но его отец, его приемный отец не разрешил бы мне…

— Я знаю, как это бывает, когда имеешь дело со своим старым командиром, доктор. Одно время он был вашим командиром, не так ли?

— Да, я служил на его корабле.

— Но это уже давние дела, поэтому сейчас предоставьте Хиллману самому позаботиться о себе. Вы позвоните в полицию, или это сделать мне?

— Я позвоню. Я понимаю, что вы не можете оставлять на свободе мальчика, учитывая его состояние.

— Какое состояние вы имеете в виду?

— Он чрезвычайно возбужден и, как я сказал, очень бурно на все реагирует.

«С его наследственностью, — подумал я, — это неудивительно».

Глава 24

Поцеловав на прощание Сюзанну, я поехал к автобусной станции в Санта-Монике. Но до девяти время еще оставалось, и я решил не терять его даром, а предпринять очередную атаку на Бена Дали. По Сан-Винсент я спустился к побережью.

Солнце наполовину скрылось за горизонтом, окрасив небо и океан в кроваво-красные тона. Розовые отсветы коснулись даже фасада старой «Барселоны». Толпа зевак на шоссе поредела, но некоторые все еще стояли в ожидании, что произойдет нечто такое, чего никогда не происходило в их собственных жизнях. Вечер теплый, большинство было в светлых костюмах. Только на одном мужчине я увидел строгий темно-серый костюм и темно-серую шляпу. Он показался мне знакомым.

Повинуясь какому-то импульсу, я остановил машину и вышел. Человек в темно-сером костюме оказался Гарольдом Харлеем. Его черный галстук, несомненно, выбрала сама Лилла. Мрачное выражение лица стало еще более резким, когда он увидел меня.

— Мистер Арчер?

— Вы так и не можете забыть меня, Гарольд?

— Нет. Хотя все теперь изменилось, даже человеческие лица. Или вот этот отель. Сейчас он только груда хлама, а когда-то казался мне таким приятным местом. Да и небо совсем не такое. — Он поднял глаза к багровому небу. — Его будто раскрасили от руки, оно фальшиво, как и та жизнь на нем, о которой мечтают на земле.

Он говорил как человек с прекрасно развитым художественным воображением. Я подумал, что он, может быть, и стал бы художником, если бы у него было другое детство.

— Я прекрасно понимаю вас. Ведь вы так любили брата.

— Не только я. Но дело не в этом. Я ненавижу Калифорнию, я не нашел здесь никакого счастья. Ни я, ни Майкл. — Он сделал неопределенный жест в сторону скопления полицейских машин. — Я решил вернуться в Айдахо.

Я вывел его из толпы зевак.

— Что изменилось бы, если бы ваш брат вернулся в Айдахо?

— Вы думаете, я знаю — что? Старик всегда говорил, что Майкл кончит на виселице. Но виселицу он все-таки обманул.

— Я вчера разговаривал с вашим отцом.

Гарольд резко обернулся и уставился на меня.

— Он здесь, в городе?

— Нет. Я ездил в Покателло.

Он смутился, но успокоился.

— Как он?

— Видимо, все так же. Он почти свихнулся. Вы мне об этом не говорили.

— Вы и не спрашивали. Во всяком случае, он не всегда был таким.

— Не хотелось бы мне встретиться с ним еще раз.

— Да.

Он опустил голову, и в последних лучах уходящего солнца мне удалось рассмотреть старые следы нафталина на его шляпе и новый кожаный ремешок.

— Вам не в чем упрекнуть себя. То, что я увидел, мне многое объяснило.

— Старик буквально терроризировал Майкла еще в детстве. Когда-нибудь он ответит за то, что сделал Майклу и мне. Майкл уехал из дому и никогда уже не возвращался туда. И кто может упрекнуть его за это?

— Но вы остались?

— Только на время. Я был достаточно хитер и не хотел уходить в никуда, поэтому попытался заранее подыскать себе место. В конце концов уехал в Калифорнию, поступил в школу фотографов и начал учиться.

Меня интересовал еще целый ряд вопросов, касающихся совместной жизни Майкла Харлея и Кэрол Браун — начиная с Айдахо и кончая Калифорнией. То, что было вначале, стало для меня уже достаточно ясным, несколько смущала середина, а самый конец и вовсе терялся во мраке.

— Я разговаривал с родителями Кэрол, — сказал я. — Она приезжала к ним в начале лета и оставила в своей комнате чемодан. Миссис Браун разрешила мне обыскать его, и я нашел ваше письмо брату. Оно открыло мне глаза. Я понял, почему вы обвиняете себя в том, что способствовали преступлению Майкла.

— Вы читали мое письмо? Больше я никогда не буду писать таких писем. Это мне страшный урок. Но я хотел как лучше. — Он снова опустил голову.

— Очень трудно предугадать, к чему могут привести даже незначительные поступки. Вы ведь не собирались предлагать Майклу ничего плохого?

— Господи, конечно нет.

— Тем не менее благодаря вашему письму я вышел на Отто Сайпа и надеюсь, в конце концов найду мальчика. Том находился здесь с утра понедельника до вечера в среду.

— Вот оно как!

— Вы хорошо знали Отто Сайпа?

Только не этого вопроса ждал Гарольд Харлей. Если бы он мог, он, наверное, провалился бы сквозь землю, оставив свой темно-серый выходной костюм, черный галстук и пыльную шляпу здесь, на кривых сучьях магнолии, вместе с ее высохшими листьями.

— Он был товарищем Майкла, — сказал он так тихо, что я едва расслышал. — Я узнал о Сайпе от брата. Он тренировал Майкла, готовя его к карьере боксера.

— А вас, Гарольд, к какой карьере готовил он?

— Меня?

— Вас. Разве не Сайп предложил вам работать фотографом здесь, в отеле?

— Ну, это не в счет… Я был братом Майкла.

— Я убежден, что вы должны были что-то делать за это. Не хотел ли Сайп, чтобы вы помогли ему в его побочной работе?

— В какой побочной работе?

— Шантаж.

Он так резко мотнул головой, что шляпа чуть не свалилась на землю.

— Честное слово, я не имел никакой доли в его доходах. Он установил мне стандартные цены за те фотографии, платил жалкие доллары, несмотря на большой риск, а если бы я отказался, то потерял бы работу. Я ушел сразу же, как только у меня появилась возможность. Зачем мне грязный бизнес?

Он всматривался в постепенно исчезающий фасад отеля. Сейчас, в сумерках, фасад сделался совершенно белым.

— Я никогда не имел никакой выгоды от этого, никогда не знал, что это были за люди.

— Кроме одного раза.

— О чем вы говорите?

— Разве не вы сделали фотографию капитана Хиллмана и его девушки?

Он побледнел и стал весь мокрый.

— Не знаю. Я никогда не интересовался именами тех, кого снимал.

— Прошлой весной, в Ньюпорте, вы узнали Хиллмана.

— Конечно же, он был старшим помощником на судне Майкла. Я встретил его, когда в тот раз поднялся на борт к Майклу.

— А не в другой раз?

— Нет, сэр.

— Когда вы и Майкл были арестованы? Весной сорок пятого?

Он кивнул:

— Пятого марта. Я никогда не забуду этого дня. Это был единственный раз, когда меня арестовали. Больше никогда туда не попадал. До сих пор.

Он вновь осмотрел это место, которое, казалось, предало его во второй раз.

— Если вы правильно назвали дату, то фотографию, которой я интересуюсь, вы действительно не делали. Она сделана первого апреля.

— Я не лгу. К тому времени у Отто Сайпа работал другой парень.

— Почему он получил в отеле такую большую власть?

— Кажется, он сделал что-то для правления. Много лет назад он замял какое-то неприятное дело, касавшееся кинозвезд, останавливавшихся там.

— Когда Майкл сбежал с корабля, то скрывался здесь?

— Да. Я предоставил ему и Кэрол свою комнату, мне ее дали, потому что я работал в отеле. Сам спал в служебном помещении. Думаю, что Отто Сайп разрешил Кэрол остаться в той комнате на то время, пока мы были арестованы.

— В конце коридора, следующая после его комнаты?

— Да.

— Там стояла медная кровать?

— Да. Ну и что?

— Ничего, просто удивляюсь. Они не меняли обстановку еще с войны. Эта общая ванная, расположенная между обеими комнатами, была бы очень удобна для Сайпа, если бы он заинтересовался Кэрол.

Харлей покачал головой:

— Нет, для женщин он был бесполезен, и Кэрол для него ничего не значила. Она уехала отсюда сразу же, как только нашла куда: к подруге в Бербанк.

— К Сюзанне.

— Да, так ее и звали. — Гарольд оживился. — Я никогда не встречал ее, но, наверное, она хороший человек.

— А что за девушка Кэрол?

— Кэрол? Она была красавица. Когда у девушки такие глаза, тебе больше ни о чем не надо думать. Я считал, что она просто наивная девочка. Но Лилла говорит, что она может написать целую книгу о том, чего я не знаю о женщинах.

Я взглянул на часы: девятый час. Гарольд мог бы мне еще пригодиться, если только он способен на это. Отчасти для того, чтобы это проверить, я попросил его перейти шоссе и повидать своего старого знакомого, Бена Дали. Он не отказался.

Бен угрюмо взглянул на нас с порога своей конторки, залитой ярким светом.

Когда он признал Гарольда, настроение его явно улучшилось. Он вышел, намеренно не замечая меня, и пожал ему руку.

— Давно не виделись, Гар!

— Давно, Бен.

Они заговорили друг с другом о прошедших годах. Говорили тепло и искренне, не обнаруживая никаких признаков былых греховных связей. Конечно, это еще не стало очевидным, но меня порадовала мысль, что ни один из них не замешан в недавних преступлениях.

Я прервал их разговор:

— Уделите мне одну минуту, Бен? Вы могли бы помочь распутать это убийство?

— Каким образом? Еще кого-нибудь убить?

— Если вы можете, попробуйте сделать еще одно опознание. — Я достал фотографию Дика Леандро и почти насильно сунул ему в руки. — Вы видели когда-нибудь этого человека?

Он изучал фотографию целую минуту. Руки его слегка вздрагивали.

— Может быть, но я не уверен.

— Когда?

— Прошлой ночью. Может быть, это именно он подъезжал к отелю прошлой ночью.

— Человек с девушкой в новеньком «шевроле»?

— Да. Это мог быть и он. Но в суде я бы не поклялся.

Глава 25

Было без четверти девять, когда я остановил своего «верного коня» напротив автобусной станции в Санта-Монике.

Я вошел в здание станции: Стелла, этот невероятный ребенок, сидела уже там за стойкой для ленча, в глубине помещения, так, чтобы видеть все, что происходит в дверях и снаружи. Конечно, она сразу заметила меня, так как ждала моего появления, и постаралась спрятать лицо за чашкой кофе. Я сел около нее. С раздраженным стуком она поставила чашку на стол: кофе ее давно остыл и подернулся серой пленкой.

Она заговорила, не глядя на меня, как разговаривают в шпионских фильмах:

— Уходите отсюда, а то вы спугнете Томми.

— Он меня не знает.

— Но я предпочла бы остаться одна. Кроме того, у вас вид полицейского или кого-то в этом духе.

— Почему у Тома такая аллергия на полицейских?

— У вас тоже была бы такая аллергия, если бы вас разыскивали, чтобы посадить под замок.

— Если ты будешь убегать из дому, тебя тоже посадят под замок.

— Им не представится такой возможности, — сказала она, посмотрев на меня с неприязнью. — Отец водил меня сегодня к психиатру, чтобы убедиться, не нужно ли отдать меня в школу в «Проклятой лагуне». Я рассказала врачу все, как и вам. Она сказала, что с нервной системой у меня все в порядке. Но как только отец вошел к ней в кабинет, я выскочила, села в такси и приехала сюда, потому что автобус уже ушел.

— Мне опять придется везти тебя домой?

— Разве у подростков нет никаких прав? — спросила она с молодым задором.

— Конечно есть, — ответил я. — В том числе и право находиться под защитой у взрослых.

— Я не уеду отсюда без Томми.

Это имя она выкрикнула слишком громко. Половина людей, находившихся на этой маленькой станции, оглянулась на нас. Женщина за стойкой быстро подошла к Стелле.

— Он чем-нибудь мешает вам, мисс?

Она помотала головой:

— Нет. Он мой хороший знакомый.

Это только усилило подозрения женщины, но она промолчала. Я заказал чашку кофе. Когда женщина отошла, я сказал Стелле:

— Я тоже не уеду отсюда без Тома. Кстати, что думает о нем твоя подруга-психиатр?

— Она мне не сказала. А что?

— Ничего. Я только спросил.

Официантка принесла кофе, и я стал медленно пить. Было без восьми минут девять. Люди начали подтягиваться к дверям, боясь пропустить автобус.

Я вышел наружу и почти столкнулся с Томом. На нем были брюки и грязная белая рубашка. Лицо тоже грязное, за исключением места, где начинала пробиваться бородка.

— Простите, сэр, — сказал он и отступил в сторону.

Я не мог допустить, чтобы он вошел внутрь, где разговор между нами мог привлечь внимание людей, а это чревато встречей с полицией. Мне нужно было поговорить с ним до того, как кто-нибудь еще увидит его. Он был настороже, молод и быстр, и если бы бросился бежать — вряд ли бы я догнал его.

В одну секунду эти мысли пронеслись у меня в голове, и еще до того, как он подошел к дверям станции, я догнал его, обхватил за туловище, поднял в воздух и, отчаянно сопротивлявшегося, принес к машине. Я бросил его на заднее сиденье, а сам сел рядом. Все это время по дороге шли другие машины, но никто не остановился и не задал мне никаких вопросов — люди обычно именно так и поступают. На это я и надеялся.

Том всхлипнул и попытался было захныкать, издав носом свистящий звук. Он понял, что его путешествию пришел конец.

— Мое имя — Лу Арчер, — сказал я. — Я частный детектив, работаю на твоего отца.

— Он не мой отец.

— Приемный отец — тоже отец.

— Для меня он — не отец. Я не хочу иметь никакого отношения ни к капитану Хиллману, ни к вам, — проговорил он совершенно безразличным голосом.

Я заметил на его правой руке кровоточащий порез. Мальчик положил палец в рот и пососал его, внимательно поглядывая на меня. В такой момент воспринимать его серьезно было трудно, что бы там ни было, он еще оставался ребенком. Однако смотрел очень серьезно.

— Я не поеду обратно к моим так называемым родителям.

— У тебя ведь больше все равно никого нет.

— Есть, я сам.

— Ты пока не можешь отвечать за себя.

— Еще одна лекция.

— Хорошо, я приведу факты. Если бы ты мог прямо посмотреть на себя и оценить объективно, то увидел бы, что тебя подводят твои поступки. Например, что ты сделал с врачом, который намного тебя старше?

— Он пытался отвезти меня домой.

— Ты и так поедешь домой. Альтернатива для тебя — жизнь с бездельниками и преступниками.

— Вы говорите о моих родителях, моих настоящих родителях? — Он нарочно драматизировал разговор, но в голосе его чувствовалась какая-то неуверенность. — Моя мама не была бездельницей и не была преступницей. Она была… прекрасна!

— Я не ее имел в виду. И ты это прекрасно понимаешь.

— И мой отец не такой уж плохой, — сказал он не особенно уверенно.

— Кто их убил, Том?

Он весь зажался и замкнулся в себе, лицо его стало похоже на деревянную маску, которую обычно используют для отпугивания злых духов.

— Об этом я ничего не знаю, — заговорил он монотонно. — Что Кэрол убита, я прочитал в газетах вчера вечером. А что Майкл убит, узнал из газет только сегодня. Следующий вопрос?

— Не надо так разговаривать, Том. Я не полицейский и не твой враг.

— Если иметь таких так называемых родителей, какие были у меня, враги не нужны. Все, что хотел мой… все, что хотел капитан Хиллман, это чтобы в его доме жил пай-мальчик, с которым можно время от времени пошутить. Я и пошутил с ним.

— Но ведь не ты первый стал шутить? Правда? Ты «пошутил» после его последней шутки? Это была милая «шутка»!

В первый раз он прямо посмотрел на меня, то ли со злобой, то ли со страхом.

— Я имел право уехать со своими настоящими родителями.

— Может быть. Не будем спорить об этом. Но ты определенно не должен был вымогать деньги у твоего отца.

— Он не мой отец.

— Я знаю это. Но он вырастил тебя. Сколько ты можешь повторять одно и то же?

— А сколько вы можете называть его моим отцом?

«Он хороший, но трудный парень», — подумал я и сказал:

— О’кей. Будем называть его мистер Икс, твою мать — мадам Икс, а тебя будем называть потерянный дофин Франции.

— Это совсем не смешно.

Он был прав — это было не смешно.

— Ты, надеюсь, понимаешь, что, помогая им получить эти двадцать пять тысяч долларов, ты оказался замешанным в серьезном уголовном преступлении?

— Я не знал о деньгах, они не говорили мне. Думаю, и Кэрол ничего не знала.

— В это трудно поверить, Том.

— Но Майкл действительно не говорил нам. Он только посмеивался, объясняя, что задумал хорошее дельце.

— Если ты не знал о вымогательстве, то почему бежал, воспользовавшись багажником его машины?

— Так это же совершенно понятно. Майкл сказал, что мой отец… — Он опять натолкнулся на это проклятое слово. — Он сказал, что капитан Хиллман разыскивает меня с полицией, чтобы вернуть в «Лагуну».

Пока он вышел победителем. Я задумался. Воспользовавшись этим, он попытался открыть дверцу. Я водворил его обратно на сиденье и крепко взял за руку.

— Ты останешься со мной, Том. Иначе я пущу в ход наручники.

— Сука!

Это ругательство очень странно прозвучало в устах этого почти ребенка, словно иностранное слово, но оно огорчило меня. Дети, как и взрослые, должны принадлежать к какому-то определенному миру. Обманчивость плюшевого мира Ральфа Хиллмана уже принесла Тому несчастье. Оно было тем глубже, что в этом мире существовали такие школы, как в «Проклятой лагуне». Том бежал из этого предавшего его мира и слепо бросился в другой. Теперь терял и его. Я подумал, что в голове у мальчика сейчас пустота и придется приложить немало усилий, чтобы ее заполнить.

К станции подъехал автобус. Когда он разворачивался, я обратил внимание на пассажиров, высунувшихся из окон: они были опьянены путешествием и Калифорнией.

Я немного ослабил руку, которой держал Тома.

— Я не могу позволить тебе уйти, даже если бы и хотел. Ты ведь не глуп, попытайся хоть раз подумать и о других людях.

— О каких «других»?

— О тех, кто принял участие в разгадывании всех твоих загадок. Ты бежал из школы — я, конечно, не обвиняю тебя в этом…

— Премного благодарен.

Я пропустил мимо ушей его иронию.

— Теперь это ложное похищение и все остальное. Неужели ты думаешь, что приемный сын менее дорог своим родителям, чем настоящий. Они очень беспокоились.

— Премного благодарен.

— Они готовы были заплатить любые деньги. Единственное, о чем они думали, — это ты, ты и ты!

— Здесь есть некоторая фальшь, — сказал он.

— В чем?

— В скрипичном сопровождении.

— С тобой трудно разговаривать, Том.

— Мои друзья так не считают.

— А кто твои друзья?

— Те, кто не хочет, чтобы меня вернули в «Проклятую лагуну».

— Я тоже не хочу.

— Вы только так говорите. Вы работаете на капитана Хиллмана, а он хочет этого.

— Он уже не хочет. Я в этом уверен.

Мальчик покачал головой:

— Я не верю вам, не верю и ему. Когда с тобой что-нибудь происходит, начинаешь верить тому, что люди делают, а не тому, что они говорят. Подобные Хиллманам, должно быть, думают, что такой человек, как Кэрол, — ничто, просто никчемная женщина. Но для меня это не так — я полюбил ее. Она очень хорошо ко мне относилась. Даже мой настоящий отец никогда не поднимал на меня руку. Плохо было только то, как он относился к Кэрол.

Том наконец оставил свой язвительный тон и заговорил нормальным человеческим языком. Именно этот момент выбрала Стелла для того, чтобы появиться на площади. На ее лице было написано разочарование.

Том поймал ее взглядом почти одновременно со мной. Глаза его широко раскрылись, будто он увидел ангела из своего утраченного рая. Перегнувшись через меня, он крикнул в окно:

— Эй, Стелла!

Она бросилась к нам. Я вышел из машины и впустил ее на свое место рядом с мальчиком. Они не обнялись и не поцеловались. Только руки выдавали их. Я сел впереди и закрыл замки.

— У меня такое ощущение, что тебя не было целую вечность, — заговорила она.

— У меня тоже.

— Почему не позвонил мне раньше?

— Я звонил.

— Да, я забыла.

— Я боялся, что ты сделаешь… сделаешь то, что сделала. — Он показал подбородком в мою сторону.

— Я не хотела этого, в самом деле. Это его идея. Но в любом случае ты должен ехать домой. Мы поедем вместе.

— У меня нет дома.

— Тогда и у меня нет. Мой дом такой же плохой, как и твой.

— Нет, ты не права.

— Да, да, плохой, — повторила она, поскольку это был единственный аргумент. — Том, тебе же надо помыться в ванной. И побриться.

Я взглянул на его лицо: на нем было глуповато-счастливое выражение.

В этот момент улица освободилась от транспорта, и я тронул машину. Том молчал.

Уже в темноте, в отсвете фонарей, мелькавших при выезде из города, он начал рассказывать Стелле, как несколько недель назад ему позвонила Кэрол и сказала, что хочет встретиться с ним. Вечером, воспользовавшись «кадиллаком» Ральфа Хиллмана; он привез ее на побережье, туда, где расположен мотель Дака. Там, в апельсиновой роще, он выслушал историю ее жизни. Он и сам часто сомневался в том, что он в действительности Хиллман, но даже несмотря на это ему трудно было поверить, что Кэрол его мать. Но она очень притягивала его, и вообще это признание показалось ему люком на свободу, неожиданно открывшимся в семейном корабле капитана Хиллмана. Он ей поверил и даже некоторым образом полюбил.

— Почему же ты сразу не рассказал мне об этом, Томми? — спросила Стелла. — Мне так хотелось бы узнать ее.

— Нет, тебе нельзя было. — Голос его звучал грустно. — Сначала я должен был все пережить сам, свыкнуться с этим, получше узнать мою новую маму. А затем решить, что же делать. Понимаешь, она хотела бросить моего отца, ей с ним стало слишком трудно. Она сказала, что если не уйдет от него сейчас, то никогда уже больше не решится. Но она не смогла бы справиться с этим сама, ей нужна была моя помощь. Мне кажется, Кэрол подозревала, что отец во что-то впутался, и это ее очень беспокоило.

— Ты имеешь в виду похищение и все остальное?

— Я думаю, что она знала, но предпочитала не думать об этом, как это часто бывает у женщин.

— Я знаю мою маму, — сказала она мудро.

Они совсем забыли обо мне. Я был просто их личным шофером, добрым старым седым Лу Арчером, и мы продолжали нестись вперед сквозь ночь, которая совсем не опасна, когда чувствуешь себя под защитой. Я вспомнил то ли поэму, то ли притчу, из тех, которыми пичкала меня Сюзанна много лет назад. «Птица влетела в окно в одном конце освещенного зала, перелетела его и через другое окно вылетела в темноту. Вот что значит человеческая жизнь».

Вдоль шоссе сначала фонари показывались вдалеке, а потом вырастали и пролетали мимо, напоминая птиц из притчи, рассказанной Сюзанной. И мне вдруг захотелось, чтобы она очутилась здесь, со мной.

Том рассказывал Стелле о том, как в первый раз встретил своего отца. Первую неделю Майкл не показывался, предполагалось, что он подыскивает работу в Лос-Анджелесе. В конце концов Том встретился с ним в субботу вечером в мотеле.

— В ту самую ночь, когда ты разбил нашу машину?

— Да. Мой о… Ральф, как ты знаешь, запретил мне ехать. Кэрол перед этим пролила немного вина на переднее сиденье машины, и они учуяли запах. Он решил, что я уезжаю, чтобы пить.

— Кэрол много пила?

— Нет. Но в ту субботу выпила порядочно. И он тоже. И я немного выпил.

— Ты стал совсем взрослый.

— Мы устроили обед, — рассказывал он. — Кэрол приготовила спагетти — спагетти а-ля Покателло, как она называла их. А потом она пела мне свои старые песни, вроде «Сентиментального путешествия», и это было довольно весело.

Однако в голосе его я услышал сомнение.

— Вот почему ты вернулся домой?

— Нет, я… — Дальнейшее застряло у него в горле. — Я…

Зеркальце заднего обзора позволило мне увидеть, что он с трудом сдерживался. Он так и не смог закончить предложение.

Некоторое время они молчали.

— Ты хотел остаться с ними? — наконец спросила Стелла.

— Нет. Я не знаю.

— Тебе нравился твой отец?

— Он вполне нормальный человек, пока не напьется. Мы играли в какую-то странную игру, и он не выиграл. Тогда он бросил играть и стал приставать к Кэрол, я с ним почти подрался, защищая ее. Он удивился, сказав, что раньше был боксером и только сумасшедший полезет с ним драться: своими кулаками он может просто убить меня.

— Наверно, это был ужасный вечер?

— Да, эта его часть была не слишком хороша.

— А какая часть была хороша?

— Когда она пела свои старые песни и рассказывала мне о моем дедушке.

— И это заняло у тебя всю ночь? — уточнила Стелла голосом сплетницы.

— Я не остался у них ночевать, я уехал около десяти часов, когда мы почти подрались. Я…

Опять это слово застряло у него в горле. Создавалось впечатление, что оно слишком много значит для него.

— Что же ты делал?

— Я уехал и долго стоял там, где мы были с ней в первый раз. Я сидел там почти до двух часов ночи и, знаешь, слушал океан. Океан и шоссе. Слушал и пытался понять, что же я должен делать. — И он добавил таким тоном, словно это предназначалось специально для меня: — А сейчас, насколько я понимаю, у меня нет никакого выбора. Конечно, они возвратят меня в «Проклятую лагуну».

— И меня тоже, — сказала Стелла нервно. — Мы сможем посылать друг другу секретные записки. Будем прятать их в дуплах и в мусоре.

— Это совсем не смешно, Стелла. Они в этой «Лагуне» все обречены сойти с ума, если уже не сошли, даже преподаватели. Им не выбраться оттуда.

— Давай о другом, — сказала она. — Что же ты делал после двух часов?

— Поехал повидаться с Сэмом Джексоном, хотел посоветоваться с ним, что мне делать. Но так и не смог сказать ему, кто мои настоящие родители. Слишком тяжело оказалось говорить об этом. Я не хотел ехать домой и не хотел возвращаться в мотель.

— Тогда ты и перевернулся в машине, пытаясь покончить с собой!

— Я…

Опять наступило молчание, и на этот раз уже окончательное. Том отвернулся, прижался лбом к стеклу и стал смотреть, как проносятся мимо фонари, скрываясь в темноте, из которой они только что возникли. Некоторое время спустя я заметил, как рука Стеллы легла ему на плечи. По лицу его текли слезы.

Глава 26

Стеллу я высадил первой. Она отказывалась выйти из машины до тех пор, пока Том не пообещал ей, что никуда не убежит опять, по крайней мере, не сказав ей.

Из дома показался Джей Карлсон. Он шел осторожно, будто на цыпочках. Подойдя к Стелле, он обнял ее за плечи. Это было настолько неожиданно для нее, что она тоже прислонилась к нему. Может быть, за время ее отсутствия Карлсоны научились чему-нибудь? Или начали учиться? Люди иногда начинают кое-что понимать.

Они вошли в дом, а я свернул на дорогу к Хиллманам.

— Я не верю ему, он фальшивит, — сказал Том. — Стелла разрешила мне взять машину, а он потом все перевернул и сказал полиции, что я ее украл.

— Можно предположить, что в то время он действительно так думал.

— Но ведь позже он узнал от Стеллы правду и все-таки продолжал настаивать на своем заявлении, что я украл.

— Один бесчестный поступок неизбежно влечет за собой другие, — сказал я. — Это всем известно.

— Это камешек и в мой огород?

— Нет, я думаю, ты честен, поскольку понимаешь, о чем мы говорим. Но ты смотришь на все только с одной стороны, с той, которая тебе ближе, поэтому, естественно, у тебя накопилось так много недовольства.

— Да, мне многое не по душе, — согласился он и через некоторое время заговорил снова: — Вы ошибаетесь, думая, что я смотрю только с одной стороны. Я могу себе представить, что чувствовали мои приемные родители, но я знаю, что чувствовал и я сам. Я не мог оставаться расколотым пополам, а последние несколько ночей меня охватывало такое чувство, словно кто-то разрубил меня топором на две части. Я лежал и не спал на той старой медной кровати, где, как вы знаете, Майкл и Кэрол зачали меня, а в другой комнате храпел Сайп, и я был там, и меня не было. Понимаете? Я никак не мог поверить, что я — это я, и что эта жизнь — моя жизнь, и что эти люди — действительно мои родители. Вообще-то я никогда не верил, что мои родители — Хиллманы. Мне казалось, они всегда разыгрывали какой-то спектакль. Я только не понимал — зачем и почему. Может быть, — добавил он полушутливо, — я свалился с другой планеты?

— Это научная фантастика. Так ты начитанный мальчик.

— Нет, не то чтобы я действительно верил в это. Я знаю, кем были мои родители. Кэрол сказала мне. Майкл сказал мне. Доктор сказал мне и подтвердил, что все было сделано официально. Но я еще никак не могу понять самого себя.

— Не надо так сильно сосредотачиваться на этом. В конце концов, кто именно твои родители — не самое главное.

— Для меня — самое, — сказал он тихо. — Самая важная вещь в моей жизни.

Я ехал медленно, стараясь растянуть время разговора, а поравнявшись с почтовым ящиком Хиллманов, свернул на обочину и остановился вовсе.

— Я иногда думаю, что дети и родители — две противоположности.

— Что вы хотите этим сказать, мистер Арчер?

В первый раз он назвал меня по имени.

— Ничего особенного. Я только хочу подчеркнуть разницу между ними. Взрослые, как им это ни трудно, пытаются продлить свою жизнь через детей. А дети, в свою очередь, пытаются отбросить все, чем жили их родители. Каждый живущий, кроме всего прочего, должен быть с кем-то «за», а с кем-то «против». В этом не очень много смысла, и не всегда правильно срабатывает.

Я пытался слегка освободить его голову, прежде чем он столкнется со своим следующим потрясением. Но, очевидно, успеха не достиг.

— Это и не может сработать, когда вам лгут, — сказал он, — а они лгали мне. Они вели себя так, будто я их собственная плоть и кровь. А когда увидели, что я не чувствую себя полностью их сыном, разочаровались во мне.

— Я разговаривал об этом с твоей матерью, с Эллен, и она очень сожалеет обо всем.

— Я тоже.

— Все не может остаться по-старому, Том.

Некоторое время он молчал.

— Конечно, я пойду и поговорю с ними, но я здесь жить не хочу. Не хочу, чтобы продолжался весь этот обман!

«Никаких обманов, — подумал я, — вот признак нового поколения. По крайней мере, оно не хуже других. В идеале это было бы прекрасно, но на практике иногда оборачивается жестокостью».

— Ты не можешь простить им «Проклятую лагуну»?

— А вы смогли бы?

Мне пришлось задуматься над ответом.

— У них могли быть свои причины. Я представляю себе совершенно отчаявшихся родителей, которые хватаются за подобные заведения, считая их спасительной соломинкой для своих непокорных сыновей и дочерей.

— Они были в отчаянии, это правда, — сказал он. — Ральф и Эллен очень легко впадают в отчаяние, они не могут жить без трудностей и буквально выкапывают их из-под земли. Но они боятся трудностей. Единственное, чего они хотели, когда я перестал быть их пай-мальчиком, — это убрать меня с глаз долой. И на меня посыпались все эти ужасы.

Он положил руку на голову, словно пытаясь защитить себя от ужасов, он был близок к тому, чтобы рассказать все.

— Прости меня, Том. Что же такое страшное произошло утром в воскресенье?

Он в упор посмотрел на меня из-под руки.

— Они не рассказали вам?

— Нет. Я прошу тебя мне рассказать.

— Спросите их.

Он не захотел говорить.

Я поднимался по извилистой темной аллее к вершине холма. Дом ярко освещался фонарями, и в потоках их света оштукатуренные стены выглядели уродливыми и какими-то нереальными. То, как Ральф Хиллман вышел из дверей, попав в луч света, слегка попахивало мелодрамой. Он вовсе не показался мне «разрушенным», как его описывала Сюзанна, по крайней мере, внешне он сохранял спокойствие. Его красивая серебряная голова была аккуратно причесана, лицо несколько напряжено, и держался он слишком прямо даже тогда, когда пробежал несколько шагов по направлению к машине. На нем был пиджак с круглым воротником цвета красного вина.

— Возвращение блудного сына, — сказал позади меня Том с наигранной бравадой. — Но они не убили убежавшего теленка, они убили блудного сына.

— Я думал, это лейтенант Бастиан, — сказал Хиллман.

— Вы ждете его?

— Да. Он хочет мне что-то показать.

В этот момент он увидел в машине Тома, и глаза его вспыхнули.

— Мой мальчик!

Окончательно поверить в нежность этих слов мешал его огрубевший от постоянного употребления виски голос.

— Ты вернулся?

— Вернулся, — отозвался Том.

Хиллман обежал машину и открыл дверцу с другой стороны.

— Иди сюда, дай мне взглянуть на тебя!

Бросив на меня взгляд, Том выбрался из машины, двигался он медленно и одеревенело, как старик. Хиллман обнял сына, потом отодвинул его от себя на расстояние вытянутой руки и повернул так, чтобы свет падал Тому на лицо.

— Ну как ты, Том?

— О’кей. Как вы?

— Когда ты дома, все прекрасно.

Несомненно, чувства Хиллмана были совершенно искренни, но выражал он их как-то неправдоподобно. И я увидел, что Том потихоньку высвобождался из его рук.

Из дома вышла Эллен Хиллман. Я подошел к ней, чтобы помочь спуститься с лестницы. В свете фонарей морщины на ее лице казались глубже, а лицо мертвенно побледнело. Она так исхудала, что напоминала мне жертвы концентрационных лагерей. Жизнь теплилась только в глазах. Но вот она увидела Тома.

— Вы привезли его, мистер Арчер. Да благословит вас Бог!

Она взяла меня под руку, и я подвел ее к Тому. Он стоял с видом послушного сына, и она, поднявшись на цыпочки, целовала его грязное, со следами слез лицо.

После этого он отошел от них и встал, прислонившись спиной к машине, засунув большие пальцы рук за поясной ремень. Мне уже приходилось видеть ребят, стоявших так же, как стоял сейчас он, спокойных и разъяренных одновременно, в тот момент, когда их допрашивали люди в полицейской форме. Отдаленный шум шоссе чуть нарушал повисшее в воздухе молчание.

Том заговорил:

— Я не хочу обидеть кого-нибудь и никогда не хотел. Или, может быть, хотел, я не знаю. Во всяком случае, выяснять это сейчас бесполезно. Я узнал, кто я. Моей матерью и моим отцом были Кэрол и Майкл Харлеи. Вы уже в курсе дела?

— Я — нет, — быстро ответила Эллен.

— Но вы же знали, что вы не моя настоящая мать?

— Конечно, я знала это. Но… Я люблю тебя, Том.

Она посмотрела на него, потом как-то задумчиво на своего мужа, но тот, казалось, вообще здесь отсутствовал. Все происходящее, по-видимому, причиняло ему боль, и он пытался спрятать ее от окружающих.

— А вы знали? — обратился Том к Хиллману.

Хиллман не ответил. Тогда Том заговорил высоким голосом, в котором звучало одно только отчаяние.

— Я не могу оставаться здесь. Вы оба мне лгали всю мою жизнь. Все эти годы вы разыгрывали длинный спектакль и, как только я отступил от правил игры, всадили в меня нож.

— Это не совсем так, Том, — пытался защититься Хиллман.

— О’кей. Значит, я не прав! Тогда поставьте меня к стенке и расстреляйте.

Мальчик был уже на грани истерики, но главным образом меня беспокоило не это. Он, видимо, метался с одной позиции на другую, от одного мира к другому, пытаясь понять, где же все-таки его место. Я подошел и встал с ним рядом.

Я хотел, чтобы он почувствовал опору хоть в ком-то.

— Никто не собирается наказывать тебя, — сказал Хиллман, — но покушение на человеческую жизнь — это то, над чем нельзя смеяться.

— Вы говорите ерунду! — сказал мальчик.

Хиллман вздернул подбородок:

— Не смей так разговаривать со мной!

— А что вы сделаете? Засадите меня в психушку и забросите ключ в море?

— Я не говорил этого.

— Не говорили! Зато уже сделали так.

— Возможно, я поступил опрометчиво.

— Да, — выступила вперед Эллен. — Твой отец поступил опрометчиво. Давай забудем обо всем этом, войдем в дом и останемся друзьями!

— Он мне не отец! — упрямо сказал Том.

— Но можем же мы быть, по крайней мере, друзьями? Разве нет? — В ее взгляде и голосе была мольба. — Можем же мы забыть обо всем плохом и просто порадоваться, что все позади и мы опять все вместе?

— Не знаю. Я хотел бы… Мне нужно уехать отсюда, пожить одному и все обдумать. Что-нибудь опять не так? Вы против? — спросил он вызывающе. — Но ведь я уже достаточно взрослый!

— Это же нонсенс!

Хиллману не следовало этого говорить. Секундой позже я увидел по его глазам, что он и сам это понял. Он шагнул вперед и положил руку на плечо мальчику.

— Впрочем, это не такая уж плохая идея. Мы интеллигентные люди и должны уметь ладить друг с другом. Послушай, в Орегоне есть охотничий домик, куда мы с тобой планировали поехать в следующем месяце. Но мы можем отступить от расписания и сверить часы, правда?

Представление набирало силу. Том выслушал предложение без всякого интереса и без надежды на что-либо. Тогда Эллен взяла под руку мужа и повела его к дому, мы с Томом последовали за ними.

В дверях нас ждала миссис Перес. В ее приветствии было столько тепла, что это даже вызвало некоторый отклик у Тома. Они поговорили о еде, и Том сказал, что ему хотелось бы горохового супа и сандвичей с ветчиной. Миссис Перес унеслась, как стрела.

В свете люстры Хиллман осмотрел мальчика.

— Хорошо бы тебе пойти в ванную, вымыться и переодеться.

— Сейчас?

— Как хочешь, я только предлагаю, — отступил Хиллман. — К нам сейчас приедет лейтенант Бастиан из службы шерифа, а ты не очень похож на самого себя.

— Он едет, чтобы забрать меня? Да?

— Нет, что ты! — сказал Хиллман. — Ну? Я могу подняться наверх вместе с тобой.

— Я и сам переоденусь, папа.

Это слово вылетело естественно и непоправимо.

— Нам следовало бы условиться, что ты будешь говорить лейтенанту. Нет необходимости самому совать шею в петлю… То есть я хочу сказать, что…

— Я расскажу всю правду.

Мальчик начал подниматься по лестнице, и Ральф и Эллен следили за ним, пока он не скрылся из виду, продолжая потом прислушиваться к его шагам. Трудное и порой жестокое божество их дома вернулось в родные стены, и все хозяйство снова двинулось дальше по своему нелегкому пути.

Мы прошли в гостиную, Хиллман сразу же направился к бару и рассеянно приготовил себе выпивку, казалось, только потому, что не знал, чем занять руки, а потом и рот.

Когда он выходил из ниши, держа стакан в руке, то напомнил мне актера, появляющегося из-под рамки просцениума, чтобы приблизиться к зрителям.

— Неблагодарные дети чем-то похожи на зубную боль, — сказал он, ни к кому не обращаясь.

Эллен громко и отчетливо ответила ему со своего диванчика:

— Если ты цитируешь «Короля Лира», то правильно цитата звучит так: «Насколько больнее, чем болят зубы, иметь неблагодарных детей». Но это совершенно неподходящее место, потому что Том не твой сын. Более удачна другая цитата из той же пьесы, это слова Эдмунда: «Ну, Боги, вступитесь же за бастардов!»

Хиллман сделал глоток виски, подошел и, немного наклонившись, ответил:

— Я возмущен тем, что ты сказала!

— Это твое право и твоя привычка.

— Том не бастард. Его родители были женаты.

— Это едва ли имеет значение, если считаться с их прошлым. Что, ты и твой аккуратист доктор Вайнтрауб не могли подобрать нам другого ребенка, не отпрыска преступников?

Ее голос был холоден и ясен. После стольких лет молчания она наконец заговорила и, казалось, начала возвращать ему все удары.

— Слушай, — сказал он. — Ведь Том вернулся! Я рад, что он вернулся. Ты тоже. Мы ждем его, хотим, чтобы он остался с нами. Разве не так?

— Я хочу только того, что будет для него самым лучшим.

— Я знаю, что для него самое лучшее. — Он всплеснул руками и развел их так, будто принес Тому в подарок весь дом и все, что в нем находится.

— Вечно ты решаешь, кому что лучше. С чего ты взял, что у тебя есть такое право? Еще давно, командуя людьми, ты приобрел привычку думать за них. Но меня интересует мнение мистера Арчера. Прошу вас, — обратилась она ко мне, — подойдите, сядьте рядом и скажите, что вы думаете?

— Смотря что конкретно вы имеете в виду, миссис Хиллман.

— Какое будущее лучше для Тома?

— Вы не можете это обсуждать без него. Будет лучше, если он сам подумает над этим.

— Но все, чего он хочет, — бросил Хиллман через комнату, — это уехать отсюда.

— Я согласен, это не самая хорошая идея. Вы смогли бы заставить его отказаться от мысли уехать одному. Разрешите ему год пожить в другой семье или пошлите в подготовительную школу. Во всяком случае, после этого он сможет поступить в колледж.

— Господи, неужели вы думаете, что он будет поступать в колледж?

— Конечно будет, Ральф. — Она повернула голову в мою сторону. — А вы думаете, сейчас он подготовлен для обычной подготовительной школы? Сможет ли он догнать?

— Он пропустил только две недели.

— Да. За это мы должны благодарить Бога. И вас!

Подошел Хиллман и встал надо мной, помешивая в виски лед.

— Скажите, а какова ситуация с теми людьми? Был ли Том заодно с ними, против нас? Поймите, я не намерен его наказывать или что-то предпринимать. Просто я хочу знать.

Я ответил не сразу и очень осторожно:

— Едва ли можно говорить, что мальчик был «заодно» со своими настоящими родителями. Он совершенно растерялся, как, впрочем, растерян до сих пор. Он был уверен, что вы полностью отвернулись он него, отправив в школу в «Проклятой лагуне». Не надо быть психиатром, чтобы понять: это совсем не та школа, которая ему нужна.

— Боюсь, вы не знаете всех фактов.

— Каких фактов?

Он покачал головой:

— Продолжайте, пожалуйста. Он мог быть сообщником тех людей?

— Не так, как вы думаете. Они предложили ему выход, физический и эмоциональный, и он принял его. Видимо, его мать очень по-доброму относилась к нему.

— Я тоже всегда была добра к Тому, — сказала Эллен, бросив ненавидящий взгляд на своего мужа. — Но в доме жила ложь, которая все и определяла.

— Фальшь существовала и в другом доме, — сказал я, — в мотеле Дака. Несомненно, Майкл Харлей управлял Томом, втянув его в ложное похищение. Но он не открыл своих истинных намерений. Кэрол — другое дело. Если она и управляла Томом, то была управляема и сама. Том говорил что-то, будто она знала о задуманном Харлеем, но не разрешала себе знать все до конца. После того как она столько лет прожила с Майклом, вы можете себе представить, что это значит.

Эллен медленно покачала головой. Я подумал, что это комментарий к ее собственной жизни с мужем.

— С такими родителями я очень беспокоюсь за наследственность Тома.

Кровь бросилась в лицо Хиллману. Он отвернулся, прошел в дальний угол комнаты и, войдя в нишу, опрокинул порядочное количество виски. Эллен критически наблюдала за ним.

— Это успокаивает меня, — объяснил он.

— Я не обращаю внимания.

Хиллман взглянул на часы и заходил по комнате взад и вперед. Однажды он уже потерял равновесие и теперь должен был сделать правильный шаг.

— Почему же не едет Бастиан? Пора уже покончить со всем этим, — заговорил он. — Становится поздно. Я ждал сегодня к вечеру Дика, но он, наверное, нашел занятие поинтереснее.

Наконец он разрядил свое напряжение на жене:

— Какой мрачный, тоскливый дом!

— Я думаю об этом уже много лет. И живу здесь только ради Тома. Это довольно смешно, не правда ли?

— Не вижу в этом ничего смешного.

Я тоже не видел. Острые края их неудавшегося брака терлись друг о друга, как края кости, которая надломилась, но так и не распалась на части.

Наконец появился лейтенант Бастиан. Он вошел в зал для приемов, неся в руке черный металлический служебный чемоданчик. Он выглядел мрачно, а лицо его совсем почернело. Даже весть о том, что Том находится в безопасности, дома, почти не подействовала на него.

— Где он?

— В ванной, — ответил Хиллман.

— Я хочу поговорить с ним. Мне нужны все подробности.

— Не на ночь глядя, лейтенант. Мальчик совершенно истерзан. Прошу вас его пощадить.

— Но он самый важный свидетель, имеющийся в нашем распоряжении.

— Я знаю это. Завтра он расскажет вам обо всем.

Бастиан перевел взгляд с Хиллмана на меня.

Мы все еще стояли у входной двери в гостиную, и, по-видимому, Хиллман вовсе не собирался пригласить его войти.

— Я ожидал от вас большей помощи, мистер Хиллман. Мы делали все, чтобы помочь вам, но вашей поддержки совершенно не чувствовали.

— Не читайте мне лекций, лейтенант. Мой сын дома, но вовсе не вас я должен благодарить за то, что он вернулся.

— Здесь много сделала и полиция, — заметил я. — Мы с лейтенантом Бастианом работали рука об руку. Так же, как и сейчас, надеюсь?

Хиллман посмотрел на меня уже по-другому: он, видимо, готов был вышвырнуть нас обоих.

— Вы что-то хотели показать нам, лейтенант? — обратился я к Бастиану.

— Да. — Он приподнял свой чемоданчик. — Вы уже это видели. Но я не уверен, видел ли мистер Хиллман?

— Что это?

— Я покажу вам. Можно присесть к столу?

Хиллман провел нас в библиотеку и усадил возле маленькой лампы под зеленым абажуром. Она прекрасно освещала поверхность стола, а на всем остальном в комнате, в том числе и на наших лицах, лежал неяркий зеленоватый свет. Бастиан открыл коробку, в которой хранились вещественные доказательства: там был охотничий нож с полосатой ручкой, тот, что я обнаружил между ребрами Майкла Харлея.

Хиллман хрипло задышал.

— Вы опознаете нож, мистер Хиллман?

— Нет, не опознаю.

— Посмотрите на него внимательнее, можете взять в руки. Анализ крови и отпечатков пальцев на нем уже сделан.

Хиллман не двигался.

— Крови?

— Этим ножом был убит Майкл Харлей. И мы предполагаем, что им же до того убита и Кэрол Харлей: на нем обнаружена кровь той же группы, что и у Кэрол. И врач, производивший вскрытие, утверждает, что рана на теле Кэрол нанесена ножом именно такой формы. Достаньте его, мистер Хиллман, возьмите в руки.

Робким движением Хиллман протянул руку к коробке и взял нож. Он развернул его к себе той стороной, где была обозначена фамилия изготовителя, и прочитал ее.

— Похоже, это очень хороший нож, — сказал он. — Но почему я должен опознать его? Я не помню такого ножа.

— Вы можете подтвердить это под присягой?

— Да, могу. Я никогда не видел его до настоящего момента.

Бастиан взял у Хиллмана нож, как родители отбирают у ребенка опасную игрушку.

— Я не хочу утверждать, что вы лжете, мистер Хиллман. Но у меня есть свидетель, который все же уличит вас во лжи. Мистер Боткин, владелец лавки в нижней части Мейн-стрит, утверждает, что он продал этот нож вам.

Он потряс своим вещественным доказательством перед лицом Хиллмана.

Хиллман выглядел усталым, больным и упрямым.

— Это, должно быть, кто-то другой. Боткин, вероятно, ошибся.

— Но он знает вас лично.

— Но я не знаю его!

— Вы достаточно известный человек, сэр, и мистер Боткин определенно утверждает, что вы были у него в лавке в начале месяца. Этого месяцы. Может быть, я смогу освежить вашу память? Вы упомянули у Боткина, что нож покупаете в связи с запланированным у вас с сыном путешествием в Орегон. Вы также рассказали мистеру Боткину, что в баре «Фло», как вы подозреваете, творятся беспорядки — там продают спиртное несовершеннолетним. Теперь вы вспоминаете разговор?

— Нет, — сказал Хиллман. — Не вспоминаю. Этот человек лжет!

— Зачем он стал бы лгать?

— Не имею представления. Идите и выясняйте. В этом состоит ваша работа.

Он встал, приглашая Бастиана уйти, но Бастиан вовсе не хотел, чтобы его выгоняли.

— Хорошо ли вы подумали, мистер Хиллман, занимая подобную позицию? Если вы купили этот нож у мистера Боткина, лучше сказать об этом сейчас. То, что вы сначала все отрицали, дальше этой комнаты никуда не пойдет. Мы с Арчером гарантируем.

Хиллман посмотрел на меня, как бы ища поддержки. Я вспомнил, что говорил мне Боткин о баре «Фло». Практически можно было утверждать, что разговор Хиллмана с Боткином действительно состоялся, и, хотя из этого не следовало, что Хиллман купил нож, большая вероятность этого все же оставалась.

— Сейчас, когда все факты выложены на стол, вы должны все взвесить, мистер Хиллман.

— Не могу же я просто сказать ему, что это не так?

— Нет, я вам этого не советовал бы. Может быть, вы хотите обсудить все это с вашим адвокатом?

— Я подумаю. — Хиллман совершенно протрезвел. Крупные капли пота выступили у него на лбу, словно под давлением данной ситуации алкоголь вышел наружу. — Насколько я понимаю, вы считаете меня убийцей? — обратился он к Бастиану.

— Нет. — Затем Бастиан добавил официальным тоном: — Вы, конечно, можете настаивать на своих конституционных правах.

Хиллман злобно потряс головой. Часть его прекрасных седых волос упала ему на лоб, из-под них сверкал металлический блеск глаз. Он все-таки был необычайно красивый мужчина, то, каким точным, отработанным движением руки он возвратил волосы на место, выдавало, что он отлично осведомлен о своей красоте.

— Послушайте, — сказал он. — Давайте продолжим нашу встречу утром. У меня была очень трудная неделя, и я хотел бы иметь возможность выспаться перед этим разговором. Я с понедельника не спал нормально.

— Так же как и я, — напомнил Бастиан.

— Вот! Значит, вам тоже необходимо поспать. Этот ваш приход в столь позднее время действительно тревожный, а потому не совсем уместный.

— Он не тревожный.

— Позвольте мне самому судить об этом. — Хиллман повысил голос. — Вы принесли ко мне в дом нож и трясете им у меня под носом. У меня есть свидетель этого, — добавил он, имея в виду меня.

— Давайте оставим эти бесплодные споры, — вмешался я. — Я хотел бы обсудить с лейтенантом одно дело.

— Все, что вы скажете ему, вы должны будете повторить и мне.

— Прекрасно.

— После того, как я поговорю с мальчиком, — сказал Бастиан.

Хиллман сделал отрицательный жест рукой.

— Вы не поговорите с ним. Я даже не убежден, что вам удастся поговорить с ним и завтра. Прежде всего его надо показать врачу. Должно быть медицинское освидетельствование. Вы врач?

— В моем распоряжении есть врач.

Два человека сидели друг против друга в полном бешенстве. Бастиан — пуританин, в первую очередь полисмен, абсолютно честный, дотошный в поиске, а потом уже человек. В противоположность ему личность Хиллмана не была такой чистой. Хотя в нем оставались некоторые романтические и артистические черты, он слишком часто прибегал к ним, стремясь уйти от неблагоприятной для него ситуации. Молниеносные карьеры, такие, как у него, часто заканчиваются тем, что человек в середине жизни остается ни с чем.

— Вы хотите что-нибудь сказать лейтенанту, прежде чем он уйдет? — обратился ко мне Хиллман.

— Да. Может быть, вам это не понравится, мистер Хиллман, я не знаю. Мне лично это не понравилось. Прошлым вечером на шоссе, около отеля «Барселона», видели молодого человека за рулем нового, последней марки, синего «шевроле». Это там, где вот этим ножом убили Майкла Харлея. — Я показал на коробку, стоящую на столе. — Молодой человек был опознан как Дик Леандро.

— Кто проводил опознание? — спросил Бастиан.

— Бен Дали, владелец заправочной станции.

— Тот, который убил Сайпа?

— Да.

— Он тоже ошибается или лжет, — сказал Хиллман. — Дик пользуется синей машиной, но это небольшая спортивная машина «триумф».

— А синего «шевроле» у него нет?

— Насколько я знаю, нет. Вы даже и не пытайтесь впутать Дика в это дело.

— Мы и должны узнать, не впутался ли уже он туда сам.

Я обратился к Бастиану:

— Надо как-то установить, может, он занимал у кого-нибудь или брал напрокат синий «шевроле» вчера вечером. Или, хотя это почти исключено, не украл ли он его.

— Сделаем, — сказал Бастиан.

Хиллман промолчал.

Глава 27

Бастиан собрал свой чемодан и, щелкнув замком, встал, ни на кого не глядя. Мимо Хиллмана он прошел так, словно того вообще не существовало.

Хиллман же, проводив его от дверей библиотеки до входной двери, вернулся в комнату, но вместо того чтобы сесть на свое место у стола, подошел к стене, где висели фотографии.

— Что-то здесь не так… — заметил он. — Здесь висела фотография Дика…

— Я снял ее, чтобы провести опознание.

Я достал фотокарточку из кармана, и Хиллман отобрал ее у меня. На стекле виднелись отпечатки пальцев. Он протер его полой пиджака.

— Вы не имели права брать ее без разрешения. Что вы пытаетесь сделать с Диком? Что вы раскапываете?

— Я выясняю о нем всю правду.

— Здесь не может быть никаких загадок. Он просто самый обыкновенный, приятный парень.

— Надеюсь.

— Слушайте, — сказал он. — Вы закончили работу, ради которой я вас нанял. Не подумайте, что я неблагодарен, — я намерен заплатить вам значительную сумму. Но я не нанимал вас расследовать эти убийства.

— И вы не заплатите мне ничего, если я не остановлюсь?

— Я не говорил этого.

— Вы и не должны говорить.

Он оперся руками о стол и наклонился ко мне. Я спокойно разглядывал его тяжелое, властное лицо.

— Вы со всеми вашими покровителями разговариваете таким же образом?

— Под покровителями вы подразумеваете людей, у которых много денег?

— Грубо говоря, да.

— Я объясню вам, мистер Хиллман. Вы мне даже нравитесь. Я попытаюсь поговорить с вами напрямик, потому что ведь кто-то должен сказать вам это. Вы вступаете на дорогу, ведущую к конфликту с законом. Если вы останетесь на ней, вы можете попасть в переделку.

Он прищурил глаза, и лицо его стало совсем жестким. Он не терпел, когда с ним так разговаривали. И он привык к тому, чтобы инициатива в разговоре принадлежала ему.

— Я могу купить и продать Бастиана.

— Не можете, потому что он не продается, и вы ведь отлично знаете это! Черт побери!

Он выпрямился, вышел из полосы света, и на него снова легли зеленые тени. Лицо его показалось мне отлитым из старинной зеленоватой бронзы. Конечно, он знал.

Через некоторое время Хиллман спросил уже мягче:

— Что, по-вашему, надо делать?

— Говорить правду.

— Будь я проклят! Вы что, намекаете, что я говорю неправду?

— Более чем намекаю, мистер Хиллман.

Он почти бросился на меня со сжатыми кулаками. Я не пошевелился. Он отошел, потом вернулся опять. Трезвый, он двигался очень изящно.

— Полагаю, вы уверены, что это я убил их?

— Я не занимаюсь никакими спекуляциями. Я убежден, что вы покупали нож у Боткина.

— Откуда у вас такое убеждение?

— Я с ним разговаривал.

— Кто нанял вас? Я плачу вам не за то, чтобы вы собирали сведения обо мне!

— Вы никак не можете забыть о своих деньгах. Забудьте хоть на мгновение, — проговорил я устало. — Тогда бы мы сейчас просто обсудили все как два человека, связанных одним делом.

С этим он посчитался и неожиданно заявил:

— Вы не связаны с этим делом. Связан только я.

— Если вы действительно не имеете отношения к убийствам, расскажите мне все. В противном случае вам надо общаться с адвокатом, и больше ни с кем.

— Я не имею отношения к убийствам, но почти хочу, чтобы было по-другому.

— Что это значит?

Он сел напротив меня, положив руки на стол.

— Я признаю, что купил этот нож. Но не намерен признаваться в этом более ни перед кем. Боткина можно заставить изменить показания.

— Каким образом?

— Его лавка не приносит ему никакого дохода. Я знаю это точно. Мой отец держал такую же в южном Бостоне. Я могу дать Боткину достаточно денег, чтобы он убрался в Мексику.

Я был несколько ошарашен. Не самим предложением, такое я слышал и раньше — грубый подкуп, больше ничего. А тем, что это предложил именно Хиллман. Какое глубокое моральное падение человека, который командовал эскадрильей при Мидуэе!

— Лучше забудьте о том, что вы придумали, мистер Хиллман. Это та самая дорожка, о которой я вам только что говорил. В конце концов вы утонете.

— Я уже утонул, — сказал он ровным, бесцветным голосом.

Он опустил голову на руки, и волосы его рассыпались по столу, как большой срезанный белый сноп. На затылке я рассмотрел круглую лысину, которую он обычно прятал.

— Что вы сделали с ножом? — спросил я. — Вы отдали его Дику Леандро?

— Нет. — Опершись руками о стол, он выпрямился. На полированной поверхности остались следы его грязных ладоней. — Но хотел бы, чтобы это было так.

— Том? Вы отдали нож Тому?

Он застонал:

— Я не только отдал нож Тому. Я еще говорил Боткину, что покупаю это изделие в подарок своему сыну. Бастиан, должно быть, не придал этому особого значения. Но он докопается.

— Бастиан докопается, — сказал я. — Но из этого еще не следует, что Том воспользовался ножом против своей матери и отца. Уж мать-то убивать у него наверняка не было причины.

— Ему не нужны рациональные мотивы. Вы не знаете Тома.

— Вы уже говорили мне об этом. И в то же время отказываетесь рассказать мне все до конца. И не приводите никаких пояснений вашим словам.

— Это почти жуткая картина.

— Вечером вы что-то сказали о покушении на человеческую жизнь.

— Это вырвалось у меня случайно. Я не хотел бы говорить об этом.

— Кто на кого покушался? И почему?

— Том угрожал Эллен револьвером. Это было совсем не мальчишество.

— Это и есть тот воскресный утренний эпизод, который вы так скрывали?

Он кивнул.

— Я думаю, этот случай совершенно лишил его разума. Когда я приехал домой после визита к судье, Эллен находилась у него в комнате. Он держал револьвер возле ее головы. Вот здесь… — Хиллман указал пальцем на висок, — а она стояла на коленях, взывая к его милосердию. Буквально умоляя его. Я не знаю, почему он отдал мне револьвер. Я почти был уверен, что он нажмет на крючок.

Я почувствовал, как у меня на затылке взмокли волосы. Картина и в самом деле страшная, более того — классическая. Шизофреник в роли убийцы.

— Он сказал что-нибудь, когда вы забрали у него револьвер?

— Ни слова. Он отдал мне его совсем спокойно. Действовал как автомат, по-видимому не понимая, что он сделал или что собирался сделать.

— Он говорил что-нибудь вашей жене?

— Да. Он сказал, что убьет ее, если она не оставит его в покое. Она просто вошла в комнату, чтобы предложить ему поесть, и тут он совершенно взбесился.

— У него в голове было много всякого, — сказал я, — и должно было быть после той ночи. Он мне кое-что об этом рассказывал. Пожалуй, это оказалась самая критическая ночь в его жизни. Он первый раз встретил своего настоящего отца. (Хиллман поморщился.) Отца, который, быть может, разбил вдребезги его представления о нем. Можно сказать, что он затерялся между двумя мирами, и он готов был обвинить вас и вашу жену, что вы не подготовили его. И надо признать, эти обвинения небезосновательны. Вы не имели права скрывать от него правду, нравится она вам или нет. И теперь, когда правда ему открылась, он не смог воспринять ее во всем объеме. Он ведь не случайно перевернулся в машине тем утром.

— Вы хотите сказать, что он пытался покончить жизнь самоубийством?

— Да, он сделал такую попытку. Думаю, это был больше чем сигнал, что его жизнь вышла из-под контроля. Он не смог выпустить из рук руля и потому не пострадал. Никто не пострадал и в инциденте с револьвером.

— Вы восприняли это совершенно серьезно. А он был болезненно серьезен.

— Может быть. Но я не пытаюсь ничего сбросить со счетов. Вы разговаривали об этом с психиатром?

— Нет, не разговаривал. Существуют вещи, которые нельзя выносить за пределы семьи.

— Это зависит от семьи.

— Послушайте, — сказал Хиллман, — я боялся, что его не примут в школу, если узнают, что он был такой необузданный.

— А если бы и не приняли — что в этом ужасного?

— Я должен был как-то реагировать. Я и сейчас не знаю, как поступить с ним.

Он опустил свою всклокоченную голову.

— Вам нужны более квалифицированные советы, чем мои, — психиатра и юриста.

— Вы считаете, что он убил тех двоих?

— Совершенно необязательно. Почему вы не попросили доктора Вайнтрауба порекомендовать вам кого-нибудь?

Хиллман поднялся.

— Эту старую бабу?

— Я думал, что он ваш давний товарищ и кое-что понимает в психологии.

— Я полагаю, что у Элиа ничтожные знания. — В голосе Хиллмана послышалось презрение. — У него было нервное потрясение после Мидуэя, и мы вынужденно отправили его на родину для поправки здоровья, в то время как гибли люди. В то время как гибли люди, — повторил он и погрузился в молчание.

Он сидел, казалось, слушая самого себя, воспоминания отвлекли его от настоящего. Я ждал. Его сердитое лицо постепенно смягчилось, и даже голос изменился.

— Господи, что это был за день! Мы потеряли больше половины наших машин. Их сбивали, словно сидящих уток. И я не смог вернуть их обратно. Я не виню Элиа за это нервное расстройство. Слишком много людей умерло у него на руках.

Голос его становился все тише, глаза удалялись от меня все дальше и дальше. Он, видимо, даже забыл о моем присутствии и был в том краю, где умирали его парни, а он так и не умер.

— Черт с ним, — сказал он. — Я люблю Тома. Мы не были очень близки эти годы. Но он мой сын, и, хотя с ним трудно договориться, я люблю его.

— Я уверен в этом. Но вы, может быть, хотите от него больше, чем он может вам дать. Он не вернет вам ваших погибших летчиков.

Хиллман не понял меня. Он, казалось, зашел в тупик. Стальные глаза его подернулись дымкой.

— Что вы сказали?

— Возможно, вы слишком многого ждете от него.

— Каким образом?

— Оставим это, — сказал я.

Но Хиллмана это задело.

— Вы думаете, я хочу слишком многого? Я получил чертовски мало. А все это я предоставляю ему. — Он развел руками, как бы охватывая ими дом и все, что ему здесь принадлежало. — Он может взять себе, если это хоть как-то защитит его, последний цент, который у меня есть. Мы заберем его отсюда и уедем жить в другое место.

— Но вы по-прежнему оставите себя во главе, мистер Хиллман. Так ничего не изменится.

— Изменится. — В голосе его прозвучали и фатализм и вызов.

— Что ж, может быть. Давайте просчитаем вероятности. Единственным доказательством против него является нож, но, если подумать, и это очень сомнительно. Он наверняка не брал его с собой, когда вы отправили его в «Проклятую лагуну».

— Я не обыскивал его. Может быть, и брал.

— Готов держать пари, что в «Проклятой лагуне» его обыскивали. Уж там бы не пропустили такое оружие.

Хиллман опять прищурил глаза, и они превратились в узенькие щелочки.

— Вы правы, Арчер. Я вспоминаю, когда он уходил, у него не было ножа. Я даже припоминаю, что видел этот злополучный нож после всего в тот же день.

— Где он был?

— В его комнате. В одном из ящиков письменного стола.

— И вы оставили его там?

— У меня не было причин поступать по-другому.

— Тогда любой человек, имеющий доступ в дом, мог забрать его?

— К несчастью, и Том тоже. Он мог пробраться сюда после того, как сбежал из школы.

— Но также не исключается и Дик Леандро. Ему не надо пробираться, он ведь входит и выходит в любое время.

— Да. Но что это доказывает?

— Пока ничего, но, если мы соединим это с тем, что, возможно, именно его видели вчера вечером у «Барселоны», то появится повод для некоторых размышлений. И все-таки, знаете, в этой версии что-то пропущено.

— Дик никак не может быть этим пропущенным звеном, — сказал он поспешно.

— Почему вы так заботливы по отношению к Дику?

— Я очень люблю его. А почему бы и нет? Он — очень приятный парень, в свое время я смог помочь ему. И он платит мне преданностью. Черт вас возьми, Арчер, — заговорил он искренне, — когда человек достигает определенного возраста, ему нужен кто-то, кому он мог бы передать свои знания или хотя бы часть их.

— И наверное, некоторые деньги?

— Практически да. Это будет зависеть от Эллен. Основные деньги у нее. Но я могу заверить вас, что для Дика это ничего не значит.

— Это кое-что значит для любого из нас, и я думаю, что это много значит для Дика.

— На чем основано ваше предположение?

— Он — приживал. Вы знаете, что это такое? Он живет за счет других людей. В данном случае за ваш счет. Скажите мне вот что. Дик знал об инциденте с револьвером в комнате Тома?

— Да. Он был в то воскресное утро со мной. Он отвозил меня сначала к судье, а потом обратно домой.

— Он в курсе очень многих событий, — отметил я.

— Это естественно. Он практически член нашей семьи. Дело в том, что я ждал его сегодня к вечеру. — Он посмотрел на часы. — Но сейчас уже слишком поздно, десятый час.

— Вы не можете вызвать его сюда?

— Не на ночь глядя. И потом, у меня вовсе нет желания брать себя в руки, чтобы появиться перед Диком.

Он робко посмотрел на меня. Тут-то мне и раскрылась его суть. В нем жили два человека: тщеславный, никогда не забывающий о своем лице-маске, и второй — тайный, скрывающийся под этой маской и никогда из-под нее не появляющийся.

Он водворил на место свою серебряную гриву и пригладил ее руками.

— Ночь — это все, что мы имеем, — сказал я. — Утром к вам может нагрянуть Бастиан, шериф и, возможно, уголовная полиция. И вам не удастся отделаться от них, просто заявив, что вы не покупали ножа. Вам придется давать объяснения.

— Вы действительно думаете, что нож взял Дик?

— На мой взгляд, у нас больше оснований подозревать его, чем Тома.

— Хорошо, я позвоню ему. — Он подошел к телефону.

— Только не говорите, что вы его ждете. Он может все бросить и убежать.

— Естественно, не скажу. — Он набрал номер и, когда на том конце провода сняли трубку, заговорил другим голосом, свежим и молодым. — Дик? Ты сказал Эллен, что к вечеру появишься. Удивительно, что я должен тебя ждать… Я знаю, что поздно. Я беспокоился, здоров ли ты… Что беспокоит? Очень жаль. Слушай, почему бы тебе не приехать прямо сейчас? Том вернулся домой! Разве это не прекрасно? Ты рад? Он хочет повидаться с тобой. И я, как обычно, буду рад видеть тебя. Нет, это не приказ… Прекрасно, я жду.

Он повесил трубку.

— Что с ним случилось? — спросил я.

— Он говорит, что плохо себя чувствует.

— Заболел?

— Нет, депрессия. Но он действительно обрадовался, что Том уже дома. Он скоро будет здесь.

— Хорошо. За это время я хотел бы поговорить с Томом.

Хиллман подошел и опять встал надо мной. В зеленом полусвете-полутьме я не мог как следует рассмотреть выражение его лица.

— До того, как вы поговорите с ним, я должен вам кое-что сказать.

Я ждал продолжения, но он молчал. Я спросил:

— Это о Томе?

— Это о нас обоих.

Он смутился, но глаза его по-прежнему испытующе всматривались мне в лицо.

— С другой стороны, не думаю, что я могу позволить себе так распуститься.

— Вы рискуете больше никогда не получить такой возможности, — сказал я, — до тех пор, пока вас не вынудят к этому. А это гораздо хуже.

— Здесь вы ошибаетесь. Никто этого не знает, кроме меня.

— Но это касается еще и Тома.

— Совершенно верно. Забудем об этом.

— Не надо больше никаких секретов, мистер Хиллман. Ведь должно же было вас чему-нибудь научить все происшедшее?

Но я уже видел, что он и сам хочет раскрыть секрет, но так, чтобы не нести ответственности за то, что он рассказал. Он медлил, глядя на меня сверху вниз своими холодными, стальными глазами.

Я подумал, что, когда Хиллман говорил о своих чувствах к Тому, голос его звучал совершенно искренне. Возможно, эта искренность и есть недостающая часть равенства.

— Том действительно ваш сын? — спросил я.

С ответом он не замешкался:

— Да, моя собственная плоть и кровь.

— И вы единственный, кто знает об этом?

— Конечно, знала Кэрол, и знал Майкл Харлей. Он согласился на это в обмен на кое-какие блага, которые я ему оказал.

— Вы вытащили его из Портсмута.

— Я помог. Не надо только воображать, что я сплел здесь какую-то жуткую интригу. Все произошло совершенно естественно. После того как Майкл и его брат были арестованы, Кэрол пришла ко мне. Она просила, чтобы я вступился за них. Я сказал, что постараюсь. Она была восхитительная девочка и выразила свою признательность естественным образом.

— Отправившись с вами в постель.

— Она подарила мне одну ночь. Я пришел к ней в комнату в отель «Барселона». Надо было ее видеть, Арчер, когда она разделась. Она осветила собой эту убогую комнату с медной кроватью.

Я прервал его возбужденное воспоминание:

— Медная кровать все еще там, так же как и Сайп был там до прошлой ночи. Сайп знал о вашей большой ночи на медной кровати?

— Сайп?

— Гостиничный детектив.

— Кэрол сказала, что в те часы он куда-то уходил.

— И вы говорите, что только раз были там?

— С Кэрол — только один раз. Я провел в «Барселоне» несколько ночей еще с одной девушкой. Наверное, я попытался вернуть наслаждение, полученное с Кэрол, или нечто похожее. Она была очень старательной девочкой, но Кэрол заменить не могла.

Я встал. Он заметил выражение моего лица и отскочил в сторону.

— Что с вами? Вам нехорошо?

— Сюзанна Дрю — моя подруга. Моя близкая подруга.

— Откуда же я мог это знать? — спросил он перекошенным ртом.

— Вы многого не знаете. Вы не знаете, как противно мне тут сидеть и выслушивать про ваши прошлые грязные похождения.

Он был изумлен. Я тоже был поражен собой. Сердито кричать на свидетелей — это привилегия второсортных следователей и прочих судейских.

— Никто не позволяет себе так разговаривать со мной, — заговорил Хиллман дрожащим голосом. — Убирайтесь вон из моего дома и держитесь от него подальше!

— С большим удовольствием.

Я почти дошел до входной двери. Это напомнило прогулку по глубокой липкой грязи. Тут Хиллман все же опомнился и окликнул меня:

— Послушайте…

Это было его любимое слово.

Я послушал. Он подошел ко мне, делая руками какие-то неопределенные движения.

— Я не могу продолжать сам, Арчер. Простите, если я чем-нибудь задел вас.

— Все в порядке.

— Нет, не все. Вы любите Сюзанну?

Я не ответил.

— В таком случае вы удивительный человек. Говорю вам честно, что не притрагивался к ней с сорок пятого года. У меня были некоторые неприятности с этим гостиничным сыщиком. Сайп…

— Вы избили его, — заметил я безучастно. — Я знаю это.

— Я проучил его на всю жизнь, — сказал Хиллман с некоторой гордостью. — Это был первый и последний раз, когда он выманил у меня деньги.

— Если не считать этой недели.

Повисло молчание, которое он и нарушил:

— Во всяком случае, Сюзанна потеряла интерес…

— Я не желаю говорить о Сюзанне.

— Ваше право.

Хиллман вывел меня в коридор, ведущий в библиотеку. Он делал это, чтобы наш разговор был слышен в гостиной, где находилась Эллен. Он стоял, прислонившись к стене, так в театре стоят люди, у которых нет билета. По его позе я мог понять, как непрочно его положение здесь, каким временным жильцом ощущает он себя в своем собственном доме.

— Я не понимаю только двух вещей, — сказал я. — Вы говорили, что провели с Кэрол всего одну ночь, и абсолютно уверены, что вы действительный отец ее ребенка. Откуда такая уверенность?

— Он родился точно через девять месяцев — 12 декабря.

— Но это еще не доказывает, что вы его отец. Беременность часто бывает дольше девяти месяцев, особенно первая. Майкл мог стать отцом еще до того, как морской патруль забрал его. Или любой другой мужчина.

— Других мужчин не было, она была девственницей.

— Вы лжете!

— Нет, это правда. Женитьба Кэрол и Майкла Харлея никогда не была совершенно полной. Майкл был импотентом, это и послужило единственной причиной, по которой он согласился считаться отцом ребенка.

— Но какая была в этом необходимость, Хиллман? Почему же вы не взяли ребенка и не вырастили его сами?

— Я это и сделал.

— Я имею в виду, взяли открыто и вырастили как своего собственного сына?

— Я не мог. Я имел другие обязательства. Я был уже женат на Эллен. А она — из Новой Англии, пуританка чистой воды.

— И с будущим чистой воды.

— Я признаю, что мне нужна была ее помощь, чтобы начать собственный бизнес. Мужчина должен сделать выбор. И я его сделал.

Он поднял голову. Свет от люстры упал на его пустое бронзовое лицо. Он отвернулся от света.

— Кто сказал вам, что Майкл — импотент?

— Кэрол. Она не лгала. Она была, как я уже говорил, девственницей. В ту ночь она многое рассказала о своей жизни. Рассказала, что Майкл стал таким после того, как его избили ремнем.

Волна горечи подкатила к моему горлу. Я вспомнил старика в коровнике, занятого дойкой, и явно услышал скулеж одноглазого колли.

— А мне о вас говорили то же самое.

— Что?

— Что вы стерильны.

Он резко повернулся ко мне.

— Кто вам это сказал?

— Ваша жена. Да, именно она. — Я смотрел ему в глаза.

— Так она и до сих пор думает, что я не могу иметь детей?

— Да.

— Хорошо. — Он повернул лицо к свету и позволил себе довольно улыбнуться. — Может быть, мы когда-нибудь и вытащим это на свет Божий. Когда мы усыновляли Тома, я сказал Эллен, что Вайнтрауб провел тестирование и выяснил, что я стерилен. Я боялся, что она узнает о моем отцовстве.

— Вы и так можете быть стерильны.

Он не понял, что я имел в виду.

— Нет. Это относится к Эллен. Мне же нет необходимости проходить эту проверку. У меня есть Том, и это доказывает, что я мужчина.

Но Тома у него не было…

Глава 28

Мы вошли в гостиную, «зал ожидания», как называла ее Эллен Хиллман. Хотя Том находился уже дома, ожидание, казалось, еще продолжалось, словно оно срослось с этим местом. Эллен сидела на своем месте на диванчике, держа в руках вязанье. Длинные спицы быстро бегали по краю красной шерстяной полосы. Она пристально смотрела на мужа.

— Где Том? — спросила она. — Все еще наверху?

— Я слышал, как он спускался по задней лестнице.

— Представляю, что приготовила ему на кухне миссис Перес. Настоящий праздник. Он, видимо, сделал из кухни столовую. Можно понять это, учитывая его наследственность.

— Нам не следовало бы углубляться в этот вопрос, не так ли?

Хиллман вошел в нишу с баром и налил себе какой-то очень темный коктейль. Потом он вспомнил и обо мне, но я отказался.

— Что хотел этот полисмен? — спросила Эллен.

— Он упрямо держит в голове несколько вопросов. Я не стал на них отвечать. Я слишком утомлен, и мне надо отдохнуть и прийти в себя.

— Так ты говоришь мне уже двадцать лет. Как всегда, ты предпочитаешь не углубляться в суть вещей. Плаваешь по поверхности. Это потому, что на самом деле в глубине, в сердце, у тебя — одна гниль.

— Может быть, мы обойдемся без мелодрамы?

— Это трагедия, а не мелодрама. В твоем доме разыгралась трагедия, а тебе даже лень задуматься над этим. Ты живешь в мире призраков, как дурак.

— Я знаю… — Голос его был спокоен, но я видел, что он готов выплеснуть ей в лицо содержимое стакана. — Я невежественный инженеришка и никогда не изучал философию.

Спицы ее продолжали постукивать.

— Я могу простить тебе твое невежество, но не могу простить постоянные увертки.

Он отпил из стакана и в то же время другой рукой плавным движением пригладил свою шевелюру.

— Боже мой, Эллен! Сколько мне еще предстоит выслушать от тебя! Здесь не место и не время для таких разговоров.

