Филпс Алан

Лагутски Джон

Дай мне шанс. История мальчика из дома ребенка

Алан Филпс, Джон Лагутски

Дай мне шанс. История мальчика из дома ребенка

Детям, которым не удалось выкарабкаться

Alan Philps, John Lahutsky

THE BOY FROM BABYHOUSE 10

Имена и узнаваемые черты некоторых персонажей книги изменены

Наталья Водянова

Предисловие

За последние десять лет, что я работаю моделью, мне удалось добиться успеха, благополучия и славы, о которых я не смела и мечтать. Однако все это не имеет для меня смысла, если я не могу чем-то помочь другим людям.

Больше всего на свете я ненавижу несправедливость. Она возмущает меня до глубины души. Поэтому, прочитав книгу “Дай мне шанс”, я испытала сильнейшее потрясение. Писать об этой книге трудно и больно. Из нее я узнала, как моя страна относится к детям с ограниченными возможностями, и поняла, что сталось бы с моей сестрой, если бы мама отдала ее на попечение государства.

Позвольте мне немного рассказать о себе. До семи лет у меня было идеальное детство. Я жила с мамой, отчимом, дедушкой и бабушкой в четырехкомнатной квартире в Нижнем Новгороде. И конечно же меня ужасно баловали. Бабушка шила мне красивые платья и закармливала крымским виноградом.

Все изменилось, когда мне исполнилось семь лет и у меня родилась сестричка Оксана. Врачи поставили ей диагноз — детский церебральный паралич. Ваня из дома ребенка № 10 родился в том же году, что и Оксана, и, возможно, поэтому его история особенно сильно запала мне в душу. Рождение Оксаны в буквальном смысле разрушило нашу семью. В родильном доме маме настоятельно советовали отказаться от ребенка и отдать девочку на попечение в государственное учреждение для детей с умственными и физическими недостатками. Они говорили, что она никогда не будет ходить и вообще — вырастет “овощем”. Наверное, они искренне считали, что с больным ребенком на руках мама поставит крест на своей жизни. “Ваша собственная жизнь закончится, если вы заберете девочку. Даже не думайте об этом”.

Но у меня сильная мама, и она отвергла все доводы медиков. Оксана — ее дочь, сказала она, и ухаживать за ней она будет сама. Это решение мама приняла самостоятельно, не послушавшись ни врачей, ни родных и друзей. Ее муж, мой отчим, заявил: или ребенок, или я. И он оставил нас.

Бабушка и дедушка работали на автомобильном заводе, да еще выращивали фрукты и овощи на даче под Нижним Новгородом. Всю свою жизнь они трудились не покладая рук. В то же время бабушка была очень общительным человеком, любила веселье и на праздники собирала много гостей. Присутствие в доме больного ребенка в корне изменило бы ее жизнь. “Мы уже не так молоды и заслужили покой. Давайте разъезжаться”. Так мы с мамой и сестрой оказались в однокомнатной квартире в далеко не лучшем районе города. Квартирка была до того мала, что мы с Оксаной спали в прихожей.

После того как мы разъехались, бабушка редко навещала нас и ни разу не предложила помощь по уходу за моей сестрой. Друзья тоже исчезли — не каждому понравится приходить в дом, где живет ребенок-инвалид. Семи лет от роду мне пришлось стать единственной маминой помощницей. Мы с мамой поделили домашние обязанности. Я возвращалась из школы, а мама шла на работу. Она подрабатывала уборкой, мыла полы, брала на дом стирку, а потом заступала на ночную смену на молочном комбинате. Я, пока ее не было, кормила сестру, наводила порядок в доме, готовила еду, в общем, как могла, вела хозяйство.

Когда я прочитала эту книгу, меня особенно возмутил тот факт, что на содержание детей в детских домах государство выделяет в пять раз больше средств, чем на детей с ограниченными возможностями, которые живут в семье. Действительно, на Оксану мы получали лишь жалкую ежемесячную пенсию — этих денег едва хватало, чтобы три раза сходить в магазин.

Никакой другой помощи от государства мы не видели. Ни квалифицированной медицинской помощи, ни кинезотерапии, ни специализированного детского центра, где можно было бы оставить ребенка на несколько часов или дней. Всю заботу и весь уход, необходимый Оксане, ей обеспечивала мама. Так, она уговорила подругу, опытную массажистку, в течение года приходить к нам каждый день. Ей удалось научить Оксану ходить.

Когда мне исполнилось одиннадцать лет, мы с мамой занялись уличной торговлей фруктами. Вставали в шесть утра и, пока Оксана спала, отправлялись на оптовый рынок, где покупали по ящику бананов, апельсинов, яблок и груш. Такси мы себе позволить не могли, поэтому затаскивали ящики в автобус. Никакого разрешения на торговлю у нас, конечно, не было, а значит, приходилось платить милиции и мафии. Но даже так нам удавалось кое-что заработать. Хуже всего был холод. От него быстро портились бананы, и мы укутывали их в одеяла. И торопились продать поскорее, пока не почернеют.

Мы с мамой менялись — одна оставалась с Оксаной, вторая продавала фрукты. Никогда не забуду жуткую боль в окоченевших пальцах ног, когда с мороза я наконец попадала в тепло. И злейшему врагу такого не пожелаю.

Хотя мы много работали, но никак не могли выбраться из долгов. Мама постоянно занимала деньги. Помню, как мне было стыдно, когда приходило время отдавать очередной долг, а денег совсем не было. Мы сидели и с ужасом ждали стука в дверь, не представляя, что будем говорить в свое оправдание. Я рано повзрослела. Да и мама относилась ко мне как к взрослой, делила со мной груз забот, которым не было видно конца.

По вечерам, ложась в постель, я долго не могла уснуть — тело прямо-таки гудело от усталости. Только закрою глаза, как вижу перед собой длинный-длинный туннель. Мне было очень страшно.

Такая жизнь не могла не сказаться на учебе. Я стала пропускать уроки — сил не было подняться и идти в школу, особенно зимой. Пока не родилась моя вторая сестра Кристина, я училась совсем неплохо. Но в последние годы стала чуть ли не двоечницей, потому что в голове вертелось одно — где бы заработать денег. Я понимала объяснения учителей и пыталась все запоминать, но дома совсем не занималась — не хватало времени.

Отсутствие поддержки нашей семье со стороны государства лишило меня нормального детства. Но, по правде говоря, я вовсе не чувствовала себя несчастной. И не жалела себя, потому что полностью приспособилась к сложившейся ситуации. Мама любила меня, а это главное, что нужно ребенку для счастья.

Если что и делает меня несчастной — до сих пор, — так это воспоминания о жестоком отношении людей к Оксане. Собираясь с сестренкой на прогулку, я никогда не знала, чем это обернется. Я дружила с соседскими детьми, но даже они частенько дразнили нас, особенно если самих кто-то обидел. Я никого не виню, тем более детей, но и они могут быть безжалостными. Не понимая, что такое ребенок-инвалид, они воспринимают его как нечто отвратительное и стараются держаться от него подальше. Вот и нас с Оксаной остальные дети гнали от себя.

Когда мы шли по улице, даже взрослые иногда шарахались от нас, словно Оксана была заразная. В автобусе мы ловили на себе косые взгляды. За долгие годы я к этому привыкла. Что ж, такова жизнь. И все равно мне было больно. Горечь от той давней несправедливости не забылась и сегодня.

Подростком я была худющая. Одевалась бедно, каждую вещь занашивала чуть ли не до дыр. И подружек в школе у меня почти не было, потому что я думала как взрослая и проблемы у меня были взрослые.

Мне исполнилось семнадцать, когда я узнала про кастинг, на котором отбирали девушек для работы в парижском модельном агентстве. Идти надо было в мини-юбке, но где ее взять? Я достала свою старую юбку, обрезала ее и кое-как подшила. Выглядела я ужасно. Увидев длинную очередь, испугалась и забилась в угол. Мне показалось, будто я опять на рынке, только теперь на продажу выставляют уже меня. Но фотообъективу — обычно ничего не прощающему — не было дела до моих убогих одежек и стоптанных туфель.

Карьера модели помогла мне восполнить то, чего я была лишена в детстве. В 2005 году я основала благотворительный фонд “Обнаженные сердца” (Нейкид Харт фаундейшн), который строит игровые парки по всей России. Я задумала эти парки как своего рода нейтральную территорию, открытую для всех, в том числе для детей с ограниченными возможностями. У нас слишком много обездоленных детей — у них пьющие родители, их бьют дома, над ними издеваются в школе, их обижают на улице. У них тоже должно быть место, где они могут просто играть, снова став детьми и хоть на время забыв о своих бедах. В моем детстве у нас с сестрой такого места не было.

Нас часто обижали, потому что в России сложилось такое отношение к инвалидам, которое не назовешь иначе как глубокое невежество. Так дальше продолжаться не может. Вот почему я согласилась стать послом зимней Олимпиады-2014 в Сочи. Впервые в России Олимпиада будет сопровождаться Паралимпийскими играми. Я всей душой стремлюсь принять участие в этом мероприятии, которое свидетельствует о том, что моя страна делает большой шаг вперед. До сих пор у нас пользовались известностью только спортсмены, совершенные в физическом отношении. Слишком долго люди с ограниченными возможностями оставались невидимыми для общества, существуя на его обочине. Была создана система государственных учреждений, и родителей настойчиво уговаривали оставлять в них своих детей.

Читая эту книгу, я вспоминала собственную жизнь и в очередной раз думала о том, что родители, решившиеся оставить в семье ребенка с ограниченными возможностями, подвергаются эмоциональной травме, как будто совершают что-то постыдное. Кому-кому, а мне это известно: мы с мамой немало настрадались, создавая для Оксаны дом, в котором она была окружена любовью. Книга помогла мне увидеть, какая несправедливость творится по отношению к детям, запертым в государственных учреждениях.

Одна только мысль о том, что сталось бы с моей сестрой, если бы ее отдали под опеку государства, пробудила во мне ужасную боль, но в то же время заставила ощутить глубокую любовь к маме и сестре, а также искреннюю признательность к тем людям, которые подобно Вике и Сэре помогали Ване. Но вместе с тем в моей душе зародилась колоссальная ненависть к системе. Я понимаю, что люди, работающие внутри этой системы, могут выжить, только отключив нормальные человеческие чувства. Они понимают, что бессильны. У них нет почти никаких возможностей. Они не верят, что могут изменить систему.

Читая книгу, понимаешь, что плохи не люди — плоха система. Почему она существует до сих пор? Мы живем в век информации, и сегодня уже нельзя отговориться простым незнанием положения вещей. Как же получается, что эта система остается неизменной? Почему люди закрывают на нее глаза?

Дети с ограниченными возможностями должны жить дома. Для этого семьям нужна поддержка социальных и медицинских работников, помощь со стороны кинезотерапевтов, гарантированный доступ к дневным детским центрам и специальным образовательным учреждениям.

Однако неплохо бы каждому начать с себя. Мы должны пересмотреть свое отношение к людям с ограниченными возможностями, которые без нашей помощи не способны адаптироваться к жизни в обществе. И самое главное — мы не имеем права оставаться равнодушными к несправедливости, от которой они страдают.

Август 2010 года

Джон Лагутски

Вступление

Я хотел карабкаться дальше. Пусть ноги меня не держат, но руки-то у меня сильные, не слабее, чем у других скаутов в отряде. Снизу неслись крики:

— Давай, Джон! Ты можешь!

Я вытянул левую руку, ухватился за веревку и подтянулся, повторяя про себя: “Я могу. Я могу. Я могу”.

Думаю, никто из мальчишек не ожидал, что я рискну полезть по веревочной сетке. Я смотрел, как они один за другим пытались добраться до верха, и видел, как им нелегко: они раскачивались на веревках, словно моряки на мачтах под сильными порывами ветра. Мне было страшно. А вдруг ноги запутаются в веревках и инструктору придется меня спасать? А вдруг руки не выдержат? Тогда я, как последний дурак, повисну у всех на виду беспомощным кулем. Остальные мальчишки закончили с упражнениями, и инструктор повернулся ко мне:

— Джон, хочешь попробовать?

По его глазам я видел, что он предпочел бы услышать мой отказ. И тогда я сказал:

— Почему бы нет?

Инструктор помог мне надеть страховочную амуницию, подтянул ремни на поясе и плечах, надел мне на голову шлем и застегнул его. Я протянул руки, ухватился за веревку и подтянулся. Едва ноги оторвались от земли, как все мое тело отклонилось назад, и мне пришлось напрячь все силы, чтобы не упасть. Поочередно меняя руки, я подтягивал свое тело вверх. Дышать становилось все труднее, я был весь покрыт потом, а внизу кричали и кричали:

— Давай, Джон! Давай!

Когда я в очередной раз перебрасывал правую руку, чтобы ухватиться за следующую веревку, мне вдруг привиделась картинка — напичканный лекарствами голый малыш за железными прутьями кровати в запертой комнате. Тот мальчик тоже отчаянно карабкался вверх. Он хотел перелезть через прутья кроватки, но те были для него слишком высоки. И все равно он не оставлял попыток, пока, обессилев, не падал на голый клеенчатый матрас.

На секунду я остановился, чтобы перевести дух, и услышал снизу:

— Не останавливайся! У тебя все получится!

Они как будто подбадривали маленького мальчика у меня внутри. Конечно, у меня получится, говорил я себе, цепляясь за веревку, скрежеща зубами и упрямо таща наверх свое тело. Я делал это во имя маленького мальчика, который был один на всем белом свете.

Как вы уже догадались, тем мальчиком был я сам, тогда шести лет от роду. Я жил в другой стране, говорил на другом языке, и звали меня Иваном, или Ваней.

Ну вот и конец. Мои друзья-скауты громко захлопали мне, после чего я повернул голову и улыбнулся. Это было круто — но все же не круче того, что я преодолел в шестилетием возрасте.

В отряде скаутов никто не знает о моем прошлом. А если бы узнали, что сказали бы?

В этой книге я рассказываю о своей жизни. Мне сказали, что я — единственный, кто уцелел в худшем из учреждений советского детского ГУЛАГа. Ну, а потом я зажил в Америке нормальной жизнью. В учреждениях, созданных Сталиным, по сей день мучают несчастных детей. Поэтому я решил, что не имею права молчать.

Мама говорит, если моя книга поможет спасти хотя бы одного ребенка из ада, через который прошел я, дело того стоит.

Подобно тысячам советских детей, в возрасте пяти лет я был признан необучаемым и приговорен к “постоянному постельному режиму” — к жизни в пустой кроватке, больше похожей на смерть. Надеюсь, мои успехи в американской средней школе — несмотря на то, что до десяти лет я совсем не учился, — докажут, как ошибались советские эксперты, торопясь списать со счетов ребенка с диагнозом “имбецил”.

Мои друзья в России часто спрашивают, как мне удалось выжить там, где большинство детей умирали, не дожив и до семи лет. Не знаю.

Эта книга писалась многие годы. Еще очень долго после приезда в Америку мама посылала “отчеты” о моих успехах британской супружеской паре, Алану и Сэре, с которыми я познакомился в Москве в доме ребенка № 10. Посылала и фотографии, запечатлевшие и первое посещение Диснейленда, где меня встречал Микки Маус, и праздник в честь получения мной гражданства — на этом снимке я стою в цилиндре со звездами и полосами и сделанной мамой надписью: “Американец Джон”. Есть фото, где я снят в смокинге, как мой любимый герой Джеймс Бонд, есть мое фото в скаутской форме.

В 2006 году мама послала им посвященную нашей семье статью из местной газеты. Журналист расспрашивал нас, как мы нашли друг друга, как живем теперь и какой была моя прежняя жизнь в России. В ответном письме Алан сообщил, что, судя по статье, мне известна лишь часть моей необыкновенной истории. На следующий год Алан и Сэра приехали к нам в Соединенные Штаты погостить, и мы стали вспоминать о Москве и том времени, когда Алан работал корреспондентом одной из английских газет, Сэра его сопровождала, а я находился под опекой государства. У меня накопилось множество вопросов. Что случилось с моей настоящей семьей? Как я попал в дом ребенка № 10? Почему меня в шестилетнем возрасте перевели во взрослый интернат для умственно отсталых? Почему так затянулось мое спасение?

Чем больше я узнавал, тем сильнее росло мое любопытство. Я хотел понять, почему советские врачи не видели разницы между умственной и физической недееспособностью. Как им хватало духу приговаривать малышей с легкими физическими недостатками к жизни в аду? В одной из бесед Алан сказал, что из моей истории могла бы получиться замечательная книга. Эта идея захватила меня. Ты должен написать ее, предложил я Алану. А все остальные — Сэра, Вика и я — внесут свою лепту. Мир должен узнать мою историю.

Живя в Америке, я довольно много читал о России. Недавно мне поручили сделать на уроке истории доклад о свержении царя, приходе к власти Ленина, а затем захвате ее Сталиным. Это помогло и мне самому лучше понять систему, которая пыталась меня уничтожить.

История начинается с того времени, когда мне было четыре года. Более ранние воспоминания у меня смутные, как, наверное, у любого четырехлетнего ребенка. Сидя взаперти, в полном одиночестве, я понятия не имел о том урагане, что поднимали вокруг меня люди, пытавшиеся меня освободить. Его кульминацией стал отклик мамы на мои крики о помощи.

Работая над книгой, Алан еще раз побывал в Москве и побеседовал с людьми, которые знали меня. Он также использовал дневники, фотографии, видеоматериалы, официальные документы. Я помогал ему, делясь своими воспоминаниями, которые стали отчетливее лет с шести.

Все то, чему я был свидетелем в “местах заключения”, передано так, как виделось мне. Остальное рассказано двумя очень дорогими мне людьми — молодой русской женщиной Викой, посвятившей моему спасению много месяцев своей жизни, и Сэрой, которая не успокоилась, пока не вызволила меня из лап смертоносной системы.

Бетлехем, штат Пенсильвания

Сентябрь 2008 года

1

Ноябрь — декабрь 1994 года

Приоткрытая дверь

— Можно мне игрушку? Пожалуйста?

Ванин вопрос остался без ответа. В комнате было много малышей, однако ни один из них не шевелился. Воспитательница Настя бесшумно сновала между ними и протирала мебель мокрой тряпкой. Ваня, не отрывая глаз, следил за каждым ее движением. Однако Настя ни разу не повернулась к нему. Теперь она шла к креслу-качалке, которое никогда не качалось и в котором неподвижно лежала крошечная Валерия. У девочки были открыты глаза, но она ничего не видела. Настя тоже ее будто не замечала. Она не посмотрела в ее сторону, не коснулась ее, не сказала ей ни слова, словно та ничем не отличалась от деревянных игрушек на полке. Но вот тряпка слегка задела ее ножку — Валерия дернулась, и на ее личике появилось испуганное выражение.

Ваня ждал, что Настя оглянется, когда закончит вытирать пыль. Напрасная надежда — она направилась к манежу, в котором слепой Толя безуспешно искал игрушки, которых там не было. Заметив, что дети грызут перила, Настя шикнула на них.

Она наклонилась протереть ходунки Игоря, на которых он не мог передвигаться, так как они были намертво прикреплены к манежу. Игорь выгнул спину и стал биться головкой о манежную решетку, желая, как понимал Ваня, привлечь к себе внимание Насти. Ничего не вышло.

Во второй раз попросить игрушку Ваня не посмел. Мало ли что ей взбредет в голову. В начале дежурства она обычно была сердитой, но молчаливой, но после перекура срывалась, кричала, а то и вовсе распускала руки. Ваня своими глазами видел, как однажды она не переложила, а спихнула Игоря с пеленального столика в манеж, — синяк у него на голове потом не проходил еще долго.

Ваня посмотрел на своего друга Андрея, сидевшего напротив него за маленьким столиком, и испугался. Тот с бессмысленным выражением лица безостановочно раскачивался вперед-назад, как это делают малыши в ходунках. Подобное могло продолжаться целый день, а Ване так хотелось поговорить с другом — больше было не с кем. Надо срочно что-то предпринять. Ждать, когда Настя обернется, бесполезно. Тем более что она стояла в другом углу комнаты и складывала детскую одежду.

— Пожалуйста, Настя, дай нам игрушки, — проговорил Ваня ей в спину.

Спина напряженно замерла. Ваня приготовился выслушать гневную тираду. Затаив дыхание, он смотрел, как она медленно поворачивается, потом делает пару шагов к шкафу с игрушками и снимает с верхней полки ободранную матрешку. Ваня едва сдерживал радость, когда Настя несла ему игрушку.

— На! И поделись с Андреем.

Настя швырнула деревянную матрешку на стол между мальчиками. Андрей перестал раскачиваться, но выражение его лица не изменилось.