— Всегда не место и не время! А если и время, так ты подводишь часы. А если и место, то ты обязательно найдешь путь для спасительного бегства. Я вижу только твои мелькающие ноги, ты — то далеко, то близко, дикий Ральф. То — здесь, то — там. Ты никогда не вглядывался ни во что, что пролетало мимо.

Он поморщился от ее слов.

— Это неправда, — сказал он легко. — Арчер и я проводили на самом деле ночные раскопки.

— Раскапывали темные закоулки твоей натуры? Я думала, ты оставляешь это развлечение для своих женщин. Таких, как Сюзанна Дрю.

Это имя отозвалось во мне острой болью. Это было прекрасное имя, светлое и дерзкое, немного абсурдное, и оно совсем не заслужило сомнительной чести быть связанным с этими людьми и произноситься здесь с такой неприязнью и ненавистью. Если в отношениях четы Хиллманов и была когда-нибудь чистота, то постепенно они лишились ее из-за фальши, постоянно сопровождавшей их брак. Меня вдруг пронзила мысль, что и Сюзанну Хиллман жестоко обманул, используя в своих интересах. Он заставил ее принять на себя заботу о Кэрол, даже не намекнув, что он отец ребенка, которого та ждала.

— О Господи! — говорил он сейчас. — После всех этих лет мы снова вернулись к девочке Дрю.

— Ну так как? — спросила Эллен.

К счастью, раздался телефонный звонок. Хиллман снял трубку, ответил и повернулся ко мне, зажав рукой микрофон.

— Это Бастиан. Просит вас. Вы можете воспользоваться телефоном в комнате прислуги. Я бы хотел послушать с этого аппарата.

Спор вряд ли бы оказался плодотворным. Я понимал, что спорить бесполезно, поэтому прошел через «музыкальную комнату» и столовую к буфету в комнате прислуги, где в полной темноте отыскал телефон. Я слышал, как на кухне миссис Перес, полунапевая, рассказывала Тому о своей родной провинции Синалоа. В трубке зазвучал голос Бастиана, резкий, не имеющий никакого сходства с человеческим.

— Арчер?

— Я.

— Ну вот, я все проверил насчет Дика Леандро. И только что разговаривал с его подругой. Она на последнем курсе колледжа, зовут ее Кати Оджилви, и ей принадлежит «шевроле», модель этого года, синего цвета. В конце концов она призналась, что прошлым вечером разрешила ему воспользоваться своей машиной. Судя по спидометру, он проехал более сотни миль.

— Вы уверены, что ее с ним не было? С ним была девушка или, возможно, мальчик, в этом Дали не совсем убежден.

— Это не мисс Оджилви. Ее очень обидело, что он воспользовался ее машиной, чтобы отправиться в длительную поездку с другой девушкой.

— Она знает эту девушку?

— Та леди обронила на переднем сиденье губную помаду, очень дорогую. Вряд ли мисс Оджилви раскололась бы с такой готовностью, если бы не эта губная помада, — добавил он холодно. — Видимо, Леандро предпринял все необходимое, чтобы все оставалось в тайне.

— Он объяснил ей, почему так поступил?

— Ему надо было сделать что-то, связанное с похищением Тома. Вот все, что она знает. Может, пора нам добраться до Леандро?

— Он едет сюда. Может, вам тоже лучше приехать? Вслед за ним?

— Вы так говорите, словно события достигли критической точки.

— Да. Так оно и есть.

Я уже видел их очертания. Они горели у меня перед глазами, как фонари, освещающие мотель Дака. Повесив трубку, я посидел в темноте и попытался отогнать видения. Но они кружились вокруг и, наконец, растворились, соединившись с реальным миром.

— Моя родина, — напевала Тому на кухне миссис Перес, — страна множества рек. Там целых одиннадцать рек, и я со своей семьей жила от реки так близко, что мои братья бегали купаться каждый день. А отец обычно приходил на реку по воскресеньям, ловил сетью рыбу и потом раздаривал ее соседям. И у всех соседей на воскресный ленч была свежая рыба. И все благодарили его за это.

Том сказал, что так не бывает.

— Ах, — говорила она, — там — самый настоящий рай. Моего отца все уважали. Летом там было очень жарко. А затем над Сьерра-Мадре собирались большие черные тучи и начинался страшный дождь, такой, что вода в реке за два часа поднималась на несколько дюймов. Потом опять выходило солнце. Солнце, солнце. Вот такой была жизнь.

Том спросил, жив ли еще ее отец. Она весело сказала, что отец жив, ему сейчас за восемьдесят, но здоровье у него прекрасное. Ее муж как раз поехал сейчас навестить его в Мексику.

— Я хотел бы повидаться с твоим отцом.

— Может, у меня и найдется когда-нибудь денек. И мы съездим.

Я открыл дверь. Том сидел за кухонным столом, доедая суп. Миссис Перес с материнской улыбкой наклонилась над ним, а глаза ее были далеко, в Синалоа. Она неприязненно посмотрела на меня: я был чужестранец на их земле, в Синалоа.

— Что вы хотите?

— Я хочу поговорить с Томом и прошу вас оставить нас ненадолго.

Она заупрямилась.

— С другой стороны, — вдруг решил я, — в этом доме больше не должно быть никаких секретов. Пожалуйста, оставайтесь, миссис Перес.

— Благодарю вас.

Она схватила кастрюлю из-под супа и понесла ее, потряхивая, к раковине, где до краев наполнила горячей водой. Том с нескрываемой скукой только из вежливости предложил мне сесть к столу напротив него.

— Я очень не люблю заставлять людей перебирать все детали, — начал я, — но ты единственный, кто может ответить на некоторые вопросы.

— О’кей.

— Мне неясен вчерашний день, особенно вечер. Ты был в «Барселоне», когда Майкл приехал из Вегаса?

— Да. Он вернулся в очень дурном настроении. Сказал, что сначала изобьет меня, а потом убьет. Во всяком случае, я решил убежать.

— Тебя никто не остановил?

— Он был бы рад избавиться от меня.

— А Сайп?

— Он был так пьян, что едва ли понимал, что делает. Он напился до потери сознания еще до того, как я ушел.

— Сколько было времени, когда ты ушел?

— Чуть больше восьми, еще не стемнело. На углу я дождался автобуса.

— Тебя не было там, когда приезжал Дик Леандро?

— Нет, сэр. — Глаза его широко раскрылись. — Он был в отеле?

— Видимо, был. Сайп или Майкл ни разу не упоминали его?

— Нет, сэр.

— Ты не знаешь, что он мог там делать?

— Нет, сэр, я вообще не много знаю о нем. Он — их приятель.

Он показал плечом и подбородком в направлении, где сидели Хиллманы.

— А чей он приятель в особенности: ее или его?

— Его. Но и она его использует.

— Он ее возит?

— Он делает все, что она захочет. — В голосе Тома послышались боль и гнев, гнев скрытый, гнев смещенного сына. — Когда он выполняет все ее желания, она говорит, что оставит ему по завещанию денег. Если же он что-то делает не так, например, когда он собирается идти на свидание, она говорит, что вычеркнет его из завещания. И он не идет на свидание.

— Мог бы он кого-нибудь для нее убить?

Миссис Перес вылила горячую воду в раковину, пар заполнил дальний угол кухни, откуда донесся звук, напоминавший небольшой взрыв, что-то вроде «ш-ш-шуу-уух». Его издала миссис Перес.

— Я не знаю, что он мог бы для нее сделать, — с сомнением проговорил Том. — Он просто «мальчик» для яхты, а все они в общем-то одинаковые, хотя, конечно, и разные. Это зависит, наверное, от того, на какой риск ему придется идти. И за сколько денег.

— Харлей, — сказал я, — был зарезан ножом, который подарил тебе отец, охотничий нож с полосатой ручкой.

— Я не убивал его.

— Где ты в последний раз видел этот нож?

Том задумался.

— Он был в моей комнате на письменном столе, сверху, вместе с платками и каким-то мусором.

— Дик Леандро знал, где лежит нож?

— Он не мог знать. Я никогда не показывал ему. Кроме того, он никогда не входил в мою комнату.

— А твоя мать… Эллен Хиллман знала, где нож?

— Думаю, да. Она всегда входила в мою комнату и проверяла мои вещи.

— Это правда, — вставила миссис Перес.

Я подарил ей взгляд, который прекратил все дальнейшие комментарии.

— Я знаю, что в то самое воскресное утро она, как обычно, вошла к тебе в комнату, и ты стал угрожать ей отцовским револьвером.

Миссис Перес опять издала взрывной звук, означавший, очевидно, крайнюю степень негодования. Том внимательно разглядывал стенку за моей спиной, будто там кто-то стоял.

— Они таки рассказали вам эту историю?

— Это неправда! — не выдержала миссис Перес. — Я слышала ее пронзительный крик, потом она сбежала вниз по лестнице, схватила револьвер, лежащий на столе в библиотеке, и с ним в руках вбежала к Тому в комнату.

— Почему вы не остановили ее?

— Я испугалась, — сказала она. — И потом, подъехал мистер Хиллман, я услышала шум его машины. Я выскочила и сказала ему, что происходит. И вообще, что я могла сделать, если Перес уехал в Мексику?

— Это не имеет значения, — сказал Том. — Ведь все равно ничего не случилось. Я забрал у нее револьвер.

— Она хотела застрелить тебя?

— Сказала, что застрелит, если я не возьму обратно свои слова, которые я сказал ей перед этим.

— А что ты сказал?

— Что мне будет много лучше, если я останусь жить в мотеле с моими настоящими родителями, чем с ней в этом доме. Она вся вспыхнула, побежала вниз и схватила револьвер.

— Почему ты не сказал об этом отцу?

— Он мне не отец.

Я не спорил. Отцовство определяется не только генами.

— Почему же ты все-таки не рассказал ему? Возможно, это многое бы изменило.

Он сделал неопределенный жест рукой.

— Это не принесло бы никакой пользы. Он бы не поверил ни одному моему слову. Во всяком случае, она совершенно свела меня с ума своей постоянной ложью о том, кто я. Я вырвал у нее револьвер и приставил ей к виску.

— И хотел убить ее?

Он кивнул. Было такое ощущение, будто его шея не может выдержать тяжести головы. Миссис Перес под тем предлогом, что ей надо выйти из кухни, подошла к нему и положила на секунду руку на плечо. Этот жест словно оказался сигналом. У входной двери позвонили.

В страшном нетерпении я отправился туда. Мистер Хиллман впустил Дика Леандро. Прошедшая неделя тяжело отразилась на внешнем виде этого парня: лицо его осунулось, а кожа приобрела желтоватый оттенок.

Он посмотрел на меня мутным взглядом и сразу обратился к Хиллману:

— Могу я поговорить с вами наедине, шкипер? Это очень важно.

Он почти стучал зубами.

На пороге гостиной показалась Эллен.

— Неужели это настолько важно, что вы забыли о вежливости, Дик? Я весь вечер сидела одна. Или мне это только показалось?

— Мы присоединимся к тебе попозже, — сказал Хиллман.

— Уже и так слишком поздно, — заметила она в раздражении.

Тусклый взгляд Леандро перебегал с одного на другую, как у зрителя, наблюдавшего игру в теннис и поставившего на одного из игроков все, что у него было.

— Если ты не будешь ласков со мной, — проговорила она почти нежно, — то и я не буду с тобой ласкова.

— Это меня не в-волнует.

В его голосе слышался скрытый вызов.

— Воля твоя.

Повернувшись к нам спиной, она прошествовала в гостиную.

— Мы не можем больше терять времени, — обратился я к Дику Леандро. — Вы вчера вечером возили куда-нибудь миссис Хиллман?

Он отвернулся от меня и, почти прильнув к уху Хиллмана, сказал как можно тише:

— Мне очень надо поговорить с вами наедине. Произошло нечто такое, о чем вы даже не подозреваете.

— Может быть, пойдем в библиотеку? — предложил ему Хиллман.

— Если вы разрешите, я продолжу, — снова вмешался я. — Мы ведь можем так же хорошо поговорить и здесь. Я не хотел бы слишком далеко удаляться от миссис Хиллман.

Молодой человек повернулся и посмотрел на меня как потерянный, но в то же время и с облегчением. Он понял, что я знал.

Я подумал, что Хиллман тоже знает. На это указывало предложение, сделанное им Сюзанне, а его признание, что он настоящий отец Тома, объяснило мне мотивы. Хиллман прислонился к стене около дверей, крупный и загадочный, как статуя, полузакрыл глаза и приготовился слушать.

— Ты возил ее к отелю «Барселона», Дик? — спросил я.

— Да, сэр. — Он стоял, высоко подняв одно плечо и наклонив голову к другому, будто собирался что-то писать. — Но я понятия не имел, что у нее в голове. Я и сейчас не знаю.

— Кое-что ты, наверное, знаешь. Иначе к чему вся эта таинственность?

— Она сказала, что я должен взять на время машину, что они позвонили и требуют еще денег, а шкипера сейчас нет, так что деньги придется отвезти нам. Мы должны держать все в тайне от полиции, а после она сказала, что я не должен вообще никому ничего рассказывать.

— И ты поверил тому, что она сказала?

— К-к-конечно.

— Когда ты начал сомневаться?

— Ну, я никак не мог понять, где она держала всю наличность. Она говорила, что в своей корзинке, она несла с собой большую корзинку для вязанья, но не похоже было, чтобы там лежали деньги. Я не видел никаких денег.

— А что ты видел?

— Я вообще ничего не видел. — Волосы упали ему на лоб и лезли в глаза. — То есть я хочу сказать, что видел этого человека, этого челов-в-века, когда он вышел из гостиницы, потом они обошли ее, исчезли из виду, и я услышал крик.

Он держал себя рукой за горло.

— Что ты сделал?

— Я остался в машине. Она велела мне, чтобы я оставался в машине. Когда она вернулась, то сказала, что это кричала птица.

— И ты поверил ей?

— Я не очень разбираюсь в птицах, ведь правда, шкипер?

Вдруг с порога комнаты раздался пронзительный голос Эллен:

— Так о чем все-таки ты разговариваешь с этими мужчинами?

Я направился к ней.

— О вас. И о птице, которую вы слышали вчера вечером в саду около гостиницы. Что же это была за птица?

Рука ее взлетела вверх и прижалась к губам.

— Она, по-моему, походила на человека. Не очень приятного, но все-таки человека, — предположил я.

Она дышала с трудом, хватая открытым ртом воздух.

— Он был подонком или дьяволом!

— Потому что он хотел денег?

— Это должно было продолжаться и продолжаться. Я… мне пришлось покончить с ним. — Она вся дрожала, но громадным усилием воли ей удалось заставить себя успокоиться. — Кстати, о деньгах. Я могу позаботиться и о вас. Я уверена, что полиция поняла бы меня, поскольку совершенно не надо связывать меня с этим… этим… — Она никак не могла подобрать слова. — Я могу позаботиться и о вас, и о Дике.

— Сколько вы обещаете?

Она взглянула на меня с таким превосходством, на которое люди получают право только при соответствующем происхождении.

— Пройдемте в гостиную, — сказала она, — там все и обсудим.

Мы все трое последовали за ней в комнату, она села на диванчик, а мы встали вокруг нее. Хиллман с любопытством поглядывал на меня. Он был тих, задумчив и мягок, словно из него вынули стержень, но чувствовалось, что в голове у него продолжала тикать счетная машинка. У Дика Леандро в глазах появились признаки жизни. Возможно, он все еще воображал, что где-то, как-то, когда-то, но деньги Хиллмана все же не проплывут мимо него.

— Так сколько? — спросил я ее.

— Двадцать пять тысяч, — сказала она.

— Это лучше, чем нож между ребер. Вы имеете в виду двадцать пять тысяч всего или двадцать пять тысяч за каждое убийство?

— За каждое убийство? Как вас понимать?

— Их было два, совершенных одним и тем же ножом и почти наверняка одним и тем же человеком. Вами.

Жестом молоденькой испуганной актриски она отвела голову от моего указующего перста. Молоденькая актриска исполняла роль женщины в возрасте, с лицом, покрытым тонкими морщинками, и белыми прекрасными светлыми волосами, но уже потерявшими свой прежний блеск.

— Тогда пятьдесят тысяч, — сказала актриска.

— Он играет с тобой, — оборвал Хиллман. — Ты не сможешь его купить.

Она повернулась к нему:

— Мой покойный отец однажды сказал мне, что я смогу купить любого, любого и каждого. Я доказала это, купив тебя. — В голосе ее слышалось явное отвращение. — К сожалению, ты оказался плохой покупкой.

— Ты не купила меня. Тебе почти не пришлось пользоваться моими услугами.

Они с ненавистью смотрели друг другу прямо в глаза.

— Ты вынудил ее всучить мне ее незаконного ребенка?

— Я хотел сына. Но я не ожидал такого оборота событий. Так получилось.

— Так получилось, потому что ты так захотел. У тебя хватило наглости принести ее ребенка ко мне в дом, заставить выкормить и вырастить его и назвать своим. Как ты мог жить среди такой страшной фальши?

— Не стоит говорить о фальши. Нам, видимо, лучше не касаться этого вопроса.

— Жеребец, — сказала она. — Развратник.

В соседней комнате послышалось какое-то движение. Вглядевшись в темноту, я рассмотрел Тома, сидевшего на вертящемся стуле рядом с фортепиано. Закрывать дверь было поздно: он наверняка уже все слышал.

Хиллман проговорил с удивительным спокойствием:

— Я никогда не понимал твоего пуританского образа мыслей, Эллен. Ты все время думала, что самая безобидная шутка в постели — это смертный грех, более тяжкий, чем убийство. Господи, я вспоминаю нашу первую брачную ночь. Тебе, должно быть, казалось, что я убиваю тебя.

— Было бы лучше, если бы ты действительно меня убил.

— Я тоже почти хочу этого. Ты убила Кэрол, это правда, Элли?

— Конечно. Это я убила ее. Она позвонила мне в понедельник утром, после того как ты ушел. Том дал ей телефон. Я подняла трубку в его комнате, и она мне все выложила. Она сказала, что разгадала планы своего мужа и боится, что он будет жестоко обращаться с Томом, потому что Том — не его сын. Я уверена — это был только благопристойный предлог, чтобы всадить в меня нож.

— Какой нож? — спросил я.

— Неплохое я подобрала сравнение, а? Я хотела сказать, что она одержала надо мной полную победу, в один миг отняв у меня весь смысл моего существования.

— Я думаю, она просто пыталась спасти своего сына.

— Ее сына, ее, а не моего! Ее и Ральфа. Вот в чем была суть! Неужели вы не понимаете этого? Я чувствовала, что она убила меня. Я оказалась всего лишь бесплотным привидением в этом мире, мою жизнь теперь можно было выбросить на свалку вместе с другим никому не нужным хламом. Шел дождь, и я, когда шла от того места, где оставила «кадиллак», чувствовала себя настолько бесплотной, что дождь, казалось, легко проходил сквозь меня.

Наверное, муж застал ее, когда она звонила мне. Он приволок ее в коттедж, где они жили, избил и бросил без сознания на полу. Убить ее было легко. Очень легко. Нож вошел в нее как в масло и так же легко вышел. Я даже не представляла себе, как это будет легко.

— Но во второй раз было уже не так просто, — сказал я. — Нож застрял в ребрах. Я сам пытался вытащить его оттуда и не смог.

— Да, — сказала она высоким голосом, в котором прозвучала какая-то детская обида. Эта маленькая актриска, скрывающаяся за морщинами, жаловалась на жестокий мир, где вещи не слушаются ее, а люди не покупаются.

— Что заставило вас убить его? — спросил я, хотя об ответе догадывался.

— Он начал подозревать, что именно я убила Кэрол. Тогда он, воспользовавшись телефоном Тома, позвонил мне, предъявил свои обвинения и стал угрожать. Конечно, он требовал денег.

Она проговорила это так, словно наличие денег давало ей право осуждать людей, которые нуждались в них.

— Это наверняка продолжалось и продолжалось бы.

Из темноты вышел Том. Он смущенно посмотрел на всех нас, но я заметил в его взгляде нечто другое — сожаление.

Мальчик сказал Хиллману:

— Почему ты не говорил мне? Все могло быть совсем по-другому.

— И еще будет, — сказал Хиллман с наигранным оптимизмом. — А, сын?

Хиллман протянул Тому руку и пошел к нему, но мальчик, не позволив себя обнять, повернулся и вышел из комнаты. Нетвердыми шагами Хиллман последовал за ним. Я слышал, как они поднимались по лестнице, впереди Том, несколькими ступенями ниже — Хиллман.

Неуверенно, словно освобождаясь от невидимого рабства, покинул свое место и Дик. Он вошел в нишу, и я услышал, как он наливает себе виски.

Эллен Хиллман все еще думала о деньгах.

— Ну так как же, мистер Арчер? Можно купить вас?

Лицо ее оставалось совершенно спокойным. Вместе с Хиллманом ушел и гнев.

— Меня нельзя купить даже за все, что вы можете предложить.

— Тогда скажите, есть ли у вас хоть капля сострадания ко мне?

— Сострадания во мне вообще не так уж и много.

— Я не прошу ничего особенного. Только разрешите мне провести еще одну ночь в моем доме.

— Что это вам даст?

— Очень много. Буду откровенна с вами. Я довольно долго собирала снотворные таблетки…

— Как долго?

— Почти год. Я была в отчаянии, что…

— Вы могли бы воспользоваться ими и раньше.

— Вы имеете в виду — до всего этого?

Волнообразным движением руки она обвела гостиную с таким видом, словно это была сцена, на которой только что разыграли трагедию, и теперь она усеяна трупами.

— До всего этого, — повторил я.

— Но я не могла умереть не зная. Я знала, что моя жизнь была пуста и бессмысленна. Я должна была найти причину.

— А сейчас она полна и обрела смысл?

— Сейчас переполнена, — ответила она. — Послушайте, Арчер. Я ведь была искренна с вами сегодня. Неужели вы не дадите мне в благодарность за это последний шанс? Время, чтобы принять таблетки. Я прошу.

— Нет.

— Ведь вы мне кое-чем обязаны. Я помогла вам сегодня днем настолько, насколько у меня хватило смелости.

— Вы даже не пытались помочь мне, миссис Хиллман. Вы сообщили мне лишь то, что я уже знал или к чему я был уже близок. Вы сообщили мне об усыновлении Тома, но таким образом, чтобы это могло скрыть то, что он настоящий сын вашего мужа. Вы дали мне и ложную информацию о стерильности вашего мужа. Это понадобилось вам для того, чтобы скрыть мотивы убийства вами Кэрол Харлей.

— Боюсь, ваши рассуждения слишком тонки для меня.

— Едва ли. Не скромничайте. Вы достаточно тонкая женщина.

— Я — тонкая? Я дура! Набитая дура! Люди на улицах, любой подонок знал о моей жизни гораздо больше, чем я сама… — Она прервала себя. — Так вы поможете мне?

— Нет, не могу. Извините. Полиция уже выехала сюда.

Она оценивающе посмотрела на меня.

— Этого времени мне хватило бы, чтобы воспользоваться револьвером.

— Нет.

— Вы тяжелый человек.

— Это не я, миссис Хиллман. Это наша действительность такова.

И тут подъехала машина шерифа. Я услышал шум двигателя, поднялся и направился к дверям, ведущим в гостиную, чтобы пригласить Бастиана. За спиной у меня глубоко вздохнула Эллен. Это был тяжелый вздох человека, который остался совершенно один. Затем она взяла из корзины вязальные спицы и вонзила их себе в грудь. До того как я успел подскочить к ней, она ударила себя еще несколько раз.

К середине следующего дня она добилась того, чего так страстно хотела: она скончалась.

Картер Браун

Дом колдовства

I

— Вас ждут, мистер Бойд.

Уже немолодая горничная фыркнула, показывая свое неодобрение, и отступила назад.

Я решительно стряхнул снег со своих коротко подстриженных волос, прежде чем войти в «Дом колдовства». Несколько месяцев назад один из иллюстрированных журналов посвятил ему целый фоторепортаж и сделал это так хорошо, что теперь интерьер дома меня не слишком удивил. Легкий аромат, который, казалось, распространялся по всем помещениям благодаря искусно проведенной вентиляции, заставил мои ноздри затрепетать. Ноги сразу поглотила плотная шерсть синего китайского ковра, и в первое мгновение мне даже показалось, что с ними что-то произошло. Стены холла были задрапированы черным бархатом, а потолок, переливчато-зеленый, приятно освещался скрытыми светильниками.

Горничная проводила меня к спрятанной в глубине холла лестнице, охраняемой гигантской египетской кошкой из синего венецианского стекла. Стоило мне к ней приблизиться, как в ее хищных глазах загорелся недобрый огонек, но, может быть, мне это просто показалось.

— Мисс Лорд просила вас спуститься вниз.

Горничная еще раз фыркнула, но уже громче.

Я воспользовался мозаичной лестницей, каждая ступенька которой была украшена каким-нибудь кабалистическим рисунком, и, спустившись в подвальный этаж, оказался перед тяжелой деревянной дверью. Она вела в помещение с бассейном и так же, как и лестница, была расписана кабалистическими знаками.

Небольшой бассейн был окутан теплым влажным воздухом, и над водой поднимались легкие клубы пара. Лишь один предмет на ее поверхности оставался неподвижным. То была блондинка, безмятежно лежавшая на спине в центре бассейна. Погруженная в свои размышления, она смотрела в потолок, который представлял собой нечто вроде искусственного звездного неба.

— Закройте дверь! — неожиданно проговорила она повелительным тоном, и голос ее прозвучал довольно резко. — Вы впустили эту проклятую струю воздуха.

Я старательно закрыл дверь, подошел к краю бассейна и, слегка наклонившись, с любопытством посмотрел вниз.

Длинные светлые волосы ореолом окружали ее голову, глаза по-прежнему были устремлены на потолок. Нос между выступающими скулами был классически прямым и красивым, ноздри слегка шевелились. Крупный рот был роскошен: верхняя губа была короткой, нижняя — чуть припухлой, она крепко сжимала их. Блондинка производила впечатление женщины, уже давно привыкшей к безоговорочному выполнению своих желаний, и я подумал, что за этой почти чудесной внешностью скрывается душа, вероятно, такая же деликатная и нежная, как бульдозер.

Она неглубоко вздохнула, перевернулась на живот, несколькими легкими движениями достигла края бассейна и вылезла из воды. Когда она выпрямилась, я понял, что она гораздо выше, чем я представил, увидев ее в воде: ее рост почти равнялся моему. Черный купальник, который, видимо, плотно облегал ее и до купания, теперь, казалось, стал еще меньше, подчеркивая скульптурность ее фигуры. Глубокие движения полной груди, благородная округлость бедер, длинные точеные ноги явно бросали вызов моей мужественности. На одно мгновение извращенное воображение подсказало мне, что такое ее появление — в полном великолепии — имело определенную цель, но потом рассудок победил, и я с отупелым видом стал смотреть, как она взяла полотенце и начала вытирать волосы.

— Вы — Бойд? — спросила она десятью секундами позже.

— А вы — Лорд? — сухо ответил я.

— Мисс Лорд, пожалуйста!

— Мистер Бойд, если вам не трудно, — возразил я с ледяной улыбкой. — Думаю, вы замечательное существо, и я, пожалуй, буду совершенно счастлив, если вы станете моей клиенткой, но только при условии, что вы не забудете хороших манер в обращении со мной.

Мне показалось, что она сейчас взорвется, но спустя мгновение она резко переменилась. Теперь она излучала такую холодность, что меня это немного обеспокоило. Тень улыбки появилась на ее губах.

— Вы, конечно, знаете, кто я?

— Безусловно, — ответил я. — Как-то я раскрыл журнал с фотографиями обнаженных женщин, и вы сразу же попались мне на глаза. — Я поднял руку, видя, что она показывает зубы, только уже не в улыбке. — Хорошо, хорошо, согласен. Вы Максин Лорд, владелица «Дома колдовства» — парфюмерной фабрики. То же название вы дали и своему жилищу, которое замечательно разукрасили. По общему мнению, это сильная реклама. Обо всем этом я прочитал несколько дней тому назад.

— Мне нужен частный детектив, — заявила она, энергично расчесывая свои волосы. — Мне рекомендовали вас как делового и неболтливого человека. Это то, что нужно. Я полагаю, что вы и стоите дорого?

Лазурные глаза оценивали меня.

— Как ваши духи, — ответил я, — по сорок долларов за унцию.

Она принужденно улыбнулась.

— Я заплачу вам пять тысяч долларов, если вы добьетесь успеха. И ничего — в случае неудачи. Что вы на это скажете, мистер Бойд?

— Мне кажется, все зависит от того, что вы хотите, чтобы я сделал, — ответил я.

Она закуталась в простыню и направилась к лестнице. Я проследовал за ней в холл, затем в застекленный лифт. На третьем этаже она вышла, я — следом. В такой последовательности мы и вошли в огромную спальню. И здесь две египетские кошки из синего венецианского стекла несли свою вахту: они сидели по обе стороны широченной кровати, и их хищные глаза, следящие за тем, как я входил за их хозяйкой, выражали определенное недоброжелательство.

Максин Лорд сбросила простыню, спустила с плеч лямки своего купальника и повернулась ко мне спиной.

— Помогите мне расстегнуть, — приказала она.

Застежка-молния проходила вдоль всей ее спины, и я подумал, что стеклянные кошки будут очень недовольны мной. Их хозяйка, не поворачиваясь ко мне, дала купальнику соскользнуть со своих бедер, подобно кожуре от банана, и направилась к тому, что было, как я догадался, гардеробом.

— Я ненадолго, — бросила она мне через плечо. — Подумайте о серьезных вещах, пока меня не будет, мистер Бойд.

В течение нескольких секунд мною овладевали исключительно возбуждающие мысли и впечатления. Чтобы как-нибудь отвлечься от них, я стал осматриваться. И здесь потолок представлял собой имитацию неба, а стены были задрапированы черным бархатом. Как что-то новое это еще могло сойти, но постоянно жить здесь — совсем другое дело. Я подумал о том, что либо Максин Лорд очень сильная личность, либо она немного свихнулась на кабалистике. «И сексе тоже», — со вздохом произнес я про себя.

Она появилась в тюрбане из полотенца на голове и в коротком черном шелковом халате, под которым ничего не было: ее прекрасная грудь отчетливо выделялась под тонким шелком и при каждом шаге восхитительно колыхалась. Пока я восстанавливал свое дыхание, она села в кресло и стала рассматривать меня, словно я был нежелательным подарком, сделанным по ошибке.

— В вас чувствуется некоторая животная мужественность, причем самого низкого уровня, — произнесла она самым очаровательным голосом, — в сущности, откуда я могу знать, что вы не кретин?

— А откуда мне знать, что вы не просто надушенная сумасбродка? — спросил я, защищаясь. — Вы, может быть, попросите меня достать вам флакон с духами, который уронили в бассейн на прошлой неделе? И все-таки, история с пятью тысячами долларов, которые вы мне обещаете в случае удачи, это что, не просто выдумка?

— Серая амбра. Отвратительное выделение из кишечника кашалота… Это стоит целого состояния и это — основа всех духов, — она небрежно махнула рукой. — Все остальное заключается в формуле, в смеси. Это то, что отличает хорошие духи, и потому каждый рецепт держится в секрете…

— Как яйца «Бенедикт»? — предположил я. — Весь секрет заключается в голландском соусе и…

— Замолчите! — сухо перебила она меня. — Я вам сообщаю сведения, которые вы должны знать, бедный идиот! Успех моей фирмы зависит от сохранения секретов промышленного изготовления духов. И в этом — моя главная проблема.

— С серой амброй у кого хочешь возникнут проблемы, — с дрожью в голосе проговорил я. — И как же это получается, что все духи в конце концов так чудесно пахнут?

— Это я и пытаюсь вам объяснить, — прошептала она. — Все дело в смеси. Качество духов зависит от одного или нескольких компонентов животного происхождения, это основа производства, и все они отвратительны. Вам теперь известна серая амбра. Необходим мускус — продукт выделения мускусного мешочка оленя. Некоторые компоненты добываются из продуктов выделения мускусных желез абиссинского кота, канадского бобра. Нужны также синтетические цветочные масла, которые в смеси с эссенциями из натуральных цветов придают запах духам. Все это очень дорого стоит. Этим и объясняются такие высокие цены на духи. Боже мой, — на лице ее появилось раздражение, — не понимаю, к чему я теряю время на эти объяснения? Что для меня важно, так это то, что кто-то ворует у меня секреты!

— И вы хотите, чтобы я обнаружил, кто это делает? — лукаво спросил я.

— Да, кто и почему это делает, — злобно проворчала она. — Конечно, вы должны быть исключительно осторожны. Уже сейчас все обстоит достаточно скверно, но, если дело получит огласку, это будет означать конец духам «Дома колдовства»!

— Не будет больше духов «Бенедикт»? — со смехом проговорил я.

Синие глаза вспыхнули, испепелили меня и погрузили мои бедные останки в глубокую могилу.

— У меня совершенно отсутствует чувство юмора, когда речь заходит о моих духах, — прошипела она звенящим шепотом. — Так сложилось, что это дело принадлежит семье Лорд в течение четырех поколений, и у меня нет ни малейшего желания увидеть ее банкротство по причине крючкотворства!

Теперь уже и крючкотворство? Я зажмурился, потом начал искать сигарету.

— Хорошо, согласен, — внушительно проговорил я, — теперь уже незачем смеяться. Я полагаю, вас обкрадывают не для того, чтобы позабавиться? Эти формулы отдают или продают вашим конкурентам?

— Чарли Фремонт, — выплюнула она, — грязный, спесивый подонок!

Я рискнул задать смелый вопрос:

— Вы его знаете?

Ее губы презрительно искривились.

— Год тому назад я собиралась выйти за него замуж, но потом вдруг поняла, что это не меня он хотел, а мой «Дом». Теперь мы с ним в плохих отношениях.

— А он тоже работает в парфюмерной промышленности?

— Он начал с нуля восемь лет назад, с небольшой самостоятельной торговли тем, что раньше всегда было нашим. Он имитировал наши запахи, наши упаковки, наше оформление, все! — Лазурные глаза становились все холодней, все напряженней. — Последнее время у нас в производстве было только два вида духов: «Колдовство» и «Чары». В течение двух лет мы работали над третьим — «Заклинание». Они были выпущены три месяца тому назад, а неделей позже у Фремонта появились идентичные — под названием «Гри-Гри». Их формула почти, вернее, та же, что и наша, и у меня не оставалось иного выхода, как снять «Заклинание» с продажи. Окончательные расчеты еще не сделаны, но потери от этого уже сейчас выражаются шестизначным числом.

— А это не могло быть простым совпадением? — поинтересовался я.

Вырвавшиеся у нее звуки должны были, видимо, обозначать смех.

— У него нет сотрудников, способных заниматься поисками формулы и добиться подобного результата. Кроме того, я вам уже сказала: его духи идентичны нашим. Понимаете, не похожи, а идентичны! Мои химики произвели нужные анализы и установили, что это наши духи, они выполнены по той же формуле! Итак, или он подкупил одного из моих служащих, чтобы завладеть этой формулой, или кто-то сам решил продать ему формулу.

— Сколько человек знакомо с этой формулой?

— Очень немногие. — Она скрестила ноги, и халат обнажил ее ляжки. — «Заклинание» были закончены Лео Сталом, моим первым химиком. Остальные служащие знают лишь часть формулы. Существует только один экземпляр формулы, и, когда Лео не работал над ней, она хранилась в сейфе, в офисе. Кроме меня и Лео, знать формулу либо снять с нее копию могли только мой брат Джонатан и моя личная секретарша Урсула Озен.

— Вас освободим от ответственности, — великодушно проговорил я. — Расскажите мне о других.

— Лео Стал работает у нас двенадцать лет. Это блестящий работник, он полностью увлечен нашим производством. — Она вздохнула и пожала плечами. — Я не могу себе представить, чтобы он сделал подобную вещь! То же самое относится к Урсуле, моей маленькой Пятнице. Она у меня около пяти лет, и я ей полностью доверяю. Понятно?

— Остается братишка Джонатан.

— У нас с ним не очень хорошие отношения, — голос ее стал жестким. — Он младше меня на четыре года, и у него не так развито чувство уважения к семейным традициям. Я плачу ему жалование в двенадцать тысяч долларов в год, хотя он, по существу, зарабатывает не больше трех с половиной тысяч. Это распущенный тип, но я всегда надеялась, что когда-нибудь он угомонится. Однако его теперешнее поведение заставляет думать, что этот день наступит не завтра. Он по уши влез в долги, поскольку содержит бывшую танцовщицу с самыми разорительными запросами. Несколько недель тому назад мы провели с ним очень скверные полчаса: я отказалась подписать чек, который освободил бы его от долгов. И так как я очень объективна в своих суждениях, мистер Бойд, то Джонатан — мой подозреваемый номер один.

Она встала и подошла к комоду, при этом приятные округлости ее зада отчетливо колыхались под черным шелком. Повернувшись, она протянула мне конверт:

— Я записала здесь для вас имена и адреса.

Крепкие белые зубы прикусили нижнюю губу.

— Естественно, — продолжала она, — я не исключаю, что кто-то другой украл формулу, но не представляю, каким образом это могло произойти. Никто не мог взять ее из сейфа.

— Четверо подозреваемых! Для начала — это уже плохо, — проворчал я.

— Вы должны понимать, мистер Бойд, что существуют определенные условия, — быстро ответила она, — ни в коем случае вам не следует посещать мой выставочный зал, кабинет, лаборатории фабрики. Если у персонала возникнет хоть малейшее подозрение, это может привести к очень нежелательным психологическим эффектам. Официально было объявлено, что «Заклинание» сняли с продажи, чтобы улучшить формулу духов. Поэтому нужно быть максимально осторожным в разговорах с этими людьми, — заключила она, указывая подбородком на конверт, который я держал в руках. — Я не хочу, чтобы невиновные испытывали какие-нибудь неприятности.

— Вы смеетесь? — возмутился я. — Вы хотите, чтобы я взялся за дело за пять тысяч долларов и при этом надевал перчатки? Хорошо, я не сделаю ни шагу в ваши кабинеты, но что касается остального, я буду действовать так, как сочту нужным. А если вам это не нравится… — я несколько раз втянул в себя аромат, наполнявший комнату, — вам остается лишь взять вашу проблему и… пропустить ее через кондиционер.

Максин Лорд долго пристально разглядывала меня, а потом расхохоталась.

— Мне нравится слушать, когда говорят настоящие мужчины, мистер Бойд. Их сейчас не так-то много.

Голос ее опять стал голосом деловой женщины:

— Прошу докладывать мне, о деле здесь. Конечно, я возмещу вам все расходы.

— Тысячу раз спасибо. Вы просто прелесть, замечательно сложенная и к тому же деловая.

— А вы, мистер Бойд, имея такой профиль, я уверена, одерживаете многочисленные победы, — насмешливо проговорила она. — Но быстрый флирт не в моих привычках, так что я советую вам забыть о своем профиле, укротить свои нервы и приступить к работе.

— Вы хотите сказать, что дали мне возможность полюбоваться вашим прекрасным телом просто, чтобы посмеяться? — спросил я с некоторым удивлением.

Глаза ее опять стали холодными.

— Сейчас же уходите, — сказала она властным тоном, — пока я не запустила в вас каким-нибудь предметом.

— Похоже, вы меня обольщаете, Максин Лорд, — уверил я ее и добавил, огорченно кивая головой: — Если бы мы с вами начали быстрый флирт, я был бы готов предложить вам скидку — десять центов с каждого доллара.

Я уже почти достиг двери, когда она снова заговорила:

— Мистер Бойд! — Судя по насмешливым ноткам в ее голосе, она забавлялась. — Как вы ухитряетесь справляться со своими делами, если разговариваете в таком тоне со своими клиентами?

— Я разговариваю в таком тоне только с клиентками-блондинками, красивыми и притягательными, — ответил я совершенно чистосердечно, — а они довольно редки.

Я спустился на застекленном лифте и уже почти пересек холл, когда за моей спиной послышалось шуршание материй. Повернувшись, я увидел горничную, которая смотрела на меня со слабой улыбкой.

— Вы что-нибудь хотите? — вежливо спросил я.

— Ничего. — Она с довольным видом скрестила руки на животе. — Просто я удивилась, увидев, что вы так быстро спустились.

— И это означает?

— Что вы, должно быть, посильнее других, — поджав губы, она согнала с лица улыбку. — Или, может быть, вы забыли принести длинную ложку!

— Чтобы ужинать с дьяволом?

В надежде, что она исчезнет, я закрыл глаза, но, когда открыл их, она все еще была здесь. Явно это был не самый удачный мой день.

— Вы видели этих ужасных стеклянных кошек? — Слова у нее вылетали со свистом, так как она все еще продолжала сжимать зубы. — И все эти дурные знаки на лестнице и в подвале?

— Это кабалистические знаки, — сказал я. Она, видимо, не понимала. — Мистика.

— Скорее, это проделки дьявола, — воскликнула горничная, вытаращив глаза. — Она никогда не пыталась сдерживать желаний своего тела, и это было началом ее грехопадения. Теперь же она проклята дважды, и уже поздно пытаться исправить что-либо. Она связалась с сатаной, потому-то в доме и находятся все эти ужасы.

— Если вам все это так не нравится, почему же вы не оставите ее дом? — спросил я.

Она гневно покачала головой:

— Я служила еще у ее отца и поклялась ему, когда он был на смертном одре, что буду заботиться о его дочери. За себя я не боюсь, только за нее.

— Ну что ж, — сказал я, направляясь к двери, — вероятно, жизнь не такая легкая штука, вот и все.

— Я и в самом деле рада, что у вас хватило сил не поддаться искушению, мистер Бойд, — проговорила она смягченным голосом, следуя за мной по холлу. — Надеюсь, вы еще раз придете повидать ее. Мисс Лорд будет полезно поддерживать знакомство с мужчиной, которого нелегко соблазнить телом, привыкшим к порокам и связанным с сатаной.

— Конечно, я приду. Мне было очень приятно поговорить с вами, миссис… э?

Я стал шарить рукой по двери в поисках ручки.

— Малон, — ответила она еще более мягко. — Бойд — это ведь ирландская фамилия, не так ли?

— Мой папа был гном, — не задумываясь, ответил я. — Ему было более двухсот лет, когда он умер. Он жил бы еще и сейчас, если бы другой гном не рассердился на него и не раздавил своим каблуком.

— Вы совершенно не похожи на других мужчин и намного лучше их, мистер Бойд, — уверила меня миссис Малон, энергично кивая головой в подтверждение своих слов. — Этот Фремонт всегда вызывает у меня дрожь в теле, а другой, с иностранной фамилией, — Стал? У него вид большого стакана воды, носящего шляпу.

— Стал? И когда же он поддался чарам тела, привыкшего к порокам и связанного с сатаной?

— Несколько месяцев назад, — ответила она, снова поджав губы. — Был даже период, когда можно было подумать, что это его дом, так как он все время был здесь. Но вот уже два месяца, как его больше не видно. Это и заставило меня предположить, когда вы появились здесь, что вы новый… э… поклонник.

— Ну что ж, — сказал я, снова взявшись за ручку двери, — думаю, мы скоро увидимся, миссис Малон.

— Я тоже надеюсь. Это доставит мне удовольствие. Не промочите ноги в эту отвратительную погоду. Однажды в подобную ночь мистер Малон забыл надеть галоши и на следующий день умер.

Дверь за мной закрылась. Я оставил миссис Малон с ее воспоминаниями об усопшем супруге, а сам отправился по пустынной улице в поисках такси.

II

Когда я встал, на следующее утро, снег уже перестал. В голубом небе светило бледное солнце. Обширный Центральный парк был покрыт белым покрывалом, по краям которого проходила кайма из черного кружева, сплетенного голыми ветками. На ближайшие несколько часов.

Манхеттен приобрел праздничный вид. Я сделал все как обычно: принял душ, приготовил легкий завтрак. Солнце еще светило по-прежнему ярко, когда привратник остановил для меня такси.

Акционерное общество Чарли Фремонта помещалось на третьем этаже солидной здания в центре города. Оно сохраняло все атрибуты пошлого — был даже мальчик в униформе у лифта. Я вошел в выставочный зал, как в царство хрусталя: здесь сверкали две огромные люстры, и все вокруг было заполнено духами Фремонта в хрустальных флаконах всех размеров и форм. Конечно, запахи стояли неописуемые, носились вокруг меня, создавая атмосферу роскошного борделя в Новом Орлеане в начале прошлого века.

Блондинка с китайскими голубыми глазами, ярко блестевшими, как и ее покрытые лаком волосы, решительно направилась ко мне. Она была одета в черный костюм, который плотно, словно футляр, облегал ее до самого подбородка, наверное, чтобы не дать шее сломаться. Этот футляр затруднял движения ее тяжелых ляжек, когда она шла мне навстречу.

— Что вам угодно?

Деланная улыбка на мгновение осветила ее лицо, но, почувствовав себя не на месте, исчезла.

— Я бы хотел встретиться с мистером Фремонтом, — ответил я, подавая ей свою визитную карточку. — Скажите ему, мисс Лорд просила меня переговорить с ним относительно формулы.

Она-два раза моргнула и показалась совершенно расстроенной, словно я объявил, что в этом году будет в моде плоская грудь.

— Мистер Фремонт никогда никого не принимает без предварительной договоренности.

— Держу пари на уик-энд во Флориде, что меня, он примет, — уверенно проговорил я. — Если я ошибусь, у вас появится шанс провести этот уик-энд со мной, и вам придется оплатить лишь собственные расходы.

Ее рот медленно раскрылся и некоторое время оставался в таком положении, потом так же медленно закрылся. Блондинка повернулась и удалилась с видом сомнамбулы. В ожидании ответа я закурил. Через минуту она вернулась уже без моей карточки.

— Мистер Фремонт сейчас же вас примет, — заявила она с некоторым трудом, так как челюсти ее были сжаты. — Его кабинет в глубине, вторая дверь направо.

— Спасибо, — вежливо пробормотал я. — Теперь я не смогу спать, думая о нашем несостоявшемся уик-энде во Флориде.

Ее рот опять медленно раскрылся и так и остался, когда я с прощальной улыбкой направился в сторону кабинета Фремонта.

Дверь была открыта, так что у меня не было необходимости стучать. Кабинет был обставлен во вкусе старого президента Агентства публикаций. Целую стену занимал фальшивый камин. Два огромных флакона для духов стояли в нишах позади письменного стола, отделанного кожей. У ковра же был такой серый вид, будто он всю жизнь дышал пыльным городским воздухом.

Тип, который сидел за письменным столом, на первый взгляд показался среднего роста, лет сорока пяти. Его густые черные волосы слегка вились на висках, темные глаза были беспокойными, а передние зубы резко выступали вперед, когда он улыбался.

Это было какое-то подобие мини-льва — следствие странного брака между львом и кроликом.

— Мистер Бойд? Садитесь, пожалуйста!

Его звучный баритон прозвучал совершенно неожиданно для меня.

— С удовольствием!

Я опустился в кожаное кресло, и сиденье вздохнуло под моей тяжестью.

Фремонт громко и с заинтересованным видом прочитал: «Предприятие Бойд», потом уронил карточку на бювар. Кроличьи зубы блеснули, когда он снова улыбнулся мне.

— Я предполагаю, что это странное название фирмы говорит о том, что вы частный детектив, мистер Бойд?

— Да, и говорит самым деликатным образом, мистер Фремонт, — согласился с ним я.

— Вас наняла эта шизофреничка Максин Лорд, желая запугать меня. Вы видите меня дрожащим, мистер Бойд? Не являются ли признаком виновности мои потные руки, опущенные глаза и смертельная бледность?

— Что вы хотите сказать этим, мистер Фремонт?

— Не сомневаюсь, бедная Максин сказала вам, что я украл у нее формулу новых духов, чем подверг ее мучениям, оскорбил и вызвал огромные потери, поскольку она была вынуждена снять их с продажи. Ответ на все очень прост, мистер Бойд: правильно обратное. С самого начала формула была моей, кто-то украл ее у меня. Я не думаю, что Максин прямо повинна в этом, до этого мои подозрения не доходят, но формула, безусловно, была украдена кем-то из ее окружения. В глубине души она прекрасно это сознает, это очевидно. Иначе зачем ей было изымать духи из продажи? Но по некоторым личным мотивам она пытается доставить мне неприятности. Итак, мистер Бойд, — тут Фремонт ударил кулаком по столу, — могу вас заверить, что я не позволю запугивать себя. Если же она по-прежнему будет оскорблять меня всеми этими измышлениями и даже нанимать частного детектива, я вынужден буду обратиться к закону: я подам на нее жалобу в суд за клевету и…

— Будьте добры, — умоляюще прервал я его, — переведите немного дух. Я буду очень огорчен, если, оставаясь здесь и ничего не делая, буду свидетелем того, как вы скончаетесь посреди фразы.

Темные глаза его быстро вращались по своим орбитам, как будто кролик, который жил в них, отчаянно носился в поисках новых зарослей латука, чтобы погрызть его.

— Если вы думаете, что я шучу, мистер Бойд, то могу вас заверить: вы ошибаетесь.

— Может, мы уточним некоторые детали? — предложил я. — Максин Лорд говорит, что у нее украли ее формулу для вас, а вы утверждаете обратное. Она говорит, что Стал довел эти духи до конца. А что скажете вы?

— Формула была моей. Я работал над ней в течение двух лет, — заявил он, немного покраснев. — Полагаю, она вам сказала, что… мы должны были пожениться?

— Да, она вскользь упомянула об этом.

— Я, как дурак, испытывал к ней полное доверие, рассказал о моих новых духах. У меня даже было желание после свадьбы слить оба наших предприятия и выпустить новые духи как символ… Но потом я узнал правду о Максин. Я знаю, что я должен был хоть немного пожалеть ее, мистер Бойд, но после того, что она попробовала мне сделать… Она больна, это несомненно. У нее поврежден ум! Когда я обнаружил ее неудержимый аппетит по отношению к мужчинам, другим мужчинам, когда мы уже были почти женаты, я порвал с ней. И теперь она ищет возможность отомстить мне. Кто-то из ее служащих приложил руку к моей формуле и…

— А как, точнее, это произошло? — спросил я.

Фремонт провел обеими руками по своим густым вьющимся волосам и пристально посмотрел на меня.

— Каким образом это может быть мне известно, мистер Бойд? Если бы я это знал, то немедленно заявил бы в полицию. Я совершенно не представляю, как они это проделали.

— Согласен, — вздохнул я. — А когда это было?

— Когда? — сердито повторил он. — Откуда я могу это знать?

— Что? Вы хотите сказать, что ваши формулы валяются где попало?

— Когда я работал в лаборатории, эта формула постоянно находилась у меня. Здесь, в кабинете, формула всегда заперта в сейфе. — Он провел кончиком языка по нижней губе и состроил гримасу, как будто вкус ее ему не понравился. — Должен признать, что в своей квартире я был более небрежен. Я живу один, мистер Бойд, без прислуги. Допускаю, что формула могла иногда лежать на столе. Могу предположить, что в один из вечеров, когда я, без сомнения, был у Максин, кто-то из ее служащих, кто знал, где я нахожусь, воспользовался этим моментом для кражи.

— И вы обнаружили доказательства его вторжения?

Кроличьи зубы снова блеснули.

— Нет, не обнаружил. Но, с другой стороны, если хотели только скопировать формулу, то следов взлома и прочего могло и не быть, не так ли?

— Может, и нет.

— Так вот, — сказал он, выразительно посмотрев на часы, — я человек очень занятой, мистер Бойд, и уделил вам слишком много времени. Мне очень неприятно заставлять вас терять работу, но передайте Максин, чтобы она бросила эту историю, в противном случае я распоряжусь, чтобы мои адвокаты придали делу официальный характер. До свидания.

Я встал и, опершись обеими руками об его стол, наклонился к нему.

— Единственное, что я скажу мисс Лорд, это то, что я увидел в вас настоящего лгуна, Фремонт, — холодно заявил я. — Даже ребенок четырех лет не поверил бы ни одному слову из того, что вы мне тут порассказали. Это ваша формула, говорите вы. Но она валяется повсюду в вашей квартире до тех пор, пока кто-то, вероятно, не забрался к вам однажды вечером и не скопировал ее. Потом этот кто-то отдал формулу мисс Лорд, и она просто так, чтобы только посмеяться над вами, тоже пустила ее в производство. Держу пари, она хохотала до упаду, изымая духи из продажи пятнадцатью днями позже, даже если это обошлось ей не в одну тысячу! Вероятно, вы совсем лишились разума, если вообразили, что я хоть на секунду поверил вашему рассказу!

На этот раз лицо Фремонта стало цвета кирпича.

— Я вижу, что допустил ошибку, позволив вам войти в мой кабинет, — оскорбленным тоном проговорил он. — Уходите, иначе я вышвырну вас вон.

Я протянул руку, схватил его за пиджак и приподнял над креслом. Его глаза закатились, и у него вырвался вопль ужаса. Через несколько секунд я выпустил его, и он с глухим шумом упал в кресло.

— Никогда не говорите, что вышвырнете меня вон, — вежливо проговорил я, — для этого вы недостаточно сильны.

В течение нескольких секунд он восстанавливал свое дыхание, более чем когда-либо напоминая кролика. Неожиданно злой огонек зажегся в его глазах. Слова стали вылетать из его рта с неимоверной быстротой.

— Теперь еще и насилие! Ну что ж, раз вы хотите, можно поиграть в эту игру. Если Максин считает нормальным нанимать мускулистого бродягу, чтобы попытаться запугать меня, я приму меры предосторожности. И я это сделаю, знайте. У меня есть друзья, хорошо знакомые с подобными вещами. Их даже можно назвать специалистами. Они будут только счастливы оплатить некоторые услуги, которые я им когда-то оказал.

Он замолчал, прижал ладонь ко рту и с силой укусил ее. Когда он снова заговорил, его речь была уже спокойной.

— Мистер Бойд… Все равно это будет сюрприз для Максин и для вас. Поприветствуйте ее от меня, когда увидите, — значительно проговорил он. — И не забудьте сказать, что я спрашивал вас, нет ли чего новенького о ее брате Джонатане, хорошо? Еще несколько недель — и он получит свое наследство.

— Свое наследство?

— Как? Она вам ничего не сказала? — удивился он и поднял брови, усиливая выражение удивления. — Как она рассеянна, эта удивительная Максин! Видите ли, ее отец знал, что умирает, и, испытывая полное доверие к дочери и никакое — к сыну, оставил завещание, по которому Максин унаследовала все дело. Она руководит им до тех пор, пока Джонатану не исполнится двадцать пять лет. Если Джонатан проработает на предприятии последние три года до достижения указанного возраста, он заменит Максин, которая, соответственно, отойдет от дел. Естественно, отец оговорил в завещании, чтобы в этом случае Максин ни в чем не нуждалась. Единственное, что делало жизнь Джонатана очень трудной, это то, что, согласно воле отца, он ничего не должен получать до двадцати пяти лет. Максин никогда не проявляла к нему особого великодушия, и молодой человек здорово нуждается в деньгах… чтобы удовлетворить собственные… прихоти. Вы согласны с этим, мистер Бойд?

— Прихоти? Например, танцовщица?

— А! Я вижу, Максин кое-что все-таки сообщила вам. — Он снова рассмеялся. — Ничего хорошего о брате Джонатане, конечно? — Лицо его стало озабоченным. — Серьезно, если вы способны повлиять на нее, прошу вас, попытайтесь уговорить ее пойти к врачу. Я уверен, что она сильно нуждается в лечении у психиатра.

«Это скорее хамелеон, чем мини-лев, — подумал я. — Он так быстро меняет свое настроение, что приходится иметь дело сразу с несколькими типами, и все они зовутся Фремонтами».

— Я непременно поприветствую ее от вашего имени и скажу, что ее ожидает сюрприз от ваших друзей-подонков и что она нуждается в срочном лечении у психиатра, — тяжело вздохнул я. — Кроме того, постараюсь не забыть сказать ей, что вы спрашивали, есть ли новости о Джонатане.

— Благодарю, мистер Бойд, — резко проговорил он, качнув головой, — вы производите впечатление довольно умного человека, и я удивлен, что вы не нашли себе занятия более достойного, чем защищать того, кто вас нанял, пуская в ход кулаки.

С этими словами он поглубже уселся в кресло и с беспокойством посмотрел на меня. Некоторое время спустя, успокоившись и, видимо, решив, что я больше не стану вытаскивать его из кресла, он выпрямился.

— Я объясню своим друзьям, что Максин виновата больше, чем вы, — сказал он самым серьезным тоном, это может оказать вам услугу.

— У вас большое сердце, мистер Фремонт, — ответил я, — большое даже для ненормального человека.

На этом я вышел из кабинета, не в состоянии больше слышать даже его голос, вызвавший у меня мигрень.

На улице холодный и немного резкий воздух прояснил мои мысли. Меня охватывало только одно желание — не думать, потому что если бы я начал думать или вспоминать о Максин Лорд или о Чарли Фремонте, то, без сомнения, еще до наступления ночи оказался бы в сумасшедшем доме.

В ближайшем кафе я выпил пару стаканов вина, не торопясь перекусил, говоря себе, что Стал, Джонатан Лорд и маленькая Пятница Максин работают весь день, и я, связанный обещанием, никого из них не должен видеть раньше вечера. Оставалось еще одно имя в списке, данном мне Максин: Синди Бикерс, экс-танцовщица, ввергшая Джонатана в нищету.

Жила она в Вест-Сайде на втором этаже переоборудованного отеля, без лифта. Это был квартал, видевший лучшие дни, но теперь пришедший в упадок.

Не прошло и пяти секунд, как я нажал на кнопку звонка, — и дверь открылась, а на пороге возникла брюнетка. Я едва успел заметить большие округлости под зеленой блузкой, узкие брюки и совершенно обезумевшие огромные темные глаза, как она немедленно издала радостный вопль и бросилась мне на шею.

— Руди! — закричала она, напрягая голос, будто играла комедию перед компанией пьяниц в кабаке. — Руди, дорогой! Как я рада тебя видеть!!!

Потом, по-прежнему вцепившись в мою шею, она потащила меня внутрь квартиры. Пока я освобождался от этой хватки, мы достигли гостиной, и тут выяснилось, что мы были не одни: другой подобный тип мог привидеться только в кошмарном сне: приблизительно моего роста, килограммов на пятнадцать тяжелее, он, судя по его взгляду рептилии, только что выполз из лесной чащи.

— Кто это? — пробормотал он глухим голосом.

— Руди! — проговорила брюнетка, повернув ко мне умоляющий взор. — Руди — мой старый друг по Чикаго. Я вспоминаю, — добавила она с нервным смехом, — патрон говорил, что до Руди у него была маленькая армия потрошителей.

Тип стал рассматривать меня. Ему было около тридцати лет, но лицо у него изможденное, вероятно, следствие нападения на одиноких пожилых дам в Центральном парке. Больше всего меня беспокоил его взгляд: невозможно было предположить наличие чего-либо человеческого в существе с такими глазами.

— Ой, мне сейчас станет плохо, — наконец проговорил он. — Потрошитель, он? Скорее, опустившийся грум, да! — Его тонкие губы раздвинулись. — Я в восторге от возможности познакомиться с тобой, слабак! Ладно, Синди и я хотим поговорить. Выметайся отсюда поживее, понял?

Я посмотрел на брюнетку, у которой уже почти начались судороги, потом снова на него.

— Хочешь, я выкину его в окно? — предложил я.

Он неторопливо направился ко мне с полуулыбкой гурмана, предчувствующего любимое лакомство. Я ждал, когда он окажется в пределах досягаемости, чтобы выдать ему хороший удар правой, в последний момент отдернуть кулак и ребром ладони ударить по правой стороне шеи. Во всяком случае, так я намеревался действовать. Но мое нападение не имело успеха. Он с необычайной быстротой переменил место, проскользнул под мою левую руку и схватил меня за запястье. Через секунду я уже летел по воздуху, а потом треснулся об стенку. В какое-то мгновение, лежа на полу, я попытался задать себе вопрос: что же здесь происходит? Но тут кончик его ботинка вонзился в мой висок, и я перестал задавать себе вопросы.

Когда я пришёл в себя, то увидел темные испуганные глаза брюнетки. Ее полные губы дрожали, а мой череп разламывался от страшной боли.

— Ничего? — прошептала она.

— Сойдет, — простонал я сквозь сжатые зубы. — А тот тип, что с ним?

— Он ушел пять секунд назад.

— Смылся, — прошептал я.

— Все это моя ошибка, — простонала она, почти плача. — Я ужасно огорчена. Вы были так милы, что не выдали меня. Он так меня пугал… я даже подумала, что он хочет убить меня.

Верхняя половина ее туловища колыхалась очень забавным образом. С большими предосторожностями я встал, дотащился до кушетки и сел. Моя голова по-прежнему страшно болела, но уже не так нестерпимо.

— Могу я предложить вам чего-нибудь выпить? — нерешительно спросила она.

— Виски, лучше неразбавленный, — с благодарностью ответил я.

Она направилась к ящику с красным крестом, оказавшемуся баром, и занялась приготовлением напитка. У нее была классическая фигура танцовщицы: высокая, тонкая, с пышной грудью. Она вернулась, протянула мне стакан и села рядом, наблюдая, как действует алкоголь.

Когда стакан опустел, я почувствовал себя немного лучше, но только немного.

— Я — Синди Бикерс, — сказала она, — хотя вы, вероятно, уже это знаете.

— Конечно. Меня зовут Дэнни Бойд. Что за тип этот ваш друг?

— Одно время я работала в кабаре, у меня был номер со стриптизом. Когда занимаешься этим, встречаешь целую кучу грязных типов, — ответила она. — Он хотел, чтобы я снова начала выступать, он же брал на себя роль импресарио. Все сразу стало очень плохо, едва я приказала ему убираться отсюда. Он из той породы типов, которые не любят, когда им говорят «нет». Этот Оги.

— Оги?

— Оги Кран. Я не знаю, что мне делать с этими ужасными… с Джонатаном и…

Она неожиданно замолчала и посмотрела на меня.

— Но что привело вас ко мне, Дэнни?

— Меня наняла Максин Лорд. Я должен найти того, кто украл у нее формулу духов. Она считает, что это мог сделать один из четверых, включая и Джонатана. Она также сказала, что ее брат по уши в долгах, так как содержит подружку с дорогими вкусами, выступавшую раньше со стриптизом.

— Сестра Джонатана — грязная лгунья! — Она вскочила на ноги, и ее тяжелые груди радостно запрыгали под зеленой блузкой. — Я зарабатывала две сотни в неделю так, шутя, и бросила это единственно потому, что Джонатан попросил меня об этом.

— Он не осыпал вас бриллиантами и не одаривал норками?

Мечтательное выражение появилось в ее глазах.

— Он меня любит. Это самый замечательный человек, какого я когда-либо встречала, и он меня любит. Даже больше — он меня уважает! — убеждала она меня с нежной улыбкой. — Может, все это кажется вам смешным, но это лучшее из того, что случалось со мной. И я не могу на вас сердиться, Дэнни Бойд, по двум причинам. Вы были очень милы со мной и пострадали оттого, что хотели оказать мне услугу. Я забуду эту гнусную ложь, которую вы повторили насчет меня и Джонатана, потому что вы лишь выполняли свою работу, а распоряжения отдает Максин Лорд.

— Мое сердце обливается кровью, слыша вас, Синди, — простонал я. — Я так и жду, что сейчас появятся две злые сестры Золушки и сунут вам метлу в руки. Я не знаю, чего хотел Оги, но, безусловно, не того, чтобы стать вашим импресарио и заставить вас снова зарабатывать себе на антрекот стриптизом. Это была бы слишком ничтожная плата, ее хватило бы разве что на пиво, а Оги не так глуп.

— Если вы не верите, что я говорю правду, — сухо ответила она, — можете убираться отсюда.

— Я таким образом зарабатываю себе на антрекот, — значительно проговорил я. — Рыская повсюду. Вы мне ничего не говорите? Отлично. Я буду продолжать поиски до тех пор, пока не докопаюсь до правды. Вы можете помочь мне избежать лишних хлопот. Вы должны сделать это для меня.

— Я сказала вам правду. Если вы не хотите мне верить, я ничего не могу поделать. — Черты ее лица стали жесткими. — Итак, спасибо, Дэнни, и прощайте.

— У меня все еще сильно болит голова, — проворчал я, — еще один стакан, хорошо?

— Обслуживайте себя сами, — ответила она, пожимая плечами.

Я встал с кушетки и подошел к бару. Голова еще болела, но это была уже тупая боль. Налив виски, я повернулся и посмотрел на девушку.

— А о наследстве Джонатана вы знаете?

— Разумеется. Он мне говорил. Его сестра старается подложить ему свинью и использует эту кражу, чтобы помешать ему возглавить фирму после его двадцатипятилетия.

— Так думает Джонатан?

— Это то, что он знает.

— Вы знаете Чарли Фремонта?

— Я слышала о нем от Джонатана. Разве это не ее конкурент? Тот тип, который якобы купил или мог купить секрет формулы у Джонатана?

— Тот самый.

Я тихонько вздохнул и закурил сигарету. «Отлично, шляпа, — сказал я себе. — Сперва тот ненормальный Фремонт утром, потом Оги, делающий из меня отбивную в полдень, а теперь эта добрая женщина, полная благодарности, сообщает уже известные мне вещи. Вероятно, мне следует быть умнее, либо я должен поменять профессию: нападать на одиноких пожилых дам в Центральном парке».

— Послушайте, Дэнни, — произнесла Синди значительным тоном, — я в самом деле сожалею о случившемся. Вы оказали мне большую услугу и за это пострадали. Но теперь мне стало известно: вы работаете на Максин Лорд, следовательно, автоматически — против Джонатана, человека, которого я люблю. Это может показаться вам сентиментальным, но я хочу выйти замуж за него.

— До того, как он получит наследство, — вежливо спросил я, — или после?

Она скрестила руки на груди и с отвращением посмотрела на меня.

— Вы понимаете, что я хочу сказать? Максин Лорд наняла меня, чтобы я выяснил, кто украл у нее формулу, — терпеливо повторил я, — а совсем не для того, чтобы доказать, что это сделал Джонатан. Итак, если он невиновен, помогите мне отыскать виновного, и тогда вы сможете плюнуть в глаза Максин Лорд.

Она еще не была убеждена.

— У меня есть только ваше слово…

— А я, когда вошел сюда, был, по вашим словам, лишь Руди-потрошителем. У меня тоже было только ваше слово! — напомнил я.

Она закусила губу.

— Вы меня огорчаете. Возможно, вы и порядочный человек, но я очень давно не встречала таких. За исключением Джонатана. Ах, все это так сложно! — По ее виду можно было догадаться, что она решилась. — Мне надо сперва поговорить с ним. Согласны?

— Согласен, — вздохнул я, потому что мне больше нечего было сказать.

Она улыбнулась.

— Я позвоню вам.

— А я не сомкну до тех пор глаз…

Я протянул ей визитную карточку и направился к двери.

Солнце уже село. Небо было затянуто тучами, и, возможно, еще до ночи мог пойти снег. Я поднял воротник своего пальто и подумал: почему это человеческие существа недостаточно умны для того, чтобы впадать в зимнюю спячку в период наступления больших холодов?

III

На Лео Стале не было шляпы, когда в тот же вечер, часов около семи, он открыл мне дверь. Тем не менее, он действительно был похож на большой стакан воды, как его обрисовала миссис Малон. Ему было лет тридцать пять, высокий, немного сутулый и страшно худой. В редких каштановых волосах — плешинки, темные глаза казались ледяными.

— Кто вы такой? — спросил он резким и недовольным гоном.

— Дэнни Бойд, — ответил я, — мисс Лорд…

— Да, да, она говорила мне о вас. — Он с живостью покивал головой. — Входите, мистер Бойд.

Я последовал за ним в строгую гостиную. Шторы не были задернуты, и из окон открывался превосходный вид на Саутон-Плейс. Возможно, в светлое время дня можно было увидеть Ист-Ривер. Коротким жестом он указал мне на двухместный диванчик с жесткой спинкой. Сам сел напротив на какой-то диковинный стул явно колониального стиля и, вероятно, очень неудобный.

— Не думаю, что могу оказаться вам чем-то полезным, мистер Бойд, — сказал он, вытаскивая из кармана носовой платок и старательно вытирая им глаза. — Могу лишь заверить вас в двух вещах: никто не видел формулы, пока она была у меня, и я не отдал и не продал ее Фремонту.

— Нет ли у вас каких-нибудь подозрений, кто бы мог это сделать?

— Никаких. — Он с силой ущипнул кончик своего костлявого носа. — Я интересуюсь лишь своей работой, мистер Бойд. Создание запаха — это редкое сочетание искусства и науки. Я занимаюсь этим уже двенадцать лет и нахожу это очень трудным делом.

— Если это не вы, — сказал я, — то в списке остаются лишь три человека: мисс Лорд, ее брат и ее личная секретарша.

— Все же было бы очень экстравагантным подозревать мисс Лорд в краже собственной формулы. Работа была уже завершена, духи пущены в продажу, а изъятие их привело к тому, что она потеряла кучу денег.

— А может быть, и нет, — сухо возразил я, — может быть, она считает, что эти потери будут ничтожны, если ей удастся убедить всех, что кражу совершил ее брат.

— Боюсь, я не в состоянии понять вашу мысль, мистер Бойд.

— Когда ее брату стукнет двадцать пять лет, он должен будет заменить ее на посту главы предприятия. У меня не создалось впечатления, что она в восторге от такой перспективы.

— Такое странное завещание! Старый Эндри Лорд составил его, когда был не в своем уме! — фыркнул он. — И тем не менее ваша мысль не лишена оригинальности.

— Может быть, мисс Лорд заключила секретный договор с Фремонтом, чтобы избежать потери огромных сумм? — предположил я. — Вы забываете, что не так давно они были почти женаты.

— И она сразу же порвала с ним, когда поняла: не ее, а ее предприятие Фремонт хотел взять себе в жены! — быстро возразил он.

— А у вас есть намерение жениться на ней? — небрежным тоном спросил я. — Или то была обычная связь с шалостями в теплом бассейне в подвале?

— Что?

Его адамово яблоко задергалось.

— Из того, что мне довелось услышать, я сделал вывод, что вы проводили у нее больше времени, чем ее горничная, — холодно проговорил я. — И что же такое произошло, что месяца два назад с этим сразу было покончено? Она обнаружила, что у Фремонта и у вас одинаковые намерения?

От злости он побелел, и выражение его лица совершенно изменилось.

— Это возмутительно! Это гнусно! Я не потерплю таких инсинуаций, мистер Бойд, предупреждаю вас!

— Ладно, попробуем по-иному, — проворчал я. — Больше всего Максин опасается того, что брат выкинет ее из директорского кресла. Сначала у нее был авантюрный роман с Фремонтом, потом с вами. Ваша формула была украдена, а Фремонт получил ее.

Он покачал головой, и глаза его снова стали слезиться.

— Вы все больше и больше ошибаетесь. Признаюсь, нас связывали нежные чувства, но, как вы уже заметили, все закончилось два месяца назад. Я думаю, что это произошло именно из-за тесной близости: два человека, которые видятся каждый день…

— Избавьте меня от переживаний разбитого сердца, прошу вас. Кто два месяца назад решил, что все кончено? Максин Лорд? Может быть, вы вбили себе в голову такую мысль — жениться на хозяйке, а когда это не вышло, решили отомстить, а? Из всех подозреваемых у вас было больше всего возможностей продать эту формулу Фремонту еще и потому, что она ведь была вашей.

— Да вы просто сумасшедший!

Он ущипнул себя за нос, и его глаза заслезились еще сильней.

— Наши отношения с Максин… понимаете, начать их было нашим обоюдным желанием, так же как и прервать потом. И теперь ни у меня, ни у нее нет ни малейшей злобы друг на друга. Я действительно на нее не в обиде.

— У Максин тоже могла быть причина, так же, как и у вас и Джонатана, продать формулу, — сказал я. — Остается секретарша. Что вы о ней думаете?

— Я не знаю.

Он глубоко задумался, вытирая платком глаза.

— Какое-то время я считал, что она не совсем равнодушна к Джонатану, но он, казалось, не замечал ее. А потом Максин рассказала мне о подружке своего брата, этой танцовщице, и я понял, почему он так вел себя. Но я не вижу причин, совершенно никаких, по которым маленькая Озен могла бы сделать подобную вещь. Разве только, чтобы доставить Джонатану неприятности за то, что он не ответил на ее чувства.

— Формула всегда была при вас, пока вы работали над ней, — вздохнул я. — Ладно, тогда что же произошло с ней, когда вы кончили работать?

— Я отдал ее Максин, и она заперла ее в свой сейф.

— Вы всегда отдавали только ей?

— Ну, два или три раза Максин отсутствовала, тогда я отдавал формулу мисс Озен, и уже она убирала ее в сейф.

— И никогда — Джонатан?

— Никогда! У меня нет ни малейшего доверия к этому типу.

— Он знает шифр сейфа?

— Понятия не имею.

Я дал Сталу свою визитную карточку. Мне уже стало казаться, что я похож на безработного актера, сующегося во все театры в поисках работы, которую ему не дают.

— Если вам придет что-нибудь в голову, мистер Стал, — проговорил я, вставая, — звоните мне не раздумывая.

— Да, конечно. Надеюсь, вы скоро раскроете эту тайну. Должен сказать, что я нахожу такого рода работу самой отвратительной!

От него я направился к Джонатану Лорду. Но его дома не оказалось. Тогда я переключил свои мысли на Озен. В списке, который дала мне Максин, значилось, что маленькая Пятница живет на Гринвич-Вилледж.

Примерно через двадцать минут такси доставило меня к новым зданиям, выстроенным с претензией на роскошь. Урсула Озен жила на пятом этаже, и я поднялся на лифте.

Дверь в квартиру, удерживаемая цепочкой, приоткрылась, когда я позвонил три раза.

Большие фиолетовые глаза на чистом девичьем лице приблизились ко мне. Накрученный на голову конический тюрбан из махрового полотенца закрывал волосы.

— Кто вы?

Голос был низким, слегка вибрирующим.

— Дэнни Бойд.

Я слегка повернул голову, чтобы она могла рассмотреть мой знаменитый профиль, с первого взгляда на который молодые девушки, рыдая от желания, падали в обморок.

— А, да. Частный детектив. Мисс Лорд говорила мне.

Она открыла дверь.

— Пожалуйста, входите, мистер Бойд. Простите меня за мой вид. Я только что приняла ванну.

На ней был короткий халатик, не прикрывавший ее колен, круглых и гладких. Я снова повернул голову, еще раз демонстрируя ей свой профиль, но она, неопределенно улыбаясь, смотрела куда-то поверх моего плеча, потом повернулась и повела меня в гостиную… Не успела она переступить порог, как ударилась о низкий столик и упала, поскользнувшись на хорошо натертом паркете, прямо на ковер. Халатик задрался, открывая очаровательные бело-розовые ножки и то, что находилось выше. Она быстро поднялась и, смущенно улыбаясь, встала около меня.

— Простите меня, — пробормотала она, одергивая халатик. — Пожалуйста, садитесь, мистер Бойд, я пойду оденусь. Это займет не более двух минут.

Сделав несколько шагов, Урсула сильно ударилась о ручку кресла. Я с открытым ртом наблюдал за тем, как она прошла в свою комнату, несколько раз споткнувшись по дороге. Когда же за ней закрылась дверь, я услышал страшный шум: без сомнения, создавали его бьющиеся предметы. Потом наступила тишина. Или она умерла, или одевалась. Я от всего сердца надеялся, что она одевалась, опасаясь, что она, может, рискнула разбиться, оставаясь в одних трусиках или чулках.

Чтобы скоротать время, я поставил на место мебель, потом сел на кушетку и закурил сигарету.

Наверное, минут через пять дверь в комнату открылась, и появилась Урсула Озен. По крайней мере, это должна была быть она либо похожая на нее женщина, разделявшая с ней квартиру. Определить это с первого взгляда было трудно. Черные волосы затянуты в большой узел, строгость которого полностью соответствовала деловой белой блузке и прямой черной юбке. Чулки были телесного цвета, туфли — простыми. Толстые стекла очков в черной оправе объяснили причину продемонстрированного ею балета и того разгрома, что она учинила, натыкаясь на мебель, а также почему она осталась равнодушной к моему профилю.

— Простите, что заставила вас ждать, мистер Бойд.

Голос ее был по-прежнему низким, но очаровательную вибрацию заменил сухой тон деловой женщины. Она села в кресло напротив меня, скрестила ноги и одернула юбку на коленях, чтобы у меня не могло возникнуть ни одной фривольной мысли.

— Ничего, — сказал я. — Полагаю, вы знаете, почему я здесь.

— Мисс Лорд сказала мне, что наняла вас, чтобы вы нашли того, кто украл формулу. Надеюсь, это вам удастся, мистер Бойд. Атмосфера в офисе стала просто невыносимой с тех пор, как это случилось.

— Вы давно работаете секретарем у мисс Лорд? — спросил я.

— Около пяти лет.

— Скажите, к какому типу женщин она, в сущности, принадлежит?

Фиолетовые глаза за стеклами очков немного увеличились.

— Вот странный вопрос, мистер Бойд. Это превосходный начальник и абсолютно деловая женщина. Она отлично руководит предприятием.

— Я разговаривал с другими людьми, имеющими отношение к этой истории, — прямо заявил я. — Мнения о ней совершенно разные: одни считают ее нимфоманкой, другие — просто ненормальной.

— Пожалуйста, — проговорила она, поджав губы, — выбирайте свои выражения, мистер Бойд.

— Фремонт одно время был близок с ней, — продолжал я. — Они собирались пожениться, когда она обнаружила, что его интересовало ее предприятие, а не она сама. Потом ее любовником был Лео Стал. Мисс Лорд не хочет, чтобы брат сменил ее и и возглавил дело, поэтому она могла украсть формулу и отдать ее Фремонту, надеясь обвинить в этом Джонатана и таким образом лишить его наследства. Я предполагаю, что маленькая Пятница, которая работает с мисс Лорд уже пять лет, могла помочь ей или хотя бы быть в курсе дела. Разве не так?

Ее щеки окрасились в розовый цвет.

— Я никогда не слышала ничего более постыдного, — сердито закричала она. — У вас, вероятно, мозги не в порядке, если вы могли хоть на секунду предположить, что мисс Лорд способна на такое! По-моему, может быть только один подозреваемый, и это Джонатан Лорд. Он почти никогда не приходит в офис, абсолютно ничего не делает, чтобы заслужить свое жалованье, и вечно бегает за мисс Лорд, одолевая ее просьбами оплатить его долги.

— А разве вас нельзя рассматривать как возможного похитителя? Ведь вам знакома комбинация цифр, так что вы могли бы скопировать формулу когда угодно.

— Без сомнения, ради денег, мистер Бойд? — спросила она, тихонько смеясь и указывая рукой на помещение. — Вы видите, как я люблю роскошь, не правда ли? Или, может быть, я хотела свести счеты с Джонатаном, чтобы отбить его у танцовщицы. — Она немного подумала. — А что вы скажете на это: мне нужны были деньги для приданого, чтобы уговорить Лео Стала жениться на мне? Простите меня, но я чувствую, что могу упасть в обморок при одной только мысли о той сумасшедшей страсти, которую я испытываю к этому индивидууму, похожему на печную трубу с хроническим насморком.

Я против воли улыбнулся.

— Ладно, согласен. Тогда скажите мне, действительно ли формула была украдена и продана Фремонту и почему духи из продажи изъяла Максин Лорд, а не он?

— Потому что ему нечего терять, а она потеряла бы все, — не задумываясь ответила Урсула Озен. — «Дом колдовства» пользуется баснословной репутацией у покупателей, очень требовательных к качеству продукции. У Фремонта, по существу, предприятие только недавно созданное, гораздо менее известное, оно еще не имеет своей клиентуры. Если бы Максин продолжила продажу духов, Фремонт мог распустить слух, будто нашему «Дому» конец и мы вынуждены копировать его новые духи. У Максин не было другого выхода, как пойти на большие убытки в надежде, что этим удастся доказать, что, выпуская духи, Фремонт воспользовался украденной у нее формулой.

— Вы знаете Фремонта?

— Конечно, я встречалась с ним, он часто бывал в кабинете Максин в то время, когда собирался жениться.

— И что вы о нем думаете?

Она с задумчивым видом сморщила нос.

— Не слишком-то хорошо, в сущности. Со мной он был очарователен. Он несколько лет работал у отца Максин как первый химик, но Максин, став управляющей, на это место поставила Стала, а Фремонта сделала его ассистентом. Вот почему он ушел и открыл собственное дело.

— Максин считает, что он просил ее выйти за него замуж исключительно ради того, чтобы завладеть ее предприятием. Это так?

— Конечно, это вполне возможно, но я ничего об этом не знаю. Чуть ли не с первого дня она испытывала к нему сильное недоверие, даже предубеждение, но она всегда любила поступать, следуя своим эмоциям.

— А Джонатан Лорд?

— Мне кажется, что он, в сущности, неплохой человек. Но он невероятно слабый и страдает к тому же комплексом неполноценности, в отличие от Максин, которая сумела так преуспеть за короткий срок, прошедший после смерти их отца.

— Вы считаете его подозреваемым номер один потому, что он нуждается в деньгах, чтобы оплатить долги, и, кроме того, ищет возможность отомстить своей сестре?

— Что-то вроде этого, но у меня нет никаких доказательств. Может быть, я очень несправедлива.

Она довольно долго раздумывала, потом глубоко вздохнула и бросила:

— Вы, без сомнения, примете меня за сумасшедшую, но я думаю, что в этом деле есть нечто более важное, чем украденная формула.

— Что, например?

— Я не могу сказать точно, потому что это только предположения. Я всегда старалась, чтобы мои отношения с Максин Лорд не выходили за рамки, отделяющие секретаря и хозяйку. Так гораздо лучше. Да, конечно, мы называем друг друга по имени, и я часто обедаю у нее, но это все. С одной стороны, она очень симпатичная женщина, но с другой — человек сложный. У меня такое впечатление, что у нее двойственное отношение к людям, которые ее окружают. Мой кабинет находится рядом с ее, и дверь в него часто остается открытой. Не подумайте, что я подслушиваю, нет. Но я просто не могу не слышать некоторые вещи.

— Только не останавливайтесь, пожалуйста, — умолял я ее.

— Это меня всегда беспокоило, — пробормотала она, — но до истории с формулой я могла сказать себе, что меня это не касается, и забыть. Когда она остается наедине с кем-нибудь, то всегда старается показать себя с такой стороны, которая наиболее смущала бы этого человека. Поверьте, она умеет быть оскорбительной. С Джонатаном — это всегда ее преимущество как делового человека. Максин все время дает ему понять, что она умнее и энергичнее его и что предприятие придет в упадок, если он возьмет его в свои руки. С Лео Сталом — это секс. Бедный болван оставался неподвижным, когда она терлась о него и мурлыкала о духах. С Фремонтом — почти всегда легкие удары по голове, подобно тому, как похлопывают собаку, и фразы типа: «Теперь у вас есть шанс, что я выйду за вас замуж. Тогда я смогу объяснить вам, как делаются дела на больших предприятиях». Подобные выходки делали его совершенно больным.

— А какого рода оскорбления использует она по отношению к вам? — небрежно спросил я.

Щеки ее сразу покраснели.

— Мне кажется, она не позволяет ничего злого по отношению ко мне. Я уже вам говорила: я всегда делала все возможное, чтобы сохранить между нами безличные отношения. Но время от времени она все же вставляла мне шпильки, например: «Как жаль, что некоторые девушки испорчены по своей натуре, а другие — нет». Или: «Конечно, трудно, когда нет ни капельки сексапильности, но вы не огорчайтесь, душенька, вы отличная секретарша». Первое время, возвратясь домой, я страшно переживала, но потом стала решительно сопротивляться ее выходкам. Теперь, когда она говорит мне что-нибудь подобное, я отвечаю ей шуткой, и она замолкает.

Я встал с кушетки, она тоже, и мы оказались друг против друга. Потом я осторожно снял с нее толстые очки и уронил их на кушетку.

— Но что же вы…

Ее фиолетовые глаза снова стали нежными и ясными, когда она, немного сощурившись, наклонилась вперед, чтобы лучше видеть меня.

— Я нахожу вас очень соблазнительной, — очень убедительно проговорил я.

Затем я ее обнял, прижал к себе и поцеловал. В течение двух секунд она вырывалась, как фурия, отталкивая меня, но потом обмякла, и ее нежные губы приоткрылись. Сейчас был не тот момент, чтобы предаваться размышлениям, но я не мог удержаться и не вспомнить, что губы — только составляющая часть искусства поцелуя и что основное — это осязательное удовольствие от прикосновения двух тел. Моя рука легко скользнула вдоль ее спины и добралась до бедер. Но тут своей грудью я ощутил нечто вроде железной брони, которая разделяла нас. Пальцы же, нащупав материю юбки, стали по этой броне безуспешно барабанить. Может быть, она почувствовала то, что я переживал, или моя рука на ее бедре нарушила моральный кодекс мисс Пятницы, не важно. Неожиданно она вырвалась, размахнулась и влепила мне классическую пощечину. Она пришлась как раз на ту сторону лица, по которой в полдень меня молотил Оги Кран. На какое-то мгновение я совершенно оторопел.

— Вы… вы… подлый! — задыхалась она. — Уходите!

Я судорожно сжал веки, а когда смог снова открыть их, Урсула уже вооружилась своими очками и чувствовала себя в них гораздо сильнее. Лицо ее пылало.

— Я нахожу вас очень привлекательной, — повторил я, — но девушка с нормальной психикой создана для того, Чтобы вначале содрогаться и сопротивляться, а потом она должна немного уступить и трепетать, когда ее ласкают. Чего вы ждете? Чтобы какой-нибудь тип появился с открывалкой для консервов?

— Вы…

Она снова подняла руку, но на этот раз я ожидал удара и вовремя поймал ее.

— Пустите меня! — завопила она вне себя от злости.

Прижав ее руку к груди, я толкнул ее и она упала в кресло. Потом я быстро снял с нее очки.

— Я ухожу, — успокоил ее я, — но так как вы способны разбить мне голову стулом, когда я повернусь к вам спиной, то очки я возьму с собой и оставлю их на столике у двери.

— Я хотела бы убить вас! — со злобой кричала она, обращаясь к пустой кушетке. — И в самое ближайшее время, безусловно, сделаю это.

Закрывая за собой дверь, я услышал ужасный шум падающей мебели. Головная боль взялась за меня с удвоенной силой.

«Надо ли продолжать работать?» — подумал я. Ведь у меня есть другой вариант — вернуться домой и напиться.

IV

Я одолел два этажа бывшего отеля и позвонил.

«Жизнь в Манхеттене, — рассуждал я философски, — это беспрерывная смена взлетов и падений…» Мне показалось, что я грежу, когда дверь открылась и на пороге показался Оги Кран. Его маленькие глазки смотрели на меня так, будто хотели пробуравить.

— Это опять ты? — проворчал он своим тягучим голосом. — Что с тобой происходит? Ты недостаточно продегустировал то, что недавно получил от меня, и пришел получить еще одну порцию? Никогда не видел потрошителя, который любит, чтобы потрошили его.

Я ударил его. В данный момент это было единственное, что могло прекратить его болтовню.

Погрузив четыре жестких пальца в его солнечное сплетение, я вложил в удар весь свой вес. Он начал сгибаться пополам, и лицо его стало совсем серым. Я сжал кулак и ударил его прямо между глаз: сухой звук удара прозвучал вполне удовлетворительно. Так как он падал вперед, я деликатно посторонился, давая ему возможность шлепнуться лицом на пол. Потом перешагнул через него и вошел в квартиру.

Пара обезумевших темных глаз чуть не выскочила из орбит при виде меня.

Синди Бикерс сидела на диване с великолепным синяком под левым глазом, судя по окраске — недавно полученным. Ее зеленая блузка была разорвана сверху донизу. Лицо распухло и блестело от Слез.

— Дэнни Бойд?! — она смотрела на меня, не веря своим глазам. — Что же это такое… а… он?

Я выразительно подул на свои пальцы.

— Я немного позанимался с ним. В настоящий момент он получил сполна. Надеюсь, я не потревожил sac?

— Вы просто-напросто спасли мне жизнь! Вот и все! — воскликнула она, опустив глаза на свои лохмотья. — Он уже становился чрезвычайно опасным.

— Так как Джонатана Лорда не было дома, я подумал, что он, может быть, пошел повидать вас, — проговорил я в надежде.

Она покачала головой.

— Я его сегодня вечером и не видела, а так хотела бы, чтобы он был здесь, когда пришел Оги. По крайней мере многое прояснилось бы, и мне было бы легче.

— Вам нужно подкрепиться, — сказал я. — Но прежде всего я займусь Оги. Это не отнимет много времени.

Я вернулся к входной двери и нашел негодяя там, где и оставил. Перевернув его на спину, вытащил из его кобуры револьвер 38-го калибра, а из внутреннего кармана пиджака бумажник. После некоторого размышления, скрепя сердце, вынул оттуда деньги и сунул их ему в карман, так как рано или поздно они ему могли понадобиться на такси. Потом схватил его за щиколотки и поволок по лестнице, при этом он ударялся затылком о каждую ступеньку. Пока мы добирались до входной двери, я думал, что у Оги появилось немало шансов, чтобы никогда уже не стать прежним человеком, но что бы ни произошло, для него это уже не будет худшим вариантом. На входной площадке я положил его параллельно ступенькам и толкнул ногой, от чего он скатился на тротуар и остался лежать в тридцати метрах от шоссе. Он совершенно не рисковал умереть от холода. Гораздо большей была вероятность того, что его подберут фараоны, приняв за мертвецки пьяного.

«Как бы там ни было, — думал я, поднимаясь на второй этаж, — для него это, без сомнения, будет новым переживанием».

Вернувшись в квартиру, я старательно запер за собой дверь, главным образом, чтобы обеспечить спокойствие в квартире.

Синди продолжала сидеть на том же месте. Лицо ее выражало беспокойство.

— Вы отделались от него? — быстро спросила она.

— Конечно.

Я подошел к бару с напитками, щедро наполнил два стакана и отнес их к кушетке.

Маленькими глотками она отпила половину, потом вздохнула и упала на подушки.

— Мне это было крайне необходимо!

— Не хотите мне рассказать, что здесь произошло? — спросил я. — Или вы, может быть, подобны мазохисту, который умирает от желания дать разбить себе лицо?

— Ну что вы говорите? — воскликнула она с неожиданной неприязнью.

— Черт возьми! — выругался я. — Вы же были дважды спасены благодаря моим совершенно неожиданным появлениям в полдень и сейчас. На сколько неожиданных визитов Бойда вы рассчитываете теперь?

— Если это будет не Оги, тогда кто-нибудь другой, а это, возможно, будет даже хуже, — проговорила она безразличным голосом и вздохнула. — Никто не ускользает от Слессора!

— Это то, что я называю таинственным ответом! А что если бы вы сказали яснее?!

— Слессор — шеф Оги. Я некоторое время работала у него, — пробормотала она, тщетно пытаясь привести в порядок свою блузку. — Многие воображают бог знает что о танцовщицах. Они считают: раз девушка снимает свои шмотки и немного вертит ягодицами, чтобы заработать себе на бифштекс, она должна быть готова на все. Слессор владеет большой частью стриптиз-бара, в котором я работала полтора года назад. Как-то он попросил меня выступить на одном вечере, он устраивался частным образом. Слессор хорошо заплатил и хотел только, чтобы я исполнила свой номер в другом месте и помогала ему развлекать приглашенных. Он совершенно ясно дал мне понять, что мне нужно будет лишь разговаривать с ними. Так было не раз, и обычно все проходило хорошо. Если какой-нибудь пьяница становился слишком назойливым, на страже всегда стоял или Слессор, или какой-нибудь тип, вроде Оги, которые быстро приводили его в чувство. С Джонатаном я познакомилась на одном из таких вечеров. Слессор сделал все, чтобы свести нас, и был по-настоящему счастлив, когда увидел, что мы поладили.

Она допила свой стакан и поставила его на пол у своих ног.

— Я не хочу надоедать вам рассказами о своих чувствах, но я полюбила Джонатана. Он стал для меня всем. Джонатан убедил меня бросить работу. Он нашел мне квартиру и сказал, что очень скоро мы поженимся. Я никогда не сомневалась в нем, — прибавила она с нежной улыбкой. — Понимаете, после миллиона предложений, сделанных мне разными проходимцами, я ни одной секунды не колебалась. Я сказала Слессору, что мне очень жаль, но я ухожу из бара, и, как идиотка, рассказала ему все о себе и Джонатане. У него был довольный вид, он был рад, что у меня все так хорошо устроилось. А потом попросил, чтобы я оказала ему небольшую услугу: развлечь на следующий день одного из его крупных клиентов. Он пообещал, что это будет в последний раз, что-то вроде прощального вечера.

— Да-a, история Сандрильоны, только с некоторыми вариациями, — сказал я, чтобы хоть что-нибудь сказать.

— Когда я приехала по данному мне адресу, то застала там только Слессора, Оги и еще одного из его людей, огромного типа, его зовут Пете. Слессор сказал мне, что клиент запаздывает, но беспокоиться не о чем, тот скоро появится. И предложил мне выпить стаканчик вина. — Углы ее рта опустились в горькой усмешке. — Это была самая обыкновенная история! Они положили в мой стакан наркотики в таком количестве, что я больше ни о чем не помнила. На следующее утро я проснулась в своей собственной кровати с дубовой головой. Я абсолютно ничего не помнила из прошлой ночи. Черная дыра. Но Слессор быстро разубедил меня в этом. Около полудня он появился с пачкой фотографий. Фото ужасные, просто отвратительные.

— Как вы уже сказали, это была обыкновенная история. То есть таким образом они хотели вас заставить покинуть Лорда и вернуться в бар! — предположил я.

— Все, что от меня потребовал Слессор, я собиралась сделать сама. Покинуть клуб, устроиться в квартире, которую приготовил для меня Джонатан, и жить там все время. Позже Слессор сказал, что у него для меня будет два или три маленьких дельца и то, что он попросит сделать, не составит для меня большого труда. Но если я откажусь… И он сунул мне фотографии в нос.

Она нагнулась, взяла свой стакан и протянула его мне.

— Мне необходимо выпить еще немного, Дэнни. Сама не знаю, зачем я вам все это рассказываю. Ведь вы работаете на сестру Джонатана. Она сойдет с ума от радости, если узнает обо всем.

Я приготовил ей выпить и, вернувшись, сел рядом. Она с жадностью выпила и потом стала вертеть стакан между пальцами.

— Джонатан рассказывал о себе, о завещании отца, о деле, которое перейдет к нему от сестры после его двадцатипятилетия. Но пока, он сказал, денег у него немного, но мы как-нибудь выкрутимся. Он не мог оставить свою квартиру, так как был уверен, что сестра следит за ним, как стервятник, и что она воспользуется малейшей возможностью, чтобы помешать ему стать вместо нее во главе предприятия. Я ему сказала, что меня это нисколько не расстраивает, у меня есть сбережения, и мы можем прилично жить. Мы провели вместе четырнадцать совершенно восхитительных недель. Я уже почти забыла об этих фотографиях, когда месяц тому назад Оги пришел повидаться со мной. Он сказал, что Слессор послал его узнать, как я живу, и передал мне маленький подарок. Я развернула пакет и чуть не сошла с ума. Это была роскошная бриллиантовая брошь с надписью на обратной стороне: «Моей дорогой Синди, ее Джонатан». Оги стал смеяться, увидев выражение моего лица, и сказал, что я должна хранить эту вещь у себя. Он будет приходить и проверять, здесь ли она, если же ее не будет, то я знаю, что получит Джонатан с ближайшей почтой. После его ухода я спрятала драгоценность в ящик комода под стопкой белья, чтобы Джонатан не смог увидеть ее. Через пятнадцать дней Оги снова пришел и велел показать ему брошь. Потом он дал мне медальон, такой же роскошный и с такой же надписью. Сегодня днем он пришел, проверил, на месте ли она, и сказал, что в ближайшие дни я снова получу подарок. Теперь уже манто из платиновых норок, которое стоит по крайней мере десять тысяч долларов. Но я должна была немедленно написать письмо Джонатану, поблагодарить его за роскошные подарки и не забыть подробно описать каждый.

— И он это требовал как раз в тот момент, когда я появился?

— Когда днем он разделался с вами, то сказал, что придет снова сегодня вечером и что для меня будет лучше, если я буду одна. Тогда я позвонила Джонатану в контору в конце дня, хотела сказать ему, что не смогу увидеться с ним сегодня, потому что у меня мигрень. Оги пришел за полчаса до вас. Я знаю, у Джонатана есть долги. До знакомства со мной он вел рассеянный образ жизни и бросал деньги чуть ли не в окна. Но он очень изменился с тех пор, как устроил меня здесь, и вообще делает все, чтобы стать вполне солидным человеком. Я уверена, что Слессор работает на Максин Лорд. Это она хотела заполучить мое письмо к Джонатану, в котором я благодарю его за якобы им сделанные подарки. Тем самым она думает доказать, что он тратит гораздо больше, чем зарабатывает. Тогда я решила: у меня нет выбора, и заявила Оги, что не напишу этого письма, и пусть Слессор отправляет фотографии со следующей почтой, все равно меня уже не будет здесь, когда Джонатан их получит. Я решила его бросить, порвать со Слессором и со всем этим отвратительным делом.

— И это не понравилось Оги, да?

Она неожиданно вздрогнула.

— Это совершенно ему не понравилось! Он заявил, что они потратили на меня слишком много денег, рассчитывая на мою помощь, так что он вынужден заставить меня изменить решение. И он занялся этим, но тут вы позвонили. Не представляю, сколько времени я смогла бы выдержать! Мне кажется, Оги мог бы пойти на все!

— Что же вы будете делать?! — спросил я. — Удерете? Пока еще есть возможность.

— Нет! — с яростью закричала она. — Это было глупое решение! Я позвоню Джонатану, попрошу его прийти и расскажу ему все, что рассказала вам. А потом пусть он сам решает.

— Я считаю, вы поступите правильно. Думаю, Слессор не отступится от своего намерения только потому, что Оги получил взбучку. Если хотите, можете устроиться у меня на несколько дней. Без всяких условий.

— Спасибо, но… вы очень любезны, но… нет, — пробормотала она с жалкой улыбкой. — Это касается в основном меня и Джонатана. Если он решит, что между нами все кончено, когда, услышит эту историю и увидит фотографии, я первым же самолетом улечу в Калифорнию и займусь прежней работой. Если он захочет, чтобы я осталась, — я останусь. Но я действительно буду очень рада, если в ближайшие дни вы будете чаще навещать меня!

— Это я вам обещаю. Мне кажется, вам нечего опасаться сегодняшней ночи. Оги потребуется немало времени, чтобы прийти в себя, а потом еще доложить обо всем своему патрону. Будет слишком поздно, чтобы Слессор мог предпринять что-нибудь.

— За это время я уже переговорю с Джонатаном, и моя судьба так или иначе будет решена. Я не знаю, как мне благодарить вас, Дэнни!

— Бросьте это. Мне доставило огромное удовольствие похитить у Оги пять лет жизни.

Я допил свой стакан и поставил его в бар.

— Вы хотели позвонить Лорду и попросить его прийти, так что я ухожу. Позвоните мне, если что-нибудь будет нужно. Можете звонить в любое время дня и ночи, договорились?!

— Спасибо, Дэнни.

Уходя, я взял пистолет и бумажник Оги, но потом мне пришла в голову другая мысль. Я сунул бумажник в карман и вернулся в комнату. У Синди округлились глаза при виде пистолета.

— Это револьвер Оги. Я не хотел, чтобы он снова начал хорохориться, когда придет в себя, поэтому забрал его. Я оставлю револьвер вам, ладно? Может быть, вы будете чувствовать себя с ним спокойнее.

— Да, конечно.

Синди сжала губы и с опаской взяла оружие.

Я открыл бумажник и исследовал его содержимое. В нем не оказалось ничего интересного. Я бросил его на кушетку и предложил Синди выбросить его на помойку.

— Еще один вопрос, — сказал я. — Как называется кабаре Слессора и где оно находится?

— Это «Блю Леди» в Джерси-Сити. Дэнни… прежде, чем вы уйдете, я бы хотела спросить вас кое о чем…

— Валяйте.

Темные глаза стали тоскливыми. Синяк и разорванная блузка действительно делали ее похожей на Золушку.

— Представьте себе на мгновение, что вы — Джонатан и что вы без ума от меня. Как вы думаете, какой будет ваша реакция, когда вы все выслушаете и увидите фотографии?

— Могли бы задать мне вопрос и полегче, — проворчал я. — Например, какая погода в Калифорнии. Если бы это был я, я попросил бы разрешения уничтожить эти фотографии. Но я никогда не был так влюблен в девушку, чтобы сходить по ней с ума и даже хотеть на ней жениться. Это не в моем духе.

Она медленно выдавила из себя улыбку.

— Вы действительно огромная поддержка, Дэнни Бойд!

— Да уж, я такой, — скромно ответил я. — Не огорчайтесь, Синди. Я сделаю для вас все что угодно.

— О! Да! — серьезно проговорила она. — Второй раз в своей жизни я встречаю такого человека. Но будьте осторожны: может быть, около дома вас поджидает Оги с ножом.

— Буду осторожен и приду завтра в течение дня.

Никаких следов присутствия Оги около дома я не обнаружил. Чтобы окончательно убедиться в этом, я сделал сотню шагов вдоль Центрального парка, оглядываясь по сторонам, а потом взял такси. Ист-Сайд, Вест-Сайд, опять Ист-Сайд: мне казалось, что я стремительно двигаюсь по замкнутому кругу.

Было почти половина двенадцатого, когда машина доставила меня к элегантному особняку. Я подумал, что такая женщина, как Максин Лорд, не ляжет в постель раньше полуночи. Во всяком случае, когда она одна.

Прошло довольно много времени, пока дверь приоткрылась на четыре сантиметра. Но и этого было вполне достаточно, чтобы устойчивый запах достиг моих ноздрей.

— Кого это принесло среди ночи? Кто там? — прозвучал недовольный голос.

— Дэнни Бойд, — быстро ответил я, — и если я вас беспокою, то только потому, что это крайне важно, миссис Малон.

Дверь широко распахнулась, и я вошел в холл. Мои ноги сразу же исчезли в синем китайском ковре. Кошмарное видение — страшная фланелевая ночная рубашка и кружевной чепчик, надетый поверх бигуди, — быстро закрыло дверь и повернулось ко мне.

— Если это «ее» вы хотите видеть, а другого быть не может, иначе бы вы не пришли, то вы найдете ее внизу, — сказала она, указывая пальцем на лестницу. — Вероятно, она занимается чертовщиной.

— Благодарю вас, миссис Малон, — вежливо проговорил я.

— Вы вытащили меня из кровати, но не надейтесь, что вам удастся проделать это во второй раз. Вы уйдете сами, — она опустила глаза и подозрительно посмотрела на мои ботинки. — А где же ваши галоши?

— Я снял их снаружи, — соврал я. — Вы же не хотите, чтобы на вашем прекрасном ковре остались следы снега?

— А что, еще идет снег?

— Нет, — громко ответил я, — но он мог пойти.

Она громко фыркнула и затем удалилась. Прежде чем спуститься вниз, я слегка погладил египетского кота по голове, и мне показалось, что глаза его стали менее недоброжелательными.

Тяжелая дверь была открыта, и я без стука вошел, окунувшись во влажную атмосферу бассейна.

Высокий, элегантно одетый человек стоял на краю бассейна. Он быстро повернулся, услышав мои шаги.

— Какого дьявола принесло сюда? Кто вы? — На его лице было выражение явного недовольства.

— Дэнни Бойд, — ответил я, — а вы, вероятно, Джонатан Лорд?

Его густые светлые волосы были точно такого же цвета, как и у сестры, одинаковыми казались и их лазурные глаза. Но на этом сходство кончалось. Остальные черты лица только проигрывали в сравнении, а безвольный рот придавал ему неприятный вид.

— Бойд? — Он повернулся к своей сестре, которая спокойно лежала на спине. — Это тот, твоя частная ищейка?

Максин засмеялась горловым смехом, подплыла к краю бассейна, перевернувшись со спины на живот, и вылезла из воды. Ее черный купальный костюм был, без сомнения, того же размера, что и утром: он так же был ей тесен. Верхняя его часть с большим трудом держала полную грудь, а единственная лямка каждую секунду грозила оборваться. И если бы вторая часть купальника была на сантиметр ниже, то в ней уже вообще не было бы никакой необходимости.

— Вы моя частная ищейка, мистер Бойд? — ироническим тоном спросила она. Потом откинула назад голову и медленно провела обеими руками по своим мокрым волосам.

— Я принадлежу к угнетенному классу, — ответил я. — Розыски — это все, что от нас требуют… а заплатят нам потом.

— И с вас требуют, чтобы вы любым возможным путем сфабриковали доказательство, что это я украл формулу? — спросил Джонатан напряженным голосом.

— Чтобы лишить вас наследства, — добавил я сухим тоном, глядя на его сестру. — Вы забыли сказать мне об этом, Максин.

Лазурные глаза гневно посмотрели на меня.

— Максин? С каких это пор вы решили называть меня по имени? Не помню, чтобы я разрешила вам это.

— С тех пор, как я услышал рассказы о вас. «Мисс Лорд» показалось мне неподходящим обращением.

— Думаю, мне следует задать вам вопрос, — прошипела она. — Что же вы слышали и какое представление обо мне составили?

— Полнейшую картину: наполовину нимфоманка, наполовину ненормальная, — весело ответил я.

Джонатан расхохотался, а она бросила на него один из своих взглядов, который мог бы заставить покраснеть и слона.

— Вы, вероятно, имели дело с очень осведомленными людьми, Бойд, — проговорил Джонатан, когда немного успокоился. — Но вы еще не слышали моей версии.

— И этого достаточно, замолчи! — проворчала Максин. — Что вы еще знаете, Бойд? Относительно моей формулы? Если вы, конечно, не были слишком заняты тем, что собирали всякие грязные сведения обо мне от разных кретинов.

— Фремонт утверждает, что это вы украли у него формулу, поэтому вы и изъяли из продажи духи, когда он выпустил свою продукцию. По какой-то причине, которая осталась для него неясной, он также предположил, что вы наняли меня для того, чтобы я набил ему морду, и он собирается использовать каких-то людей, чтобы хорошенько отделать нас обоих. Подождите, как же он сказал?! «Передайте ей мой привет и попробуйте уговорить ее повидать врача, потому что она срочно нуждается в психиатрическом лечении. И не забудьте сказать ей, что я спрашивал новости о Джонатане». Что-то в этом роде.

— Он спрашивал новости о Джонатане?! — сладким голосом пробормотала она. — Вот видите! Конечно, он торопится использовать мою пропавшую формулу.

— К черту все это! — со злостью закричал Джонатан. — На сегодня с меня достаточно!

Максин медленно провела языком по своей пухлой губе.

— А вы видели большую любовь Джонатана, Бойд? Зизи… я не знаю, как дальше?

Одно мгновение мне казалось, что он даст ей пощечину. Потом до него дошло то, что она сказала, и его злоба обрушилась на меня.

— Если вы только попробуете надоедать Синди, я…

— Спокойнее, — посоветовал я ему. — Мы с вами самые что ни на есть друзья. Синди всецело на вашей стороне. Мне кажется, что и я пользуюсь ее симпатией. Одна деталь. Я ушел от нее полчаса назад, и она собиралась звонить вам. Она хотела рассказать вам нечто очень важное.

Он с недоумевающим видом пожал плечами.

— Если она мне скажет, что вы надоели ей, Бойд…

— Вы вырвете у меня почки и отдадите их на съедение диким зверям, я знаю. Но она этого не скажет.

— Ты должен отнести ей маленький подарок. Небольшой фиговый листочек из бриллиантов, тебе не кажется? Она сможет его надевать и снимать только для тебя, как она это делала перед публикой, — мурлыкала Максин.

Джонатан посмотрел на часы.

— Пройдет еще пять недель, четыре дня, шестнадцать минут и двадцать секунд, и наступит день моего рождения! — заявил он со стиснутыми зубами. — Да, я совсем забыл! Как только я стану хозяином «Дома колдовства», мне придется подумать о том, куда бы пристроить такую распутную и к тому же ненормальную женщину, как ты!

Он удалился, стуча каблуками по плиткам пола и громко хлопнув тяжелой дверью. Наступила тишина.

Максин тихонько вздохнула.

— Когда ему было четырнадцать лет, я застала его в постели с няней, и он тогда разразился рыданиями. И с тех пор все его подружки напоминают эту няню: у всех у них большая грудь. Как вы думаете, что мне надо было тогда сделать? Рассказать отцу?

V

Максин закончила сушить свои волосы и обернула полотенце вокруг талии.

— Мы сможем поговорить наверху, там будет удобнее, — небрежно проговорила она. — Мне нужно выпить чего-нибудь. Джонатан всегда так действует на меня! А на самом деле, какова она, эта его танцовщица?

— Она брюнетка, хорошо сложена.

— С большой грудью? Такой, что тянет ее вниз?

Максин торжествующе улыбнулась, когда я подтвердил ее предположение.

— Я уже вам говорила, все они похожи на его няню. Мне бы хотелось знать, что Джонатан собирается делать?

Мы прошли в холл и в стеклянном лифте поднялись на третий этаж. Я последовал за ней в ее комнату. Обе гигантские египетские кошки, несущие стражу около кровати, равнодушно смотрели, как она освобождалась от своего полотенца.

— Бар — там. — Кивком головы она указала мне в глубину комнаты. — Приготовьте нам выпить. Мне — шотландский виски, и покрепче.

Некоторое время я занимался поисками льда и приготовлением напитков, выбрав самую лучшую марку виски. Держа в каждой руке по стакану, я повернулся. Совершенно голая, она стояла спиной к туалету, старательно расчесывая волосы. Сочная полнота ее грудей с розоватыми кончиками полностью очаровала меня.

— Вы слишком быстро справились с приготовлением напитков, — проговорила она с горловым смехом. — Я успела облачиться только в свои духи.

Небрежным жестом она положила щетку и взяла с кресла черное домашнее платье. Потом прибавила:

— Что бы сказал мой братец, если бы увидел нас сейчас?

— Он сказал бы: «Вот сестренка, которая надевает это», — ответил я, указывая на халат.

Сжав губы, Максин поспешно накинула халат, тщательно завязала пояс и чуть ли не вырвала у меня из рук стакан.

— Думаю, это простая ассоциация, — любезно сказал я, — но Фремонт похож на серую амбру. Стал, без сомнения, мускусный олень. Джонатан мог бы быть канадским бобром, а вы…

— Циветта? — вмешалась она.

— Или какая-нибудь цветочная эссенция. Нежная, без запаха, но совершенно синтетическая.

Она сделала большой глоток и посмотрела на меня поверх стакана.

— Вы не считаете меня привлекательной, Дэнни?

— Я никогда не занимаюсь любовью с клиентами, пока не получу от них чек, — ответил я. — Вы хотите узнать о ходе моего расследования?

— Безусловно.

Ее глаза приняли мечтательное выражение, но не я, естественно, был объектом ее грез.

— Синди Бикерс сказала мне, что Джонатан не покрывал ее ни золотом, ни деньгами. Он оплачивал ее квартиру, вот и все.

— Ха! — воскликнула она, глядя в потолок. — Она также сказала вам, что была девственницей, не так ли?

— Лео Стал думает, что ваша непохожесть вас и соединила. Два человека, которые видятся каждый день, и потом — одна безумная ночь… Я чуть не плакал. Был страшно растроган.

— Вы разговаривали с мамашей Малон, — со значением проговорила она. — Из-за этого убранства она считает меня сообщницей сатаны, хотя я и не поедаю младенцев, все же я колдую, чтобы соблазнить мужчин.

— Урсула Озен произвела на меня впечатление славной девочки, правда, немного со странностями, — неумолимо продолжал я. — И у меня еще не было возможности повидать Слессора.

— Слессора? — спросила она, поднимая брови. — Это что еще за тип?

— Кто-то говорил мне о нем как о вашем случайном любовнике, — беззастенчиво лгал я.

— У меня никогда не было случайного любовника, и я не знаю никакого Слессора, — уверяла она меня с великолепным безразличием. — Лучше скажите, узнали ли вы другие, дополнительные сведения, разговаривая с людьми? Я имею в виду какие-нибудь небольшие факты, которые помогут нам найти того, кто украл мою формулу?

— По одной гипотезе — это были вы… Больше всего на свете вы хотите помешать вашему брату занять директорское кресло. И вы делаете все возможное, чтобы повесить эту кражу на его шею. Я подозреваю, что в завещании вашего отца есть некоторые юридические моменты, которые могут запретить Джонатану возглавить фирму в случае, если он не будет этого достоин. Например, если он будет осужден за какой-нибудь проступок, разве не так?

— Это действительно так, — пробормотала она. — И что вы думаете об этой гипотезе, Дэнни?

— Я нахожу ее приемлемой. Вы прекрасно могли бы вступить в связь и с Фремонтом, и со Сталом, чтобы быть уверенной в их помощи при осуществлении задуманного. Хотя… если бы вы были в сговоре с Фремонтом, то вряд ли потеряли бы столько денег из-за этих духов, а?

— Если когда-нибудь вам надоест играть в детектива, Дэнни, я сделаю вас шефом бюро рекламы. Парфюмерная индустрия поднялась бы на высоту.

— Знаете, Максин, в этом деле столько особенностей, что у меня возникает такое ощущение, будто я погружаюсь в массу желатина, — сказал я. — Нет ничего твердого: чем глубже проникаешь, тем становится мягче. Найдите того, кто украл мою формулу, сказали вы. А я уж теперь и не знаю, действительно ли этот проклятый кусок бумаги был у вас украден. Не уверен в этом. Может, вы сами передали его Фремонту, следуя ранее намеченному плану и надеясь таким образом избавиться от Джонатана?

— А я еще думала, что ничего не понимаю! — ироническим тоном воскликнула она. — Все эти ваши измышления лишь доказывают мое предположение, что вы, с вашими жалкими крохами ума, никогда не сможете претендовать на вознаграждение в пять тысяч долларов.

Я не стал это оспаривать, считая, что, возможно, она и права.

— А что связывает вас и Фремонта? — спросил я.

— Дельный вопрос.

Она поднесла стакан к губам и отпила.

— Производство духов интересовало меня с детства. Моя мать умерла, давая жизнь Джонатану… бедная! Ради такого ничтожества! Это очень сблизило меня с моим отцом. Он любил брать меня с собой в контору, когда я была еще совсем маленькой. Позже я познакомилась с фабрикой и лабораторией. Во время каникул даже работала там. Чарли Фремонт тогда руководил лабораторией и был главным химиком. Когда мне исполнилось восемнадцать лет, я была полна иллюзий, и он казался мне богом. Однажды летом, во время каникул, он сказал мне, что собирается работать допоздна над новым составом и что, если я хочу, то могу остаться и помочь ему. Я едва не сошла с ума от радости! Большой человек предлагал мне быть его ассистенткой! «Новый состав» — это была, конечно, я. Но для меня существовали только духи, они увлекали и интересовали меня, а не любовь. И мне никогда не могло прийти в голову, что его сердце может биться ради чего-то иного, кроме серой амбры. — Она вздохнула и продолжала с циничной улыбкой: — Такая романтическая обстановка, и я была застигнута врасплох. Никого, кроме нас двоих… и даже пол лаборатории не казался мне жестким. Я еще даже не понимала, что происходит и что же это он делает со мной! Потом я, конечно, вообразила, что он до сумасшествия влюблен в меня… Мне казалось, что ни один мужчина не может сделать такого с девушкой, если не собирается жениться на ней! А следующий день принес жестокое разочарование — он холодно отверг меня. Для меня настал тяжелый период, долгий период адаптации. Два года спустя умер отец, оставив все дело мне. Мне исполнился только двадцать один год. День, когда я заняла свое кресло в конторе, для многих стал днем смеха. Лео Стал был тогда ассистентом Чарли, и первое, что я сделала, это поменяла их местами. Потом я с большой радостью сократила жалованье Чарли! И он ушел от нас, чтобы организовать свое дело. Я увидела его лишь пять лет спустя в Чикаго, на одном из конгрессов. Он предложил мне забыть прошлое, два или три раза приглашал меня в ресторан. Потом наши отношения резко изменились, и я снова не устояла перед ним! Все шло настолько хорошо, что я готова была выйти за него замуж. Он предложил слить два наших предприятия и аргументировал это такими вескими доводами, что я решила — он прав. Я рассказала ему о новой формуле, над которой работал Лео Стал и которая уже была в стадии завершения. Тогда Чарли разработал основной план слияния производств. Когда же я изучила его, то поняла, что не я была ему нужна, а предприятие. Но если бы даже сегодня, — пробормотала она с горькой усмешкой, — он неожиданно вошел, я не знаю: не возникло бы у меня снова ощущение пустоты в желудке, как это было со мной десять лет тому назад, когда я увидела его в первый раз.

— Хотите, я кое-что скажу вам? — осторожно спросил я. — Так вот, мне кажется, что по отношению к Фремонту у вас сложился и мучает тот же комплекс чувств, какой возник, по вашему мнению, у вашего брата по отношению к женщинам определенного типа.

Ее лицо покраснело, и я вовремя наклонился, избежав удара стаканом, который пролетел над моей головой и разбился о стену.

— Ах, вы!..

Она захлебнулась в молчаливой злобе.

Послышался мелодичный звонок серебряного телефона, стоявшего на письменном столе. Она сильно зажмурила глаза, сжала кулаки и подавила злость прежде, чем подошла к телефону.

— Максин Лорд, — проговорила она твердым и уверенным тоном. Немного послушав, она резко повернулась ко мне.

— Это Джонатан, он хочет поговорить с вами.

Я взял трубку.

— Бойд.

— Это не телефонный разговор, — напряженным голосом проговорил он. — Я у Синди. Приезжайте немедленно, Бойд!

И он повесил трубку.

— Что он хотел?

Она стояла позади меня и сердито смотрела мне в спину.

— Рассказать мне про свою жизнь, — ответил я. — А может, и про вашу.

— Моя жизнь? Вы только что услышали про нее!

— Не из тех уст! — Теперь я злорадно улыбнулся. — Возможно, самое лучшее вы упустили!

Лазурные глаза стали ледяными.

— Вы больше не работаете на меня, Бойд, — резко отчеканила она. — С настоящего момента. Завтра утром я отправлю вам чек, чтобы оплатить ваши расходы на такси, вы согласны? Я хочу сказать: потраченное вами время ничего не стоит.

— Итак, Максин, между нами все кончено? — пробормотал я дрожащим голосом. — Не могу удержаться и не задать себе вопроса: когда через десять лет я снова увижу вас, буду ли я испытывать такую же дрожь в желудке, как сейчас, когда вижу вас?

— Негодяй! — схватив щетку для волос, она запустила ее так энергично, что та пролетела в пятидесяти сантиметрах от моей головы. — Убирайтесь! Я заставлю вас заплатить за это! Я!..

Следующий предмет был брошен с большей точностью, и я вынужден был слегка наклониться, чтобы толстый флакон с духами не разбился об меня.

Я подумал, что мне пора убираться, пока она не начала кидать в меня своими египетскими кошками, и, наверное, установил рекорд скорости, добежав до лестницы. Выскочив за дверь, я понял, что обладаю даром пророчества.

На улице мне пришлось потратить десять минут на поиски такси. Джонатан Лорд открыл дверь квартиры Синди после первого же звонка, схватил меня за отвороты пиджака и потащил внутрь.

— Что вы с ней сделали? — задушенным голосом спросил он. — Если вы мне не скажете, где она, я убью вас!

— Спокойнее, — проворчал я, освобождаясь от него.

— Все шло хорошо до тех пор, пока Максин не наняла вас! Где она? Что вы с ней сделали?

В его глазах светилась ненависть.

— Если бы я был повинен в ее исчезновении, разве я сказал бы вам, что она собиралась вам звонить? — ответил я, пытаясь образумить его. — Разве я был бы здесь?

— Я… я не знаю, — пробормотал он, разводя руками. — Не знаю, что и думать, но с ней что-то случилось, Бойд. От Максин я направился прямо сюда, но ее не оказалось дома! Если вы сказали правду и она действительно хотела повидаться со мной, то для этого она могла пойти только в одно место: ко мне домой. С тех пор как я пришел сюда, я звонил домой пять раз, но никто не отвечал, значит, ее там нет. Вряд ли у нее возникло внезапное желание пойти прогуляться: ведь сейчас час ночи! И идет снег!

— Когда я уходил от нее, она выглядела очень обеспокоенной, — сказал я, не раскрывая всего. — Она мне сказала, что ей необходимо очень серьезно поговорить с вами. Может, она позвонила вам и, так как вас не было, передумала? Может, она решила, что ей необходимо некоторое время на размышления? Может, она уехала на день или два к неизвестным вам друзьям, чтобы успокоиться и потом поговорить с вами?

— Какая такая проблема может быть у нее? — проворчал он. — Мы любим друг друга и собираемся пожениться сразу же после дня моего рождения. Что для нее может быть более важным? Почему она убегает от меня? О чем подумать?

— Не знаю. А может быть, она оставила вам записку?

— Я думал об этом, — сухо ответил он. — Здесь нет ни одного слова. Я уже повсюду искал.

— А вы не знаете, к кому она могла пойти?

— У Синди в Манхеттене нет друзей. Она уроженка Детройта и, когда я познакомился с ней, работала в Джерси-Сити.

— Да, она упоминала об этом, — сказал я, переходя на опасную тему. — Кабаре принадлежало некоему Слессору, так?

— Дон Слессор, да. Но она не могла отправиться туда в такое время.

— Может быть, у него есть квартира в Манхеттене?

— Боже мой! Для чего бы ей понадобилось отправиться к нему? — простонал он.

— Чтобы иметь возможность подумать вдалеке от вас, — предположил я кротким голосом. — А Слессор, может, единственный человек, которого она знает в Манхеттене, способный приютить ее, не причиняя неприятностей и не задавая лишних вопросов.

Он на несколько секунд погрузился в размышления.

— Где же я познакомился с ним?.. А, вспоминаю! Это было в выставочном зале. Максин требовала, чтобы я изучил производство, и заставила меня подниматься с самого низа служебной лестницы. Он тогда еще сказал, что всегда покупает наши духи для девушек своего кабаре, потому что у нас первоклассная продукция! — Тень улыбки промелькнула на его губах. — Господи! Самый что ни на есть рафинированный тип, этот Дон Слессор. Я никогда до этого не был знаком ни с одним хозяином кабаре, ни со стриптизом. Тогда, в тот день, я пригласил его пообедать, а потом он, в свою очередь, пригласил меня на представление. И вот там-то я познакомился с Синди… — Он с возбужденным видом щелкнул пальцами… — В тот вечер он собирался ехать куда-то ночевать, но это не была квартира. Мы немало выпили, и я подвез его на такси куда-то в Гринвич-Вилледж. Потом я вернулся к себе домой. — Его лоб наморщился, напоминая волнистый картон. — Это было кабаре, и он был владельцем его! Он мне сказал, что оно не бог весть сколько приносит, но, тем не менее, обходится дешевле, чем наем апартаментов!

— Это кабаре, как оно называлось? — с надеждой спросил я.

— «Блю Леди»?.. Нет… это кабаре в Джерси. Но там тоже было что-то голубое… «Блю Долли»! Это точно!

— Ладно, я съезжу и посмотрю, там ли она, — сказал я.

— Мы поедем, — сердито поправил он.

— Если она там, то наверняка сказала Слессору, что пока не хочет вас видеть, так что вы все равно ничего не узнаете, — заметил я. — Меня же, наоборот, он совершенно не знает, так что у меня есть преимущество перед вами. Может быть, я скажу ему, что я старый друг Синди из Детройта, или что-нибудь в этом роде. Что бы ни случилось, если она там, я найду ее, это я твердо обещаю.

— Мне не слишком-то нравится ваша затея, но, возможно, вы правы. — Он бросил на меня злобный взгляд. — Позвоните мне, как только узнаете что-нибудь о ней, ладно?

— Обещаю. Сюда?

— А куда вы хотите, чтобы я пошел? — взорвался он. — Возможно, мы оба ошибаемся, и, если это так, она может с минуты на минуту вернуться.

— Согласен. Я позвоню сразу же, как только узнаю что-либо путное. А вы в ожидании не слишком-то кипятитесь. Хорошо?

— Скажите пожалуйста! Ведь вам наплевать! Ведь это не ваша подружка.

Я взял такси, решив сначала заехать к себе домой. Поднявшись в квартиру и удобно пристроив под левой подмышкой револьвер 38-го калибра, я вернулся к машине и попросил шофера отвезти меня в городское кабаре «Блю Долли».

Он повернулся и долго и внимательно смотрел на меня.

— Так, так… Спросите меня еще, не знаю ли я одну куколку по имени Смит, которая живет около Риверсайда, — проворчал он. — Нет, вы только представьте себе! Сколько в городе кабаре? И половина из них закрывается через два дня после открытия!

— Ну и что ж! Поищем!

— Но ведь это невозможно! Это займет всю ночь!

— Продолжайте спорить, и мы простоим всю ночь здесь, — ответил я.

Он с безнадежным видом пожал плечами, и мы поехали. Я подумал, что такой славный парень имеет право на хорошие чаевые, и к черту экономию! Остановившись на первый же красный свет, он повернулся и с мрачным видом опять осмотрел меня.

— Я знаю парочку мышек по фамилии Смит, которые живут на Бронксе, — поделился он со мной хриплым шепотом. — Если вы теперь спросите меня, знаю ли я «бар» в городе, который называется «Блю Долли», я мог бы привезти вас прямо туда.

— Теперь вы надоедаете мне вашими двумя мышками из Бронкса, — вздохнул я. — Так вот: алкоголь во всех случаях жизни идет впереди любви. Пусть будет бар!

Он недовольно зажмурился.

— Вы, должно быть, старше, чем кажетесь на первый взгляд.

Минут через двадцать он довез меня до угла какой-то улицы и остановился перед дверью, освещенной голубым мерцающим неоновым светом. На мой взгляд, это была вывеска «Блю Долли». Так же мерцала фигура обнаженной девушки. Я простился с парнем, прибавил ему щедрые чаевые и вошел в заведение. На восьми ступеньках, ведущих в подвал, был постлан ковер, уже потертый, а тяжелые портьеры видели лучшие времена, вероятно, еще при династии Тангов. Девушка из гардероба с недовольным видом взяла у меня пальто и предоставила самому себе.

Зал казался очень просторным, но трудно было быть уверенным в этом, так как голубое мерцание не давало возможности рассмотреть все. Сделав несколько неуверенных шагов, я остановился и стал моргать в этом полумраке. Наконец передо мной появилась официантка. В ее светлых пышных волосах был голубой бант, одежда состояла из голубого корсажа и обтягивающей голубой юбки, а обувь невозможно было рассмотреть в темноте.

— Столик на одного? — прогнусавила она.

Вероятно, ей нужно было вырезать миндалины, а возможно, слишком много страданий ей причиняли ее мозоли.

— Спасибо, — пробормотал я.

И последовал за ней вдоль целой серии альковов. Мне показалось, что я видел бородатого типа, разговаривающего с усатой женщиной, хотя это могло быть и следствием плохого освещения. Большая компания провинциалов прилагала огромные усилия, стремясь повеселиться, чтобы потом, вернувшись домой, было что вспомнить. Официантка завела меня в свободный альков и спросила, что я буду пить. Я заказал шотландский виски, и она исчезла в голубом сумраке. Довольно быстро девушка вернулась и, непринужденно потершись бедром о мое плечо, поставила стакан на стол.

— Меня зовут Жина, — поведала она мне.

Я удержался от вопроса: что подобное создание может делать в этом заведении мечты?

— У вас много работы? — скромно спросил я.

— Сегодня спокойно. Вы один?

Она выпрямилась, но ее бедро осталось мило прижатым к моему плечу.

— Я хотел узнать: сможете ли вы оказать мне услугу?

— Какую? — прошептала она, и нажатие усилилось.

Я достал из бумажника банкноту в пять долларов, сложил и сунул ей за корсаж.

— Один мой приятель сказал, что хозяин этого бара — некто Слессор и что я должен обязательно познакомиться с ним. — Я осторожно пожал плечами. — Вы сами понимаете, что это такое. Я не хотел бы называться, и потом, он, может быть, занят.

— Это все, что вы хотите?

Она казалась очень удивленной.

— В общем, да, в настоящий момент, — ответил я и потер плечо о ее бедро. — Он здесь сегодня?

— Мне кажется, да. Я пойду узнаю.

Девушка снова растаяла в голубом сумраке. Интересно, все ли остальные официантки так же услужливы, как эта, или она работала для того, чтобы накопить деньги и оплатить свое учение в университете?

Через две минуты передо мной появилось нечто похожее на плешивую гору. Это было на самом деле что-то необыкновенно огромное, весом минимум в 150 кг, как я определил на глаз, втиснутое в бесформенный костюм с голубым галстуком-бабочкой, небрежно висевшим под несколькими подбородками.

— Вы хотите видеть мистера Слессора? — его голос прозвучал хриплым шепотом, будто с горлом бедняги случилось несчастье.

— Двое моих друзей сказали, что мне необходимо познакомиться с ним, — ответил я.

— И у них есть имена?

— На этом очень настаивали Джонатан Лорд и Синди Бикерс.

— Не может быть!

Он медленно выпустил ртом воздух, и я вынужден был огромным усилием воли удержаться от того, чтобы не броситься наружу и не забить тревогу.

— У вас есть имя, папа?

— Бойд. Дэнни Бойд. Мое имя, собственно, ничего не скажет мистеру Слессору, но если бы вы смогли передать Синди…

— Вы уже это сказали. — Ему понадобилось некоторое время, чтобы снова наполнить свои легкие. — Я пойду посмотрю…

Две минуты ползли катастрофически медленно. Потом снова появилась Жина, и ее бедро ласково прижалось к моему плечу.

— Пете сказал, что мистер Слессор будет рад познакомиться с вами, мистер Бойд. Он приглашает вас выпить с ним стаканчик вина в его кабинете.

— Отлично. — Я допил свой стакан и встал. — А где это?

— Я провожу вас туда. Это самое меньшее, что я могу сделать, — тянула она, — после таких щедрых чаевых, которые вы мне дали!

Я проследовал за ней в голубой сумрак по направлению к двери в глубине зала, скрытой тяжелыми портьерами, потом по ярко освещенному коридору. Жина, по-прежнему впереди, поднялась на один этаж и остановилась на широкой лестничной площадке. Здесь находилась лишь одна-единственная дверь. Она указала на нее и проговорила низким голосом:

— Это тут.

— Спасибо.

— Когда вы закончите с мистером Слессором, может быть, захотите выпить стаканчик? Я заканчиваю в два часа, но, если вы один, мы смогли бы выпить где-нибудь.

— Хорошая мысль, — бесстыдно уверил я ее. — Держите для меня этот стаканчик, хорошо?

— Обещаю, дорогой.

Она спустилась с лестницы и внизу повернулась, чтобы послать мне кончиками пальцев воздушный поцелуй прежде, чем исчезнуть.

Я постучал в дверь, и чей-то голос крикнул мне, чтобы я вошел. Так я и сделал. Комната больше походила на салон, чем на кабинет: кресла, две кушетки и замечательный бар, который мог бы служить украшением даже старинного замка. Напротив двери все же стоял письменный стол, а за ним сидел темноволосый тип, закуривающий сигарету. Он был настолько поглощен этим занятием, что даже не дал себе труда поднять на меня глаза. Внезапно массивная мускулистая рука, неизвестно откуда возникшая, обвилась вокруг моего торса с силой, способной легко переломать кости, и прижала мои руки к телу. Я энергично пытался освободиться, но в это время чья-то рука скользнула под мой пиджак и вытащила револьвер из кобуры. Потом меня отпустили, и тотчас же тяжелый молот ударил меня по затылку. Я повалился на колени.

— Бренчать в кармане автоматическим оружием во время нанесения визита! — хриплым шепотом заметила Плешивая гора. — Не признаю таких манер.

VI

— Это тот парень, Оги? — спросил тип, расположившийся за письменным столом и наблюдающий за дымом своей сигареты с таким видом, как будто я вообще не существовал.

— Это он. Конечно, он, — ответил необыкновенно знакомый мне голос.

Я потряс головой, с огромным трудом встал на ноги и повернулся. Плешивая гора прислонился к двери: вероятно, он стоял позади меня после того, как я вошел в комнату. Оги Кран сидел слева от бара. Он занял такую позицию, что я не мог увидеть его, когда вошел. Не отрываясь, он смотрел на меня, и его маленькие змеиные глазки блестели от радости, а большой синяк на его лбу был для меня слабым утешением.

Тип, сидящий за столом, наконец удосужился взглянуть на меня. У него было квадратное, с тяжелыми чертами лицо, скрывающее истинные чувства под маской, как у игрока в Лас-Вегасе. Совершенно не вязались с его физиономией глаза: цвета ореха, окруженные длинными ресницами, похожие на глаза оленя, почти женские.

— Я — Дон Слессор, — заявил он безразличным тоном, — вы… мистер Бойд. «Предприятие Бойд». Мистер Бойд, герой, спешащий на помощь молодым беззащитным особам, которым угрожает некий Оги Кран. Почему?

— Все люди, которым угрожает Оги Кран, нуждаются в защите, — проворчал я.

— Это я создаю сценарий, мистер Бойд, — проговорил он со злорадной усмешкой, — а вам, вам остается лишь подавать реплики!

— Я не забуду этого, — уверил я его.

— Не глупо. Вы поранили Оги, и он до сих пор сердится на вас, — продолжил он, затягиваясь сигаретой. — Если мы вернемся к последней реплике предыдущей сцены, мне кажется, я остановился на ПОЧЕМУ?

— Сегодня днем Оги оглушил меня сзади, ну а когда я увидел его вечером, я…

— Пете, — спокойно проговорил Слессор, смотря поверх моего плеча.

Плешивая гора сделал по направлению ко мне четыре шага, с трудом волоча ноги. Его голова, хорошо освещенная люстрой, была похожа на голову доисторического животного, вылезшего из болота. Огромная рука схватила меня за горло и сжала так, что в мои легкие прекратился доступ свежего воздуха. Через пять секунд он ослабил нажим и опустил руку.

— Вы должны ответить мистеру Слессору, пока у вас еще есть эта возможность, папа, — нервно посоветовал он мне.

— На этот раз, мистер Бойд, я повторяю свой вопрос более конкретно. Почему вы, частный детектив, интересовались Синди Бикерс?

Я осторожно массировал себе горло, но, когда стал отвечать, голос мой хрипел и ломался.

— Потому что у меня есть клиентка, интересующаяся ею.

— Которая зовется…

— Максин Лорд.

— Эта девочка, Бикерс, вероятно, все ему рассказала, — вмешался Оги. — Он оставил ей свою карточку… и мой револьвер… — Он почти задыхался. — Иначе как бы он мог узнать, что вы находитесь здесь?!

— Что вам, только точно, сказала Синди, мистер Бойд? — спросил Слессор.

В этот момент я сообразил, что чем больше народу будет замешано в деле Синди Бикерс, тем лучше будет для нее.

— Я полагаю, она мне рассказала почти все, — уверенно заявил я. — Драгоценности, будущая норка, письмо, которое Оги пытался заставить ее написать.

— Фотографии?

Его оленьи глаза неожиданно убрались с моего лица.

— Фотографии тоже.

На некоторое время все свое внимание он сосредоточил на спирали дыма, который поднимался от его сигареты, потом медленно проговорил:

— Вы поставили меня в трудное положение, мистер Бойд. Вы стали для меня проблемой.

— Он слишком много знает, — прошипел Плешивая гора, — может, было бы лучше немедленно убрать его, пока он не наделал чего-нибудь лишнего?

— Это твое мнение, Пете?

Предложение, казалось, не заинтересовало Слессора.

— Мне доставило бы адское удовольствие лично заняться им, — бросил Оги. — Но, как вы сказали, этот тип — проблема. Если мы сейчас же освободимся от него, это вызовет новые проблемы, вот и все. Мамаша Лорд — его клиентка, и мы не можем знать, что он уже успел сказать ей.

— Не забывайте также и ее брата, — быстро вмешался я. — В настоящий момент он устроился у телефона и ждет, что я позвоню ему и скажу, что с Синди все в порядке.

Мне было бы лучше не открывать свою большую пасть! Не успел я закончить, как заметил выражение удовлетворения, промелькнувшее в глазах Слессора.

— Ну что ж, это вы сможете сделать сейчас же, — сказал он, радостно улыбаясь. — Позвоните ему и скажите, что все идет прекрасно.

— Он захочет узнать больше, — прохрипел я. — Он захочет узнать, где она и почему ушла из дома.

— А вы ему скажете, что одна из девушек, с которой она раньше работала, обратилась к ней за помощью. Она живет одна в новой квартире и сейчас больна. По счастью, ничего серьезного, просто мигрень, вот и все, и Синди проведет с нею ночь… Оги, ты знаешь какое-нибудь имя, которое может подойти?

— Джеки Симмерс, — с готовностью ответил Оги. — Они были подругами в баре на Джерси. Мне кажется, что Лорд даже видел раза два малышку Симмерс.

— Отлично, — сказал Слессор, переключая все внимание на меня. — Маленькая Симмерс позвонила мне и сказала, что плохо себя чувствует. Я ничего не мог сделать для нее, но вспомнил, что Синди живет в Манхеттене, и позвонил ей. Убедите Лорда, что Синди просила передать: о ней беспокоиться нечего, она вернется завтра вечером и сразу же поедет к нему.

Он снял телефонную трубку и, протянув ее мне, добавил:

— Но будьте благоразумны, понятно?

Подождал, пока я возьму трубку, потом пробормотал:

— Пете, стань сзади Бойда, пока он будет говорить. Если только он произнесет что-нибудь неполагающееся, ты возьмешь его левую руку и сломаешь.

Я набрал номер Синди. Джонатан сразу ответил мне. Он даже не дал мне возможности полностью убедить его, что он помнит девушку по имени Джеки Симмерс. «У нее была совершенно фантастическая грудь», — поделился он со мной своими воспоминаниями, и под конец разговора его голос стал почти радостным при мысли, что Синди завтра, а может быть, и раньше будет с ним. Я вынужден был сжать зубы, слушая его благодарности, которые он высказал раньше, чем я повесил трубку. Потом я повернулся к Слессору.

— Вы очень хорошо вышли из положения, — признал он. — Вот теперь мы спокойны за Джонатана Лорда. Что же касается Максин Лорд, то пройдет еще некоторое время, прежде чем она станет интересоваться, почему вы не являетесь с докладом. Вы по-прежнему представляете проблему, Бойд, но проблему теперь уже гораздо менее важную. Разве так не лучше?

— Потрясающе, — проворчал я. — А что вы хотите, чтобы я сделал теперь? Чтобы я состарился здесь, стоя на ногах?

— Думаю, на какое-то время мы поместим вас в ледник, — любезно ответил он. — Нам нужно принять два-три решения, и, как я уже сказал, вы теперь не самое срочное и важное для нас дело.

— Куда это, в ледник? — спросил Оги.

— В компанию к маленькой Бикерс. Она уже не сможет сказать ему больше того, что он знает, и будет гораздо удобнее держать их вместе. Ты можешь проводить его туда, Пете?

— Конечно, — прошипел Плешивая гора.

— Проклятая лиса! — с улыбкой сказал мне Слессор. — Вы будете купаться в роскоши, разделяя мои апартаменты с Синди Бикерс. — Его палец указал на большое зеркало, висящее позади него. — Внутри, за зеркалом, бронированная дверь. Там нет окон, но создан искусственный климат. Бронированная дверь заперта на ключ с этой стороны, и вы не сможете выйти оттуда.

Тяжелая рука Пете замкнулась вокруг моей руки.

— Пошли, пора.

Оги ждал нас позади бара. Он снял с полки около зеркала несколько бутылок, которые скрывали рукоятку, и потянул ее. Зеркало повернулось к нам, и появилась дверь. Оги вынул из кармана связку ключей и открыл ее. Пете слегка подтолкнул меня, и я, шатаясь, переступил порог. Дверь быстро захлопнулась. Это было «прощай» нормальной жизни.

Я попал в маленькую гостиную, комфортабельно обставленную и искусно оформленную, так, чтобы скрыть отсутствие окон. Одну стену целиком занимала фреска с изображением морского пейзажа с парусниками и чайками на фоне голубого неба, освещенного солнцем. Удачно подсвеченная, она имела совершенно естественный вид. Создавалось ощущение, будто действительно смотришь из окна на море. Дверь из гостиной была слегка приоткрыта, и я осторожно толкнул ее и вошел в комнату.

На кровати лежала Синди Бикерс. Она приподнялась на локте и широко раскрыла глаза, увидев меня.

— Дэнни! Вы отыскали меня! Каким образом?

— Не расстраивайтесь, — горько вздохнул я. — Я вас не отыскал. Это Слессор приказал Пете запереть меня здесь.

— А?! — она посмотрела на меня с неприязнью, но потом лицо ее смягчилось.

— Все произошло по моей вине, не так ли? Мне нужно было удрать в первый же день, когда Оги пришел с брошкой. Тогда бы ничего не случилось.

— Возможно, случилось бы что-нибудь похуже, кто знает. А как вы попали сюда?

Я сел на край кровати и закурил.

— Как только вы ушли, я позвонила Джонатану, но его не было дома. Я звонила несколько раз, но все безуспешно. И собиралась уже ложиться спать, когда зазвонил телефон. Естественно, я подумала, что это звонит он. Но это был Слессор. Он сказал, что человек, на которого он работает, изменил намерения, так что мне не о чем теперь беспокоиться. Он хотел только договориться со мной и предложил поменять эти ужасные фотографии на драгоценности, которые мне принес Оги. Если я согласна, он пошлет Пете с фотографиями, а я отдам ему драгоценности. Я сказала, что не желаю ничего лучшего. Но как только он положил трубку, я стала звонить сначала вам, а потом Джонатану. Но ни вас, ни Джонатана не было. Я не знала, что делать. Мне хотелось верить Слессору, потому что это означало бы конец моего кошмара.

Она улыбнулась жалкой улыбкой.

— И четверть часа спустя эта глупая Синди открыла дверь. Вошел Пете и следом Оги. Они не стали терять времени! Пете схватил меня за горло, чтобы помешать кричать, а Оги побросал мои вещи в чемодан. Потом они буквально запихнули меня в мой плащ и затащили в машину.

— А что сказал вам Слессор, когда вас привели к нему в кабинет?

— Его даже там не было. Они заставили меня войти в дом через черный ход, провели через пустой кабинет и бросили сюда.

— А драгоценности? Они унесли их с собой, когда уходили?

— Нет, — коротко ответила она. — Но теперь вы расскажите, как вы попали сюда.

Я поведал ей свою нехитрую историю. Мой рассказ был недолог, так как происшествия, о которых я сообщил, произошли с молниеносной быстротой. Бойд верхом на белой лошади устремился на врага и в рекордно короткий срок оказался под замком.

— Значит, Джонатан теперь думает, что я провожу ночь у изголовья больной подруги! — простонала Синди. — Отлично! Он даже не станет беспокоиться до завтрашнего вечера! У них в распоряжении восемнадцать часов для того, чтобы сделать что угодно со мной и с вами.

— Я знаю, — скрежетал я зубами, — но мы абсолютно ничего не сможем поделать. Мы не сможем выйти, пока они не откроют снаружи эту бронированную дверь.

— Что же нам предпринять, Дэнни? — прошептала она.

— Я полагаю, надо поспать, — проворчал я. — Вы можете предложить что-нибудь другое?

Она выпрямилась, зажмурив глаза и сжав губы.

— И где же вы собираетесь спать, Дэнни Бойд?

— Там есть диван и кушетка.

Она внимательно посмотрела на меня, потом ее лицо понемногу прояснилось.

— Простите, мне показалось на мгновение, что у вас нехорошие мысли: ведь мы заперты вдвоем.

— У вас необыкновенно изощренное воображение, Синди, — восхищенно воскликнул я. — Вы в состояний думать о разных сексуальных штучках, в то время как я порчу себе кровь и ломаю голову над тем, как бы выйти отсюда живым! Из этой проклятой тюрьмы!

Темные глаза на мгновение блеснули.

— Почему бы вам не портить кровь подальше от меня? — сухо проговорила она. — Тогда я тоже, может быть, могла бы заснуть!

На Синди были те же зеленые брюки, которые я видел на ней, когда приходил в последний раз. Разорванная блузка была заменена орлоновым свитером.

— На вашем месте, — посоветовал я ей, — я бы не стал раздеваться. Бог знает, когда в этом доме подают первый завтрак!

— Я так и сделаю.

Она растянулась на кровати, громко зевнула, потом повернулась на бок, предоставив мне возможность полюбоваться на ее спину.

— Спокойной ночи, мистер Бойд.

— Конечно, — проворчал я и пошел в гостиную.

Мои часы показывали начало третьего. Несколько минут я смотрел на фреску и размышлял, были бы у меня шансы поймать одну из чаек, если бы я бросился в это синее, освещенное солнцем море. После того как меня заставили позвонить Джонатану Лорду, Слессор сказал, что это позволит им подержать меня в леднике некоторое время, чтобы принять на мой счет какое-то решение. Я подумал, что он грязный лгун, потому что им нужна Синди Бикерс, а я был ненужной деталью, которую при первой возможности лучше уничтожить. Поэтому их больше бы устроила темнота, чем ясный день. Значит, если я не ошибаюсь, все, что я должен сейчас потерять, — это сон.

Почему-то вспомнилась поговорка о горе и Магомете. Если бы я был Магометом, то Пете, вне всякого сомнения, горой. Неплохо, если бы я, вместо того чтобы караулить всю ночь, смог заставить его прийти ко мне. Обстановку комнаты составляли диван, низкий столик с лампой, два кресла, ковер и торшер в углу. Я начал понимать, что здесь есть еще кое-что: побыв некоторое время в этой комнате, понемногу начинаешь терять интерес к фреске, а бронированная дверь все больше и больше привлекает внимание. Даже если бы во мне вдруг открылась неожиданная сила, диван лишь раскололся бы об эту дверь, не говоря уже о креслах. Тогда какое же оружие можно применить против этой двери?! Я стал бродить по комнате в поисках решения. Я заканчивал уже четвертый круг, когда мне стали мерещиться невероятные видения. Если бы я снимался в картине в роли супермена, я мог бы просто прижаться к этой двери, и мой сверкающий взгляд просверлил бы в ней отверстие.

В течение нескольких минут я был поглощен созерцанием Пете, обезумевшего при виде супермена Бойда, великолепного в пылающем костюме. Это видение настолько увлекло меня, что я совершенно не видел, куда ставлю ноги. Запутавшись в электрическом шнуре, я упал на живот и растянулся во весь рост. По счастью, торшер имел достаточно солидный металлический цоколь и был почти два метра высотой, так что он пошатнулся, но не упал.

Я подобрал вырванный из сети провод и встал, чтобы как-то приладить его на место. Но тут обнаружил, что провод достаточно длинен для того, чтобы торшер можно было поставить в любом месте комнаты. Тогда, может быть, это были не просто видения, созданные моим воображением, а? Мне, может быть, и не нужен Эдисон, я сам могу кое-что сделать, а? Некоторое время я представлял себя постановщиком серии фильмов ужасов. Потом стал думать, как получить самый страшный эффект при малых средствах. И принялся за работу.

Я выкрутил лампочку, осторожно положил ее на диван, отвинтил патрон и выдернул шнур из цоколя. Теперь у меня был шнур длиной в целых пять метров. Концы электрического шнура я оголил. После этого вывернул вторую лампочку из настольной лампы и положил ее рядом с первой на диван. Теперь я был освещен только иллюминацией фрески, остальная часть комнаты погрузилась в темноту.

Синди повернула голову, когда я вошел в ее спальню.

— Мы уже пожелали друг другу спокойной ночи, — сухо пробормотала она. — Только не вздумайте мне рассказывать, что вы почувствовали себя ужасно одиноким!

— Совсем нет, но обстановка этого помещения не в моем вкусе. Мне она уже достаточно надоела, и я собираюсь уходить. Хотите пойти со мной?

Она села, выпрямилась и посмотрела на меня округлившимися глазами.

— Вы с ума сошли, или что?

— Это вопрос, на который я предпочел бы сейчас не отвечать, — признался я. — Но, по-моему, есть маленький шанс, что что-то получится. Что мы теряем?

— А! Ладно. Объясните мне, как это может произойти, и я иду с вами, — заявила она, вставая. — Что вы собираетесь сделать, мужественный человек? Воспользоваться мной как тараном и расколоть дверь?

— Вам предоставляется роль, которую можно назвать совершенно пассивной, — сказал я. — Вам надлежит лишь вопить как оглашенной, когда я дам знак.

— Согласна, — вздохнула она, невольно пожимая плечами. — Надеюсь, вы все же понимаете, что делаете, Дэнни!

— Если бы я это знал, я бы, наверное, бросился на диван и попытался уснуть. Пройдите в гостиную, хорошо?

Когда она вышла, я вывернул лампочку из светильника на ночном столике, потом следом за Синди прошел в комнату и присоединил эту лампочку к моей маленькой коллекции на диване. Она была горячей, и я подумал, что следует подождать, пока она остынет, прежде чем приступить к показу фильма ужасов. Я старательно зачистил концы провода, избегая того, чтобы они случайно коснулись друг друга.

— Только не говорите мне, что вы держите динамитную шашку в своих ботинках и что мы взорвем дверь! — насмешливо проговорила Синди. — И потом, почему здесь больше нет света?

— Мне нужны лампочки, — пробормотал я. — Но нужно подождать, пока они остынут. Не хотите ли сигарету?

— А кроме этого что вы можете мне предложить? Стакан рома и повязку на глаза?

— Если это провалится, — запротестовал я, — вы останетесь здесь пленницей, больше ничего. Как вы сами сказали — нам совершенно нечего терять.

— Тем не менее я хотела бы узнать, над чем вы тут колдуете. — Ее глаза казались огромными в отсветах фрески. — У меня такое впечатление, что я стала пленницей доктора Бойда, сумасшедшего ученого с его адской машиной.

Лампочки остыли, и их уже можно было держать в руке. Я решил, что теперь могу обойтись и без сигареты. Нельзя было слишком много раздумывать о моем демоническом намерении, так как рассудок мог победить желание. Я сунул все три лампочки в карман пиджака и посмотрел на Синди.

— Вам нужно спрятаться за кушетку. Начинайте вопить, как только я подам знак, и прекращайте вопли, когда услышите шум. Как только бронированная дверь откроется, снова начинайте орать и продолжайте до тех пор, пока я не прикажу вам замолчать.

— Согласна. — Она с подозрением оглядела меня. — Я только надеюсь, вы понимаете, что делаете.

Я подождал, пока она спряталась за диваном, потом взял электрический шнур. Осторожно держа конец шнура за изоляцию, проверил, крепко ли держится шнур в стене, и расположился в полутора метрах от двери. Потом достал одну лампочку из кармана и взял ее в правую руку.

— Начинайте! — прошипел я. — Орите!

Полнейшее молчание. Я повернул голову и посмотрел на Синди, выглядывающую из-за дивана со смущенным видом.

— Я знаю, что это смешно, — проговорила она в свою защиту, — но я просто не могу орать без причины.

— Чего вы больше всего боитесь на свете? — спросил я.

— Змей, — медленно ответила она.

— Я не хотел вам об этом говорить, — со зловещей улыбкой проговорил я, — но здесь находится кобра, в настоящий момент она скользит по вашей правой брючине.

Она вытаращила глаза и от ужаса открыла рот. Потом стала так вопить, что ее, наверное, было слышно в Бруклине. Я подождал, пока она почти зашлась от крика, и бросил лампочку в дверь с такой силой, что, возможно, за этот бросок я получил бы медаль на Олимпийских играх. Она разбилась в центре двери, и крик Синди захлебнулся в отвратительном хрипе. Я прижался к стене совсем рядом с дверью и вытащил из кармана вторую лампочку.

Хотя шум был заглушен металлом и зеркалом, его все же должны были услышать, если, конечно, кто-нибудь находился в кабинете. Вопли Синди, сухой, как выстрел, треск и потом — молчание. Если они не придут посмотреть, что тут происходит, значит, они нелюбопытны! Я подождал три бесконечно долгие секунды. Потом бронированная дверь начала потихоньку поворачиваться. Как раз перед тем, как она должна была полностью открыться, я прижал к ней оголенные провода. Раздался вопль, от которого кровь застыла в жилах. Одновременно блеснула голубая вспышка, и появилась тяжелая масса Пете. Медленными, неуверенными шагами он вошел в комнату и в судорогах повалился на пол. Я бросил вторую лампочку в фреску, затем следующую. Тут с револьвером в руке вперед устремился Оги. Лицо его было перекошено злобой. Помещение было погружено во тьму, и он не знал, что надо искать. Но в тот момент, когда он влетел в комнату, Синди неожиданно вспомнила, что она должна делать, и запоздало принялась страшно орать. Это навело Оги на след. Он осторожно, на цыпочках, стал красться в том направлении, выставив вперед револьвер, так что мне не составляло никакого труда так же бесшумно двигаться за ним. Когда я оказался совсем близко от него, я ребром ладони любезно шлепнул ему по затылку. Оги покатился на диван. Я выхватил из его обмякшей руки револьвер, огромным прыжком преодолел массу Пете и устремился в кабинет.

Слессор по-прежнему сидел за своим столом, рот его был открыт. Правая рука скользнула к ящику, но, увидев в моей руке оружие, он изменил намерение. Я прошел бар с таким видом, какой принимает завсегдатай кабаков, когда не хочет больше пить и не прочь засадить вам в голову пулю, и закричал Синди, чтобы она галопом бежала ко мне. С быстротой молнии она примчалась в кабинет. Держа Слессора на мушке, я шагнул назад и запер бронированную дверь на ключ. Потом сунул ключ в карман, и мне сразу же стало лучше.

— Боже мой! Что происходит?! — прошептал Слессор.

— Это самый лучший вопрос за весь вечер! — засмеялась Синди.

Я радостно улыбнулся Слессору.

— Не могу лишить вас удовольствия самому взглянуть на это.

Он еще раз взглянул на дуло моего револьвера, потом тяжело поднялся и, как лунатик, направился к бару. Я дал ключ Синди и велел ей открыть дверь, сам же себя порадовал тем, что затолкал Слессора в его собственные секретные апартаменты. Заперев бронированную дверь, я почувствовал, что теперь можно немного и расслабиться. Я сунул петарду Оги в карман и приготовил нам обоим отличный виски.

Синди следила за моими действиями с беспокойным видом.

— Может быть, нам лучше здесь не оставаться, а поскорее убежать? — пробормотала она.

— Зачем нам бежать? Если кто-нибудь попытается нас остановить, я суну ему под нос пушку.

— Мой храбрый герой! — Но у нее по-прежнему был неуверенный вид. — Что же вы там проделали?