Ваня сразу обнаружил, что нескольких маленьких матрешек внутри большой не хватает, другие побиты, однако заполучить хоть какую-то игрушку — пусть даже сломанную — все же лучше, чем ничего. Он не спеша расставил матрешек в ряд по росту перед Андреем. Затем вновь спрятал их в большую матрешку. Эту процедуру он повторил несколько раз, но Андрей никак не реагировал на его старания.

— Давай, Андрей. Теперь твоя очередь, — шепотом, но настойчиво произнес Ваня.

Андрей продолжал смотреть прямо перед собой. Однако Ваня не собирался отступать:

— Я покачу к тебе одну матрешку, а ты ее поймаешь.

Матрешка покатилась по столу, стукнулась об Андрея и упала на пол, но Андрей даже не пошевелился.

Ваня испугался, как бы Настя не услышала шум, но, к счастью, она была полностью поглощена сортировкой колготок.

— Андрей, надо просто протянуть руку. Давай еще раз.

Он подержал матрешку перед лицом друга, и Андрей, чуть повернув голову, пустыми глазами уставился на деревянную игрушку.

— Так-то лучше. Давай еще раз.

И снова Андрей даже не шелохнулся, чтобы поймать матрешку и позволил ей скатиться со стола на пол. Но на этот раз Настя услышала стук.

— Опять игрушки на пол кидаете? Не умеете играть, ничего не получите.

Она сердито подобрала рассыпавшихся матрешек. Ваня в ужасе смотрел, как она убирает их обратно на верхнюю полку. Затем уселась за свой стол и начала заполнять какие-то бумаги.

Ваня опустил глаза на опустевший стол. Потом перевел взгляд на Андрея, который смотрел в сторону и снова раскачивался на стуле. В манеже Игорь все так же ритмично бился головой о прутья решетки. В промежутках между ударами до Вани доносилось тихое мяуканье маленькой Валерии.

Взгляд Вани остановился на батарее под окном. Он улыбнулся, подивившись ее приземистой форме, вспомнив шероховатую поверхность металла и исходившее от нее умиротворяющее тепло. Ему захотелось слезть со стула и прикоснуться к батарее, однако ползать по комнате ему разрешала только одна воспитательница — его любимая Валентина Андреевна, которую он называл Андреевночкой. А Настя, если увидит, что он слезает со стула, заверещит как резаная.

Ваня вспомнил одно прекрасное утро, когда дверь распахнулась и в группу вошел дяденька с чемоданчиком. Он объявил, что будет чинить батарею. Ваня сразу спросил его, кто он такой, и тот позволил ему сидеть рядом и смотреть, как он работает. Я водопроводчик, объяснил дяденька, и открыл чемоданчик, в котором лежали инструменты.

Мальчик ахнул — за все пять лет своей жизни он еще ни разу не видел таких интересных вещей. Водопроводчику понравился любознательный парнишка, и он дал ему подержать гаечный ключ. Вытащив из чемоданчика другой ключ, он принялся отвинчивать крепившие батарею болты. Ваня следил за каждым его движением и спрашивал название каждого инструмента, повторяя их вслух, словно хотел запомнить. Водопроводчик только весело хмыкал. Он разрешил Ване подержать другой ключ. К счастью, дежурила Андреевночка, и она не возражала, чтобы Ваня посидел возле водопроводчика. Еще и сегодня, вспоминая тот прекрасный день, Ваня улыбался. Потом из трубы неожиданно потекла вода, и на полу образовалась лужа. Андреевночка побежала за тряпкой, а водопроводчик крикнул Ване, чтобы тот быстро достал ему из чемоданчика нужный ключ.

Ваня закрыл глаза и мысленно проиграл всю сцену. Только теперь водопроводчиком был он сам, а его помощником — Андрей, державший наготове ключ, который мог понадобиться. “Быстрее, Андрей, — говорил Ваня. — Давай сюда ключ. Иначе нам не удержать воду!” Андрей протягивал ему ключ, а Ваня изо всех сил затягивал гайку. Вода больше не капала, и Андреевночка насухо вытирала пол. А Ваня-водопроводчик собирал инструменты, укладывал их в блестящий металлический чемоданчик и отправлялся чинить другую батарею. Это было здорово!

Настя развернулась на стуле и встала. Ваня столько времени провел, наблюдая за ней, что сразу понял — она собирается устроить себе перерыв. Настя подошла к висевшей на стене сумке и достала из нее пачку сигарет. Порылась еще немного в кармане пальто, отыскивая зажигалку. В зеркало она не посмотрелась — не то что Таня, которая, выходя из комнаты, всегда подкрашивала губы.

У Вани, пока он следил за Настей, громко билось сердце. Он уже обратил внимание на то, что дверь в соседнюю комнату была приоткрыта. Обычно ее всегда плотно закрывали. Повезло! Настя, кажется, ничего не заметила. Ваня встрепенулся, предчувствуя приключение. Пока Насти не будет, он сможет подползти к двери и заглянуть в другую комнату, которую воспитательницы обычно называли “первой группой”. Ваня знал, что там есть другие дети. А вдруг он найдет кого-нибудь, похожего на себя, с кем можно поговорить? Андрей так и сидел с бессмысленным выражением на лице. Даже если детей по соседству нет, может, Ваня встретит там незнакомую добрую воспитательницу? И она скажет ему что-нибудь ласковое? Тогда ему будет что вспоминать во время дневного сна.

Настя, с сигаретами в руках, помедлила и обвела взглядом комнату. Ваня наклонил голову и затаил дыхание. Неужели она прочитала его мысли и раскрыла его план? Что она делает? Почему мешкает? Так, идет к двери. Сердце у Вани почти выпрыгивало из груди. Только бы не заметила приоткрытую дверь и не закрыла ее, лишая Ваню надежды на приключение. Но тут мальчик облегченно вздохнул: Настя сняла сумку с крючка на стене. Случилось чудо. Она не обратила внимания на открытую дверь. Ваня следил за воспитательницей, пока та не вышла из комнаты. Когда она уже была в коридоре, он услышал, как в замке повернулся ключ.

Оставшись без присмотра, Ваня не стал медлить. Сползая со стула, он не удержался и упал на пол, больно при этом ударившись. Ползать ему было запрещено: воспитатели говорили, что пол грязный и Ваня обязательно потом заболеет. Он отогнал от себя мысли о том, что устроит Настя, не застав его на обычном месте, и, собрав силенки, пополз по скользкому полу. Он уже был на середине комнаты, когда из-за полуоткрытой двери до него донеслись прекрасные звуки. Там кто-то пел. Ваня пополз еще быстрее.

Поднатужившись, он пошире отодвинул дверь. Его ослепило яркое солнце, пробивавшееся в помещение через тюлевые занавески, так что он разглядел лишь высокий силуэт на фоне окна. Ваня прищурился и разглядел молодую женщину, бережно укладывавшую младенца в кроватку. Женщина казалась такой ласковой, в ее движениях было столько заботы, что Ваня глазам своим не верил. Потом она взяла на руки другого ребенка, и Ваня обратил внимание, что женщина одета не так, как другие воспитательницы, не в белый халат, а в джинсы, туго обтягивавшие стройные ноги. Волосы она распустила по плечам, а не собрала их сзади в пучок, как обычно причесывались все сотрудницы дома ребенка.

Ваня онемел. Он молча наблюдал за незнакомой женщиной, словно боясь спугнуть волшебное видение. Ему хотелось запечатлеть в памяти каждую подробность, чтобы потом вспоминать их снова и снова.

Женщина ходила по комнате, укачивая ребенка, и неожиданно их с Ваней взгляды встретились. Не прерывая песни, она улыбнулась Ване. Не закричала, не приказала убираться вон, а не произнесла ни слова и улыбнулась. Это придало ему смелости, и он немного продвинулся вперед. Как жалко, что ему нельзя здесь остаться. Эта женщина была совсем другой. Неужели она ему снится? Он совсем размечтался и вдруг услышал громкий крик:

— Ваня! Немедленно назад! Тебе туда нельзя!

Ваня узнал голос. Настя вернулась с перекура. И он пополз назад в свою “вторую группу”. Настя захлопнула дверь, подхватила мальчика под мышки, протащила его через всю комнату и буквально бросила на стул.

— Больше так не делай! — грозно сказала она, обдав его неприятным запахом.

Наступил час обеда. Поварихи принесли две огромные алюминиевые кастрюли, поднос, уставленный мисками и бутылочками с коричневым супом, и водрузили все это на стол возле двери. Ваня оглядел поднос в поисках специального “угощения” — кусочка хлеба. Детям хлеб не полагался, но Андреев-ночка в свою смену неизменно приносила ему черного хлебушка. Но сегодня дежурила Настя, а от нее гостинцев не дождешься. Но может быть, повариха вспомнила о нем и положила между бутылками кусочек?

Настя разложила по мискам десять порций картофельного пюре и залила их овощным супом. Ваня с Андреем всегда первыми получали еду и сейчас нетерпеливо поглядывали на миски — они проголодались. Андрей даже раскачиваться перестал. Но Настя повернулась к Ване и громко отчеканила:

— Из-за плохого поведения получишь обед последним. И дружок твой тоже подождет.

Расстроенный Ваня смотрел, как Настя несет миску и садится на корточки около Игоря. Толкая его миской в подбородок, она добивалась, чтобы он отклонил назад голову, и вливала ему в рот большую ложку похлебки. После первого же глотка Игорь закричал. Даже Ване было ясно, что ему слишком горячо. Но Настя, как будто ничего не видя, продолжала опрокидывать ему в рот ложку за ложкой. Игорь извивался, отворачивал голову и сжимал зубы.

— Ну, не хочешь, не надо, — сказала Настя, поднялась и поставила миску на стол.

Потом вытащила из манежа Толю, посадила его на стульчик и взяла другую миску. Ваня видел, как слепой мальчик пытается понять, где он. Пока его пальчики ощупывали стул, Настя откинула ему голову назад и начала вливать в рот суп. Ложка двигалась все быстрее, и Толя не успевал глотать. Стоило ему отвернуться, чтобы перевести дух, как Настя рывком поворачивала его голову обратно и продолжала впихивать в него еду. Суп выливался изо рта и по подбородку стекал на подстеленную тряпку. Тем не менее вскоре миска опустела, и Настя двинулась дальше.

Теперь она взяла бутылочку с коричневым супом, подошла к Валерии, лежавшей в кресле-качалке, и сунула соску в крошечный девочкин ротик. Валерия была до того слаба, что Ваня даже не слышал, как она сосет.

— Давай, шевелись, — проговорила Настя и отвернулась оглядеть комнату. Валерия сосала все медленнее, потом совсем затихла, хотя бутылка была еще почти полной. Но Настя нетерпеливо выдернула соску изо рта малышки и отправилась дальше.

Голодный Ваня не мог оторвать от Насти глаз. Ему очень хотелось получить свой кусочек хлеба. Может быть, если он вежливо попросит… Нет, сегодня не получится. Как он и предполагал, когда Настя поставила перед мальчиками миски и положила ложки, никакого хлеба ему не дали.

— И не пачкаться мне! — потребовала она.

Ваня и Андрей молча хлебали холодную протертую бурду.

Мальчики еще не доели, а Настя уже начала одного за другим перетаскивать детей на пеленальный стол и менять им мокрые колготки на сухие. Ни одного не приласкала, ни одному не сказала доброго словечка. Потом понесла всех в соседнюю комнату, укладывать в кроватки. Наступило время послеобеденного сна.

Ваня ненавидел валяться в кровати. С тоской ожидая своей очереди, он старался придумать хоть что-нибудь, желая оттянуть неизбежное. В дни, когда дежурила Андреевночка, она позволяла ему немного посидеть рядом с собой после того, как уложит остальных, и разучивала с ним песенку или стихотворение. Однако сегодня был Настин день. Она уже унесла Андрея. Ваня растягивал последние ложки жижи, напряженно раздумывая, о чем бы заговорить с Настей. Когда она наклонилась над ним, он спросил:

— Ты купила ковер, да?

Настя была потрясена:

— Откуда ты знаешь про ковер?

— Слышал, как ты говорила с врачом. Ты сказала, что видела на рынке ковер, и хочешь после смены его купить.

— Ишь ты, шустрый какой. Ну да, я купила ковер. Пошла да купила.

— Красивый?

— Очень.

Настя молча взяла Ваню на руки.

— А что такое рынок?

— Место, где покупают всякие вещи. А тебе пора спать.

— Но я не хочу спать!

Ни слова не говоря, Настя потащила его за собой. Положила в кроватку и закрыла за собой дверь. Ване только и оставалось, что смотреть сквозь прутья кровати на потрескавшуюся крашеную стену да водить по трещинам пальчиком. Огромный промежуток времени, которое он должен провести в молчании, ничего не делая, давил на него страшным грузом. Он знал: когда его освободят, уже стемнеет. Другие дети вели себя беспокойно. Из кроваток, выстроенных вдоль стен, доносились стоны и плач.

Ваня постарался мысленно отгородиться от жалобных всхлипываний и сосредоточиться на великом приключении, пережитом утром, пока Настя ходила курить. Он вызвал в памяти образ молодой женщины с распущенными волосами, которая нежно держала на руках младенца и что-то напевала этому счастливчику. Ване припомнилось, как она улыбнулась, и он представил, будто песенка предназначалась ему. Кто же она, эта незнакомая женщина? Почему она одета не так, как остальные воспитательницы? Почему не накричала на него и не отшлепала за то, что он ушел из своей группы? Но как ни ломал он себе голову, ответа на эту загадку не находил.

Устав размышлять, Ваня решил мысленно поиграть. Вообразил набор матрешек, только на этот раз все оказались на месте и были новенькими, без единой царапинки. Для начала он расставил их на столе от самой маленькой, с его мизинчик, до самой большой, ростом почти с Валерию. Матрешек было так много, что они загромоздили всю поверхность стола, а с Ваниной стороны стола образовали стену, за которой Ваня спрятался от Андрея. Андрей рассмеялся.

Потом Ваня начал катать матрешек по столу от себя к Андрею, и привычное выражение безразличия на лице его друга сменилось радостной улыбкой. Он подавался то вправо, то влево, стараясь поймать каждую матрешку — и маленькие, которые скользили по поверхности стола быстро-быстро, и большие, которые грузно покачивались и на ходу переваливались с боку на бок. Андрей ловил их и запускал обратно, к Ване, а тот давал им упасть со стола и ловил уже у самого пола. И Настя ничего не слышала!

Жалко, что сегодня Настя больше не даст им поиграть с матрешками. А завтра? Завтра должна дежурить Таня. Насчет Тани ничего нельзя сказать заранее, но Ваня решил, что обязательно попросит у нее игрушки. Зато послезавтра… Послезавтра будет день Андреевночки. Уж она-то разрешит ему поиграть с матрешками. Теперь ему было о чем мечтать.

Два дня спустя Ваня сидел за своим столиком и считал минуты до появления любимой воспитательницы. Таня уже сняла белый халат и нетерпеливо поглядывала на часы, когда открылась дверь и на пороге появилась красавица Андреевночка в довольно потрепанном пальто, с зонтиком в одной руке и с большим пластиковым пакетом в другой.

Пока она снимала пальто и что-то искала в пакете, Ваня не сводил с нее глаз. Наконец она вытащила бумажный сверток и положила его перед Ваней. Дрожащими руками он разорвал пергаментную бумагу. Внутри оказалась нарезанная кружочками колбаса.

— Попозже дам тебе банан, — прошептала воспитательница.

Ваня просиял.

— Андреевночка, я люблю вас больше всех, — произнес он с набитым колбасой ртом.

— Я еще к тебе подойду, — сказала та и ушла в спальню. Она вернулась с Кириллом, мальчиком, который всегда висел в прыгунках, посадила его к себе на колени и принялась медленно одевать: рубашечку, колготки, потом брючки и джемпер. У нее было необычно озабоченное лицо.

— Андреевночка, почему вы сегодня грустная? — спросил Ваня.

— Кирилл нас покидает. Его переводят в интернат.

Ване уже доводилось слышать это слово, однако смысла его он не понимал.

— Что такое интернат? — спросил он. Валентина Андреевна не успела ответить, потому что открылась дверь и вошла Вера, которая всегда приносила документы. Произошел торопливый обмен, во время которого Валентина Андреевна успела всунуть руки Кирилла в рукава пальто, нежно поцеловать его в макушку и передать с рук на руки Вере. Дверь за исчезнувшим в коридоре Кириллом захлопнулась.

Ваня вспомнил, что такое случалось и прежде. Вера уносила кого-то из детей, и больше они никогда не возвращались. Наверное, очередь за Андреем, и тогда у Вани не останется ни одного друга. Он запретил себе думать об этом. Потом обернулся, желая расспросить Валентину Андреевну об интернате. Но она занялась другим ребенком, словно давала ему понять, что вопрос лучше не повторять.

Через несколько минут дверь снова открылась, впуская заместительницу главного врача. Она принесла маленькую светловолосую девочку.

— Здесь кровать освободилась? Ну, вот тебе еще, — сказала она Валентине, сверяясь с коричневой карточкой. — Фамилия Курдяева. Преждевременные роды. Мать от ребенка отказалась сразу. Девочке год и три месяца, сидеть не умеет. Очевидно, отставание в развитии. Короче говоря, получай.

Валентина Андреевна устроила девочку в одни из ходунков, прикрепленных к манежу со стороны Вани, и отправилась разбирать документы.

— Привет! Я — Ваня. А тебя как зовут?

Девочка внимательно посмотрела на него и что-то залопотала. Ваня не понял ни слова, хотя, кажется, уловил что-то похожее на “м”. Но он сразу догадался, что девочке хочется за стол к нему с Андреем.

— Это Андрей, — сказал Ваня. — А это Андреев-ночка, она дает нам игрушки.

Ваня показал девочке игрушку — разломанный пополам пластмассовый телефон. У него был аппарат, а у Андрея — трубка, правда без провода. Девочка не отрываясь следила, как Ваня пальчиком поворачивает диск, издававший приглушенное потрескивание. Всем своим видом она словно говорила: дай и мне поиграть. Неожиданно заполучив столь благодарную аудиторию, Ваня воодушевился, показал малышке, как поворачивается диск, и продемонстрировал аппарат со всех сторон. Он был так поглощен своими действиями, что не заметил, как над ними кто-то склонился.

— Что, Машенька, нравится? — спросил женский голос. Чья-то рука забрала у Вани телефон и отдала его белокурой девочке. Ваня от изумления онемел, а незнакомая женщина, повернувшись к нему спиной, уже опустилась на корточки перед Машиными ходунками и, сюсюкая, заговорила:

— Ну, давай, Машенька, немножечко позанимаемся. Скажи: "ма-ма". М-м-м…

Маша послушно замычала: "м-м-м".

Ваню это действо захватило. Он следил взглядом за молодой женщиной, которая тем временем встала и направилась к Валентине Андреевне.

— Прошу прощения за грубое вторжение. Меня зовут Вика. Я — волонтер. Помогаю подруге, которая работает с грудничками. Понимаете, я очень привязалась к Маше. Ничего, если я буду ее навещать? Могу я вам помочь?

— Помощь всегда пригодится. Сами видите, у меня двенадцать ребят, и каждого надо и накормить, и переодеть. Я-то уже не такая молоденькая, — рассмеялась Валентина Андреевна. — Если хотите, оставайтесь. Поможете мне с обедом.

Пока они разговаривали, Ваня сообразил, что это та самая женщина, которую он видел в приоткрытую дверь. Точно, это она там пела малышам. О ней он не переставал вспоминать со дня своего “великого приключения”. А теперь она у них в комнате! Ваня едва сдерживал волнение. Глядя, как неумело она пытается накормить Машу — половина содержимого ложки выливалась на пол, — он был счастлив. И мысленно повторял ее имя — Вика, Вика, Вика.

— У нас еще никогда не было волонтеров, — проговорила Валентина Андреевна. — Чужих сюда обычно не пускают.

— Не уверена, что меня здесь захотят видеть. Некоторые воспитательницы думают, что я только мешаю.

Валентина Андреевна ласково улыбнулась:

— Ну что вы, милая моя.

Пока молодая женщина с Андреевночкой болтали, Ваня смотрел на них во все глаза и прислушивался к каждому их слову. На него они не обращали внимания, так как обе крутились вокруг новенькой девочки Маши, но его это не смущало. Он решил подружиться с Викой.

Проснувшись на следующее утро, Ваня не сразу понял, почему чувствует себя счастливым. Уж точно не из-за Андреевночки, чья смена уже закончилась. Потом он вспомнил о Вике. Она была не похожа на воспитательниц в белых халатах, очередность дежурств которых он выучил наизусть. Вика могла прийти в любой день. В первый раз он увидел ее, когда дежурила Настя, потом в день дежурства Валентины Андреевны, так что, подумал он, все еще лежа в кроватке, почему бы ей не прийти сегодня? Весь день он буквально не сводил глаз с двери, надеясь увидеть милое лицо, но его ждало разочарование. Потом наступил вечер, и Ваня перестал ждать.