— Это лишь инсценировка, придуманная королем видений и доведенная до конца Бойдом, — скромно ответил я. — Бросьте свою привычку задавать вопросы и пейте лучше виски.

Она воздержалась от дальнейших вопросов и отхлебнула добрый глоток из стакана. Я поставил свой стакан на письменный стол и принялся рассматривать содержимое его ящиков. В первом же ящике лежал мой револьвер, и я положил его на место, в кобуру. Я чувствовал себя все лучше и лучше. Но больше ничего интересного в столе не было. С осмотром было покончено, а Синди к тому времени расправилась со своим виски.

— Вы помните дорогу, по которой нам нужно выходить отсюда? — спросил я.

— Конечно, она будто начерчена у меня в голове. Что… мы сейчас уходим?

— Да. Я отвезу вас к Джонатану. Вы расскажете ему, что произошло сегодня ночью, и останетесь с ним. Я увижусь с вами завтра после полудня или вечером. Согласны?

— Согласна, — вполголоса ответила она. — Но я вас, кажется, даже не поблагодарила?!

— А к чему? — зевнул я. — Это само собой разумеется.

VII

— О, нет! — Девушка со светлыми волосами, покрытыми лаком, казалась такой угнетенной, что даже в горле у нее что-то дрожало. — О, нет! Небо! Опять вы?!!

— Послушайте, я принес луч солнца в вашу надушенную атмосферу, — весело возразил я. — Можно подумать, что вы потеряли в весе уже три фунта, хотя вы знаете меня лишь двадцать четыре часа!

— Вы так думаете? — Короткий луч надежды блеснул в ее глазах и тотчас же погас. — Вы доставили мне достаточно неприятностей! Мистер Фремонт был просто в бешенстве, когда вы ушли! Он сказал, что я ни за что не должна была пускать вас…

— Он в своем кабинете?

— Да, но… — Я уже слышал тревогу в ее голосе. — Вы не можете его видеть! Категорически! У меня приказ…

— Вы следуете последней моде: узенькая бретелька, — небрежным тоном проговорил я. — Или это, может быть, бретелька от вашего лифчика?

Он издала звук, чем-то похожий на мяуканье, и этот момент показался мне наиболее благоприятным для того, чтобы пройти мимо нее и устремиться в глубь помещения. Дверь в кабинет Фремонта была широко открыта, и я, не мешкая, вошел, не забыв захлопнуть за собой дверь. Этот стук заставил Фремонта вздрогнуть и поднять на меня взгляд, полный беспокойства и неудовольствия.

— Бойд? Ведь я отдал приказ…

Я послал ему волчью улыбку.

— Знаю, — проскрежетал я. — Она сделала все, чтобы помешать мне войти, и мне пришлось ее оглушить. Она лежит в луже крови на полу в вашей приемной.

На какую-то долю секунды он мне поверил, так как его адамово яблоко сделало конвульсивное движение. Потом логика взяла верх над испугом.

— Не нахожу это смешным, — произнес он своим великолепным баритоном. — И если вы немедленно не уберетесь отсюда, я вызову полицию!

Я уселся в кожаное кресло и стал терпеливо дожидаться, когда он закончит говорить.

— Вчера вечером я познакомился с вашими друзьями. Знаете, такой огромный, с мускулистыми руками, это ему вы оказали услугу?

Некоторое время он ерзал на стуле, потом судорожно улыбнулся.

— Должен принести вам свои извинения, мистер Бойд. Я говорил под влиянием гнева. Это было ребячество с моей стороны, признаю это. Но ведь вы применили ко мне силу, вспомните!

— А я совсем не шучу, — проворчал я. — Были Оги, Пете и их патрон — Дон Слессор. Они вместе составляют весьма забавное трио, особенно когда приступают к какой-нибудь акции.

Его темные глаза стали бешено вращаться, будто уже началась война и вовсю палят пушки.

— Прошу вас, — наконец проговорил он, — я совершенно не переношу шуток, которых не понимаю. Я не знаю ни Слессора, ни Пете… — Он вздрогнул. — …И никогда у меня не было знакомых по имени Оги.

Я холодно взглянул на него и закурил сигарету.

— На вашем месте я не стал бы клясться в этом, Чарли. Так вы отречетесь и от Господа Бога, если Вам это будет нужно. Но соблазнять дочь своего хозяина, когда она в таком нежном возрасте, и на полу лаборатории ее отца!.. Ну и ну!

— Что?!! — закричал он в полной панике. — Максин рассказала вам?!

— Она рассказала мне все! — торжественно проговорил я. — Она сделала меня своим поверенным. Да, такое уж я произвожу впечатление на женщин. Во всем виноват мой профиль, понимаете? Обаяние личности…

— Значит, ничего святого между мужчиной и женщиной не существует… — Он провел рукой по своим вьющимся волосам и с безнадежным видом взглянул на потолок. — Какие еще ужасные вещи она рассказала обо мне?

— Вы обольстили ее, когда ей едва исполнилось восемнадцать!

— Действительно, нечто подобное произошло именно в то время, — сказал он хрипло. — Но я не соблазнял ее, скорее было наоборот.

— У вас всегда все наоборот, — вздохнул я. — Как с формулой: это не ее, а ваша формула была украдена.

— Это святая правда, но вы все время не хотите мне верить, и это потому, что вы работаете на Максин, мистер Бойд! Она ищет любую возможность, чтобы помешать своему брату воспользоваться завещанием, и не хочет уступать «Дом колдовства». Думаю, для вас деньги имеют гораздо большее значение, чем мораль. Именно поэтому вы и пытаетесь помочь ей.

— Вы начали с того, что соблазнили ее, а потом сразу же бросили, — продолжал я, подавляя свое нетерпение. — Но она отомстила вам после смерти своего отца, переведя вас в ранг ассистента Лео Стала. Этого вы не смогли перенести и ушли из «Дома колдовства», чтобы организовать свое дело. Так?

— И как я был прав, — воскликнул он, покачав головой. — Сегодня я окончательно понял: то, что я принял за детское огорчение и недоумение, на самом деле было затаенной неприязнью, которая с годами превратилась в ненависть и желание мстить. Я уже говорил вам, мистер Бойд, ей нужно полечиться у психиатра.

— И она к тому же еще нимфоманка?

Устремленные на меня глаза приняли удивленное выражение.

— Максин? Нимфоманка? Нет, я так никогда не думал. Женщина она темпераментная, это совершенно ясно, но не до такой степени, чтобы… Кто внушил вам эту мысль, мистер Бойд?

— Расставшись с вами, она через два месяца завела себе любовника. Он некоторое время жил у нее.

— Кто-нибудь, кого я знаю? — быстро спросил он.

— Лео Стал, — ответил я.

— Стал?!

На несколько минут он разразился хохотом, потом быстро успокоился.

— Полагаю, это опять одна из ваших шуток дурного вкуса?

— Ни в коем случае. Разговор идет действительно о Лео Стале.

— Послушайте, мистер Бойд, — внушительно проговорил он, — неужели вы серьезно можете представить себе, даже в самых безумных видениях, что такой мужчина, как Стал, способен представлять хоть какой-то интерес для женщины?

— Нет, — признался я, — и тем не менее — это правда.

— А! — вырвалось у него, и он щелкнул пальцами. — И все же я остаюсь при своем мнении. Максин никогда не сделала бы Стала своим любовником, если только не надумала бы что-нибудь получить от него. Для нее это была бы лучшая возможность убедиться в его преданности. Чего она хотела добиться? Конечно же, толкнуть его на кражу моей формулы! Вот вам и объяснение.

Он удобнее устроился в кресле, скрестил руки на груди и с удовлетворенной улыбкой посмотрел на меня.

— Когда я пришел сюда, то был уверен, что я в полном рассудке, — пробормотал я, — но вы вывернули мне мозги. И теперь я на самом деле не знаю: кто из нас двоих сумасшедший.

— Во всяком случае я абсолютно логичен в своих умозаключениях, — холодно возразил он.

— Поразмышляем немного. На чем мы остановились? Максин Лорд уговорила Лео Стала украсть вашу формулу и тут же выпустила духи, идентичные вашим. Несколько месяцев спустя она задерживает их продажу ценой колоссальных денежных потерь. И это только для того, чтобы все поверили: формула украдена у нее. Вор — ее брат. Он же продал формулу вам. И сделал он все это якобы для того, чтобы получить свое наследство. Так ведь?

— Совершенно точно, мистер Бойд.

— И вы говорите, что она умна? — удивился я. — Придумать такой нелепый план — это нужно быть совершенно ненормальной!

Он отрицательно покачал головой.

— Я не устаю повторять вам, мистер Бойд, что она нуждается в серьезном лечении. Стал первым сказал бы вам об этом, если бы не был сам замешан в этой истории. Спросите любого из ее окружения, и все вам скажут то же самое. Почему вы не поговорите об этом с ее секретаршей? Урсула была свидетельницей всех тех невероятных сцен, которые происходили в ее кабинете. У Максин чисто садистские наклонности: она находит слабые стороны у своих близких знакомых, чтобы потом жестоко поиздеваться.

— И она хорошо пользуется этим, не так ли? — спросил я.

— Безусловно, мистер Бойд! — закричал он, нервно проводя рукой по волосам. — Я говорю вам совершенно откровенно, я опасаюсь самого худшего, если только ее не призовут к порядку. Во время вашего первого визита ко мне, вчера, помните… я… вам могло показаться, что я… боюсь вас? Видите ли, я был абсолютно уверен, что она наняла бродягу, чтобы тот попробовал напугать меня, прибегая к физическим методам. Вот почему я и говорил вам всякие глупости, что отплачу тем же, и всякое такое. Я был очень напуган, признаюсь вам. И подумал, что она окончательно сошла с ума. Но кто-то должен ее утихомирить, мистер Бойд, пока не произошло худшее. Я этого сделать не смог, но, может быть, вы сможете?

— Сегодня действительно были предприняты действия, довольно неприятные для меня, — пробормотал я, — но, по счастью, мне удалось выпутаться без особых повреждений. Вы помните, я вам говорил о трех типах? Я оставил их запертыми в тайнике за бронированной дверью. Ключ у меня. Вполне возможно, что об этом никто больше не знает. Это заставило меня задуматься… Они могут умереть с голода, все трое, и никто никогда не узнает…

Он неестественно рассмеялся.

— Опять ваши скверные шутки, мистер Бойд! И некий Оги! Где это вам удалось найти такое странное имя? Конечно, вы можете шутить, если вам угодно. Я же всегда очень серьезен, когда говорю о Максин. И если вы не сделаете хотя бы маленького усилия, чтобы ее образумить, у вас могут быть большие неприятности, может даже произойти убийство. С вас станется!

— Конечно, — ответил я. — А новые духи продаются хорошо?

— Очень хорошо, — ответил он, потирая руки. — Мы получили уже солидные заказы. У меня есть все основания быть довольным и потому еще, что это лишний раз подтверждает, насколько демоничен план Максин против брата.

Кресло признательно вздохнуло, когда я встал со своего места.

— Мне нужно бежать, — сказал я, улыбаясь. — Вы уверены, что не хотите напугать меня возможными серьезными неприятностями прежде, чем я уйду?

— Послушайте, — проговорил он с нелепым смешком, — конечно, это не пойдет мне на пользу, не правда ли, мистер Бойд? — Его смех усилился. — Я хочу сказать, теперь, когда вы заперли трех злодеев! — Он засмеялся еще сильней. — Как же их зовут: Слессор, Пете и… — Он подумал и окончательно зашелся от смеха, отчего по щекам у него потекли слезы. — Нет… это слишком замечательно… Оги!

Я оставил его радоваться: он хлопал по столу, и тело его сотрясалось от смеха и икоты.

В зале лакированная блондинка смотрела, как я приближаюсь к ней, и лицо ее выражало покорность.

— Только ничего не говорите мне. — Она подняла руку, как бы отталкивая меня. — Меня уволили, да?

— Когда я покидал его, он хохотал так, что у вас есть шанс получить премию, — ответил я ей.

— Как это так?.. Мистер Фремонт… смеялся? — недоверчиво усмехнулась она. — Я слышала, как он смеялся в последний раз три года назад, да, это было три года назад, тогда кто-то упал в шахту лифта и поломал себе кости!

— Вот как? А я было подумал, что ваш хозяин — человек веселый.

— Вы, вероятно, путаете его с каким-нибудь другим Фремонтом, — с горечью проговорила она. — Он скорее из тех людей, которые утром передвигают стрелки часов на пять минут вперед и вечером, после службы, заставляют вас отрабатывать это опоздание, каждый раз по полчаса. Если я еще буду работать здесь после того, как он умрет, я буду брать отгул во второй половине дня, чтобы пойти и потанцевать на его могиле.

— Мне казалось, что здесь, в этом коммерческом предприятии ароматов, все благоухает розами, — с невинным видом воскликнул я.

— Но только не у Чарли Фремонта, только не у него! Скажите, вы не можете оказать мне услугу? Вы ведь уже доставили мне много неприятностей, так что исполните мою просьбу, а? Пожалуйста, уходите отсюда прежде, чем он вас увидит, иначе он вообразит, что вы — мое новое увлечение.

— Как? Значит, уже не может быть речи об уик-эндах во Флориде? — состроив самую грустную мину, вздохнул я. — И это как раз в тот момент, когда вы мне так понравились, что я хотел доставить вам удовольствие оплатить и мои расходы!

Лицо ее начало мрачнеть, как небо в ненастную погоду, и я быстро выскочил из выставочного зала.

Было уже около четырех часов дня, и я решил зайти к себе в контору: недурно было бы узнать, осталась ли она на старом месте. Мой рабочий день только начинался, поскольку в это утро я лег спать уже после четырех часов утра. Синди Бикерс показала мне запасной выход у Слессора, и мы выбрались, никого не встретив по дороге. Я отвез ее домой к Джонатану, а сам вернулся к себе. Проснулся я в полдень, и визит к Фремонту был моим первым деловым действием в этот день.

Фран Джордан, моя секретарша, подняла на меня очень удивленные зеленые глаза, когда я вошел в контору. Как всегда очаровательная, она была одета во все фиолетовое. Этот ансамбль выглядел на ней не просто прелестным, а фантастично прелестным.

— Я звонила вам домой два раза, но вы не отвечали, — небрежно проговорила она. — Тогда я решила, что либо у вас что-то случилось, либо вы умерли. Во всяком случае, произошло что-то не совсем банальное, я полагаю.

Я положил обе руки на ее стол, наклонился к ней и, крепко зажмурившись, с силой втянул в себя воздух.

— Ну вот, теперь вы изображаете из себя собаку, или что еще? — громко спросила она. — Чего же вы хотите? Чтобы вас приласкали или дали вам погрызть косточку?

— Вы умеете выбирать духи, — с удовлетворением сказал я и выпрямился. — Это «Колдовство», не так ли?

Ее брови поползли вверх.

— С каких это пор вы стали интересоваться духами?

— С тех пор, как взялся за новую работу. Работу, которая заставляет меня трудиться день и ночь, — ответил я с печальной улыбкой. — Конечно, я могу и не поспать, если это даст какие-нибудь результаты, но бывают моменты, когда все мужчины чувствуют необходимость немного расслабиться. Я думал, Фран, что сегодня вечером…

— Я занята, — быстро возразила она. — Глаза одного очень хорошего парня внушают мне полное доверие. К тому же он считает, что наилучший вид спорта — это умение управлять самолетом. А чтобы спокойно провести с вами ночь расслабления, Дэнни, девушка должна надеть доспехи.

— Забавно то, что вы говорите, — пробормотал я с грустью. — Вчера я познакомился с девушкой, которая, похоже, считает так же. Вы думаете, у нее комплекс?

— Скорее всего, она просто узнала о вашей репутации до того, как вы появились, — возразила Фран. — Вам целый день звонил некий мистер Стал и все повторял, что это очень важно. Он хочет повидаться с вами сегодня вечером, после семи часов, если вы сможете зайти к нему.

— Я пойду. Это все?

— Поручение от одной женщины, Максин Лорд. — Ее глаза неожиданно с подозрением остановились на мне. — Держу пари, что ей не нужны доспехи! Она просила передать, что договор по-прежнему остается в силе, так что она не посылает вам чека на покрытие расходов на такси. Вы что-нибудь понимаете?

— Еще как!

— Больше ничего важного нет. Это все, что вы хотели у меня узнать? Мне нужно заняться собой и навести красоту для предстоящего свидания.

— А зачем, если он сейчас не пилотирует? — проворчал я. — Что это может изменить — будете вы красивы или нет?

Она с состраданием посмотрела на меня.

— Вы, без сомнения, воображаете, что все мое счастье заключается в том, чтобы оставаться запертой в этой конторе и подшивать ваши бумаги?

— Этот тип, с которым вы собираетесь сегодня встретиться, он что, занимается перевозкой пассажиров из Буэнос-Айреса? Надеюсь, вы не сможете совсем бросить меня и пришлете хотя бы открытку, когда там будете, хорошо?

На ее лице появилась неопределенная улыбка, и невозможно было догадаться, о чем она думает в данный момент. Она встала, взяла свою сумочку и направилась к двери.

— Вот такие красивые девушки, как вы, — вздохнул я, — никогда не стареют.

— Я знаю одну, которая наверняка этого не сделает. Во всяком случае здесь, — тихо пробормотала она. — До скорого, Дэнни.

— Может быть.

Я пожал плечами и постарался принять равнодушный вид.

— Для меня это на самом деле очень тяжелый удар.

— Да, серьезная проблема. — Она обернулась на пороге, полная участия. — Потому что, если вы умрете, кому же я пошлю почтовую открытку?

Из наших с Фран словесных перепалок я никогда не выходил победителем, всегда помнил об этом и время от времени старался сделать счет хотя бы ничейным.

Стук ее каблучков постепенно затихал, пока я набирал номер Джонатана Лорда.

— Алло? — раздался голос Синди после второго звонка.

— Салют! Это Дэнни Бойд. Как ваши дела?

— Очень хорошо, даже просто замечательно! После того как вы привезли меня сюда, я все рассказала Джонатану. Он сразу же хотел позвонить вам, чтобы поблагодарить за все, что вы сделали для меня, но я уговорила его дождаться вечера, ведь вам необходимо было выспаться.

— Я очень признателен вам за это! — от всего сердца сказал я.

— Он сейчас в конторе… Дэнни… Вчера вечером я все рассказала Джонатану… все… понимаете, что я хочу этим сказать? И я очень счастлива, потому что эти ужасные фотографии прибыли сегодня утром. Он был прекрасен! — воскликнула она дрожащим от переполнявших ее чувств голосом. — Вы знаете, что он с ними сделал? Он сжег их не глядя, даже не вскрыв конверта!

— Это замечательно, верно?

— Да. И теперь может происходить все что угодно, потому что я счастлива и ничего не боюсь, — радостно продолжала она. — Ничто уже не сможет разлучить нас, Джонатана и меня. Это просто великолепно! И без вашей помощи, Дэнни, я бы никогда не добилась этого!

— Конечно, конечно. И все-таки оставайтесь некоторое время у него, понятно? И никому не открывайте дверь кроме того, кого вы ждете.

— Я обещаю вам это. Благодаря вам жизнь для меня стала теперь прекрасной, и я не хочу рисковать ею.

— Отлично. Итак, до скорого, да?

— Джонатан обязательно позвонит вам сегодня вечером. Вам не избежать этого, Дэнни. Постарайтесь быть терпеливым, дайте ему выразить свою признательность за то, что вы вчера сделали.

— Весьма возможно, я вернусь домой очень поздно, — сказал я, надеясь, что говорю правду. — Попросите его отложить звонок на завтра, будьте так любезны.

— Я скажу ему об этом, — со смехом ответила она. — И все-таки пусть он попробует дозвониться, хорошо? До свидания, Дэнни, спасибо, что позвонили.

Без Фран контора показалась мне довольно унылой, и я отправился в ближайший бар немного отвлечься. Выпив три стакана какого-то зелья и убив таким образом время, я решил, что уже настал момент отправиться к Лео Сталу и узнать, что он от меня хочет.

Стал провел меня в строгую гостиную с такими предосторожностями, будто я был легко бьющимся предметом, который не должен разбиться, чтобы не испортить его ковер. Как только ему удалось без происшествий усадить меня на диван, он облегченно вздохнул и уселся на край стула напротив меня. Его темные глаза по-прежнему слезились, и я задал себе вопрос: не действует ли так на него центральное отопление.

— Я очень рад, что вам передали мою просьбу, мистер Бойд, — проговорил он своим тоненьким голосом. — Просто счастлив. Мне нужно кое-что сказать вам. Вчера вечером я солгал вам, мистер Бойд, я вам солгал. — Чтобы подтвердить свои слова, он хрустнул фалангами пальцев. — Я вам солгал, не сказал всей правды, — повторил он.

— О чем же?

— Ммм… э… относительно моей временной связи с мисс Лорд. Понимаете, нас соединила не общность взглядов, как я сказал вам в прошлый раз. Это она меня соблазнила! А когда это произошло, сказала, что наши будущие отношения зависят от того, соглашусь ли я участвовать в осуществлении ее проектов. — На этих словах его влажные глаза еще больше увлажнились. — Я отшельник, мистер Бойд. В молодости в присутствии особ женского пола я был тихим и молчаливым. Едва начав работать, я страстно увлекся делом. В лаборатории, окруженный привычными предметами, я забываю о своих физических и моральных недостатках. Но в глубине души очень страдаю, что стал объектом насмешек и издевательств. В те редкие минуты, когда я позволял себе смотреть на Максин Лорд как на женщину, а не как на владелицу предприятия, я думал о том, что она самая красивая и самая желанная из женщин!

— А если мы оставим мазохизм и перейдем к делу? — холодно предложил я.

— Хорошо, хорошо, — торопливо ответил он, ущипнув себя за кончик носа. — К моему глубокому удивлению, как-то вечером Максин неожиданно пригласила меня на обед. Я был ошеломлен еще более, когда обнаружил, что я единственный приглашенный. Мы обедали при свечах, и своим поведением она ясно дала мне понять, что я выступаю тут в роли Дон-Жуана! Я не привык к алкоголю, но во время обеда мой стакан все время наполнялся вином, и я тогда много выпил. Она сказала, что всегда любовалась моей работой, лестно отзывалась о новой формуле, над которой я работал, и в конце концов призналась, что хотела бы иметь в моем лице друга. Ей просто необходим друг-мужчина, на которого можно было бы опереться. Я, разумеется, ей поверил.

— И вы перенеслись на седьмое небо, а немного позже и в кровать, — дополнил я. — Жизнь стала симфонией. А через несколько дней взошла заря разочарований, и Максин начала ставить вам условия: или вы сделаете то, что ей надо, или вернетесь к прежнему положению, Вы мне уже говорили об этом. Итак, что же она хотела от вас?

— Ее брат — неудачник, он слабый и скверный человек, сказала она мне. Будет катастрофой не только для всех, но и для меня, если он займет директорское кресло. Нужно во что бы то ни стало помешать этому. Когда я спросил ее, каким образом она собирается это осуществить, Максин ответила: первое, что я должен буду сделать, это предложить ее брату работать со мной в лаборатории и добиться его доверия настолько, чтобы он считал меня своим другом. Так как это никак не могло повредить Джонатану, я согласился. Он пришел в лабораторию, и я постарался сделать все, чтобы расположить его к себе. Должен признаться, что у меня это плохо получалось, но не потому, что я не старался… Через несколько недель Максин небрежно предложила мне, чтобы я привлек его к работе над новой формулой, взяв в ассистенты. Тогда он был все время около меня… то есть в те дни, когда он соизволял приходить в лабораторию, не чаще двух раз в неделю.

— А потом?

— Потом Максин приказала мне испортить формулу, когда она уже будет готова. В определенный момент я должен был притвориться больным и дать указание Джонатану: передать формулу на фабрику и следить за изготовлением продукции. Все это привело бы к огромным расходам, а когда обнаружилась бы ошибка, я должен был свидетельствовать, что это Джонатан изменил формулу. Максин была уверена, что с моей поддержкой ей удастся убедить нотариусов считать Джонатана неспособным руководить предприятием их отца. В этом случае она осталась бы во главе предприятия, а я сохранил бы должность главного химика и ее любовника.

— Вы отказались?

— Ну разумеется! — жалобно воскликнул он. — О! Я должен признаться, что мне было трудно решиться на это. Я думал, что ее брат действительно был, как она говорила, слабым, безвольным и что он искусно это скрывал. Но, с моей точки зрения, это было недостаточным поводом, чтобы лишать его наследства.

— Держу пари, Максин была в восторге от вашего решения, когда вы объявили его! — со смехом проговорил я.

Бедняга даже задрожал при этом воспоминании.

— Она резко изменилась. Никогда я не смог бы даже вообразить, что у такой прекрасной женщины столь ужасный характер. А ее язык! Любой извозчик покраснел бы, услышав ее!

— И она выгнала вас из «Дома».

— Из своей личной жизни, мистер Бойд… да, совершенно. Мне было нелегко вернуться к прежнему существованию. Особенно трудно было на службе, но тем не менее я счастлив, что нашел в себе силы отказаться от ее предложений.

— А что заставило вас рассказать все это мне? — с любопытством спросил я.

— Мне не давала покоя совесть. Я отлично понимал, что вы, работая на Максин, фатальным образом можете способствовать достижению ее цели. Итак, это конец моей долгой службы в «Доме колдовства», и у меня нет ни малейшей возможности получить где-нибудь должность главного химика. Но должность первого ассистента я, безусловно, найду, так что мое жалование будет достаточным.

— Раз она не уволила вас, когда вы отказались выполнить ее приказ, вероятно, она ничего не станет предпринимать против вас и теперь. Вы так не думаете?

Он печально покачал головой.

— Максин может решить, что я пойду и расскажу все Джонатану. Хотя это уже не имеет значения. Я совершенно уверен, Максин сама отдала формулу Фремонту и ожидает удобного момента, чтобы обвинить в краже брата. Абсолютно уверен я и в том, что она приготовила фальшивые доказательства и где-то их спрятала, а вы должны будете их найти. Вот так ее намерение и будет осуществлено.

— Я благодарен вам за то, что вы рассказали мне все это, мистер Стал, — проговорил я, медленно поднимаясь. — Ваш рассказ поможет мне понять некоторые моменты, которые мне были пока неясны.

— Я обязан был это сделать, мистер Бойд, — ответил он с видом мученика.

— Тут вы совершенно правы. Если Максин удастся лишить своего брата наследства, ничто не помешает ей вышвырнуть и вас. Но если вы сможете предотвратить этот удар и, таким образом, сработаете на Джонатана, то, безусловно, станете его самым доверенным человеком, когда он возглавит фирму.

— Мистер Бойд! — простонал он. — Уверяю вас, я сказал вам святую правду!

— Беда в том, — бормотал я, как бы размышляя вслух, — что я не знаю, должен ли я верить словам человека, одержимого сексуальным недугом.

Когда я выходил из гостиной, он завалился на спинку стула, вновь вытирая глаза. По какой-то странной ассоциации он напомнил мне невесту, брошенную на ступеньках церкви.

VIII

В тот раз, когда я навещал ее, было чуть меньше половины девятого, так что сейчас мне пришлось поболтаться около ее дома минут десять, прежде чем войти.

У меня возникла мысль, может быть, совершенно ненормальная: привычка была второй натурой Урсулы Озен — так ведь часто бывает у молодых девушек.

Итак, мои часы показывали чуть меньше половины девятого, когда я нажал кнопку звонка на ее двери. Нажал и быстро отошел на три шага назад. Мне показалось, прошло много времени, прежде чем дверь, удерживаемая цепочкой, слегка приоткрылась и большие фиолетовые глаза, близоруко щурясь, стали всматриваться в образовавшуюся, щель.

— Кто это?

Как и в тот раз, голос ее был низким и вибрирующим.

— Чарли! — ответил я простуженным баритоном.

— Дорогой! — Ее лицо прояснилось. — Ты должен был бы позвонить, прежде чем прийти ко мне. Я только что из душа.

Действительно, привычка была ее второй натурой. И купальный халатик на ней был тот же, что и в прошлый раз. Она широко открыла дверь, но я не торопился входить в квартиру, ожидая, пока она повернется ко мне спиной. Я предусмотрительно держался на расстоянии трех шагов от нее. Она ударилась бедром о низкий столик и вскрикнула от боли. Через секунду, сложившись, как перочинный нож, пополам, Урсула стала шарить по подносу на столике в поисках очков. Узкий халатик сильно обтянул ее аппетитные округлости. Расстояние до них было невелико, а искушение, наоборот, слишком большим: я слегка шлепнул по ним, и она издала радостный вопль:

— Ну что ты, Чарли! Ведь ты же еще даже не поцеловал меня!

Урсула выпрямилась и повернулась ко мне — с очками в руке и с прелестной улыбкой на лице, совершенно для нее невероятной. Потом она надела свои очки с толстыми стеклами, и лицо ее совершенно изменилось.

— Мистер… Бойд?!

— Если вас это не устраивает, почему бы вам еще раз не снять очки и не броситься со мной в постель? — предложил я ей. — Вы даже можете называть меня Чарли, если вам это больше нравится.

В ужасе она откинулась назад и стремительно налетела на низенький столик. Некоторое время она бешено молотила руками по воздуху, потом, опрокинув столик, завалилась назад и очутилась на полу. Ноги ее взлетели вверх, судорожно брыкаясь. В результате всех этих манипуляций купальный халатик совершенно распахнулся, и в течение нескольких секунд — увы, слишком коротких! — я с интересом наблюдал этот необычный эротический спектакль. Наконец, ей удалось перевернуться на живот и встать. С гневным рыданием она бросилась к кушетке, упала на нее и спрятала лицо в подушках. Плечи ее конвульсивно вздрагивали, и я решил, что это надолго. Я сел в первое попавшееся кресло и закурил. За то время, пока я выкурил сигарету и раздавил окурок в пепельнице, плечи ее уже ни разу не шевельнулись, и только тяжелое дыхание свидетельствовало о том, что она еще жива.

— Вы меня интригуете, Урсула, — проговорил я кротким голосом. — Эти красивые фиолетовые глаза, эту исходящую от вас женственность я видел еще вчера вечером, в нашу первую встречу. Ваш голос был немного хриплым, немного вибрирующим, полным тысячи обещаний, конечно, невысказанных. И все это до того момента, пока я не представился вам. Тогда вы быстро изменили свой облик, и это заставило меня задуматься. У вас был такой вид, будто вы ожидали прихода совершенно другого человека. Когда вы появились спустя несколько минут уже совершенно одетая, я даже не понял, эта ли девушка только что была здесь. Я вспомнил, как вы натыкались на предметы, когда бежали через гостиную. Значит, вы ждали какого-то определенного человека, который должен был позвонить в вашу дверь? Кого-то нужного и важного, кому вы хотели показать ваши чудесные фиолетовые глаза без очков, рискуя сломать себе шею?

Урсула медленно выпрямилась, села, сняла очки и стала вытирать глаза носовым платком. Потом снова надела очки и посмотрела на меня с видом глубокого уныния.

— Неприятно, когда два человека придумывают одну историю и рассказывают ее совершенно одинаково, даже одними и теми же словами, — продолжал я. — Сегодня я видел Фремонта. Если бы я закрыл глаза, мне показалось бы, что я слышу вас, за исключением, конечно, голоса. Слова были почти такие же. Он даже посоветовал мне поговорить с вами. Ведь вы можете рассказать мне о тех сценах, что происходили в кабинете Максин Лорд, про ее гнусную привычку находить у людей их слабые стороны, и все остальное. Драма Фремонта в том, что он слишком много приписывает себе. Когда люди сговариваются, они должны соблюдать первое условие: им нужно понимать, что существуют моменты, когда лучше не выкладывать всего.

— Не понимаю, о чем выговорите, — прошептала она.

— Когда Максин решила порвать с Фремонтом, он, я полагаю, возненавидел ее до глубины души и изо всех сил пытался отомстить ей как можно больнее. И тут ему пришла в голову великолепная мысль: украсть формулу. Удар потерял бы свою силу, если бы кражу обнаружили до того, как духи были бы запущены в производство. Ему необходимо было завладеть формулой так, чтобы кража не была обнаружена до определенного момента. А какие возможности украсть формулу? Их три: Стал, который доводил формулу до конца, Джонатан и вы. Вот тогда-то он, конечно, обратил внимание на вас.

— Я прошу вас. Умоляю, не говорите мне об этом!

Фиолетовые глаза наполнились слезами.

— У меня нет выбора, — холодно возразил я. — Фремонт видел превосходную секретаршу в очках с толстыми стеклами и в бронированном каркасе, который лишал ее даже подобия женственности. Он, безусловно, знал, что Максин изводила вас своими сочувственными речами, типа: какие длинные вечера у одинокой девушки; что вы относитесь к разряду тех девиц, которые высыхают, преданные своему служебному долгу, девиц, рожденных, чтобы остаться девами, и приговоренных умереть в одиночестве. Но Фремонт внимательно всмотрелся в ваши фиолетовые глаза и понял, что под этой броней прячется женщина нежная и уязвимая, которая только и ждет, чтобы раскрыть себя.

Она слушала меня, а мне казалось, что я повторяю уже давно сказанные по радио слова, но это был единственно возможный способ задеть за живое Урсулу Озен.

— Совершенно неожиданно вы заимели преданного поклонника. Мужчина самый что ни на есть сладкоречивый разглядел в вас нежную женщину. И я представляю себе, как вы тешили себя мыслью, каждый день видя Максин в конторе: «Если бы она только знала!..» А потом, так как дела у вас шли отлично, он стал сходить по вас с ума и заговорил о женитьбе. Вы же не чувствовали никакой привязанности к Максин, которая так издевалась над вами. И она, конечно, получила бы только по заслугам за то, что сделала вам обоим, если бы вы скопировали эту формулу и отдали ее Фремонту.

— Нет! — закричала она, отрицательно мотая головой. — Нет! Это неправда! В отношении формулы во всяком случае! Согласна, Чарли и я — мы собирались пожениться, он меня любит. Но ведь это не преступление! Я только держу это в секрете, потому что по-прежнему работаю у Максин, но мы…

— Значит, он сходит по вас с ума, — жестко перебил я ее. — А сколько — точно — раз вы видели его после того, как отдали ему формулу? У вас было время подумать обо всем этом еще до моего появления с этим нескромным вопросом.

— Я не знаю… не могу вам точно сказать. Но я никогда не давала ему формулу! Вы пытаетесь загнать меня в ловушку для того…

Ее взгляд, взгляд затравленного зверя, тронул меня. Она сняла очки, глаза ее затуманились, а слезы продолжали бежать по щекам.

— Ни одного раза, — прошептала она. — Даже когда вы начали заниматься этим делом, он не пришел повидать меня, просто позвонил из своей конторы и сказав то, что я должна вам говорить. И добавил, что, если вы когда-нибудь узнаете правду, я заплачу за это самой дорогой ценой. Ведь это я украла формулу. Но по его голосу я поняла, что он напуган. Потом я стала убеждать себя, что это мне показалось, — она медленно вытерла глаза и печально улыбнулась. — Никто не решится сразу отказаться от своей мечты, не так ли?

— Напишите мне обо всем этом, Урсула, — твердо проговорил я.

— Все? — воскликнула она, надев очки и посмотрев на меня с ошеломленным видом. — О Чарли и обо мне?

Я покачал головой.

— Нет. Только то, что он попросил вас осторожно снять копию с формулы. Дату и время, когда вы смогли сделать это, час и место, где вы отдали ему ее. Это все, что я хочу от вас.

Она встала и направилась неверными шагами к своему секретеру. Я успел выкурить еще одну сигарету, когда она подошла ко мне и протянула свои подписанные показания.

— Вам, конечно, мой вопрос покажется глупым, — проговорила она тихим голосом, — но что же теперь будет?

Я старательно уложил ее показания в бумажник и встал.

— Не знаю, — твердо ответил я, — но скажу вам, как только узнаю сам.

— С одной стороны, я даже рада, что все так произошло, — она так резко прикусила нижнюю губу, что показалась кровь. — Чарли наконец-то спустится с облаков на землю, когда вы покажете ему эти бумаги.

— Без сомнения.

— Вы не сделаете кое-что для меня? Когда увидите мисс Лорд, не сможете ли вы сказать ей, что завтра я не выйду на работу? — Она сделала героическое усилие, чтобы улыбнуться, но у нее ничего не вышло. — Я просто останусь здесь и буду ждать… дрожа.

— Как воровка вы не слишком-то счастливы, Урсула, — сказал я, — но, в сущности, это все к лучшему.

Я повернулся к ней спиной и, не торопясь, направился к выходу, давая ей возможность подумать. Мне казалось, что она начнет умолять меня или предложит сделку, если я вытащу ее из этого дела. Но она не произнесла ни слова. «Действительно, она очень редкое явление», — подумал я.

На улице холодный воздух прервал мои сентиментальные мысли. На такси я доехал до Шестидесятой улицы, где среди стен, обтянутых бархатом, и с огромными египетскими кошками жили умные люди. Никто не отвечал на мои многочисленные звонки. Я решил, что обитатели особняка отсутствовали под предлогом, что меня не ждали.

Я уже собирался уходить, когда около дома остановилось такси и из него вышла Максин Лорд. Она расплатилась с шофером и пошла по тротуару, отыскивая ключ в своей сумочке.

— Что такое «Дом колдовства» без своей колдуньи? — громко спросил я.

— Как, так… вы?

По тому, как она это произнесла, можно было предположить, что она разговаривает с трупом человека, которого только что убила.

— Вы, может быть, считаете свою шутку остроумной, Бойд?

— Вообще-то я отлично понимаю слова, но смысл ваших слов ускользает от меня, — ответил я.

Максин открыла дверь, включила свет и направилась в холл. Я без промедления последовал за ней, боясь, как бы она не успела хлопнуть дверью перед моим носом. Она резко повернулась и очутилась прямо передо мной — с лицом, искаженным от гнева. На ней была казачья папаха и лисья накидка, доходившая до черных сапожек. Ей не хватало только хлыста в руках, и тогда она смогла бы обратить в бегство целое стадо львов, испуганно зовущих своих мам.

— Что все это означает? — процедила она.

— А что означает все это? — возразил я таким же тоном.

— Ваша контора была настолько же весела, как может быть весела могила, когда я туда приехала. Мне потребовалось целых десять минут, чтобы разбудить сторожа, этого несчастного малого. Я умирала от холода, стоя на тротуаре, а он, вероятно, принял меня за сумасшедшую или за уличную девку, которая ошиблась адресом!

— У вас, наверное, была веская причина, чтобы примчаться в мою контору поздно ночью, — сказал я, — и мне бы очень хотелось узнать ее.

— Это по крайней мере безрассудно — совершенно не иметь памяти… — В течение нескольких минут она старательно испепеляла меня взглядом, потом губы ее раздвинулись в насмешливой улыбке.

— Или вы круглый идиот, Бойд? Значит, вы абсолютно не помните, что позвонили мне по телефону приблизительно час тому назад и сказали, что хотите немедленно меня видеть, что это вопрос жизни и смерти, и поэтому я должна срочно явиться в вашу контору?!

— И все это сказал я? — По выражению лица Максин я видел, что она не шутит. — А как вы нашли мой голос?

— Таким же отвратительным, как и вы сами! И ваш насморк, из-за которого вы хрипели, как ворона! Что такое?!. — Глаза ее округлились. — Что, это были… не вы?

— Я никогда не хриплю, как ворона, — уверил я ее, — даже когда у меня насморк.

— Значит… кто-то проделал это, уверяя, что это вы? Но почему?

— Просто из зависти, — радостно ответил я. — Кто-то желал походить на меня. Но по-настоящему ведь невозможно стать Дэнни Бойдом: классический профиль, мускулистое тело, почти гениальный ум, отличный характер… А в течение скольких секунд можно было верить этому голосу?

— О! Замолчите! — простонала она. — Не люблю я этого. Ведь должна же быть причина!

— И еще какая! Может быть, вы ее узнаете, а может, и нет. Время покажет, как прошептала девушка своему любовнику в то время, как ее папа стоял на страже с ружьем.

— Бывают моменты, Бойд, когда я с удовольствием задушила бы вас!

Максин сняла шапку и накидку, небрежно бросила их на ближайшее кресло и осталась в платье джерси с розовыми полосами. Специально для того, чтобы у меня закружилась голова.

— Кстати, что вы хотите от меня получить? — зло проговорила она.

— Пять тысяч долларов, — ответил я не задумываясь.

Лазурные глаза стали темно-синими.

— Вы знаете того, кто украл формулу?

— Выпишите чек на счет «Предприятия Бойда», — посоветовал я. — Мы не будем считаться с расходами на такси: пять тысяч долларов круглой цифрой, этого будет достаточно.

Блеск её ледяной улыбки по своей силе мог соперничать с северным сиянием. Она медленно облизала губы, предвкушая чудесное чувство мести.

— Кто? — прошипела она.

— Это не доставит вам удовольствия, — предупредил я ее, — но вы ведь наняли меня для того, чтобы я открыл вам всю правду, не так ли?

— Не теряйте времени, Бойд! Кто украл формулу?

Я вынул из бумажника признание Урсулы и протянул ей. Она вырвала бумагу из моих рук, потом стала пожирать ее глазами — до самой подписи.

— Как сказал один философ: никогда невозможно иметь то, что желаешь, — напомнил я ей. — Я могу привести вам еще несколько аналогичных изречений. Или вы предпочитаете сразу же звонить?

На одно мгновение в глубине ее глаз мелькнуло опасное пламя, потом она разразилась хохотом. Я смотрел на нее, открыв рот, но она смеялась совершенно искренне и очень при этом забавлялась.

— Маленькая свинья! — выдохнула она. — Бедная маленькая Урсула! Девушка, которая ничем бы не рисковала, даже если бы оставалась на необитаемом острову в компании моряков в течение пяти лет. И я еще думала, что все знаю о ней! Держу пари, она даже не поняла, что с ней случилось, когда Чарли стал таким активным! Ну что ж, теперь, когда я проявлю активность, она узнает, что с ней случилось! — проговорила она сквозь сжатые зубы.

— Урсула сейчас у себя и, без сомнения, ожидает появления полиции. Она уже видит себя в наручниках, брошенной в камеру на двадцать четыре года! Но боже мой, для чего? Она знает, что Фремонт просто воспользовался ею, чтобы заполучить формулу, и что она потеряла золотое место!

— У вас есть сердце, Бойд?! — насмешливо воскликнула Максин. — Но ведь это не ваша формула, не ваш дом, не ваши деньги, не правда ли?

— Зачем гоняться за вассалом, когда можно получить короля? — сказал я. — Вы же испытывали слабость к этим густым волосам! Воспользуйтесь же теперь ситуацией!

— Что?! — Она была на грани взрыва, но сумела взять себя в руки. — Не понимаю, о чем вы тут говорите?

— Вы приходили в восторг при мысли, что выйдете замуж за Фремонта. Но до тех пор, пока неожиданно не обнаружили, что он хотел вовсе не вас, а ваше дело. У вас в руках превосходное оружие мести. С такими доказательствами, да еще и с показаниями Урсулы, вы можете обесчестить его и сделать так, чтобы его осудили. Предложите ему выбор: или вы обращаетесь к правосудию, или он передает в ваше распоряжение все свое предприятие.

— Да, — вздохнула она, — это мысль!

— Вы даже можете позволить себе роскошь быть великодушной, — прибавил я. — Заключите с ним пожизненный контракт, контракт хорошо оплачиваемый.

— Вы грезите, Бойд?!

— Но не указывая должности, — продолжал я, как бы не слыша ее слов. — Он станет у вас, таким образом, чем-то вроде служащего. И не будет никакой проблемы. На один год бы облачите его в униформу и заставите открывать дверь вашим клиентам, на следующий год он может чистить мусорные ящики.

— О да! — прошептала она с видом гурмана. — О! Как бы я хотела этого!

— Идея не такая уж неосуществимая, — заметил я. — А Урсула Озен?

— Вы что, на самом деле заинтересовались ею? Пусть эта девица отправляется к дьяволу. И не смеет приходить ко мне за рекомендацией! Она уволена — и все.

— Спасибо. Теперь, плохо ли, хорошо ли, но не хватает лишь одного — чека.

— Я выпишу его наверху.

Мы молча поднялись на третий этаж. Входя в комнату, я попытался выдержать взгляд ближайшей кошки, но мерзкое животное не пожелало опустить глаз. Максин предложила мне выпить за успех, и я подошел к бару, чтобы приготовить напитки.

— А что случилось с моей приятельницей, миссис Малон? — поинтересовался я.

— У нее выходной день. Думаю, она отправилась за талисманом против моего дурного глаза. Она считает меня ведьмой. А многие принимают меня за распутную девку.

Она взяла щетку и стала небрежно расчесывать свои волосы, продолжая рассматривать меня в зеркало.

— Поставьте мой стакан там, пожалуйста.

Я поставил ее стакан на туалет, сам сел на диван. Расправившись с волосами, Максин расстегнула платье и позволила ему упасть на пол. Я наблюдал, как она, повесив его на спинку стула, стала медленно снимать черную комбинацию. Теперь на ней оставались лишь лифчик, черные кружевные трусики да оранжевый пояс для чулок. Дополняли картину высокие черные сапоги. Затем она медленно повернулась к туалету и взяла свой стакан.

— Я хочу предложить вам один тост: чтобы Чарли Фремонт закончил свою жизнь сторожем!

— Сборщиком мусора и чистильщиком, — добавил я.

Мы выпили, и она протянула мне свой стакан.

— Другой тост. За моего брата Джонатана. Чтобы он никогда не стал главой «Дома колдовства»!

За это она пила одна, глядя на меня поверх стакана.

— Мне нужно подписать вам чек на пять тысяч долларов, Бойд! А что, один дополнительный ноль вас не интересует?

— Это те замечательные нолики, которые украшают любые чеки, — пробормотал я.

— Найдите возможность связать руки Джонатану, — проскрипела она сквозь зубы. — Устраивайте это, как хотите, мне на это наплевать. И вы получите пятьдесят тысяч долларов. — Ее губы сложились в циничную улыбку: — И меня, если это может прибавить веса к лишнему нулю.

— Вот удивительно, — сказал я, — но мои глаза начали слезиться.

— Простите?.. — произнесла она, слегка наморщив лоб.

— Мне показалось, что я нахожусь в коже Стала!

Она снова наморщила лоб и слегка прикусила губу.

— Я делаю все, что в моих силах, — вздохнула она. — Лео Стал был не самой лучшей моей идеей. Я признаю это. Но надо было с чего-то начинать, а другой возможности у меня в то время не было.

Конечно.

— Я потратила десять лет своей жизни, своей молодости на наше дело. Я знаю своего милого братца лучше, чем он сам. Он не стремится сесть в директорское кресло, он только хочет причинить мне зло. За два года его руководства вся моя работа пойдет насмарку. Осталось еще два месяца, и я ему предложила: «Назначь свою цену, я выплачу!», но ему показалось это очень смешным!

— Может быть, теперь он захочет остепениться и женится?

— На этой ничтожной соблазнительнице?! — она разразилась хохотом.

— К моему огромному сожалению, я вынужден отказаться от вашего замечательного предложения, — заявил я. — Так что в конечном счете вам это будет стоить лишь пять тысяч долларов.

— Я выпишу чек, — холодно проговорила она. — Вы упускаете прекрасную возможность, Бойд!

— Это драма всей моей жизни, — признался я.

Зазвонил телефон и заглушил ее последние слова. Максин сняла трубку и что-то пробормотала. Через несколько секунд она протянула ее мне, скверно улыбаясь.

— Странное совпадение. Мой брат желает с вами поговорить.

Я взял трубку.

— Бойд.

— Джонатан Лорд, — его голос показался мне очень напряженным. — Я не хотел бы вас беспокоить, но разве Синди не должна уже вернуться?

— Откуда?

— А… Но от вас же, черт возьми!

— Боже мой! Но что она собиралась у меня делить? — закричал я. — Ведь я сказал ей, чтобы она никуда от вас не уходила!

— Это шутка, или что? — неуверенно ответил он. — Я был уже здесь, когда она разговаривала с вами.

— О!! — Я на секунду закрыл глаза. — Случайно она не сказала вам, что у меня насморк! Или что я хрипел, как ворона? Нет?.

— Она действительно сказала мне, что вы простужены, но я не вижу никакой связи во всем этом.

— А я вижу. Что еще она сказала?

— Что она немедленно должна отправиться к вам на свидание, в свою квартиру. Что это очень важно, но ничего опасного нет, так что будет лучше, если я останусь дома, не вмешиваясь во все это. После вчерашнего, после того, что вы для нас сделали, старина, у меня не могло возникнуть ни малейшего сомнения, даже если бы вы попросили разрешения пройтись с нею по Бродвею, прикрывшись одним фиговым листочком!

— Когда она ушла?

— Не могу сказать вам точно, может, час назад, может, больше, — ответил он с беспокойством в голосе. — Скажите, это очень важно?

— Мы сейчас выясним, — прорычал я. — Немедленно хватайте такси! Встретимся у нее!

Я повесил трубку и увидел, что Максин с интересом смотрит на меня.

— Мой брат позвал вас, и вы бежите к нему галопом?

— Точно.

— А вы по странной случайности не работаете также и на него?..

— Нет. Это исключено. Но маленькая Бикерс может быть в большой опасности.

Она бросилась к гардеробу и быстро натянула платье.

— Вы разрешите мне поехать с вами?

— Я совершенно не знаю, что там происходит. Это может быть опасным, — ответил я.

— Застегните мне молнию, — сказала она, поворачиваясь ко мне спиной. — Я готова рискнуть. Мне нечего беспокоиться, когда со мной вы и мой брат, вдвоем вы меня защитите.

— Если хорошенько подумать, то можно сказать, что вы никогда ни в чьей помощи не нуждались.

— Вы пугаете меня, Бойд!

Она закуталась в свою накидку, надела шляпу и прибавила:

— А по моим соображениям и расчетам, мы давно уже должны были быть в постели, а вместо этого я снова одета и готова выйти на улицу! Если вам больше нравится плоская грудь, может, мне сесть на определенную диету?

— Давайте не будем сейчас терять время на лишние разговоры, — проворчал я, беря ее под руку и увлекая к двери. — Мне становится нехорошо каждый раз, как я подумаю о Синди Бикерс.

— Она действительно должна быть необыкновенной, если вызывает у вас такие эмоции.

— Я беспокоюсь лишь о том, что с ней может произойти, — ответил я. — Вам никогда не приходилось думать о ком-нибудь, кроме себя?

— Никогда, — честно призналась она. — Я самая очаровательная из женщин, которых я знаю.

IX

Я нажимал еще кнопку звонка, когда появился Джонатан. Он пронесся мимо сестры, будто ее здесь и не было, оттолкнул меня и вставил ключ в замочную скважину. Дверь открылась, и мы вместе с Максин вошли следом за ним. В гостиной никого не было. Джонатан остался там, недоуменно оглядываясь по сторонам, а я толкнул дверь в спальню. Потом включил свет. Через секунду за моей спиной раздался приглушенный крик, и я почувствовал себя отвратительно.

Синди Бикерс лежала поперек кровати на спине. Большая прядь черных волос закрывала половину лица. Платье задралось до бедер, манто валялось в ногах. Один глаз был широко открыт, и в нем застыл ужас. Узкий кожаный пояс глубоко впился в ее нежную шею.

— О! Боже мой! — прошептал за спиной голос.

Я повернулся и увидел Максин. Она стояла на пороге с перекошенным лицом и с ужасом смотрела на тело.

Она не сопротивлялась, когда я взял ее за, плечи и слегка подтолкнул, заставляя сесть на диван в гостиной. Потом я открыл бар и наполнил неразбавленным виски два стакана. Один из них сунул ей в руку. С застывшим взглядом и мгновенно посеревшим лицом, она машинально начала пить. Со вторым стаканом я вошел в спальню. Джонатан стоял у кровати и смотрел на труп. Я протянул ему стакан, и он взял его автоматически. Выпил сразу, потом разжал пальцы, и стакан упал на пол.

— Слессор? — прошептал он глухим голосом. — Но почему?

Я подошел к комоду, открыл ящик и стал ощупывать лежащие там вещи. Наконец, я нашел драгоценности и положил их на туалет. Джонатан взял брошку и, повернув ее обратной стороной, прочитал надпись. Потом рассмотрел медальон.

— Никогда ничего подобного я ей не дарил, — заявил он.

— Это Оги. Он настаивал на том, чтобы она хранила их здесь, — сказался ему. — Он также обещал ей норковую шубку, которую должен был принести через два дня. Она вам об этом не говорила?

— Да, конечно… — вздохнул он, проводя дрожащей рукой по лицу. — Я был так рассержен тем, что они ей сделали, и так счастлив снова обрести ее целой и невредимой, что даже не слушал все эти подробности.

— Вы меня не поняли, — сказал я ему. — Вы были так влюблены в нее, что купили все эти драгоценности, а это намного превышало ваши возможности делать подарки. Вы были готовы жениться на ней до того утра, когда увидели фотографии.

— Я их все сжег! — хриплым голосом закричал он. — При ней. Они были в конверте, когда я сжег их!

— Но вы расписались в их получении, — настаивал я, стараясь сдержать свое раздражение, — а теперь только словом вы можете доказать, что не смотрели на эти фотографии. Существуют, безусловно, негативы этих фотографий, и, само собой разумеется, рано или поздно полиция их получит. Эти снимки привели вас в состояние ярости и ревности, поэтому вы и бросились к Синди, чтобы убить ее.

Он открыл рот и так застыл.

— Вы сошли с ума, Бойд, — наконец проговорил он. — Я рассказал вам, что произошло. Вы позвонили Синди по телефону и сказали, чтобы она пришла сюда одна. Поскольку вы единственный человек в мире, которому я полностью доверял, я не стал сопровождать ее.

— Хорошо, кто-то подделал мой голос, — сказал я, — но вы можете доказать, что вся эта история не плод вашего воображения?

— Значит, по-вашему, они решат, что это я убил Синди? — возмущенно закричал он.

— А что вы хотите, чтобы они подумали, а? У вас было все: причина, средство и возможность. Кому-то очень надо было вас погубить. Если вы не хотите увидать себя комфортабельно устроившимся на электрическом стуле, я вам советую что-нибудь сделать, причем очень быстро.

— Слессор! — нервно прошептал он. — Это может быть только Слессор!

— Который должен подчиняться кому-то другому, — предположил я.

— Я отправлюсь туда, в это гнусное заведение и…

В его глазах сверкнул опасный огонек, и он покачал головой.

— Нет! Я позвоню ему и заставлю прийти.

— Скажите ему, что если он не придет в ближайшие полчаса, то вы вызовете полицию и заявите, что это он убил Синди.

Он бросился к телефону. Я последовал за ним и увидел, как он перелистывал справочник. Максин по-прежнему сидела на диване с неподвижным взглядом и пустым стаканом в руках.

— Вот! — закричал Джонатан, бросая справочник на пол.

Я уселся в кресло и закурил, внимательно наблюдая за Максин и прислушиваясь к телефонному разговору. Лицо Максин почти восстановило свои краски. Лазурные глаза, все так же устремленные в пространство, уже были полны напряжения, а в глубине их мерцал огонек любопытства, а может быть, страха.

— Он приедет, — заявил Джонатан, вешая трубку. — Он настолько заинтересовался, что даже заторопился сюда!

— Отлично, — сказал я. — Итак, пока его нет, я расскажу Максин, что произошло между Синди и Слессором.

Джонатан недоуменно посмотрел на меня.

— К чему это?

— Она имеет право это знать.

Максин повернулась ко мне. Взгляд ее уже был твердым.

— Кто такой этот Слессор?

— Он владелец кабаре-баров в Гринвич-Вилледже и в Джерси-Сити. Синди Бикерс работала там, когда познакомилась с Джонатаном.

Я рассказал ей всю историю Синди — со дня знакомства с Джонатаном и до вчерашних приключений. В заключение сообщил о якобы моем телефонном звонке, который и привел Синди в ее квартиру, к ее смерти.

— Кто-то звонил по телефону, выдавая себя за вас? — прошептала она, широко раскрыв глаза. — Но ведь то же произошло и со мной! Вспомните, как я была зла, когда решила, что это вы заставили меня зря проехаться в вашу контору!

— Ну да. Это было, вероятно, в тот момент, когда здесь, в этой квартире, душили Синди.

— А?! — В ее глазах снова промелькнул страх. — Вы так думаете?

— А в это время Джонатан сидел у себя один и был уверен, что Синди ничем не рискует, находясь со мной. — Я раздавил сигарету в пепельнице. — Судя по всему, все было рассчитано заранее. Отличная постановка мизансцены. После этих фотографий убийцей в глазах полиции, безусловно, является Джонатан. Он влюбился в соблазнительницу, которая, стремясь жить в свое удовольствие, заставила его делать ей подарки, стоимость которых намного превышала его финансовые возможности. Кто-то послал ему эти фотографии, и он целый день разглядывал их. А потом у него возникла мысль убить ее в наказание за то, что она обманывала его.

— Почему этот Слессор пытался навредить Джонатану? — с задумчивым видом спросила Максин.

— Потому что ему платили за это, — проворчал я.

— А кто же мог до такой степени ненавидеть Джонатана?

Она оцепенело смотрела на меня.

— Вы можете также добавить: кто мог здорово выиграть, если Джонатана обвинят в убийстве? На это может быть только один ответ, — с ледяной улыбкой ответил я. — Вы!!!

— Я?! — закричала она, побледнев. — Но вы с ума сошли! Я никогда не…

— Расскажите вашей сестре, когда и где вы познакомились со Слессором, — обратился я к Джонатану.

— В выставочном зале, — твердо произнес он. — Он сказал мне, что всегда покупает наши духи для девушек, которые работают в его баре. Это ведь было не случайное знакомство, а? Ты подстроила все с самого начала!

— Не будь смешным! Ты знал, что я не хотела отдавать тебе предприятие, потому что через месяц оно развалилось бы. Но тем не менее от того, чтобы не хотеть, до этого…

Он быстро подошел к ней.

— Исчадие… грязная девка! Ты хотела любой ценой отделаться от меня. Так как ты не смогла доказать, что это я украл твою формулу, ты была готова на все, даже на убийство! Тебе не только ничего не стоило убить невинную девушку, но еще понадобилось погрязнуть в этом кошмарном шантаже… Я любил Синди! Это чувство, которое ты никогда не сможешь понять… ты…

— Ты закончил?! — дрожащим от гнева голосом закричала она. — Ничего этого я не делала, ты отлично знаешь! И не говори мне о любви и о невинных девушках. Это ты не знаешь, что такое любовь! У тебя никогда не было невинных девушек. — Она презрительно рассмеялась. — Ты закомплексованное дитя, так и оставшееся на стадии обычного влечения, которое было у тебя в четырнадцать лет, когда тебя соблазнила твоя няня! Все остальные твои девушки были такими же. Ты продолжал заниматься любовью с доброй женщиной, довольный тем, что твоя старшая сестра не может застать вас на месте преступления и тебе не придется обливаться слезами, умоляя ничего не говорить отцу!

У него вырвалось несколько самых отборных ругательств. Вцепившись в накидку, Джонатан слегка приподнял сестру над диваном и начал ее бить тыльной стороной ладони по щекам с такой силой, что это напоминало звук выстрелов. Она заорала, потом до крови расцарапала ему лицо. Обеими руками он обхватил ее горло, поставил перед собой на колени и начал сжимать горло изо всех сил.

Я подумал, что мне пора уже вмешаться в потасовку. Схватив Джонатана за запястье, я пытался заставить его выпустить свою добычу. Его правая рука немедленно сжалась в кулак и ударила меня между глаз. Я отшатнулся, а он, воспользовавшись этим, снова начал душить Максин. Через пару секунд я пришел в себя. Согнул руку и ребром ладони ударил Джонатана по горлу. Он издал вопль, отпустил Максин и, взбешенный, повернулся ко мне. Максин откинулась на диван, пытаясь привести дыхание в норму. Джонатан, тоже задыхаясь, смотрел на нее, явно очень сожалея, что не удалось докончить дело.

— Так! И чья теперь очередь позволить себя убить? — спросил кто-то насмешливым тоном. Я повернулся так стремительно, что, по идее, моя голова должна была слететь с плеч.

На пороге стоял Слессор с пистолетом в руке и легкой улыбкой в уголках рта. Рядом с ним усмехался Оги. Джонатан издал легкий свист.

— Боже мой! — слабым голосом воскликнул он. — Я оставил ключ в дверях!

— Разоружи Бойда, Оги! — сухо приказал Слессор.

Оги приблизился ко мне, стараясь находиться не на линии огня своего шефа, и вытащил из моей кобуры револьвер.

— Э! — воскликнул он, широко раскрыв глаза. — Подумать только! Это ведь мое оружие!

— Я подумал о том, что если мне когда-нибудь придется убить человека, — ответил я ему, — то я буду иметь возможность свалить это убийство на вашу шею.

Дуло револьвера несколько раз больно ударило меня по затылку, как бы напоминая, что я не всегда выбираю удачный момент для шуток. Потом Оги отступил в сторону, чтобы быть на всякий случай подальше от меня, и стал наблюдать за мной.

— А почему вы не привели с собой Пете? — спросил я.

— Пете умер, — пробормотал Слессор. — Несчастный случай. Вчера вечером он получил электрический разряд.

— Нет больше друга, — заметил я.

— У него было слабое сердце, как сказал врач. Нам пришлось ждать шесть часов, пока нас не выпустили из этой комнаты, Бойд. Шесть часов в темноте с мертвецом за компанию!

— А! Так вот почему ваши волосы побелели! — с гордостью сыронизировал я. — Вы должны поменять работу, Слессор.

— Бросьте все это, Бойд, — проворчал Джонатан. — Все, что я хочу, это чтобы он ответил на мой вопрос! — Он свирепо посмотрел на Слессора. — Кто поручил вам убить Синди и свалить это на меня?

— Мы ее не убивали, — живо возразил Слессор. — Это не предусмотрено контрактом. Первым условием там было: заинтересовать вас одной из моих девиц, потом, если бы это подействовало, сделать так, чтобы она нас слушалась. Она должна была хранить у себя все эти драгоценности, чтобы в нужный момент доказать, что вы тратите на нее большие суммы.

— А потом? — пролепетал Джонатан.

— Я должен был презентовать вам пакет этих замечательных фотографий и предложить сделать выбор: или вы добровольно отказываетесь от наследства, или душеприказчики вашего отца получают такой же пакет фотографий вместе с доказательствами ваших невероятных трат. Они таким образом убедятся, что вы по уши влюбились в девку, самую безнравственную, которая может заставить вас пойти на любой неблаговидный шаг. А в условия вашего наследования включен пункт, касающийся нравственности. Разве не так?

— И сколько денег это должно было принести вам? — спросил Джонатан.

— Пятьдесят тысяч.

— А чья идея?

— Ее, — ответил Слессор, показывая на Максин. — Но я никогда бы не подумал, что она пойдет на такое: на убийство малышки. Нужно быть сумасшедшей. Как я сказал, этого в контракте не было.

— Вы лжете! — закричала Максин. — Это неправда! Я никогда вас не видела! Никогда!

— До того времени, как вы позвонили мне по телефону, — сказал Слессор, обращаясь к Джонатану, — Оги и я находились в баре. Мы выпивали, и с нами было еще пять или шесть человек. Это можно проверить. Начиная с семи часов вечера мы находились там и никуда не выходили.

— У меня нет необходимости проверять это, — проскрежетал Джонатан.

Максин умоляюще посмотрела на меня, глаза ее были безумны.

— Дэнни, вы ведь знаете, что это неправда! Скажите им, что я не делала этого!

— Вы что, смеетесь надо мной? — рассердился я. — Кто же мог это сделать? Едва приступив к расследованию, я начал подозревать Слессора. Я попал сюда в неудачный момент и помешал Оги. А вчера устроил набег на его бар, чтобы спасти Синди. Я только и делал, что доставлял ему неприятности, разве не так? — спросил я у Слессора.

— И еще какие! И не воображайте, что мы забудем об этом!!!

— И это будет истинное удовольствие: свести наши маленькие счеты, — добавил Оги, и его маленькие глазки засветились при этой мысли. — Она как раз собиралась написать то, что нам нужно, когда вы появились!

— Вот видите?! — с триумфальным видом сказал я Максин. — Это был ваш план, а я не переставал его нарушать, рискуя взлететь на воздух, как они говорят. Вы для того меня и наняли, да? Чтобы мешать все время людям, которые работали на вас?

— Я… — пробормотала она. — Но в сущности… вопрос не стоит так прямо!

— Вы слышите? — я повернулся к Слессору. — Она говорит, что это не прямое доказательство!

— А мне наплевать, что она там говорит… Я…

— Нужно найти что-нибудь получше, старик, — прервал его я. — Она наняла меня, чтобы я нашел того, кто украл формулу. При этом она сказала, что это может быть один из четверых, и среди них ее брат и его подружка. Она хотела, чтобы я их допросил, и это было сумасшествием с ее стороны, если она подумала, что после разговора с Синди ниточка не приведет к ней!

— Я никак не могу понять, к чему вы клоните, Бойд, — сказал Джонатан. Голос его дрожал. — Конечно, Максин рисковала, нанимая вас, но она не могла пережить, что кто-то украл формулу и не наказан за это.

— Неплохо, братец, — восхищенно проговорил я. — Но не совсем еще хорошо.

— Ладно! — закричал он. — Тогда что же вы хотите мне инкриминировать?

— Формула имела очень большое значение для Максин. Настолько большое, что вряд ли она стала бы рисковать ею даже ради того, чтобы обвинить вас в убийстве, — сказал я ему убежденно. — Но вы были отмечены с самого начала… И мне кажется, вы должны благословлять небеса, что у вас есть Слессор и Оги… как свидетели.

Я посмотрел на Слессора и добавил:

— Потому что вы, безусловно, будете свидетельствовать.

Ясно понимая, что мне не дождаться ответа, который еще не подготовлен, я повернулся к Джонатану Лорду.

— По моему скромному мнению, это было чрезвычайно коварно, — уверенно проговорил я. — Представиться несчастной жертвой и играть эту роль без осечки от начала до конца. Жертвой злой сестры, которая старается повесить вам на шею преступление, чтобы вас арестовали и лишили законного наследства за то, что она сама же и совершила. Наши оба дружка подтвердили, что она наняла их сфабриковать фальшивые доказательства ваших сумасшедших трат и поместить их у вашей подружки, а потому эти ужасные фотографии прошли незамеченными. Вот почему вы так благородно и старательно сожгли их на глазах у Синди. А потом, сегодня вечером, вы позвонили Максин, подделав голос под меня. Вы велели ей приехать ко мне в контору, зная, что меня там определенно не будет. И все это для того, чтобы у нее не было алиби на время совершения преступления. Потом вы отвезли свою нежно любимую Синди к ней домой и задушили! А после стали утверждать, что это я вызвал Синди сюда по телефону. Это была маленькая красивая деталь… но вы ведь доверяли мне! И вы знали, что Максин тоже расскажет о телефонном звонке, фальшивом звонке. И она, безусловно, сказала бы это, если бы была убийцей!

— Вы сошли с ума! — прошипел он.

— А что если мы предоставим полиции решать это? — предложил я, не обращая внимания на его слова. — Они, может быть, придут к выводу, что это сделали вы, а может, и нет. Но совершенно точно, что Максин не виновата, и вы никогда не сможете сделать ее дело своим.

— Он прав, — неожиданно проговорил Оги. — Если вы хотите все устроить, надо быстро действовать, Лорд!

— Закрой свою пасть! — заорал Слессор. — Ты… Боже мой, ты можешь все погубить!

— Очень жаль! — весело возразил Оги, глядя на меня. — Теперь мы, по крайней мере, можем заняться Бойдом, не так ли?

— Прекрасно, — неожиданно заявил Джонатан резким и уверенным голосом. — Значит, вы большой хитрец, Бойд? Вчера вечером, когда вы спасли Синди, вы на самом деле причинили нам беспокойство. Но потом вы благородно доверили, ее мне. — Он нервно рассмеялся. — Вы подписали свой смертный приговор. И вы заслужили известное поощрение. Что вы скажете о том, чтобы умереть как герой? С именем и фотографией во всех газетах?

— К делу, к делу, — торопил Слессор. — Мы теряем время.

— Все произошло так, — продолжил Джонатан, уничтожающе глядя на него. — Максин убила Синди и собиралась уходить, когда появился Бойд. Тогда она ударила его ножом и бросилась к двери, но прежде, чем умереть, Бойд выстрелил в нее и убил.

— Мне не нравится это, — пробормотал Слессор.

— А я нахожу это подходящим, — заявил Оги. — Может, найдется на кухне подходящий нож?

Я посмотрел на Максин, она по-прежнему сидела неподвижно, очень бледная, с глазами, полными ужаса.

— Признаю, вы оказались правы, — сказал я ей. — Он всегда был маленьким мошенником и никогда не переставал им быть — с того момента, как вы застали его в постели с бонной.

— Замолчите! — закричал Джонатан.

Слессор стоял на пороге с револьвером, направленным в мою сторону, а Оги находился в полутора метрах за моей спиной на одной линии с Джонатаном, стоящим напротив меня. Я с грустью подумал о том, что попал в такую ситуацию, когда все равно умрешь, станешь ли поворачиваться или нет.

— Расскажите это еще разок, Максин, — проговорил я, насмешливо глядя на гримасничающее лицо Джонатана. — Как он вас умолял, рыдая, чтобы вы ничего не говорили отцу. Держу пари, что эта идиотка бонна умирала со смеха, глядя на него тогда…

— Заткнись! — завопил Джонатан, подлетая ко мне со сжатыми кулаками.

Я подождал, когда он приблизится ко мне, схватил обеими руками за пиджак и, резко повернув, бросил его на Оги. Оги повалился на пол, Джонатан сверху. Оги выпустил револьвер, который покатился по паркету. Я уже бросился к ним, когда прогремел выстрел. Под прикрытием двух барахтающихся тел я стремительно откатился к оружию. Раздался второй выстрел, и одно из тел перестало барахтаться. Повернувшись в сторону Слессора, я прицелился и трижды нажал на спуск.

В этом тире были слишком близкие мишени. Шатаясь, Слессор сделал шаг по направлению ко мне, старательно прицелился в стену, потом неожиданно отказался от этого намерения и выпустил оружие из рук. Я вскочил на ноги, в то время как Слессор поднял палец к потолку, словно ища там объяснения дырке во лбу. Кто знает? Наконец, он повалился на пол.

Оги в это время освободился от тяжести мертвеца и медленно поднялся на ноги. Он посмотрел на Слессора, потом на револьвер в моей руке и провел кончиками пальцев по сухим губам.

— Он мертв, — указал Оги на Джонатана. — Похоже, что Слессор немного понервничал, а? Он должен был подождать, когда на линии огня будете вы, Бойд!

— Оги, — тихо проговорил я, — я сделаю тебе такой подарок, которого ты не получал ни разу в жизни. Даю тебе возможность уйти отсюда на своих ногах. Но как только ты окажешься на улице, ты должен показать хороший старт! Возьми самый сильный разбег и не останавливайся до тех пор, пока Нью-Йорк не станет для тебя лишь воспоминанием!

— Есть! — пробормотал он и еще раз облизнул губы. — Конечно.

Я дошел с ним до входной двери и, выпустив его, старательно запер дверь. Когда я вернулся в гостиную, Максин так посмотрела на меня, будто я был привидением.

— Слессор и Джонатан, — прошептала она. — Они оба умерли.

Я кивнул головой. Она прижала руку ко рту. Прошло несколько секунд, прежде чем она снова смогла заговорить.

— Я все еще живу в кошмаре, Дэнни! Никак не могу поверить, что Джонатан так просто, ни за что, мог убить девушку…

— Понимаю, — ответил я. — Я тоже не могу! Но сейчас меня больше беспокоят живые, я хочу сказать, вы и я. Есть возможность выйти из этого положения, но вам придется выкручиваться одной.

— Нет! — запротестовала она в страшном беспокойстве. — Я не смогу!

— Адью, мисс директриса! Прощай, прощай, «Дом колдовства»! — пропел я.

Я задел за нужную струну, как и надеялся.

По ее лицу я увидел, как сменились эмоции: испуг гневной вспышкой. Потом я понял, что Максин стала думать о «Доме». Очевидно, она так же, как и ее брат, была подвержена сильным страстям в достижении своей цели. Разница между ними была не так уж велика, но сейчас мне не хотелось думать об этом.

— Хорошо, — твердо проговорила она. — Что я должна сделать?

— Мы с вами воспользуемся идеей Джонатана, — пояснил я. — Но прежде всего — я здесь никогда не был!

Слессор позвонил вам по телефону и сказал, что он друг Синди Бикерс и что он волнуется за нее. Синди позвонила ему вечером, обеспокоенная странным поведением вашего брата. Она опасалась его. Поскольку он влез в долги из-за больших трат на нее, она боялась, что кредиторы подадут на него жалобу. Слессор сказал вам, что он беспокоится за Синди: она работала когда-то у него, и он считает себя в некоторой степени ответственным за ее судьбу. Ладно, — я улыбнулся на короткое мгновение, — мы сделаем Слессора хорошим человеком, так же, как вы будете хорошей сестрой. — Она согласно кивнула головой. — Слессор попросил вас пойти вместе с ним посмотреть, не грозит ли что-нибудь Синди, потому что он считал, что ваше присутствие успокоит Джонатана и помешает ему броситься на него, Слессора. Вы согласились, встретились со Слессором и вместе пришли сюда. Вы довольно долго ожидали, пока Джонатан, наконец, открыл вам. Он сказал, что Синди здесь нет, но Слессор не поверил ему. Чтобы избежать драки между ними, вы решили сами пойти и осмотреть квартиру. Джонатан остановил вас в тот момент, когда вы хотели пройти в спальню. Он не пускал вас. Вам все же удалось открыть дверь и увидеть труп Синди на кровати. И когда вы закричали: «Он убил ее!» — или что-нибудь в этом роде, Джонатан выхватил из кармана револьвер и выстрелил в Слессора, а Слессор, в свою очередь, выстрелил в Джонатана.

— И — пуф! Они оба мертвы!

— Придумайте лучший сценарий, охотно приму его, — холодно ответил я.

— Вы совершенно правы, — после долгого размышления ответила она. — Такие вещи случаются, а когда полиция наведет справки о Слессоре, она поверит этому.

Я вытер своим носовым платком револьвер Оги, им же обернул дуло этого револьвера и сунул его между пальцами Джонатана. Потом подобрал пустые стаканы, отнес их в кухню, вытер и поставил на место.

— Думаю, все теперь сойдет, — заявил я. — Еще одна маленькая деталь, прежде чем я уйду: вы не забудете про ноль, обусловленный вами?

Лазурные глаза неожиданно омрачились.

— Идите и дожидайтесь меня в моем доме, — прошептала она. — Я подпишу вам чек с лишним нулем. Когда я разберусь с полицией, я буду нуждаться в утешении. С большим количеством нежности, Дэнни.

— Беда в том, — ответил я с грустной улыбкой, — что если я начну вас утешать с большой нежностью, то не смогу удержаться от воспоминаний о вас и Лео Стале, о том, что было всего лишь несколько месяцев назад. И тогда я не смогу удержаться от смеха.

На несколько долгих секунд Максин Лорд закрыла глаза.

— Надеюсь, вы понимаете, что вы сейчас сделали? — прошипела она. — Чтобы доставить себе удовольствие поговорить, вы потеряли пятьдесят тысяч долларов!

— Да, в этом нет ничего приятного, — согласился я, — но вы по-прежнему должны мне пять тысяч долларов, не забывайте этого! И если вы быстро не пришлете мне этот чек, у меня состоится небольшой интимный разговор с Фремонтом, и я посоветую ему внимательно изучить детали контракта, который он заключит с вами.

— Вы получите чек, — сухо бросила она. — Я не хочу вас больше видеть, Бойд! Пока я жива, никогда!

— Это будет не так трудно, если только вы не станете владелицей Центрального парка, — уверил я ее. — И советую вам скорее привлечь Стала к работе над новой формулой, потому что вам очень нужно, чтобы окружающая вас атмосфера стала более ароматной.

X

Я смотрел, как Фран Джордан входила в мою контору, и любовался этим спектаклем. Ярко-синего цвета свитер и юбка были необыкновенной узости. Фран принадлежала к тому типу личной секретарши, которую босс рад видеть каждый день недели. И каждую ночь, разумеется. Но я не сдержал своего воображения, а такого рода мысли — гроб для холостяков.

— Не знаю, что вы сделали, — смущенно проговорила она, — но одна женщина по имени Максин Лорд, безусловно, ненормальна. Она послала вам чек на пять тысяч долларов. Нет, — сразу же поправилась она, — на пять тысяч восемь долларов и сорок восемь центов.

— Вот теперь вы видите, — добродушно сказал я, — что некоторые женщины способны оценить мои личные качества.

— Но почему эти восемь долларов и сорок восемь центов?

— Расходы на такси. В сущности, это должно было бы означать тонкое оскорбление.

— И вы чувствуете себя оскорбленным?

— Деньгами люди могут оскорблять меня сколько угодно, — ответил я.

— Я в восторге… и от чека тоже, потому что это облегчит мои дальнейшие действия.

Она уселась на край моего письменного стола.

— Вы, вероятно, помните, что я вам говорила о свидании с одним по-настоящему хорошим парнем, которому можно доверять?

— Да, конечно. Торговец билетами на самолеты, я ведь не ошибся, да?

— Его зовут Род Шилер. Это молодой блестящий адвокат с большим будущим. Мы с ним собираемся пожениться в ближайшие пятнадцать дней.

— Фу, эти адвокаты, — засмеялся я. — Все они, эти ночные колпаки, домашние шлепанцы, про… Подождите, что такое вы мне сказали???

— Что я выйду замуж в ближайшие пятнадцать дней, — терпеливо повторила она. — Думаю, вы первый должны узнать об этом. Ведь вам нужна будет другая секретарша, не так ли?

— Вы совершенно сошли с ума!!! Вы! Вы выходите замуж? Восхитительная шатенка с зелеными глазами, с такими формами, которым позавидовала бы сама Венера! Запереться в конуру с трехметровой лужайкой, целой оравой грязных ребятишек и с собакой, которая каждое лето полна блох!!!

Она снисходительно улыбнулась мне.

— Продолжайте, Дэнни.

— Вы рождены для другой жизни, — продолжал вопить я. — Большой свет, трепещущая жизнь Манхеттена!

— Которая состоит в том, чтобы задыхаться в вашей конторе пять дней в неделю, завтракать в буфете и проводить безумные ночи, стирая свое белье в маленьком тазу! — закричала она. — И в единственной комнате, в которой и спишь, и стираешь, и стряпаешь, с крошечной ванной рядом! Вы в самом деле правы, Дэнни, мне действительно страшно жаль бросать все это ради жалкого помещения с террасой и садом на крыше. — Несколько секунд у нее был такой вид, будто она жалеет о сказанном. — Кстати! Я забыла вам сказать! Дело в том, что Род набит долларами, но он любит работать, что лишний раз доказывает, какой он человек. Я узнала о его состоянии только тогда, когда он предложил мне выйти за него замуж.

— Это… это… — я задыхался, — это не пойдет. Все равно из этого ничего не выйдет. Вы будете страшно скучать от ничегонеделания.

— О! Я еще ничего не знаю. Я могу найти любое занятие, хотя бы отправиться покупать себе разные вещи.

— Ах, так! — проворчал я. — А как же я? Что же мне теперь делать?

— Все очень просто: вы найдете себе другую секретаршу, достаточно глупую для того, чтобы проводить свою молодость в этой конторе, сопротивляться вашим приставаниям и желать, чтобы вы отправились к дьяволу, когда вы здесь, и сходить с ума, когда вас нет!

— Значит, вам это все же было небезразлично! — с торжеством воскликнул я.

— Ошибаетесь, Дэнни, мы говорим о прошлом. Сейчас мне совершенно наплевать на вас, потому что я встретила человека, который не только находит меня красивой, но и уважает, любит и хочет жениться! Вот что я думаю о вашем роковом профиле! — сказала она, щелкнув пальцами перед моим носом.

— Все это, конечно, к лучшему, — вздохнул я, совершенно убитый не потому, что она оскорбила меня, а из-за этого проклятого профиля. — Я считаю, что теперь настало время поговорить начистоту. Я никогда бы не посмел вам этого сказать, но кое-что я замечал в последнее время.

— Что же, например? — взорвалась она.

— Так вот: вы уже не так проворны и иногда кряхтите при ходьбе. Я не хочу затрагивать проблему вашего веса, но, если вы не обратите на это внимание, это может привести…

Она соскочила со стола и громко стукнула каблуками.

— Я всегда знала, что под вашей внешностью таится пошляк! — гневно закричала она. — Боже мой! Как я счастлива, что больше никогда не увижу этот паршивый профиль! Какое блаженство больше не слышать ваших рассуждений! Я вас покидаю, Бойд, сию же минуту!

Она уничтожающе смотрела на меня и дышала так бурно, что ее свитер готов был лопнуть.

— Вам остается лишь отправить мое жалование по почте. Прощайте, Дэнни Бойд. Я оставляю вас выкручиваться одному!

Дверь за ней захлопнулась. Несколько секунд я подождал, чтобы все во мне встало на свои места и перестало дрожать.

«Она вернется», — говорил я себе.

Я подождал еще несколько секунд, прежде чем ринуться в гардероб, который примыкал к кабинету.

— Всегда одни и те же приемы! — простонала Фрэн, быстро одергивая юбку. — Вы фатально выбираете момент, когда девушка поправляет чулки, чтобы влететь сюда!

— Я просто задал себе один вопрос, — пробормотал я. — Что бы вы хотели получить в качестве свадебного подарка?

— Дэнни! — воскликнула она, совсем растроганная. — Вам будет недоставать меня, не так ли?

— И еще как!

— Я тоже буду жалеть о вас, — сказала она и наклонилась, чтобы поцеловать меня под влиянием внезапно нахлынувшего чувства. — Но я нашла мужчину моей жизни. Вы хотите, чтобы я осталась здесь до конца неделе пока вы не найдете мне замену?

— Спасибо, но вы будете слишком заняты, и было бы неприлично просить вас об этом. Надеюсь, я как-нибудь справлюсь.

— Вы просто прелесть! Мне никогда не было скучно работать здесь с вами и… — Тут она стала пунцовой. — …И те несколько вечеров, что мы провели с вами в вашем доме… ну, так вот… Дэнни… я буду вспоминать с огромным удовольствием!..

— Замолчите, не то вы заставите меня заплакать, — умолял я ее. — А что скажет Род, если я в виде подарка преподнесу вам свой увеличенный портрет?

— Он будет в восторге! — весело заговорила она. — У него есть слабость — стрелять по цели, а мишеней никогда не бывает достаточно.

— В таком случае, может быть, лучше подарить вам кофеварку? — проворчал я. — С клювом, как у совы?

Когда она ушла, контора показалась мне очень пустынной, и я отправился в ближайший бар, чтобы пропустить несколько стаканчиков.

Потом в гениальном мозгу Бойда возникла неожиданная мысль. Я вернулся в контору и позвонил по телефону. Я понял, что в мире, кроме наживы, существует еще кое-что. Настало время подумать и о других, не только о себе. Принести немного радости одинокому сердцу. Это будет замечательный поступок.

Вечером, около восьми часов, я звонил у двери, которая открылась спустя несколько минут. Она стояла тут — со слабой улыбкой, освещающей ее лицо, с беспокойными глазами, увеличенными толстыми стеклами очков, и с волосами, туго стянутыми на затылке. На ней был строгий костюм, не очень элегантный, из довольно тонкого шелка, позволяющего угадать под ним броню.

— Проходите, мистер Бойд, прошу вас.

Я прошел впереди нее в гостиную и бросил в ближайшее кресло свертки, за исключением пакета с шампанским.

Она вошла за мной и остановилась в дверях, скрестив руки на груди, будто собиралась декламировать «Стрекозу и Муравья».

— У меня еще не было возможности поблагодарить вас, мистер Бойд, за все, что вы для меня сделали, — пробормотала она.

— Дэнни, — поправил я ее.

— Дэнни.

Большие фиолетовые глаза заморгали.

— Всю прошлую ночь я думала о том, что остаток своих дней проведу в тюрьме. А на следующий день, когда вы позвонили мне и сказали, что Максин просто прогнала меня… и это все…

— Не думайте больше об этом. У вас есть бокалы для шампанского?

— Нет, — пробормотала она. — Мне очень жаль.

— Ничего. Любые стаканы подойдут не хуже.

Она исчезла на кухне, а когда вернулась, я уже откупорил бутылку. Потом наполнил два стакана и один протянул ей.

— Спасибо, — прошептала она, глядя на меня так, будто я собирался укусить ее.

— Мы отметим ваше новое назначение, — сказал я.

— Мое новое назначение? — повторила она с изумлением. — Но у меня нет новой работы, мистер Бойд.

— Дэнни.

— Дэнни. — Шампанское с трудом проходило в ее горло. — Теперь это будет не так просто: пять лет у Максин, а я не могу сослаться на ее рекомендации!

— Ваше новое назначение следующее: вы — моя личная секретарша!

— Ваша… — промямлила она, почти заикаясь. — Это что, шутка?

— Я говорю совершенно серьезно. Мне нужна секретарша, и я выбрал вас. Вы будете получать столько же, сколько у Максин.

— Я, право, не знаю, что мне на это сказать… Вы так добры… что я…

Неожиданный свет зажегся в ее глазах.

— Ничего я не добрый, — проворчал я. — Просто мне нужна хорошая секретарша. Но вам придется изменить свой облик, — добавил я, поднимая свой стакан. — За счастливое и тесное сотрудничество.

— За долгое, счастливое и… тесное, — медленно повторила она и сделала глоток. Потом сморщила нос и выпила еще.

— Это будет составлять часть ваших новых обязанностей, — тихо сказал я. — Вы привыкнете к шампанскому. Чем больше вы его будете пить, тем легче это будет делать.

С большим усилием она допила остатки шампанского. И я сразу же вновь наполнил ее стакан.

— Ваш новый облик — это совершенно новая Урсула Озен. С одной стороны, личная секретарша, умная и способная, а с другой — прелестная девушка.

— А как зовут вашу другую секретаршу? — спросила она с самым серьезным видом.

— Что? — не понял я.

— Великолепная девушка, прелестная и прочее?

— Никого, кроме вас, не будет. Вы и ваш новый облик!

— Это кажется мне замечательным.

Она выпила второй стакан шампанского и начала входить во вкус. Я заметил, что она больше не морщилась, и налил третий.

— В вас есть все, что может понадобиться на первых порах, — с улыбкой сказал я. — И надо начинать.

— А? — По выражению ее глаз было видно, как она заинтересована. — А когда мы начнем, Дэнни?

— После обеда.

— А я не голодна, — заявила она твердо. — А потом, разве вам не известно, что вино питательно?!

— Так же, как и огромный сэндвич, — согласился я. — Ладно, тогда начнем сейчас же?

— Браво!!!

Она доверчиво посмотрела на меня.

— Допейте шампанское, — посоветовал я.

Через несколько секунд я взял у неё пустой стакан, поставил его на низкий столик, собрал все пакеты с кресла и сунул ей в руки.

— Начнем с одежды, одежда — это главное, — уверял я ее. — Я принес два комплекта на пробу. Почему бы вам не померить один из них?

— Хорошо, — она слегка икнула. — Простите.

Урсула повернулась ко мне спиной и направилась в спальню. К моему удивлению, она была совершенно спокойна.

Пока ее не было, я понемногу тянул из стакана. Шампанское, казалось, вознаграждало меня за тот альтруизм, что охватил меня и заставил думать о других, а не о себе.

— Дэнни!..

Голос Урсулы прозвучал недоумевающе. В проеме двери показалась ее голова.

— Дэнни, вы уверены, что ничего не забыли?

— Абсолютно, — заявил я.

— Значит, здесь все? — прошептала она.

— Все. Этот софистический наряд надевается для встречи друзей, — пояснил я. — Когда хочешь хорошо себя чувствовать и оставаться красивой и привлекательной. Особенно, когда этот приглашенный — ваш патрон, каковым являюсь сейчас я.

— А-а! — Она с трудом выговаривала слова. — А что, я могу получить еще глоток шампанского? Мне кажется, оно хорошо действует на нервы!

— С удовольствием!

Я подошел к столу и налил ей шампанского. Когда я повернулся, держа стакан в руке, она стояла в двух метрах от меня, и лицо ее было очень розовым.

— Ну вот, — осторожно прошептал я. — Вы самое восхитительное создание и самая возбуждающая… почти!

Она благодарно улыбнулась и сделала шаг по направлению ко мне. Сквозь черный прозрачный пеньюар была видна восхитительная грудь, едва поддерживаемая крошечным лифчиком из черных кружев. Трусики того же цвета отлично контрастировали с тепловатым тоном ее бедер.

— Вы очень милы, — пробормотала она. Потом ее улыбка исчезла. — А что вы хотели сказать этим… почти?

— Только две или три детали.

Урсула не двигалась, пока я вынимал все заколки, державшие ее волосы. Наконец, они упали на плечи и казались свободным облаком. Я осторожно снял с нее очки и положил их на маленький столик.

— Дэнни?

Прекрасные фиолетовые глаза, устремленные на меня, заморгали.

— Это нехорошо! Я ничего не вижу!

Она сделала резкий шаг вперед, но в неверном направлении, ударилась о край низкого столика, качнулась и упала на ковер.

— Дэнни! — простонала она. — Помогите!

— Только без паники, — посоветовал я, — о, замечательное и соблазнительное создание! Не шевелитесь!

— Почему?

Она снова икнула, потом неожиданно рассмеялась.

— Хотите, я вам кое-что скажу? Так вот: у меня такое ощущение, будто я поменяла кожу. Кончилась эта старая дева Озен.

— Честно говоря, я совершенно забыл, как она выглядела, — уверил я ее, погасив свет.

— Дэнни! Я не могу подняться с пола. Здесь так темно.

— Тогда оставайтесь там, на ковре!

— Чтобы делать что? — лепетала она. — Я никогда… О-о-о!

— Чтобы делать вот что! — прошептал я. — И ковёр отлично для этого подходит.

— А-а-а, — прошептала она голосом, вибрирующим и низким, который я наконец-то услышал. — Я этого не знала.

— Существует еще много вещей, которые вы не знаете. Но мы скоро восполним эти пробелы.

— Думаю, это бесполезно! — промурлыкала она. — И ничего не рвите! На спине есть застежка!

Ричард Пратер

Детка, это — смерть

1

Я смотрел на прелестную блондинку в открытом купальнике, думая о том, что будь она хоть немного пышнее, ее бы просто изгнали с пляжа ревнивые жены. И в эту минуту, словно угадав мои мысли, она поднялась и направилась ко мне. Возможно, чтобы дать мне пощечину.

Я сидел возле водоема, напоминающего по форме амебу и принадлежащего отелю «Лас Америкас», и впитывал дневное солнце. На мне были плавки — в больших красных цветах, которые могли дать повод для шуток с бог знает каким исходом. И я потягивал шипучее кокосовое молоко из половинки кокосового ореха, жалея, что не заказал обыкновенный «бурбон» с водой. Чувствовал я себя довольно глупо — то ли из-за красных цветов на плавках, то ли из-за кокосовой шипучки.

Был один из тех прекрасных дней, какие нередки в Акапулько. Ярко-желтые цветы гибискуса и красные бегонии горели, как маленькие солнца, а солнечные лучи пронизывали густые ветви деревьев. Было жарко, чуть веял легкий ветерок, и я чувствовал, как по моей обнаженной груди бегут ручейки пота. Лишь немногие купались в бассейне, большинство же расположились вокруг него и под тентом бара, устроенного на открытом воздухе в нескольких футах от мелкого конца водоема. Куда ни посмотришь — всюду яркие краски, а в воздухе — непрерывный гул голосов, в который врывались иногда взрывы смеха. Всюду царили покой и красота, и над всем этим господствовали взъерошенные темные грифы, то взмывая ввысь, то стремительно падая к земле, — такая же специфическая черта Акапулько, как пляжные отели вдоль Лас Плайас.

Моя лос-анджелесская контора с надписью «Шелдон Скотт, следователь» по оконному стеклу представлялась мне такой же далекой от Мексики, как Марс, но блондинка выглядела так, будто только что свернула с бульвара Биверли или вышла из отеля «Эрл Кэрролз». И шла она в мою сторону.

Она подходила все ближе. Ее походку у нас, на голливудском бульваре, сочли бы недопустимой, а если бы и не сочли, то все равно никто не смог бы ее сымитировать. Шла она как-то зигзагообразно, но самое главное — прямо на меня. Казалось, она не делает ничего особенного: сначала выносит вперед одну ногу, потом другую, но это сопровождалось дюжиной других почти неуловимых грациозных движений. Тело же было едва прикрыто лоскутком легкой материи, трепетавшей у нее на груди, и столь же эфемерным кусочком цветастого тумана на бедрах. Длинные светлые волосы ниспадали на плечи, а приятный ровный загар так и хотелось потрогать.

Она остановилась прямо передо мной и улыбнулась.

— Хэлло! — произнесла она. — Почему-то ее голос казался тоже загорелым, теплым и каким-то матовым.

Она так хорошо смотрелась с моего места, что мне ужасно не хотелось вставать и менять его. Но я встал.

— Хэлло! Хотите составить мне компанию?

— Спасибо! — Она грациозно опустилась, подвернув под себя ноги, и, когда я сел рядом, устремила на меня взгляд, сияющий улыбкой.

Я ничего не понимал. У меня хороший рост и приличный вес, но вокруг было немало мужчин, гораздо более красивых. Мои почти белые волосы на дюйм торчат в воздухе, как белые вихри, а белые брови, похожие на две опрокинутые буквы «Л» и спускающиеся к внешним уголкам серых глаз, отнюдь не делают меня похожим на романтического героя.

Слегка искривленный нос также не прибавлял мне красоты. Ведь не может быть, что ее просто-напросто привлекают крупные мужчины. В этот день вокруг бассейна собралось такое множество огромных мясистых парней, какого я еще никогда не встречал на одном небольшом пространстве. Меня как раз удивило — и обеспокоило — это скопище крепких и увесистых типов, и я размышлял об этом до того, как заметил блондинку. Это неспроста. Обычно в любом первоклассном отеле вокруг бассейна собирается столько толстых старичков и высохших сморщенных дам, что это скорее напоминает музей или мавзолей. А эти крупные мальчики были сложены как чемпионы в тяжелом весе.

Блондинка не сводила с меня глаз, и я спросил:

— Приехали половить рыбку? Или просто отдохнуть?

— Главным образом, отдохнуть. Ах, если бы только это! — Она помолчала. — А вы?

— Просто… побездельничать.

— Я не бездельничал. Я расследовал, может быть, самое крупное дело за все шесть лет своей работы на поприще частного детектива. Но я вовсе не собирался сообщать ей об этом и надеялся, что ее вопрос — просто повод для праздной беседы.

— Хорошее местечко для бездельников, — сказал я. — Вы остановились в этом отеле?

— Нет, но дела моего мужа заставляют его проводить здесь много времени, вот я и пользуюсь возможностью отдохнуть и позагорать, чтобы вернуться домой в лучшей форме.

В лучшей форме. Гм, гм. Если ее форма станет лучше, ей будет только хуже. Тут что-то не то. Однако меня смутило не столько это, сколько упоминание о муже. Мне бы раньше догадаться! С такой внешностью и манерами у нее их, наверное, по меньшей мере — по одному на каждый день недели, а в воскресенье… Ну, насчет воскресенья вы и сами знаете.

— Вашего мужа? — сказал я весело. — Так у вас есть муж, а?

— Надеюсь, ненадолго, Именно поэтому я и хотела вас повидать, мистер Скотт.

Я опешил. Я вижу эту особу первый раз в жизни, а она знает, как меня зовут, и даже хочет поговорить со мной о своем муже! Обычно отношение сторон как раз обратное.

— Леди, — сказал я, — как вы узнали мое имя? И потом, я совершенно уверен, что незнаком с вашим мужем. И, признаться, не: имею желания с ним знакомиться.

Она весело рассмеялась, взмахнув ресницами, словно опахалами.

— Вы в точности такой, как о вас говорили, — сказала она с воркующей интонацией. — Только выглядите проще. — Она понизила голос. — Ну-ну, мистер Скотт, неужели вы подумали, что я подошла к вам только потому, что мне понравились ваши мускулы?

— Ну, я…

Она улыбнулась.

— Мне нравятся ваши мускулы, во всяком случае внешне. — Она засмеялась. — Но это не единственная Причина. И даже не главная. Я хочу предложить вам работу.

— Мне? Зачем? И откуда вы меня знаете?

— В сущности, я вас не знаю. Вчера вечером мы с мужем сидели в баре, вы тоже туда зашли. Он сказал мне, кто вы, и тогда я вспомнила, что видела ваше фото в газетах. Я из Беверли-Хилл.

Она пожала плечами, и лицо ее стало серьезным. Я заметил, что глаза у нее зеленые, широко расставленные, под изогнутыми рыжевато-темными бровями.

Она сказала:

— Пожалуй, вы здесь единственный человек, о котором я знаю, что он не бандит.

Это меня несколько озадачило, но я снова оглядел собравшееся вокруг бассейна общество и, кажется, понял, что она имеет в виду. Я ведь и сам призадумался, увидев вчера, в отеле этих мясистых мальчиков, — особенно после того, как среди гостей, занимавших лучшие номера, узнал парочку рэкетиров. Показались мне знакомыми еще несколько лиц, только я не мог вспомнить, когда и при каких обстоятельствах их видел. На другой стороне бассейна, напротив меня, сидел белокожий тип в коричневых плавках, лысый, с лицом, как будто вырезанным из гриба. И вдруг, взглянув еще раз, я вспомнил: ведь это Куши Островский, глава по части протекций и азартных игр на территории Сан-Франциско. Мне стало как-то не по себе.

— О’кей, — сказал я. — Значит, я не бандит. Очевидно, вы знаете, что я частный сыщик. Зачем же вам понадобился сыщик?

Она усмехнулась.

— Может быть, мне понравились ваши мускулы. — Потом ее улыбка угасла, и она сказала: — Нет, серьезно, мне нужна помощь. Я хочу уйти от мужа.

— Для этого вам сыщик не нужен. Соберите вещички и уезжайте. — Я усмехнулся, взглянув на нее. — Поезжайте в Лос-Анджелес.

— Боюсь, что, если я уйду от него, он… он убьет меня.

Мне вдруг снова захотелось увидеть ее идущей. Только не ко мне, а от меня, прочь. Я сказал:

— Леди, кстати, как мне вас величать, кроме этого?

— Глория.

— Так вот, Глория. Я наслаждаюсь отдыхом. И вообще, я не могу взять клиентку только потому, что ей не нравится муж.

— Не так. Все гораздо сложнее. Я боюсь и его, и его друзей.

— Да что вы такое натворили? Подняли на кого-нибудь топор?

— Ничего я не натворила. Разве что прислушивалась к людям, которые слишком много болтают. Не исключая и моего мужа. Все, что мне от вас нужно, это чтобы вы не спускали с меня глаз, пока я не уеду. Были бы чем-то вроде телохранителя.

Я засмеялся.

— Лапочка, нет ничего, на что я смотрел бы с большей охотой и что я хотел бы охранять. Но сейчас не могу. Я занят.

Она нахмурилась, потом взглянула на мужчину в зеленых плавках, который проходил в этот момент мимо.

— Хэлло, Джордж!

Я обернулся и посмотрел на него. Его можно было бы считать чертовски красивым, если бы не это туповатое выражение лица.

— Джордж, познакомься, это Шелл Скотт, — сказала она.

Я поднялся и протянул руку.

— Привет, Джордж!

Он посмотрел на мою руку, но продолжал держать собственные лапы по швам. Глупее положения не придумаешь. Я почувствовал, что начинаю закипать.

— Шелл Скотт, — произнес он. — Вы, случайно, не тот грязный дурак-полицейский из Лос-Анджелеса?

— Шелл Скотт, — сказал я. — В точности, как вам сказала леди. Хотите, чтобы я повторил еще раз?

На миг его лицо стало угрюмым, но потом он изобразил улыбку. Он был почти с меня ростом и моего возраста — лет тридцати, с волнистыми волосами песочного оттенка, безукоризненно прямым носом и массивным квадратным подбородком. Он смотрел на меня и улыбался. У него были хорошие зубы.

Все еще улыбаясь, он сказал:

— Человек в моем вкусе. Руку!

Он протянул руку, и я сгреб ее с тем особым видом условного дружелюбия, какой принимают в подобных случаях мужчины. Я тоже улыбнулся. Знаете, по пословице: «Кто старое помянет…» Кто знает, может, у него язва желудка.

Одно было ясно — у него дьявольски крепкая хватка. Он явно хотел дать мне компенсацию за то, что в первый раз «не заметил» моей протянутой руки. Усмешка не сходила с его лица.

— Шелл Скотт? — переспросил он любезным тоном. — Так вы сказали?

Усмешка стала шире.

Я хотел отпустить его руку. Но он сжал мою еще сильнее. Я почувствовал боль в суставах и снова сжал его руку.

— Послушайте, — сказал я, — вам не кажется, что это немного глупо? Да отпустите, черт возьми!

Тогда он сжал мою руку всерьез. Он не был сильнее меня, но я расслабил пальцы, и он, воспользовавшись этим, так сдавил их, что я почувствовал — сейчас что-нибудь хрустнет. Я понял, что именно этого он и хочет.

Подождав секунды две, я сказал:

— О’кей! — и рванул руку вверх и влево, увлекая его руку за своей, нырнул под его руку и, оказавшись у него за спиной, сжал левой рукой его правое предплечье.

Его правая рука была заведена ему за спину, и если он хочет поиграть в сломанные кости, — что ж, можно и поиграть. Не будь я таким разгоряченным, я бы, вероятно, этого не сделал, но он вывел меня из терпения. И, освободившись от него в тот момент, когда он закричал от боли, я пинком отправил его прямо в бассейн. Он сделал несколько спотыкающихся шагов — два по земле и третий уже в воде — и с громким всплеском ушел с головой под воду.

Через несколько секунд он, однако, вынырнул и стал грести одной рукой — вторая у него, несомненно, сильно болела. Но он сам на это напросился.

Добравшись до края бассейна и ухватившись за него левой рукой, он начал поливать меня отборной бранью. Я наклонился к нему и сказал вполголоса:

— Пожалуйста, повежливее, иначе я спрыгну в воду и утоплю вас. Хватит! И не попадайтесь мне на глаза. Ваши игры мне не нравятся.

Он замолчал, попытался ударить меня, но, конечно, не смог. В конце концов, он выбрался по краю на мелкое место и вышел. С минуту он стоял, пожирая меня ненавидящими глазами, попытался поднять правую руку, но сморщился от боли. Потом стал шарить левой рукой по правому плечу, все так же не спуская с меня глаз.

Какого черта, подумал я, этот идиот пыжится — хочет оторвать кусок собственной грудины и швырнуть им в меня? И вдруг, обдав липким потом, меня осенила внезапная догадка. Администрация отеля разрешает пользоваться своим бассейном людям, не носящим при себе оружия. Но Джордж в припадке ярости забыл об этом. Наконец, он успокоился, круто повернулся и, дойдя до дальнего края бассейна, свернул направо.

Я огляделся. Я совсем забыл, что вокруг было множество людей. Впрочем, мало кто заметил нашу стычку. Все произошло тихо и быстро. Однако я поймал на себе некоторые взгляды, и они мне не понравились. В частности, взгляд Куши Островского. Он пристально посмотрел на меня, потом поднялся и пошел к дальнему краю бассейна, по диагонали от меня. Я испытал некоторый шок, увидев появившегося там Джорджа.

На этот раз он был не один. С ним разговаривали двое из тех крупных увесистых типов, что с самого начала показались мне подозрительными, а когда к ним присоединился Куши, рядом возникло еще два гиганта. Они поговорили, потом каждый смерил меня взглядом. Все это мне очень не понравилось.

Я вернулся к Глории, но продолжал незаметно наблюдать за подозрительной группой.

— Этот мерзкий тип, — сказал я, — кажется, имеет нескольких мерзких приятелей. Глория, кто этот болван?

Она перестала кусать губы.

— Джордж? — переспросила она, уставившись на меня. — Этот болван — мой муж.

2

Теперь я уставился на нее.

— Глория, ваше полное имя?

— Мэдисон. Глория Мэдисон.

Мэдисон… Джордж. Нет, не может быть.

— Глория, — спросил я, — ваш муж случайно не Маленький Джордж Мэдисон? Тот самый Джордж Мэдисон?

— Да. Но как вы узнали?

— Ха, ха, — сказал я, — старый знакомый — Скоровестимый Мэдисон! — Я посмотрел на болванов, собравшихся вокруг Джорджа. — Глория, я не смогу стать вашим телохранителем, пока у меня самого нет охраны.

Я действительно знал многое про Джорджа Мэдисона. Говорят, что мальчишкой он поклонялся Дракуле. Он совершил несколько убийств. Никто не смог бы сказать, сколько именно, да и сам Джордж, наверное, не сумел бы сосчитать до такой цифры. Он пользовался покровительством пары главарей американской мафии и прославился эффективностью своих действий и непроходимой глупостью. Возможно, он был единственным человеком на земле, который ходил, говорил и спускал курок, не имея в голове ни капли мозгов.

— Прошу прощения, но я вас покину, — сказал я Глории. — Кажется, мне следует выпить стакан воды. Или «бурбона». Или яда.

Я стал собираться. Я всегда знаю, когда враг превосходит меня численно. Джордж как раз имел это преимущество.

Она удержала меня за руку. Это было нервное прикосновение. И даже несмотря на мое состояние, оно послало электрический заряд через мою руку в хребет и дальше. Я взглянул ей в лицо. Оно подергивалось и умоляло.

— Мистер Скотт, — проговорила она хрипло, — пожалуйста! Кто-то должен мне помочь. Вы здесь единственный, кто смог бы. Я не шутила ни одной минуты, просто не знала, как вас попросить. И… вы теперь поняли, почему я так боюсь, мистер Скотт.

Я колебался.

— Да-а. Теперь я понял, это уж точно. И, лапушка, зовите меня просто Шелл, пока я жив.

— Вы мне поможете? Я буду так вам благодарна…

Передо мной стояло прелестное существо, которое всем своим видом обещало быть чрезмерно благодарным, и даже с избытком. А я люблю некоторые избытки. Но, честно говоря, я не знал, что ей ответить.

Сейчас у меня был клиент — один из самых влиятельных людей в Штатах. Если бы я назвал его по имени, вы бы тотчас его узнали, поэтому я буду называть его просто Джо. Это было одним из условий, на которых он нанял меня. Уже при первой нашей встрече я называл, его Джо, настолько важны его дела и он сам. Джо — один из главных профсоюзных лидеров в Штатах. Я даже не могу сказать вам, какой профсоюз он возглавляет, — это было бы равносильно тому, что я публично называю его собственное имя.

Я не мог объяснить Глории, что веду расследование, потому что по договору с Джо я якобы только что закончил дело, связанное с кражей бриллиантов, и теперь приехал в Мексику немного отдохнуть. Именно так мне следовало отвечать, если бы кто-нибудь полюбопытствовал, что я делаю в Акапулько. И вдруг у меня в голове забрезжила — еще смутным намеком — одна идея. Как раз перед моим прибытием вчера в Акапулько я нашел одного из тех людей, которых разыскивал. Обнаружил его мертвым, с простреленной головой, и выяснил, что он направлялся сюда, в Акапулько. Тогда я еще не знал зачем, но теперь, увидев, что здесь специально, по-видимому, собрались все эти бандиты, начал кое-что соображать. Немного подумав над этим, я повернулся к Глории.

Я еще не знал в точности, что ей скажу, но, увидев ее позу, решился. Она сидела, все так же поджав под себя ноги, но наклонившись слегка вперед и умоляюще глядя на меня снизу вверх. Лоскуток на груди соскользнул чуть ниже, чем ему полагалось быть, и золотой загар резко контрастировал с открывшейся ослепительно-белой полоской, кожи. Глядя на нее, я сказал:

— О’кей, Глория. Я сделаю все, что смогу.

Она вздохнула. Вздохнула так тяжело, что мне в самом деле захотелось ей помочь.

— О, Шелл, — сказала она. — Я… — Голос ее замер.

— Но имейте в виду, — продолжил я, — я не смогу быть подолгу возле вас, как бы ни хотел этого. Я… ну, у меня есть еще кое-какие дела. И вообще, вам, наверное, будет мало от меня толку. Черт, я даже не знаю, чего вы от меня хотите.

— Я сама не знаю, Шелл. Ну, я просто хочу, чтобы был кто-нибудь, на кого я могу положиться, кто совершенно не похож на Джорджа. Я чувствую себя в каком-то кольце. Вы, наверное, не понимаете, что я имею в виду. Я просто хочу сначала выбраться отсюда живой, а уж потом использую свои возможности. И я заплачу вам.

Я прервал ее.

— Заплатите, конечно, я надеюсь. Но только не деньгами.

Она улыбнулась ядовитой улыбкой и хотела даже что-то сказать по этому поводу, но я снова остановил ее.

— И поймите меня правильно. Необходимо, чтобы для начала вы столкнули меня в бассейн.

Она озадаченно наморщила лоб. Я продолжал, думая о том смутном намеке, который появился у меня в голове минуту назад:

— И мне нужно гораздо больше знать о ваших неприятностях, о Джордже, о его друзьях. — Я кивнул в сторону отвратительной группы на другой стороне бассейна.

Их было теперь восемь или девять, включая Скоровестимого Джорджа. Взглянув на них, я заметил спину, которая была мне знакома. Именно спина, такая уж она была характерная. Ее обладатель обернулся и посмотрел на меня, но я уже знал, кто это. Он был из Голливуда, где я обычно обретаюсь, и занимал примерно такое же положение в тамошней преступной иерархии, какое Куши Островский — в Сан-Франциско. Его звали Гарри Мейс, и я несколько раз сталкивался с ним во время одного интересного голливудского дельца, касающегося голых дам и их фотографий. Тогда он ухитрился оставить меня с носом, и притом без особого труда.

Мейс заулыбался и помахал мне рукой. Я слабо помахал в ответ. Голливудское дело закончилось для него благополучно, и Мейс был так доволен своей изворотливостью, что оставил меня в живых. Более того, между нами с тех пор установились настолько приятельские отношения, насколько это возможно для людей, находящихся на противоположных сторонах рэкета. Мне не нравился способ, каким Мейс добывал деньги, но сам он мне нравился. Однако в Акапулько Мейс дополнял собой лагерь бандитов, а это мне уже не нравилось. Такое сборище означало, что назревает крупная неприятность для какого-то простофили, а я не мог отсюда уехать.

Мейс снова помахал мне и направился в мою сторону. Я сказал Глории:

— Расскажу вам после.

Она озадаченно спросила:

— Что вы такое сказали насчет того, чтобы столкнуть вас в бассейн?

Я не ответил. Я смотрел на Мейса. Он был наверняка шести футов роста, но почему-то выглядел таким же великаном, как и любой из этих типов. Его плечи были просто фантастичны, и если у него не было еще больше мускулов, то лишь потому, что для них не хватило места.

Он обошел угол бассейна и направился ко мне — бум, бум, бум, как какое-то стальное чудовище. Казалось удивительным, что его ноги не оставляют вмятин на бетонной дорожке.

Он остановился прямо передо мной. Губы его раздвинулись в широкой усмешке, приподняв густые темные усы, которые торчали, как две проволочные щетки.

— Черт меня дери, — загремел он глухим басом на весь пляж, — если это не Шелл Скотт! Мой мальчик, как поживаете?

Он протянул огромную лапу. Я сгреб ее, усмехнулся и сказал:

— Привет, мошенник! Только, пожалуйста, не играйте в игры Джорджа — моя рука мне еще пригодится.

Он захохотал. Казалось, по улице прокатилось несколько пивных бочек.

— Это было прекрасно! Я видел все от начала и до конца. Мне следовало предупредить Джорджа, что вы — бывший моряк. — Он взглянул на Глорию. — Привет, куколка!

Она ответила: «Хэлло!», а я сказал Мейсу:

— Как бы не стать бывшим сыщиком, и к тому же весьма скоро. Я не знал, кто этот тип. Думал — просто еще один шут.

Мейс засмеялся.

— Бывший сыщик! Шут! — Он покатил еще несколько пивных бочек. Его действительно развеселила мысль, что Джордж может меня убить. — Что вы здесь делаете, Скотт?

— Просто отдыхаю. Вернее, отдыхал до этого момента. Стараюсь легко смотреть на жизнь.

— Как раз то, что делает Джордж: легко смотрит на жизнь!

Он так загрохотал, придя в восторг от собственной шутки, что все головы, окружавшие бассейн, повернулись в нашу сторону. Ничего забавнее он не слышал. Конечно, это было только его собственное мнение. Отсмеявшись, он сказал:

— Вы же знаете, как он зарабатывает себе на жизнь, не правда ли, Скотт?

— Угу. На смерти. На смерти других людей. А как вы, Мейс? Я имею в виду: что вы здесь делаете? И все эти типы?

Он стал серьезным.

— Послушайтесь моего совета, Скотт: даже не спрашивайте. Здесь все отдыхают, а вопросы вредны для здоровья.

— Да, понимаю.

Я оставил эту тему, но теперь меня дьявольски мучило любопытство. Мы еще немного потрепались, потом он пожал плечами.

— Ну, ладно, Скотт, я должен вернуться к ним, — сказал он. — Поскольку вы мне нравитесь, я сделаю все, что смогу. — Он снова пожал плечами. — Но я ведь только маленькое колесико. — Он повернулся и утопал. Обратно.

Маленькое колесико? Как бы не так! Насколько я знал, он был большим колесом. Я снова подсел к Глории и сказал:

— Лапочка, у меня такое чувство, что я ничем не смогу помочь вам, и вам следует это знать. Но я на вашей стороне. Пока что это выглядит так: двое против всего мира.

Я обдумывал, как бы сформулировать следующую часть. По тому, как складывалась ситуация, представлялось вероятным, что Глория со своими связями может оказаться мне очень полезной. Я спросил:

— Что же произошло? И главное, как это вы решаетесь порвать с Джорджем?

Глория откинулась назад, опершись на локти, и начала рассказывать.

Она работала официанткой на Беверли-Хилл. Примерно два месяца назад ее увидел Джордж и принялся за ней ухаживать. Она поверила, что он работает в компании, импортирующей оливковое масло. Почти сразу же он сделал ей предложение, пообещав, что медовый месяц они проведут в Акапулько, где он должен быть по своим делам в апреле и мае. И вот сейчас как раз их медовый месяц, и он ей совсем не нравится. Когда же она узнала, каким образом Джордж добывает деньги и что он не имеет никакого отношения к импорту оливкового масла, она решила порвать с ним. Он надоел ей еще раньше, заявила она. А после того, как она узнала о нем правду, он, напившись, расхвастался и выболтал многое, о чем ему следовало бы молчать. Теперь он ни за что не позволит ей уйти, боясь, что она проговорится обо всем не тем людям.

Глория говорила и говорила, рассказывая о себе и Джордже. Кое-что не имело для меня особого значения. Слушая ее, я думал о том, можно ли и, если да, как связать это с тем делом, которым я занимался, и тем человеком, которого позапрошлой ночью я нашел с простреленной головой. В свои сорок лет он стал — или теперь, точнее говоря, был — почти легендарной личностью. Тот, кого я нашел, был одним из величайших преступников в мире: он совершил несколько самых дерзких и потрясающих преступлений века. Звали его Уоллес Паркинсон, прозвище — Стрелок. Возможно, он ехал сюда, чтобы встретиться с кем-нибудь из сообщников. Впрочем, едва ли с кем-нибудь из этих мелких бандитов, которых я здесь увидел. Стрелок был в своем роде гений и, если бы с самого начала не вступил на путь криминала, мог преуспеть на любом другом поприще. Это он шантажировал техасского нефтепромышленника, угрожая ему разоблачением по радио, в результате чего получил от него сто пятьдесят тысяч долларов, а два месяца спустя заставил заплатить еще двести тысяч, чтобы предотвратить разоблачение в печати. Он имел дерзость шантажировать даже моего клиента. Для шантажистов он был тем же, чем Билл Кид для объявленных вне закона, а Джек Потрошитель — для убийц. Мне даже было немного жаль, что его убили.

Я услышал, как она сказала:

— Так что я теперь завязала, — и заставил себя вернуться в мыслях к Джорджу Мэдисону, невольно содрогнувшись. Она продолжала: — Обычная история. Он ужасно красивый мужчина, а когда мы поженились, оказалось, что я его совсем не знала. Мы вечно куда-то ходили, то в ночные клубы, то на вечеринки. У него всегда была куча денег, и мы много пили. Может быть, если бы не это, все было бы иначе. Но, господи, он такой глупый, когда трезв.

— Значит, когда он пьян, он просто блеск?

Она улыбнулась.

— Нет. Но я пила вместе с ним и не сразу это заметила. Еще два месяца его разговоров — и я просто сойду с ума. Меня тошнит от него, а он заставил меня приехать сюда. Он говорит, что, если я попробую уйти, он меня убьет. Но я все-таки попробую. Вот так обстоят мои дела, Шелл. Не очень-то приятная история, правда?

— И не очень много мы сможем сделать. Не могу же я его убить.

На минуту я задумался. Вполне вероятно, что все, рассказанное Глорией, правда, и то, что она обратилась ко мне, естественно и логично. Но мне чудилось в этом нечто большее. Не старалась ли она выведать у меня, зачем я приехал сюда? У нее такие подозрительные друзья — хотя, может быть, это пойдет мне на пользу.

Я спросил:

— Глория, а что здесь делает Джордж? И Мейс? И все остальные?.

На миг она прикусила алую нижнюю губу.

— Право, я точно не знаю. Кажется, что-то в связи с каким-то профсоюзом, но я не уверена. А что?

— Просто любопытство.

В связи с профсоюзом! Мне пришлось приложить все усилия, чтобы сохранить спокойное выражение лица.

— Кстати, где вы остановились?

— «Эль Фикантадо». Это на Калло де Тамбуко, недалеко отсюда. В коттедже 27.

— Я знаю, где это. О’кей. Ну что, лапушка? Вы делаете из меня дурака, а потом возвращаетесь к любящему мужу. Подыграйте ему. Скажите, что вы объяснили мне, кто он такой, и я чуть не лишился чувств. Это будет почти правда. А после держите ушки на макушке и выясните, что против меня замышляется. Я не смогу вам помочь, и вообще никому, если стану бездыханным трупом. Позже постараюсь с вами увидеться.

Она немного нахмурилась, покусывая губы, и сказала:

— Джорджу покажется странным, если я вдруг начну с ним любезничать.

Я усмехнулся.

— С вашей внешностью вы можете заставить его поверить во что угодно. Вы могли бы даже заставить его прыгнуть в пропасть.

Она приятно улыбнулась мне, помахав ресницами над зелеными глазами.

— Ну, ладно, а почему я должна сделать из вас дурака?

— Это несколько смягчит остроту гнева. Если человек видит, что его противник поставлен в дурацкое положение, ему обычно становится немного легче. А для меня это очень важно. Смажьте мне раз-другой по физиономии, а потом столкните в воду. Сыграйте это как можно правдивее, и, может, Джордж почувствует себя лучше.

— Звучит довольно забавно. Но что я скажу Джорджу?

Я пожал плечами.

— Ну, скажите, что я ущипнул вас за… Нет, этого не нужно. Скажите что угодно. Например, что я сказал про него что-то оскорбительное и вам это не понравилось. Вы за него заступились. Что угодно. В его нынешнем состоянии это не добавит ему ярости, так что мне все равно. К тому же я предпочел бы, чтобы меня утопили вы, а не Джордж и его дружки.

— Ну, хорошо, вы сами напросились.

Я встал, повернувшись спиной к бассейну, и она встала напротив меня. Уголком глаза я видел весь этот сброд.

— Валяйте, — сказал я. — Дайте же мне по морде.

Она колебалась.

— Как-то ужасно глупо, когда у меня нет на вас ни капли злости. — Тень улыбки тронула ее губы. — Скажите что-нибудь такое, чтобы мне захотелось вас ударить.

Я усмехнулся, глядя ей прямо в глаза.

— О’кей, раз вы просите.

Я сказал ей кое-что, но это гнева у нее не вызвало. Уголки ее рта дрогнули, затем она подняла брови, размахнулась правой рукой и выдала мне просимое. Потом, вероятно, для большей убедительности, она ударила меня второй раз и обеими руками с силой толкнула в грудь.

Звук пощечины все еще отдавался эхом, особенно в моей голове, когда я отлетел назад и шлепнулся в воду. Когда я вынырнул, банда смотрела на меня и смеялась. Я вылез, метнул в их сторону взгляд и увидел, что Глория стоит рядом с мужем, обнимая его за талию. Тогда я отошел от бассейна и, взяв свой купальный халат, ушел.

Входя в отель, я оглянулся через плечо на всю компанию. Никто за мной не последовал. В небе медленно и лениво кружились грифы.

3

Отель «Лас Америкас» — один из самых красивых в Акапулько. Он раскинулся по всей вершине Чарро де лос Каньонес, которая Врезается в синие воды Акапулькского залива. Кроме номеров и апартаментов люкс в главном здании есть еще несколько дюжин маленьких коттеджей и бунгало, рассыпанных по всей территории отеля. Вокруг главного здания и бунгало вьются тенистые дорожки. Почти всюду, куда вы ни посмотрите, — цветы и виноград, а деревья плетут разнообразные узоры из красных, зеленых и оранжевых красок.

Выехав из города, вы сворачиваете с широкого бульвара влево и оказываетесь в Калета-Бич. Потом взбираетесь по Калло де Тамбуко на полуостров Лас Плайас и проезжаете под бетонной аркой с выцветшей надписью «Отель Де Лас Америкас». Отсюда вы поднимаетесь по извилистой дороге, проезжаете сторожевую башню и оказываетесь напротив главного здания. За ним, если вы спуститесь по затененной виноградом аллее, находится плавательный бассейн. Вы проходите мимо него и между столиками на небольшой площадке, где обедают и танцуют, и попадаете в бар. Там вы можете посидеть на невысоком стуле перед стойкой или за одним из столиков, обтянутых кожей и напоминающих огромные тамтамы. Позади бара — ресторан, тоже — как и бар — на открытом воздухе. Наконец, вы приходите в «Ла Бокана». Этот вечерний ресторан расположен на самой вершине, откуда виден весь залив с его тремя изгибами. Вечером здесь зажигаются разноцветные огни, они слабо мерцают среди ветвей гигантских деревьев, которые служат единственным потолком над головой, не считая открытого неба.

От бассейна я пошел по тенистой дорожке к живописному патио, расположенному рядом с открытой гостиной. Мой номер — 103 — был как раз на углу патио. Ключ от номера висел на доске у дежурного, но, уходя к бассейну, я оставил дверь незапертой, так что теперь просто толкнул ее и вошел. Растянувшись на одной из двух кроватей, я с минуту раздумывал о своем деле, спрашивая себя, какое отношение к нему может иметь вся эта компания, явно для чего-то здесь собравшаяся. Очень возможно, что между ними есть связь, целый ряд связей. Глория сказала, что все эти мальчики собрались здесь «в связи с каким-то профсоюзом», а мой клиент Джо стоит где-то на вершине профсоюзной пирамиды. Если я возвращу ему то, что он хочет, это принесет мне чистых пятьдесят тысяч долларов.

Забавно, как все складывается. У меня никогда не было дела, даже отдаленно похожего на это. Чем глубже я погружался в него, тем значительнее и сложнее оно становилось. Когда четыре дня назад я встретился с Джо, оно уже было значительным, хотя бы потому, что мой клиент — чертовски важная персона, которую шантажируют. Когда я узнал, что шантажист — Стрелок, дело выглядело так, что большой честный человек подвергается шантажу со стороны большого нечестного человека, хотя мне и показалось странным, что такой первоклассный мошенник, как Стрелок, прибегнул к простому шантажу: обычно мошенники столь высокого ранга до него не опускаются. Все усложнилось, когда я узнал, что Джо — вовсе не честный человек. И я совсем запутался, выяснив, что дело отнюдь не в шантаже, во всяком случае в обычном смысле этого слова.

Я разговаривал с Джо более двух часов, и, если бы его преследователем был не Стрелок, а кто-нибудь другой, я бы подумал, что Джо просто дурачит меня, говоря о массе грязных сведений, которые тот о нем собрал. Но хорошо зная, кто такой Уоллес Паркинсон, я не очень удивился.

В своих запасниках, хранимых на случай шантажа, Стрелок нашел много материалов, которые, естественно, не давали Джо спокойно спать: доказательства незаконного присвоения профсоюзных фондов, фотокопии профсоюзных документов, которые в свое время были уничтожены, и даже доказательство того, что Джо еженедельно выдавал певице ночного клуба по имени Лейла пятьсот долларов на нее и ее ребенка, который, по странному совпадению, был также ребенком Джо. А между тем он был женат и имел троих детей. Троих собственных детей!

Все это показалось мне достаточно плохим, но это была лишь малая доля, отдельные факты, о которых я узнал за первый час нашей беседы. Я согласился взяться за это дело. Вот тут-то Джо и раскрылся во всей красе.

Мы сидели вдвоем посередине огромной лужайки на простых стульях возле карточного стола. Перед нами стояли стаканы, вокруг — свежий воздух, прекрасный день, но мы не поэтому сидели здесь. Джо, по его словам, не мог рисковать, он боялся, что кто-нибудь сможет подслушать наш разговор или — что еще хуже — записать на магнитофон. Он выглядел осунувшимся, почти на грани нервного срыва. Хмурясь, Джо говорил:

— Он пришел с этим прямо сюда, мистер Скотт. Принес в довольно маленьком портфельчике кое-какие документы, фотографии и магнитофонную запись. — Он помолчал, качая головой. — Этот человек подкапывался под меня много месяцев. Ночью и днем. Не понимаю, зачем он столько трудился? И почему именно против меня?

Такой человек, как Стрелок, всегда трудится и все планирует. Вот почему он — большой человек. Правда, я никогда не слышал, чтобы он занимался шантажом.

Джо снова нахмурился.

— Странная вещь, мистер Скотт. Он не требовал у меня денег. Он принес все эти документы и нагло заявил, что цена, которую он за них хочет, — это высокое положение в моем профсоюзе, чтобы он был первым после меня. А вовсе не деньги. Сначала я его даже не понял.

Меня самого это смутило. Я сказал:

— Вы имеете в виду, что он требовал должность?

— Да. Смысл его требования в этом. Но высокую должность, чтобы его контролировал только я, и больше никто. Но с таким человеком, как он…

Он не закончил, но я понял, что он имел в виду. Джо было чертовски трудно контролировать Стрелка. Он продолжал:

— Представляете себе? Он смог бы протаскивать в союз таких же негодяев, раздавать им важные должности, подчиненные только ему.

Мне не показалось забавным, что он говорит о негодяях, стремящихся к высоким постам, — я уже догадывался, что из себя представляет он сам.

— А вы могли бы это устроить? — спросил я. — Ну, дать ему должность, которую он хочет?

Он почти улыбнулся.

— Конечно, мистер Скотт. Без всякого труда.

Джо отхлебнул из стакана и посмотрел на меня серьезно и с выражением глубокой усталости.

— И я бы это устроил, как вы выразились. У меня не было выхода. И нет. Мне придется уступить. — Голос его зазвучал громче и напряженнее. — Мистер Скотт, мне незачем объяснять вам, насколько важны эти документы и все остальное. Некоторые из них имеют копии, например материалы насчет Лейлы и ее мальчика, но большинство — нет. Уж я об этом позаботился. Кое-что уже уничтожено. Я сказал ему, что не хочу иметь с ним дела, но я уверен, он знает, что у меня нет выхода. Мне придется заключить эту сделку, лишь бы получить от него эти материалы. Дам ему все, что он хочет, любую должность, деньги, вообще все!

Он замолчал и посмотрел на меня. Потом сказал:

— Я понимаю, все это не вызывает у вас восхищения, но это и не входит в мои планы. Моя цель — убедить вас в том, насколько важна для меня его папка.

Если эти материалы будут опубликованы, моя жизнь кончена. Мне… для меня жизнь потеряет всякий смысл. Уверяю вас, огласка этих сведений затронет еще многих людей. Больших людей, их имена упоминаются в этих бумагах: видных дельцов и государственных деятелей. Это ударит по биржевому рынку, повлияет на официальное отношение к моему профсоюзу. И, смею заверить, вызовет скандал в Конгрессе.

Он тяжело вздохнул.

— Вы должны добыть мне эти бумаги, мистер Скотт. Я бы предпочел, чтобы вы отдали их мне в руки, но если это невозможно, то, по крайней мере, уничтожьте их. Если я буду знать, что они уничтожены, я вздохну свободно.

Для него это была действительно страстная речь. Я дал ему немного успокоиться, потом сказал:

— Вы упомянули о магнитофонной записи. Что это было?

Джо устало покачал головой, проведя языком по пересохшим губам.

— Эта запись и эти документы… один документ из военного министерства. Предполагалось, что никто не увидит его, кроме меня. Он хранился в моем сейфе. В моем сейфе. — Тут у него вырвалось бранное слово, которое я от него никогда не слышал: — Этот… этот сукин сын выкрал мой сейф!

— Послушайте, — сказал я, — вы бы лучше рассказали, каким образом это удалось Стрелку. Все, что вы об этом знаете.

Он допил стакан и стал рассказывать.

Очевидно, Стрелок охотился за Джо многие месяцы. Он установил за ним настоящую слежку и уже очень скоро знал обо всех его действиях. Ровно за два дня до того, как Стрелок явился к Джо со своей папкой, кто-то ночью проник в дом к Джо и изъял из стены целиком весь сейф — этот трюк некоторые из людей Стрелка могли провернуть без особого труда. Объясняя все это, он опять упомянул про магнитофонную запись, но сразу же перескочил на другое. Я уже понял, что Стрелок осуществил всю аферу даже с большей точностью и тщательностью, чем обычно, и все же в целом в этой истории с шантажом оставалось много непонятного.

Я все время старался вернуться к документу из военного министерства, но Джо уходил от этого вопроса. Извлечь из него какую-либо конкретную информацию было так же трудно, как извлечь каплю крови из манекена. Наконец я сказал, почти потеряв терпение:

— Послушайте, Джо, ведь мне предстоит раскопать весь этот мусор, если мне повезет, конечно. Так что я все равно узнаю, из чего он состоит. Вы действуете как больной, который нарочно не говорит врачу, что у него болит, чтобы тот сам это обнаружил. Если вы хотите, чтобы я нашел материалы, скажите мне, что именно я должен найти. Итак, что это за документ из военного министерства?

Он покачал головой.

— Это секретный документ.

— Он был секретным.

Мне показалось, что Джо немного побледнел.

— Да. Но даже при этом… возможно, Паркинсон не сознает его значения.

— Так он имеет большое значение?

На этот раз он действительно побледнел, это было совершенно ясно. Поднеся руку ко лбу, он стал тереть его от виска к виску, уставившись в стол. Дело принимало все более серьезный и сложный оборот, и мой интерес к нему все больше возрастал.

Наконец он сказал:

— Как я уже говорил, этот документ — секретный. Я просто не имею права раскрыть вам его содержание. Но, в общем, он чертовски важный.

— Для кого? Для вас?

— Да, для меня. И для вас тоже, мистер Скотт. Для… всех нас.

Больше он ничего не пожелал добавить. Во всяком случае, в тот момент. Я переменил тему.

— Ну, а что насчет магнитофонной записи?

Это он выдал мне сразу, с жадностью ухватившись за возможность поговорить о чем-то другом. На вид история казалась достаточно простой, но мне почудилась в ней какая-то фальшь, что-то такое, от чего дурно пахнет. Он сказал, что в конце марта, то есть около месяца тому назад, здесь, у него в доме, собралось с полдюжины его деловых знакомых и некоторые члены профсоюза. Они обсуждали дела… профсоюзные дела. Он сказал об этом почти небрежно, скороговоркой, словно речь шла о неофициальной встрече друзей, собравшихся поболтать о том и о сем и поиграть в покер. В это время у Джо не было ни малейшего подозрения насчет того, что Стрелок или кто-либо другой знал об этом собрании или даже о том, что Джо в Лос-Анджелесе: он только на два дня приехал из Нью-Йорка. Но Стрелок за ним следил. Более того, Стрелок сумел записать всю их беседу. Вот почему сейчас мы с Джо сидели не в доме, а на Лужайке.

Когда он замолчал, я сказал:

— Джо, я не хотел бы, чтобы это звучало как допрос, но скажите, если это была дружеская встреча, почему вас так волнует запись разговора?

Он облизнул губы.

— Мы обсуждали деловые вопросы. Кое-какие профсоюзные дела, некоторые… я не хотел бы предавать это огласке. Вырванные из контекста… представляете, как странно могут прозвучать некоторые вещи. А запись, насколько я понимаю, можно составить так, что первоначальный смысл будет совершенно искажен.

Он замолчал. Я не прерывал молчания, но у меня все сильнее создавалось впечатление, что Джо гораздо больший мошенник, чем Стрелок. Мы поговорили еще с полчаса, в течение которого я узнал, что могу располагать достаточным количеством времени, ибо Стрелок сказал Джо, что их следующая встреча состоится через месяц или два. Другими словами, он решил на некоторое время оставить Джо в покое. Возможно, он хотел заставить Джо как следует помучиться в неизвестности, что сделало бы его более покладистым. Это было вчера, так что Стрелок обогнал меня всего на один день, если он действительно покинул Лос-Анджелес, оставив Джо в состоянии крайнего беспокойства.

Потом я сказал:

— О’кей, думаю, мы обо всем договорились. И, зная Стрелка, мне, пожалуй, не стоит медлить. Ах, да, еще один вопрос.

— Да?

— Намекните мне, по крайней мере, о чем тот документ из военного министерства, который сейчас неизвестно где гуляет.

Он тяжело вздохнул.

— Ну… ну, ладно. Он касается тех шагов, которые США предприняли бы в случае войны.

Лицо его совсем обвисло, а веки еще ниже опустились на глаза. Следующую фразу он произнес столь мрачно и торжественно, что у меня по спине поползли мурашки:

— Я имею в виду настоящую войну, мистер Скотт. Тотальную, разрушительную войну, Документ, который вас так интересует… — он поколебался, — он касается возможностей США использовать бактериологическое оружие против… против любого агрессора. Это все, что я могу вам сказать.

Это потрясло меня, но по другой причине. Я знал, что он лжет. Я не мог определить, в чем именно, но то ли его лицо, то ли слова или тон, каким они были сказаны, но что-то было фальшивое. Когда вашим единственным занятием на протяжении многих лет становится постоянное расследование, бесчисленные расспросы, и беседы со многими и многими людьми, время от времени вы попадаете в ситуацию, когда наверняка знаете, что кто-то вам лжет. Джо выдавал мне какую-то фальшивку. И хотя он мне не очень нравился, мне больше, чем когда-либо, хотелось докопаться до истины.

Я сказал:

— Похоже, это действительно чертовски важно. Да и все в целом тоже. А этот документ, как я понял, настолько значителен, что я просто диву даюсь, почему он хранился не в Пентагоне или хотя бы не в кармане какого-нибудь конгрессмена, а в вашем, Джо, сейфе.

На мгновение в его глазах вспыхнул гнев.

— Мистер Скотт, я нанял вас не для того, чтобы вы задавали мне вопросы, а для того, чтобы вы вернули похищенные документы. Вы забываете, что я человек с известным положением, работаю в нескольких комиссиях и моя деятельность распространяется на многие области помимо той, с которой вы меня ассоциируете. Я стою близко к самому президенту. Скажу вам одно: для того, чтобы хранить этот документ у меня, была достаточно веская причина. И это все, что я, естественно, могу об этом сказать.

— Не горячитесь. Мне просто кажется, что ФБР справилось бы с этим гораздо лучше, чем я.

Он выпрямился.

— Можете быть уверены, что ФБР работает над этим. Это я утверждаю со всей ответственностью. Однако ФБР не интересуется моими частными делами — словом, моими бумагами. Это уже ваше дело. Фактически вся эта масса мерзкой грязи — ваше дело. Включая тот документ и магнитофонную запись. Пятьдесят тысяч долларов — огромная сумма, мистер Скотт.

Я мысленно с ним согласился. Он успел внушить мне, что эта сумма будет моим вознаграждением.

— За хорошую работу, мистер Скотт, пятьдесят тысяч на самом деле даже мало. Вероятно, я накину солидную премию.

— Звучит неплохо. Ладно, принимаюсь за работу.

Я встал и посмотрел на него сверху вниз, помня, что он лгал мне, по крайней мере отчасти. И сказал то, что иногда, но не всегда, говорю новому клиенту:

— Кстати, Джо, как вы знаете, я расследовал в этих местах множество убийств. Обычно для ясности я сразу предупреждаю: если бы мой клиент кого-нибудь укокошил, я вывел бы его на чистую воду прежде, чем он успел бы опомниться. И даже быстрее.

Его лицо налилось краской, и я добавил;

— Просто я люблю ясность во всем.

— Вот как! Но какое отношение это имеет ко мне?

— Абсолютно никакого. Я же сказал, что люблю, чтобы все было ясно как день, прежде чем начать дело. То есть в тех случаях, когда я нанят.

— А вы и наняты. Да я и не мог бы уважать человека, который думает иначе.

Прощаясь, он пожал мне руку. Хорошее, сердечное, крепкое пожатие. Обычно — веселый и приветливый парень, хороший малый, добрый Джо. Но сейчас — просто испуганный человек. Почти все, что от него осталось, это крепкое рукопожатие.

Я уехал.

Так началось это дело. Достаточно запутанное, но я еще не знал тогда, нисколько оно значительно. Первый намек на это я получил, когда нашел Стрелка.

Я следовал за ним по пятам, используя самые различные методы и прибегая к помощи советчиков и осведомителей низшего ранга. В отеле «Де ла Борда» в Тахио я обнаружил автомобиль, взятый им напрокат в Мехико-Сити на имя Артура Бранда. В отеле он зарегистрировался под именем Роберта Кейна, и там, в просторном номере с высоким потолком и выходом на балкон, на третьем этаже, я нашел Стрелка. Он был мертв, в его голове застряла пуля. При нем ничего не было. Я тщательно обыскал его, но единственное, что нашел и что могло помочь мне, лежало в его бумажнике. Это была квитанция, одна из тех, что выдается в бюро путешествий, удостоверявшая, что Стрелок оплатил забронированный для него номер в отеле «Лас Америкас» в Акапулько. Бронь была на имя мистера и миссис Джекоб Бродин и начиналась с 28 апреля, то есть как раз утром этого дня.

Несколько минут я посидел в номере возле мертвого Уоллеса Паркинсона, потом вышел и как бы мимоходом навел справки у дежурного администратора. Никто не мог сказать, был Стрелок один или с кем-нибудь. Очевидно, он явился к администратору один, но это ровно ничего не значило.

Вернувшись к своей машине, я немного подумал, соображая, что же делать дальше. По-видимому, Стрелок либо ехал с кем-то, кто его убил, либо за ним следил еще кто-то, помимо меня. И, видимо, он собирался ехать в Акапулько с некоей «миссис Джекоб Бродин» либо должен был встретиться с ней там.

Ясно также, что едва ли Стрелок направлялся в Акапулько, чтобы лежать там на пляже, особенно имея при себе материалы против Джо. Я подумал еще с минуту и принял решение: ехать в «Лас Америкас», где для него забронирован номер. С этого момента, по крайней мере на время, я стану Уоллесом Паркинсоном-Стрелком и посмотрю, что из этого получится.

Уже совсем рассвело, когда я оставил Тахио и поехал по узкому, идиотски извилистому шоссе, ведущему в Акапулько. Вскоре после полудня я добрался до отеля и узнал, что никто еще не затребовал забронированный номер. Я предъявил квитанцию, начал было расписываться именем Джекоба Бродина, но остановился. Даже при том, что в моей голове был туман от усталости, я понял, что это заведет меня слишком далеко. Особенно если Стрелок, прикрываясь именем Бродина, должен был встретиться с кем-то, кто его знал. Я-то совсем не был похож на Стрелка.

Я предоставил клерку считать, что я Джекоб Бродин, но в регистрационной карточке расписался как Шелл Скотт. Потом вручил клерку — смышленому на вид мексиканцу по имени Рафаэль — сумму, эквивалентную сотне американских долларов. Он должен был, если его спросят, поклясться, что Джекоб Бродин телеграфировал, что задерживается, и поэтому Рафаэль отдал номер странному типу, расписавшемуся как Шелл Скотт. Рафаэль был весьма этим озадачен, но за 864 песо готов был присягнуть в чем угодно — даже в том, что на маисовой лепешке водятся вши.

Я подумал, что это будет чем-то вроде страховки на случай, если какой-нибудь приятель Стрелка с задатками убийцы поинтересуется, что.: я делаю в номере убитого Паркинсона. Потом я отправился прямо в номер 103 и, не раздеваясь, лег на одну из кроватей и вскоре заснул.

На следующее утро я справился у дежурного, не интересовался ли кто-нибудь номером 103. Никто. После завтрака — тот же вопрос дежурному, утомительное ожидание в холле, в баре, у административной стойки. Ничего не случилось, если не считать, что я заметил среди гостей еще нескольких мошенников, включая их доверенное лицо — Арчи Краузе. Он был мне кое-чем обязан, и я взял его на заметку: возможно, он мне пригодится. Потом я зашел в бар, позавтракал во второй раз и выкупался в бассейне. И вот на сцене появилась Глория, подошла ко мне (как я уже рассказал) и заявила, что нуждается в моей помощи.

И теперь в «своем» номере я за полминуты перебрал в уме то, что произошло с того момента, когда мне впервые позвонил Джо, а я взялся расследовать это дело. Пожав плечами, я встал и сбросил на кровать халат. Ну что ж, по крайней мере, у меня здесь хороший номер и в нем все удобства, какие только может предоставить администрация, а стоит выйти из номера — и передо мной засияют воды Акапулькского залива и гладь бассейна.

Я потянулся, и в этот момент открылась дверь. Вошедший посыльный имел черт знает какой вид. Никогда еще я не встречал такого посыльного. Войдя, он прислонился к стене и уставился на меня.

Он выглядел футов на пять в высоту и не меньше — в ширину, а лицо его, видимо, претерпело множество пластических операций. В нем было примерно столько же интеллекта, сколько в заднице слона, и ему, несомненно, следовало стать экспонатом в музее с соответствующей латинской надписью на дощечке. Внезапно я пожалел, что мой револьвер не при мне, а в ящике бюро. Я судорожно глотнул.

Тот спросил тихим голосом:

— Стрелок?

Я ответил:

— Угу.

— Одевайтесь, — сказал он полушепотом. — Пятнадцать минут.

«Угу» как будто сработало, так что я повторил его еще раз. Он кивнул и вышел, тихо; прикрыв дверь. Я не знал, что последует дальше, но, что бы там ни было, решил одеться полностью — включая кольт 38-го калибра под пиджаком.

Но в этот самый момент кто-то спустил воду в туалете слева от меня. Я посмотрел на закрытую дверь, ведущую в туалет, и она тут же открылась. Передо мной появилась прекрасная дева в норковой шубке поверх чего-то эфемерного. Я разинул рот.

Она засмеялась.

— Боже мой, — произнесла она бархатным контральто. — Вы, должно быть, Стрелок? И, конечно, знали о моем приезде?

Само собой. Я все знаю. Она улыбалась мне, а я смотрел на нее во все глаза. И было на что.

На ней было фунтов сорок норки и одна-две унции золотистой ткани — без рукавов, без верха, без спины и почти без пользы. Она была одета как раз для вечера, и я пожалел, что еще не вечер. В руке у нее был маленький черный чемоданчик, вроде тех, что берут с собой женщины, когда собираются переночевать где-то вне дома. Она бросила его на кровать и небрежным жестом кинула сверху свою шубку. Теперь я смог рассмотреть то, во что она была, так сказать, одета.

У меня мелькнула мысль, не халатик ли это — такой глубокий был вырез. Но это было платье. Передо мной стояла женщина, у которой ничего не было подложено — ни на плечах, ни на груди, — у нее было лишь то, что ей дала природа, а я большой любитель природы.

Она сверкнула на меня синими глазами.

— Торелли прислал меня, чтобы я составила вам компанию, лапушка.

Лапушка! Она назвала меня лапушкой! Но меня привело в чувство другое слово.

— Торелли?

— Конечно. Торелли велел мне… ну, поговорить с вами, пока он не будет готов.

Торелли? Я не знал никакого Торелли. И кого бы она ни имела в виду, я не понял, что значит: «пока он не будет готов». Может быть, это относится ко мне? Черт возьми, я-то уже готов.

У нее были красивые изящные ноги. Волосы — именно такой длины, какая мне нравится, но совершенно особого цвета. Она была чуть ли не малиновая блондинка. Пожалуй, можно было бы назвать ее оранжевой, но мне было все равно, будь она хоть зеленой. Тонкая талия подчеркивала прелестную линию ее бедер. О, я ничего не выпускал из поля зрения.

Я все еще смотрел на нее, когда она сказала:

— Ну? Долго я еще буду так стоять?

— О, простите! Уф, садитесь.

Я подвел ее к креслу.

— Вы меня немного смутили… Так неожиданно…

Я чуть не начал расспрашивать ее, что, собственно, происходит и кто такой Торелли, но вовремя спохватился, вспомнив, что я, как предполагается, Стрелок и, следовательно, знал все ответы.

Я сказал:

— Так вас прислал Торелли?

— Угу.

— Хороший человек Торелли.

Она промолчала, и, чтобы заполнить паузу, я спросил:

— Как насчет того, чтобы выпить?

— Как скажете.

Я посмеялся над ее ответом и извлек бутылку «бурбона», которую держал на крайний случай. Но разве это не крайний случай? Налив два стакана, один подал ей, а второй тут же выпил до дна.

На пальце у нее был перстень с печаткой, на которой выделялась выпуклая буква «Э». Я заметил этот перстень потому, что он был почти такой же величины, как платье, столь небрежно ее прикрывавшее. Но чего же требовать от такого платья?

— Кстати, — сказал, я, — как вас зовут?

— Эвелин. Можете называть меня Евой.

Ничего лучше придумать было нельзя, и я мог бы из этого что-нибудь извлечь. Но сначала нужно выпить еще стаканчик. Я так и сделал, пока она смаковала первый.

Отпивая мелкими глотками, Ева сказала:

— Как насчет музыки?

— Само собой. Прекрасно. Немного музыки — это я люблю. Я просто без ума от музыки.

Она уже высмотрела, где приемник, поднялась и пошла к нему, покачивая бедрами. В комнату ворвалась музыка. Ева крутила ручку, пока не поймала то, что ей понравилось. Это была чувственная мелодия, очень ритмичная, но я не мог определить, что именно. Может быть, мамба, но для меня она звучала сладостно, потому что Ева отбивала такт маленькой ножкой и разными другими частями тела.

— Потанцуем? — спросила она.

Я должен был откашляться, прежде чем ответить:

— Черт возьми, да.

Она повиляла бедрами и чуть приподняла платье.

— О-о-о-о! — сказал я.

Ева подняла платье немного выше и пошла на меня, как Гильда Грей.

Вскоре мы бурно двигались по комнате, и я думал, что многим обязан этому Торелли. Потом дверь открылась, и вошел тот безобразный посыльный. Я бы с радостью сварил его в кипящем масле! Он мог хотя бы постучать.

— О, господи! — простонал он. — Вы еще не оделись?

Этим замечанием он поставил рекорд по бессмыслице. Я произнес ледяным тоном:

— Нет, мой добрый приятель, еще не оделся. И если вы соблаговолите убраться к черту…

Внезапно его лицо стало еще жестче, что крайне меня удивило, ибо я думал, что более жесткого выражения на человеческом лице быть не может.

— Послушайте, вы, Стрелок. Даю вам одну минуту, чтобы одеться, иначе отправитесь как есть, в плавках. А Торелли это едва ли понравится.

Ева сказала:

— Господи, как жаль! Но ничего не поделаешь. С Торелли много не попрыгаешь.

У меня появилось сильное желание выпрыгнуть в окно. Но Ева доставила мне столько удовольствия, что я подошел к кровати и, подхватив ее шубку, подал ей. При этом я задел чемоданчик, и он упал на пол.

Она взвизгнула:

— О! Мой чемоданчик!

Я сказал:

— Прошу прощения, — но она уже наклонилась и подняла его.

— Неужели нельзя поосторожнее? Вы могли его сломать.

— Милая, ни за что на свете!

Она повернулась и вышла, неся на одной руке шубку, а в другой — чемоданчик. Посыльный проворчал, что дает мне тридцать секунд, и я быстро вскочил в брюки и спортивную куртку, сунув босые ноги в туфли. Он даже не дал мне времени завязать шнурки.

— Что с вами, Стрелок? — спросил он. — Теряете голову?

Я не ответил, и он выпроводил меня из комнаты. Эта идея — занять номер Стрелка и выдать себя за него — была хороша только в тот момент, когда пришла мне в голову. Сейчас мне уже стало казаться, что она сработала даже слишком хорошо.

Посыльный взял меня за руку и провел через живописное патио. Нигде не останавливаясь, мы вышли наружу и пошли по узкой дорожке к большому бунгало, стоящему отдельно от главного здания и похожему скорее на дом. «Интересно, — думал я, — кого или что я там увижу». Дом назывался «Виллой аль Кар» и представлял собой один из самых больших, роскошных и дорогих номеров люкс отеля «Лас Америкас».

Мы приблизились к дому и поднялись по цементным ступенькам на длинную террасу, выходящую на море. Я посмотрел через залив на город, на моторную лодку, вздымавшую за собой пенистую дугу, за которой неслись на водных лыжах мужчина и женщина. И невольно подумал, как было бы хорошо очутиться на месте этого мужчины. В заливе было еще много лодок и несколько яхт. Не более чем в ста ярдах от берега стояла огромная белая яхта, кормой к террасе. Я прочел название: «Фортуна». Я вспомнил, что слово это означает «счастье», «удача», и с беспокойством почувствовал, что у меня оно ассоциируется с чем-то знакомым, где-то я уже встречал это название.

Посыльный подвел меня к двери, ведущей внутрь дома, постучал четыре раза и, когда дверь открылась, толкнул меня перед собой. Первое впечатление — просторная комната, табачный дым, висящий под низким потолком, люди, сидящие на стульях, расставленных по всей комнате, и еще несколько человек — за квадратным столом в центре комнаты. Я перешагнул через порог, дверь у меня за спиной закрылась, и ключ в замке повернулся со звуком, в котором мне послышалось что-то бесповоротное.

4

Человек, сидящий во главе стола, и был Торелли. Винченте Торелли. Многие называли его Гориллой, но только за спиной. Теперь я узнал, кто это. Теперь я знал, и это меня глубоко опечалило. Неважно, как его называли, он был хуже яда: выше в международном синдикате преступников никого не было.

Мои глаза чуть не вылезли из орбит — не только потому, что он был тем, кем был, но и потому, что я меньше всего ожидал встретить его здесь. Несколько лет назад его выслали из Штатов, и предполагалось, что сейчас он где-то в Италии.

Во рту я почувствовал вкус смерти. Я смотрел прямо в лицо синдикату и мафии. У меня не было времени разглядывать это сборище, но комната буквально кишела многими самыми жестокими убийцами и гангстерскими боссами, выбившимися из рядовых распространителей наркотиков в главари мафии и синдиката.

Я понял все это за полсекунды, а дальше поднялся адский шум. Трое или четверо молодчиков вскочили со своих мест, один устремился ко мне, и примерно дюжина их заговорили и закричали все вместе, перебивая и не слушая друг друга.

Все, кроме Торелли. Ни один мускул не дрогнул на его лице, даже когда он увидел меня. Он лишь холодно смотрел своими темными глазами, неподвижными, как глаза мертвой змеи. Когда шум и суматоха достигли своего апогея, он подождал секунды две, потом поднял руку и слегка помахал ею.

Казалось, будто он повернул выключатель. Все как один тотчас умолкли, и в комнате наступила тишина. Те, что поднялись со своих мест, снова сели и успокоились. Я почувствовал на себе взгляд множества глаз — глаз, которые уже видели слишком много мучений и крови и готовы были смотреть на них дальше.

В наступившей тишине Торелли сказал мягким мурлыкающим голосом, с заметным итальянским акцентом, глядя мне в глаза холодным взглядом:

— Вы — не Стрелок.

Я выпалил первое, что мне пришло в голову, зная, что я должен что-то сказать:

— Стрелок? Какой, к черту, стрелок? И кто, черт возьми, вы сами? Его смуглое лицо затвердело, как быстро засыхающий цемент, и это должно было бы испугать меня. Но не испугало. Я вдруг понял, что не мог сказать ничего другого, что из моего сознания вырвались единственно правильные в этой ситуации слова. Я должен был заставить Торелли поверить, что я случайно влип в эту кашу, и убедить его, что я абсолютно не знаю, кто он такой. Я не был уверен, что мне это удастся, но должен был как-то действовать, и притом немедленно.

— Послушайте, мистер, — раздался голос Торелли, и в этот момент мне показалось, что к моему горлу приставили лезвие ножа, — говорите сразу. Что вы делали в номере Стрелка?

Я напряг силы, чтобы заставить свой собственный голос звучать нормально и не сорваться. Нужно было притвориться, что я не понимаю, о чем он говорит. Если бы я выказал страх или хоть тень подобострастия, он сразу же понял бы, что я его знаю. В каком-то смысле мои следующие слова и действия были самыми глупыми в моей жизни, но это был единственный способ справиться с ситуацией и получить хотя бы малейший шанс на спасение. Поэтому я сказал:

— Да что вы там гавкаете насчет этого стрелка, кто бы им ни был? Я уже сказал вам: не знаю, о чем вы говорите.

До сих пор я стоял, почти касаясь спиной двери, а теперь обошел стол, направляясь к Торелли. Двое из тех, что сидели ближе, приподнялись со своих мест, и чьи-то правые руки поползли к левым подмышкам. Торелли слегка помахал рукой, и все снова успокоились.

Я остановился в нескольких футах от Торелли, и мне вдруг пришло в голову, что, успей я тщательно одеться и захватить свой кольт, я бы уже сейчас был покойником. Одно невольное движение, одна попытка выхватить свой револьвер — и во мне было бы столько же дырок, сколько в губке.

Я глотнул и посмотрел на него сверху вниз, стараясь придать своему лицу гневное выражение. И сказал:

— И какое вам дело, в каком номере я сплю?

Впервые выражение его лица слегка изменилось. Он содрогнулся. Не знаю, что бы он сказал и что могло бы случиться, но сзади вдруг раздался голос, который я тотчас узнал. Это был глубокий громоподобный голос, и он произнес, обращаясь, видимо, к Торелли:

— Гм, разрешите?

Торелли взглянул на меня и кивнул.

Я оглянулся через плечо и увидел Гарри Мейса. Он смотрел на меня, и его лицо было серьезно. Я постарался принять непринужденный вид.