На другой день она тоже не пришла, и Ваня утешал себя тем, что тихонько шептал ее имя. И вдруг — он сам не понял, как это получилось, — он громко закричал, увидев в дверях ее голову:

Вика, Вика! Ты к Маше пришла?

— А ты запомнил мое имя? Теперь скажи, как зовут тебя.

— Ваня.

— Ах да. Ты показывал Маше телефон. Правильно, я пришла повидаться с ней.

Вика пересекла комнату, взяла Машу на руки и прижала к себе. Грустное личико Маши просияло улыбкой.

— А это еще кто? Почему в помещении посторонние?

У Вани упало сердце. В спальню вошла Настя. Он и забыл, что сегодня ее день. Вика повернулась к воспитательнице, крепко держа ребенка:

— Прошу прощения, что не представилась. Я пришла навестить Машу.

— Ты здесь работаешь?

— Н-н-нет.

— Тогда тебе нечего здесь делать.

— Я помогаю в первой группе. Уже несколько месяцев.

Настя несколько потеплела, усмотрев в присутствии Вики некие приятные возможности для себя.

— Ну ладно, так и быть, оставайся. Десять минут присмотришь за детьми?

Дверь захлопнулась. Ваня обрадовался, когда Вика села за его столик, пристроив Машу на коленях. Она повернула личико девочки так, чтобы та смотрела на нее, и не просто смотрела, а прямо в глаза, и стала повторять: “ма-ма-ма”.

— Давай, Машенька, ты же можешь.

Маша молчала. Тогда Вика поцеловала малышку в щеку и повторила тот же слог. Маша не отозвалась.

— Ну же, Машенька, у тебя же получалось еще в малышовой группе.

Девочка смотрела на Вику счастливыми глазами, но не делала ни малейшей попытки произнести хоть звук.

Вика вздохнула. Она сняла с малышки носки и поставила ее голыми ножками на пол. Потом, подхватив малышку под мышки, положила ее ручки на край стола.

— У тебя должны быть сильные ножки, — сказала она.

Маша осела у нее на руках.

Вика была в отчаянии. Ваня тоже. Вика обошла комнату в поисках чего-нибудь, что могло бы заинтересовать Машу, и ее взгляд упал на деревянную лошадку-качалку с ручками по бокам головы. Она вытащила качалку из угла, поставила возле Ваниного столика и усадила на нее Машу, заставив держаться за ручки. Маша выпрямила спинку.

— Вот умница! Ты едешь на лошадке.

У Маши заблестели глаза. Она как будто очнулась.

Вика зацокала языком, будто пустила лошадь вскачь, и пригласила Ваню присоединяться к игре. Вскоре они оба уже хлопали в ладоши и прищелкивали языком. Ваня и не помнил, когда ему было так здорово.

— Что за шум? Ты что, всех детей мне перевозбудила! Как я их теперь после обеда буду спать укладывать? — Вернувшаяся Настя положила конец веселью. — А носки зачем сняла? Она же простудится!

— Да вы только посмотрите, как она радуется. Ей эта лошадка нравится. Пожалуйста, сажайте на нее Машу хоть иногда.

— Да что мне, делать больше нечего? Я и так тут зашиваюсь! Кормежка, мытье, уборка.

С этими словами Настя рывком стащила Машу с лошадки-качалки и сунула обратно в ходунки. Маша громко заплакала.

— Не пойму, чего ты на нее время-то тратишь?

И Настя постучала пальцем Маше по лбу, имея в виду ее умственную неполноценность.

Вика поняла, что не угодила воспитательнице, и сделала последнюю попытку ее умаслить:

— Хотите, я помогу вам с обедом?

— Не надо. Сама управлюсь. И вообще, давай-ка отсюда. И больше не приходи.

Вика поцеловала Машу в макушку, взяла сумку, махнула Ване рукой и ушла. В группе опять воцарилась тишина.

После обеда, лежа в своей кроватке, Ваня думал о Вике. Настя выгнала ее и больше не разрешила приходить. Значит, он никогда ее не увидит. Эта утрата тяжким грузом давила ему на грудь и мешала дышать. Потом он представил, как выпрыгивает из кроватки, идет в другую комнату, останавливается перед Настей и говорит: “И вообще, давай-ка отсюда. И больше не приходи!” Вместо Насти будет дежурить Андреевночка. Вот было бы здорово.

Когда пришла Настя, чтобы забрать его из кроватки, Ваня весь сжался в комок. Пока она его переодевала, он даже не открыл глаз. Сидя у себя за столом, он с ненавистью смотрел на ее спину. Ему было до того тоскливо, что он даже не оглянулся, когда дверь отворилась и в комнату кто-то вошел. Лишь краешком глаза углядел джинсы и свитер. У него екнуло сердце — неужели Вика? Он быстро повернулся и горестно вздохнул. Это были две женщины без белых халатов, но Вики среди них не было. У одной были длинные волосы, как у Вики, только светлые, а вторая как-то смешно произносила слова.

Они пришли вместе с врачом, которую Ваня видел в своей группе всего два раза, однако запомнил, что ее зовут Жанной. Сейчас — Ваня сразу заметил — она вела себя как-то скованно, и ей явно хотелось поскорее выпроводить гостей. А женщина с короткой стрижкой все задавала и задавала вопросы. В конце концов Жанна повела женщин к двери, объяснив, что детям пора ужинать. Ваня удивился: ужин всегда приносили после Настиного перекура, а его еще не было. Они уже стояли на пороге, и тут Ваня решился.

— Пожалуйста, приходите еще, — попросил он женщину с короткой стрижкой.

И очень обрадовался, когда она развернулась и подошла прямо к нему. Она дала ему машинку. Он спросил, нет ли у нее еще одной — для Андрея. Женщина пошарила у себя в сумке и правда достала одну машинку. Они с Андреем раньше никогда не играли с машинками. Они катали их по столу и улыбались друг дружке. Их так захватила новая игра, что Ваня чуть не забыл спросить добрую женщину, как ее зовут. Она ответила, что Сэра, и пообещала прийти еще.

Еще до ужина Настя отобрала у них машинки и поставила их на верхнюю полку. Наутро, едва открыв глаза, Ваня вспомнил о своей машинке. Он сел, вытянул руку и вообразил, как катает ее по перекладине кровати. Потом по стене.

— Настя, дай мне, пожалуйста, мою машинку, — попросил он воспитательницу.

— Машинку? Какую еще машинку?

Ване сделалось не по себе. Ухватившись за прутья, он поднялся в кровати.

— Сама знаешь. Машинку, которую мне подарила Сэра.

— Что еще за Сэра? Не знаю никакой Сэры.

Ване стало страшно.

— Знаешь! Та тетенька со смешным голосом. Она подарила мне машинку. И Андрею тоже! Отдай нам наши машинки!

Настя склонилась над одной из кроваток.

— Не помню никаких машинок, — отмахнулась она. — Наверно, они тебе приснились.

2

Октябрь 1994 — июнь 1995

Голос в тишине

Встреча Сэры и Вани была делом случая. Ее вполне могло и не быть. Подходил к концу долгий день — день ее первого посещения дома ребенка № 10, где она, совершенно к тому не подготовленная, окунулась в мир, словно сошедший со страниц романов Чарльза Диккенса.

Десяток лет спустя она вспоминала, что, приехав в Москву в конце 1994 года, не имела ни малейшего представления о том, чем будет заниматься. “Я была супругой корреспондента газеты, у меня было двое детей-школьников, и я понятия не имела, чем буду заполнять свои дни в предстоящие четыре года. Однажды меня, как новичка, пригласили на собрание Международного женского клуба. Для иностранок, впервые попавших в Москву, это был хороший повод продемонстрировать свои наряды и съесть пончик из “Данкин Донате" в резиденции американского посла. Очередь была как в Кремль.

Организаторы встречи предложили нам записаться на курсы по изучению иконописи, индийской кухни, йоги, русской литературы и прочих достойных материй. На фоне дам, одетых от Гуччи, я сразу выделила двух британок в легинсах, которые продавали спортивные рубашки, вынимая их из стоявших рядом коробок. Они работали в благотворительной группе, поставившей перед собой непосильную задачу — помочь тем россиянам, которые после крушения коммунистической системы оказались на обочине жизни. Чтобы общаться с российскими чиновниками и благотворителями, им были необходимы люди, говорившие по-русски, и я не смогла им отказать. Конечно же мне и в голову не могло прийти, чем это обернется для меня и что к концу четырехлетнего срока я не буду готова уехать из Москвы”.

Итак, в один облачный бесснежный декабрьский день за Сэрой заехала ее американская подруга Луиза, которой срочно понадобилась переводчица для посещения дома ребенка. Москва не радовала своим видом. Перемены, которым предстояло превратить город в залитую неоновым светом процветающую столицу, были в зародышевом состоянии, и даже снега, который прикрыл бы разбитые дороги и замусоренные тротуары, в тот год еще не выпало.

Луизин ярко-красный джип “чероки” был доверху забит детскими шубками и ботинками, горшками, коробками карандашей и ручек, купленными на деньги, собранные благотворительной группой. Здесь же стояли пакеты с домашним печеньем, которое Луиза своими руками испекла и покрыла глазурью.

Проезжая по Садовому кольцу и перестраиваясь из ряда в ряд, чтобы выскочить на полосу разворота в центре скоростной дороги, Луиза ловила на себе любопытные взгляды — в те годы не часто в центре Москвы можно было видеть женщину-водителя, а она к тому сидела за рулем мощного дорогого городского внедорожника. Да еще длинные светлые волосы… Они выехали на Новослободскую улицу, где их джип попыталась обогнать побитая "лада”. Ее пассажиры — четверо накачанных мужчин в кожаных куртках — с презрительной насмешкой смотрели на американку, посмевшую тягаться на дороге с сильным полом.

Прокладывая себе путь по оживленной магистрали, Луиза рассказывала, что, в отличие от других детских учреждений, дом ребенка № 10 находится практически в самом центре города, однако побывать в нем почти невозможно из-за несговорчивости главного врача, которая подозрительно относится к чужакам. Всех американок она считает представительницами религиозных миссионерских культов, а про последнюю переводчицу, побывавшую в доме ребенка, на полном серьезе говорит, что та ее сглазила. С тех пор она наложила строгий запрет на любую благотворительность на своей территории, а если кто-то проявлял упорство, объявляла, что учреждение на карантине. Но сейчас, объяснила Луиза Сэре, они намерены явиться без предупреждения.

Машина остановилась в конце ухабистой дороги, у больших ворот в облупившейся зеленой краске. Женщины толкнули калитку.

Не скоро Сэра сможет забыть представшую их взорам унылую картину: под голыми липами пара больших, построенных к русском деревенском стиле деревянных беседок с покосившимися крышами. Когда-то они служили украшением детской площадки, а теперь тихо догнивали, пока полностью не развалятся. Рядом стояли качели без сидений и открытая всем ветрам песочница, валялись пластмассовые тележки и тачки без колес или без ручек, дом ребенка помещался в двухэтажном желтом оштукатуренном здании. Когда-то оно было элегантным особняком, однако фасад с пилястрами был непоправимо испорчен безобразными хозяйственными пристройками, с первого взгляда выдававшими разместившееся здесь государственное учреждение.

Здесь нашли приют шестьдесят два ребенка — от новорожденных младенцев до пятилеток. Сэру поразила царившая вокруг тишина. Странно, если учесть, что малыши — народ скорее шумный. Всего в каких-нибудь пятидесяти метрах проходила многолюдная улица, по которой торопливо шагали пешеходы, предлагали свой товар лоточники, сновали попрошайки… Но тут… Тут как будто был совсем другой мир.

Сэра и Луиза по ступенькам поднялись на крытое крыльцо, загроможденное ветхой мебелью. В старых, обитых драным плюшем креслах высились груды сломанных игрушек. Почему никто не удосужился выкинуть весь этот хлам на помойку?

На крыльце сидела на скамейке молодая женщина в белом халате с невероятно толстым слоем косметики на лице. Она смотрела прямо перед собой и курила сигарету. Две иностранки, решительно распахнувшие входную дверь, не вызвали в ней ровным счетам никакого интереса. Подруги пересекли узкий коридор и через другую дверь вошли внутрь помещения. Их мгновенно обдало неистребимым духом специализированного учреждения: вонью затхлости, вареной капусты и мочи, К ним приблизилась женщина постарше, тоже в белом халате, в очках с толстыми стеклами, со стетоскопом на шее и листом бумаги в руках. Она узнала Луизу и приняла от нее пакет со сладостями.

— Мы привезли пальтишки и ботинки, о которых вы просили, — сказала Луиза.

— Это надо отдать Адели. Сейчас попробую ее отыскать.

Она оставила иностранок стоять в коридоре. По-прежнему — никаких признаков того, что здесь живут дети. Вдруг Сэра услышала доносящийся издалека детский плач и пошла по коридору, читая таблички на дверях: “Главный врач”, “Заместитель главного врача”, “Логопед”, “Массажный кабинет”. За дверями стояла тишина. Сэра попыталась открыть одну из них. Заперто. Наконец она обнаружила источник плача — в комнате с табличкой “Изолятор”. В двери была стеклянная панель. Заглянув в нее, Сэра увидела три бокса. В самом дальнем стояла детская кроватка, а в ней — мальчик лет двух. Он-то и плакал — подпрыгивая, уцепившись за прутья кроватки. Похоже, плакал он уже давно и силенок у него совсем не осталось, так что плач постепенно переходил в горестные всхлипывания. Никакого плюшевого мишки в кроватке. Никаких картинок на стенах. Ровным счетом ничего из того, что обычно бывает в комнате, где живет ребенок.

Сэра в ужасе отпрянула и чуть не столкнулась с женщиной, появившейся из кабинета заместителя главного врача.

— Простите, пожалуйста, но что там такое с мальчиком в изоляторе? — спросила Сэра. — Он… Кажется, он очень расстроен.

— Он только сегодня утром поступил. Мать — студентка. Не может одновременно учиться и воспитывать ребенка. Так что пару лет побудет здесь. Потом ей с ним полегче будет.

— Но почему он там совсем один?

— По инструкции мы обязаны на три недели изолировать его от остальных детей. Вдруг у него какая-нибудь инфекция.

— Но он не выглядит больным…

— Таковы правила. Трехнедельный карантин. Потом его определят в группу.

— У него там ни одной игрушки.

— Таковы правила. Игрушки тоже переносят инфекцию, — твердо произнесла заместительница главного врача.

Сэра уже открыла рот, чтобы спросить еще о чем-то, но тут показалась рассерженная Луиза.

— Я же просила тебя не задавать лишних вопросов, — прошептала она. — А то нас больше сюда не пустят.

В эту минуту с улицы вошла женщина в очках с толстыми стеклами. За ней по пятам следовала старуха с испачканным сажей лбом. Из-под зеленого головного убора, напоминавшего старинный чепец, выбивались пряди седых волос. На руках у нее были старые грубые рукавицы. В одной из них она несла угольное ведерко.

Уборщица, мелькнуло у Сэры. Но, когда их представили друг другу, выяснилось, что это Адель Владимировна, главный врач сиротского приюта — тот самый человек, на плечах которого лежала ответственность за шестьдесят две детских души.

— Котел пора чинить, — сказала Адель, сдергивая рукавицы. Она переводила взгляд с иностранок на свою заместительницу и обратно, и в этом взгляде читался испуг.

— Адель, мы привезли вам пальтишки и ботинки, о которых вы говорили, — проговорила Луиза. — Они в машине. Если кто-нибудь откроет ворота, мы подъедем прямо к входу.

Несмотря на свое высокое положение, Адель сама отодвинула тяжелый засов и открыла ворота. Луиза въехала во двор и остановилась около парадного подъезда. На фоне ее ярко-красного джипа принадлежащая дому ребенка старая блекло-серая “волга” с красным крестом на боку выглядела особенно убого. Женщины в белых халатах сгрудились у двери, пока Адель сама разгружала машину и носила коробки внутрь.

Когда подарки были пересчитаны и переписаны, Луиза спросила, не может ли благотворительная группа помочь чем-нибудь еще. Адель опустила голову и, уставясь в пол, пробурчала:

— У нас есть все что нужно.

Воцарилась неловкая тишина. Тогда в разговор вмешалась женщина в толстых очках:

— Адель Владимировна, а как насчет стиральной машины? Наша уже несколько месяцев не работает.

— Да-да, вот машина нам нужна. Обсудите это с Луизой.

Оставалась еще одна коробка с подарками, и Сэра поняла, что получила неожиданный шанс.

— Мы привезли немного игрушек. Конструкторы и все такое. Можно раздать их детям?

Вперед шагнула еще одна женщина в белом халате. Она представилась Жанной и сказала, что занимает должность главного дефектолога. Судя по интонации, с какой она это произнесла, — далеко не последнюю в здешней иерархии. Впрочем, Сэра так и не поняла, что означает мрачная должность “дефектолог".

Жанна провела иностранок по коридору. По каменной лестнице с холодными, выкрашенными в коричневый цвет перилами на железных прутьях они поднялись на второй этаж и вышли в довольно просторный холл. На полу лежал ковер, вдоль стен стояли красные пластиковые диваны, в углу на подставке красовалось анемичное растение. Ни одного человека здесь не было. Вообще до сих пор они не видели ни единого признака присутствия в доме детей. Жанна подвела их к тяжелой двери с надписью “Третья группа”. В помещении находились мальчики и девочки лет четырех-пяти, одетые в кошмарного вида одинаковые рубашонки и застиранные голубые колготки. На общем фоне выделялась лишь одна девочка — вне всяких сомнений, любимица воспитателей, о чем говорили и платьице в горошек, и большой белый бант в волосах, и кукла в руках. Сэра присмотрелась к детям. У многих личики были в диатезной сыпи, у некоторых мальчиков виднелись синяки и царапины.

За столом, спиной к детям, сидела воспитательница и что-то строчила в тетради.

На полу стоял кукольный домик и валялось несколько дешевых пластмассовых игрушек. Более интересные игрушки стояли за стеклом в шкафу — очевидно, предназначались для показа гостям. Один мальчик колотил другого пластмассовым обломком непонятного происхождения. Воспитательница оторвала взгляд от тетради, повернула голову и крикнула: — А ну прекрати!

Она даже не поздоровалась с гостями.

Дети тесно обступили вновь пришедших. Ручонки сами лезли в принесенные пакеты, со всех сторон слышалось:

— Мне! Дай мне!

Пока малыши разбирали Луизино печенье, дефектолог обвела их рукой и сказала:

— Это олигофрены, все до единого.

Сэра спросила, что означает слово “олигофрен”.

— Ну, слабоумие, — пояснила дефектолог и показала на смуглую девочку в клетчатом платье. — Вот, например, эта девочка. Мать наркоманка, отец вернулся к себе на Кубу. Раньше ее хоть бабушка навещала, а теперь никто не ходит. Умерла, наверно.

При этих ужасных словах у девочки сморщилось лицо, однако дефектолог этого как будто не заметила. Она уже показывала на мальчика в красной рубашке и розовых шортиках:

— Этот у нас с рождения. Его на вокзале нашли. Мать родила в Москве, а потом уехала куда-то в Латвию. А у этого мать живет в интернате, от уборщика забеременела.

В последующие месяцы Сэра довольно часто посещала детские дома и поняла, что бездушное отношение персонала к детям не исключение, а норма. Однако на нее безжалостные слова дефектолога, произнесенные в тот декабрьский день, произвели неизгладимое впечатление.

“Я ушам своим не верила, — рассказывала впоследствии Сэра. — Так называемый дефектолог говорила все это при детях, словно они были глухие или до того тупые, что ничего не понимали. Помнится, у нее было такое приятное материнское лицо, но на подопечных ее материнские инстинкты почему-то не распространялись. Тогда я поняла: персонал исходит из того, что все эти дети прокляты от рождения и им от этого проклятия никогда не избавиться.

Я взяла на руки девочку с плохо постриженной головкой, — продолжала Сэра, — посадила ее к себе на колени и дала игрушечную лошадку с седоком. Естественно, я ожидала, что от малышки будет так же сладко пахнуть, как от моей дочурки, ее ровесницы. Ничего подобного. На меня повеяло запахом грязного тельца, давно не стиранной одежды, в общем заброшенностью. Конечно, меня удивило, как такое крупное учреждение может обходиться без стиральной машины”.

Спросив разрешения у дефектолога, Сэра и Луиза открыли пакеты с игрушками прямо посреди комнаты, и дети бросились к неожиданно свалившемуся на них сокровищу. Они разбирали яркие фигурки на части и собирали их снова, утоляя жажду разноцветья. Дергали за ручки и нажимали на кнопки, устроив какофонию из смеха, визгов и криков.