— Мейс! Старый мошенник! Что здесь происходит?

На последнем слове я не выдержал, и мой голос чуть-чуть дрогнул.

Мейс, понизив голос, сказал Торелли:

— Это Шелл Скотт, сыщик из Лос-Анджелеса. Я хорошо его знаю и видел сегодня утром. Говорит, что прискакал сюда отдохнуть. — Мне он сказал: — Прими мой совет, Шелл: отвечай, когда тебя спрашивают. — Впервые за время нашего знакомства он назвал меня не Скоттом.

Я пожал плечами.

— О’кей, раз вы советуете, Мейс.

Я оглядел комнату. Смутно я уже начал представлять себе, что происходит в Акапулько, и не очень удивился, увидев среди присутствующих одного деятеля профсоюза, насчитывающего, как я знал, свыше ста тысяч членов. Немного удивило меня присутствие сенатора США. Только одного. Какова позиция остальных девяноста пяти почтенных мужей, оставалось неизвестным. Я сказал Торелли:

— О’кей! Так в чем дело?

Он молча смотрел на меня: он уже задал свой вопрос и не имел обыкновения переспрашивать. И я не собирался заставлять его начинать все заново.

— Насчет номера? — переспросил я. — Как я уже говорил, я не понимаю, что вы имеете в виду. Я приехал сюда вчера днем из Мехико-Сити, и мне было чертовски трудно устроиться на ночь. Заранее не забронировал номер.

Он сказал уверенно:

— Вы получили номер.

— Разумеется. В конце концов я уговорил дежурного клерка. Пришлось, правда, немного его подмазать, но у него был один отказ, и он отдал этот номер мне.

На миг темные глаза Торелли оторвались от моего лица, он посмотрел в пол и тотчас снова на меня, но я услышал, как тихо открылась и закрылась дверь.

Он, конечно, допускал, что я могу говорить и правду, и немного смягчился. Он был дьявольски умен, потому и оказался на вершине. Довольно любезно он спросил:

— Зачем же вы пришли сюда вместе с посыльным?

Я посмотрел через плечо, не посыльный ли это вышел, чтобы проверить у дежурного мою историю. Нет, он по-прежнему торчал у меня за спиной. Значит, с клерком, получившим от меня сто долларов, разговаривает сейчас кто-то другой. Я пожалел, что не дал клерку тысячу.

Показав на посыльного жестом и усмехнувшись, я обратился к Торелли:

— Пусть он сам вам скажет, — ответил я. — Я сижу в номере, и вдруг он входит и говорит что-то вроде того, что я должен одеться за пятнадцать минут, потом выкатывается. Я решил, что он откуда-то сбежал. Потом — эта кукла Ева, одетая почти в то, в чем мать родила. Говорит, что я, должно быть, стрелок, и начинает со мной заигрывать. Ну что ж, если ей хочется играть с каким-то стрелком, я стану этим стрелком. Я совсем забыл про того типа. Решив, что его, должно быть, взяли, я полностью вошел в роль, как вдруг он вваливается снова и с таким видом, будто он здесь хозяин. По правде говоря, у меня не было никакого желания идти сюда, но он меня заставил. Велел одеться и притащил. — Я подтянул брючину. — Посмотрите, он не дал мне времени даже завязать шнурки у ботинок. Он действовал как сумасшедший, поэтому я не хотел с ним пререкаться. — Я перевел дух, потом добавил: — Когда Гарри Мейс говорит, что мне делать, я обычно так и поступаю. Но к чему все эти вопросы?

Торелли пожевал губу, на одну долгую секунду остановив взгляд на посыльном, потом снова перевел его на меня. Затем он оглядел присутствующих, и на миг его взор задержался на сенаторе. Я почти видел, как крутятся у него в голове шарики. Он улыбнулся мне. Улыбка придала его лицу сходство с лобовой частью старого локомотива.

— Пожалуй, мне следует объяснить. У нас здесь нечто вроде совещания, мистер Скотт. В ноябре будут выборы, как вы знаете. Естественно, нам не хотелось бы, чтобы слухи о нашей стратегии просочились еще до партийных совещаний. — Он посмотрел на другой конец стола. — Верно, сенатор?

Натренированный, бодрый голос ответил:

— Совершенно верно! Может быть, в этой комнате мы помогаем проложить курс, по которому в будущем последует государственный корабль. — Он откашлялся. — В эти трудные времена…

Торелли кивком прервал его — сейчас было не время произносить речи. Это было ясно всем, кроме сенатора. Он замолк.

Я снова взглянул на Торелли. Как можно вежливее сказал:

— Прошу извинить за то, что был груб, когда вошел сюда. Я понимаю ваше любопытство. Ведь я мог быть шпионом республиканской партии, а? Ха-ха-ха!

Я прервал свое «ха-ха-ха», потому что увидел, что никому это смешным не показалось. Торелли сказал:

— В таком случае, вы не возражаете, если я задам вам еще несколько вопросов?

— Ничуть.

— Что вы делаете в «Лас Америкас», мистер Скотт?

— Мне просто повезло получить здесь номер, вот и все.

За моей спиной тихо открылась и закрылась дверь, и мне вдруг стало трудно говорить. Но я заставил себя продолжать, в то время как Торелли взглянул на дверь, а потом снова на меня.

— Я приехал сюда отдохнуть. Как сказал Мейс, я частный сыщик. Вчера я закончил одно дело в Мехико-Сити, а оттуда сюда рукой подать, вот я и решил: а почему бы мне не прокатиться? Я здесь никогда не был.

— Мехико-Сити? Что вас туда привело? Мне просто интересно.

— Некто Уилли Лейк похитил кое-какие драгоценности у почтенной старой дамы в Лос-Анджелесе. Ее имя Брейдсток. Я обнаружил парня в какой-то блошиной гостинице — его куколка выдала его — и захватил вместе с добычей. Его держат в Мехико, а камешки я отослал обратно в Лос-Анджелес. Думаю, я заслужил свой отдых.

Я заулыбался, но тут же стер улыбку с лица. Торелли не принадлежал к улыбчивым людям.

— Понятно, — произнес он.

Несколько мгновений он молчал, неподвижно уставившись мне в лицо. Потом задал еще несколько вопросов, на которые я ответил о’кей. Пока что все мои ответы можно было проверять: дело Уилли Лейка мне устроил Джо с тем, чтобы создать впечатление, что моя деятельность не имеет к нему никакого отношения. И, видимо, Торелли получил соответствующие кивки, или подмигивания, или еще какие-нибудь знаки от стоящих позади меня его соратников. Дежурный клерк, вероятно, выболтал историю с выдуманной телеграммой от Джекоба Бродина, такие люди легко уступают всякому давлению. Вот когда или если Торелли узнает, что Стрелку просверлили голову пулей… Я заставил себя не думать об этом.

Наконец Торелли произнес;

— Надеюсь, мы не очень нарушили ваш покой, мистер Скотт. Можете вернуться к своей Еве.

Я усмехнулся.

— Боюсь, что ваш посыльный лишил меня ее общества. Она ушла, когда он начал распоряжаться у меня в номере. Ладно! — Я глубоко вздохнул. — Пока, господа! — Обернувшись, я сказал: — До скорого, Мейс! Рад был встретить вас, сенатор. Надеюсь, ваш человек получит по заслугам.

На этих словах я повернулся спиной к Торелли, что обычно делать не рекомендуется, но я сотворил уже столько глупостей, что, добавь я еще одну или десять, — это ничего не изменило бы. Я направился к двери, задавая себе вопрос, действительно ли я выкрутился.

Урод-посыльный распахнул дверь, и как раз в этот момент я увидел сидящего в углу Джорджа — Скоровестимого Мэдисона. Он смотрел на меня ненавидящими глазами.

Я сделал еще один шаг к открытой двери, как услышал за собой голос Торелли и чуть не бросился бежать. Но все, что он сказал, было:

— Мистер Скотт, ввиду чрезвычайной важности этого… гм… совещания прошу вас оставаться в пределах вашего номера, по крайней мере до конца совещания.

Я даже не обернулся.

— О, черт, — сказал я. — Куда же мне еще деться?

Потом я прошел через эту открытую дверь и услышал, как она за мной закрылась.

5

Да, здесь действительно проходило совещание. Только это было совещание подонков и гангстеров, и в неслыханных до сих пор масштабах. Теперь я представлял себе, о чем они совещались. Но хотел знать наверняка. Я вспомнил, что видел сегодня утром в баре своего знакомого — Арчи Краузе. Может быть, он мне что-нибудь скажет. Зная его, я был уверен, что ничего он так не делает, как расплатиться со мной. Его обвиняли в убийстве, и я доказал его невиновность. Не потому, что хотел ему помочь, а потому, что хотел разоблачить истинного убийцу. И мне это удалось; Арчи никогда не забывал этого. Мало кто забыл бы, но уж мошенник — никогда.

Минут пятнадцать я бродил по территории отеля и, наконец, в вестибюле увидел Краузе. К сожалению, еще раньше я увидел посыльного, который явно следил за мной. Поэтому я как бы случайно прошел мимо Арчи и, почти не разжимая губ, сказал:

— Встретимся в баре, Арчи.

Потом вышел к фасаду главного здания, постоял там минуту, вернулся и почти столкнулся со своим посыльным.

Слава богу, это был не Винченте Торелли. Я сказал:

— Что вы из себя изображаете? Следопыта? Держитесь от меня подальше, приятель. Я и так уже имел из-за вас кучу неприятностей.

Я прошел мимо него, миновал бассейн и вошел в бар. Арчи сидел на высоком табурете у стойки, я примостился на другом, рядом с ним, попросил у бармена стакан «бурбона» и бутылку минеральной воды. Между глотками я объяснил Арчи, что именно меня интересует, и он, хотя и не горел желанием высказаться, выложил мне все, что знал, во многом подтверждая мои подозрения.

Несколько минут мы спокойно разговаривали, потом я сказал:

— Значит, это совещание не имеет отношения к большой затее Стрелка — его плану шантажа?

— Только косвенное, но вы видите, как здорово этот план сюда вплетается.

— Да. Тончайшая работа. Из всех, с какими я когда-либо сталкивался.

— Вы же знаете Стрелка?!

— Еще бы, — сказал я. И подумал, что бы, интересно, почувствовал Арчи, если бы узнал о смерти Стрелка. Ведь он знал его лично. Заказав еще двойную порцию «бурбона», я спросил: — Арчи, а что он записал на магнитофонную ленту? Совещание каких-то членов профсоюза?

— Да, человек пяти-шести. Довольно крупные деятели, и они не могли допустить, чтобы их планы стали известны. Эта запись — настоящий рычаг. По крайней мере, я так слышал. Я ни разу не видел ни одного из этих материалов, как вы понимаете.

— Угу.

Что-то зажужжало у меня в мозгу, разрозненные факты стали связываться друг с другом, и я уже видел, во что может вылиться все в целом. Вполне вероятно, что для меня лично это закончится смертью. Но я подавил это жужжание и мысленно отправился дальше, вперед. Возможно, сейчас я смогу заронить в голову Арчи одну мысль, которая позже даст мне важные результаты.

Я отхлебнул из стакана, поставил его на стойку и сказал:.

— Арчи, похоже, Стрелок собрал все эти порочащие Джо документы, чтобы явиться сюда и доказать их Торелли. Ведь это дало бы ему преимущество перед Торелли, верно?

— Это было бы здорово, Скотт. То, что собрал Стрелок, заложит основу всей программы.

— Угу.

Эта программа беспокоила меня теперь даже больше, чем затруднения моего клиента. Арчи изложил мне почти всю подоплеку совещания на «Вилле аль Кар». Я переключился на более конкретную проблему и сказал:

— Отличную работу проделал Стрелок, если она на уровне.

Он нахмурился.

— Что вы хотите этим сказать?

— Ничего обидного, Арчи. Вы сами знаете ловкачей высшего — действительно высшего — класса. Их можно сосчитать по пальцам. Кажется, сейчас к ним можно причислить и Стрелка. Пожалуй, он как раз тот человек, который мог бы попытаться обскакать Торелли.

Арчи круто развернулся на своем табурете и уставился на меня.

— Обскакать Торелли? Ну, вы даете! Даже Стрелок не пошел бы на такое! — А почему бы нет? Разве он не мог бы собрать кучу материалов, как уже сделал с Джо? Пустить какие-нибудь слухи и заставить Торелли попотеть, как любого другого? Конечно, его могли бы убить, но, если нет, он мог бы извлечь из этого миллионы.

Арчи нахмурился и закусил губу. Потом тихо сказал:

— Тогда бы он действительно установил рекорд, каких еще никто никогда не добивался.

Я спустил на тормозах.

— Ну, это так, просто мои домыслы. Сомневаюсь, чтобы Стрелок пошел на это. Вы могли бы порасспросить, поразведать, не знает ли кто-нибудь чего-то в этом роде. Здесь есть кое-кто из его дружков. — Я усмехнулся. — Попади они в зависимость от Стрелка, Торелли наверняка убрал бы его. Торелли ведь не какой-нибудь заурядный мошенник, у него большая власть.

Арчи покрутил за щекой языком, размышляя над тем, что я сказал.

— Ну, ладно, — сказал я. — Спасибо, Арчи. — Я допил свой «бурбон».

Он спросил:

— Скотт, теперь мы квиты? Верно?

— Да.

Арчи занялся своим стаканом.

— Один вопрос, если не возражаете, — сказал я. — Арчи, кто этот урод, вон там, в конце стойки? Он ходит за мной, как собака. Ему даже наплевать, замечаю я его или нет.

Арчи посмотрел в ту сторону, потом на меня, мрачно хмурясь.

— Если он висит у вас на хвосте, лучше отделаться от него. Черт возьми, неужели вы не знаете, что это Джокер?

Я даже не поблагодарил его. Выбравшись из бара, я рванул прямо в свой номер и запер дверь на задвижку.

Я много слышал о Джокере, но не знал его в лицо. Мне известна масса горилл по их именам, делам и отвратительным характеристикам, но никогда я не видел их лично, ибо большинство типов, с которыми мне приходится сталкиваться, принадлежат к калифорнийской разновидности. Этим Джокером на самом деле был Абель Самюэлс, дробитель черепов из Чикаго, получивший свое прозвище потому, что выглядел далеко не забавным, а еще потому, что имел неодолимую склонность к практическим шуткам. Перед тем как убить кого-нибудь, он всегда разыгрывал над жертвой какую-нибудь шутку. Мальчики из его ближайшего окружения говорили о нем, что он просто чудо. Жертвы ничего не говорили. Он был то в почете, то в немилости у своих преступников-боссов, ибо, будучи выносливым, эффективным и смертоносным, он, как большинство проповедников практической шутки, умом не отличался и, восхищаясь собственными проделками, часто передергивал. Например, выбивал зубы тому, кого предстояло допрашивать, и тому подобное.

Главная беда Джокера состояла в том, что он, раболепствуя перед своими боссами, не питал уважения ни к каким законам, считая — правильно или ошибочно, — что ему все сойдет с рук. Может быть, и правильно. Я помнил, что именно он убил Арта Фляя, лос-анджелесского букмекера, на весенних скачках в Лос-Анджелесе. Десять человек видели, как он его застрелил, и только один из них, хотя и трепеща, выступил против него свидетелем на суде. Джокер сумел отбиться от обвинения. Три месяца спустя мужественный свидетель умер в собственной постели, он истек кровью от ран. Джокер был также близким другом Джорджа Мэдисона.

Я подошел к бюро и вынул из ящика свой курносый «кольт». Я не думал, что в этом городе меня неизбежно ожидает смерть, но все-таки вложил шестой патрон в пустую камеру, которую обычно держу на предохранителе. Правда, я рисковал выстрелить себе в руку, но в сравнении с другим это было не страшно.

Я надел тропический светло-голубой костюм, пеструю спортивную рубашку, яркие носки и сверкающие туфли. Лег на кровать и стал думать о том, во что я встрял. Это было что-то огромное, огромнейшее.

Фактически это было два или даже три дела, объединенные в одно. Шантаж, предпринятый Стрелком по отношению к моему клиенту Джо, составлял одно дело. Совещание гангстеров в Акапулько было вторым. И хотя они возникли независимо друг от друга, между собой они сочетались и в чем-то совпадали.

Я еще раньше знал, что Стрелок, напугав до смерти Джо, отправился в Акапулько. А когда я приехал сюда, то увидел всех этих крупных дельцов преступного мира здесь. Сначала я решил, что они собрались из-за папки с материалами, которую везет Стрелок. Эта идея, однако, показалась мне не очень убедительной, потому что, даже учитывая все значение моего клиента и его профсоюза, трудно было предположить, что только из-за Джо может завариться такая каша. По крайней мере, из-за Джо как личности. Это было маловероятно.

Теперь я узнал, что Джо и направленный против него шантаж не имели никакого отношения к созыву этого преступного сброда. Джо был лишь Одной частицей всеобъемлющей схемы, притом частицей, которую в Поисках крупного деятеля придумал и нашел сам Стрелок. Совещание же в Акапулько и то, ради чего они все собрались, было запланированно задолго до того, как Стрелок — или любой другой — задумал шантажировать Джо.

Это совещание отборных преступников преследовало только одну Цель, но столь огромную и дерзкую, что становилось страшно: завоевание и захват преступным миром всех профсоюзов в Соединенных Штатах! А самой крупной приманкой среди них был профсоюз, которым руководил Джо.

Когда Арчи сказал мне о цели этого совещания, я чуть не свалился с табурета. По подумав немного над этим, удивился, почему это не случилось раньше. Американские профсоюзы теперь настолько могущественны, что стали приманкой не только для политических боссов, но и для гангстеров, для любого деятеля любой группы, которая жаждала власти. Люди, контролирующие национальные профсоюзы, контролируют также национальную индустрию и, в некотором смысле, саму нацию.

Я знал, что в прошлом рэкетиры подчинили себе многие союзы и что то же происходит и теперь. Но это совещание было заключительным шагом в планировании интенсивной и целенаправленной кампании по упрочению уже существующего положения и устремлению вверх — к полному и тотальному контролю над всеми американскими профсоюзами. И это послужило достаточно важной причиной для Винченте Торелли, заставившей его приплыть из Италии и возглавить совещание. Он должен был лично руководить операциями, но поскольку въезд в США ему был запрещен, то из-за близости Акапулько местом общей встречи был избран этот город.

Вот таким было положение, когда на сцене появились Джо и Стрелок.

Торелли и другие гангстерские боссы разработали первоначальные планы. Была назначена дата совещания в Акапулько, и первые слухи просочились. Стрелок просто опередил остальных мошенников и начал раскапывать грязь вокруг моего клиента. Его жертвой мог стать не обязательно Джо, а любой другой профсоюзный лидер в Америке. Но Джо был одним из самых крупных, и главное — уязвим.

Чем больше я об этом думал, тем больше росла во мне уверенность в том, что Торелли и его люди, собравшиеся здесь, имеют немало шансов получить то, чего хотят. А если бы они это получили, то смогли бы иметь и деньги, и власть, и собственных полицейских и политиков, и даже собственного Президента. Возможно, такого, как тот сенатор, что сейчас заседал вместе с ними.

Мне и раньше это дело казалось значительным. Но сейчас я твердо знал, что оно, конечно, самое серьезное из всех, какие мне когда-либо приходилось и, может быть, еще придется расследовать.

Теперь легко понять все значение собранных Стрелком документов, перехватить которые — моя непосредственная задача. Личный шантаж Стрелком Джо не представлял бы важности, кроме как для самого Стрелка, будь он просто охотником за долларами. Но если бы гангстерам удалось наложить на Джо свою лапу, то в их руках оказалась бы важная отрасль индустрии, которую представлял Джо. Истинное значение этого шантажа заключалось не в том, что он повредил бы карьере Джо, а в том, что, стараясь избежать скандальной огласки, он тайно передал бы профсоюз гангстерам.

Конечно, он не мог бы буквально «передать» его, как передают дом или небольшое предприятие. Но он мог, пользуясь своим влиянием, проследить, чтобы гангстеры заняли важные, ключевые посты в профсоюзе. А для этого не нужно много людей — достаточно нескольких человек, получивших большую власть.

Имея порочащие Джо документы, Торелли мог на протяжении полугода или года спокойно и незаметно захватить фактический контроль над этим профсоюзом. И это было бы лишь одним шагом в грандиозном плане Торелли.

Я скатился с кровати. Я пролежал, размышляя, более получаса. Было 15.30 дня. Хватит думать о том, что может случиться в результате этого совещания в Акапулько, надо сосредоточиться на своей прямой цели: захватить папку с документами. Мало того, что в руках Торелли они стали бы рычагом, который помог бы ему перевернуть все в профсоюзе Джо, в этом была угроза и другим профсоюзам и их лидерам. Кроме того, в папке был секретный документ, связанный так или иначе с военным министерством.

Я пересмотрел свое расписание на этот день. Вначале я наметил встречу с Глорией, чтобы вместе подумать, не смогу ли я все-таки ей чем-нибудь помочь, а заодно узнать, не слышала ли она чего-нибудь интересного от своих друзей-гангстеров и не собирается ли Джордж меня пристрелить. Но теперь, при том, как складываются дела, мне показалось, что лучше на время исчезнуть отсюда, раскопать какую-нибудь нору, которую никто не будет знать, кроме меня, и скрыться в ней, а оттуда позвонить в два места — так, чтобы меня никто не подслушал: в ФБР и моему клиенту.

Я вышел из номера и плотно закрыл дверь. Запереть ее я не мог, потому что еще утром оставил ключ на доске дежурного. Я направился по дорожке к выходу и вдруг вспомнил, что Торелли советовал мне не покидать отель. Вспомнил я об этом, увидев, что, поджидая меня, на углу патио торчал Джокер.

6

Притвориться, что его не вижу? В этом не было смысла. Я подошел и остановился перед ним, лицом к лицу. Поскольку предполагалось, что я — невинный простак, нечаянно оказавшийся в номере 103, я сказал:

— Вам еще не надоело ходить за мной по пятам, а? Может, хватит?

Он не ответил, но глаза его чуть прищурились. Возможно, он обдумывал очередную шутку — например, не сломать ли мне хребет.

Я повторил:

— Может быть, хватит? Мне лично ваше общество надоело. Хорошего понемножку. Отцепитесь!

Наконец он заговорил. В трех коротких словах он объяснил, что я должен с собой сделать. Я ответил любезностью на Любезность и направился к столу дежурного. Вместе с Джокером. Он явно не намеревался расставаться со мной, поэтому я забрал ключ от номера 103 и пошел по направлению к нему. Джокера это как будто озадачило. Отойдя футов на десять, я прибавил шагу, но так, чтобы это не выглядело бегством.

— Эй! — сказал тот и двинулся за мной.

Я достиг цели, обогнав его ярда на три, и толкнул дверь комнаты как раз в тот момент, когда Джокер протянул лапу, чтобы схватить меня за плечо. Я отскочил в сторону, и он автоматически дернулся за мной. Опершись спиной о край открытой двери, я поднял ногу и с силой ударил его в живот.

Удар не сбил Джокера с ног, но все же отбросил его от меня прямо в комнату. Я быстро выскочил обратно в коридор, захлопнул дверь, запер ее на ключ и поспешил прочь. На третьем шаге я услышал, как затрещала дверь, — это Джокер обрушился на нее всем своим весом. Дверь не смогла бы долго выдержать такой натиск, но мне нужно было лишь успеть выбраться из отеля. При условии, конечно, что за мной не следит кто-нибудь еще. К счастью, Джокер был единственным, а дверь достаточно прочной.

Я спустился вниз и пошел туда, где оставил арендованный «бьюик». Завел мотор, развернулся и поддал газу. Машина с ревом вынесла меня на бульвар Мануэля Гусмана, и, убедившись, что за мной никто не следует, я свернул направо и въехал в город Акапулько.

В действительности Акапулько — это два города.

Один — это целый ряд роскошных отелей люкс, с удобствами и обслуживанием, которые удовлетворили бы даже самого Лукулла, это площадь и живописный залив с разбросанными тут и там лодками и яхтами, длинный красивый пирс, место для прогулок. И наконец, как бы второй город, собственно Акапулько.

Этот город — в основном грязное, обшарпанное сообщество строений, каких в Мексике полно. Многое в нем издает зловоние, и потоки грязной, кишащей бактериями воды стекают в придорожные канавы, добавляя свои дурные запахи. Здесь неизбежные лохматые собаки, свиньи и люди: индианка, кормящая ребенка прямо на улице, уличные торговцы и протянутые ладонями кверху руки.

Вы видите туристов в ярких спортивных рубашках и легких платьях. Они высыпают из отеля на улицу и глазеют на слепого нищего или снимают на кинопленку причудливую старинную церковь около полусовременного кинотеатра на бульваре Хуана Альвареса. А в это время ребенок, одетый во что-то, похожее на мешок, ползает за ними на коленях и его слабые кривые ножки волочатся за ним, как две тощие деревянные щепочки. Прославленный Акапулько!

Я доехал до бульвара Хуана Альвареса, потом свернул налево и пересек площадь. Проезжая по Калле Прогрессе и Авенидо Чинко де Майо, я внимательно всматривался, но не находил того, что мне было нужно. Вернувшись на Калеано, я заметил местечко, показавшееся мне подходящим. Это была маленькая гостиница, в которой наверняка не останавливались ни туристы, ни крупные преступники. Здесь и будет моя нора. Пожалуй, здесь никто не живет, кроме блох. Облупившаяся надпись над узким входом еле заметно извещала, что это «Отель дель Мар».

Я, проехал еще полтора квартала, остановил машину, вернулся пешком обратно и вошел в отель. В вестибюле плохо пахло. Клерк оторвал глаза от иллюстрированной, книжки и спросил меня о чем-то на своем скоропалительном — пятьсот слов в минуту — испанском языке. От клерка совершенно так же, как и на улице, шел скверный запах. Я спросил, говорит ли он по-английски, и он ответил — немножко. В конце концов я зарегистрировался как Джон Б. Смит и получил заржавленный ключ, от которого тоже пахло. Да, это местечко мне понравится!.

Я бегло осмотрел маленькую сырую комнатку на первом этаже. Если придется покидать ее через окно, по крайней мере, я не сверну себе шею. Комната, расположенная в глубине здания, числилась под номером 10, ее единственное мутное окно выходило в переулок. Это меня тоже вполне устраивало.

Оставив ключ дежурному клерку, я пересек крошечный пустой вестибюль и заметил в углу телефон. Я потратил целых двадцать, минут, пока добился междугородной связи и меня соединили с Лос-Анджелесом, с отделением ФБР на Спринг-стрит. Это учреждение находилось всего в нескольких кварталах от моей собственной конторы на Бродвее, и я знал нескольких его сотрудников. С одним был даже в дружеских отношениях. Его звали Арт Дуган, и я наделся Поймать его по телефону. Это потребовало еще некоторого времени, но в конце концов я услышал его голос.

— Арт, — сказал я, — это я, Шелл Скотт.

После минутного предисловия, вроде: «Какого черта вы делаете в Мексике?» и так далее, я перешел к делу. Сначала сообщил ему, откуда я звоню, потом задал несколько вопросов относительно Джо и, наконец, изложил настоящую ситуацию. Через пятнадцать минут он знал столько же, сколько и я, и, несомненно, даже больше, чем я.

Помолчав с минуту, он сказал:

— Торелли? Я не знал, что он в Мексике.

— Он здесь. Яхта в заливе и все прочее. И остальное в точности, как я рассказал. Арт, мне нужна кое-какая дополнительная информация, если, конечно, вы можете ее дать.

— Валяйте, спрашивайте.

— Вы имеете хоть какое-нибудь представление о том, что записано на пленке? И что это за секретный документ, о котором он болтал? Звучит немного фантастически: шпионаж, контршпионаж, что-то вроде этого.

— Шелл, — сказал он, — для большинства американцев секретные документы всегда звучат немного фантастически. Но, к счастью, не для нас. Подождите секунду.

Я слышал, как он положил трубку. Он отсутствовал, как мне показалось, очень долго, может быть, пять или десять минут. Наконец, он вернулся.

— О’кей, Шелл. Могу сказать вам следующее: это настолько важно, что мне жаль, что меня там нет.

Его слова сказали мне многое: они означали, что либо сам Дуган, либо кто-нибудь из отделения ФБР будет здесь, и притом в скором времени.

— Помните одно, — сказал он, — ваш Стрелок и его друзья, возможно, не представляли, насколько важен этот документ, так что, вероятно, вы сейчас единственный, кто об этом знает.

Он продолжал говорить. Многого он не мог сказать по телефону, но по разным намекам и по ссылкам на то, что нам обоим было известно, я кое-что уловил, и меня осенило.

— Как? Никаких бактерий? — спросил я.

— Полегче, Шелл, — сказал Дуган и ввернул какую-то шутку.

Мы поговорили еще минут пять, и я повесил трубку. Ожидая, пока меня соединят с Джо, я обдумывал то, что узнал от Дугана о секретном документе из военного министерства. Он касался вовсе не бактериологического оружия, а управляемых снарядов. Я не знал, какая часть общей программы по производству управляемых снарядов была отражена в этом документе, но понимал, насколько он важен, и, по правде говоря, не очень представлял себе, что мне с этим делать.

Однако две-три идеи у меня были, и с одной из них я решил начать в предстоящем разговоре с Джо.

Наконец нас соединили, и к телефону подошел Джо.

— Джо? Это Шелл Скотт…

Он тут же прервал меня. Голос его слегка дрожал.

— Вы добыли эти бумаги? Они… у вас?

Я не испытывал к своему клиенту никакого уважения и должен был приложить усилия, чтобы это не прозвучало в моем тоне.

— Нет. Даже не видел их. Я не уверен, что секретный документ среди них, но готов поклясться, что скоро он будет здесь.

Я вкратце рассказал ему, как обстоят дела, — ровно столько, сколько посчитал нужным сообщить, и закончил:

— А во главе всего — Винченте Торелли. Он жаждет получить эти документы не меньше, чем я.

Молчание на другом конце провода было столь долгим, что я подумал, не прервалась ли связь. Но потом я услышал его голос:

— Боже мой! О, боже мой…

Как только я удостоверился, что он слушает, я сказал:

— Так что, как видите, это не шантаж. И вот что мне от вас нужно…

Я объяснил ему, какие материалы он должен достать и прислать мне. Когда я кончил, он сказал:

— Это очень трудно. Когда вам это нужно?

— Сейчас. Но я подожду до завтра.

Он даже не счел нужным подумать.

— Это смешно! Нет, это просто невозможно! Я не могу так скоро!

— Придется смочь! В этом — ваша жизнь. Но и моя тоже. Если мне понадобятся эти материалы, а у меня их не будет, — я покойник. Я не преувеличиваю. А если меня прикончат, вы пойдете ко дну, приятель!

С минуту в трубке царило молчание, потом он сказал:

— Ладно, это невозможно, но, думаю, мне удастся.

— Кстати, Джо, насчет тех пятидесяти тысяч. Я бы, вероятно, работал лучше, если бы вы перевели их на мой счет.

Он забормотал:

— Что вы имеете в виду? Мы же договорились, что вы их получите в случае успеха.

— Да, да, но я бы хотел, чтобы их получили мои наследники. Если я буду знать, что деньги есть, я буду смеяться над опасностью, Джо. Подозреваю, что очень скоро в меня полетят пули. Честно говоря, Джо, если бы у меня было пятьдесят тысяч в банке, моя работа здесь была бы эффективнее. И я уверен, что папка с документами где-то здесь.

Я держал его над бездной, да еще воткнул в него нож, поворачивая при этом. И наслаждался этим. Я даже хотел бы, чтобы это был настоящий, реальный нож.

Он пофыркал еще немного, но под конец бессвязно сказал:

— Ну, хорошо, хорошо. Я это сделаю.

— И завтра же, с утра пораньше, Джо!

Бедняга Джо. Все подталкивали его к бездне. И все, что он хотел, были только Соединенные Штаты! Я пытался было придумать, чем можно еще донять его, но решил, что этого уже достаточно.

— О’кей, — сказал я, — буду держать вас в курсе. Я сейчас в отеле «Дель Мар» под именем Джона Б. Смита. Завтра пришлите с кем-нибудь то, что я заказывал, как можно раньше. Купите реактивный самолет, если без этого нельзя. И никому ничего не говорите, об этом шито не должен знать, кроме вас, меня и вашего гонца.

Когда он меня увидит, пусть спросит, кто я — не Джон ли Б. Смит. В ответ я спрошу его, кто прошел на выборах. Он скажет, что Костелло. Так мы будем знать, что все правильно.

— Хорошо, мистер Скотт.

Я повесил трубку, посидел немного в вестибюле. На улице уже стемнело. Я должен был браться за дело, но убей меня бог, если я знал, с чего начать. И тогда я вспомнил о Глории. Правда, я хотел повидать ее еще днем, но и теперь не поздно. Сейчас мне больше, чем когда-либо, нужен кто-то со стороны, кто-то, кто может доставить мне отдельные сведения, а я уж сложу их в единое целое. А она, если, конечно, не дурачила меня при нашей первой встрече у бассейна, — она в этом смысле почти идеальна. Это шанс, который нельзя упускать. Если возникнут какие-нибудь неприятности в связи с Торелли или станет известно, что Стрелок убит, Глория услышит об этом одна из первых.

Итак, начнем с Глории. И я отправился к коттеджу номер 27.

7

Я поставил машину в неосвещенном уголке у извилистой дороги, идущей мимо главной части отеля, и пошел, высматривая номера коттеджей, пока не увидел номер 27. Я был в некотором затруднении: не могу же я просто постучать в дверь. В моем воображении возник возможный разговор: «Хэлло, Джорджи, я хотел бы поболтать немного с вашей женой. Не стреляйте!»

Я могу войти в главный вестибюль и оттуда позвонить по телефону, но всегда есть опасность, что вас подслушает кто-то, кому не надо слышать. Может быть, даже в «Лас Америкас» телефон был снабжен подслушивающим устройством. Собравшиеся здесь гангстеры — настоящие: профессионалы в таких делах и очень осторожны, так что, возможно, они установили целую: подслушивающую систему. Но хуже всего, если муженек дома. Ну да, я могу заглянуть в окно. На миг мне вспомнился восхитительный момент, когда однажды мне пришлось заглянуть в окно одной спальни в Лас Вегасе. Я тут же стал искать окно. В коттедже горел свет, так что кто-то наверняка был дома, но шторы на окнах были опущены. Я решил обойти коттедж и обследовать окна на задней стороне дома. И тут же столкнулся с досадным препятствием.

Этот коттедж был расположен на одной из вершин, которая со стороны океана представляет собой отвесную скалистую стену. Большинство коттеджей имеют маленькие террасы, с которых открывается прекрасный вид на океан, но под ними крутой обрыв в двести футов, а внизу — волны, бьющиеся о скалы. На террасы чаще всего можно попасть только из комнат коттеджей. А мне очень не хотелось ради одного взгляда в окно лететь двести футов на острые скалы.

Все-таки я зашел за коттедж и приблизился, насколько мог, к отвесному скалистому краю. Терраса выдавалась над бездной пустоты, но, по крайней мере, я мог перелезть через перила, которые были с трех сторон. Сделав это, я постоял с минуту, оценивая обстановку. Вот неудача! Терраса захватывала лишь часть дома, и единственное окно, которое было открыто и освещено и куда можно было бы заглянуть, отстояло от края фута на три-четыре. А под ним не было ничего, на чем можно было бы стоять, кроме воздуха. Однако на воздухе, как известно, вы стоять не сможете.

Над перилами террасы со всех сторон проходил узкий деревянный карниз. Если перелезть через перила на этот карниз и, ухватившись одной рукой за перила, перегнуться и достать до окна, вися над бездной, можно заглянуть в комнату. Внизу было слишком темно, чтобы увидеть белые гребешки волн, но я слышал их слабый, глухой шум и шипение прибоя среди камней.

Я не мог долго стоять там, глядя вниз в черноту, поэтому перебрался на карниз и, укрепившись На его четырех дюймах, которые, казалось, съежились и превратились в один, крепко ухватился за перила и дотянулся до окна. Хотя моя голова едва поднималась над подоконником, я ясно видел интерьер маленькой комнаты, вероятно, гостиной. И в ней сидела Глория. Изящная, зеленоглазая Глория, загорелая, с изогнутыми бровями, обладательница отвратительных друзей. Джорджа не было видно, и я тихо сказал:

— Хэлло, Глория!

Она читала книгу. Оторвавшись, она ногтем отметила то место в книге, где остановилась, и оглядела комнату. Слегка поеживаясь, как от внезапного холода, она вернулась к чтению. Я почувствовал, что моя рука начала уставать.

— Хэлло, Глория! — повторил я свистящим шепотом.

Она замерла. Оглянувшись, отбросила книгу, не отметив места на странице, поднялась и вышла из комнаты. Рука моя страшно устала держаться за перила.

Через полминуты она вернулась, и вид у нее был озадаченный. Я не слышал, чтобы она разговаривала с Джорджем, поэтому рискнул. Обычным тоном я сказал:

— Здесь я, Глория. Это я.

На миг она оцепенела, потом медленно повернула голову. Она посмотрела на меня прямо, увидела мою голову на вытянутой шее, склонившуюся набок над подоконником, и не издала ни звука. Ничего даже не изменилось в ее лице, только одна бровь поднялась. Она явно не верила своим глазам.

Я сказал снова:

— Хэлло, Глория! — И она лишилась чувств.

Черт возьми, что я мог сделать в таком состоянии! Окно было слишком далеко от террасы, так что я, если бы даже и дотянулся до него, влезть в комнату не мог. Поэтому я просто висел и ждал, пока она придет в себя. Я начал говорить, объясняя ей, что это не одна моя голова, и я не привидение, а я весь тут, и что все прекрасно, и что Джорджа, очевидно, нет дома? Понемногу она оправилась, и мне удалось убедить ее, что я — это я и действую сознательно и серьезно.

Все еще сидя на полу, она повернулась ко мне и спросила:

— Ради бога, что вы там делаете, за окном?

— Джордж дома?

Я, правда, не сомневался в его отсутствии, иначе уже не висел бы здесь под окном.

— Нет, — ответила она и хотела что-то добавить, но я прервал ее:

— Я подумал, что он, может быть, дома, да еще с пистолетом, поэтому не постучался в дверь. В следующий раз постучусь. Впустите же меня и погасите свет.

Она встала, выключила свет и приблизилась к окну. При слабом свете огней из отеля ©на некоторое время смотрела на меня, потом спросила:

— Вы пили?

— Ни капли. Впустите меня.

— Лучше уходите, Шелл. Джорджа еще нет, но я жду его с минуты на минуту. Что вам нужно?

— Поговорить с вами. Боюсь, что телефон могут подслушать. Что-нибудь узнали новое?

— Угу. Но лучше уходите. Джорджу это может не понравиться. — Она усмехнулась. — Ах, если бы он сейчас был в вашем положении!

Я взглянул вниз, в черноту, и понял ее намек. Ей не пришлось бы даже разводиться.

— Ну, хорошо, — сказал я, — встретимся в другом месте, более комфортабельном.

— Отлично. Одна из идей Джорджа в том, что, раз вы мной заинтересовались, я должна поддержать этот интерес и выкачать вас.

— Выкачать? То есть как это — выкачать?

— Выведать у вас, что вы делаете в Акапулько. Кажется, Торелли вас подозревает. Что-то случилось у них на совещании.

— Это все мне известно.

Мы поговорили еще немного, совсем немного, потому что моя рука совершенно онемела. К тому же все сводилось к уже упомянутому поручению Торелли: Джордж должен был велеть Глории выведать у меня мои планы и подвести меня под монастырь. Такова ситуация, если она меня не обманывает. Тогда будет неплохо, если нас увидят вместе. Не так, конечно, как сейчас. Мы договорились встретиться в клубе отеля «Эль Фикантадо», где сможем поговорить в более удобной обстановке.

Мы решили, что Глория скажет Джорджу, будто я позвонил ей в его отсутствие, но потом я вспомнил про подслушивающие устройства и сказал, что позвоню ей через несколько минут и разыграю страстного Ромео, который приехал сюда и жаждет свидания.

С каждой минутой она казалась мне все интереснее и симпатичнее, но в моем затруднительном положении я не мог этим воспользоваться.

— Шелл, подумать только, на что вы пошли, лишь бы поговорить со мной!

— Ну, я также…

— По-моему, это ужасно мило с вашей стороны, Шелл. Джордж никогда бы на такое не решился.

Я начал было объяснять ей, что, как Джордж ни глуп, у него есть доля здравого смысла, но ее лицо было всего в нескольких дюймах от моего, и ей достаточно было высунуться из окна еще на два дюйма, чтобы заставить меня замолчать. Именно это она и сделала, поцеловав при этом меня в губы и чуть не заставив меня умолкнуть навеки. Я не возражал, но все-таки порадовался, что поцелуй был скорее нежным, чем страстным.

Хороший поцелуй отправил бы меня на двести футов вниз.

— Шелл, — сказала она, — вы — прелесть! — и снова поцеловала меня.

Даже на твердой почве от такого поцелуя можно закачаться. Одни ее губы действовали сильнее, чем все ухищрения большинства женщин, и я бы получил истинное наслаждение, если бы не болтался над пропастью.

И все-таки это было более чем приятно. Я вытянулся еще немного и ухватился свободной рукой за подоконник, а потом разжал пальцы, сжимавшие перила, и перенес на подоконник и вторую руку. Теперь я буквально повис над бездной, но клянусь богом, теперь я стал ближе к ней. Я готов был предпринять рискованную попытку влезть в окно, но Глория отстранилась и сказала:

— Шелл, не глупите. Я же вам сказала, что Джордж вот-вот вернется.

— Вернется? Ха, пусть возвращается. К черту Джорджа! Я влезу в это окно, и плевать мне на Джорджа!

— Он уже должен быть здесь, — сказала она. — Шелл, встретимся в баре.

Ну, во всяком случае, мои руки были на подоконнике. Я мог держаться и на одной руке, а это оставляло вторую руку свободной.

— О, Шелл, — сказала она, — перестаньте, Шелл!

И она еще раз поцеловала меня. По сравнению с этим поцелуем, предыдущий показался Мне поцелуем сестры. Теперь я не висел, а парил над бездной, и, уверен, оторвись я от подоконника, не упал бы, а продолжал бы все так же парить в воздухе. И все-таки одной рукой за подоконник я держался — на всякий случай. Это было прекрасно, но в конце концов я убедился, что мое намерение неосуществимо. Я совсем забыл о Скоровестимом Мэдисоне, как вдруг услышал стук входной двери. Я даже не заметил, как он подъехал. Но зато, черт его возьми, я отчетливо услышал его тяжелые шаги уже внутри коттеджа, и все ближе и ближе.

— Глория! — завопил он. — Где ты, Глория? Ты здесь? Что со светом — почему темно?

Это был момент моей бешеной активности. Дьявольским усилием я удержался, ухватившись за подоконник обеими руками и нагнув голову как можно ниже, как раз в то мгновение, когда в комнате вспыхнул свет. Больше всего на свете мне хотелось вновь очутиться на террасе, но я не мог перебраться туда, не подняв головы, а тогда Джордж меня бы заметил. У меня возникло чувство, будто я не смогу это сделать ни при каких обстоятельствах. Мои ноги где-то позади меня нащупали карниз, руки, вытянутые в другую сторону, вцепились в подоконник, сердце, казалось, билось в горле, а тело висело в пустоте, начиная прогибаться посередине. Прогибаться в опасном направлении. Говоря совершенно откровенно, я был в критическом положении.

8

Прислушиваясь к шуму прибоя, я поглядывал вниз и, одновременно, на ноги Джорджа. Его голос, совсем близко от меня, произнес:

— Эй, Глория, что ты там делаешь на полу?

Она быстро ответила:

— Хэлло, Джордж, милый! Пойдем на кухню, я приготовлю тебе что-нибудь поесть.

Я услышал, как она поднялась с пола, и на мой левый глаз, тот, что был ближе к окну, упала тень. Я мог бы поклясться, что от этой тени мое тело прогнулось вниз еще на один дюйм.

Джордж спросил:

— Что ты делаешь на полу у окна, Глория?

— Я… просто глядела в окно, Джордж. Такой красивый вид.

— Да, но ведь там темно!

— Ну да, но красивый именно в темноте.

— Да? — сказал он. — Дай-ка взглянуть.

Она почти крикнула:

— Нет!

И я подумал: «Ну, Скотт, теперь тебе крышка. На твоем надгробии напишут: «Погиб при попытке…»

Вдруг Глория сказала:

— Пошли, Джордж, не сейчас… Слышишь? Что-то горит! Чувствуешь, какой ужасный запах?

Действительно, я тоже почувствовал его.

Часть разговора я пропустил. Потом послышались шаги. Мне показалось, что Джордж подходит к окну, и я приготовился, как только он высунет голову, плюнуть ему в лицо. Но шаги удалились. Щелкнул выключатель, в свет погас. Мэдисоны вышли из комнаты.

Я вздохнул. Теперь я могу вернуться на террасу. Но я должен действовать крайне осторожно, ибо маленькая ошибка может оказаться самой большой, а я никак не могу определить, какое движение должно быть первым. Я никогда не подозревал, что две руки и две ноги вместе составляют такое множество конечностей! Однако я решился. Осторожно и медленно протянул одну ногу и просунул носок между прутьями перил. Потом зацепился за них пяткой. Надеясь, что нога держится достаточно крепко, я согнул колено, напрягся, оторвал руки от окна и, подтянувшись к перилам, вцепился в них руками.

В какой-то момент мне показалось, что я вот-вот сорвусь, но я преодолел это чувство и перелез через перила на террасу. Внутри коттеджа слышались голоса Глории и Джорджа. Но я, не останавливаясь, выбрался с террасы на твердую землю тем же путем, каким попал туда. Сев в машину, я немного отдышался и поехал на стоянку за главным зданием. Никто меня не преследовал, так что я спокойно вышел из «бьюика» и направился к входу в отель. Там я немного постоял. Все вокруг было залито ярким светом. Но банда вооруженных убийц внутри здания была гораздо опаснее, чем освещенное пространство. Что такое пули? К тому же мы с Глорией решили, что ничего не случится, если нас увидят вдвоем. Я вошел в отель.

Все, что я знал о своем положении, сводилось к тому, что Торелли велел Джокеру следить за мной и, несомненно, уже осведомлен о том, что я от него сбежал. Больше мне ничего не было известно. Обычно такие типы, как Торелли, стараются избегать прямого насилия и убийства. Однако верно и то, что иногда отдельное, чисто сработанное убийство признается необходимым — а Шелл Скотт отнюдь не стал бы одной из жертв массового убийства.

Я нашел телефон и набрал номер, который мне дала Глория. Она сама взяла трубку.

— Привет! — сказал я. — Это я, Глория. Джордж дома?

— Да, — ответила она. — Это я.

Значит, Джордж слушает. Я сказал:

— Очень хочу вас видеть. Такой чудесный вечер, мы могли бы искупаться, как Адам и Ева.

— Звучит заманчиво, — сказала она. — Как единственные люди на всей земле.

— Не то, — сказал я, — я имею в виду — без костюмов.

— Ах, вот что! Я бы с удовольствием, милый!

— Эй, — сказал я, — вы уверены, что Джордж там?

— Да.

— Я просто так сболтнул, но, пожалуй, это неплохая идея. Как…

— Нет. «Эль Фикантадо» звучит гораздо лучше. Вы понимаете?

Я понял. Джордж примирился бы с моим приходом в ночной клуб, но не с купанием без костюма. Я его не осуждаю.

— О’кей, — сказал я, понимая, что, если нас подслушивают, нужно говорить достаточно точно. И продолжал: — Серьезно, Глория, как насчет того, чтобы встретиться в баре? Вы можете уйти одна, без мужа?

— Думаю, что смогу. Он сейчас в маленькой комнате, той, откуда выход на террасу. Впрочем, вам это ни о чем не говорит, ведь правда? Словом, я все устрою. Встретимся, скажем, через полчаса, может быть, даже раньше. Пока!

Я повесил трубку. Да, Джордж действительно дурак. Мне нужно было убить время, и, поскольку я собирался в ночной клуб, прятаться не было смысла. Все равно меня обнаружат — рано или поздно. Я вошел в бар, забрался на высокий стул и заказал «бурбон» и тоник. Это было так вкусно, что я повторил. Потом лениво побродил по аллеям, приглядываясь к лицам, и отметил одно, которое видел на совещании. Ничего не случилось, поэтому я развлекался, разглядывая афиши, рекламирующие программу ревю.

«Эль Фикантадо» означает «скала» или «утес», что весьма подходит для этого ночного клуба — ресторан, соединенный с танцплощадкой, подвешен на склоне утеса, выдаваясь над морем. Если бы пол был сделан из стекла, посетители могли бы созерцать океан прямо под собой с высоты ста футов.

Центральный номер программы был скопирован администрацией с номера, который показывался в варьете в «Ла Парла» — ночном клубе отеля «Мирадор» и, возможно, одном из самых красивых и уникальных ночных клубов в мире. Этот номер заключался в том, что при трепетном свете факелов отважный и дерзкий пловец бросался с утеса в океан и уходил на глубину сто двадцать футов. В тот вечер, наряду с прыгуном, «Эль Фикантадо» представлял своим гостям, как гласила афиша, исполнительницу акробатического танца Марию Кармен вместе с Эрнандесом и Родригесом. Тут было помещено фото Марии — прелестной миниатюрной мексиканки, которой, видимо, совсем недавно исполнилось двадцать лет. Рядом красовались фото Эрнандеса и Родригеса, но я не обратил на них внимания.

После моего звонка к Глории прошло минут двадцать, часы показывали уже 21.00, и я подошел к зданию отеля и стал ждать. Через пять минут появились двое, весьма похожие на Родригеса и Эрнандеса. Едва они прошли мимо меня, как к отелю подкатил большой желтый «кадиллак» и остановился перед входом, а из него выскочила девушка, которая могла быть только Марией Кармен.

Она была среднего роста, но впечатление, которое она производила, было далеко не средним. Мне говорили, что мексиканки созревают совсем в юном возрасте, а я бы сказал, что Мария созрела, когда ей было лет шесть. Прелестная маленькая женщина, точеная и изящная, как куколка.

Когда она пробегала мимо меня, я сказал:

— Хэлло, Мария! — просто так, из озорства. Я люблю жить с риском.

Она остановилась, видимо, подумав, что я — кто-то из знакомых, и ответила:

— Хэлло!

Похоже, пообщаться будет не так легко, как я вообразил. Я говорю по-испански, так сказать, спотыкаясь, и, если эта крошка Мария будет продолжать в том же духе, лучше сразу сказать ей «Адиоз» — единственное испанское слово, которое я могу произнести без запинки. Все же я ответил на всякий случай:

— Я сказал «Хэлло!» просто из азарта. Я узнал вас по фото.

Она засмеялась и ответила по-английски гораздо красивее и чище, чем говорю я:

— О, я к этому привыкла. А вы кто?

— Шелл Скотт.

Она сказала:

— Привет, Шелл. Ну, я побежала.

Она именно так и сделала. Но прежде, чем завернуть за угол, обернулась и звонко крикнула через плечо:

— Эй, Шелл! Посмотрите варьете, если сможете! — И исчезла.

Еще через две минуты я увидел Глорию: она обогнула здание и поднялась по ступенькам. И хотя после Марии Кармен Глория показалась мне несколько тяжеловатой — она была прелестна и очень привлекательна в красивом голубом платье, которое облегало ее фигуру, словно собственная кожа.

Она одарила меня сияющей улыбкой и подмигнула своим зеленым глазом.

— Хэлло, Шелл! Мне удалось незаметно удрать. Я вижу, вы живы и здоровы.

— Жив, но еще не совсем оправился от шока. Боюсь, ваше платье снова вгонит меня в это состояние.

Она засмеялась.

— Вам нравится? — Потом сказала, понизив голос: — Пока вы не позвонили, я не знала, где вас искать — здесь или на дне океана.

— Почти что на дне. В какой-то момент я был уверен, что сорвусь. Если бы кто-нибудь до меня дотронулся, я бы пропал.

Я предложил ей руку, и мы прошли через вестибюль.

— И большое вам спасибо, Глория, — сказал я, — за то, что вы так смело бросились на мою защиту. Я в долгу у вас.

Она сжала мою руку и улыбнулась.

— Я потребую свой долг.

Глория засмеялась и, пока мы, выйдя через боковую дверь, шли к бару, сжимала мою руку. Мы пришли рано. Нам повезло — нашелся столик на двоих прямо напротив танцевальной площадки. Я сделал заказ и огляделся.

В архитектурном отношении в зале излишеств не было. Но, сидя здесь, чувствуешь себя так, словно паришь на волшебном ковре-самолете. За нами, частично захватывая левую сторону клуба, возвышался утес, но все остальное, включая фасад и правую сторону, было воздушным пространством. Ни стен, ни потолка — только воздух и перила фута в четыре высотой по всему наружному краю клуба. Казалось, в отвесный склон утеса встроили огромную площадку и расставили на ней столики и кресла. Свет лился с утеса за нашей спиной. Перед нами была танцевальная площадка, небо и океан внизу. Слева на площадке возвышалась низкая эстрада для оркестра, который еще не начал вечернюю программу.

Когда принесли напитки, я сказал Глории:

— Надеюсь, под нашим столиком нет микрофона? И, если я не ошибаюсь, никто из соседей не навострил уши? Так что, приступим? Во-первых, кому поручено распоряжаться моим трупом?

— Никому, насколько мне известно. Джордж занялся бы этим с удовольствием, но Торелли хочет узнать, что у вас на уме. Это я и делаю — выкачиваю из вас сведения. Джордж сошел бы с ума, если бы узнал правду. С тех пор, как я к нему милостива, он ходит за мной, как собака.

Это мне было понятно. Я обдумывал следующий вопрос. Я мог получить от нее массу необходимой информации, но сам при этом не хотел выдавать ей много. Не исключено, что она ловит меня и, делая вид, что помогает, на самом деле старается «выкачать» из меня то, что нужно гангстерам.

— Сегодня днем по ошибке я попал на одно сборище, и там многие говорили о каком-то парне по имени Стрелок. Вы о нем что-нибудь знаете?

Она отпила из своего стакана.

— Немножко. Предполагается, что он должен встретиться с Торелли по какому-то поводу. Не знаю, по какому, но, видимо, достаточно важному для Торелли.

— А кто такой Стрелок? Он сейчас здесь?

Она покачала головой.

— Мошенник и жулик. Джордж знает его. Кажется, он пока не явился. По крайней мере, по последним сведениям, какие у меня есть. Они все просто в ярости от того, что Стрелок все еще не приехал. Почему его прибытие так важно?

— Именно это я и хотел знать. Сегодня кое-кто принял меня за него. Это меня немного обеспокоило. Вы не знаете, зачем он должен был встретиться с Торелли?

— Точно не знаю, Шелл. Этот Стрелок должен был что-то привезти. Но что именно, я не знаю.

— Если Стрелок не появился, значит, Торелли не получил того, что ожидал, верно?

— О, в этом я уверена. Джордж сказал мне, что Торелли просто в бешенстве, потому что не получил от Стрелка того, что ему нужно. Сейчас он старается выяснить, куда Стрелок запропастился. — Она помолчала. — Откровенно говоря, мне кажется, что Стрелок должен был привезти Торелли дурману. Ну, вы знаете, наркотики.

Я подумал, что дурман в данном случае более подходящее слово, чем наркотики. Но если то, что сказала Глория, правда, Торелли еще не заполучил папку с документами и пока не знает о смерти Стрелка.

Я сказал:

— Глория, вы можете оказать мне услугу, не задавая вопросов?

— Полагаю, да.

Как бы это лучше высказать? Если они считают ее своей, она действительно может помочь мне. Я решился.

— Лапушка, Что бы Стрелок ни привез Торелли, это должно быть что-то чертовски важное. Я бы хотел знать об этом, как только оно проявится. Вы, имея такое окружение, можете что-нибудь услышать, в таком случае сообщите мне сразу же. Но если вы хотя бы намекнете кому-нибудь, что я вас об этом просил, я погиб. Может быть, и вы тоже, но я-то уж наверняка. И если вы действительно что-то узнаете и скажете мне, а Торелли станет об этом известно, вы тоже погибнете.

На этом я остановился. Она молчала, наверное, целую минуту, потом сказала:

— Шелл, вы правда в этом заинтересованы? Вы действительно хотите знать? Вы здесь не на отдыхе, да?

Лицо ее вытянулось, и в зеленых глазах появилось выражение обиды. Если она накидывала мне на шею петлю, то делала это весьма искусно. Но если она была заодно с ними, ее мнение обо мне было, вероятно, не очень лестным. Однако я не мог позволить себе больше никакой откровенности.

Я сказал:

— Глория, лапушка, никаких вопросов, помните?

— Я рискую быть убитой, и никаких вопросов?

Я молчал. Наконец она спросила:

— Ради этого вы и согласились мне помочь? — Ее голос звучал мягко, но слегка дрожал. Не ожидая ответа, она продолжила: — Тем не менее, Шелл, я расскажу вам все, что услышу. Вы этого хотите?

— Да, я хочу этого.

Я чувствовал себя изрядным подлецом. Допив свой стакан, я сказал:

— Ну ладно, давайте наслаждаться.

— Конечно, — сказала она, — умрем, смеясь. — Она осушила стакан и подтолкнула его на середину стола. — Закажите мне еще. Я собираюсь наслаждаться, даже если это… убьет меня.

Молча, не глядя на нее, я подозвал официанта и сделал заказ. В толпе появились кое-какие знакомые лица. Мы пробыли здесь минут десять, и, когда пришли, в зале было довольно свободно. Но сейчас все места оказались заняты. И если вначале я заметил только трех бандитов, то теперь мне казалось, они составляют половину посетителей.

Глория лихорадочно глотала свой коктейль. Я наклонился через столик и положил свою руку на ее.

— Расслабьтесь, лапушка. Постарайтесь провести приятные полчаса.

Она сделала еще глоток.

— Черт возьми, — сказал я, — разве я не влез ради вас на утес?

Она слабо улыбнулась, но ответила:

— Не ради меня, Шелл.

— Ну, может быть, не на все сто процентов, Глория, но отчасти. И я бы повторил на сто процентов — ради вас.

Она улыбнулась немного веселее.

— Ну, что ж, поверю вам на слово. Я действительно верю, что вы повторили бы. — Она усмехнулась. — Догадываюсь, вы любите делать то, что трудно.

И я усмехнулся в ответ. Потом огляделся и перестал улыбаться. Сидевшие через три столика от нас две приятные пожилые пары, которые я заметил вначале, исчезли, а вместо них сели две другие пары, которых даже при самом пылком воображений приятными пожилыми парами назвать было нельзя. Девушки были достаточно красивы, но грубоватой, броской красотой — таких можно встретить в Нью-Йорке или Голливуде, в Мехико-Сити или в Париже, или в Акапулько, путешествующими со своими «дядюшками». В данном случае одним из «дядюшек» был Дэйв Морони — незначительный винтик в банде убийц в ту пору, когда Бэгси Эмбель был еще одним из вожаков. Второй — известный карманный вор, способный снять у вас с руки часы в промежутке между «тик» и «так».

Я думал о причине, заставившей пожилые пары покинуть свои места, и в это время заметил, что в зале происходит какая-то игра. Рядом со столиком, который занимали мы с Глорией, был столик на троих, за ним сидели две женщины и Невзрачного вида человечек в костюме из грубого английского твида. За следующим столиком я увидел двух типов, которых заметил утром у бассейна. Они сидели и упорно глазели.

А глазели они на двух женщин и невзрачного человечка, и с каждой секундой этот человечек становился еще невзрачнее. Не помогал даже твидовый костюм. Один из типов закурил и швырнул спичку на их столик.

Человечка передернуло. Еще через минуту обе женщины и теперь уже не просто невзрачный, но и перепуганный человечек поднялись и ушли. Типы пересели за их столик. Один из них с усмешкой, взглянул на меня.

Мы оказались заблокированными. Создалось впечатление, будто все гангстеры мира съехались сюда после трудов праведных. И им, видимо, нравилось смешивать дело с удовольствием, ибо, судя по их виду, они уже изрядно нализались.

По странному совпадению все эти гангстеры собрались здесь именно в тот час, когда сюда пришел я. А я не люблю таких странных совпадений. Посмаковав эту мысль, я обратился к Глории:

— Послушайте, лапочка, вы обратили внимание на посетителей?

Она кивнула.

— Да. Забавно и странно. Мне это не нравится.

— Значит, наши впечатления совпадают.

Она сказала:

— Интересно, не Джордж ли… — но тут же прикусила губу и умолкла.

— Что — Джордж?

— Нет, ничего. Но, конечно, он знал, что мы будем здесь. Он был возле телефона, когда вы позвонили. И все же не думаю…

— Вы считаете, что он мог передать своим, чтобы они собрались здесь? Большой аттракцион — расстрел Шелла Скотта.

— О, это… неразумно, — возразила она.

— А кто сказал, что Джордж разумен?

Я снова быстро огляделся. То, что я увидел, навело меня на мысль, что, возможно, Джордж здесь ни при чем. Двигаясь между столиками с видом небольшого дизеля-локомотива, от входа пробирался мой приятель Джокер.

Он остановился и обвел всех взглядом. Я не знал, кого он, ищет, но он недолго держал меня в неизвестности. Заметив меня с Глорией, он шевельнул плечами и тяжело затопал к нашему столику.

Я сказал ей:

— Держись, детка, нас будет трое, — и немного отодвинулся от столика. Под пиджаком у меня был мой «кольт-38», но я даже думать не хотел, чтобы размахивать им в таком месте.

Глория облизнула губы и сказала:

— О, господи, еще этот!

Джокер остановился возле нас и злобно созерцал меня в течение нескольких секунд. Потом сказал:

— Предполагалось, что ты в отеле, вошь.

— Ага, — сказал я, — наверное, под кроватью. И оставь свой вшивый лексикон.

Я встал. Посмотрел в глаза Джокеру и увидел два крошечных острия зрачков. И снова сел.

Наркоман. Я знал, что он наркоман, но чертовски не вовремя он нагрузился! Судя по его зрачкам, он был переполнен зельем: возможно, морфием. В таком состоянии он мог сделать все что угодно. Решительно все. Поведение наркоманов непредсказуемо. Вот почему я снова сел.

Он вел себя как-то странно. Впрочем, для него вполне естественно. И я не представлял себе, что он может выкинуть. Он смотрел на своих бандитов, а их было здесь немало. Джокер широко усмехнулся, обводя их взглядом и получая в ответ кивки и усмешки. Он развлекался. Его приятели, которые знали, что он комик, следили за ним в ожидании шутки. Я жаждал одного — быть где-нибудь далеко-далеко отсюда, но был твердо убежден, что нравится мне это или нет, но мне отсюда не уйти.

Наконец Джокер снова взглянул на меня.

— Не нравится, что я назвал тебя вошью?

— Не нравится.

— Ну, ладно, — отозвался он. — Почему не сказал сразу? Не буду больше называть тебя вошью. Я со всеми в дружбе.

Это мне тоже не понравилось. Я сказал, тщательно подбирая слова:

— Знаете, лучше бы вам убраться подальше. Вы мешаете мне отдыхать.

Ему показалось это забавным. Он громко захохотал, шлепая себя по животу. Внезапно смех прекратился, словно он его выключил, потом он повернулся и пошел прочь. Казалось, я должен был бы почувствовать облегчение. Но я не почувствовал, потому что он остановился у одного из столиков и сел напротив… Джорджа Мэдисона.

— Детка, — сказал я Глории, — мне это совсем не нравится. И я начинаю нервничать. Этот Джокер вместе с вашим мужем… Многим может показаться странным, что я сижу здесь с вами.

Она почти позеленела.

— Уйдем отсюда!

— Конечно. Прямо по воздуху. — Я глотнул немного воздуха. — Но можно попытаться.

Я попробовал встать, но тут случилось нечто странное. Когда я отодвинул стул, он подался дюймов на шесть назад и тотчас ринулся обратно, ударив меня сзади по ногам. Я шлепнулся на стул и оглянулся через плечо.

У меня за спиной, за столиком на четверых, сидело шесть человек, и один из них, примерно моих габаритов (отнюдь не малых), держал ногу на спинке моего стула. Он и толкнул его на место, когда я поднялся. Я не знал, кто он и чем занимается, впрочем, о последнем догадывался. Он выглядел как бывший боксер, «бывший» потому, что был не очень хорошим боксером. Сплющенный нос, поврежденное ухо, шрамы под обоими глазами. Он укоризненно покачал головой. И не произнес ни слова — ему этого не требовалось. Остальные пятеро, сидевшие за столиком и отличавшиеся лишь ростом и степенью уродливости, тоже качали головами. Они явно показывали, что я плохо себя веду.

Я отвернулся.

— Забудьте об этом, Глория. Я только что обнаружил, что мне здесь нравится.

Она все видела и, схватив стакан, начала усердно пить. Но я ее перегнал: выпил свой стакан и заказал еще, прежде чем она допила. Почти все кажется легче, когда ты наполовину пьян.

Обычно после стольких выпитых стаканов теплая волна медленно поднимается из желудка, и я начинаю чувствовать себя счастливым. Сейчас волна поднялась уже до самых моих волос, но ощущение счастья все не возникало. Я выпил еще, и это немного помогло. Я не знал, что именно они задумали, но чувствовал, что что-то заваривается. Даже имея половину мозгов, можно было догадаться, что повара — Джокер или Скоровестимый Мэдисон, или оба вместе.

— Слишком много поваров, — сказал я.

Глория сказала:

— Да, сэр. Слишком много воров.

— Не воров.

— Именно воров. Все они мошенники.

Я не собирался спорить.

— Не совсем то, что я имел в виду, — сказал я. — Джокер и Джордж. Мне не нравится, что они сидят вместе за одним столом. Кто бы другой, но не они.

Несколько секунд она смотрела на меня.

— Думаю, — сказала она медленно, — они собрались и сообразили, что два бандита лучше, чем один.

Она истерически рассмеялась.

Я не счел нужным комментировать ни ее замечание, ни ее смех. Мне вдруг пришло в голову, что они принимают меня за конкурента, вообразив, что я охочусь за документами с теми же целями, что и они, наравне с тысячью других бандитов. Я был бы счастливейшим из людей, если бы смог выбраться отсюда и отправиться на поиски этих бумаг после того, как узнал все, что можно было узнать от Глории. Милый она человечек.

— Глория, — сказал я, — ты — прелесть. И ты мне нравишься.

— И ты прелесть. Ты мне тоже нравишься.

Я хотел еще раз попытаться уйти, но в это мгновение вдруг погрузился, в черноту. На миг мне показалось, что меня ударили сзади по голове, но этого явно не было. Может, я ослеп? Возможно, официант тоже был членом синдиката и подмешал в мой «бурбон» воды из мексиканского водопровода, а эта вода может убить любого. Неожиданно в оркестре зазвучали фанфары, а со стены утеса вспыхнули прожекторы и осветили танцевальную площадку. Настало время варьете. Конферансье вытащил на площадку микрофон и заговорил в него по-испански.

— Эй! — сказал я Глории. — Варьете! Это, должно быть, неплохо.

Затем конферансье перешел на английский язык и объявил Марию Кармен, исполнительницу акробатического танца.

9

У нас были отличные места: наш столик стоял в нескольких футах от края площадки, прямо перед ней. Вспомнив Марию, я порадовался хоть этой удаче и немного выдвинул свой стул, чтобы ничто не мешало мне смотреть. Конферансье убрал микрофон, луч прожектора осветил всю площадку, и откуда-то из глубины на сцену вышла Мария Кармен.

Когда я увидел ее на улице, мне показалось, что она среднего роста. Теперь я понял, почему: тогда она была полностью одета. Она и сейчас была во Что-то одета; но это что-то едва стоило упоминания. На ней было нечто вроде лифчика, слегка прикрывавшего ее грудь, которая, должен признаться, не была средней, и плотно облегавшие тело трусики из тонкой, но, вероятно, очень крепкой ткани, поскольку они не треснули, когда Мария начала выполнять свои акробатические трюки.

Выступала она босиком. Мария медленно вышла на середину танцплощадки и поклонилась в ответ на раздавшиеся аплодисменты, в которых и я принял живейшее участие. Ударник в оркестре начал выводить дробь на барабане, сначала тихо, потом все громче и громче. Мария стояла лицом к публике, расставив ноги и сильно упираясь ступнями в пол. Потом стала медленно прогибаться назад. Вначале показалось, что Мария делает обычный «мостик», но она, вместо того чтобы просто коснуться руками пола и на этом остановиться, продолжала изгибаться, пока ее голова не показалась между ног, устремляясь вверх, и из этого причудливого положения она подарила публике ослепительную улыбку.

Мария замерла в этой позе на несколько секунд, и в это время увидела меня, узнала и слегка кивнула головой — это выглядело действительно странно. И вдруг подмигнула мне.

Я улыбнулся в ответ, и акробатка стала разгибаться обратно, как вдруг Глория спросила:

— Что это означало?

— Что означало «что»? — Я чувствовал выпитый «бурбон».

— Вы знаете, что означало «что».

— Похоже, она кому-то подмигнула.

— Похоже, что вам. Вы с ней знакомы?

— Лишь настолько, чтобы обменяться «хэлло».

— Но она же не говорит «хэлло» таким образом?

Я оставил этот вопрос без ответа: разговаривать было некогда. Мария двигалась теперь быстрее. Оркестр играл что-то в джазовом стиле, а она кружилась, и прыгала, и садилась на пол, и продолжала делать множество других более странных движений. Она села, например, и приставила к затылку одну ногу, потом вторую, и я не сомневаюсь, что, будь у нее третья нога, она бы приставила и ее. Казалось, еще немного, и у нее не останется ничего, кроме того, что за головой.

Я смотрел как зачарованный. Мне приходилось пару раз видеть женщин в разных странных позах, но сейчас я понял, что видел далеко не все. Извиваясь на полу, Мария поочередно постояла на голове, потом на спине, потом на ягодицах, как будто прошлась по самой себе. Некоторые положения не стоит даже описывать — невозможно описывать невозможное. Мария двигалась по всей площадке, время от времени срывая аплодисменты и на какие-то мгновения задерживаясь у края, прямо передо мной. И я блаженствовал.

Она была в двух футах от меня, может быть, даже ближе, и вдруг снова подмигнула.

— Ах, вот как! — прошипела Глория. — Значит, все-таки вам!

А потом Мария, кружась, вернулась в центр площадки, где упала как будто без чувств, но тут же вскочила на ноги и раскланялась. Публика бешено аплодировала. Послав в зал воздушные поцелуи, она убежала, и конферансье на двух языках объявил, что сейчас Мария Кармен выступит с двумя партнерами — Эрнандесом и Родригесом.

Они выбежали втроем и прыгали и бегали, как сумасшедшие, — мужчины в черном трико и свободных белых рубашках, а Мария Кармен все в том же одеянии, которое до сих пор почему-то не треснуло.

Потом один из партнеров крикнул по-испански:

— Алле… оп! — или что-то похожее, и Мария с разбегу прыгнула. Будь я проклят, если он не схватил ее за ногу и не отбросил в сторону. Она взлетела в воздух и опустилась на плечи второго партнера. Это повторялось несколько раз — она прыгала вверх и проносилась по воздуху, словно ракета.

Я закрыл глаза, чтобы не видеть, что с ней творили. Но так было хуже, и я снова стал смотреть. Все было о’кей. Они продолжали перекидывать, ее, как сумасшедшие. Мария была так прелестна, что я изнемогал от мысли: а вдруг кто-нибудь из них ее не поймает. Ведь здесь не было стен, и она просто вылетела бы в открытое пространство. О, это было ужасно! Они перебрасывались ею снова и снова, выше и выше. Я опять закрыл глаза. Вот на этот раз уж точно, я знал, с нею все кончено. Сейчас я открою глаза и увижу, как эти двое перегнулись через перила и с воплями смотрят вниз. Но когда я открыл глаза, увидел, что все трое стоят, дружно держась за руки, и, улыбаясь, кланяются под звуки фанфар и гром аплодисментов.

Потом один из партнеров, по-моему, Эрнандес, подошел к посетителю, сидевшему в нескольких футах от меня, а затем, поговорив с ним, — к Джорджу. Я удивился, о чем он может говорить с гиппопотамом. Или почему Джордж хочет говорить с Эрнандесом. Или… Но тут я услышал, что Глория откашливается, видимо, собираясь что-то сказать.

Я повернулся к ней.

— Ну, как, лапушка, понравилось? Получили максимум удовольствия?

— Думаю, вам это понравилось больше, — сказала она ледяным тоном. — Жаль, что нет специальных варьете для женщин.

— Это мысль! Может быть, какой-нибудь умный мальчик сколотит миллионы на варьете для женщин. Но, с другой стороны, разве женщинам не нравится смотреть на женщин?

— Не так, как мужчинам. Что за выпендреж устроила эта… эта маленькая эксгибиционистка! Полагаю, вы считаете, в ней масса секса?

Я усмехнулся и допил свой «бурбон». Потом меня вдруг словно ударило. Я медленно поставил стакан на стол и оглянулся, чтобы осмотреть сборище. Представление было настолько захватывающим, что я совершенно забыл, где я, забыл об окружающих меня бандитах и даже о Джокере, о котором нельзя было забывать ни на секунду. Или… почему Джокер хочет говорить с Эрнандесом. Я даже почти не обратил на это внимания. Черт возьми, что же тут происходит?

Они сидели достаточно близко, и я мог уловить обрывки разговоров, но беседа велась по-испански, так что для меня в этом было столько же пользы, как если бы они говорили на птичьем языке. Но в том, что говорил Эрнандесу собеседник, мне удалось уловить несколько слов, Эрнандес одобрительно кивал и, очевидно, поддакивал, а затем следовал поток непонятных слов.

Потом этот карточный шут Джокер вышел на танцевальную площадку и сгреб микрофон, а Эрнандес присоединился к Марии и Родригесу, и все трое стали о чем-то оживленно болтать.

— Господа и дамочки! — начал Джокер.

Все его дружки зааплодировали, засвистели, затопали ногами, и в их восторге было что-то странное и непонятное. Джокер сиял и усмехался и, видимо, испытывал истинное удовольствие. Помахав рукой, чтобы водворить тишину, он продолжал:

— Все устроилось!

Толпа ловила каждое его слово, умирая от любопытства, какую еще шутку он придумал.

— С разрешения администрации и с ее любезного согласия нам покажут дополнительный аттракцион. Знаменитый комический танцор, который находится сегодня среди нас, исполнит для вас вместе с ними, — он ткнул пальцем куда-то через плечо, — акробатический танец. — Он сделал паузу. — А теперь, — сказал он, блаженствуя, — я представлю его вам, поскольку он с радостью согласился танцевать для вас. Итак, знаменитый иностранный комический танцор — Шелл Скотт!

10

Бежать. Бандиты или не бандиты — все смешалось. Бежать.

Я вскочил и повернулся, сделав грациозный пируэт, но в это мгновение в оркестре раздались фанфары, и на меня упал луч прожектора. На меня, в самый момент движения. Я замер, резко повернув голову от слепящего света. Все закричали: «Ура!», и этот крик тут же потонул в визге и свисте. Сплошной восторг! Можете положиться на старину Джокера.

Я сделал движение вперед, но в этот момент тощий малый за соседним столиком поймал мой взгляд и скинул салфетку с пистолета, который держал в руке, а потом снова ее набросил. Он был не единственным, кто имел оружие. Я почувствовал, как жесткое дуло пистолета уперлось мне в бок, и, оглянувшись, увидел тупо усмехающееся самодовольное лицо Джорджа Мэдисона.

— Не портите удовольствия, Скотт, — сказал он. — Станцуйте что-нибудь хорошенькое.

Он еще раз ткнул меня в бок пистолетом, причинив резкую боль, и тут же рядом появился Джокер. Они вытеснили меня из луча прожектора, чтобы им было легче отобрать мой кольт, что Джокер и сделал, ударив меня им же по голове. Он слышал замечание Джорджа и повторил: «Что-нибудь хорошенькое».

Мне было больно. Я сказал:

— И что же вы собираетесь делать? Стрелять мне в ноги? Когда я возьму вас на мушку, Джокер, я не стану стрелять по ногам. Подумайте над этим, и вы поймете, куда я буду стрелять.

Они оттащили меня на край площадки, где было почти темно, и Джокер снова ударил револьвером по моему затылку, на этот раз сильнее. Он не хотел меня оглушить — только немного поубавить мой пыл, но выбрал для этого неудачный способ. Я был в бешенстве и готов был сразиться со всеми бандитами вселенной. Но Джокер толкнул меня с такой силой, что я пролетел через танцевальную площадку, упал и долго поднимался, скользя и падая на натертом полу.

Толпа впала в истерику. Убийцы, грабители, торговцы наркотиками и шантажисты — все, кто были здесь, надрывали глотки, вопя и хохоча. Я, наконец, обрел равновесие и с минуту стоял почти в центре площадки, сжимая и разжимая кулаки, готовый взорваться. Повернув голову, я увидел Марию, которая хлопала в ладоши и смеялась, в то время как оба ее партнера ободряли меня криками. Они приняли это представление за чистую монету!.

Прожектор бил мне в глаза, и я не видел Ни Джорджа, ни Джокера. Иначе я бы на них бросился. Но все сливалось, кроме лиц у самого края площадки, и среди них было лицо Глории. Волны музыки заглушали шум прибоя, звучавшего где-то подо мной, смешиваясь с волнами смеха, криков и свиста.