Устроенный в третьей группе счастливый хаос, как довольно быстро сообразила Сэра, не соответствовал строгим правилам дома ребенка, и несколько минут спустя дефектолог подала знак, что пора уходить. Напоследок она сказала воспитательнице:

— Я зайду попозже и заберу игрушки к себе кабинет. Это развивающие игрушки, и дети должны играть с ними только под моим присмотром. А то еще переломают.

Сэра открыла было рот, чтобы возразить, но Луиза успела ткнуть ее локтем в бок. Воспитательница выскользнула в коридор следом за ними:

— У меня перерыв.

Ключом она заперла дверь, за которой остались двенадцать ребятишек, и побежала вниз по лестнице. Сэра хотела спросить, кто же присмотрит за детьми, но прикусила язык.

Шагая к лестнице, Луиза и Сэра обратили внимание на надпись на двери: “Вторая группа”.

— Может быть, тут тоже есть дети? — спросила Сэра у дефектолога. — Давайте отдадим им оставшиеся игрушки.

— О нет, здесь только тяжелые — неизлечимые. Им игрушки не нужны. Все равно играть не умеют.

Что-то в словах дефектолога подтолкнуло Сэру на решительный поступок. Ей вдруг показалось необходимым заглянуть внутрь.

— Пожалуйста, разрешите нам с ними познакомиться.

С видимой неохотой дефектолог открыла дверь. Вошедших приветствовала полная тишина. После шумной встречи в предыдущей группе эта комната на секунду показалась гостьям необитаемой. Потом они увидели примерно двенадцать малышей, лежавших совершенно неподвижно.

— Здесь у нас неходячие. Все тяжелые.

В манежике лежала маленькая девочка со светлыми волосами.

— Какая красавица! Сколько ей лет? — спросила Сэра. — Около годика?

Дефектолог обернулась, чтобы переадресовать вопрос воспитательнице, и та сверилась со списком на стене:

— Иванова. Четыре года. Поражение центральной нервной системы.

— Но она следит за нами взглядом.

— Рефлекс, и больше ничего, — стояла на своем дефектолог.

К манежу тряпками были привязаны в ряд три ходунка, в которых сидели три ребенка. Это напоминало старт автомобильных гонок, вот только эти детишки никогда никуда не поедут. Запрокинув головки, они, по-видимому, сидели так часами.

Рядом с манежем в кресле-качалке сидела девочка, у которой не было сил покачаться. Огромные водянистые глаза смотрели из-под длиннющих ресниц.

— Ковальчук. У нее больное сердце.

— А имя у нее есть? — спросила Сэра, протянув руку, чтобы коснуться щеки девочки. Но та дернулась и отвернулась.

— У нее здесь ничего нет, — ответила воспитательница, постучав себе по лбу указательным пальцем. — А мать отказалась от нее в первый же день.

В другом манеже ползал мальчишка, державший в руке белую палочку с кружком на конце.

— А это кто?

Воспитательница вновь сверилась со списком:

— Симонов. Он слепой.

Слепота не означает умственную отсталость, подумала Сэра. И почему ребенка не называют по имени? И опять под суровым взглядом Луизы она воздержалась от вопросов.

В манеже лежало настоящее зеркало в твердой деревянной рамке. Зачем слепому мальчику зеркало? Еще разобьет его и поранится. Нелепость какая-то. Зеркало для слепого, привязанные к манежу ходунки, в которых никогда не научишься ходить, качалка, которая не качается, малыши, испуганно дергающиеся при приближении желающей приласкать руки, четырехлетние дети, которые выглядят как годовалые…

Молчать становилось все труднее. Сэра чувствовала, как в сердце закипает ярость. Несмотря на предостерегающие взгляды Луизы, она хотела накричать на этих женщин, у которых малыши были приучены лежать неподвижно. Почему никто не обращает на них внимания? Почему, ради всего святого, вы думаете, что им не нужно ничего из того, что нужно обыкновенным детям? Разве у вас самих нет детей?

Пока Сэра соображала, как получше выразить свои мысли на русском языке, стараясь не смотреть на Луизу, мальчик со светлыми волосами в манеже начал биться головкой о прутья ограждения. Сэра почувствовала, как дефектолог вежливо, но упорно теснит ее к двери. И вот тут вдруг раздалось:

— Пожалуйста, приходите еще.

Она обернулась на разорвавший непроницаемую тишину детский голосок. Кто с ней говорил? Сэра посмотрела налево и около двери увидела детский столик, а за ним двух мальчиков. На вид им было года по три. Не обращая внимания на враждебный взгляд дефектолога, она опустилась на колени:

— Привет. А я вас не заметила.

Один из мальчиков заговорил снова:

— Посмотри, нам сегодня дали игрушку.

Сэра увидела пластиковую игрушку с четырьмя большими кнопками, которые надо нажимать, чтобы выскакивала зверушка, — такие игрушки обычно дают шестимесячным младенцам.

Сэра поискала в сумке и вытащила металлическую машинку:

— Это больше подходит мальчику твоего возраста. Малыш был в восторге и во все глаза смотрел, как Сэра катает машинку по столу. Ему не терпелось попробовать самому.

Одетые во что-то вроде комбинезонов, мальчики были похожи на старичков. Сэра заметила, что их колготки гораздо меньшего размера, чем требовалось, и им приходится поджимать пальчики. Как в Китае, подумалось Сэре, где девочек заставляют носить слишком тесную обувь, чтобы ножка осталась маленькой.

— Тебе нравится машинка? — спросила Сэра.

— Очень нравится. А у тебя нет еще одной для Андрея?

И он показал на своего друга, симпатичного малыша с синяком на лбу.

— Как удачно, что у меня есть еще одна машинка.

Мальчик улыбнулся — у него была прелестная улыбка — и прищурился:

— Как тебя зовут?

— Сэра.

Он несколько раз совершенно правильно повторил незнакомое имя, пока дефектолог что-то нетерпеливо бубнила возле дверей.

— Мне пора идти.

— Но ты придешь еще? Пожалуйста, приходи, я буду о тебе думать, — повторил он, глядя Сэре прямо в глаза.

Сэра пообещала, что придет.

— А тебя как зовут?

— Ваня. Меня зовут Ваня.

Февраль 1995 года

Неделю за неделей Сэра все никак не могла выкроить несколько часов, чтобы исполнить свое обещание и навестить Ваню. Сначала Рождество, потом Новый год, потом череда дней рождения. Дочке Кэтрин исполнилось шесть лет, и они отпраздновали это событие — музыкальные аттракционы, жмурки, фокусник из британского посольства, именинный торт, приготовленный Луизой, куча подарков… Но ее радость омрачали мысли о Ване, запертом в тихой комнате. Один-единственный подарок из тех, что получила Кэтрин, наверняка сделал бы его счастливым на много-много дней.

В качестве переводчицы Сэра посещала и другие дома ребенка и каждый раз с трудом приходила в себя после эмоционального шока. “Все без исключения визиты свидетельствовали о дурном обращении с детьми. После каждого из них я возвращалась домой выжатая как лимон, не способная ни на что, кроме как плюхнуться на диван и смотреть на спутниковых телеканалах успокоительную чепуху. Учиться приготовлению куриной грудки с парой зеленых перчиков и бананом было несравненно легче, чем вспоминать только что увиденное”.

Но даже дневным передачам не удавалось стереть из памяти образ мальчика с ясной речью, томящегося в тихой комнате для неизлечимо больных детей. Во всех домах ребенка было по одной-две таких группы, где содержались малыши, не умеющие ходить. Посторонних туда не пускали, а воспитательницы вели себя так, словно у них на попечении и не люди вовсе. Но ни в одной из таких групп Сэре не встретился ребенок, умеющий говорить так же хорошо, как Ваня. Но еще больше ее поразило, что он попросил у нее игрушку для друга. Дети нередко выпрашивали у посетителей игрушки и сладости, но только для себя. И Сэру неотступно мучил вопрос: как ему удалось развить в себе способность к душевной щедрости?

Тем февральским утром Сэра снова и снова возвращалась мыслями к мальчику Ване. За окном квартиры нескончаемым потоком текли по Садовому кольцу автомобили. Дети в школе, Алан в расположенном по соседству офисе “Дейли телеграф”.

— Сегодня, — решила Сэра.

Добраться до дома ребенка № 10 было нетрудно. Проблема заключалась в Адели. Сэра нисколько не заблуждалась на этот счет: стоит ей совершить ошибку, и дверь перед ней закроют раз и навсегда. Значит, надо разработать план: скажем, привезти Ване что-то конкретное. В отличие от Луизы у нее в запасе не имелось домашнего печенья. Чувствуя себя почти грабительницей, она пошла в детскую, в дальнем углу отыскала заброшенную игрушку — кусок ДСП, молоток, гвозди и разноцветные деревяшки — и положила это богатство в сумку.

Ей было неловко приезжать в дом ребенка на дорогой машине, и она решила пройтись пешком. Всего-то минут двадцать.

Следующие сорок минут она скользила и спотыкалась на заледенелом тротуаре. Вокруг простиралась новая Россия, и дом ребенка казался островом посреди бескрайнего моря судорожного городского строительства. Старые дома безжалостно сносили, освобождая место для роскошных зданий, предназначенных для богачей. Голая территория дома ребенка № 10 как будто усиливала ощущение его заброшенности. На полпути к цели Сэре встретилось препятствие в виде гигантских металлических конструкций, установленных на бетонных блоках. Его пришлось преодолевать, ежесекундно рискуя свалиться в строительный ров или переломать себе кости, споткнувшись о какой-нибудь запорошенный снегом обломок.

Внимание Сэры привлекла шагавшая впереди женщина, вернее, не столько сама женщина, сколько ее шаткая походка. Незнакомка на ходу раскачивалась из стороны в сторону. Да она же пьяная, догадалась Сэра. И это в половине одиннадцатого утра! Женщина двигалась в том же направлении, что и Сэра, и вскоре у той не осталось никаких сомнений: она тоже шла в дом ребенка. Значит, она там работает и сейчас под ее опекой окажутся двенадцать малышей. Действительно, женщина вошла в ворота приюта и исчезла из вида.

Завернув за угол дома ребенка, Сэра услышала раздраженный мужской голос — редкость для этого женского царства. Перед парадным входом стояла машина скорой помощи.

Мужчина орал на стоявшую в дверях воспитательницу. Насколько поняла Сэра, он не хотел везти в больницу ребенка.

— Никуда я ее не повезу! — разорялся мужчина. — И вызывать было нечего! Как будто мне делать больше нечего — с вашими сопляками возиться!

Женщина пыталась вразумить грубияна:

— У нее с сердцем плохо. Она умрет, если ее срочно не госпитализировать.

— Да кто у меня ее примет? Их ни одна больница брать не хочет. Как будто сама не знаешь! — Мужчина со “скорой” уже не говорил, а рычал.

Сэра прокралась наверх по ступенькам и встала рядом с еще одной воспитательницей, которая молча наблюдала за сценой из-за колонны.

— Что происходит? Где Адель?

— Там, — махнула рукой женщина, указывая за дверь.

Сэра проскользнула внутрь, миновала запертые комнаты и постучалась в кабинет с табличкой “Главный врач”.

— Кто там? — послышался испуганный голосок.

— Это Сэра. Англичанка. Что там на улице происходит?

Сначала воцарилась тишина, потом в замке повернулся ключ. Дверь со скрипом приотворилась, и из-за нее выглянула Адель. На лице ее застыл ужас. Через миг дверь опять захлопнулась. Адель пряталась в кабинете, чтобы не вступать в бесполезный спор.

— Адель, впустите меня, — попросила Сэра. Дверь опять приоткрылась, но на сей раз Адель позволила Сэре войти. Она буквально дрожала от страха и первым делом заперла дверь на ключ.

История была такова. Ночью Валерии, девочке из второй группы, стало плохо, она посинела и дышала с трудом. Утром Адель вызвала “скорую помощь”. Прошел час, а машина так и не пришла. Дыхание Валерии слабело с каждой минутой. Ее перенесли в изолятор на первом этаже. Адель позвонила еще раз и взмолилась о помощи. Наконец, “скорая” приехала, осмотрела девочку и наотрез отказалась ее забирать, потому что она сирота и, чтобы найти больницу, куда ее согласятся положить, придется колесить по всей Москве.

Снаружи зашумел мотор. Адель и Сэра выглянули из окна и увидели, что “скорая” направляется к воротам — без ребенка. В изоляторе Валерия из последних сил боролась за жизнь. Жизнь никому не нужного ребенка — печальная истина, только что получившая слишком зримое и грубое подтверждение.

У Сэры мелькнула одна мысль, и она попросила у Адели разрешения позвонить по телефону.

Быстро набрала номер:

— Алан, у нас беда.

— Понятно. В России постоянно беда. Армия угрожает мятежом, а Ельцин опять в запое.

Сэра не приняла его шутливого тона:

— Сделай для разнообразия что-нибудь полезное. Маленькая девочка нуждается в срочной медицинской помощи. Она умирает. Можешь достать список московских кардиохирургов? Привези этот список сюда. Надо немедленно договориться об операции. Мужской голос звучит авторитетнее.

Адель пристроилась на краю кушетки и не поднимала глаз от пола. Она боялась, как бы вмешательство иностранцев не закончилось для нее неприятностями. Через полчаса приехал Алан и привез список кардиохирургов, которых тут же принялся обзванивать. Как ни странно, хирурги нисколько не возражали против того, что им надоедает иностранец. Россия переживала не лучшие времена, а у иностранцев водились деньги. Возможно даже, у них имелись готовые ответы для решения всех ее проблем.

Через час профессор Ильин, детский кардиолог, дал согласие на операцию. Адель едва сдерживала волнение. Она слышала все переговоры и была потрясена тем, что телефон в ее скромном кабинете послужил для связи с корифеями, хирургии. Адель была человеком советской закваски, и для нее телефон оставался орудием больших начальников, с помощью которого ей диктовали приказы или устраивали головомойку. Ей даже в голову не приходило использовать его для двусторонней связи. И уж меньше всего она допускала, что ее телефон попадет в руки одного из репортеров, которые мешают спокойно жить сильным мира сего.

Итак, Валерию обещали прооперировать. Насильственное — как считала Сэра — вмешательство “двух непонятного кого” вознесло девочку с самого низа социальной лестницы к ее вершинам. Более того, Алан и Сэра завоевали доверие Адели. Правда, она все равно продолжала с глубочайшей подозрительностью относиться к иностранцам и в последующие годы не единожды закрывала перед ними дверь, подвергая испытаниям их дружбу.

Новые отношения между Аделью и английской четой, основанные на искренней благодарности, были скреплены стаканом кефира. Понимая, что перед ней англичане, Адель объявила себя фанаткой актрисы Вивьен Ли. Алан завоевал ее сердце тем, что рассказал, как его мать в магазине “Хэрродс” выбирала перчатки рядом с Вивьен Ли, и сообщил о ее нежной, почти прозрачной коже. На Адель эта история произвела не менее сильное впечатление, чем русский язык Алана, усвоенный им в отрочестве при содействии одного русского графа.

Однако через мгновение от ее доброго расположения не осталось и следа. Адель вдруг заговорила об острове, на котором поклоняются дьяволу. По описанию остров очень напоминал Британию. Бог наказал его жителей, наслав на остров буйство морской стихии, в результате чего тот ушел под воду. Так Господь очистил землю от скверны. С этой минуты Адель смотрела на англичан взглядом, говорившим: "Вы-то люди хорошие, а вот насчет вашей страны я не уверена”.

— В Англии много неверующих? — спросила она Алана.

— Адель, у нас церкви на каждом углу, — ответил он, забыв сообщить, что они почти всегда пустуют.

Адель это не убедило. И она поведала историю, которая как будто не имела отношения к предмету их беседы. Недавно сто русских паломников отправились в Святую землю, не имея при себе ни паспортов, ни виз, ни билетов. Каким-то образом им удалось сесть в Москве в самолет, и они приземлились в Иерусалиме, где их встретили с распростертыми объятиями. На этом рассказ обрывался, и никаких комментариев к нему не последовало. Со временем Алан и Сэра научились расшифровывать ее загадки. В данном случае она намекала на то, что Господь творит чудеса, но исключительно для русских православных христиан, в отличие от англикан, баптистов и католиков. Она старательно гнала от себя мысль о том, что посланцы с острова поклонников дьявола могут прямо у нее на глазах стать инструментом в сотворении медицинского чуда.

В последующие месяцы Сэра часто размышляла о том, как Адель попала на должность главного врача дома ребенка с довольно многочисленным персоналом. Много лет спустя Сэре стало известно, что она получила эту работу после увольнения предыдущего главврача — мужчины, обвиненного в домогательствах к уборщицам. Его выгнали, а вместо него назначили Адель, так как она была образцовым членом коммунистической партии. Вероятно, многие годы служения безбожникам-коммунистам отягощали ее совесть.

— Можно мне поздороваться с Ваней? — спросила Сэра, когда они покончили с кефиром и Алан помчался в офис писать о мятеже. — У меня для него небольшой подарок.

— Можно, но сначала я хочу вам кое-что показать, — отозвалась Адель. — В других детских домах этого нет. Пойдемте со мной.

Следуя за Аделью по темному коридору, Сэра ломала себе голову, что бы это могло быть. У детей много чего не хватало. Может быть, специальные ходунки для Вани? Или физиотерапевтическое оборудование для детей, которые всю жизнь проводят в лежачем положении? Женщины остановились перед небольшой дверью.

Адель отперла ее, и Сэре потребовалось несколько минут, чтобы глаза привыкли к полумраку. Неровный тусклый свет помигивал, отбрасывая медные блики. Однако самое сильное впечатление на Сэру произвел запах ладана. Наверное, первоначально эта комната служила кладовкой, но теперь она стала святилищем, чем-то вроде часовни, освещаемой масляной лампадой, свисавшей с потолка перед образом Богоматери. Золотом сверкали иконы на стенах, резко контрастируя с невзрачным убранством остальных помещений дома ребенка.

— Замечательно, — произнесла Сэра, стараясь не показать своего разочарования. — Прежде мне не случалось видеть часовню в детском доме.

Адель поделилась своей тайной. Вся ее энергия уходила в обустройство этой часовни, важнее которой, по ее мнению, для детей ничего не было и быть не могло. Все прояснилось: более всего она пеклась о спасении детских душ.

Перекрестившись перед алтарем, она сказала:

— Каждый четверг приезжает священник и благословляет детей. Едет издалека, встает в пять утра. И он привозит с собой свою паству, — с гордостью сообщила Адель. — У нас все дети крещеные.

И тут выражение ее лица изменилось. Испугалась, что сказала слишком много? Почти всю свою жизнь она прожила при коммунистическом режиме и твердо усвоила, что все иностранцы — шпионы ЦРУ. Так же быстро, как открыла часовню — и свою душу, — Адель захлопнула дверь и заперла ее на ключ.

— Мне можно повидаться с Ваней? — спросила Сэра.

— Да. Дорогу вы знаете, — пробурчала Адель, скрываясь у себя в кабинете.

Увидев Сэру, Ваня просиял.

— Сэра, — сказал он, — я знал, что ты придешь.

— Извини, что тебе пришлось долго ждать. Но я принесла кое-что, что наверняка тебе понравится.

Сэра опустилась на колени возле столика Вани и развернула сверток. Ваня взял в руки молоток, и не прошло и минуты, как он уже твердо держал в пальцах гвозди и забивал их в доску. Он трудился не останавливаясь, низко склонив голову над доской, как человек, изголодавшийся по делу.

Потом настала пора расставания.

— Я постараюсь прийти поскорее, — произнесла Сэра.

— Я буду сильно о тебе думать, — отозвался Ваня.

Июнь 1995

После инцидента с умирающей девочкой прошло несколько недель, и Сэра оказалась втянутой в причудливое бытие дома ребенка № 10. “Оглядываясь назад, я понимаю, что бесстыдно играла роль англичанки с русской душой, и все это принимали, потому что благотворительная группа могла оказывать детскому дому значительную материальную помощь. В России в то время разрушилась старая система и еще не утвердился новый, капиталистический строй, и властям не было дела до детей-сирот. Надо сказать, что другие аналогичные учреждения вели себя намного бесцеремоннее: их начальство быстро сообразило, что щедрости иностранных благотворителей нет предела, и стало требовать телевизоры и видеомагнитофоны для персонала, шторы, ковры и новую мебель для директорского кабинета. Адель же робко просила привезти сахар, сухое молоко, стиральный порошок и нож для резки овощей. От нее я узнала, что у них на кухне всего один нож, которым готовили пищу на шестьдесят человек.

Другие дома ребенка, организовывавшие усыновление детей иностранцами, в качестве платы охотно получали дорогие подарки. В доме ребенка № 10 не было ничего подобного: хорошо одетые сотрудники соответствующих агентств столкнулись в лице Адели с непреодолимой преградой. Мне так и не довелось наблюдать там похорошевших детишек, перед усыновлением стремительно набиравших вес на особой диете, как это было в других местах.

Один московский банк даже согласился спонсировать программу, в рамках которой квалифицированные психологи читали работникам детских учреждений интенсивный курс по современным методам воспитания детей. Но Адель приходила в ужас от одной лишь мысли о том, что в подвластном ей учреждении появится психолог со стороны — даже российский, — и она отказалась от участия в программе, несмотря на возможность получения финансовой помощи. Любая инициатива, хотя бы подразумевающая такие понятия, как “эксперимент” или “научное исследование”, заведомо исключалась.

Благодаря взаимопониманию с Аделью я смогла приводить в дом ребенка иностранных врачей. Адель не приветствовала подобные визиты, но и не препятствовала им. А я верила, что "поставленные ими диагнозы заставят персонал пересмотреть свое отношение к детям”.

Кое-что изменилось для наивной Сэры летом 1995 года. На московскую конференцию приехали два кинезотерапевта из Австралии, и Сэра уговорила их посетить детский дом в единственное свободное утро.

— Мы не сможем посмотреть Красную площадь, — лишь посетовал один.

Кинезотерапевты нашли состояние детей в Ваниной группе очень тяжелым. Они не могли понять, почему Андрея и Ваню не учили ходить. Слишком тесные колготки, сказали они, отбивают у детей всякое желание встать на ножки. И оспорили поставленный малышам диагноз — церебральный паралич. Когда мы вышли за территорию детского дома, кинезотерапевт-женщина не сдержала слез:

— Нет никаких причин, мешающих этим мальчикам встать на ноги. Просто ими не занимались.

Следующим шагом стал приезд в дом ребенка врача. Благотворительная группа отыскала работавшего в Москве нью-йоркского педиатра. Доктор Рональд Свангер согласился осмотреть детей.

Однако визит едва не сорвался. В тот день Сэра не могла его сопровождать, и Адель попросту не пустила доктора Свангера на порог под предлогом карантина. Пришлось Сэре уговаривать доктора ехать в дом ребенка на следующий день. На сей раз двери перед ним открылись, хотя Адель, как всегда, спряталась у себя в кабинете, предпочитая не участвовать в подрывающем устои мероприятии и не выслушивать диагнозы доктора Свангера. Как обычно, гостя сопровождала ее заместительница.

Воспитательницы впервые видели такого доктора. Скорее всего, они приняли его за клоуна. В своих огромных очках, из-за которых смотрели дерзкие, на грани нахальства, глаза, доктор Свангер нарушал все мыслимые и немыслимые правила поведения взрослого человека — он сидел на полу и показывал детям язык, а они отвечали ему робкими улыбками.

Артистизмом и неуемной жестикуляцией он очаровал воспитательниц не хуже какой-нибудь кинозвезды. Почему на нем нет белого халата? Где его самоуважение? Вот он сидит скрестив ноги на полу и позволяет детям шарить в его медицинском саквояже. Но стоит доктору коснуться ребенка, и у малыша лицо сияет от счастья. Он даже заставил заместительницу главного врача забыть о своем положении и тоже усесться на пол.

Говорил доктор тихо, мягко, но настаивал на оптимистических диагнозах даже у детей с фаталистичними прогнозами, поставленными в доме ребенка. Все дети из группы неизлечимых имели шанс на лучшую жизнь: одним требовалась операция, другим — усиленное белковое питание, третьим — хоть немного ласки.

Маленький мальчик с синдромом Дауна, по его словам, оказался очень сообразительным. В домашней обстановке он развивался бы еще быстрее.

— Вы могли бы сообщить его матери, что у него явный прогресс? — спросил доктор заместительницу главврача.

Многим ребятишкам требовались незначительные операции на нёбе или глазах. И каждый раз находилось объяснение, почему такие операции не были сделаны: у одного ребенка ветрянка, у другого сердце не с той стороны.

Осмотрел доктор Свангер и Валерию, “синюшную девочку”, которую “скорая помощь” отказалась везти в больницу. После вмешательства Алана и Сэры ее поместили в больницу для обследования, после чего вернули в дом ребенка в ожидании операции. Доктор Свангер обсудил ее состояние с доктором Ильиным. Хирургу удавалось творить чудеса, не имея не только современного оборудования, но даже одноразовых резиновых перчаток и некоторых антибиотиков. Однако никакие чудеса не помогут, если у ребенка отсутствует жизненная мотивация.

— Она может выжить при одном условии, — сказал доктор Свангер. — Когда закончится курс интенсивной терапии, ей будет нужен кто-нибудь, кто сможет двадцать четыре часа в сутки окружать ее заботой, кормить и выхаживать.

Это означало, что Валерии нужна была ее мать.

Сэра с грустью отмечала, что мудрые замечания американского доктора падали на каменную почву Воспитательницы буквально ловили каждое его слово, но не торопились записывать его рекомендации. Они воспринимали происходящее как бесплатное развлечение.

Кажущееся спокойствие доктора Свайгера подверглось жестокому испытанию, когда он подошел к четырехлетней Ане, парализованной от пояса и ниже из-за травмы позвоночника. Несмотря на отсутствие общего языка, врач и ребенок вместе смеялись, шутили и даже обследовали друг другу уши отоскопом.

И все-таки, осматривая спинку ребенка, он не смог сдержать испуга: девочке был необходим корсет, так как без него ее состояние постоянно ухудшалось.

Заместительница главврача сказала, что у нее есть корсет, но он очень тяжелый и девочке не нравится его надевать. Не говоря ни слова, доктор Свангер взял листок бумаги и ручку и нарисовал самый простой корсет, который можно сделать своими руками и с его помощью остановить развитие нежелательного процесса. Кроме того, объяснил он, ребенку нужно кресло-коляска — о таком чуде в доме ребенка даже не слыхали.

Приветливо попрощавшись с Аней, доктор Свангер отправился наверх во вторую группу, где содержались неизлечимо больные дети.

— Аня очень умненькая девочка. Она похожа на Ваню. Они знакомы? — спросила Сэра у заместительницы.

— Они же в разных группах.

— Но им было бы хорошо вместе. Они могли бы поговорить.

— Нет. Это невозможно. Они оба неходячие. Мы делим детей по группам на основании их болезней. И не можем увеличивать нагрузку на воспитательниц ради каких-то капризов.

Ваня явно обрадовался новому человеку, тем более мужчине.

— Кто этот молодой человек? — спросил доктор Свангер.

— Пастухов. Преждевременные роды. У него церебральный паралич, как видите, — сказала заместительница.

Сэра отступила от своей роли переводчицы:

— Доктор Свангер, мальчика зовут Ваня. Мы с ним подружились. Жаль, вы не понимаете друг друга. Он очень хорошо говорит и любит общаться.

— Привет, Ваня. Меня зовут Рональд.

Ваня внимательно следил за губами доктора, присевшего рядом с ним на корточки.

— Молодой человек, у вас небольшое косоглазие. Давайте посмотрим.

Он повернулся к заместителю главврача:

— Здесь нужна самая простая операция. Но ее надо сделать как можно скорее.

— Мы уже думали об этом, — отозвалась она, подыскивая очередную отговорку. — Мальчик слишком слаб.

— Он что, не ходит? — Доктор Свангер выглядел удивленным и тотчас приступил к осмотру Ваниных ножек. Первым делом он снял с него носки, скрепленные с помощью ленты, и тут же обнаружил, что они ему малы. — Я уверен, что мальчику полезно побольше сидеть босиком. Если добавить кинезотерапию, он сможет ходить.

Сэра дословно перевела революционные слова американского доктора. И добавила по-английски, что не разу не видела, чтобы воспитательницы занимались с Ваней. Вслед за австралийцами доктор Свангер не подтвердил страшный диагноз — церебральный паралич.

— Разве его нельзя отдать на усыновление? — спросил он.

Ответа он не получил. Много лет спустя в случайной беседе с заместительницей главврача Сэра наконец-то получила ответ. Та призналась, причем без всяких угрызений совести, что сама уговорила Адель не записывать тогда двухлетнего Ваню в соответствующий список. Это, мол, дело пустое, так как он отстает в развитии и признаки церебрального паралича вот-вот проявятся. Нельзя обманывать приемных родителей. И Адель, как всегда, проявила слабость.

Вот так две женщины решили судьбу Вани. Он попал в группу неизлечимо больных детей, где у него не было шансов на нормальную жизнь — отношение воспитательниц делало из него инвалида.

Все рекомендации доктора Свангера остались невыполненными. Никто не связался с матерью Валерии, не сделал корсет для Ани, не договорился об операции для Вани. Жизнь в доме ребенка № 10 текла по-прежнему. Остались лишь воспоминания о необыкновенном американском докторе, который приехал и немного всех повеселил.

3

1994–1995

Ананасы и павлины

Это может показаться странным, но никто в доме ребенка даже не подумал рассказать Сэре о существовании Вики, а Вике — о Сэре. Сэра ничего не знала о российских волонтерах, хотя в то время, когда она начала посещать дом ребенка № 10, Вика уже несколько месяцев была там почти своей. Их познакомил Ваня, но лишь позже, когда оказался в смертельной опасности и вдали от дома ребенка.

Шел 1994 год. Железная дисциплина советского времени давала сбои, открывая перспективы, невозможные при социализме. Наверное, поэтому никто не препятствовал Вике посещать дом ребенка, хотя Адель подозревала, что, если кто-нибудь об этом проведает, ее ждут неприятности.

“Совсем не задолго до тех событий я стала христианкой и искала смысл жизни, — вспоминает Вика. — Получила диплом физика. Работы не нашла и записалась на курсы изучения Нового Завета. Батюшке я не сказала, что работаю волонтером в детском доме. Боялась, что он меня не благословит. Он предпочел бы, чтобы я работала в приходе, может, даже в самой церкви. Но я верила, что христиане должны делать что-нибудь полезное для общества, и продолжала бывать в доме ребенка. Эти свои посещения я хранила в тайне. Я подружилась с одной из воспитательниц и в ее смену ходила к детям. Меня не выгоняли, но и особой радости не выказывали. Моя подруга работала с грудничками в первой группе, и я очень привязалась к одной малышке, которую звали Маша. На нее все махнули рукой. Ей еще и года не исполнилось, а ее уже зачислили в инвалиды и поставили диагноз “олигофрения”. Но я понимала, что ей просто требовалась материнская любовь. У нее было такое умненькое личико. И она пыталась разговаривать”.

Пока Вика возилась с Машей, она сама стала объектом внимания со стороны кудрявого мальчика, который как-то заглянул в приоткрытую дверь первой группы. Вика его не забыла. “Он придумал свою игру. Заглядывал в комнату и исчезал, когда его звали к себе. Он хотел, чтобы я обратила на него внимание, но ему нельзя было покидать свою комнату. Это строго-настрого запрещалось”.

Подруга Вики сильно горевала, что ничем не может помочь детям. От нее требовалось лишь кормить их и менять им подгузники. Порядками, принятыми в доме ребенка, не предусматривалось, чтобы между детьми и воспитателями возникала взаимная привязанность Малышей постоянно переводили из одной группы в другую, заставляя привыкать к новым лицам. Но хуже всего была "сортировка” маленьких обитателей дома ребенка на больных и здоровых. Больных отсылали во вторую группу. Как-то раз подруга Вики, кивнув на дверь второй группы, сказала: “Там обреченные дети”. Вика сначала даже не поняла, о чем она: “Мне показалось, что она бредит”. Вскоре подруга исчезла.

Однажды, явившись проведать детей, Вика узнала ужасную новость: Машу перевели во вторую группу. Кошмарное впечатление от обстановки комнаты, в которой теперь предстояло жить Маше, Вике не забыть никогда: “Там стояла тягостная тишина, как в больнице, в палате для умирающих, Маша стала стремительно терять с таким трудом приобретенные навыки, замкнулась в молчании — а мы так радовались, когда она наконец-то начала лопотать. В первой группе она научилась брать ручками игрушки, сама жевала, хотя и медленнее других детей. Она даже пользовалась ложкой. Но воспитательницам второй группы не хватало терпения. Они говорили, что им некогда с ней возиться, и стали совать ей в рот бутылку. Да еще и привязывали ее к стулу так, что она не могла пошевелиться. “Какой смысл с ней заниматься? — сказала мне как-то одна из них. — Толку все равно не будет. Она и в четыре года будет такая же, как сейчас. Безнадежный случай”.

На всю группу был всего один ребенок, нарушавший общую кладбищенскую атмосферу, — кудрявый мальчик, назвавшийся Ваней. Он запомнил мое имя и, когда я приходила, спрашивал: “Ты к Машке пришла?” И улыбался мне. Не понимаю, как он мог улыбаться в таком страшном месте”.

Вика вспоминает, как настойчиво он просил ее вывести его за пределы группы. Он сразу догадался, что она ходит с Машей во двор, и поставил себе целью тоже побывать на улице. Однако Вика не соглашалась, считая, что нужна ему меньше, чем Маше.

Ваня ждал, когда они вернутся с прогулки, и просил:

— Вика, погуляй и со мной.

Но она не хотела оставлять Машу без присмотра. И все же однажды, взглянув на его огорченное личико, сдалась. Вика взяла его на руки, и ребенок счастливо засмеялся.

В тот день солнце пряталось за плотными облаками и было пасмурно. Уже на улице, по тому, как Ваня прикрыл ладошкой глаза, Вика поняла, что он не привык к солнечному свету. Как будто всю жизнь провел с завязанными глазами, и вдруг повязка неожиданно спала. При виде детской площадки он завопил от радости.

Вика решила совместить приятное с полезным и заодно провести с мальчиком небольшой урок. Они подошли к липе. Ваня во все глазенки смотрел на шершавую темную кору и светло-зеленые листочки.

— Вот, Ваня. Это липа. Видишь, у нее листья в виде сердечка? Летом они становятся липкими…

Вика помогла Ване дотянуться до листочка. Малыш был буквально зачарован.

Потом она оглядела двор:

— Ты знаешь другие деревья? Покажи мне.

Ваня молчал. Тогда Вика принялась подсказывать: елка, дуб, клен. И вдруг осознала: он просто не понимает, о чем она. Вику охватил ужас.

Когда-нибудь Ваня пойдет в школу. Он должен знать названия деревьев и цветов. Вике пришлось посадить его на землю, а самой обойти двор в поисках цветов. Но здесь росла лишь редкая сорная трава.

Обернувшись, она увидела, как Ваня тянется ручонкой к единственному золотому пятнышку в тени дерева. Вика сорвала цветок и дала его Ване. Он держал желтое чудо за стебелек и разглядывал иголочки лепестков.

— Это одуванчик. Похож на солнышко, правда?

— Солнышко, — повторил Ваня. — Что такое солнышко?

Всего три слова — и Вике открылась страшная правда. Для Вани мир “снаружи” был другой планетой, которой он совсем не знал, потому что никогда не бывал “снаружи”. Ему было известно только то, что находилось в помещении второй группы.

“Я была в замешательстве, — рассказывала Вика. — Стала показывать на все, что нас окружало, а в ответ — тишина. Ваня понятия не имел о небе, об облаках, которые собирались над нами, о траве, на которой мы сидели, о висевших рядом качелях, о воротах, которые отделяли его от всего остального мира. В отчаянии я пыталась найти хоть что-нибудь знакомое ребенку. И только грязно-серая “волга”, стоявшая перед входом, пробудила его память — машинка. Один раз ему довелось поиграть с машинкой.

Вика поставила перед собой почти невыполнимую задачу. С чего начать обучение?

— Начнем с цветов, — решительно объявила она.

Оставив Ваню сидеть на траве, она опять отправилась на поиски чего-нибудь яркого.

Тучи становились все темнее, в воздухе повисла гнетущая духота. Вика нашла один красный мак, а в песочнице — синее ведерко. На землю упали первые капли, но Вика продолжала поиски. Неожиданно прогремел гром. Небеса как будто раз веры иск, и хлынул дождь. Вика бросилась обратно к Ване. Обежала здание и увидела, что Ваня стоит на коленках, запрокинув головку и вытянув руки. На его лице, по которому текла вода, было выражение истинного счастья.

Он был похож на ребенка из пустыни, впервые в жизни попавшего под дождь. Но ведь этот мальчик жил в России, где дождь не такая уж редкость! И если он не знал, что это такое, то лишь по одной причине: маленьких обитателей дома ребенка никогда не выпускали во двор.

Вика подбежала к Ване, подхватила его на руки и стала танцевать вместе с ним, разделяя его радость:

— Это дождь, Ваня, это дождь!

— Дождь, — повторял он, откидывая назад голову, чтобы полнее насладиться новыми ощущениями. — Я люблю тебя, дождь!

Вот когда Вика поняла, что Ваня нуждается в помощи не меньше маленькой Маши. Этот мальчик развивался без чьей-либо поддержки, чудом научился говорить в мире, где царила могильная тишина, — и никому не было до этого никакого дела. В пять лет он не знал, что такое лето и зима, сколько ему лет, в каком городе он живет. А если он не знал даже таких элементарных вещей, то конечно же не мог учиться в школе.

Лишь одна воспитательница разделяла тревоги Вики — Валентина Андреевна. Единственная из всех она не придерживалась общего мнения, что дети с физическими недостатками обязательно слабоумные. Свои убеждения о преимуществах домашнего воспитания она вынесла из семьи и была ярой противницей большевистских идей о совместном содержании детей в домах-коммунах. Валентине Андреевне не хватало профессиональных знаний, но инстинктивно она понимала потребности Вани лучше, чем все специалисты дома ребенка № 10, которых никогда не посещали сомнения в целесообразности того, что дети-инвалиды должны жить отдельно от остальных.

Никто из специалистов даже не задумывался о том, что с детьми из второй группы надо работать. Этих детей они уже “списали”. А вот Валентина Андреевна разучивала с Ваней детские песенки и стихи Чуковского, Маршака и Барто, которым раньше учила собственных детей. Ей доставляли удовольствие словечки, выдумывать которые Ваня был мастак. “Ну, что сегодня твой любимчик Ваня изобрел?” — интересовался у нее муж, когда она приходила домой. Несмотря на тяжелые смены — воспитатели работали сутками, — Валентина Андреевна заставляла Ваню стоять, держась за стенку, и даже ходить. Другие воспитательницы надевали на него подгузники, а она терпеливо приучала его к горшку.

Через некоторое время Вика взяла за правило приходить в дом ребенка в дни дежурств Валентины Андреевны, которая, как и все остальные, работала в режиме “сутки через трое”. Ее муж, полковник Российской армии, раньше служил в госпиталях по всему Советскому Союзу. Потом он вышел в отставку, и ей пришлось подумать о заработке в дополнение к его мизерной пенсии. Так она попала в дом ребенка. Конечно, платили тут мало, работа была тяжелая, но Валентина Андреевна всегда придерживалась собственных жизненных принципов и старалась, чем могла, облегчить жизнь детям.

Однажды в конце декабря Валентина попросила Вику приехать до дневного сна, намекнув, что придумала кое-что необычное:

— Это будет сюрприз для Вани.

Четыре дня спустя, когда Вика, как всегда опоздав, появилась во второй группе, она обнаружила, что Ваня уже не спит. Он сидел в кроватке, а Валентина Андреевна, разбудившая его пораньше, вынимала из сумки аккуратный коричневый пакет.

— Вика, ну наконец-то! А то я уж волноваться начала, — сказала Валентина Андреевна. — Очень тебя прошу, посиди с детишками. Понимаешь, у нас с Ваней важное свидание. — Ваня был так взволнован, что едва мог усидеть на месте. Валентина Андреевна повернулась к нему: — Смотри, что я тебе принесла. Полночи провозилась.

Она развернула бумагу и достала рубашку цвета хаки. Встряхнула ее за плечики и показала мальчику. У Вани никогда не было собственной одежды.

— Смотри — это армейская рубашка. Мой муж — полковник. У него три звезды. Но тебе пока хватит и одной, как у майора.

На рубашке было два нагрудных кармана, ряд медных пуговиц и, самое главное, на плечах — погончики с блестящей пятиконечной звездочкой на каждом, подтверждающей Ванино звание.

Валентина Андреевна надела на мальчика рубашку и аккуратно застегнула пуговицы. У Вани загорелись глаза.

Потом она достала из сумки хорошенькие брючки с острой стрелкой.

— Это брюки моего внука. Он из них вырос. — Валентина Андреевна помогла Ване натянуть брюки на слабенькие ножки и извлекла из сумки подтяжки. — А это — подтяжки моего мужа. Но я их подогнала под твой размер. — Завершил костюм зеленый галстук, также появившийся из сумки. Наконец Валентина Андреевна расчесала непослушные кудри мальчика. — Каков красавец! Богатырь! — Она прижала Ваню к груди. — Здравия желаю, товарищ майор!

— По вашему приказанию прибыл, товарищ майор! — подхватила Вика и отдала Ване честь.

Конечно же Ваня не знал, кто такой майор, однако ему понравилось, как он теперь преобразился. Так впервые в жизни Ваня получил красивую одежду.