Я жаждал пулемета. Бомбы. Я хотел зарыть их всех по шею в землю, прогнать по ним табун лошадей. Я хотел…

Внезапно все, что я хотел, вытеснило одно желание — бежать отсюда. И в этот момент раздался этот нелепый возглас акробатов: «Алле… оп!», и я в ужасе метнулся в сторону. Мария взлетела вверх, ее партнеры ловко поймали ее и, держа — один за руку, другой за ногу, — стали раскачивать, глядя на меня. Раскачивать все сильнее и сильнее. О, нет, ради бога — нет! Нет!

Они собирались бросить ее мне!

Я отшатнулся, замахав на них руками, под вопли и смех, которые стали еще громче, — они все считали, что это очень весело. Мария раскачивалась все сильнее, то почти касаясь, пола, то взмывая в воздух, а я пятился и кричал:

— Не надо! Пожалуйста, не надо! Если вам дорога ваша… — И тогда они бросили эту женщину прямо в меня.

Мария летела по воздуху, извернувшись в сидячую позу, грациозно поджав под себя одну ногу и подняв над головой слегка согнутую руку. На ее лице сияла счастливая улыбка.

Я вскрикнул в панике, но сделал все то; малое, что смог сделать. Она обрушилась на меня, а я поймал ее за ногу. Мы оба устремились в одном направлении, в том, куда она летела, только теперь, мы скользили по полу: я — лежа на спине, Мария сверху, полуобняв меня за шею, и это было не вовремя и неуместно.

Когда я упал, моя голова чуть не пробила пол, но он оказался таким же крепким, как и голова. Вокруг все бесновались. Я услышал три шли четыре глухих удара, как от падения. Очевидно, зрители вывалились, из своих кресел и с визгом катались по полу.

О, это был небывалый успех!.. Я стал звездой, гвоздем программы. Теперь Джокер умрет счастливым, он достиг высочайшей вершины. Может быть, он и умрет счастливым, но, клянусь богом, он умрет непременно.

И вот он рядом со мной, с выражением дьявольского веселья на уродливом лице, по которому катились слезы. Мария Кармен исчезла, но я все еще лежал на спине, оглушенный падением. Я попытался посмотреть направо, туда, где оставались счастливые люди, но в этот момент меня отбросило так далеко, что я оказался за, эстрадой для оркестра. Видимо, это было необходима для осуществления того, что задумал Джокер, потому, что он сказал:

— Позвольте, я помогу вам, танцор.

Затем он поднял мою голову и, выпустил ее так; что она с силой ударилась об пол. Он ударил: по полу моей головой.

Вероятно, на какое-то время я потерял сознание, хотя все еще слышал голоса веселящихся людей. Но то, что: происходило сейчас, совершенно очевидно, было порождением моего затуманенного сознания.

Передо мной возникло двое людей. Один, схватил меня за руки, другой за ноги подобно тому, как Эрнандес и Родригес держали раньше Марию, и эти двое возле меня были, похожи на Джокера и Джорджа. Должно быть, я все еще не пришел в себя, все происходило во сне.

И в этом сне Джокер и Скоровестимый Мэдисон вынесли меня на площадку и, держа за руки и за ноги, стали раскачивать. Позади была публика, а впереди ничего, кроме свободного пространства, и звезд, и океана далеко внизу.

И вот я взлетел вверх. Внизу мелькнула поверхность воды. Если бы я не знал, что это глупо, я бы додумал, что они хотят бросить меня в океан.

И в этот момент они меня отпустили, и я увидел, что на меня несутся перила, а потом они пронеслись подо мной, и внизу уже ничего не было, кроме океана.

Странно. Даже эти сумасшедшие бандиты не бросили бы меня в океан.

11

Как только я перелетел через перила и увидел внизу черную бездну, я понял, что шутки кончились. Даже во время прилива расстояние до низу было не менее сотни футов, во время же отлива… ну, а сейчас начался отлив.

Я мчался по воздуху, как неуправляемый снаряд. Как я попал сюда? Я мчался вниз, брыкаясь и крича, пытаясь падать ногами вперед, чтобы не сломать позвоночник, когда достигну воды — если я ее достигну. Я упал в воду ногами вперед.

Я упал в вертикальном положении, но меня как будто вытолкнуло обратно, а потом, словно молотом, ударило снизу и с боков. Но это была вода, и я был жив и невредим и не собирался умирать. Я брыкался и барахтался, бил по воде руками и продвигался вперед — только не в нужную сторону: я все еще погружался, увлекаемый инерцией падения. Наконец, мое движение вниз замедлилось, и мне показалось, что я иду кверху, хотя даже не был уверен, что плыву по косой. Было ощущение, что я провел под водой добрый час и мои легкие вот-вот вырвутся из груди.

Мне удалось сбросить пиджак, Но это было все, чего я добился перед тем, как начал подниматься.

И вот я пробил головой воду и, крича, стал дышать, пытаясь вобрать в себя весь воздух Акапулько. Постепенно голова моя перестала кружиться. Океан был спокоен. Одежда и обувь тянули меня вниз, и приходилось бороться изо всех сил только для того, чтобы удержаться на поверхности. Все же хотя и медленно, но я продвигался к берегу, и, наконец, мои пальцы коснулись скалы. Последним усилием я подтянулся и выбрался из воды.

Я лежал и думал, смогу или нет когда-либо двигаться вновь. Скалистая поверхность казалась мне мягкой, как перина, и мне пришло в голову, что я избрал неверный путь для поисков секретных документов. Наконец, я поднял голову, досмотрел на небо, с которого летел в океан, и увидел огни. Это были лучики фонарей, и они спускались по ступенькам, ведущим на берег от самого «Эль Фикантадо». Возможно, искали мои останки.

Ведь скорее всего я должен был разбиться насмерть. Может быть, бандиты думали, что я утонул. Они были наполовину правы: я был почти утопленником. Однако доказывать им, что я жив, не было никакого смысла. Совсем ни к чему, чтобы они узнали, что я жив. На берегу было темно, но мне удалось пробраться вдоль подножия утеса, цепляясь за скалистые выступы и обдирая кожу с рук. Я ушел достаточно далеко от спускающихся огней, так что никто не смог бы заметить меня в темноте, среди скал и камней.

Я отдохнул, чувствуя себя временно в сравнительной безопасности, и попытался понять, чем обусловлено мое фиаско. В одном только я был уверен: Винченте Торелли не принимал в этом никакого участия и едва ли одобрил бы то, что произошло. Люди, подобные ему, просто не прибегают к таким действиям. Если бы он захотел от меня избавиться, он бы сделал это быстро и эффективно. Мне не верилось даже, что Джокер и Мэдисон с самого начала задумали то, что у них в конце концов получилось. Должно быть, они слишком увлеклись, забавляясь своей шуткой. У меня возникла мысль, что бес внес их в свой черный список. Если это так, значит, они числятся одновременно в двух списках.

Возможно даже, что ни один из гангстеров, кроме Джокера и Мэдисона, не участвовал в этой проделке. Они, вероятно, просто собрались, чтобы позабавиться, не зная заранее, какое развлечение им предложат. На минуту в голове пронеслась мысль о Глории. Была ли она посвящена в то, что должно было произойти? Я не хотел так думать, но все-таки такую возможность не исключал.

Я думал и о том, как сейчас поступить. Вернуться в свой номер в «Лас Америкас» я не мог: Джорджи и Джокер утопили бы меня в луже. Может быть, — они и не хотели уничтожить меня, но для моих будущих планов важно было знать это наверняка. Мне нужно было знать множество вещей, например, что было после того, как я исчез, как повели себя бандиты, что делала Глория и что с ней сейчас. Я невольно усмехнулся, подумав, что я исчез из переполненного бандитами ресторана именно тем способом, какой предложил Глории, — «прямо по воздуху».

Однако мне пора было улетучиваться отсюда и хотя бы временно уйти в подполье. О том, чтобы добираться пешком до города, нечего было и думать. Особенно, если они предполагали, что я погиб.

Поразмышляв несколько минут, я решил, что стоит попробовать добраться до моего взятого напрокат «бьюика». Автостоянка находилась на достаточном расстоянии отсюда, в этот час там наверняка почти никого нет, так что, если я буду действовать осмотрительно, все будет в порядке. Имея машину, я смогу уехать в любое место. Например, в Калифорнию. В конце концов, если дела и дальше пойдут таким же образом, пусть гангстеры захватывают Соединенные Штаты. Пусть они захватывают хоть весь мир, и провались они все к черту. А я пройду по этой узкой полоске у воды сотню футов, потом взберусь на утес и отправлюсь в обход к автостоянке. И я пошел.

Через десять минут я был почти у цели. В полутьме, в шестидесяти футах от меня, виднелся мой «бьюик». Но я колебался, решая, что лучше, — подойти к нему с небрежным видом, как ни в чем не бывало, или, быть может, подползти на брюхе. Недалеко от машины вдруг вспыхнул огонек: кто-то закурил сигарету. Кто это мог быть? Кто-нибудь, кто вышел подышать свежим воздухом, или один из бандитов, поджидающий меня на случай, если я остался в живых? Бандиты вооружены… А мой «кольт» остался у Джокера. Я оглядывался — нет ли поблизости других фигур, занявших стратегические точки, и увидел желтый автомобиль, который узнал сразу: «кадиллак» Марии Кармен.

Пять секунд — и я все обдумал. Пригнувшись, чтобы не привлечь ничьего внимания, я пробрался между рядами машин к желтому «кадиллаку». Он не был занят. Я влез на заднее сиденье и скорчился на полу.

Тянулись долгие минуты, у меня уже начало сводить мышцы, как вдруг я услышал дробный стук высоких каблучков по асфальту. Я запрятался поглубже за спинку сиденья. Кабина водителя открылась, и Мария Кармен проскользнула в машину, захлопнув дверцу. Она что-то напевала про себя, как будто вполне, всем довольная. Я поднялся за ее спиной, перегнулся и схватил одной рукой за плечо, а другой зажал ей рот. Она чуть не ударилась головой о крышу машины.

Держа ее, в то время как она жевала мою ладонь, я сказал:

— Мария, это Шелл Скотт. Вы просили меня не пропустить представление. Помните?

Она перестала сопротивляться, и я добавил:

— Я просто не хотел, чтобы вы закричали. Так что, пожалуйста, не кричите.

Я отпустил ее.

Она не закричала. Повернувшись, она уставилась на меня, и я сказал:

— Простите за вынужденную грубость, но, если бы вы хоть чуть пискнули, это привело бы сюда кучу моих… гм, друзей!

Несколько секунд она смотрела на меня, а потом стала хохотать, как сумасшедшая.

— Я поняла, что вы не профессионал, по тому, как вы поймали меня, — проговорила она сквозь смех. — Но вы действительно не упустили представления!

— Вообще-то мой вид спорта — кегли, — сказал я, — но у меня быстрая реакция.

Она еще немного посмеялась.

— Вам не хватает только практики. — Потом она успокоилась и спросила: — А что вы здесь делаете? Я имею в виду, в моей машине.

Я объяснил, как попал в ее «кадиллак», потом сказал:

— Поскольку вы единственная из всех, в ком я не чувствую врага, я подумал: может быть, вы увезете меня подальше от этой шайки? Я спрячусь на полу.

— Конечно. Перебирайтесь вперед.

С каждой минутой эта девочка нравилась мне все больше.

— Лучше я подожду, пока мы не отъедем отсюда. Надеюсь, вы расскажете мне, что было после того, как закончилось представление.

Она снова засмеялась и включила зажигание.

— Масса интересного, — ответила она. — Почему вы живой?

— Это останется для меня тайной до конца моих дней.

Я примостился внизу, жалея, что при мне нет оружия, между тем она вырулила на шоссе и поехала в направлении Калло де Тамбуко. Никто нас не остановил.

Когда мы свернули направо, на бульвар Мануэля Гусмана, она сказала:

— Ну вот, теперь можете перебираться вперед.

Я перелез через сиденье и шлепнулся рядом с ней.

— Куда вас отвезти? — спросила она.

— Не знаю. Но спасибо за то, что вы меня вывезли оттуда, Мария.

— Не за что.

— Можете провезти меня еще немного? Подальше от того, что осталось позади?

— Конечно! Куда угодно. До завтрашнего выступления я совершенно свободна. Если оно состоится! — Она хихикнула.

Я откинул голову на спинку сиденья. Теперь, когда я немного успокоился, я серьезно задумался над тем, что же делать дальше. В эту ночь, вероятна, больше ничего уже не случится, во всяком случае, я не вижу и не жажду новых приключений. В другое время я бы давно уже спал в своей постели. Фактически я не ложился с тех пор, как пошел в «Эль Фикантадо». Отдых в «Лас Америкас» исключался, а мысль о том, чтобы переночевать в вонючем отеле «Дель Мар», была мне противна. Я и так уже достаточно сражался, чтобы воевать еще всю ночь с тараканами и клопами. Но, похоже, этот отель будет моим единственным пристанищем.

Я прислонился к дверце с моей стороны и посмотрел на Марию, Стекло было опущено, и ароматный ветерок Акапулько играл ее волосами. Разговаривая, она время от времени поглядывала на меня, и ее красивые губы изгибались в улыбке. Она снова была в обычной одежде, но теперь уже не казалась мне средней. Даже сидя в спокойной позе, она была переполнена воодушевлением и энергией.

— Вы такая живая и бодрая, — сказал я. — Что вы делаете со всей этой энергией?

— Ну, я выпускаю огромную ее часть во время выступления. — Она снова взглянула на меня с быстрой улыбкой. — Много плаваю. Занимаюсь водными лыжами. Здесь для этого прекрасные условия. А вы любите водные лыжи?

— Нет… Я… гм… вдруг разлюбил воду.

Она засмеялась.

— Это очень легко. Может быть, я как-нибудь научу вас.

— Что ж, танцевать вы меня уже научили. Кстати, что было потом, ну, после?

Тут она взглянула на меня серьезно.

— Сначала скажите — эти люди действительно хотели вас убить? Вначале я подумала, что это комический трюк.

Я покачал головой.

— По правде сказать, не уверен. Конечно, они были бы не против убить меня, но собирались ли они сделать это сегодня, право, не знаю.

— Так вот, — сказала она, — после вашего ухода, — она усмехнулась, — ресторан сразу опустел. Только что было полно народу, и вдруг все исчезли. Остались сидеть только за тремя-четырьмя столиками. Многие даже не допили свои стаканы.

— Вот как? А девушка, с которой я был? Как она себя вела?

Мария искоса взглянула на меня.

— Она вела себя глупо. Надавала вокруг себя пощечин и подняла страшный шум. Побила тех двух, что бросили вас вниз. Даже меня ударила. Меня-то за что?

Я оставил этот вопрос без ответа.

— Может быть, это очень важно, Мария. По-вашему, она действовала так, как будто произошедшее со мной было для нее неожиданностью?

— Естественно. Я бы сказала, что все действовали так. Я бы вцепилась ей в волосы, если бы тот тип не увел ее с собой.

— Какой тип?

— Тот, огромный, с тупым лицом. Один из ваших друзей.

Это могло значить очень многое или ничего. Тип с тупым лицом — это, очевидно, Джордж. Естественно, что она ушла домой с мужем. Теперь я был почти уверен, что мое «купанье» в океане было шальным экспромтом. Я подумал, что в эту ночь мне, пожалуй, больше нечего делать, как вдруг Мария спросила:

— Ну как, придумали, куда вас отвезти?

— Куда-нибудь в город. Переночую в каком-нибудь маленьком отеле, не на виду, пока не обдумаю, что делать дальше.

Мы поговорили еще немного, пока она медленно вела машину по направлению к городу. Мария спросила, в связи с чем у меня возникли осложнения с такими неприятными субъектами. Я сказал ей, что я сыщик, и туманными ответами постарался увести ее в сторону от главного.

Наконец Мария сказала:

— Шелл, по вашим словам, город кишит миллионами вооруженных бандитов, которые, возможно, подстерегают вас. Я снимаю дом неподалеку отсюда. На берегу. Если хотите, можете переночевать у меня. Там вы будете в полной безопасности. — Она засмеялась. — От бандитов.

Забавно, но мне ни разу не пришло в голову, что у нее есть дом, где я могу укрыться. Однако эта мысль, вероятно, существовала где-то у меня в подсознании, потому что, когда она произнесла это, я вдруг почувствовал себя необыкновенно счастливым.

— Знаете что? — сказал я. — Это звучит как ответ на все мои вопросы и как разрешение многих проблем.

Я взглянул на нее. Это было лучшее предложение, какое я получил за весь день. Я посмотрел пристальнее, вспоминая, как она танцевала, придвинулся к ней поближе и, посмотрел на нее по-настоящему. Нет, клянусь, действительно это было лучшее предложение за весь день.

— Ну, как, поехали? — спросила она.

— Да, — ответил я, — конечно да. А вы не можете ехать быстрее?

12

Дом, который снимала Мария, был расположен в укромном местечке в одной-двух милях за городом, на самом берегу моря. Она поставила машину за домом и, взяв меня за руку, повела к входной двери. Не потому, что я медлил следовать за нею, просто она лучше ориентировалась в темноте и сама не хотела терять время.

В передней она включила свет.

— Ну вот, — сказала она, — ваше убежище. Нравится?

Откровенно говоря, в моем положении мне понравился бы любой сарай. Но этот дом был местом, где вам хотелось бы жить. Мягкий свет не бил в глаза, на стенах висели красочные репродукции, гармонируя с яркими расцветками уютных диванов и кресел. Пол покрывал тростниковый ковер, а снаружи, всего в нескольких ярдах от дома, шумел прибой.

— Прелесть, — сказал я. — Я мог бы скрываться здесь, целый год.

Она улыбнулась.

— Я буду здесь только два месяца. — Она окинула меня критическим взглядом. — Господи! Да у вас ужасный вид! Вам нужно переодеться во все сухое.

Я начал было придумывать, как бы повеселее ответить, но Мария не дала мне времени. Она вышла из комнаты, но быстро вернулась и, схватив меня за руку, потащила за собой.

— Включите подогрев воды, — сказала она, — и через пять минут у вас будет горячая вода. — Она втолкнула меня в ванную. В углу, отделанный изразцами, был большой душ.

— Забирайтесь туда, — сказала она. — Даже в Акапулько можно простудиться. Ну, как, я хорошо о вас забочусь?

— Ага. Душ — это отлично! — Я ждал, когда она уйдет и я смогу раздеться.

Мария следила за мной, мило улыбаясь.

— Ну, что же вы? Не встанете же вы под душ в одежде?..

— О, нет, я никогда этого не делаю.

Прислонившись к стене, она следила за мной. Я сказал:

— Сказать по правде, обычно я принимаю душ в одиночестве.

Она закинула голову и рассмеялась.

— И это все, что вас волнует?

Затем подошла ко мне и остановилась. Ее голова едва достигала моего подбородка. Она показала на кобуру, которая все еще была на мне.

— Это что — для оружия?

Подергала ремешок, сняла кобуру с моего, плеча и стала расстегивать рубашку. Я схватил ее за руку.

— Эй, послушайте, полегче. Оставьте. Я сам. Я умею.

Она усмехнулась:

— Я сделаю это лучше. Пустите.

— Нет, нет. Я сам.

Мария вздохнула и любезно сказала:

— Ну, ладно, Шелл. Отдадите мне все это за дверью.

— За дверью?

— Ну, да. Я пойду приготовлю выпить, если вы уверены, что справитесь сами.

— Конечно, уверен. То есть, конечно, я не сомневаюсь… я не справлюсь в одиночку… то есть, черт возьми, женщина, раздеться я сумею и сам!

Она усмехнулась.

— Именно это я и имела в виду. Можете снимать свою одежду в полном одиночестве.

Она слегка ущипнула меня, повернулась и вышла.

Я разделся, включил подогрев воды и повернул кран.

По собственному опыту я уже знал, что в Мексике из крана, помеченного буквой «Г», обычно течет не горячая, а холодная вода, а из того, что помечен буквой «X», — не холодная, а ледяная. Однако струя воды постепенно теплела. Должно быть, у Марии хороший подогрев воды.

Я отрегулировал душ, собрал свою одежду и поднес ее к двери.

— Ой-хо-хо! — сказал я.

Послышался стук каблучков: Мария подошла к двери ванной.

— Ой-хо-хо! Вы можете впустить меня?

Впустить ее? Я сказал:

— Ну, ну…

Она прервала меня.

— Вы разделись, наконец?

— Да, да, разделся.

Открыв немного дверь, она просунула в щель руку и начала шарить ею, ища мою одежду. Мы оба повторили «Хоп!», и я подсунул свой узелок под ее маленькую цепкую руку.

Она заливалась за дверью смехом, как девчонка, на которую напала «смешинка» — приступ безотчетно-счастливого смеха. Наконец, проговорила:

— Одну минутку. Пойду принесу вам стаканчик.

И убежала, а через минуту я снова услышал ее шаги. Однако на этот раз она не стучала каблучками. Ее шаги звучали так же, как в «Эль Фикантадо», когда она танцевала босая. Ну что же, в конце концов, она у себя дома. Если ей хочется ходить босиком, пусть ходит. Вдруг у меня по коже побежали мурашки. Черт возьми, душ ведь тоже ее.

Мария снова просунула руку в приоткрытую дверь, но теперь в ней был высокий, наполненный до краев стакан. Не знаю, что в нем было, что-то вроде коктейля, я схватил стакан одной рукой, а ее руку — другой и выпил все до дна. Потом опустил стакан на ее ладошку и сказал:

— Еще!

— Хоп! — сказала она и добавила: — Вот вам еще один!

Я невольно засмеялся. Очевидно, она принесла сразу два стакана.

— Спасибо, — сказал я. — А это не ваш?

— Можете выпить, для себя я приготовлю еще.

Все, что она говорила, стало казаться мне очень забавным. Видно, первый стакан уже начал оказывать свое действие. Я отпил из второго и услышал ее удаляющиеся шаги. Отпил еще глоток и полез под душ. Во мне росло ощущение счастья. Согревавший изнутри ликер, горячая, ласкающая кожу вода, и снаружи — никаких следящих за мной жесткими глазами бандитов.

Я даже не слышал, как Мария вернулась. Просто открылась дверь, и она вошла в ванную, явно намереваясь тоже принять душ. И, конечно, не собираясь делать это в одежде. В руке она держала наполненный стакан. Закрыв дверь, Мария непринужденно отхлебнула глоток и, усмехаясь, посмотрела на меня.

— Я вижу, вы освоились.

Я ответил что-то, чего она не поняла. Допив свой стакан, она поставила его на столик. Заметив мой стакан, спросила:

— Допьете?

— Да, пожалуй. Спасибо. Думаю, что допью. Уверен, что допью.

Я допил остаток коктейля. Она взяла у меня стакан, перевернула его вверх дном и поставила рядом со своим. Вода лилась мне в открытый рот. Потом Мария повернулась и пошла на меня. Да, это было единственно подходящее слово — пошла на меня.

— Подвинься, Шелл, лапушка. Выдели Марии немного места.

Я подвинулся. Подвинулся в самый угол. Я знаю правила вежливости.

— Конечно, — сказал я. — Иди сюда. Вода — просто чудо.

Она подлезла под струю воды.

— М-м-м! — вздохнула она. — Хорошо!

Я не знал, что сказать, но сказать что-то мне определенно хотелось. Не следовало просто стоять столбом. Если я буду просто стоять, как столб, Мария подумает, что я невоспитанный олух. Однако это был, видимо, один из тех моментов, когда очень трудно подобрать нужные слова.

— Да, — сказал я. — Ах, Мария, ты такая красивая.

Она не ответила и взяла мыло.

Я попытался еще раз.

— Право, — сказал я, — у тебя здесь прелестное гнездышко. Очаровательное, уютное гнездышко.

— Вода в самом деле, чудо, — сказала она. — Потри мне спину.

Ну, если она не хочет разговаривать, ей-богу, я не против. Не будем разговаривать. Я потру ей спину. Что я и начал делать, а она в это время повторяла;

— М-м-м! Хорошо!

Наконец, вода стала остывать, и мне пришло в голову, что с меня уже хватит вторжения посыльных, карабканья по террасам, висящим над бездной, и разговоров под душем.

— Детка, — сказал я, — давай выбираться на этого тесного угла.

Так мы и сделали. Она примчалась в затемненную спальню и буквально втолкнула меня в постель.

Эта маленькая акробатка была просто необыкновенна. Ее выступление в ресторане было ничто — легкая разминка перед настоящей игрой. А сейчас, продолжая сравнение, начался чемпионат.

Я знал, что где-то за моей спиной открыто окно, и не исключено, что какой-то дьявол-бандит подсматривает в него и наводит на меня дуло пистолета. Меня это не тревожило. Пусть там хоть десять бандитов с пистолетами — мне было все равно. Это как будто принадлежало какой-то прошлой, давно прожитой жизни, да к тому же я знал, что мне едва ли доведется долго жить.

Все последнее время было насыщено странными приключениями, которые расшатывали мою веру в законы вероятности. Больше того — в законы возможного.

Наконец, наступили покой и безмолвие, как в могиле. Может быть, подумал я, это действительно смерть.

Позже Мария сказала:

— Шелл?

— Да, — сказал я. — Ты здесь?

— Шелл, — повторила она.

— Да?

— Встань и включи свет.

— Встать и включить свет! О, господи! Ну, конечно, встать и включить свет. Почему ты решила, что я могу двинуться? Я что-то вывихнул. Я все вывихнул.

— Шелл.

— Да?

— Ты знаешь, кто я?

— Ага. Ты — шпион в пользу синдиката. Ты меня поймала, и теперь они получат все на свете.

— Не знаю, о чем ты говоришь. Я хочу сказать, то, чем я была, того уже нет. Ты меня уничтожил. Я даже не могу включить свет.

— К черту свет. Не хочу никакого света. Хочу, чтобы всегда было приятно и темно.

— Шелл.

— Ну?

— Спокойной ночи, Шелл.

— Спокойной ночи, Мария.

Так закончился наш разговор. Последнее, о чем я подумал, прежде чем заснуть: Мария Кармен едва ли сможет много танцевать завтра вечером.

13

Наступило утро, о котором я охотно не стал бы рассказывать.

Мария принимала душ, что-то напевая, — настоящее воплощение радостной энергии. Мне же едва удалось опустить одну ногу. Я осторожно пытался дотянуться пальцами до ковра, когда Мария вышла из ванной, накинув на себя атласный халатик. Она выглядела свежей и сияющей, как утренняя роса, была оживлена и прелестна. И, черт возьми, слишком уж жизнерадостна.

Она присела на край кровати и пристально посмотрела на меня.

— Как мой мальчик?

Я не ответил: об этом она могла судить, по моему виду. То, что я чувствовал, было совершенно незнакомой мне прежде похмелье от моих вчерашних возлияний в ресторане, от морской воды, воды из душа, того, чем напоила меня Мария, плюс тысячи разных мелочей.

Она вгляделась в меня еще пристальнее.

— Ух, твои глаза просто ужасны.

— Ты бы посмотрела на них изнутри.

— Ты хочешь сказать, что ты ими видишь?

— Я вижу цвет.

— Гм. Интересно только, какой?

— Оставь их в покое. Не могу думать, не могу смотреть. — Я закрыл глаза. — Какой сегодня день? Который час?

— Одиннадцать часов утра, тринадцатое апреля 1952 года. Светит солнце, море голубое, маленькие…

— О, прекрати! Значит, мир все еще существуем!

Она засмеялась.

— Существует. Вставай и я приготовлю тебе роскошный завтрак.

Я застонал.

— Не утруждай себя. Принеси мне просто тарелку «бурбона».

Мария ушла и через две минуты вернулась, неся два стакана: один с шипучей сельтерской, другой — с какой-то жидкостью. И то, и другое я выпил с полным безразличием. Она села на край кровати и взяла мою руку. Я попросил ее пощупать пульс.

Так прошел почти час, но в полдень я поел и взял себя в руки. Это был поистине тяжкий труд, потому что мне казалось, будто я весь рассыпался на части. Тем не менее я представлял собой довольно опасное факсимиле Шелла Скотта, когда Мария спросила меня:

— Что ты собираешься сегодня делать, мой неукротимый?

— Еще не решил, огнеметик. — К этому времени мы уже придумали друг для друга несколько ласкательных имен. — Но у меня есть кое-какие идеи. Пока что мне бы хотелось на полчаса воспользоваться твоей спальней.

Она улыбнулась.

— Только на полчаса?

— В полном и абсолютном одиночестве, — объяснил я. — Мне нужно подумать. Если ты не знаешь, я еще и мыслитель. Так оставишь меня одного минут на тридцать?

Мария премило надула губки.

— А я-то думала, мы поплаваем. Или побегаем на водных лыжах. Я бы тебя поучила.

— Ты хорошо ими владеешь?

— О, да, я большой специалист по водным лыжам. Правда-правда. Я бы тебя быстро научила.

— Как-нибудь в другой раз. Сейчас мне нужно решить несколько мировых проблем.

— В моей спальне?

— Мария, это лучшее место для решения трудных проблем.

— О’кей, а я полежу на солнышке.

В спальне я лег на кровать… Мария пошла за мной следом, разделась и надела купальный костюм. Я закрыл глаза. Мне действительно нужно подумать. Правда, глаза я закрыл уже после того, как она ушла.

Пока Мария загорала, я расслабился и попытался проанализировать все события последних дней. Теперь я знал гораздо больше, чем когда приступил к делу, но не приблизился ни на один шаг к своей цели — документам, ставшим орудием шантажа.

Я был уверен: все эти документы, включая секретные и магнитофонную запись, находятся либо в Акапулько, либо где-то поблизости от него. Но тот, в чьих руках они сейчас находятся, не знает или не понимает их истинного значения. Их нынешний обладатель — несомненно, убийца Стрелка — наверняка считает, что они важны только для Винченте Торелли. Ну и, конечно, для самого Джо.

Вероятно, любой на месте Торелли хотел бы получить материал, благодаря которому можно подчинить себе руководимый Джо профсоюз и его 800 тысяч членов. С точки зрения Торелли, нет такой цены, какой бы он не дал за эти бумаги.

Сто против одного, что их обладатель сейчас в Акапулько и годов как следует поторговаться, а возможно, уже торгуется с Торелли.

И почему-то мне стало казаться, что человек этот — женщина.

Я вернулся к началу. Стрелок обладал недюжинным умом, в его руках оказалось целое состояние, на добычу которого он потратил немало сил. И он хорошо бы им распорядился. Однако Стрелок убит, а бумаги похищены.

Вполне возможно, он ехал сюда не один, а с женщиной: номер в отеле был забронирован на двоих — мистера и миссис Бродин, а не просто на мистера Бродина. Женщина могла быть в непосредственной близости от него. Скажем, в постели. Ведь он был в постели, когда его убили.

С другой стороны, его убийца — будь то мужчина или женщина — вполне мог узнать, что в отеле «Лас Америкас» для Стрелка забронирован номер, и устремился туда же. Это предположение и заставило меня взять именно этот номер. Однако оставаться там сейчас, видимо, вредно для моего здоровья. Вчера, перед тем как пойти к бассейну, я удостоверился, что никто, кроме меня, не претендовал на забронированный номер. На такую возможность я возлагал некоторые надежды и потому решил сегодня же узнать, нет ли чего нового.

Мысленно я составил список очередных дел: восстановить связь с клерком-регистратором в «Лас Америкас», связаться с Глорией, выяснить, считают ли меня погибшим или живым, и узнать у нее, не слышала ли она о подготовке или завершении каких-либо значительных акций. Может быть, документы уже в наманикюренных руках Торелли. Если так, моя задача дьявольски усложнится. Но пока я не удостоверюсь в этом и не выясню, где эти материалы (если когда-нибудь мне вообще это удастся), в своих действиях я должен исходить из того, что я их добуду, и заранее решить, что в таком случае делать. Все должно быть тщательно продумано, и я надеялся придумать что-то приемлемое. Ведь как только эти материалы окажутся у меня, объединенные силы синдиката и мафии обрекут меня на смерть. Но, конечно же, думал я, Джо сделает все возможное, чтобы скрыть даже от своих ближайших друзей как потерю, так и возвращение этих документов.

Тем не менее, я должен по мере сил обезопасить себя от профессиональных убийц, гангстеров и членов мафии. Следовательно, единственная надежда, что я добьюсь своей цели и вместе с тем останусь в живых, заключается в том, чтобы добыть документы тайно от всех, кто бы это ни был. Но кто знает, может быть, Торелли как раз в этот момент читает их и смакует содержащиеся в них сведения.

Меня охватило жгучее желание немедленно выяснить положение дел, но я провел, еще двадцать минут, мысленно закрывая все прорехи и устраняя все препятствия, какие только я мог предвидеть.

Я вышел из спальни, подошел к телефону и набрал номер отеля «Лас Америкас». Попросил подозвать к телефону клерка Рафаэля. Когда он взял трубку, я сказал:

— С вами говорит человек, который дал вам сто американских долларов. Позавчера. Помните?

— Что? Ах, да, да. Но я думал…

— Что вы думали? И говорите тише.

— Ну, я слышал… то есть я думал, что вы утонули. Разве вы…

Я прервал его.

— Ага. Я немного поплавал. Каковы дела по этой части?

— Они послали людей обследовать дно под скалами «Эль Фикантадо».

Уже хорошо: это я и хотел узнать. Бандиты, видимо, не уверены в том, что я погиб. И останутся в неизвестности, пока кто-нибудь меня не увидит.

— Спасибо, — сказал я Рафаэлю. — Еще один вопрос: кто-нибудь спрашивал обо мне или насчет номера один ноль три?

— Один уродливый большой парень, вчера. Я ответил ему, как вы просили.

— Отлично. — Это было тогда, когда Торелли послал человека проверить то, что я сказал о себе. — Он не доставил вам никаких неприятностей?

— Нет. Только спросил, кто занимает номер 103, и я сказал то, что вы мне велели.

— Спасибо, друг. А теперь слушайте: забудьте, что я вам звонил. Для вас я — утопленник. Я бы хотел, чтобы все так и думали. Понятно?

— Ну…

Я догадался, почему он колеблется. Старая история, всегда одна и та же. Я сказал:

— Я вскоре заскочу к вам еще раз с сотней долларов. Так же, как в тот раз. Так вы запомните, что надо забыть?

— Да, сэр.

— Кроме вчерашнего парня, никто больше к вам не приходил? Сегодня никто ничего не спрашивал? Не обязательно про меня, но и про занятый мною номер. Абсолютно никто, Рафаэль?

— Нет, только он.

— О’кей. Так продолжайте наблюдать и постарайтесь все запомнить. Я свяжусь с вами позже. Может, еще сегодня вечером. И если не принесу деньги сам, то пришлю их с кем-нибудь.

Он сказал, что все понял, и я повесил трубку. Потом набрал номер коттеджа 27. Если ответит мужской голос, я забуду, что звонил Глории. Но ответил ее мягкий голос:

— Алло?

— Глория? Не прыгайте из окна. Говорит тот, кто виснет на утесах, летучий парень.

— О! — Она на минуту умолкла, потом сказала: — Я боялась…

— Опустите это. Вы одна?

— Да.

— Пройдите в главный вестибюль и ждите. Я позвоню вам туда по телефону, который, я знаю, безопасен. О’кей?

— Через пять минут. — Она положила трубку.

Я с нетерпением выждал четыре минуты. Потом позвонил дежурному администратору и попросил его вызвать находящуюся в вестибюле Глорию Мэдисон к названному мной внутреннему телефону. Когда она ответила, я спросил:

— Путь свободен?

— Ага. Ведь это вы? Это вы, Шелл?

— Да, я.

Быстро покончив с выражениями радости по поводу счастливого исхода и с прочими предварительными любезностями, мы перешли к делу, и я спросил:

— Глория, ничего нового? Вы что-нибудь слышали о пакете, который Торелли ожидает от Стрелка?

— Ничего, Шелл. Я бы знала, если бы что-то было. Джордж сейчас со мной мягок, как тесто, и обязательно бы мне сказал.

— Даже после того, что было вчера вечером?

Она засмеялась.

— Даже. Я чуть с ума не сошла. Но когда успокоилась, сказала Джорджу, что это от страха, как бы ему не влетело за вас от Торелли. И Джокеру тоже. Они поверили.

— Отлично, Глория. Вы уверены, что Торелли ничего не получил? Никакая каша не заваривается?

— Пока еще ничего, Шелл. Джордж говорит, что Торелли как на иголках. Должно быть, эта посылка — или что бы то ни было — очень важная вещь.

— Да. Должно быть, так.

Я не мог понять, почему эти бумаги еще не проклюнулись, но тут же представил себе Торелли, который, по словам Глории, как на иголках ждет с возрастающим нетерпением и тревогой желанных документов. Возможно, здесь и надо искать объяснение. Их обладатель — если его целью было поднять цену до предела — намеренно старается довести Торелли до крайней степени беспокойства и нетерпения. Правда, этим он увеличивает риск быть убитым, но это единственное, чем я мог объяснить отсутствие у Торелли ожидаемых бумаг, хотя после убийства Стрелка прошло уже два дня. Тот, кто прострелил ему голову, уж конечно, сделал это не ради забавы.

В этот момент меня пронзила странная мысль, и я автоматически выразил ее словами:

— Послушайте, Глория, вы и Джордж ведь женаты, верно?

— Что? Фу, какая глупая мысль! Конечно женаты. Мы поженились в Лос-Анджелесе. Почему…

Я прервал ее.

— Простите. Я просто сболтнул. Забудьте об этом.

Ч-черт! Я хватаюсь за соломинки. Я знал, что она живет с Джорджем, и, если нужно, мог бы проверить достоверность их брака. Но я знал также, что в этом нет необходимости. Нет, Глория — на моей стороне, это несомненно. Таким образом, исключив Глорию как возможного члена оппозиции, я имею одним врагом меньше. На миг что-то вспыхнуло в моем мозгу и тут же исчезло. Я попытался удержать это что-то, но тщетно. Во мне промелькнуло то странное, тоскливое чувство, которое на мгновение возникает у вас, когда вам кажется, что вы забыли что-то очень важное.

Наконец я сказал:

— О’кей, лапушка, спасибо. Продолжайте прислушиваться, не поднимается ли какой-нибудь шум. Сейчас у меня дела, но позже я вам позвоню. Когда вы ожидаете Джорджа?

— Он сейчас у Торелли вместе со всеми. Думаю, пробудет там весь день.

— О’кей. Позвоню вам позже. У меня предчувствие, что это затишье ненадолго.

— Шелл, будьте осторожны.

— Можете быть уверены. Пока, Глория.

Я повесил трубку. Потом заказал по телефону такси, договорившись, что водитель будет ожидать меня на углу, в трех кварталах от дома Марии.

Высунувшись в окно, покричал Марии. Она тотчас прибежала — смотреть на нее было одно удовольствие. В комнате она бросилась на диван.

И с лукавым выражением, которое раскрывало двойной смысл ее вопроса, спросила:

— Я тебе нужна?

Я усмехнулся.

— Ага. Но я — человек железный. Мне пора ехать.

Она слегка нахмурилась.

— Уже?

— У меня масса дел. Пора. Даже под душ не успею.

Она не улыбнулась.

— Я могу чем-нибудь помочь?

— Нет. Но спасибо, Мария. Ты можешь попасть в беду, вокруг столько неприятностей, хоть отбавляй. Я воспользовался твоим телефоном, но никто не знает, что я приехал сюда вчера вечером. С тобой все будет о’кей, если ты забудешь, что когда-либо видела меня. Кроме, конечно, вчерашнего вечера, перед тем как я нырнул в океан. Я серьезно. Иначе тебя могут сильно обидеть или даже убить.

Она по-прежнему хмурилась.

— Забыть… Но ты ведь приедешь ко мне опять, да?

Просто смех. Мне следовало уже давно исчезнуть, а я…

Я сказал:

— Мария, пока у меня есть хоть одна нога, я прискачу обратно. Но сейчас мне надо работать, делать то, ради чего я сюда приехал. По крайней мере, стараться.

Я подошел к двери и выглянул в сияющий солнечный мир. Мне было страшно выходить наружу, я еще не был таким ловким и находчивым, каким стану в очень скором времени. И выглядел тоже неважно; был небрит, и, хотя Мария погладила мою одежду, брюки сели и выглядели так, будто их шили на другого человека. Но все же это были брюки, и притом — единственные, других у меня не было.

Мария тронула меня за плечо, и я обернулся. Она ничего не сказала, только обняла и, встав на цыпочки, поцеловала в губы. Потом, отступив на шаг, сказала:

— Это чтобы ты меня помнил. Мы, акробаты, должны держаться вместе. И… если твои ноги будут целы, прибегай обратно.

Я смотрел на нее, восхищаясь. Я не хотел с нею расставаться. Фактически все, что я наметил на ближайший час-другой, сводилось к тому, чтобы поехать в город, в отель «Дель Мар», и проверить, не прислал ли Джо те материалы, которые были мне нужны. Я не хотел, чтобы Мария была рядом, только потому, что рано или поздно положение станет очень сложным и опасным и мне не следует впутывать ее в это дело. Забавно, как сильно вы можете привязаться к жизнерадостной маленькой девушке всего за несколько часов.

— Не беспокойся, я вернусь, — сказал я. — Просто некоторое время я должен быть один. Не хочу подвергать тебя опасности. Возможно, уже сегодня мне придется встретиться с некоторыми опасными типами.

Она сказала лукаво, но глаза ее были серьезными:

— А что, если я готова рисковать? Вдруг я смогла бы тебе помочь? У меня масса талантов.

Я усмехнулся.

— Знаю, что масса. А стрелять ты умеешь?

— Не уверена. — Она нахмурилась. — Но я могу водить машину. И буду твоим шофером.

— Опоздала, лапушка. Я уже заказал такси.

— Такси? А мой «кадиллак»? Позволь мне поехать с тобой, Шелл!

Я заколебался, и она это заметила. Но я тут же сказал небрежно:

— Не пойдет. Ты мне наскучишь, а я не хочу, чтобы ты мне надоела.

Я простился с ней, повернулся и вышел из дому. Я шел вдоль бульвара, залитого солнцем, направляясь к тому месту, где меня ожидало такси.

Слева сверкал и искрился океан, воздух был насыщен ароматом цветов. Был прекрасный день. День для водных лыж, загорания на пляже, для того, чтобы пить газированное кокосовое молоко под соломенной крышей кафе «Копакабана» и смотреть на красивых женщин.

Это был самый подходящий день для того, чтобы умереть.

14

Впереди показалось кафе «Копакабана» — разлапистые верхушки пальм, соломенная крыша. Я хотел ничего не делать, а только сидеть в этом прохладном и экзотическом на вид кафе под этой крышей, зарыв ступни в песок и потягивая прохладный напиток.

Через квартал от «Копакабаны» я увидел ожидающее меня такси. Ни о чем особенном я не думал, разве что о приятном кафе, как вдруг услышал приближающийся шум мотора, и возле меня остановилась машина.

От неожиданности я отпрянул в сторону. Кровь закипела у меня в жилах при мысли, что кто-то меня выследил, и я чуть не упал на тротуар, но в этот момент меня поразил желтый цвет машины. Я узнал знакомый мне «кадиллак», из которого, приоткрыв рот, смотрела Мария.

Во мне вспыхнул гнев.

— Какого черта ты стараешься? Отпугнуть… — Я запнулся. Нет смысла кричать на нее и ставить себя в дурацкое положение. Я подошел к машине.

— Прости меня, Шелл, — сказала она. — Я не собиралась следить за тобой, это получилось как-то вдруг. Я подумала, может быть, смогу подвезти тебя, куда надо. Мне просто захотелось побыть с тобой.

В ее тоне было столько нежности и раскаяния, что я почувствовал себя подонком из-за своей грубости. Она открыла дверцу, и я сел рядом с ней.

— Ничего? — спросила она.

Я сдался.

— Ничего. Мне надо в центр.

Она с полуулыбкой повернулась ко мне.

— И я — твой шофер?

— Валяй. Сама напросилась.

Черт возьми, подумал я, как славно, что она здесь, рядом. Я всегда могу отделаться от нее прежде, чем случится что-то страшное.

Она развернулась и направилась в центр. Я объяснил, как подъехать к отелю «Дель Мар», но велел остановиться поодаль, хотя ее «кадиллак» пока еще никак не ассоциировался со мной. Почему бы ей не знать, где находится мое временное убежище? Она и так знает обо мне почти все.

— Это место, — сказал я, — не люкс. Это почти конец света. Здесь рождается гангрена. Ты все еще хочешь идти со мной?

— Разумеется.

Мы пошли. Она сморщила нос, когда мы проходили через вестибюль. Войдя в номер 10, я запер дверь и показал Марии на стул. Единственный стул.

Она сказала:

— Запираешь дверь? Ожидаются посетители?

— Это для того, чтобы преградить путь более крупным тараканам. Запах людей их просто с ума сводит.

— Шелл! Как ты можешь так говорить?

— Я предупреждал, что все будет очень грубо. Ты сама захотела.

Я стал ходить взад и вперед по убогой комнатушке. У меня нет такой привычки, но сейчас что-то меня беспокоило. Что-то опять сверлило в моем мозгу. Так часто бывает, когда имеешь дело с трудным случаем. И обычно это означает, что я либо о чем-то забыл, либо, сложив два и два, получил пять.

Папка с материалами, думал я. Она где-то здесь, но никакого шума по этому поводу не поднимается. У кого же она находится, будь она проклята? Я снова вернулся к версии с женщиной. Она казалась вполне логичной, но как я мог выделить какую-то одну женщину — если это действительно женщина — из всей толпы Акапулько? За редким исключением, каждый мужчина подоночного мира имеет при себе жену или «жену». Единственные женщины, с которыми я как-то связан, это Глория и Мария. Едва ли это Глория, она могла бы уже несколько раз отделаться от меня. Мария — она и вовсе исключается. Не подходит ни по каким статьям. А впрочем, почему ей так хотелось сопровождать меня? Нахмурившись, я обдумал этот неожиданный поворот и решил, что у меня уже ум за разум зашел. Но ведь кроме этих двух женщин других не было. Нет, были! Вернее, была: тот дикий помидорчик, Ева! Ба, красавица, которая вышла из моего туалета. Какого дьявола она там торчала? Ну, ответил себе я, это глупый вопрос. Но я подумал о ней еще немного.

— Шелл.

— Ау? — Я так погрузился в свои мысли, что совсем забыл о Марии.

— В чем дело? У тебя такой странный вид.

— Одну минутку, Мария. Я думаю кое о чем.

Я вернулся в мыслях к тому, на чем остановился. Вынув из кармана ключ, я открыл дверь, вышел, медленно прошелся по вестибюлю. Сел в кресло возле телефона, продолжая думать и стараясь вспомнить, что встревожило меня, промелькнув в сознании в ту минуту, когда я говорил с Глорией по телефону. Я опять припомнил, как обнаружил Стрелка с простреленной головой, в полном одиночестве, потом то, как я перехватил забронированный номер, и все остальное.

Я схватил трубку и еще раз позвонил Рафаэлю.

— Это опять стодолларовый клиент. Кто-нибудь спрашивал про забронированный номер?

— Нет. Без перемен.

Я медленно сказал:

— Подумайте хорошенько, Рафаэль. Вчера, например? Вчера днем?

— Нет. Все, как я сказал.

— Решительно никто, кроме меня?

— Ну, — сказал Рафаэль, — конечно, не считая вашей жены. Но я…

— Ах вы, идиот! Паршивый… — Я умолк. Какой смысл кричать? Я сердился скорее на себя за то, что не понял этого раньше.

— Простите. Опишите ее. Как она выглядела?

— Описать вашу жену?

— Ну и осел же вы! Это не моя жена. Опишите ее!

Несколько слов, и я сразу понял, кто это был. Конечно же, Ева. Оранжевая головка! Миссис Джейкоб Бродин! Это и сверкнуло у меня в мозгу, но теперь удар был так силен, что голова у меня заболела. Все оказалось так просто! Но это было все равно, что предсказывать результаты после того, как игра уже закончилась.

Вот как это было: я зарегистрировался в «Лас Америкас», переночевал, спросил у дежурного, осведомлялся ли кто-нибудь обо мне или о забронированном номере, а потом отправился к бассейну. Вероятно, вскоре после моего ухода в отеле появилась Ева (откуда бы она ни пришла) и заявила, что она — миссис Джейкоб Бродин. Клерк не имел оснований усомниться в этом: номер был забронирован на имя мистера и миссис Бродин, и я уже занял его под этим именем. Правда, я расписался как Шелл Скотт, но клерк решил, что у меня на то есть свои причины: он был убежден, что я — Джейкоб Бродин.

А Ева, должно быть, сопровождала Стрелка в его поездке и была той женщиной, которую Стрелок намеревался взять с собой в Акапулько. Она и приехала в отель согласно их плану, но только без Стрелка. Почему бы нет? Я был почти уверен, что ни она, ни Стрелок не знали, что их выслеживают. И раз Стрелок путешествовал под именем Роберта Кейна, а номер в отеле был забронирован на имя Бродина, она, естественно, решила, что никто не обнаружит никакой связи между телом мертвого Уоллеса Паркинсона и какой-то миссис Бродин, остановившейся в «Лас Америкас». Единственный ее промах состоял в том, что, застрелив Паркинсона, она забыла вынуть из его бумажника квитанцию об уплате за номер.

Я спросил Рафаэля:

— Что она сказала, когда взяла у вас ключ? Как объяснила, почему она одна?

Он был несколько озадачен.

— Я полагал, что она с вами. Даже если она не была вам настоящей женой, многие в Акапулько…

— Понимаю. Ну, ладно. Спасибо.

Он не мог ничего добавить к сказанному, так что я повесил трубку.

Все сходилось. Только Ева не знала, что я ее опередил и занял номер. Не удивительно, что у нее чуть не отвисла ее красивая челюсть, когда она меня там увидела. Но она — девушка находчивая, какой и должна быть девушка Стрелка, и быстро оправилась от смущения. Меня послал Торелли… вы, должно быть, Стрелок?.. Потанцуем? Она так закружила мне голову, что я не успел даже подумать. А потом, очевидно, оставив ключ у дежурного, она скрылась.

Я снова схватился за телефон. Я должен ее найти, и немедленно, хотя не имею ни малейшего представления, где она может прятаться. Но, по крайней мере, я знаю немного больше того, что знал пять минут назад.

Я крикнул: «Мария!» — и попросил клерка срочно соединить меня с Глорией Мэдисон.

Прибежала Мария, и я сказал ей:

— Заводи мотор, да поскорее.

Номер был занят. Я подождал несколько секунд и снова набрал номер коттеджа. Все еще занято! Больше не было сил ждать. Я готов был взорваться… Я выбежал на улицу и бегом бросился навстречу «кадиллаку», который как раз вылетел из-за угла и со скрежетом затормозил. Мария распахнула дверцу со словами:

— В чем дело? Что случилось?

— Отель «Эль Фикантадо». Быстро!

Мария нажала на газ, и мы помчались. По дороге я бегло рассказал ей, в чем дело. Из-за меня она входила в эту историю гораздо глубже, чем мне хотелось, и теперь самое меньшее, что я мог для нее сделать, это предупредить о возможной опасности.

Она не задавала вопросов, только внимательно слушала и вела машину, как пилот реактивного самолета. Когда мы домчались до отеля, я сказал:

— Лапушка, события могут посыпаться, как бенгальские огни, и очень скоро. Я — все равно что ад, и любая девушка, которую увидят со мной, рискует попасть в беду. Ты и так уже знаешь слишком много. Лучше брось все это. Оставь меня и мотай со всех ног.

— Нет.

Ее лицо горело, и она почти улыбалась. Она вела себя так, будто все это доставляло ей истинное наслаждение. Эта Мария — женщина в моем духе. Женщина!

Я указал ей на коттедж, и она остановила машину перед номером 27. Я заранее приготовился выпрыгнуть и бежать в коттедж, надеясь, что Джорджа нет. Даже если он и дома, то шок, который он, вероятно, испытает, увидев меня живым и невредимым, даст мне фору, и я с наслаждением рассчитаюсь с ним за разыгранную надо мной «шутку».

Как только машина остановилась, я выскочил из нее и бросился к двери. Она не была заперта, а стучать я не собирался. Я просто распахнул ее и ворвался внутрь.

Первая комната была пуста, но я услышал шаги, и в следующий миг появилась Глория. Она резко остановилась, и лицо ее выразило удивление.

— Шелл! Каким…

— Вы одна?

— Да.

— В Акапулько находится девушка с оранжевыми волосами. Имя — Ева. Большие голубые глаза, полная грудь, красивые ноги. Имеет какое-то отношение к рэкету. Знаете ее?

— Похоже, Ева Уилсон. Но где вы были? Я пыталась дозвониться вам, Шелл. Что вы здесь делаете?

— Вы знаете, где эта Ева Уилсон? Мне срочно нужно ее найти.

— Она как раз здесь.

— Здесь? В этом коттедже?

— Здесь, в «Эль Фикантадо». Коттедж номер 6…

Но я не стал ждать конца фразы, повернулся и бросился обратно к машине. И остановился. Что сказала Глория? Я обернулся и спросил ее:

— Что вы сказали? Дозвониться мне? Почему? Зачем?

— Я и хотела сказать вам… Я звонила в ваш номер в «Лас Америкас» раз шесть, но никто не отвечал. Я и не думала, Шелл, что вы там, но ведь вы не сказали мне, где можно вас найти.

Я подошел к ней и схватил за руку.

— Зачем вы звонили мне, Глория? Что-нибудь произошло?

— Шелл, мне больно!

— Простите, девушка. — Я отпустил ее руку. — Кажется, дело заварилось. Надо спешить.

— Об этом я и хотела вам сказать. Я не уверена, что это именно то, что вас интересует. Но вы велели мне сообщать о любой новости, связанной с Торелли и той посылкой или пакетом, который он должен получить.

Она помолчала. От нетерпения я готов был встряхнуть ее за плечи, но сдержался. В конце концов, у каждого свой темперамент. Она сказала:

— Не знаю, право, что в том пакете, но кто-то говорил о нем с Торелли, и он узнал, что Стрелок погиб. Мне рассказал об этом Джордж. В общем, тот, у кого этот пакет, запросил у Торелли пять миллионов долларов. Чушь какая-то, правда?

Я был вынужден на минуту присесть. Мой мозг закрутился, как балерина в пируэте, и я никак не мог осознать все сразу.

Наконец, все стало выстраиваться по порядку — сначала по частям, а потом и в целом.

Я увидел, как из туалета вышла Ева, неся в руке маленький черный чемоданчик, в котором, как я тогда подумал, косметика и разные мелочи. Косметика — какого черта! В нем же были те самые бумаги, запись на ленте, секретный документ… То, что теперь оценено в пять миллионов долларов! Я застонал. Все было так близко, прямо у меня в руках! Нет, не совсем так. Я вспомнил, как рассердилась и встревожилась Ева, когда я нечаянно смахнул чемоданчик на пол. А потом спокойно подняла его и вынесла из комнаты.

— Глория, — сказал я резко, — когда вы об этом узнали? Как давно?

— Только полчаса назад. А когда узнал Торелли — я не знаю. Джордж был у него, когда ему позвонили.

— Значит, Торелли узнал об этом по телефону?

— Да. Джордж зашел домой и сказал мне, что какое-то время он будет занят. Говорил, что должен провернуть для Торелли какую-то сделку. Вот так я все от него и узнала. Шелл, ведь это огромные деньги, масса денег.

Сделка. Ну, конечно. Торелли торговался с Евой, пытаясь сбить цену. Получить все бумаги даром! Я знал, какие сделки проворачивает Торелли, и Джордж был для него самым подходящим исполнителем. А эта хорошенькая глупенькая Ева, всерьез предлагающая Торелли свой чемоданчик за пять миллионов долларов! Пять миллионов — и бумаги у него в руках. Кое-что, однако, меня озадачило.

— Глория, полчаса назад Торелли еще не получил этот пакет?

— Нет. Но он…

— Ага, обдумывал предложение Евы. Вы говорите, Джордж заходил домой? Прямо сюда, в этот коттедж?

— Да.

Я встал и заглянул ей в глаза.

— Глория, где эта женщина? Может, ее уже нет на свете? Где ее коттедж? Быстро!

Ее глаза округлились, но она тотчас ответила:

— Почти наискосок от нашего. Он виден с крыльца.

Она показала, где находится коттедж Евы, и я бросился бежать. Пробегая мимо «кадиллака», я махнул рукой Марии, чтобы она следовала за мной. Не оборачиваясь, я пересек зеленый газон. До коттеджа было примерно сто ярдов.

Так оно и случилось. Даже на таком расстоянии я увидел, мужскую фигуру: человек вышел из коттеджа и поспешил к черному «линкольну». Он сел в машину, она рванула с места и помчалась по дороге — неизвестно куда.

Я не останавливался, даже побежал быстрее. Но я уже знал, что опоздал.

15

До коттеджа оставалось футов пятьдесят. Мне было больно дышать, пот катил градом — не только от быстрого бега, но и от охватившего меня возбуждения, и от страха за Еву.

Я был убежден, что найду ее труп. И это убеждение превратилось у меня почти в знание. Одному богу известно, что молодчики Торелли могут с ней сделать, если она еще жива. Или уже сделали.

Я пробежал последние несколько футов, взлетел на крыльцо и толкнул дверь. Она распахнулась, и я чуть не упал.

Комната была почти точной копией комнаты Глории, и в ней никого не было. Оглядевшись, я сначала ничего не заметил, но потом, через открытую дверь, увидел во второй комнате пляшущие тени, которые то вытягивались вверх, то опадали, исчезая. Я бросился туда и чуть не угодил в огонь.

Я резко отвернулся, охваченный ужасом, не желая видеть того, что предстало моему взору. На кровати лежала Ева, и я знал, помимо всякой логики или доказательств, что она мертва. Когда я увидел пламя, то подумал, что коттедж подожгли. Но теперь другие органы чувств сказали мне, что этот огонь имел другое назначение. Воздух и мою глотку наполнял запах горелой плоти. Настолько густой и сильный, что я почти ощущал его на вкус.

Пламя вырывалось из большого ведра, стоящего у подножия кровати, и жадно облизывало почерневшие ступни, связанные проволокой и выступавшие над ведром. Ева Уилсон лежала на кровати, руки ее, закинутые над головой, были привязаны к изголовью.

Я увидел все в первый же момент, как только ворвался в комнату: прелестное тело Евы, изогнувшееся на кровати, следы ожогов на белой коже, спутанные оранжевые волосы, кляп, засунутый в рот. Увидел все детали с необыкновенной четкостью, хотя у меня мурашки по коже побежали и к горлу подступила тошнота. Я увидел, как кляп исказил линии ее красивого рта, увидел размазанную по щеке губную помаду, багровые отметины на запястьях в тех местах, где она содрала кожу, видимо, стараясь вырваться из пут.

Я шагнул ближе и ногой отшвырнул ведро к стене, понимая, что это бесполезный жест, внезапная реакция, вызванная отвращением и ужасом. Но я не мог вынести вида пламени, обжигавшего человеческую плоть, даже если Ева мертва.

И вдруг она пошевелилась!

Я уставился на нее, не вполне даже понимая, что случилось. Потом, потрясенный, бросился к ней. Она снова пошевелилась, сделав едва заметное движение головой, кляп чуть сдвинулся, как будто ее мучитель небрежно или поспешно всунул его между ее накрашенными губами после того, как она сказала то, что ему было нужно. А в том, что она сказала это, можно было не сомневаться.

Я вынул кляп изо рта и увидел, что ее глаза медленно раскрылись. Это было так же страшно, как если бы вдруг пошевелилась и открыла глаза мумия. Длинные, загнутые кверху ресницы задрожали, веки затрепетали и поднялись, и большие глаза устремились на меня. В их синей глубине сосредоточились вся боль и весь ужас мира. Потом шевельнулись губы, наружу вырвались звуки — не слова, а только звуки, страшные, уродливые, жалкие, пронзавшие меня, словно кинжалы.

Я не мог двинуться, не мог даже отвести взгляда от ее измученного лица, от ее дрожащих и кривившихся губ. Ева пыталась заговорить, тратя последние остатки сил и издавая лишь эти несчастные замирающие звуки, которые, казалось, оставались в комнате как осязаемый, слышимый ужас. А потом прорвались слова — как слабые крики, искаженные, почти неузнаваемые:

— Сказала ему… он позвонил Торелли… знает…

Я хотел приласкать ее, прикоснуться к ней, сделать все что угодно, лишь бы это страшное выражение исчезло из ее глаз.

— Не разговаривайте, милая, — сказал я. — Успокойтесь, родная. Даже не старайтесь говорить. Я сейчас позову доктора.

Ее глаза раскрылись еще шире, с отчаянием глядя в мои, и она слегка повернула голову. Она пыталась заговорить, заставляла себя говорить, в то время как ее глаза неотрывно держали мой взгляд. Я приблизил свое лицо к ее лицу, и на последнем дыхании она прошептала:

— Галл-Айлендс… Талл…

Черты ее лица разгладились, глаза и губы расслабились. Рот все еще был открыт, и глаза продолжали смотреть, но они смотрели уже как глаза, которые навсегда устремлены в черную тьму вечности. Сложная, удивительная машина внутри ее когда-то прекрасного тела застопорилась и остановилась, и она лежала, застыв в этой совершенной и полной неподвижности, называемой смертью.

Я смотрел на нее, зная, что это она убила Стрелка, убила из-за денег, ради наживы. Но в эту минуту я не мог вызвать в себе ни гнева, ни ненависти, ни презрения к ней. Я чувствовал только жалость и что-то похожее на печаль, оттого что она никогда больше не будет живой.

Я передвинулся к подножью кровати и увидел ее изувеченные, обожженные, почерневшие ноги, потемневшую и потрескавшуюся кожу, и мне вспомнилось, как эти ноги пританцовывали в такт мексиканской мелодии у меня в номере. Я содрогнулся, во мне вдруг поднялась волна отвращения. Я хотел выбраться отсюда на чистый воздух и солнце, но заставил себя еще на минуту задержаться. Для Евы я уже ничего не мог сделать, но она сказала мне то, что мне нужно было знать.

Убийца пытал ее и узнал, где она хранила те бумаги. Он тут же позвонил Торелли, а потом оставил ее умирать, даже не погасив огня… Я снова содрогнулся.

Галл-Айлендс, сказала она. Я знал, что на выходе из залива, в четырех или пяти милях отсюда, есть острова под таким названием. Туда и мчится за папкой с документами убийца Евы.

Я подумал еще минуту. Я знал, что я сделаю. Но был уверен, что никакое потрясение не вытеснит из моей головы намеченные ранее планы. Я должен тщательно обдумывать каждую деталь общей схемы действий, каковы бы ни были мои чувства и переживания.

Я снова подошел к Еве. На ее левой руке все еще был тот перстень с печаткой, который я заметил при нашей первой встрече в отеле. Я снял с пальца этот перстень, спрятал к себе в карман и вышел из комнаты.

Мария не ждала меня возле коттеджа. Видимо, она не поняла, что означал мой странный жест, который я сделал, пробегая мимо нее. Ее машину я увидел возле коттеджа Глории. Я поспешил туда, а перед моим мысленным взором витало мертвое лицо Евы. Беспокойство овладело мной. Кто бы ни был в том черном «линкольне», он имел передо мной преимущество в несколько минут. Но я еще мог его догнать. Я должен его догнать.

До сих пор меня сопровождала удача: еще ни один из бандитов меня не обнаружил. Но я знал, что так долго продолжаться не будет, если я буду спокойно разгуливать тут среди белого дня. И я оказался прав.

Я был в пятнадцати ярдах от «кадиллака» и Мария как раз включила мотор, как вдруг дверь коттеджа Глории распахнулась и появился Джокер. Увидел ли он меня из окна или просто вышел из коттеджа и наскочил на меня случайно — не знаю. Он скосил на меня глаза и приостановился, как будто стараясь убедиться в том, что это действительно я, и притом живой.

Я бросился к машине, крича:

— Поезжай, милая, поезжай, не медли!

И это побудило Джокера к действию.

Похоже, восемь футов он покрыл одним прыжком. Я увидел, как Джокер выхватил из кобуры револьвер. Не знаю, заметила ли это Мария (а в следующий миг на солнце блеснуло дуло револьвера), или на нее подействовал мой крик, или у нее возникла какая-то идея, но она резко нажала на газ. Колеса закрутились на месте какую-то долю секунды, а потом машина сорвалась с места.

Я изменил направление и устремился к точке где-то впереди машины, крича Марии:

— Беги, милая, беги! — употребляя, конечно, не те слова, но надеясь, что она меня поняла.

Я не собирался вскакивать в машину, просто хотел, чтобы она поскорее убралась отсюда, как можно дальше от Джокера и любых других мальчиков Торелли. Во мне росло чувство страха — более острое, чем то, которое я испытал при виде умирающей Евы. Оно возникло от мысли, что Мария может подвергнуться такой же пытке, умереть той же смертью.

Я хотел сбить Джокера с толку, внушить ему, что я пытаюсь спастись бегством, — тогда я смог бы застать его врасплох и, неожиданно повернувшись, перейти в атаку.

Джокер почти догнал меня, а я — «кадиллак». Мария сбросила скорость и испуганно посмотрела на меня. Джокер не выстрелил, может быть, потому, что не хотел поднимать шум и привлекать внимание посторонних людей. А может быть, потому, что считал — я и так у него в руках.

Теперь нас разделяло не больше ярда, и я уже чувствовал его приближение. Он бежал наискосок, протягивая огромные ручищи, чтобы схватить меня. Не глядя на него и все еще устремляясь к машине, с которой я не сводил взгляда, уголком глаза я увидел его. Тогда я резко уперся правой ногой в землю, а левой — в траву, притормозив свой стремительный бег, повернулся и, вложив в рывок весь свой вес и всю свою силу, бросился навстречу Джокеру, всем телом целясь в его крепкие ноги.

Мое плечо ударило его в колени. Я покатился в траву, проехался по ней лицом, перевернулся на спину и поднялся на ноги. Джокер уже перелетел через меня, головой вперед и потом вниз, он упал еще тяжелее, чем я, выпустив из руки револьвер, затем поднялся на четвереньки и повернулся ко мне, оскалив зубы, — страшный и безобразный зверь.

Мария остановилась. Черт возьми, что за женщина! Что она, с ума сошла? Неужели она не понимает, что должна убираться отсюда?

— Уезжай! — закричал я. — Гони прочь, милая! Ради бога, уезжай!

Джокер был уже на ногах и подкрадывался ко мне. Длинные руки его висели. Он не пытался поднять револьвер, но надвигался на меня, не сводя глаз. Обратись я в бегство, он успел бы схватить оружие и уложить меня на бегу. Я ждал его. Проклятая малютка Мария все еще сидела в машине с работающим двигателем и смотрела на меня.

Джокер подполз ближе, его руки поднялись, как два огромных крюка. Если только они обхватят меня, все кончится сразу: я знал, что он примерно вдвое меня сильнее. Я поднял и слегка расставил руки, чтобы в любую секунду ударить его в лицо или в шею ребром ладони. Я знал все приемы и удары, применяемые в дзюдо, а приемам безоружной обороны обучился еще на флоте. Только бы удержать расстояние между нами и не попасть в объятия его могучих рук.

Я немного отступил назад и в сторону. Джокер, после секундной паузы, ринулся на меня. Он весь открылся в этом движении, и я выбросил правую руку, целясь в его тонкую, как лезвие, переносицу. Но одна из его ручищ взлетела кверху, отбив мою атакующую руку, не столь сильно, чтобы блокировать удар, но достаточно, чтобы отбить его в сторону, — этот удар убил бы его, если бы попал в цель.

Ребро моей ладони угодило ему в щеку, но Джокер успел схватить меня за запястье. Он сжал мою руку обеими руками и попытался согнуть ее. У меня мелькнула мысль, что в эту минуту черный автомобиль мчится вперед, все дальше и дальше от меня. Если Джокер сломает мне руку, все будет кончено. Через час папка с документами будет в руках Торелли. А Джокер просто убьет меня — в этом не было никакого сомнения.

Он крепко держал меня. На миг расслабившись, я весь собрался и рванул назад и вниз, увлекая Джокера за собой, несмотря на резкую боль, пронзившую мое плечо. Но еще не коснувшись спиной земли, я с силой толкнул его правой ногой в живот в тот момент, когда он обрушивался на меня всем своим телом. Его ноги оторвались от земли, и он, перелетев через мою голову, с рычанием грохнулся на землю позади меня.

Я устремился к нему, не удержав его руку, но зато освободившись от его мертвой хватки. Он ползал и барахтался вокруг меня, а я в бешенстве бил его по уродливому лицу, моя правая рассекла его губы, левая ударила в челюсть, а потом по шее, пальцы вцепились ему в глаза, но расцарапали щеку, потому что он отдернул голову. Он попытался встать. Я бросился на него как раз в тот момент, когда он начал подниматься, и угодил ему коленом в челюсть. В бедре вспыхнула резкая боль, и мне показалось, что я сломал колено. Джокер снова упал, перевернулся набок и попытался подняться. Я шагнул к нему. Боль огнем обожгла колено, но я мог ступать на ногу и, добравшись до него, лягнул в лицо. Это его доконало. Он упал, уже больше не пытаясь сопротивляться.

Я обернулся. Мария смотрела на меня, открыв рот. Я подошел к машине, сел на заднее сиденье и крикнул ей, чтобы она трогалась. Машина так рванула с места, что меня отбросило на спинку сиденья. Мария лихо погнала машину по извилистой дороге, и я с трудом, цепляясь за спинку, Перелез на переднее сиденье и сел рядом с ней.

Один раз я оглянулся назад. Джокер поднялся на четвереньки и мотал головой. Судя по его лицу, он вполне мог добраться до телефона и позвонить Торелли, как только будет в состоянии вспомнить об этом. Тучи надо мной сгущались.

Я наклонился вперед, глядя на дорогу и умоляя машину бежать быстрее.

Может быть, я еще успею. Может быть.

16

Мария гнала машину, как маньяк, и, домчав до бульвара Мануэля Гусмана, свернула направо.

Я сказал:

— Детка, почему ты не уехала? Я же велел тебе уезжать прочь.

Она взглянула на меня, сжав зубы, а потом сказала:

— Я хотела, Шелл. Я очень испугалась. Хотела уехать, но не могла. Просто не могла бросить тебя, ведь… ведь он мог тебя убить. Я просто не могла уехать…

Несколько минут прошло в молчании, потом она спросила:

— Куда мы едем?

— Не мы. Я. Ты и так уже слишком рисковала. Тебе лучше где-то отсидеться.

Я бегло рассказал ей обо всем, что случилось: о Еве, о том, что ее убийца сейчас на пути на Галл-Айлендс и, может быть, в этот момент уже почти у цели.

— И мы туда поедем? — спросила она. — Но ведь тебя могут убить.

Я не ответил, но в том, что сказала Мария, было правды больше, чем она могла предположить. Конечно, я должен был убить Джокера. Но одно дело убить человека в пылу драки или в момент, когда он направил на тебя пистолет, и совсем другое — когда он беспомощен. И все-таки мне следовало его убить. Сейчас, или очень скоро, он позвонит Торелли и расскажет ему обо всем, что произошло.

Еще раньше Торелли позвонил убийца Евы, который, несомненно, доложил ему, где находится папка с документами, и получил от него указание забрать эту папку и привезти ему. Торелли без труда сопоставит эти два звонка, а когда это сделает, то сразу поймет, что я не только остался жив, но еще узнал о Еве и, возможно, направляюсь сейчас по следу убийцы. А стало быть, и за документами. Он сразу догадается, что я не какой-нибудь болван, случайно попавший в номер, забронированный Стрелком на имя Бродина.

Все это достаточно плохо, но хуже всего то, что следующим шагом Торелли, вне всякого сомнения, будет приказ — отправить отряд людей на Галл-Айлендс, в погоню за Шеллом Скоттом. Моим единственным шансом на успех была быстрота — прибыть на остров и отбыть еще до того, как туда доберется шайка Торелли. Что я сделаю, оказавшись там, я еще не знал. Но там находились сейчас документы, которые я должен добыть, а это самое главное.

Внезапно Мария затормозила и остановила машину у обочины. Я посмотрел на нее.

— Я больше не могу, — сказала она, сжав руки на коленях. — После этой драки мне кажется, что я просто распадаюсь на куски.

Ее стало трясти. Я резко сказал:

— А ну-ка, соберись! Этого еще мне не хватало! Садись на мое место. За руль сяду я.

Мы поменялись местами. Я ненавидел себя за эту грубость, но, если бы я стал ей сочувствовать, она бы совсем расклеилась.

Я переключил скорость и поехал к пристани, где надеялся арендовать лодку.

Найти лодку стоило мне пятнадцати драгоценных минут — после того, как мы приехали на пристань, — и целой горсти песо. Но зато я получил быстроходную моторку и точные указания о курсе на Галл-Айлендс.

Эти острова уникальны тем, что они необитаемы, но зато населены миллионами птиц, буквально миллионами громкоголосых чаек. Острова лежат примерно в миле от берега — шесть крохотных точек в синеве океана. Над ними всегда носятся чайки, издавая пронзительные крики. Эти птицы гнездятся там и выводятся, острова служат им чем-то вроде заповедника.

Островов, как я уже сказал, было шесть, и это весьма осложняло мою задачу: ведь я не знал, на каком именно острове спрятаны нужные мне бумаги. Я не мог не отдать должное находчивости Евы: она выбрала для бумаг прекрасное хранилище.

Когда я раздобыл лодку, Мария почти повисла на мне, умоляя меня остаться, умоляя словами и глазами. Один раз я чуть не стряхнул ее с себя. Но, господи, как я любил ее в эти мгновения!

Я посмотрел назад, где за кормой пенились разбегающиеся волны, потом вперед, где острый нос лодки разрезал гладь океана, открывшегося мне, как только я покинул залив. Океан был странно спокойным, неправдоподобно плоским и гладким, отливал медью под лучами жаркого солнца. Казалось, это не океан, а огромное озеро — так мало сейчас ощущалось движение волн. Я почти не ощутил разницы, когда лодка вышла из залива в океан.

Острова теперь были отчетливо видны, и я мог уточнить курс. Я знал, что иду в верном направлении, но это было не все. Я не представлял, на каком острове мне надо высадиться, где искать папку с документами, на каком именно острове находится сейчас опередивший меня человек. А в том, что он уже там, я не сомневался. Не мог же я объезжать каждый остров. Это не только отняло бы у меня массу времени, но и привлекло бы внимание того человека, подонка, который пытал и убил Еву, стремясь получить нужную ему информацию. Ему ничего не стоило бы совершить еще одно убийство, а я был безоружен. Я так спешил и потерял так много времени и сил, сражаясь с Джокером, что даже забыл подобрать брошенный им мой же собственный кольт.

Меня беспокоили также шум моторной лодки и опасность, которая меня подстерегала. Человек мог спрятаться на берегу, подождать, пока лодка подойдет достаточно близко, и спокойно всадить в меня пулю. Но мне ничего не оставалось делать, как только двигаться вперед; если Торелли получит эти бумаги, я уже ничего не смогу сделать. Ни я, ни другие заинтересованные в них люди. Никто и никогда не сможет вырвать из его рук эти документы.

Я оглянулся. Приходилось смотреть в оба: не исключено, что какая-нибудь лодка или лодки уже гонятся по моим следам. Пока я их не обнаружил, но я не мог знать, что происходит в заливе, который остался позади.

Я уже был у самых островов и собрался приглушить мотор, выруливая к берегу, как вдруг над островом, который был третьим по счету, кружа и взмывая, поднялась огромная стая птиц и направилась к центру острова, справа налево, как огромная белая волна. Над другими островами ничего подобного не происходило. И я понял, что было причиной птичьего переполоха.

Там был он.

Из всех шести островов это был самый большой, полмили или больше в диаметре. От ближайшего острова его отделяли примерно триста-четыреста ярдов. Вероятно, Ева выбрала его потому, что на нем можно было спрятать тысячу чемоданчиков, портфелей или папок с документами, и охотник за ними мог потратить полгода и не найти их, если он не знал, где искать. Я направил лодку к этому острову. Теперь до меня уже отчетливо доносились резкие крики чаек, и, когда до берега оставалось двадцать ярдов, я выключил мотор.

Тысячеголосый хор чаек стал оглушительным. Берег приблизился, и вот уже нос лодки скользнул на песок. Белая волна взметнулась перед моим лицом — казалось, тысяча чаек взмыли в воздух. И я понял, что никто не видел и не слышал моего приближения. Я сам мог видеть не более чем на двадцать ярдов вперед и только в те моменты, когда летящее облако пернатых тел разрывалось, образуя свободное пространство. Вокруг виднелись одиночные скалы и чахлые кусты — вот и вся скудная растительность острова. Почти вся почва была покрыта птичьим пометом. И всюду кружилось это живое облако птиц, содрогая воздух неумолкающими пронзительными криками. У меня возникло такое чувство, будто меня неожиданно переместили со спокойной глади океана в тесный, жуткий мир кошмарного сна.

Еще в лодке я отметил то место, над которым взлетела первая стая чаек, и теперь я знал, что оно совсем близко, только чуть правее. Возбуждение птичьей колонии шло волной от берега к центру острова; человек, вероятно, следовал именно в этом направлении.

Но в первую очередь меня интересовало место, где он оставил лодку. Я пошел направо по берегу, поднимая новые облака чаек, и не прошло и двух минут, как я нашел лодку. Она была такая же, как и моя, только немного меньше. Никого в ней не было. Я отошел в сторону на пятнадцать ярдов и стал ждать. Скоро он сюда вернется и принесет документы, которые, с точки зрения Винченте Торелли, стоили пять миллионов долларов или многих человеческих жизней. Документы, которые нужны мне и которые отчаянно нужны Джо, в которых заинтересованы ФБР и военное министерство, за которые многое отдали бы и профсоюзные лидеры.