Из дома Валентина Андреевна захватила бумагу и ручку. Она положила перед мальчиком чистый лист, а в пальчики ему вложила ручку:

— Будем писать приказы солдатам.

Обе женщины отступили на шаг, чтобы полюбоваться Ваней. Смотрелся он на диво привлекательно.

В эту минуту в комнату вошла, как всегда, встревоженная Адель, старательно не глядевшая в сторону Вики.

— Стулья! — тревожным шепотом сообщила она. — Стульев не хватает. Праздник начинается.

Адель не сразу узнала малыша, сидевшего за столом с ручкой в руке.

— Вы только посмотрите! Боже мой! Вылитый курсант академии! — Она захлопала в ладоши. — А вырос-то как!

Повосхищавшись еще немного, Адель ушла, унося с собой пару стульев.

Валентина Андреевна открыла свой секрет. Она собиралась взять Ваню на новогодний праздник.

И там Ваня должен был спеть песенку, которой она его научила, — “В лесу родилась елочка”.

— А Андрея с Машей тоже возьмем? — спросил Ваня.

— Вторую группу не приглашали, — ответила Валентина Андреевна, — но мы с тобой все равно придем. Ну, ты собираешься или нет?

Валентина Андреевна взяла мальчика под мышки, поставила на пол, и они зашагали к двери. Валентина Андреевна вела его за руку, чтобы второй рукой он придерживался за стену. Шли они ужасно медленно: сначала Ваня передвигал одну ножку, потом подтягивал к ней вторую. До них донеслись звуки аккордеона, игравшего русскую плясовую, и Ваня до того разволновался, что ему на мгновение изменили силенки. Он хотел опуститься на пол и поползти, но Валентина Андреевна не позволила.

— Майоры не ползают, — твердо сказала она. Ваня смотрел на нее, умоляя взять на руки, но Валентина Андреевна была непреклонна. — Если хочешь на праздник, иди сам.

Вика с порога наблюдала за их медленным продвижением. Валентина Андреевна больше всего была похожа на строгую, но добрую бабушку, которой у Вани никогда не было. Пусть она не обладала специальными знаниями, зато у нее был бесценный родительский опыт, и весь его она щедро отдавала мальчику, на которого профессиональные врачи и педагоги махнули рукой.

Наконец они одолели коридор и вошли в небольшой зал, предназначенный для торжественных случаев. Здесь царил праздник. В углу стояла высокая, почти до потолка, елка, украшенная золотой и серебряной мишурой. Пыльные кактусы на подоконниках были закрыты пахучими еловыми ветками. Дети сидели на расставленных рядами деревянных лакированных стульчиках, раскрашенных черным, золотым и красным.

Воспитательниц было не узнать. На аккордеоне играла подруга Адели, светловолосая актриса, одетая в светло-голубое платье с блестящей серебряной вышивкой — костюм Снегурочки. Громоздкий инструмент не мешал ей бабочкой порхать по залу. Сотрудницы постарше, казалось, с трудом сдерживались, чтобы не пуститься в пляс. Уперев руки в боки, они притоптывали каблуками, разом сбросив лет по двадцать.

Музыка стихла. Воспитательницы заозирались, ища Адель, но ее нигде не было. Тогда Снегурочка взяла бразды правления праздником на себя.

— Кто хочет рассказать стихотворение? — спросила она.

Со стула поднялась маленькая девочка с большим белым бантом в волосах и пролепетала несколько строчек.

— Молодец! — похвалила ее Снегурочка. — Кто еще нам что-нибудь покажет?

Дети молча сидели на своих стульчиках.

И тут вперед вышла Валентина Андреевна:

— Есть и еще артист. Ваня хочет выступить.

Воспитательницы удивленно переглядывались, пока Валентина Андреевна помогала Ване подойти к елке. Очевидно, у всех промелькнула одна и та же мысль. Неужели этот мальчик из второй группы? Откуда у него такая замечательная форма? Валентина Андреевна устроилась на стуле, а Ваню посадила к себе на колени.

— Ваня споет песенку “В лесу родилась елочка", — объявила она.

Все замерли в ожидании знакомой песенки, однако Ваня решил созорничать. Его номер оказался полной неожиданностью.

Котик, котик, обормотик,

Ты зачем написал в ботик?

Дети захихикали. Ваня заулыбался, счастливый, что сумел произвести впечатление на аудиторию, и продекламировал последние строчки:

Котик тихо пропыхтел:

— Очень писать я хотел.

Воспитательницы засмеялись. Валентина Андреевна смутилась:

— Ваня, что еще за котик? Мы же договорились, что ты будешь петь про елочку.

Валентина Андреевна покраснела — ведь она сама научила Ваню шуточному стишку про котика. Но ей и в голову не могло прийти, что мальчик вздумает рассказывать его на празднике.

Это было экстраординарное событие. Инвалид, обреченный на молчание, явившийся без приглашения, стал звездой на ежегодном празднике! Ему удалось развеселить и взрослых, и малышей, тогда как “нормальные” дети тихонько сидели на своих стульчиках и не проявляли никакой инициативы. Беспомощный мальчик продемонстрировал уникальный талант — быстро сходиться со всеми, кого встречал на своем пути. Разумеется, он и сам не понимал, что своим неожиданным выступлением рушит устои, на которых зиждилась вся система работы дома ребенка, основанная на разделении детей на больных и здоровых, обучаемых и необучаемых, на тех, кто имеет потенциал, и тех, кто обречен. Воспитатели, весело смеявшиеся над Ваниной шуткой, в каждодневной работе слепо следовали официальным указаниям и не могли разглядеть способности мальчика. Адель, как ни странно, была не так зашорена, как они, но она не чувствовала в себе сил прийти Ване на помощь.

Десять дней спустя — снова дежурила Валентина Андреевна — во вторую группу ворвалась негодующая Адель. Почему Ваня до сих пор здесь, возмущалась она, когда ему пора быть на комиссии. Слово “комиссия” пугало обеих женщин. В ее состав входили врачи из психиатрической больницы № 6, которые осматривали детей в возрасте четырех лет и производили освидетельствование, определявшее всю их последующую жизнь. По неизвестным причинам Ваня два года подряд пропускал осмотр. Но теперь, когда ему вскоре должно было исполниться шесть лет, откладывать больше было нельзя.

Валентина Андреевна одела мальчика и хотела накормить его, но Адель не позволила. Больше всего ее страшило, что она заставляет комиссию ждать. Она не дала даже причесать ребенка.

— Некогда, — отмахнулась главврач, подхватила Ваню и устремилась вместе с ним прочь.

Валентина Андреевна вышла за ними в коридор. Адель буквально бегом бежала вперед. А ведь совсем недавно Ваня в майорской форме горделиво шел этим самым коридором, готовясь всех удивить на новогоднем празднике. Но сегодня его тащили, как беспомощную куклу. Он не отрываясь смотрел назад, на свою Андреевночку, застывшую на пороге комнаты Она протянула к нему руки, но дверь зала, куда несла его Адель, уже захлопнулась. Хотя Валентина Андреевна знала Ваню лучше всех остальных воспитателей и врачей дома ребенка, у нее был не тот статус, чтобы ее допустили к участию в заседании комиссии.

В зале вместо праздничной елки и других атрибутов праздника стояли в ряд четыре стола, за ними сидели пять женщин в белых халатах.

Адель усадила Ваню на стул перед комиссией и отошла к дальней стене. Увидев сразу столько чужих людей, Ваня напрягся. Страх почти парализовал его. Волосы его были в беспорядке, несколько вихров упали на лоб, остальные стояли торчком. Он переводил взгляд с одной женщины на другую, пытаясь уловить в их глазах хотя бы намек на дружелюбие. Потом повернулся к Адели, но та была занята самоваром — заваривала чай для членов комиссии.

Заместительница Адели держала в руках толстую медицинскую карту Вани и вслух зачитывала выдержки из истории болезни. Родился шестимесячным, был реанимирован, диагноз — детский церебральный паралич, мать — алкоголичка, лишена родительских прав через полтора года после рождения ребенка.

Прежде чем она закончила, одна из сотрудниц больницы № 6 вышла из-за стола и, не говоря ни слова, принялась щелкать пальцами: перед Ваниным лицом, над его головой и за головой. Потом повторила то же еще раз. И еще.

Заместительница главврача продолжала читать свой отчет. Несмотря на регулярные сеансы массажа, мальчик так и не научился ходить.

И тут Ваня не выдержал:

— На Новый год я тут ходил.

Члены комиссии удивленно переглянулись. Но заместительница Адели заявила, что это чепуха. На самом деле он не может ходить самостоятельно.

Председатель комиссии попросила одну из своих коллег осмотреть ноги мальчика. Та завернула ему штанишки и стала его ощупывать. Потом стала поднимать и опускать ему ножки. На его крики она не обращала внимания. И вынесла вердикт: мышечный тонус отсутствует, сухожилия напряжены. Ходить ребенку не суждено.

После этого поднялась пожилая женщина и поинтересовалась, почему в истории болезни нет ни одной записи логопеда. Она предложила Ване несколько тестов. Положила перед ним несколько картинок и попросила рассказать о них.

На первой картинке была береза. Как называется это дерево, спросила Ваню логопед.

— Липа, — ответил он, вспомнив единственное дерево, которое видел в своей жизни.

Следующую картинку он тоже узнал. Это была матрешка. Однако вопроса: “Из чего сделана матрешка?* — он не понял. Подумал и сказал:

— Я играл в матрешки с Андреем.

Потом было еще хуже. Ему показали светофор и спросили, на какой цвет можно ехать или идти. Но Ваня никогда не видел светофоров. Он же никогда не бывал за пределами дома ребенка.

Не узнал он и буханку хлеба, потому что ни разу не видел целую буханку. Дальше шли ананас, муравей, репа, кремлевские башни, удочка и, наконец, павлин.

Потом женщина убрала картинки и спросила:

— Какой сегодня день недели?

— Сегодня день Андреевночки, — ответил Ваня Ей этот ответ явно не понравился.

— А завтра? — спросила она.

— Завтра Настин день, — ответил он и прибавил, что потом будет Танин день.

— В каком городе ты живешь? — был последний вопрос.

И опять Ваня долго молчал, прежде чем ответить:

— Я живу здесь, в доме ребенка.

— Где он находится?

— Здесь.

На этом экзамен закончился. Члены комиссии начали обсуждение. Посыпались термины: “необучаемость”, “выраженная дебильность”, “имбецильность”, “общее недоразвитие речи”. Глава комиссии, по-видимому, стремилась побыстрее покончить с рассмотрением этого случая. Она приказала Адели унести Ваню. Адель отошла от стола с кипящим самоваром, подхватила Ваню и, понимая, что его судьба уже решена, осмелилась выступить в его защиту.

— Он знает много песен и стихов, — робко проговорила Адель. — Может рассказать, если вы позволите.

Однако никто не обратил на ее слова внимания. Члены комиссии уже листали историю болезни следующего ребенка.

Миновало две недели, а Вика понятия не имела о визите комиссии и вынесенном Ване приговоре. Она была занята приготовлениями к празднованию православного Рождества, которое в России приходится на седьмое января. Едва переступив порог второй группы, она заметила, что у Валентины Андреевны заплаканные глаза. И только тут узнала ужасную новость. Валентине Андреевне ее сообщила воспитательница, у которой она принимала дежурство:

— Вам уже сказали, куда переводят вашего любимчика?

По лицу Валентины Андреевны было понятно, что ей ничего не известно.

— На него пришла путевка. В интернат для тяжелых.

Валентина Андреевна призналась Вике, что не может оправиться от потрясения. Ее страх передался и Вике.

— Но ведь там его совсем не будут учить! Как можно так поступить с ребенком?

— Его отправляют в страшное место, — подтвердила Валентина. — Уже прислали путевку. И мы ничего не можем сделать, чтобы его спасти. Слишком поздно.

“Я ответила, что кое-что сделать могу, — вспоминает Вика. — Тут же пошла к Ване и взяла его из кроватки. Он очень обрадовался, увидев меня. Думал, мы будем играть, но потом заметил, что я расстроена. Ничего не сказал, когда я поднесла его к окну. Я показала ему на небо.

— Небо, — повторил он.

— А на небе Бог. Как надо говорить Богу?

— Как?

— Боженька, помоги мне. И Он пришлет тебе ангела-хранителя, чтобы тот присмотрел за тобой.

— Боженька, помоги мне, — повторил Ваня”.

Следующие несколько недель Вика постоянно навещала Ваню. Это было ужасно — знать о его участи и быть не в силах ему помочь. Вскоре Ваня и сам догадался, что его ждет что-то очень плохое. Каждый раз, когда Вика уходила, он с тревогой спрашивал ее:

— Ты еще придешь ко мне? Вика, ты придешь?

4

Февраль 1996 года

Вне ангельской доступности

— Зачем мне пальто? — спросил Ваня. — Меня что, в больницу везут?

— Скоро сам все узнаешь, — пробурчала Настя, застегивая на Ване уродливое, не по размеру большое пальто.

То, что происходит нечто необычное, стало ясно сразу после обеда. Настя, как всегда, уложила остальных детей в кроватки, но Ваню оставила сидеть за столом. Потом вернулась и достала из шкафа пальто. Поездка в больницу была единственной причиной — не считая тех редких случаев, когда Вика брала Ваню на прогулку, — по которой детей выпускали за территорию дома. Но никакие врачи утром во второй группе не появлялись, а только врач мог дать Насте распоряжение везти ребенка в больницу.

Настя сняла с Вани тапочки и принялась надевать на него ботинки, которые оказались ему малы. Несмотря на сломанные молнии, они никак не налезали на Ванины ножки. Настя, ругаясь себе под нос, велела Ване поджать пальчики, но и это не помогло, тогда она в сердцах плюнула и оставила эту затею.

Чтобы окончательно унизить мальчика, Настя взяла розовую шерстяную шапочку и напялила ему на голову.

— Я не девочка! — возмутился Ваня.

Настя не обратила на его слова никакого внимания и оставила жариться на стуле:

— Сиди тихо, я сейчас вернусь.

И без ее предупреждения Ваня вряд ли смог бы пошевельнуться в тяжелом пальто и полунадетых ботинках. Конечно, он мог бы слезть со стула, но ползти?..

Дожидаясь Настю, Ваня думал о том, как совсем недавно здесь, в этой самой комнате, его одевала не грубая Настя, а любящая Андреевночка. Она сама сшила ему чудесную рубашку с золотыми звездами на погонах и называла его “товарищ майор”. После праздника, снова переодев его, аккуратно сложила новую одежду и убрала к себе в сумку. Ему было жалко расставаться с таким красивым нарядом, но они оба знали: в доме ребенка ему никто не позволит его носить.

Воспоминания Вани были прерваны приглушенными криками из соседней комнаты. Кричал Андрей — он звал Ваню. В полуоткрытую дверь Ваня видел лицо друга между прутьями кроватки.

— Андрей! — крикнул он в ответ. — На меня надели пальто, ботинки и шапку. Наверно, повезут в больницу. Не забывай меня. Я тебя тоже не забуду.

Но Андрей все не успокаивался:

— Ваня, не бросай меня! Как же я без тебя? Не уходи!

— Я буду думать о тебе, Андрей.

Открылась дверь, и озабоченной походкой вошла Вера. Ваня сразу заметил, что на ней пальто. Она взяла Ваню на руки:

— Ну, пора. Машина уже ждет.

— Вера, куда мы едем? — спросил Ваня, когда они шли по лестнице.

— Откуда ты знаешь, как меня зовут? — удивилась Вера.

— Слышал.

— Ах да, правильно! Ты — мальчик, который все запоминает. Пришла твоя путевка. Тебя переводят в интернат.

Вера вздохнула.

Опять это слово. Что оно значит? Кирилла тоже увезли в интернат, и больше его в доме ребенка никто не видел.

И вот они во дворе. Холодный воздух бросился в лицо, и у Вани перехватило дыхание. Двор выглядел совсем не так, как на их с Викой последней прогулке. Земля покрыта чем-то грязно-белым. Наверное, это снег. Вика сказала, что они не пойдут гулять, потому что на улице идет снег и очень холодно. Теперь он знает — это и есть снег.

“Волга” ждала у парадного входа. Вера поднесла Ваню к задней двери и уложила на носилки.

— Можно мне посидеть у тебя на коленках? — спросил Ваня.

— Нет. Это не разрешается, — ответил водитель. И захлопнул дверцу. Машина тронулась с места.

Они то останавливались, то снова ехали. Ваня слышал шум проезжающих мимо других машин. Ему пришло в полову, что, должно быть, эти другие машины тоже везут в больницу детей. И он решил, что вокруг очень много детей, которых везут в больницу.

Жаль, что он не мог сесть и посмотреть в окошко. Ему очень хотелось взглянуть на другие машины скорой помощи и — хоть одним глазком — на других детей. Но, даже если бы он сумел подняться, все равно бы ничего не увидел. У этой “Волги” были странные непрозрачные окошки. Тогда Ваня стал прислушиваться к окружающим звукам. Сидевшие впереди Вера и водитель тихо переговаривались. Мотор стучал то громче, то тише, когда машина тормозила или снова срывалась с места. Потом он заметил, что они поехали быстрее, а остановок стало меньше. Вдруг машина дернулась, и мальчика отбросило к стенке. Теперь тряска почти не прекращалась. Ему даже стало больно. И вдруг “волга” остановилась. Наступила тишина. Никаких других машин слышно не было. Лаяла собака.

— Ну и помойка, — сердито произнес водитель. — Куда дальше?

Голос Веры звучал неуверенно:

— Не знаю. Я тут раньше не была. Мы сюда еще никого не отправляли.

Ваня услышал шелест бумаг. Еще понизив голос, Вера произнесла набор незнакомых слов:

— Московская область. Ленинский район. Поселок Филимонки. Психоневрологический интернат номер пять. Это все.

— Что мне от этого толку-то? — со злостью отозвался водитель. — Где я тебе буду этот поселок искать? — Машина вновь тронулась с места.

Вдруг Вера воскликнула:

— Вон, смотрите, знак! Интернат.

Ваню опять немножко потрясло, не очень долго. Машина встала. Хлопнула дверца. Водитель распахнул заднюю дверь, и Вера взяла Ваню на руки. Уже темнело. Ваня запрокинул голову, чтобы рассмотреть высокое здание, как будто упирающееся в небо. И в ширину оно тянулось сколько хватало глаз.

Вера заметила около подъезда двух женщин и с Ваней на руках поспешила к ним:

— Извините, вы тут работаете?

— Нет, навещаю, — ответила одна из них. — У меня тут сестра.

Кивком головы она показала на вторую женщину, которую держала за руку. Та усмехнулась, и Ваня обратил внимание, что у нее совсем нет зубов.

— А вы, случайно, не знаете, где тут детское отделение?

— Детское отделение? Вот уж не знаю. Каждую неделю сюда хожу, но ни одного ребенка тут не видала.

В эту минуту показалась женщина в белом халате с большой связкой ключей в руке.

— Вы к кому? — обратилась она к Вере. Ярко накрашенными губами она напомнила Ване Таню, правда, впереди у нее еще сверкал золотой зуб. На Веру с Ваней она смотрела без всякой любезности.

— Мы из дома ребенка номер десять.

— А-а… Да, я что-то такое слыхала. Но директора все равно уже нет. Я его заместитель.

— Извините, что опоздали. Мы заплутали, — проговорила Вера. — А это мальчик. Пастухов. Шесть лет. Вот, у меня все документы оформлены.

При виде документов женщина сдалась:

— Ладно, пошли.

На Ваню напал страх. Его точно привезли не в больницу. Слишком долго они ехали. Да и машин скорой помощи не видать. Если бы только тут была Андреевночка, она бы ему все объяснила. А Вера ничего не скажет.

Они вошли в здание. Здесь было даже темнее, чем в доме ребенка. Поднялись по одной лестнице, по другой. Оказались в длинном коридоре. Запах стоял ужасный. В сумерках Ваня видел лишь контуры человеческих фигур. Они качались из стороны в сторону, как дети из второй группы, только это были взрослые. Из дверей вышел мужчина, и Ваня отшатнулся: на нем не было совсем никакой одежды.

Заместитель директора остановилась перед запертой дверью и принялась шумно перебирать ключи. Она быстро протолкнула их в дверь и заперла ее за собой. Они свернули в другой коридор. Ваня заметил маленькую фигурку. Ребенок? Такой же, как он? Они приблизились, и Ваню постигло разочарование — у маленького человечка было старое лицо. Это оказалась женщина в серой одежде с белыми, как у привидения, руками, покрытыми синяками. Она была обрита наголо. Пока процессия шла мимо, женщина не произнесла ни слова.

В конце коридора опять была лестница, еще более темная, без единого окна. Заместитель директора замедлила шаг. Вера уже тяжело дышала. Ступеньки были крутые, и нести Ваню, да еще в тяжелом пальто, было нелегко.

— Ну, вот мы и пришли. Это у нас детское крыло, — пробормотала заместитель директора, вновь доставая связку ключей. Открыв два замка, она распахнула дверь. И торопливо провела их в большую комнату.

Уже напуганный путешествием по психиатрической больнице, Ваня в ужасе смотрел на явившуюся ему картину. Комната была тесно уставлена кроватями — но не деревянными, как в доме ребенка, а большими железными, с высокими решетками. Они были похожи на клетки. В каждой кровати на голом матрасе лежал ребенок. Ни простыней, ни одеял не было. Некоторые дети были голыми, другие — в грязных рубашонках. Под каждым натекла лужа мочи. Один лежал на спине, придавив попкой собственные испражнения. Другой отчаянно бился головой о железные прутья. Все без исключения стонали или плакали.

Прежде чем Ваня успел произнести хоть слово, заместитель директора забрала его у Веры, стащила с него пальто и ботинки и опустила на свободную кровать. Пытаясь встать на ноги, Ваня заметил, что мальчик в соседней кровати связан старой простыней и не может пошевелить руками. Он сидел и раскачивался из стороны в сторону.

Ваня схватился за прутья и осмотрелся в поисках Веры. Та чуть ли не бегом, без оглядки, шла к двери.

— Вера, Вера! Куда ты меня привезла? — закричал Ваня. — Зачем меня бросили в эту кровать?

— Ишь ты, говорить умеет? — удивилась заместитель директора. — Ты нам что, смутьяна привезла? Мало нам своих проблем.

Неожиданно, словно его ударили в живот, Ваня все понял:

— Вера, ты же не оставить меня тут? Не оставишь?

Вера прятала от него глаза.

К ней приблизилась заместитель директора:

— Слушай, а ты уверена, что ничего не перепутала?

— Ну да. Два месяца назад он проходил комиссию. Его определили сюда. Вот путевка.

Вера подала ей документ.

Ваня закричал через всю комнату:

— Вера, не оставляй меня тут! Андреевночка не разрешит! Я ее товарищ майор. — Вера упорно не смотрела в его сторону. Но он не сдавался: — Адель без меня будет скучать. Кто ей расскажет смешной стишок?

Вера не обернулась. Заместительница директора выпроводила ее, вышла сама и стала запирать дверь на ключ. Ваня прижался к железным прутьям и заорал что было мочи:

— Вера, не оставляй меня тут!

Ответом ему был лишь скрежет ключа в замке.

Наступила ночь. Ваня обдумывал планы побега. Он пытался снять стенку кровати, но она была приделана намертво. Тогда он схватился за прутья и изо всех своих хилых силенок постарался их раздвинуть. В конце концов, измученный, он повалился на голый матрас. Тут его осенило: даже если он выберется из кровати, ему никак не отпереть дверь. В голове у него как будто полыхал пожар. Потом он понял, что замерз. Его одежду унесли, а одеяла не дали. Тогда он заплакал, но некому было его утешить. Он мечтал, чтобы пришла Вика, взяла его на руки, прижала к себе и унесла отсюда. Что, она говорила, надо делать? Смотреть на небо и молиться Богу.

Ваня схватился за прутья и стал искать вкладом окно. Его кровать стояла от него довольно далеко, так что неба было не видно. Впрочем, все равно уже темно. Но железные прутья на окне Ваня разглядел. Как она говорила? Проси Боженьку, и к тебе прилетит твой ангел-хранитель. Но разве ангел проберется сквозь такие толстые прутья? И все-таки Ваня решил помолиться. Он встал на колени на клеенчатый матрас, крепко вцепился в прутья и посмотрел на совершенно черное окно. Пожалуйста, Боженька, поскорее пошли ко мне ангела-хранителя. Он повторил это еще раз, и еще, и твердил до тех пор, пока силы не оставили его и он не заснул. Но руками он по-прежнему цеплялся за прутья, а голову прислонил к холодному металлу.

В ту ночь ангел-хранитель не появился, не появился он и неделю спустя. Ваня словно провалился в нижний круг ада, где, лишенный человеческой сущности, стал недосягаем для ангелов. Голову ему обрили наголо, и он стал похож на арестанта.

Говорить ему было не с кем, и постепенно он начал утрачивать беглость речи. Его голос делался похожим на шепот. Наблюдая ужасные сцены дурного обращения, он понемногу терял присущую ему ровность характера и уверенность в себе. Наконец, из-за успокоительных препаратов, которыми его беспрестанно пичкали, у него стали самопроизвольно дрожать руки. Он опускался все ниже и ниже — в такие глубины, где человек перестает быть человеком и откуда его уже невозможно вернуть обратно.

5

Март — июнь 1996 года

Сверхчеловеческий подвиг

Сэре понадобилось три недели, чтобы узнать, куда отправили Ваню.

“Это была непростительная ошибка”, — сказала Сэра через десять лет, вспоминая свои тогдашние действия.

“Мне следовало проявить большую бдительность, но в то время на меня навалилось слишком много всего. Я пыталась проникнуть в замкнутый мир отверженных детей. Чем больше домов ребенка я посещала, тем больше росло мое недоумение. Я не понимала, в чем смысл существования учреждений, в которых няни и воспитатели проявляют поразительную слепоту к страданиям малышей, отданных под их опеку. Даже не имея медицинского образования, я чувствовала, что эти учреждения не спасают детей, а губят их. Ребенка, родившегося с физическими недостатками, пусть даже незначительными, или попросту задержавшегося в развитии, система безжалостно отправляла на дно общества с ярлыком “инвалид". Чем больше я обо всем этом думала, тем яснее мне становилось: больны не дети, больна система.

Ситуацию прояснил ряд мелких событий. После Рождества мне позвонила Стефания Вуд, жена британского посла. После детского праздника в посольстве остался торт, и она попросила отвезти его в детский дом. Естественно, я повезла его в дом ребенка № 10 — к нескрываемой радости воспитательниц, не отрывавших от него жадных взглядов. Разумеется, я понимала, что идея Стефании побаловать несчастных ребятишек вкусным тортом — наверное, ей виделись довольные мордашки, перемазанные шоколадом, — не имела ни малейших шансов воплотиться в жизнь. Торт, конечно, съедят воспитательницы во время своего долгого послеобеденного перерыва. Вернувшись домой, я попыталась поделиться своим возмущением с Аланом, но он сказал, что воспитатели работают за гроши, которых едва хватает на общественный транспорт, а радости они заслуживают не меньше, чем все остальные люди.

— Не об этом речь, — отрезала я. — Как бы мало им ни платили, они должны в первую очередь думать о детях.

Одновременно благотворительная группа понемногу налаживала контакты с первыми стихийными российскими объединениями, в которые входили люди, убежденные, что система детских домов в корне порочна и необходимо поощрять родителей к воспитанию детей в семье. Эти бескорыстные и прозорливые люди, практически не имея средств, в каких-то совершенно убогих помещениях открывали специализированные детские сады, куда принимали детей с ограниченными возможностями и более серьезными расстройствами. Естественно, этим замечательным людям требовалась поддержка, так как от государства они не получали ровным счетом ничего.

Как-то раз я разговорилась с русской няней одной своей соседки. Наши дети катались на коньках в парке имени Горького, а мы их ждали. Эта удивительно достойная и здравомыслящая женщина вызывала к себе невольное уважение. В тогдашней России все, начиная с президента, занимались не своим делом: в стране творился такой хаос, что работа стала делом случая. Эта женщина работала няней, а могла бы быть ведущей на телевидении. Она уже прошла жесткий отбор, но на последнем этапе была отвергнута из-за искривленных зубов, на исправление которых у нее не было денег. Подобно многим другим талантливым женщинам, получившим блестящее образование, но не сумевшим найти работу по специальности, она согласилась присматривать за детьми в семье иностранцев, где ей неплохо платили. Очевидно, она уже слышала обо мне и знала, чем я занимаюсь. И в лоб спросила, зачем я делаю пожертвования в детские дома. Всем известно, вразумляла она меня, что няни и воспитательницы работают там не за зарплату, а за возможность безнаказанно красть. Если на кухню привозят мясо, персонал забирает его себе, а детей кормит картошкой с хлебом. То же самое происходит с бельем. Оно исчезает через заднюю дверь. Вся эта система насквозь прогнила, и, поддерживая ее, я делаю только хуже.

Слова няни полностью совпадали с моими собственными наблюдениями. Я уже не сомневалась: будущее детей зависит от развития негосударственных детских организаций.

Мою точку зрения разделяли и остальные члены нашей благотворительной группы. Однако по мере того, как крепла наша репутация, на нас все более косо стали поглядывать наши попечители из Международного женского клуба. Эта организация, созданная при посольствах, требовала безоговорочного уважения к бюрократической иерархии. А наша благотворительная группа стала действовать слишком “профессионально”.

Теперь-то я понимаю, что их раздражала наша непочтительность к системе дипломатической иерархии, вернее, к замшелым чиновничьим нравам. Одна из лидеров нашей группы, талантливая двадцатичетырехлетняя женщина-психолог, не состояла в браке — какое безобразие! — со своим партнером. Могу себе представить, что об этом думали высокие начальники. К тому же они были просто не в состоянии оценить ту работу, которая проводилась от их имени, то есть от имени Международного женского клуба.

Должна признаться, мне было гораздо проще иметь дело с русскими энтузиастами, которые в сырых подвалах занимались с детьми-аутистами, чем с дамами из Международного женского клуба. Несправедливые упреки, беспочвенные обвинения… Гроза копилась долго, а потом грянул гром. Состоялось заседание, на котором в довольно редкой для дипломатов форме наша группа была заклеймена как “подлежащая удалению раковая опухоль” и исключена из Международного женского клуба. К счастью, для нас это не имело никакого значения. Мы все так же продолжали заниматься благотворительностью и прошли официальную регистрацию. Однако все это заняло немало времени”.

В конце марта Сэра приехала в дом ребенка № 10 по приятному поводу. Для Ани, энергичной и умненькой девочки, очаровавшей американского врача, было доставлено инвалидное кресло-коляска. Правда, процедура доставки заняла целых девять месяцев, но… хорошо то, что хорошо кончается. Аня удивленно наблюдала, как российские врачи из британской благотворительной организации собирают драгоценное средство передвижения и подгоняют к сиденью подушки. Наконец Аню усадили в кресло-коляску, и через несколько секунд она уже отлично управляла ею. Она ездила вперед и назад, поворачивала вправо и влево, запрокидывала голову и от души смеялась. Вокруг толпились воспитательницы. Они изумленно таращили глаза и хлопали в ладоши. Девочка, которая всю свою жизнь провела сидя на стуле или в уголке манежа, у них на глазах неожиданно превратилась в настоящего ребенка.

Без предупреждения Аня рванулась на свободу. Она выехала из комнаты, в которой проводила двадцать четыре часа в сутки, и помчалась по коридору. Ковер кончился, начался линолеум, и коляска покатила еще быстрей. Восхищенные наблюдатели, смеясь, бежали за девочкой. Вот немного потеплеет, и Аня сможет вместе с остальными ходячими детьми гулять во дворе, а не сидеть одна в группе. Однако Сэру неотступно терзала мысль, что для спасения Ани от уготованной ей участи одной коляски недостаточно. Вот если бы у коляски выросли крылья, и она унесла Аню туда, где девочка могла бы развить свои способности!

Глядя на счастливое детское личико, Сэра ощутила уколы совести. Она уже во второй раз приезжала в дом ребенка в связи с доставкой коляски, и каждый раз ей не хватало времени, чтобы подняться к Ване во вторую группу.

Адель, по обыкновению, не показывалась иностранцам на глаза. Перепрыгивая через две ступеньки, Сэра побежала вверх по лестнице. Едва она распахнула дверь, как сразу поняла — что-то произошло. Комната казалась пустой и безжизненной. Андрей сидел на своем обычном месте и с несчастным видом раскачивался взад-вперед. Стул рядом с ним пустовал.

— Где Ваня? — спросила Сэра.

Услыхав знакомое имя, Андрей дернул головой, но, не увидев своего друга, вновь погрузился в молчаливое отчаяние.

Время было обеденное, и воспитательница принесла поднос с мисками.

— Где он?

Воспитательницу вопрос застал врасплох.

— Кто — он?

— Ваня.

— А, Ваня. На него пришла путевка. — Она говорила так, словно Ваня принадлежал далекому прошлому, словно не он совсем недавно одним своим присутствием оживлял мертвящую атмосферу этой комнаты. — Его перевели в интернат.

— В какой интернат?

— Откуда мне знать.

Воспитательница отвернулась, чтобы взять бутылочку для Маши. С тех пор как сломалась лошадка-качалка, Маша постоянно находилась или в зафиксированных ходунках, или лежала в кроватке.

Сэра опустилась около Андрея на колени, и он посмотрел на нее пустым взглядом. Сэра погладила его по плечу.

— Ты скучаешь по Ване.

— Ваня, — едва слышно произнес малыш. Жестокая система разлучила двух мальчиков, которые были близки как братья.

— Андрея переведут туда же, куда и Ваню? — спросила Сэра.

Наступила очередь Маши получить свой обед. Похоже было, что воспитательница кормит не ребенка, а животное. Наклонившись над Машей, она держала бутылку в вытянутой руке, проявляя меньше нежности, чем фермер, кормящий теленка или ягненка. Воспитательница не смотрела на ребенка и не говорила ни слова. Потом повернулась к Сэре:

— Не знаю. Зависит от того, где будет свободное место.

— Но ведь Андрей без него пропадет!

— Ну и что?

На этом воспитательница поставила в их разговоре точку. Пока Сэра шла по коридору и спускалась по лестнице, она никого не встретила. Из-за закрытых дверей кабинетов дефектологов, логопедов, массажистов слышался звон посуды и доносились голоса. Ее все сильнее одолевала ярость. Они же совсем не работают с детьми! К каждой группе была прикреплена только одна воспитательница, в обязанности которой входило менять колготки и кормить двенадцать детей. И ни одна из этих ленивых женщин не помогала им во время обеда. А где в этот “счастливый” день пряталась Адель? В доме ребенка были и другие малыши, нуждавшиеся в креслах-колясках, однако ни одной из воспитательниц даже в голову не пришло составить список. Есть уникальная возможность изменить детишкам жизнь к лучшему, а никто и пальцем не шевельнет. Сэра знала: чтобы собрать денег на такую же коляску, одна пожилая женщина в Уэльсе напекла несколько дюжин кексов и продала все вещи с чердака. А здешний персонал только и делает, что пассивно принимает подарки.

Сэра с силой толкнула дверь. На улице было холодно, но уже ощущалось приближение весны. Снег почти совсем сошел, и во дворе появились лужи. На липах набухли почки, которые скоро превратятся в листья. После долгих зимних месяцев природа просыпалась. Настала весна, а там и лето не за горами. И только в доме ребенка ничего не двигалось с места. Эти дети обречены на вечную зиму.

Сэра подходила к воротам, когда услышала за спиной шаги. С удивлением она узнала Адель. Медицинский колпак съехал ей на ухо, и тонкие туфли мгновенно промокли.

— Сэра! Сэра! Мне надо с вами поговорить. Пожалуйста, пойдемте в дом.

“Как странно, — подумала Сэра, — Адель сама зовет меня. Наверное, следила за мной из окна. Что ей нужно?”

Адель привела Сэру в свой кабинет и заперла дверь. В углу была свалена куча старых вещей — никому не нужные обноски.

— Эту одежду отвезут в интернат, — сказала Адель. — Понимаете, там у детей и такого нет. И у Вани тоже нет. Это страшное место.

Адель говорила сбивчиво, но в конце концов Сэра все поняла. Ваню перевели в Филимонки, в психоневрологический интернат для взрослых. Получив отчет Веры о том, куда отправили Ваню, Адель испытала приступ раскаяния и послала на разведку свою дочь. Вернувшись, дочь рассказала о том, что происходит в интернате. Адель слушала ее, не веря своим ушам. Ваню держат голым. Он в ужасном состоянии. Плакал и просил дочь Адели забрать его обратно в дом ребенка. Но это еще было не самое страшное.

— В интернате дочь говорила с одной девочкой. И та рассказала, что недавно на автобусе приезжали какие-то мужчины. Они кому-то заплатили… и эту девочку…

Договорить до конца у нее не было сил, но ее интонация не оставила у Сэры никаких сомнений по поводу того, что сделали с девочкой.

— Вы хотите сказать, что мужчины вступили в сексуальную связь с этой девочкой?

Адель кивнула. Она схватила ручку и стала что-то быстро писать на листке бумаги.

— Вот адрес. Вы должны это сделать, — сказала она, протягивая Сэре листок.

Не говоря ни слова, Сэра кивнула. Адель отперла дверь и выпустила ее. Оказавшись на улице, Сэра развернула листок. На нем было написано: “Пастухов И. А. 15.3.90. Психоневрологический интернат № 5. Филимонки. Автобус № 611 от станции метро “Юго-Западная”. Потом загородный автобус № 420”.

Вот куда отправили Ваню. В интернат для душевнобольных, до которого надо добираться двумя автобусами. Внизу Адель приписала: “Вернуть в дом ребенка № 10”. Вот такой приказ. Не навестить мальчика, не передать ему кое-какую одежду, а вызволить его из интерната для взрослых. Но как она — иностранка, не знающая здесь ничего, — должна это сделать? Какие, по мнению Адели, у нее для этого есть возможности?

“Если бы Адель попросила меня всего лишь навестить Ваню, — вспоминает Сэра, — я бы немедленно бросилась в интернат. Но вытащить его оттуда было выше моих сил. Я могла организовать посещения врачей, добыть деньги на операции, установить контакт между российскими самодеятельными организациями и западными специалистами, но объявить войну бюрократии — это было немыслимо. Я даже не знала, с чего начать. Ощущала себя персонажем сказки, которым помыкает ведьма, загримированная под милую старушку, и которому предстоит совершить сверхчеловеческий подвиг.

Бумажка, которую мне дала Адель, — продолжает Сэра, — лежала у меня на столе, и вскоре она оказалась погребена под стопкой других, более реалистичных проектов.

Если бы Адель с самого начала подала голос против бюрократов, мобилизовав в свою поддержку людей, которые успели узнать и полюбить Ваню, — Вику, меня, Валентину Андреевну, — многих страданий можно было бы избежать. Но этого не случилось. Она была до мозга костей советским чиновником, привыкшим беспрекословно подчиняться приказам вышестоящих начальников и не оспаривать их ни при каких обстоятельствах, даже если их решения оборачивались роковыми последствиями. Беда была в том, что Адель выросла во времена Сталина, когда людей приучали держать собственные мысли при себе.

Забирая у нее записку с адресом, я еще не подозревала о существовании Вики, как и она — о моем.

Поэтому Сэра, парализованная невыполнимостью поставленной перед ней задачи, не знала, что Адель дала то же поручение и Вике, которая со всем пылом молодости бросилась спасать мальчишку.

6

Май 1996 года

Всем наплевать

Чтобы собраться с духом и навестить Ваню, Вике тоже понадобилось некоторое время.

“В начале марта, — вспоминала Вика, — я отправилась в дом ребенка. Адель и ее заместительница пребывали в смятении. Они рассказали, что согласно полученным из министерства инструкциям Ваню накануне отправили в интернат. Вернувшаяся оттуда Вера была в шоке. В этом интернате было намного хуже, чем в других местах, куда она обычно отвозила детей. Ваня бился в истерике, дергал прутья кровати и молил, чтобы Вера не оставляла его.

У меня вырвалось: "Может быть, мне туда поехать?” Адель взяла меня за руку и поглядела прямо в глаза. Потом написала адрес и вручила мне бумажку со словами: “Съезди, Викочка, съезди”.

Шли недели. На совести у меня было неспокойно. Я придумывала себе отговорки. Мол, на поездку уйдет целый день. Оглядываясь назад, я понимаю, что меня одолевали сомнения в собственных возможностях. Как я, совсем еще девчонка, проникну в специнтернат для взрослых? Вот так и получилось, что поездка все откладывалась и откладывалась.

Но в один прекрасный день я проснулась и поняла, что тянуть больше нельзя. При мысли о Ване, который лежит голый за железными прутьями, я решила действовать немедленно. Позвонила начальнику и сказалась больной. Я довольно долго искала эту работу, и мне очень нужны были деньги. Начальник был страшно недоволен”.

Вика доехала на метро до конечной станции и по бумажке, которую ей дала Адель, сверилась с адресом. Оставалось найти автобус № 611. Вика пробралась через толпу на остановке и успела запрыгнуть в подъехавший автобус, который повез ее мимо одинаковых четырнадцатиэтажных домов. Дорога тянулась бесконечно. Вскоре дома остались позади, а впереди виднелись лишь поля и лес. Автобус остановился на конечной — вокруг не было ничего. Вика последовала за цепочкой людей, поднялась по двум пролетам лестницы к переходу. На другой стороне дороги тоже не наблюдалось никаких признаков жизни.