Прошло пятнадцать минут — долгих и томительных. Я знал, что человек, которого я жду, будет вооружен, и был уверен, что только один из нас останется жить. Странное спокойствие овладело мной. Я давно предвидел наступление этого часа и был рад, что он, наконец, наступил. Моим преимуществом будет внезапность атаки, а это уже половина победы.

И все же это было какое-то жуткое и даже страшное ожидание среди движущейся массы птиц. Они летали между мной и солнцем, и на мне и вокруг меня плясали трепетные тени и блики, мелькали перья, а порой какая-нибудь чайка проносилась перед самым моим лицом. Пронзительные крики сливались в многоголосый хор, заглушая шум прибоя.

Я так и не услышал, как он подошел. Но птичий хор вдруг зазвучал громче, и полет чаек убыстрился. И это подсказало мне, что он появился и подходит все ближе. Я чувствовал, что готов к встрече с ним, и с удивлением заметил, что стою, крепко расставив ноги и сжав кулаки, и что во рту у меня пересохло, а сердце отчаянно колотится в груди.

И тут я его увидел. Сначала я увидел его как бы мельком, среди носившихся между нами чаек. Но я сразу узнал его: это был Джордж Мэдисон. Я был почти уверен, что это будет Джордж, проворачивающий «одну сделку» для Торелли, — возможно, для того, чтобы вернуть его расположение. Я был рад, что теперь знаю это наверняка. Я даже хотел, чтобы это был Джордж; встреча с ним, рано или поздно, была бы неминуемой, и, зная его, я был почти убежден, что в результате получу пулю в спину. И вот сейчас, здесь, мы окажемся с ним один на один. При одном взгляде на него внезапно вспыхнули и закипели во мне гнев, унижение и ненависть, охватив всего меня, и по какой-то странной ассоциации я снова вдруг ощутил запах горящей плоти, столь же реальный и острый, как тогда, когда я переступил порог комнаты Евы.

Я выждал секунду после того, как увидел его приближающуюся фигуру, и медленно пошел ему навстречу под прикрытием стаи чаек. Как только среди них мелькнет его лицо или тело, я должен буду действовать без промедления. Нельзя было давать ему опомниться — я должен взять его врасплох, возникнуть перед ним прежде, чем он поймет, в чем дело и что он — не один.

Я увидел его снова, в шестидесяти футах от себя — в двадцати коротких ярдах, и, собрав все силы, бросился ему навстречу. Я покрыл эти двадцать ярдов еще до того, как он меня заметил. У него в руке был тот черный чемоданчик, который я впервые увидел в руках Евы Уилсон.

Джордж вскинул голову, не веря своим глазам, потрясенный моим внезапным появлением из ниоткуда, среди летающих чаек. Бог знает, какие мысли пронеслись у него в этот момент в голове. Может быть, он подумал, что я поднялся со дна морского, чтобы убить его, или он просто увидел и узнал меня, и его тупой мозг медленно подталкивал его к действию.

Но внезапность сыграла свою роль. Я оказался рядом с ним прежде, чем он инстинктивно швырнул в меня чемоданчик и сунул руку под пиджак, чтобы выхватить пистолет. Чемоданчик угодил мне в лицо, но я даже не почувствовал боли и ринулся на него. Наши тела столкнулись с глухим звуком. Казалось, что мое тело врезалось в него, как топор врезается в Ствол дерева. Он отпрянул и упал на спину. Я бросился на него.

Джордж был оглушен, но знал, что это борьба, из которой выйдет только один из нас. Его рука ударила меня по лицу, и сотрясение от удара волной прошло по позвоночнику. Одновременно он вывернулся из-под меня, и его пальцы нацелились мне в шею. Я уклонился и перехватил его руку, стараясь удержать ее и не дать ему подняться. Но ему все же удалось встать на колени, и тогда он попытался выхватить пистолет.

Я схватил его за рукав, не давая ему сунуть под пиджак руку. Я понимал, что мой противник — это не Джокер, который держался лишь своей физической силой. Джордж был борцом того же типа, что и я. Когда он ударил меня по лицу и нацелился пальцами в шею, я понял, что он, так же как и я, может в одну секунду убить противника, действуя только руками.

Мы оба стояли на коленях, и я держал его за рукав. Другую руку я выбросил вперед, стараясь попасть ему в переносицу, как тогда Джокеру. Но Джордж быстро нагнул голову, и в тот же момент я увидел, что его свободная рука с вытянутыми пальцами метит мне в солнечное сплетение, от этого удара у меня бы разорвалось сердце.

Я, как безумный, увернулся от этих жестких пальцев, перейдя исключительно к обороне, поскольку попытка поразить его в голову оставила бы мое тело открытым для нападения. Я бросился вперед и влево, и его удар не попал в цель. Пальцы Джорджа вонзились мне в ребро, оставив меня в живых, но причинив острую, мучительную боль.

В этот момент он легко мог прикончить меня, но он снова попытался вытащить пистолет, и, когда ему это удалось, я бросился на него и ребром ладони ударил в предплечье — он как раз собирался выстрелить. Пистолет выпал из его руки — тяжелый пистолет 45-го калибра.

Ни один из нас даже не пытался поднять его, хотя пистолет лежал между нами. Ни он, ни я не могли позволить себе больше ни одного неверного движения. Мы уже оценили друг друга и знали, что повлечет за собой следующий неверный ход. Стоя на коленях, в грязи, разделенные расстоянием всего в один ярд, мы смотрели друг на друга, как два человека, принадлежащие разным эпохам, сражающиеся на необитаемом острове под пронзительные крики носящихся вокруг нас чаек.

Не вставая с колен, он попятился, надеясь, что я попытаюсь поднять пистолет и тем самым оставлю себя на миг без защиты. Я подобрал под себя ноги и вскочил, Джордж сделал то же самое. Мы стали сходиться — медленно, осторожно кружа, как два лесных зверя, подстерегая удобный момент для атаки.

Внезапно он сделал ложный выпад одной рукой. Но я следил за ним, вновь обретя уверенность в себе, и шагнул назад, наступая на правую ногу. Острая боль пронзила колено, то самое, которым я ударил Джокера. Я почувствовал, как моя нога сгибается под тяжестью моего веса. Связки и сухожилия не выдержали, ступня подвернулась, и я упал на колено, удерживаясь на нем и уже не чувствуя боли, видя лишь несущееся на меня тело Джорджа и взмах его руки от бедра к моему лицу. Я блокировал его руку левой рукой и, схватил за запястье. Он почти упал на меня, но я еще крепче сжал его запястье. Он схватил мою руку свободной рукой, и мы покатились по земле. Потом вдруг его руки выпустили мою, и я снова поднялся на одно колено, тряся головой, чтобы разогнать перед глазами туман. И вдруг что-то ударило меня в висок, погасив зрение, и я опрокинулся на спину.

Как при вспышке магния, я неожиданно увидел его искаженное безобразное лицо всего в двух футах от моего. Я увидел, что он снова взмахнул левой рукой, и в ней блеснул пистолет. Так вот чем он меня ударил! Должно быть, когда мы катались по земле, он наткнулся на пистолет, схватил его и использовал как дубинку.

И теперь, когда он обрел оружие, он думал только о нем: об оружии, которое он столько раз использовал, совершая свои убийства. Он знал, что теперь он может меня убить. Но из-за того, что он привык полагаться на оружие и верил в его силу, он забыл о том, что может убить меня просто руками.

Пистолет был направлен прямо на меня, грозя мне смертью. И я понял, что еще секунда — и для одного из нас все будет кончено. Я рванулся к нему, оттолкнувшись от земли левой рукой, и выбросил правую, открыв ладонь и выпрямив пальцы, устремляя их ему в живот, в мягкое место под самой грудной клеткой. Он целился мне в голову и, вероятно, уже нажал на курок, когда мои пальцы вонзились ему в плоть. Отдернув руку, я откатился в сторону.

Он даже не успел спустить курок. Сила моего удара опрокинула его, и он, не вставая с колен, медленно упал на спину. Я знал, что сердце его разрывается в груди, посылая поток крови по телу в последний раз, и что через несколько секунд он умрет.

Так все и случилось.

Он опрокинулся на спину и умер. Пистолет выпал из его ослабевших пальцев. Я поднял его и несколько секунд сидел рядом с ним, стараясь справиться с дыханием и унять охватившую меня дрожь. Над нами с криком кружились чайки. Некоторые спускались на землю и прыгали вокруг, производя странные, комичные движения.

Я огляделся, потом посмотрел на мертвое тело на песке, думая, какая это странная могила для человека и как легко она могла стать моей могилой. Когда я покину этот берег, чайки слетятся вниз, как мерзкие белые грифы, а потом остров примет свой прежний вид. Чайки могут проявить любопытство к человеку, лежащему без движения. Но любопытство скоро угаснет, и они станут игнорировать это неподвижное существо и будут летать над ним и вокруг него и, может быть, садиться на его окоченевшее тело и восковое лицо. А потом, со временем, он станет частью почвы, на которой сейчас лежит.

К черту его. Большего он не заслужил.

Я поднялся, подошел к валявшемуся на земле черному чемоданчику, поднял его и вернулся к Джорджу. Обыскав его, я нашел серебряный ключик, который в точности соответствовал замку, положил его в карман и направился к своей лодке, засунув пистолет в карман брюк. С моим коленом все было о’кей, пока я ступал на ногу осторожно, почти не сгибая ее. Но бок чертовски болел, и вообще я чувствовал себя так, будто я весь — одна сплошная рана.

Я прошел мимо лодки Джорджа и добрался до своей, влез в нее и стал отталкиваться от берега, а потом случайно посмотрел на водную гладь.

Я совсем забыл о них, сражаясь с Джорджем. И вот они появились, рассекая волны и устремляясь в мою сторону: армия Торелли.

17

Они видели меня. По крайней мере, я их видел хорошо: по три человека в каждой лодке. Черт побери, у меня, вероятно, шесть патронов, может быть — семь, так что все, что мне предстояло сделать, это одолеть шесть горилл, а потом расстрелять их; Возможно, у меня даже останется седьмая пуля, для волшебника. Ибо для того, чтобы все это осуществить, нужно быть именно волшебником.

Конечно, я не стоял, разглядывая своих преследователей, разинув рот, пока эти мысли проносились у меня в голове. Я бежал, как черт от ладана, сквозь тучи обеспокоенных чаек. В одной руке я держал черный чемоданчик, в другой — пистолет. Я знал, как можно скорее я должен избавиться от чемоданчика. У меня не было никаких шансов покинуть остров, не встретившись с людьми Торелли, а чемоданчик — хотя я до конца не мог себя в этом убедить — был сейчас гораздо важнее, чем я сам. Я только надеялся, что они не заметили его у меня в руке. А если так, то я могу закопать его где-нибудь и поклясться, что не видел его. Ну, а когда-нибудь потом за ним явился бы мой дух.

Я бежал, не останавливаясь. В общих чертах я представлял себе, в каком направлении бегу, но вдруг мне пришло в голову, что, если я все-таки останусь жив и выберусь отсюда, я должен буду найти то место, где спрячу чемоданчик. Я огляделся, ища подходящее место, но все, что я видел, были только чайки. Кажется, я уже начинал их ненавидеть.

Вдруг впереди я заметил старое корявое дерево выше всех остальных. Почти у верхушки три ветки срослись, образуя своеобразный узор, который я бы безошибочно узнал, доведись мне вновь когда-нибудь увидеть это дерево, да и бежать дальше, имея при себе этот чемоданчик, становилось опасно. Я прислонился спиной к стволу, потом отсчитал двадцать шагов, наклонился и вырыл руками яму фута два глубиной. Земля была достаточно рыхлой, и копать было нетрудно. Я опустил чемоданчик в яму, забросал землей и, насколько мог, придал почве прежний вид.

Подумав еще мгновение, я вернулся к дереву и дулом пистолета процарапал на стволе крошечную черточку. Потом, отойдя от дерева, как можно лучше запутал свои следы. Сначала я отбежал в одном направлении, потом, вернувшись, — в другом, чтобы могло показаться, что я бегал во все стороны. Закончив этот блестящий маневр, я на всякий случай еще немного побегал, а потом начал серьезно думать, что же делать дальше.

Мне чертовски необходимо отсюда выбраться. Для этого было только три пути: воздух, вода и суша. Нет, не то. Нужно найти какой-то четвертый путь. Суша простиралась только до берега, уйти по воздуху было невозможно, по воде — я не смог бы проплыть и сотни ярдов, что же говорить о миле, если не больше? Так или иначе, но выбираться отсюда было, необходимо. Значит, нужна лодка, а единственные две лодки — моя и Джорджа — остались там, где сейчас были бандиты. В этом острове есть что-то особенное, подумал я. Это не просто остров — это какой-то пробный камень для человека.

Я пошел обратно. Выйдя к берегу, я обошел остров так, чтобы подойти к лодкам с другой стороны. Через пять минут, никого не встретив, я увидел впереди лодку Джорджа. Возле нее спиной ко мне сидел один из бандитов. Только один. Может, у меня все-таки есть шанс выкрутиться. Не спуская с него глаз, я подкрался ближе. Я старался решить, что лучше: пристрелить его и тем самым привлечь внимание остальных или попытаться подойти настолько близко, чтобы оглушить его ударом по голове. Пока я решал эту задачу, кто-то шарахнул по голове меня.

В каждой из артерий, ведущих к мозгу, был маленький твердый молоточек, и с каждым ударом сердца эти, молоточки вскидывались и били в мягкое местечко в моем черепе. Я знал, что оно мягкое, потому что всякий раз чувствовал, как оно то вдавливается, то выгибается. Ко мне вернулось сознание, и я ощутил, как сквозь закрытые веки просачивается пятно красноватого света. Я открыл глаза.

С минуту я не мог понять, где я. Меня и раньше оглушали ударом в затылок, и обычно, приходя в себя, я видел перед собой потолок. На этот раз там, где должен быть потолок, мелькало, хлопая крыльями, множество белых птиц. Птицы и небо, и опять птицы. Как странно. Похоже, я получил не один удар.

Я начал поворачивать голову влево, чтобы посмотреть, где же это я нахожусь, но тут что-то твердое ударило меня в челюсть, и мне вдруг стало все безразлично. Боль в челюсти была намного сильнее, чем в затылке. Я поднял руку и провел ею по щеке, она уже стала распухать. Я провел языком по внутренней стороне зубов: зубы пока были на месте, но я почувствовал вкус крови от порезов во рту.

Грубый голос позади меня произнес:

— Скотт, обернись-ка! — И я, как дурак, начал поворачиваться.

Бам! Та же челюсть, тот же удар — все повторялось. Это была забавная шутка.

— Встань! — приказал грубый голос.

Встань, как же. Бросьте мне веревку в зубы, и я на них подтянусь. Но я застонал и напрягся. Я поднялся и сел. И увидел их, всех шестерых. Мерзкое и страшное зрелище.

Никогда я еще не видел такой коллекции тупых и бессмысленных лиц — крупные самцы с мускулами вместо мозгов. Вы можете увидеть их на пляже, где они швыряют ногами песок и играют в футбол на виду у девушек. Или — на спортивной площадке, где они на параллельных брусьях свисают на одной руке, скребя другой у себя под мышкой и показывая вам верхние зубы. При этом они выглядят вполне естественно.

Жуткое сборище.

— Встань! — повторил грубый голос.

Я медленно поднял на него глаза, сразу же выделив его из остальной компании, и, взглянув на него впервые, тотчас пожалел, что этот первый взгляд Не был последним.

Этот человек не был реальностью. Это существо было иллюзией. Одна половина его лица была меньше, чем другая, и если она казалась менее уродливой, то лишь потому, что ее было меньше. На голове не было ни одного волоса, а над его огромным мясистым носом сидели, как две мухи, маленькие черные глазки. Жесткие черные волоски торчали из его ноздрей, словно заблудившиеся усы.

Поистине, Торелли послал за мной сливки своей банды. Глядя на эту шестерку, можно было подумать, что Корелли хотел запугать меня до смерти.

— Ну ладно, Скотт, — снова сказал грубый голос. — Где бумаги?

Вот мы и перешли к делу. Я сказал:

— О чем вы говорите?

— Послушай, Скотт, может, тебе нравится получать оплеухи? Мне, во всяком случае, нравится их давать. Понятно? Так что, когда я задаю вопросы, отвечай быстро и точно.

Это не предвещало ничего хорошего. Я подумал о черном чемоданчике, зарытом неподалеку отсюда, и о том, что было бы, если бы эти типы его нашли. Пятеро из них стояли за спиной грубого голоса, смотря на меня сверху вниз. У двоих в руках были пистолеты, и у одного свешивался с шеи полевой бинокль. Вид у всех был угрюмый. Я дал себе слово держаться до конца, но был почти уверен, что грубый голос действительно начнет меня обрабатывать и тогда я помимо воли могу не выдержать и заговорить. Есть такие способы обработки, при которых почти любой человек заговорит, как только перестанет кричать.

— Послушайте, — сказал я, — разве не понятно? Я не знаю, что вам нужно.

— Где Мэдисон?

Вот это уже лучше, они его еще не нашли. Я сказал:

— Мэдисон? Черт возьми, откуда я знаю?

Грубому голосу это не понравилось. На щеках заиграли желваки, усы задергались. Он сказал:

— Единственная причина, по которой ты в сознании, это то, что, когда ты без сознания, ты не можешь говорить. Однако мне все это надоело. Ты приехал сюда не развлекаться.

— Почему? Я люблю птиц.

Бам! Я снова отправился в небытие, к черту все. Там я и остался. Но ненадолго. Грубый голос наклонился, сгреб меня за рубашку и рывком вернул в сидячее положение. Он слегка тряхнул меня и велел одному из стоящих сзади отправиться на поиски. Тот удалился.

— Скотт, лучше признавайся, — сказал этот тип. — Ты, я знаю, явился сюда вслед за Мэдисоном, за документами. Я знаю, что они были здесь. И ты знаешь, что я об этом знаю. Скажешь, где они, и еще поживешь.

Ага, я прекрасно знал, сколько проживу: только до того момента, когда они захватят эти бумаги.

Я скрипнул зубами и сказал:

— Не знаю, о чем вы болтаете!

Его огромный кулак врезался мне в живот, и весь воздух до последнего атома вышел из моих легких. Он приподнял меня и снова врезал кулаком в живот. Потом, сквозь туман, я увидел, что его огромный кулак опять устремляется ко мне. На этот раз солнце не просто померкло — оно погасло.

Отсутствовал я довольно долго. Потом красноватый свет проник сквозь мои веки, и минуту или две я трудился над тем, чтобы открыть глаза, хотя обычно, приходя в сознание, это делаешь автоматически. Но когда я открыл их, понял, что возвращение не стоило такого труда. Тот же грубый голос схватил меня за рубашку, заставив сесть.

Его огромная ручища шлепнула меня по одной щеке, потом по другой. В голове у меня все перемешалось. Однако я сообразил, что убивать меня он не хочет. Он только старается внушить, что хочет меня убить. По крайней мере, до поры до времени.

Он резко сказал, без всякого намека на юмор:

— Ох, устал я от этой возни! Через минуту начну ломать тебе кости. А ну, поднимайся!

Я неуклюже поднялся на ноги. В мозгу у меня немного прояснилось, стоя думать почему-то оказалось легче. Нужно сообразить, что отвечать этим типам, и сообразить как можно скорее. Ну, ладно, они знают, зачем я здесь, но, может быть, все же есть какой-то выход!

Если бы мне удалось убедить их, что Мэдисон опередил меня и увез эти документы, они бы, возможно, не убили меня на месте, а отвезли на берег. Они бы подождали до выяснения правильности моей версии. Конечно, мои шансы весьма сомнительны, но, во всяком случае, мой старый котелок начал варить.

Вдруг я заметил, что все пятеро повернули головы и смотрят куда-то влево. Я посмотрел туда же.

Нет, ничего хуже не могло быть. Ничего. Это был предел. Посланный на поиск возвращался обратно и тащил за собой Джорджа Мэдисона, держа его за одну ногу.

18

Подойдя к нам, он остановился и выпустил из рук ногу Джорджа Мэдисона. Семеро смотрели на тело с мрачным интересом, а потом шестеро повернули головы ко мне. Я по-прежнему смотрел на Джорджа.

Эта нога, бессильно упавшая на землю, подорвала мой моральный дух больше, чем перенесенные до сих пор физические страдания. Я смотрел на эту ногу — и видел свою. Это я лежал там на земле. Доставивший тело всю дорогу волочил его за собой, иногда лицом вниз. Глаза трупа были открыты, но, даже если бы он был жив, он ничего бы ими не увидел. Лицо покрылось царапинами и ссадинами, челюсть отвисла. Вид у Джорджа был малопривлекательный.

Я сам чувствовал себя весьма неважно. Губы распухли, язык болел от порезов, вероятно, о зубы. По крайней мере, хоть зубы пока были целы. Впрочем, у Джорджа тоже.

Грубый голос подступил ближе. Еще ничего не было сказано, а я уже знал, что теперь я могу до скончания века убеждать их в том, что Джордж бежал вместе с документами.

Он вкрадчиво сказал:

— Так ты не знал, где Мэдисон, а? Он просто упал и расшибся, да? Ну, Скотт, пожалуй, для начала я сломаю тебе руку.

— Погоди минутку. — Я перевел дух. — Ну, ладно, я преследовал Мэдисона, верно, мы с ним не поладили, вы знаете — я был зол на него.

Я не знаю, насколько они мне поверили, но, по крайней мере, я еще стоял на ногах. Я продолжал:

— Я причалил, должно быть, минуты через три после него. Вероятно, он следил за мной с берега. Мы сошлись, и… ну, в общем, он проиграл.

— Конечно, — сказал грубый голос. — У него был пистолет, но он почему-то не захотел тебя убивать.

— Мы сначала разговаривали, спорили. Он подошел совсем близко, и я вырвал у него оружие.

Грубый голос засмеялся. Это был противный смех.

— Вырвал у него пистолет! — сказал он. Он вытащил из-под пиджака пистолет. Это был еще один, точно такой же, 45-го калибра. Он дослал патрон и направил пистолет на меня.

Как мне хотелось уйти отсюда! Мысль эта становилась наваждением.

— Ну? — сказал грубый голос. — Почему ты не вырываешь пистолет у меня? А, Скотт? Ведь ты на это мастер.

Он явно развлекался.

— Эй! — сказал один из его парней, стоявший сзади. — Смотрите-ка!

Все посмотрели туда, куда он показывал, и мы все одновременно увидели лодку. Это была длинная белая моторка. Рассекая морскую гладь, она устремилась в нашу сторону. Во мне вспыхнула надежда, что это моряки военно-морского флота.

Ярдах в пятидесяти от берега лодка повернула обратно. Я заметил, что в ней сидели двое, и успел разглядеть, что их лица обращены к нам. Разговор на берегу затих — все следили за лодкой. Отойдя ярдов на двести, она снова развернулась и опять устремилась в нашу сторону.

Грубый голос сказал:

— Пожалуй, нам лучше уйти подальше. Совершенно незачем показывать людям, что здесь происходит. — Он взглянул на меня. — Знаешь, что будет, если ты вывернешься наизнанку?

— Ага. Вы вывернете меня наизнанку.

Ударом он сбил меня с ног.

Я вовсе не чувствовал себя так уверенно, как могло показаться, и, конечно; не имел в виду ничего такого. Я не потерял сознания, но был оглушен. Он снова ударил меня и схватил спереди за рубашку. При этом дернул, ее так сильно, что ткань порвалась. Заодно ор прихватил немного моей кожи. У него был такой вид, будто он вот-вот начнет меня обрабатывать всерьез, а я, тряся головой, поднял руки к вискам, стараясь остановить головокружение.

— Эй! — снова крикнул один из бандитов. — Смотрите-ка!

Не выпуская из рук моей рубашки и меня самого, грубый голос повернул голову. Мы все дружно повернули головы.

Лодка, почти домчавшись до берега, круто развернулась. Что-то случилось с моим зрением, должно быть — это результат последнего удара. Но я мог бы поклясться, что за лодкой мчалась женщина. Как ни кружилась у меня голова, я был уверен, что это женщина, потому что на ней ничего не было надето, а если на человеке ничего не надето, то определить, что это женщина, обычно довольно просто. И эта нагая женщина летела вслед за лодкой, стремительно приближаясь к нам, поднимая брызги и пену, — она была на водных лыжах.

Когда женщина почти у берега пронеслась мимо нас, она улыбнулась и со счастливым видом помахала нам рукой.

— Глядите! — сказал тот же бандит. — У-у-у, да глядите же! Она голая!

Я едва слышал его.

Я впился глазами в удалявшуюся спину спортсменки. Это была Мария Кармен.

Лодка опять развернулась и направилась к берегу. Все остальное, казалось, произошло автоматически. Я даже не успел как следует подумать. Все бандиты таращив ли глаза — все, даже грубый голос. Он все еще держал меня за рубашку, а в другой руке сжимал пистолет. В таком положении всадить в него пулю было бы трудно, поэтому я сделал то, что было единственно возможным, но оказалось даже эффективнее.

Я шагнул вперед и изо всех сил ударил его коленом между ребер, применив прием, который все здравомыслящие люди назвали бы нечестным и запрещенным. Но я все-таки применил его, и вполне успешно. А когда он, вскрикнув, скорчился и начал падать, я выхватил у него пистолет и ударил рукояткой в висок.

Он свалился на меня, и, так как двое или трое его дружков подняли в это время страшный крик, я прижал его к себе, как будто мы собрались с ним танцевать. Пистолет надежно сидел в моей руке. Я положил палец на курок и крикнул остальным — они уже начали подступать ко мне;

— Назад, или я…

Я не договорил, потому что тот, который все время стоял с пистолетом в руке, слегка присел и прицелился в меня. Думаю, ему было совершенно безразлично, что он может попасть в их главаря, — лишь бы зацепить меня.

Я трижды быстро нажал на курок, целясь в него довольно неуклюже из-под обмякшей руки грубого голоса и надеясь, что хотя бы одна пуля попадет в него. Попали две. Одна заставила его отпрянуть, а вторая сбила с ног, и он упал в пяти футах от того места, где я его первоначально достал.

Это остановило других. Один, правда, выхватил пистолет и нерешительно направил его в какую-то точку на земле, на полпути между ним и мной.

— Хватит! — резко крикнул я. — Бросьте оружие! Быстро!

Я прицелился в него, и он бросил пистолет на землю. Остальные колебались, ошеломленные внезапностью случившегося, и я, пятясь, стал отступать. Мои ноги вошли в воду. Я продолжал отходить, держа пистолет наготове, и, когда вода коснулась моих бедер, крикнул им:

— Бегите, мерзавцы, бегите!

С последним еловом я выстрелил поверх их голов, и они с воплями разбежались в разные стороны, но только не в мою.

Я бросил своего спутника в воду, швырнул пистолет вдогонку убегающим бандитам и поплыл прочь от берега.

И тут появилась Мария.

Не хватало только оркестра. Алле оп! И вот она тут как тут. Лодка замедлила ход, и Мария, прыгнув на свои лыжи, оказалась в нескольких футах от меня.

— Здесь я! Сюда! — крикнула она. — Держи!

Все это было необыкновенно странно, но я действительно ухватился за одну из лыж. Я вцепился в нее обеими руками, и лодка тотчас стала набирать скорость. Какое-то время я держался на поверхности, но потом стал погружаться, как кит. Я уже думал, что сейчас ударюсь о дно, но тут же вынырнул из глубины. Это было суровое испытание, но зато я удалялся от острова. У меня мелькнула мысль, что я все-таки везучий парень. Конечно, мне чертовски повезло: разве я не мчусь на водных лыжах в Акапулько?

19

В лодке, после первых отрывочных реплик, которые казались совершенно невразумительными, я сгреб Марию в объятия и запечатлел на ее губах совершенно неистовый поцелуй. Она уже успела одеться — в то же, в чем была, когда мы с ней расстались на пристани, — так что я не мог расцеловать ее так, как мне хотелось бы, но, тем не менее, поцелуй был в высшей степени удовлетворительным.

У руля, вежливо игнорируя нас, стоял человек лет сорока в спортивной кепочке, синей куртке и белых парусиновых штанах. Мы устроились вдвоем на сиденье позади него.

— Как это все получилось? — спросил я Марию. — Только сейчас я начинаю верить, что это реальность.

Она улыбалась мне, мигая темными глазами. Намокшие темные волосы прилипли к ее лбу и вискам и казались почти черными.

Она сказала:

— Я видела, как эти мерзкие люди пришли на берег и взяли лодки, и сразу поняла — по тому, что ты мне говорил, и по их виду тоже, — кто они такие. Я чуть с ума не сошла! В конце кондов я наняла лодку. — Она кивнула в сторону спортивной кепочки. — То есть не то чтобы наняла. Джим — мой старый друг. Я разыскала его, и вот мы здесь. — Она улыбнулась счастливой улыбкой. — И вот я здесь.

— И вот ты — там, — сказал я. — Собственной персоной. Это было великолепно, лучше не могло и быть. Ты отвлекла от меня их внимание, всех до одного. Но как тебе пришла в голову такая сумасшедшая идея?

Она засмеялась.

— Я сразу подумала о водных лыжах. Подумала, что просто лодка может показаться им подозрительной, а так они решат, что кто-то занимается спортом. Сначала я была в своей обычной одежде и боялась, что это может вызвать удивление. А потом, в самый последний момент, когда мы увидели тебя, и их, и лодки у берега, я придумала… тот, другой вариант.

Она хихикнула.

— Я надеялась, что они, может быть, станут смотреть на меня, а ты в это время сбежишь.

Надеюсь, что они, может быть, станут смотреть на меня, сказала она. Это была самая вопиющая недооценка своих возможностей, какую я когда-либо встречал. Я снова поцеловал ее.

Она засмеялась, потом слегка нахмурилась.

— Ты добыл…

Я отрицательно покачал головой. Но вопрос заставил меня задуматься. Мы отошли не очень далеко от острова, и, оглянувшись, я отчетливо увидел обе лодки и крошечные человеческие фигурки на берегу. Никто еще не пустился нас преследовать. Вероятно, они больше были заинтересованы в этих документах, чем во мне. К тому же, им надо было еще выудить из воды типа с грубым голосом.

— У меня возникла одна идейка.

Я рассказал о ней Марии, и она дала указание Джиму. Мы повернули и взяли курс обратно.

Лодка, на которой я прибыл на остров, была, конечно, быстроходней, — чем лодка Джорджа, а лодка Джима — быстроходнее моей. Если бы дело дошло до погони, у нас, на мой взгляд, не возникло бы особенных неприятностей.

К тому же, сейчас мы взяли курс не на большой остров, а на один из более мелких островков, лежащих от большого на расстоянии трехсот-четырехсот ярдов. Я надеялся, что тот тип, у которого на шее болтался бинокль, непременно им воспользуется.

Мы стали обходить островок, все время следя за большим островом, но не заметили, чтобы от него отошла хотя бы одна лодка. Мы причалили, и я, выскочив на берег, на бегу врезался в стаю чаек. Это был просто ужас, особенно после моей ванны в океане. Эти чайки как будто напились воды из мексиканского водопровода — а всем известно, как она действует на желудок. Птички были явно нездоровы. Но я бежал, пока не очутился в кустах. Тогда я остановился и огляделся. Найдя несколько засохших кустов, я наломал сучков длиной около фута, снял рубашку и завернул их в нее. Заодно я сгреб горсть земли с этого птичьего островка и всыпал ее в карман брюк. Потом побежал обратно, держа перед собой этот узелок. Не бог весть какое представление, конечно, но, если бандит следил за мной в бинокль, оно могло зародить в его голове кое-какие мыслишки. Они, знали, что разыскивается какой-то пакет или чемоданчик, но могли не знать точно, на каком островке зарыт этот клад. Если вся эта банда разроет остров вдоль и поперек, кто-то из них, в конце концов, наткнется на зарытый мною чемоданчик. Но если мне удастся отвлечь их внимание и переключить его на этот маленький островок, это может мне немного помочь.

Я влез в лодку, и мы отчалили.

Солнце склонялось к горизонту, когда мы с Марией высадились на пустынном пологом берегу. По дороге Мария объяснила мне, что шкипер — старый друг, с которым она познакомилась, когда впервые начала выступать в ресторанах Акапулько. Когда мы добрались до берега, мы все трое были уже старыми друзьями. Джим отбыл, а Мария и я побрели по песку по направлению к дороге.

— Куда мы теперь, Шелл?

— Мы?

— Мы. — Она решительно кивнула головой.

— В зловонный отель. Что там, что в другом месте — одинаково небезопасно.

Добраться до моего отеля было нетрудно. Машина Марии осталась на пристани, поэтому мы взяли такси и, выйдя за три квартала до отеля, дошли до него пешком. По пути я заглянул в пять-шесть лавочек, пока не обнаружил то, что мне было нужно. И это нужное я попросту украл. Я не хотел, чтобы кто-то впоследствии сказал, что видел, как неопрятный, грязный человек со следами побоев на лице, очевидно, Шелл Скотт, — покупал эти вещи. И я также, не хотел, чтобы кто-нибудь вспомнил, что покупательницей была Мария. Труднее всего было стащить черный чемоданчик, но я нашел один подержанный в убогой лавочке, которую содержал сонный старичок, и Мария занимала его разговорами все то время, пока я совершал кражу. Чемоданчик был не совсем такой, как у Евы, но он был черный и примерно такой же по размеру. В третьем месте я нашел и стянул красную палочку сургуча, а в маленьком киоске купил газету и завернул в нее всю добычу.

В отеле я получил ключ от своего номера и пошел туда вместе с Марией, надеясь, что хоть там будет хорошо пахнуть. Когда мы вошли, мною овладели совсем другие мысли.

Прямо на меня смотрело дуло большого револьвера в руке какого-то парня. Это был человек моего возраста и, несмотря на револьвер, вполне приличной внешности.

Я толкнул ногой дверь, и она закрылась.

— Джон Б. Смит? — спросил он.

— Да. Кто победил на выборах?

— Костелло.

— Ч-черт, — сказал я. — Нагнали на меня страху. Я не думал, что вы будете ожидать меня прямо в номере.

Он усмехнулся и отложил в сторону револьвер.

— Вон там, возьмите. — Он кивнул туда, где на столе лежал новый портфель. Он подошел ко мне. — Я подкупил дежурного, и он впустил меня в номер. — Потом взглянул на Марию. — Не ожидал встретить тут девушку.

— Это не то, что вы думаете, — ответил я. — Если бы я даже и объяснил, вы бы никогда не поверили. Никогда. И большое вам, спасибо, друг.

— О’кей. Мне за это платят.

Он пожал мне руку и простился, но, прежде чем он ушел, я заключил с ним сделку насчет револьвера. Ведь теперь, когда он отдал мне портфель, револьвер был ему не нужен, а мне он еще мог пригодиться. Конечно, конечно, сказал он. Джо велел ему оказывать мне всяческое содействие.

После его ухода Мария спросила:

— Что это он тебе привез?

— Сейчас покажу тебе, детка, — сказал я. — Ты заслужила это.

Я перенес портфель на кровать и открыл его. Джо хорошо поработал. Здесь было все, что нужно. И все выглядело как подлинное. Я нашел здесь сведения о Лейле — я предупредил его, что их необходимо включить, — и ряд фото, письменных показаний, документов с секретной информацией, включая и магнитофонную запись. Все выглядело прекрасно, но, кроме бумаг, касающихся его романа с Лейлой, все было подделкой. По-настоящему этот ворох бумаг не мог иметь силы ни против Джо, ни против кого бы то ни было.

— Вот то, что все они усиленно ищут, — сказал я Марии.

Она была озадачена. Она уже знала о бумагах против Джо, так что я продолжил:

— Вернее, это мой дубликат того, что все ищут. Смотри.

Я разложил все на кровати: черный чемоданчик, сургуч, фальшивые бумаги, перстень Евы Уилсон — слава богу, эти бандиты не додумались до того, чтобы меня обыскать, — и коробок спичек. Вложив все фальшивки в чемоданчик, я закрыл его, запер на ключ и немного запачкал землей, взятой с острова чаек. Затем я залил замок расплавленным сургучом, дал ему немного поостыть и придавил его сверху перстнем Евы с печаткой. Итак, все было готово: чемоданчик заполнен, заперт и опечатан, и на печати — отчетливое «Э». Когда сургуч окончательно застыл, я повернул чемоданчик и потряс его. Все было о’кей. Печать не отвалилась. Очистив перстень, я спрятал его в карман, потом проверил оставленный мне револьвер. В нем было пять патронов. Я был почти готов.

Мария сказала:

— Я не совсем понимаю.

Я усмехнулся, хотя, говоря по правде, мне было не до смеха.

— Ну, — сказал я, — если повезет, этот чемоданчик — то, с чем ты видела меня, когда я отправился на тот маленький островок, а также, когда я вернулся оттуда через пару часов.

— Но ты же вернулся со связкой сучков.

— Угу. Но люди Торелли, если они следили за мной с большого острова, не знают, что это сучья. — Я указал на чемоданчик. — Они думают, что это был он.

Она ахнула, так как сразу все поняла. А я уже не мог даже ахать. Если до Торелли дойдет слух о том, что бумаги у меня, то вопрос встанет даже резче и острее, чем он стоял до сих пор: а подать сюда Шелла Скотта! Каждый бандит в Акапулько, каждый крупный бандит в мире будет выслеживать меня. Для Торелли и его клана я теперь важнее, чем президент США.

Поэтому я должен действовать следующим образом. Во всяком случае, мой потрепанный мозг не мор придумать ничего другого. Иначе мне придется либо начисто забыть о существовании подлинных документов, либо вывезти их с острова, чтобы потом разрешить себя убить. Ибо если я их окончательно добуду и Торелли узнает, что я его обскакал, он, естественно, меня убьет. Все дело в том, что я не смогу спрятаться ни от мафии, ни от всей международной сети шантажистов, убийц и специалистов по части быстрого обогащения. Потому что куда же мне бежать? Понятно, я готов подвергнуть себя маленьким неприятностям, если это спасет мне жизнь.

Не мешкая, я каким-то образом должен довести до сведения Торелли, что черный чемоданчик, за которым он охотится, находится в этой комнате. Торелли знает только одно; Стрелок вез ему какие-то бумаги, но он их никогда не видел, а потому не сразу узнает, что в моем чемоданчике только искусные подделки. Насколько мне известно, подлинники видели только двое — Стрелок и Ева. Но их уже нет на этом свете. Кроме того, я внушил Арчи мысль о том, что Стрелок, возможно, хочет обмануть Торелли. Я надеялся, что Арчи не будет об этом молчать. Едва ли он промолчал. Ну, так почему бы не предположить (когда выяснится, что это подделка), что в чемоданчике, лежащем у меня на кровати, находились именно те бумаги, которые Стрелок собирался подсунуть Торелли вместо подлинников.

Очень важно всячески затруднить для Торелли доступ к этим бумагам: если добраться до них будет нелегко, он скорее поверит, что это именно те документы, которые он так стремится получить. Придется мне создать определенные условия, обставить дело так, чтобы все выглядело правдоподобно. Может быть, таков был и план Стрелка. В сущности, идея такого розыгрыша пришла мне в голову именно потому, что я заподозрил в этом Стрелка — мошенника, игравшего на доверии намеченных им жертв.

Мошенник, играющий на доверии, которое он намеренно внушает будущей жертве, часто для выполнения своего плана затрачивает не меньше усилий, чем постановщик спектакля в театре на Бродвее. При розыгрыше, например, он приводит свою жертву в контору маклера. Здесь все выглядит так же, как и в конторе маклерской фирмы, где происходит купля и продажа собственности, акций и т. п., — только в действительности все это подделка. «Спектакль» разыгрывается по всем правилам: другие мошенники и их преступные дружки следят за операциями, выигрывают и теряют тысячи долларов — бандиты с видом честных людей вносят крупные суммы, «кассиры» выплачивают огромные деньги — и у жертвы загораются глаза. Самый смак заключается в том, что даже после того, как жертва теряет свои пятьдесят или сто тысяч, долларов, она ни о чем не подозревает. Однако для того, чтобы игра на доверии имела полный успех, мошенник должен иметь не только соответствующую обстановку, но и жертву, жаждущую добиться своего.

В маленьком розыгрыше, который я задумал, я был мошенником, а Торелли — жертвой. Во всяком случае, я надеялся, что он будет жертвой, ведь он жаждал получить свое. Если мне повезет, он получит эти документы и то, что они поддельные, обнаружит позже. Но, зная, что такое игра на доверии, и зная Стрелка, решит, что тот с самого начала стремился его обмануть. Таким образом, Торелли не придет в голову разыскивать подлинные документы.

Этот убогий номер отеля будет декорацией к спектаклю, а черный чемоданчик — реквизитом. Но этого еще недостаточно, это только оформление. Мне придется устроить для Торелли маленький спектакль — может быть, разыграть сцену убийства. Хладнокровное убийство сделает происходящее более внушительным, более реальным. Итак, мне нужен актер, который даст себя убить, сам того не ведая, и этим поможет мне осуществить мой план. Мне нужен кандидат на роль трупа.

Я много об этом думал и, наконец, остановился на кандидатуре Абеля Самуэлса — то есть Джокера.

Джокер подходил по всем статьям. Он отобрал у меня мой револьвер. Он был вдохновителем забавной шутки — заставил меня искупаться в океане после того, как стучал моей головой по полу. Он первый столкнул меня лицом к лицу с Винченте Торелли. Он напал на меня, когда я вышел из коттеджа убитой Евы Уилсон.

И конечно, именно Джокер позвонил после этого Торелли и стал, таким образом, виновником моего сегодняшнего знакомства с шестью бандитам на Галл-Айлендс. Не говоря уже обо всех убийствах, которые он совершил и за которые еще ни разу не расплатился.

Он подходил и в другом отношении — как большой любитель хорошей «практической шутки». А та шутка, что я задумал, — просто красота, и к тому же самая что ни на есть практическая! Единственная неприятность заключалась в том, что объектом этой шутки будет он сам.

Итак, все решено и обдумано. Дело лишь за тем, чтобы найти Джокера, а потом тем или иным способом убедить, что ему следует объединиться со мной. Очень может быть, что он откажется.

— Мария, — сказал я, — мне, конечно, приятно твое общество, и ты очень много для меня сделала, но, думаю, тебе лучше отсюда уматывать, Через чае здесь будет, большая заварушка. Сейчас мне надо выполнить одно маленькое поручение, а потом я снова сюда вернусь. Так что уезжай, встретимся где-нибудь попозже.

Она хмуро смотрела на черный чемоданчик.

— Шелл, кажется, я понимаю. Но зачем сургуч и все прочее?

— Сургуч? Если этот чемоданчик попадет в руки Торелли, то он, надеюсь, поверит, что, раз чемоданчик запечатан, — значит, все бумаги в целости и находятся в том виде, в каком их Ева запечатала.

— А перстень? Это «Э»?

— А это одна из самых остроумных уловок, детка. В его глазах это будет означать, что Ева запечатала чемоданчик и перед тем, как зарыть его, припечатала еще своим перстнем, чтобы быть уверенной, что никто его не открывал. Здорово, а? Я даже использовал ее собственное кольцо.

Она все еще хмурилась.

Я сказал:

— Понимаешь, бандиты убили ее. Едва ли они оставят ее тело в коттедже, так что сегодня же, как только стемнеет… — Я выглянул в окно — было уже темно. — Да, примерно в это время они за ней придут, чтобы куда-нибудь вынести труп. Но сначала они снимут с нее все, что может помочь опознать тело. И когда они увидят этот перстень, они сразу догадаются, даже если не снимут его… с пальца… О, господи!

Ну, я даю! Рассчитал все до детали — все прекрасно! Великолепно! А проклятое кольцо у меня в кармане.

Оно не было самой важной частью моего плана, но ему отводилась некоторая роль — лишний раз убедить Торелли, что бумаги в чемоданчике — подлинные. А для меня каждая мелочь значила много.

Теперь придется вернуться в коттедж номер 6 и, если Ева еще там, надеть перстень ей на палец.

20

Я притаился в кустах в пятидесяти футах от коттеджа номер 6, размышляя о том, найду ли я там тело Евы или бандиты уже увезли его… Я знал, что если нет, то они не заставят себя долго ждать.

Перед уходом я схватил Марию за руку, вывел из отеля, усадил в такси. Потом нашел незакрытую машину и «занял» ее на время: разъезжать в такси в таком виде не хотелось, — кроме того, мне понадобится транспорт для Джокера, если я, конечно, буду жив. Оставив машину у дороги, ведущей к отелю, я дошел до коттеджа пешком. Теперь осталось пройти последние пятьдесят футов, и медлить уже я не мог.

Сейчас, вероятно, целая компания бандитов копает большой остров. Возможно, и маленький островок тоже. А то и все шесть. Независимо от того; найдут они зарытый мною чемоданчик или нет, я знал, что приближаюсь к концу этой истории, каким бы он ни был.

Я чувствовал, что медлить нельзя, что надо спешить, но мои ноги с трудом отрывались от земли, когда я, пригнувшись, пробирался к боковой стене коттеджа. Я выждал несколько минут, чтобы удостовериться, что внутри никого нет: за это время, будь они там, они бы вынесли труп и тем завершили бы свое черное дело. Однако входить туда все равно не хотелось.

Я поднялся на крыльцо и толкнул дверь. Она открылась с чуть слышным скрипом. И тут же мне в лицо ударил запах. Он по-прежнему наполнял воздух все такой же острый и крепкий, и меня на миг замутило. Я переступил через порог, вошел в темноту и ощупью добрался до двери в спальню. Здесь я с минуту помедлил, ухватившись за косяк двери, потом вошел в комнату. Меня снова замутило, и мышцы напряглись до боли, когда я по памяти стал обходить то место, где были конец кровати и изуродованные ноги Евы, если она еще здесь. В темноте я ничего не видел, даже кровати. Наткнувшись на нее, я двинулся к изголовью и медленно протянул руку к центру. Она коснулась холодного тела, и я невольно отдернул руку.

Но я заставил себя дотронуться до нее снова. Я провел рукой по изгибу ее холодного плеча и нащупал левую руку, все еще привязанную к спинке кровати. Вынув из кармана перстень, я с трудом надел его на палец, с которого снял.

Потом повернулся и услышал какой-то звук. Я оцепенел. До меня донесся голос, и я понял, что означают эти звуки: люди Торелли пришли за ней и сейчас входят в дом. Я опередил их на какие-то несколько минут. Если они приехали на машине, я не слышал шума мотора, а фары они, конечно, выключили. Как бы то ни было, но они уже здесь. Я услышал тихие шаги и произносимые вполголоса ругательства. Они приближались.

Я сделал единственное, что мне оставалось, — лег на пол и быстро и тихо втиснул свое тело под кровать.

Почти в ту же минуту шаги зазвучали в комнате и тихий голос спросил:

— Та дверь заперта?

Другой голос ответил:

— Да. Включи-ка фонарь, а то как-то не по себе.

В комнате разлился слабый свет.

— Вот проклятая история, — пробормотал один из мужчин.

Они подошли к кровати, и я затаил дыхание. Почти у самого моего лица я видел две пары ног. Значит, их тут двое, возможно, кто-то остался снаружи.

— Дай-ка мне нож. Надо с этим кончать.

Пружины на кровати заскрипели, и я тихонько вздохнул, набрав в легкие воздуха, и вновь затаил дыхание. Снова заскрипели пружины, и один из мужчин закряхтел. Наконец другой сказал:

— Помоги мне завернуть ее в эту штуку.

Потом он грязно выругался. В течение следующих секунд я слышал, как они, кряхтя, подняли тело, как в последний раз скрипнули пружины, освободившиеся от веса, и тяжелые шаги удалились.

Послышался шум отъезжающей машины. Подождав еще пять минут, я вылез из-под кровати и покинул коттедж.

Сев в оставленную неподалеку машину, я миновал пляж, Глория говорила, что Джокер остановился в Калето, но кроме этого я ничего не знал и не хотел, чтобы меня там видели.

Я подождал, пока на улице появился мексиканский мальчик, дал ему песо и попросил его сбегать в отель и передать посыльному, чтобы тот вынес мне стакан прохладительного. Пять минут спустя появился посыльный, и я заплатил ему за напиток бумажкой в сто песо, что составляло около одиннадцати американских долларов. Когда он крайне удивился этой щедрости, я объяснил, за что я дал ему эту сотню и дам еще столько же. И он, кивнув, отправился выполнять мое поручение — постучаться в номер Абеля Самюэлса-Джокера и передать ему бутылку виски от некоей поклонницы, которая, если он не против, подойдет к его двери и постучит, и заодно узнать, будет ли он один.

Через несколько минут посыльный вернулся и сказал, что Джокер чистит зубы. Не потребовав дополнительной платы, он показал мне, как пройти в его номер. Комната находилась в домике, который администрация отеля называет бунгало и где останавливаются бедняки. Он стоял немного поодаль от главного здания, в нескольких футах от ресторана, на краю скалистого обрыва, с которого открывался изумительно красивый вид. Номер Джокера был на втором этаже — угловой.

Я подъехал к бунгало, вышел из машины и, поднявшись на второй этаж, подошел к угловой комнате. Вынув револьвер, легонько постучал в дверь. Здание как будто сотряслось, когда все 330 фунтов Джокера ринулись мне навстречу. Он широко распахнул дверь, оскалившись в улыбке, и в этот момент я приставил дуло револьвера к его лбу. Думая, что он бросится на меня, несмотря на оружие, я сказал как можно резче:

— Назад, Джокер, или я расплескаю ваши мозги по веранде!

Злобно глядя на меня, он отступил назад. Я вошел и захлопнул за собой дверь. Подойдя к нему поближе, приказал:.

— Повернитесь кругом!

Джокер нахмурился.

— Что…

— Повернитесь!

Он медленно повернулся, и я поспешно шагнул вперед, держа его под прицелом. Краем глаза Джокер увидел мое движение и, зарычав, дернулся в сторону, но я ударил его револьвером в висок… Он покачнулся, но, падая, ухватился за мои ноги. На этот раз я прицелился тщательнее и рукояткой револьвера стукнул его по макушке. Джокер соскользнул на ковер и замер в неподвижности.

Я запер дверь, оглядел комнату, чтобы убедиться, что мы одни и что никто снаружи нас не видит. Револьвер Джокера — еще один автоматический 45-го калибра — лежал в верхнем ящике туалетного столика рядом с моим милым 38-го калибра. Взяв оба, я вернулся к Джокеру как какой-то ходячий арсенал. Он пошевелился, оперся руками о ковер, но как, будто не собирался вставать.

— Как вы себя чувствуете, Джокер? — спросил я. — Разве вам не смешно?

— Зачем… — Он потряс, головой и поднялся на два-три дюйма от пола. — Зачем все это? Что вам нужно?

— Ваша голова, Джокер.

Я стоял над ним, держа, револьвер за ствол, чтобы быть наготове.

— За что?

Я сказал:

— Помните. «Эль Фикантадо»? Кто-то швырнул в меня женщину, и я упал. Вы ударили меня по голове. Вот вам за это первая шишка. Око за око. Потом вы вышли на сцену и ударили меня головой об пол. За это вот вторая.

И снова стукнул его по голове, и он снова перестал двигаться.

Я включил вентилятор, валил в стакан воды и побрызгал на Джокера. Понемногу он стал приходить в себя, но еще не собрался с силами.

Я сказал:

— Сейчас мы с вами кое-куда поедем. Сегодня мы заодно. Вы — мой партнер.

Он сидел на полу, привалившись к креслу. Потрогал затылок своей огромной ручищей и с удивлением увидев на ней пятна крови, он злобно взглянул на меня и сказал:

— Ах ты, чертов, вонючий…

Я перегнулся через кресло и снова стукнул его по макушке.

Не стану описывать, что было дальше, но, когда я вышел из комнаты, Джокер покорно пошел рядом. Все это было по-зверски, жестоко, не спорю, но это было одним из тех тонких волосков, на которых висела моя жизнь.

Мы подошли к машине, сели, я еще раз стукнул Джокера. В городе я подъехал к своему отелю со стороны переулка и забросил Джокера в свой номер через окно. Все это кажется простым лишь на словах, а вы попробуйте одним махом бросить через окно три мешка цемента. Все это я сделал. Потом отъехал на несколько кварталов, оставил машину и вернулся в отель пешком. Пробравшись в номер тоже через окно, я его закрыл, задернул занавеску и взглянул на Джокера, который все еще был без сознания.

О, со временем он оправится, и все будет о’кей — если останется жив. На это у него были шансы, правда, незначительные. Однако это уже зависело не от меня. Это зависело от того, что сделает Винченте Торелли после того, как Джокер позвонит ему и объяснит, где он находится и где черный чемоданчик. Возможно, мне придется стукнуть его еще раз-другой, но я должен натаскать его в том, что именно ему следует сказать Торелли. И я добьюсь от него полного послушания.

21

Это было довольно сложно, но теперь все подготовлено. По крайней мере, сцена готова: можно было начинать представление. Однако я все еще тренировал Джокера.

Он уже добровольно сообщил мне разные подробности, например, о том, что он делал после нашей стычки в ресторане. Я хотел знать все, чтобы свести к минимуму возможность неудачи. Я узнал, что после нашей драки днем он позвонил Торелли, и тот велел ему следить за моим — номером в отеле «Лас Америкас»: не появлюсь ли я и что буду делать дальше. Этот же приказ получили другие бандиты. Джокер слышал, что интересующие Торелли документы, возможно, находятся у меня или что я знаю, где они спрятаны. Поэтому не случайно бандит на острове следил за мной в бинокль и, основываясь на моих действиях, сделал вывод, который показался ему логичным.

Пока Джокер не позвонил Торелли из отеля «Дель Мар», я не знал, остались ли его молодчики на островах, раскапывая их в поисках документов. Теперь же, после его звонка, я знал, что все это время они именно этим и занимались. Однако мне было неизвестно, продолжают Ли они и сейчас свои поиски. Если да, что вполне вероятно, ибо Торелли не успокоится, пока черный чемоданчик не будет у него в руках, то они могут откопать этот клад еще до завершения моего розыгрыша, в таком случае я напрасно потеряю массу времени и вся моя энергия пропадет даром.

Розыгрыш Торелли начался с того, что Джокер позвонил ему по телефону. Если отбросить всякие детали, то по существу Джокер сделал следующее: буквально следуя моим указаниям и даже не понимая, что происходит, он сообщил Торелли, будто видел, как я вышел из белой моторной лодки на пустынный берег, притом не один, а с красивой девушкой. Джокер напал на меня, избил до потери сознания и захватил черный чемоданчик, который я нес В руках. Сейчас Джокер в городе и готов продать Торелли документы всего за один миллион долларов. Торелли ответил, что он подумает. Джокер, естественно, не сказал, откуда он звонит, а вместо этого обещал снова связаться с Торелли через час, и, если тот подготовит ему миллион долларов, Джокер передаст ему чемоданчик.

Тогда я сыграл над Джокером подлую шутку. Подождав пять минут, я сам позвонил Торелли и рассказал то же, что говорил Джокер, только, разумеется, со своей точки зрения. Я добавил гневно, что выследил Джокера, и сообщил, где он сейчас скрывается: назвал улицу, отель, номер, переулок, куда выходит окно номера. Словом, все. Я подбросил еще кучу всякой чепухи, например, что только теперь узнал от Джокера, кто его босс, и что, поскольку, как я теперь знаю, это сам великий Винченте Торелли, я не хочу больше иметь хоть какое-то отношение к черному чемоданчику… Поэтому я сообщаю ему не только место, где находится Джокер, но и где документы, и надеюсь, что взамен он согласится заключить со мной мир. Я много наговорил в этом духе, и Торелли сказал, что, если я действительно отдам ему эти бумаги, между нами не будет больше никаких неприятностей. Мне хотелось ему верить.

После этого я сделал последние приготовления. Положил черный чемоданчик на кровать, откуда он был бы виден первому же вошедшему в номер, подтащил единственный стул к окну и повернул его спиной к переулку. Я поднял штору, но оставил нетронутыми занавески, потом открыл окно, вылез через него в переулок и заглянул в комнату. Занавески были как раз нужной плотности — я видел сквозь чих очертания стула, но никаких подробностей ясно различить не мог. Я влез обратно в окно, запер его и поправил занавески, оставив штору наверху…

В комнате в правом углу, если смотреть от двери, был маленький чуланчик. Я открыл его и убедился, что дверь не скрипит. Это мне и было нужно: дверь не должна скрипнуть, когда я войду в чуланчик и закрою ее за собой.

Джокер сидел на полу: мне опять пришлось его стукнуть, и на голове у него было немного крови.

— Сядьте на стул, Джокер! — сказал я.

Он покорно поднялся и плюхнулся на стул, спиной к окну. Жестко и отчетливо я сказал:

— А теперь, Джокер, слушайте внимательно и запоминайте.

Он повернул голову и тупо уставился на меня.

— Когда я щелкну пальцем, — сказал я, — вы встанете и подойдете к двери, а потом пойдете обратно и сядете на стул.

Он провел языком по губам, вряд ли понимая, что происходит: он находился как бы в тумане. Я подождал, пока мри слова дойдут до него, потом щелкнул пальцами. Джокер поднялся, пошел, пошатываясь, к двери, вернулся и снова сел на стул. Я все время держал наготове пистолет, но это, в сущности, было излишне.

Мне было, тяжело смотреть на него. И меня тошнило от того способа, который я вынужден был применить, чтобы довести его до нынешнего состояния. Глядя сейчас на этого усмиренного быка, я почти забыл, что, будь у него возможность, он бы через неделю или месяц сбивал бы с ног какого-нибудь конкурента или разбивал бы кого-нибудь в лепешку, убирая лишнего свидетеля. К тому же я хотел жить: древний, первобытный инстинкт самосохранения так же силен во мне, как и в любом другом. Джокер сам избрал себе свой жизненный путь насилия и жестокости, который, как он, должно быть, и сам ожидал, мог привести к насильственному концу. Не я вложил ему в руки оружие. Кроме того, эта вошь не должна была кидать меня в океан.

Мы ждали. Джокер стал понемногу приходить в себя, а вместе с тем и нервничать. Но его беспокойство не могло сравниться с моим. Особенно сейчас, когда я собирался вернуть ему его пистолет. Я не думал, что он им воспользуется, но не знал, откуда придут молодчики — через дверь или через окно, — и хотел быть готовым к любому варианту. Если через дверь, то я хотел, чтобы Джокер держал револьвер в руке. Я отдал ему оружие. Не спуская с него глаз и дула своего «кольта».

— Зачем это?

— Просто держите его, и все. И не рыпайтесь.

Он посмотрел на меня с недоумением, перевел взгляд на мой «кольт» и положил свой револьвер на колени. Я вынул из кармана второй револьвер и взял его в левую руку. Мы подождали еще немного.

Джокер облизнул губы, нахмурился и огляделся.

— Эй, — сказал он. — Что это вы…

— Тихо! — прошипел я.

Он затих.

Прошла еще минута. Я напряженно вслушивался, стараясь уловить каждый звук. Слышал дыхание Джокера и свое собственное, легкое поскрипывание стула, когда Джокер шевелился, устраиваясь поудобнее. С улицы донесся шум машины, где-то в отеле кто-то спускал воду в туалете. И дальше — тишина.

И вдруг я услышал то, что ожидал. Или мне показалось… Тихий, шелестящий, скользящий звук в переулке за спиной. Это был как будто шепот звука, и я не был уверен, что он означает то, чего я жду, но я щелкнул пальцами, пристально глядя на Джокера. Похоже, это будет через окно.

Он уставился на меня, но не сдвинулся, просто смотрел с тупым выражением. Я снова щелкнул пальцами и кивком показал на дверь. Он вздохнул, насупился, поколебался, потом встал, подошел к двери и вернулся обратно. Хорошо, что мне удалось так его обработать. Он повернулся к окну и снова сел на стул. На занавеске хорошо виднелся контур его головы.

Я не слышал даже легкого звука от выстрела: очевидно, они воспользовались пистолетом 22-го калибра с глушителем. Но я следил за занавеской и увидел, что в ней, как по волшебству, вдруг появилась маленькая дырочка, услышал, как зазвенело оконное стекло, и, даже не глядя, знал, что, когда Джокер упал со стула, такая же дырочка была у него в затылке.

Ну что ж, у него был один шанс поживиться за счет Торелли, но он не сработал. В конце концов, он умер. Он упал на пол лицом вниз, и пол у меня под ногами дрогнул, когда рухнуло его тяжелое тело. Вот что он получил за попытку пойти против Торелли.

Я вошел в чулан и тщательно прикрыл дверь, оставив щелочку, чтобы видеть черный чемоданчик на кровати.

Я взвел курки каждого из двух револьверов и стал ждать появления посланцев Торелли. Я не знал, сколько их и кто именно придет, но, что они сейчас войдут, было несомненно. Я надеялся только на то, что они сразу заметят чемоданчик, иначе — мне смерть.

Я услышал приближающиеся шаги, услышал, как открывается дверь. Потом на мгновение наступила тишина.

Мужской голос тихо сказал:

— Вот он.

Через комнату прошелестели шаги. Я увидел, как протянулась рука, и на миг чье-то тело заслонило от меня кровать. Потом оно отодвинулось и исчезло: черного чемоданчика не было. Снова шаги, кто-то выключил свет, дверь закрылась, и все затихло. Ни слова больше, ни звука.

Едва дыша, я подождал пять минут. Потом открыл дверь. Из переулка в комнату проникал слабый свет. В комнате никого не было, не считая Джокера. Чемоданчик исчез. Все сработало точно, как часовой механизм.

Конечно, мне еще предстояло незаметно выйти отсюда, и я должен был привезти настоящий чемоданчик. Галл-Айлендс не очень-то понравились мне днем. Легко понять, что перспектива отправиться туда ночью не вызывала во мне энтузиазма. Особенно, когда я подумал, что люди Торелли, может быть, все еще там.

Я проверил свои револьверы, вышел из чуланчика и направился к окну.

Ночное путешествие на острова было совсем не то, что дневное. Море неспокойно, кругом все черно, только в кубрике светился огонек. Чернота давила со всех сторон, смягченная лишь слабым отблеском луны. Меня угнетало чувство одиночества, хотя у меня была компания — Джим, тот парень в спортивной кепочке, который днем доставил нас с Марией с этих островов. Мария сказала мне, где от живет, и я успел с ним договориться.

Из отеля я выбрался без всяких приключений, хотя даже дышать боялся, вылезая из окна в переулок. Но через десять минут я был на том месте, где оставил машину. С Джимом я договорился потому, что у него была собственная быстроходная лодка и он мог доставить ночью на остров. Если бы я отправился туда один, я бы легко оказался в открытом океане. Мы просидели у него дома около часа, убивая время. Я надеялся, что часа будет достаточно.

— Теперь уже близко, — сказал Джим и выключил свет в кубрике. Чернота окутала нас.

Впереди возникло что-то вроде темной массы.

— Это? — спросил я. — Тот самый?

— Да. Большой.

Он выключил мотор.

Нос лодки скользнул к берегу, слегка зашуршав по песку. Я судорожно сглотнул. В этот раз не было птичьего гама, хотя чайки ощущались всюду — шорох, взмах крыла, случайный крик. Я вылез из лодки и, пройдя поводе, выбрался на берег.

С собой у меня были револьвер и электрический фонарик, но я намеренно пользовался фонариком как можно реже, а револьвер вообще решил не пускать в ход. Вполне возможно, что я был единственным человеком, на острове, — но нельзя быть уверенным в этом до конца. Джим постарался причалить в том месте, где нашел меня днем. Отсюда я отправился в глубь острова, надеясь найти помеченное дерево. Мое движение потревожило стаи чаек: они взлетали прямо передо мной с испуганными криками. В — слабом лунном свете они казались призрачными существами.

Прошел час, а я все еще искал то дерево. Потом я вернулся к исходному месту и снова пошел вглубь, теперь я знал, что дерево, где-то близко. Из предосторожности я останавливался, но, если бы на острове кто-то был, мы бы уже обязательно столкнулись. Я включил фонарик и десять минут спустя нашел дерево. Я сразу узнал его по рисунку, который образовали верхние ветви, и по оставленной мной отметине на стволе. Отсчитав двадцать шагов, я начал откапывать ямку.

Разрыв почву на два фута, я ничего не нашел.

Черт возьми, двадцать шагов — солидное расстояние. Может быть, я Ошибся на фут или два? Я снова начал ковырять, прямо руками, работая все лихорадочнее. Пот катился по лицу и, груди. Меня мучила мысль о том, что произойдет, если люди Торелли уже нашли бумаги: может быть, они выкопали их в тот момент, когда я осуществлял свой розыгрыш.

Вдруг моя рука на что-то натолкнулась — на что-то твердое. Я схватил это, вытащил и осветил фонариком.

Это был он, черный чемоданчик.

Вот и конец поискам. Остальное было уже легко…

Жаркое солнце горело на песке и сверкало в голубых водах залива. Я опять пил кокосовую шипучку из огромного кокосового ореха, но на этот раз не в «Лас Америкас», а под соломенной крышей кафе «Копакабана», почти у кромки прибоя на прелестном пляже.

У меня все болело — прошло всего два дня с тех пор, как я откопал чемоданчик, но тем не менее я чувствовал себя здоровым. И, наконец, чистым. Я отмокал в горячих ваннах и восемь раз отмывался под душем. Но самое лучшее заключалось в том, что я свободно бродил по городу, входя в отели и выходя из них, и никто не убил меня. По-видимому, между мной и Торелли было перемирие, и я мог еще некоторое время жить спокойно.

Розыски подлинного черного чемоданчика, подлинных документов, предназначенных для шантажа, розыгрыш Торелли — все это было действительно чертовски трудно. Остальное уже казалось просто. Я рассмотрел все документы в другом невзрачном номере другого отеля: бумаги, фото, подобные тем, что прислал мне Джо, но на этот раз подлинные. Тут было все, о чем говорив Джо, и даже больше: полная подборка, иллюстрирующая его действий почти за два месяца, фотографии Лейлы и шустрого курносого мальчугана, фото Лейлы и Джо вдвоем, доказательства его недобросовестности в профсоюзных делах и незаконного присвоения профсоюзных денег, о чем Джо умолчал.

И документ, связанный с военным министерством. Я не очень разобрался в нем несмотря на то, что держал его в руках, но понял, что это список баз для размещения по всему миру управляемых ракет, баз, в высшей степени секретных, известных отчасти союзникам США и только немногим в американском правительстве. В нем была масса слов, цифр, расчетов и причудливых значков, которые для меня ничего не значили, но очень многое значили для тех, кто понимал их смысл. Все это я рассматривал вместе с Дуганом.

Мне пришлось снова обратиться в Лос-Анджелес, но я не застал Дугана на месте. Я дал адрес того места, где я в то время отсиживался, и через час он уже был у меня. Я вручил ему все материалы и рассказал всю эту мрачную историю. Что касается моего клиента, то я с самого начала предупредил его о том, что его может ожидать, если выяснится, что он не такой, каким следует быть профсоюзному лидеру. Он оказался не таким, каким ему следовало быть. И мне даже не понадобилось сообщать ему, что его дело закончено: об этом теперь должно было позаботиться ФБР.

Я зарыл пальцы босых ног в прохладный песок под столиком. Я давно мечтал сделать это. Допив шипучку, я заказал еще одну порцию. Пока что я был один, но я позвонил по телефону, и скоро мое одиночество кончится.

Теперь, думал я, Глория свободна — Джорджа Мэдисона нет в живых. Нам предстоит обсудить еще некоторые моменты. В Акапулько было еще одно незаконченное дело: я не успел оплатить счет в отеле «Лас Америкас», отдать Рафаэлю обещанную мною сумму. Ну, да, это сущие пустяки по сравнению с тем, что было.

У меня было достаточно денег, чтобы справиться с любой ситуацией. В Национальный банк в Мехико мне перевели пятьдесят тысяч долларов. Это равнялось 432 тысячам песо, на которые можно было купить массу кокосовых шипучек.

Время от времени я поглядывал в сторону улицы. Она еще не появлялась. На мне были мои цветастые плавки. Может быть, мы еще успеем немного поплавать. Я не возражал бы против того, чтобы провести весь день здесь, в блаженной праздности, подобно жителю тропической лачуги на берегу экзотического моря. Сегодня вечером, когда заиграет оркестр; мы могли бы потанцевать босиком в пене прибоя. У меня было удивительное чувство — свободы, покоя, здоровья. Я снова мог предвкушать завтрашний день.

Но я не мог так же спокойно думать о Торелли, о синдикате преступников, о мафии и всем прочем. Торелли внушал мне истинную, ненависть — Винченте Торелли, который, вероятно, возвращается в Италию. Я видел сегодня утром, как его большая белая яхта «Фортуна», стоившая ему полмиллиона долларов, выходила из гавани. Торелли все еще жив и все еще строит планы. Но, по крайней мере, моя роль в этом деле кончена. Я отчасти спутал карты гангстерской игры, разрушил один из проектируемых ими подступов к захвату влияния и власти, но это была лишь малая доля. И я знал, что преступная чернь будет продолжать работу, намеченную для них Торелли и теми, кто стремится нечистыми средствами завоевать богатство и могущество. Они нащупали путь к внедрению в профсоюзы, и я один не в силах воздвигнуть на этом пути достаточно прочную преграду. Герои рэкета развернут бурную деятельность, чтобы достичь своей цели. Возможно, это им и удастся. То же самое, в меньших масштабах, происходит уже долгое время, и никто еще до сих пор их не остановил.

К черту все это. Пока что с меня хватит. Кто-нибудь может начать там, где я сегодня закончил. А я?

Я начинаю по-настоящему отдыхать в Акапулько. У меня есть 432 тысячи песо, кокосовая шипучка, мои гнусные цветастые плавки и песок, в который можно зарыться босыми пальцами.

И тут появилась она. Я сказал ей, чтобы она надела купальный костюм, и вот она шла ко мне, покачивая бедрами, прикрыв полную грудь легкой косынкой. Я невольно подумал, что почти так же все началось и тогда, четыре дня назад.

Только на этот раз, конечно, это была Мария.

Коротко об авторах

Росс Макдональд

Росс Макдональд — псевдоним американского писателя Кеннета Миллара (Kenneth Millar), в начале своей творческой деятельности опубликовавшего под собственным именем четыре «романтических детектива» с автобиографическими элементами в сюжетах (1944–1948).

К. Миллар родился 13 декабря 1915 г. в небольшом городе Лос-Гатос, штат Калифорния, детство и юность провел в Канаде, откуда был родом его родители. В Канаде, а затем в США получил высшее гуманитарное образование, три года отслужил в военно-морском флоте. В 1952 г. стал доктором английской филологии. С 1965 г. был директором Американского детективного клуба, в 1974 г. удостоен премии «Гранд-мастер» (Grand Master) этого клуба.

Главное достижение писателя в детективном жанре — серия из 18 романов (1949–1976), в которых частный сыщик Лу Арчер (Lew Archer) рассказывает о своих приключениях. По жанру они близки крутому боевику, в котором постепенно все большее значение придается социально-психологическому анализу атмосферы, сопутствующей преступлению. Первый роман серии («The Moving Target», 1949) опубликован под псевдонимом John Ross Macdonald, однако после выхода книги обнаружилась «накладка» — коллега по ремеслу, подписывающий свои книги John D. Macdonald, и, во избежание путаницы, первое имя пришлось снять.

О ценности произведений Росса Макдональда может сказать тот факт, что некоторые его романы-бестселлеры включались в курсы литературы в колледжах, а вся серия на родине автора именуется «лучшей серией детективных романов из созданных когда-либо в Америке». Р. Макдональд — один из немногих мастеров детектива, кто занимался и анализом собственного творчества; в 1981 г. он собрал все свои автобиографические статьи и эссе в книгу «Self-Portrait: Ceaselessly into the Past». Умер писатель 11 июля 1983 г. в городе Санта-Барбара, штат Калифорния.

На русском языке опубликованы один роман под именем Кеннета Миллара и семь романов под псевдонимом Росс Макдональд.

Картер Браун

Картер Браун — наиболее известный псевдоним Аллана Джеффри Йетса (Allan Geoffrey Yates), родившегося в Лондоне 1 августа 1923 г. Он получил образование в Эссексе, служил в военно-морском флоте. Работал звукооператором на киностудии, потом несколько лет плавал на торговом судне в Сидней. В 1953 г. был опубликован его первый роман «Venus Unarmed». С тех пор им написано более ста романов под псевдонимами Картер Браун, Питер Картер Браун, Питер Картер-Браун с целым рядом серийных персонажей, среди которых наибольшего внимания заслуживает Эл Виллер (Аl Wheeller) — лейтенант-убийца из небольшого городка близ Лос-Анджелеса. В целом творчество Картера Брауна может быть охарактеризовано как дикая смесь действия, секса и юмора. Откровенная ориентация на непритязательный вкус принесла автору сотни миллионов тиража и почти полное игнорирование со стороны литературной критики.

Около сорока детективных романов А. Д. Йетс опубликовал также под псевдонимом Кэролайн Фарр (Сагоline Farr).

Живет в Австралии.

Ричард Пратер

Американский писатель Ричард Скотт Пратер родился 9 сентября 1921 г. в городке Санта-Ана, штат Калифорния; два года учился в колледже, после чего в 1942 г. был призван в военно-морской флот. После окончания второй мировой войны до 1949 г. продолжал службу, но уже на базе военно-воздушных сил. Демобилизовавшись, он профессионально занялся литературным трудом, сочетая его на первых порах с выращиванием авокадо на своей ферме. Дважды избирался в состав правления Американского детективного клуба. Писал также под псевдонимами Дэвид Найт (David Knight) и Дуглас Ринг (Douglas Ring).

В 1950 г. Р. Пратер опубликовал свой первый роман «Case of Vanishing Beaty», где появился серийный персонаж, герой более чем тридцати произведений писателя — сыщик Шелл Скотт (Shell Scott), бывший моряк, отмеченный боевыми шрамами, неутомимый остряк и крутой бабник. Хорошо знакомые ему приемы ведения штурмовых действий он применяет в своей практике детектива периода «холодной войны». Критика довольно скептически оценивает творчество Пратера, находя в нем неловкие сюжеты и диалоги, прямолинейность, пристрастие к сексуальным сценам (количество и качество последних американцы характеризуют как «мягкое порно»). В известной степени компенсирует художественные просчеты юмористический тон повествования.

Во всяком случае, романы Пратера около трех десятилетий пользовались читательским успехом (после 1975 г. новых произведений не появилось), и замеченная в поздних из них тенденция к самопародированию может служить верным показателем изменения вкусов на потребительском рынке приключенческой литературы.

На русском языке произведения Пратера не издавались.

Анонс

РОМАНЫ, ПОВЕСТИ, РАССКАЗЫ ЛУЧШИХ ЗАРУБЕЖНЫХ МАСТЕРОВ ДЕТЕКТИВНОГО ЖАНРА В СБОРНИКАХ СЕРИИ «BESTSELLER».

ЗА МИЛЛИОН ИЛИ БОЛЬШЕ

Три произведения с ключевым вопросом детектива: кто это сделал?

П. Квентин «Побег к смерти», П. Чейни «Женщины никогда не говорят когда» и Б. Холлидей «За миллион или больше». В каждом из них не служащий в государственной полиции герой-одиночка начинает и…

ПРОПАВШАЯ НИМФА

Разные по форме, но объединенные общим настроением произведения. В центре каждого находится женщина и лучшая из сторон человеческой жизни — любовь.

От невероятных событий, описанных с легкой иронией Картером Брауном в «Пропавшей нимфе», читатель перейдет к жесткому в своей реальности миру насилия и наживы из «Преследователя» Патрика Квентина, затем с головой погрузится в загадочную, мистическую историю, поведанную Буало Нарсежаком в романе «Холодный пот» и, наконец, сможет повстречаться со знаменитым адвокатом Перри Мейсоном, ведущим очередное «Дело о любопытной новобрачной», представленное нам Эрлом Стенли Гарднером.

ЖЕНЩИНА-ПРИЗРАК

Вниманию читателя представлены три произведения известных мастеров американского детектива: «Могила в горах» Росса Макдональда, «Женщина-призрак» Уильяма Айриша и «Женщина с темным прошлым» Эллери Квина.

Романы, при самобытности каждого из них, объединяет один и тот же авторский сценарий: действие сосредоточено на поисках женщины, оказавшейся волею случая в водовороте событий.

ЧЕРНЫЕ ОРХИДЕИ

В сборник вошли произведения трех англоязычных мастеров детективного жанра. Крутой боевик Алистера Маклина «Страх открывает двери» сменяется «умственным» детективом Рекса Стаута «Черные орхидеи». И завершает книгу «Блондинка» Картера Брауна — игристый коктейль из изящной эротики, легкого юмора и нешуточной стрельбы.

Кроме того, читателю предстоит встреча с двумя уникальными сборниками:

УБИЙСТВА, В КОТОРЫЕ Я ВЛЮБЛЕН

Лучшие рассказы американских авторов, выбранные знаменитым Алфредом Хичкоком по принципу остроумности замысла, так называемые «преступления с изюминкой».

Флеминг И.

НА ТАЙНОЙ СЛУЖБЕ ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА

На Западе тиражи каждого из романов известного английского писателя Йена Флеминга о знаменитом секретном агенте 007 Джеймсе Бонде составили миллионы экземпляров..

В СССР книги мастера остросюжетных произведений пока — «белые пятна» в литературе детективного жанра.

Content

ДОМ КОЛДОВСТВА
Р. Мак-Дональд, К. Браун, Р. С. Пратер

Росс Макдональд Оборотная сторона доллара

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Картер Браун Дом колдовства

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Ричард Пратер Детка, это — смерть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Коротко об авторах

Анонс