У Вики не было ни малейшего представления о том, где она, но тем не менее она продолжала идти следом за остальными пассажирами автобуса. Спустившись по еще одной лестнице, Вика попала в канаву и по извилистой тропинке, проложенной в траве, приблизилась к бетонному строению. За ним открылась площадь, посреди которой выстроились друг за другом три загородных автобуса. Они были очень старые, панели ограждения двигателей были сняты, чтобы в случае поломки водитель мог быстро выскочить и починить механизм. Вика отыскала автобус № 411, забралась в него и стала ждать.

Понемногу старый автобус стал заполняться пассажирами. Один из мужчин нес в руках флакон шампуня “Хед энд шоулдерс”, и Вике пришло в голову, что он тоже собрался в интернат. Учреждение предназначалось для взрослых. Не исключено, что он едет купать родственника. У женщины сетка с бананами. Возможно, подумала Вика, она везет их своему сыну. Вскоре в автобусе уже яблоку негде было упасть.

Вика посмотрела в окошко. Автобус ехал по открытому пространству, и поля по обеим сторонам зеленели травой — оптимистическое зрелище. Правда, окошки были грязными и все в царапинах, как будто Вика надела, не протерев, чужие очки.

Подъехав к деревне, автобус остановился перед ветхим деревянным домом, довольно сильно покосившимся. Двор был завален металлическим ломом. На автобус лениво загавкала привязанная собака.

— Это Филимонки? — спросила Вика у женщины с бананами.

— Нет. Следующая Филимонки.

Автобус выбрался из деревни и поехал по дороге, которая теперь извивалась между полями, заросшими сорняками. Развернувшись, автобус остановился, и Вика увидела прямо посреди поля чудовищный комплекс шестиэтажных зданий, похожих на армейские казармы. Очевидно, это и был интернат, вот только Вика с трудом представляла себе, как отыщет там Ваню. Немного погодя она обратила внимание на одинокую кирпичную башню позади зданий. Это была церковная колокольня. Если есть церковь, решила Вика, значит, все не так ужасно.

Выйдя из автобуса, Вика пошла за мужчиной с шампунем.

— Вы тоже в интернат? — спросила она.

— Нет, но могу показать вам дорогу. Перейдите на ту сторону, потом через поле, а там увидите вывеску.

Мужчина повернул в противоположную сторону. Автобус уехал, и Вике ничего не оставалось, как в одиночестве двинуться через поле. Она шагала, и трава щекотала ей ноги. Ей представилось, как она возьмет Ваню на пикник. У нее в сумке лежали пара булочек, несколько яблок и огурцов.

Тропинка привела Вику к березовой роще, и между серебристыми стволами она разглядела переходы, соединявшие шестиэтажные здания. Приближаясь к воротам, Вика замедлила шаг. Теперь она лучше видела очертания высокой церкви из красного кирпича, стоявшей посреди комплекса. Сердце у нее сжалось, когда она поняла, что церковь и колокольня сильно разрушены, стоят без кровли, с выбитыми стеклами, да и кирпичи почернели за десятилетия дождей и мороза. На колокольне росли тоненькие деревца. Словно природа брала у человека назад то, что принадлежало ей. Как ни странно, ворота были не заперты, и Вика вошла во двор.

Несколько минут Вика стояла, не зная, куда податься. Парадного входа видно не было. И чего ждать, Вика тоже не знала. Подспудно она готовилась найти здесь нечто похожее на дом ребенка, где все дети сидят взаперти по группам, под строгим наблюдением персонала. Правда, здесь были и взрослые пациенты, которые, вероятно, могут за себя постоять. Тут Вика увидела странную пару. Обритая наголо и одетая лишь в одну сорочку женщина придерживала мужчину, который не мог идти сам. У него подгибались колени, и он вертел головой из стороны в сторону, таща за собой на веревке какой-то предмет из яркой пластмассы. В конце концов он повалился на землю, и женщина наклонилась над ним, стараясь его поднять. Она ругала его и беспомощно озиралась по сторонам. Увидев Вику, она с мольбой уставилась на нее. Но Вика словно вросла в землю. К ней приблизились еще три женщины с обритыми головами, взрослые женщины, но ростом с двенадцатилетних детей. На одной был застегнутый кардиган, правда, без одной пуговицы, надетый прямо на голое тело, без белья. Они подошли к Вике и стали ощупывать ее одежду и волосы. Все трое говорили одновременно, но что именно, было не разобрать. У всех трех не хватало половины зубов, а те, что оставались, были черными от гнили.

Неподалеку стоял, прислонившись к стене, высокий мужчина, видеть каких Вике еще не приходилось. Он шевелил губами, что-то бормотал и размахивал перед собой руками. Он был одет в пижамную куртку, а брюки держались на тесемке, обернутой вокруг пояса. Вскоре вокруг Вики собралось уже довольно много странных людей, и она слегка запаниковала. Одна из женщин обняла ее и притянула к себе, собираясь поцеловать.

Как раз в ту минуту, когда Вика поняла, что пора бежать, послышался мужской окрик:

— А ну брысь от нее! — Женщины бросились врассыпную, и появился подросток в грязной и не по росту одежде. — Кого-нибудь ищете?

— Я пришла к Ване. К Ване Пастухову.

Юноша удивился.

— Ему шесть лет. Он здесь два месяца.

Юноша немного подумал:

— Это тот, который умеет говорить?

— Да, да! Как он?

— Я провожу вас в детское отделение.

Женщины было тронулись следом за ними, но юноша погрозил им рукой, и они остались на месте. Он провел Вику по коридору, потом вверх по лестнице, по переходу, опять по лестнице, пока Вика не потеряла представление о том, где находится. Юноша постучал в дверь и стал ждать ответа.

Пока они находились на лестничной площадке, Вика спросила юношу, как его зовут.

— Алеша.

— А Ваня действительно здесь?

Юноша не ответил, только еще раз постучал, уже громче.

Дверь открылась. За ней стояла женщина в белом халате. Она смотрела на них исподлобья, как показалось Вике, — враждебно. Вика улыбнулась ей:

— Я пришла к Ване.

Не потрудившись улыбнуться в ответ, женщина пропустила Вику, жестом показала Алеше, чтобы тот проводил ее, и мгновенно исчезла. Алеша подвел Вику к закрытой двери. То, что предстало ее взору, когда дверь открылась, Вике не могло присниться и в самом страшном сне.

“Мне в нос ударила такая чудовищная вонь, что я чуть не потеряла сознание. Я как будто попала на конюшню. В комнате тесно стояли кровати. Я все ждала, что сейчас услышу радостный крик: “Вика! Вика!” Так меня обычно встречал Ваня. Но, оглядывая кров ат и, я не видела мальчика с белокурыми кудряшками и счастливой улыбкой. Я видела лишь страдающих детей — ряды и ряды несчастных малышей. Некоторые лежали неподвижно, другие раскачивались из стороны в сторону, третьи бились головками о прутья кроватей, четвертые были накрепко связаны”.

В ужасе Вика оглянулась и стала искать взглядом воспитательницу или няню, чтобы та показала, где лежит Ваня. Алеша махнул рукой в дальний угол, и Вика стала пробираться между кроватями. И вдруг она увидела на голом матрасе, в луже мочи, малыша, который стоял на коленях и раскачивался взад-вперед, взад-вперед. Его голова тоже была обрита, а из одежды на нем была лишь рубашка. Мальчик медленно поднял голову, посмотрел на Вику, и безразличие на его лице сменилось несмелой улыбкой узнавания.

— Ваня, что они с тобой сделали? — выдохнула Вика. Она взяла малыша на руки и прижала к себе, не в силах остановить текущие по щекам слезы.

Ваня открыл рот и, словно утратив голос, прошептал одно-единственное слово:

— Вика.

— Пожалуйста, Алеша, найди для него какую-нибудь одежду, — попросила Вика. — Я хочу забрать его из этой комнаты.

Она вынесла Ваню в коридор, где запах мочи и экскрементов не так бил в нос.

Алеша привел Вику в комнатку с белым кафелем на стенах, похожую на морг. Здесь стояли два стола, несколько железных стульев и на полу лежал вытертый ковер.

— Тут можно посидеть, — сказал Алеша. — А я пока дам детям бутылочки.

Вика усадила Ваню на стул. Выпрямляясь, она больно ударилась о вентиляционную трубу, уходящую к потолку. Но никакая боль не могла сравниться с тем ужасом, который ощутила Вика, поняв, куда попал Ваня.

А Ваня равнодушно грыз огурец. Ему было трудно сидеть на стуле, так как он очень ослабел. Казалось, смерть уже начала постепенно высасывать из него жизнь. Это место — ад, поняла Вика, а эти дети — маленькие мертвецы, хотя их сердца еще бьются, а тела — двигаются. Она помнила, как сдружилась с Ваней в доме ребенка, а теперь между ними стояло препятствие — надгробный камень. В доме ребенка Ваня был уверен в себе. Он знал, что отличается от остальных “неизлечимо больных” детей и заслуживает лучшей участи. А здесь он стал никем.

Вику терзала вина, что она так долго медлила с поездкой. Будь она посильнее, думала девушка, не такой робкой и боязливой, она бы не допустила этого кошмара.

Из сумки Вика достала привезенную с собой любимую Ванину книжку про трех поросят.

— Как разговаривают поросята? — спросила она. — Помнишь… Мы с тобой… Вместе…

Ваня задумался. Он хотел что-то сказать, но слова не шли у него с языка. Вика стала читать книжку, но делала это механически, потому что из-за только что пережитого шока не могла ни на чем сосредоточиться. Она содрогнулась, вспомнив, как рассказывала одной американской паре о талантливом мальчике, который мог бы сделать их дом счастливым. Что они подумают, увидев молчаливого призрака с обритой головой? Наверняка будут разочарованы.

Вика читала. Волк сказал: “Я развею ваш дом по ветру”. И она подумала, почему бы и в самом деле волку не развеять по ветру этот жуткий интернат, а она бы вытащила Ваню из-под обломков и убежала вместе с ним.

Потом пришла воспитательница — похоже, она единственная находилась на дежурстве, — неся бутылку с серой жидкостью, и подала ее Вике. Это обед, догадалась та.

— Прошу прощения… Можно нам миску и ложку? Я помогу ему поесть.

Нахмурившись, женщина принесла миску с той же серой жидкостью и алюминиевую ложку, слишком большую для маленьких ручек. Ваня схватил ложку, и Вика с ужасом увидела, что у него дрожат пальчики и он не в силах донести ложку до рта, не пролив серую бурду. Что с ним случилось? Почему у него так сильно дрожат руки?

Вернувшаяся воспитательница обратила внимание на пролитый суп:

— Так и знала. Он не умеет сам есть. Теперь надо рубашку стирать.

Вика чувствовала себя ужасно — лучше бы она сама покормила Ваню. К тому же ее страшила перспектива нести Ваню обратно на голый матрас.

Поток ее мыслей прервал Алеша. Он привел с собой пару скучающих приятелей-подростков, которым было любопытно взглянуть на нового человека. Лица у них были довольно умные, но по сравнению с Алешей более грубые. Первый был без носков, в слишком коротких брюках, открывавших тощие лодыжки. Умываться, видимо, он не любил. Второй, судя по важности, с какой он держался, явно верховодил в троице. На нем были потрепанные джинсы, по всей видимости обрезанные собственноручно.

— Сигареты есть? — спросил он, не потрудившись поздороваться или представиться.

Вика сказала, что сигарет у нее нет. Поискав в сумке, вытащила два яблока, которые и протянула мальчишкам. Они взяли по яблоку и сунули их в карманы. У того, который не носил носков, в руке была самокрутка — немного табака, завернутого в клочок бумаги.

— Ты его мать? — спросил тот, который был в джинсах.

— Нет. — Вика задумалась, не зная, как объяснить свои отношения с Ваней. — Я его крестная мать.

Пока они разговаривали, Вика совала Ване в рот кусочки яблока, и он задумчиво их жевал. Кажется, он постепенно утрачивал и жевательный рефлекс.

Вика спросила ребят, почему они здесь. Самый бойкий признался, что сбежал из детского дома, и его поместили сюда в наказание. Отсюда он тоже собирается бежать.

— Как же ты будешь жить? — спросила Вика.

— Ну, деньги — не проблема, — похвастался он.

Алеша сказал, что тоже убежал из детского дома, и его приютил священник, но потом его нашли и отправили сюда. Это случилось два года назад, и теперь он думает, что застрял здесь навсегда. Из воротника рубашки он вытащил крестик на шнурке для ботинок и сообщил Вике, что посещает службы в часовне и мечтает стать священником.

Все обитатели интерната были признаны необучаемыми. Однако Алеша научился писать еще до того, как попал сюда. Вика дала ему листок бумаги и ручку. Пока остальные болтали, Алеша написал несколько слов священнику, прося его о помощи. Он передал записку Вике и попросил отвезти ее. Все слова Алеша писал заглавными буквами, не оставляя пробелов.

Ему отчаянно хотелось доказать Вике, что он умеет читать. Он взял “Трех поросят" и стал читать вслух, с усилием одолевая длинные слова, словно разбирал шифровку.

Воспитательница приоткрыла дверь и, просунув в щель голову, напомнила, что наступил тихий час, так что Ваню пора вернуть в кровать.

— Я принесу его, — пообещал Алеша. Похоже, воспитательница ему доверяла. Он объяснил, что воспитатели заставляют подростков работать, то есть приглядывать за лежачими детьми и выполнять самую тяжелую работу.

Когда Алеша наклонился над Ваней, чтобы забрать его, Вика положила руку ему на плечо и попросила:

— Ты не можешь иногда выносить Ваню во двор? Ему было бы совсем неплохо подышать свежим воздухом.

— Это не разрешается.

— А дать ему возможность поползать? Ему ведь нужно двигаться.

— Нельзя.

— Ну, а разговаривать с ним ты можешь?

— Это я могу.

Взяв с Алеши обещание иногда разговаривать с малышом, Вика поцеловала Ваню в лоб и сказала, что скоро придет опять.

Направляясь к двери, она услышала тихий голос, почти шепот:

— Вика.

Ваня хотел ей что-то сказать, и Вика испугалась, как бы он не попросил ее забрать его с собой.

— Передай привет Андреевночке и Адели.

20 мая 1996 года, понедельник

Вика вернулась в бабушкину квартиру вечером, совершенно измученная поездкой и морально раздавленная увиденным. Ночью ей не спалось. Закрывая глаза, она видела ребенка в помещении, в котором нормальный человек не выдержит и одной минуты. На рассвете, поняв, что заснуть не удастся, она отправилась на церковную службу. Войдя в церковь, отдала несколько рублей и взяла длинную тонкую свечку из воска, зажгла ее и поставила на поднос с песком перед ликом Богоматери с Сыном.

— Это за Ваню, — прошептала она и стала молиться.

Вслушиваясь в знакомое пение хора, где несколько голосов то взмывали вверх над основной мелодией, то сливались с ней, Вика осознала, что совершила чудовищную ошибку. Она пыталась все делать сама. Какая самонадеянность! Надо кого-нибудь попросить о помощи.

После службы Вика посоветовалась со священником и с другими прихожанами. Елена, которую прежде она едва замечала, сказала, что в городе Дмитрове есть детский дом № 19, где содержат детей с церебральным параличом и дают им образование. Вика спросила, какие нужны документы, чтобы перевести туда Ваню. Надо обратиться к директору детского отделения интерната с просьбой выдать копию диагноза мальчика и отвезти ее в Дмитров, объяснила Елена.

На следующий день Вика опять позвонила начальнику, сказала, что все еще больна, и снова поехала в Филимонки. Сидя перед дверью в кабинет директора, она чувствовала слабость после бессонной ночи и жалела, что не позаботилась о завтраке. В другом конце приемной сидела секретарша и, шумно прихлебывая, пила чай. На Вике был ее обычный деловой костюм, а волосы она убрала назад, чтобы выглядеть старше своих двадцати четырех лет.

— Василий Иванович сейчас вас примет.

Секретарша потянула на себя дверь директорского кабинета, за которой оказалась еще одна, обитая черной кожей. Вика толкнула эту дверь и вошла в кабинет.

Директор сидел за столом. Вике он сесть не предложил и даже не поднял на нее головы от бумаг, лишь скользнул по лицу глазами. У него было мясистое лицо и дородное тело, втиснутое в серый костюм. Опустив взгляд, он снова углубился в бумаги и начал их подписывать, аккуратно ставя причудливый росчерк. Наконец взял трубку и прорявкал несколько указаний секретарше, сидевшей в соседней комнате.

— Ну, девушка, а вас каким ветром к нам занесло? Он говорил покровительственным тоном. Так и не дождавшись приглашения сесть, Вика тяжело вздохнула и сказала, что пришла поговорить об одном мальчике, который находится у них в детском отделении на пятом этаже.

При словах “детское отделение” директор воодушевился и начал рассказывать Вике, какого труда ему стоило его организовать. Детские интернаты переполнены. К нему обратились из министерства и попросили выделить помещение. Это было нелегко, ведь пришлось еще подбирать сотрудников, и все в спешном порядке. Но он справился.

Вика не знала, как реагировать на его речь, поэтому сказала то, что должна была сказать:

— Мальчика зовут Ваня. Ваня Пастухов. Он находится вместе с детьми, которые постоянно лежат в кроватях. Но это ужасная ошибка. Ему там не место. Он умный мальчик, он разговаривает, ему нужно дать образование и научить его ходить.

— Чепуха, — сказал директор. — У нас все дети с диагнозом. Иными словами, они неизлечимые олигофрены, поэтому нуждаются только в уходе. И мы даем им этот уход — мы кормим их, ухаживаем за ними, содержим их в чистоте, уж вы мне поверьте.

Он словно бил ее по голове своими словами. Тем не менее Вика собралась с силами и проговорила:

— Василий Иванович, я думаю, вы поймете, что комиссия допустила ошибку. А я приехала к вам за выпиской из Ваниной медицинской карты, чтобы перевести его в детский дом номер девятнадцать в Дмитрове, где он сможет получить образование.

Осознав, что так просто выпроводить Вику не удастся, директор потребовал у секретарши папку с документами Вани Пастухова. Пока они ждали, директор поведал Вике, что никогда не слышал о детском доме в Дмитрове и тем более никогда не переводил туда детей.

Пролистав документы Вани, он победно заявил:

— Смотрите. Вот диагноз, и поставлен он совсем недавно. Олигофрения в стадии имбецильности.

Практически неизлечим. А я что говорил? — Он принял важный вид. — На повседневном языке, милая девушка, это означает, что мальчик не способен к обучению.

Больше не ожидая приглашения, Вика выдвинула кресло и уселась в него. Она предприняла последнюю попытку пробиться к чувствам этого человека:

— Я знаю Ваню. Два года каждую неделю навещала его в доме ребенка. Он быстро учится. Знает много песен и детских стихов.

— Выходит, вы понимаете больше наших специалистов?

На этом Вика не остановилась:

— Ему нельзя постоянно находиться в кровати. Ему нужно двигаться. Он должен жить.

Мужчина в сером костюме явно был раздражен. Отодвинувшись от стола, он сказал:

— Пожалуй, я сам посмотрю мальчишку, а там видно будет, соглашусь я с вашим диагнозом или не соглашусь.

Вернулся он буквально через несколько минут, сел за стол и взял ручку, понемногу обретая прежнее спокойствие:

— Я напишу все, что нужно, директору детского дома номер девятнадцать.

— Благодарю вас, Василий Иванович. Большое спасибо.

Он начал писать.

— Вы ведь измените ему диагноз, чтобы он мог посещать школу? Его не возьмут, если вы напишете, что он имбецил.

Директор перестал писать и с ненавистью уставился на Вику:

— С какой стати я стану менять диагноз? Я только что видел его, и он не только имбецил, но еще неряшлив, неопрятен и ни в коей степени не способен присмотреть за собой. У него сопли текут из носа, и он не приучен к горшку.

Вике ничего не оставалось, как опустить голову и помолиться за директора, чтобы тот прозрел и увидел перед собой живых людей, чтобы перестал относиться к детям, отданным под его опеку, как к бездушным существам. Вдруг перо перестало скрипеть, и Вика услышала:

— Конечно, если бы мы с вами жили в таких условиях, то один бог знает, в кого бы мы превратились.

Вика с изумлением посмотрела на директора, не веря своим ушам. Она вглядывалась в него, не понимая, что могло так кардинально изменить его отношение к Ване Пастухову. Неужели она в самом деле слышала эти слова? Еще много лет Вика ломала голову над тем, было это на самом деле или ей померещилось. Тем временем директор как ни в чем не бывало продолжил писать.

Потом он опять остановился, очевидно, в его голове возникла какая-то новая мысль:

— Кстати, а кто вы такая? Родственница?

Вике пришлось быстро шевелить мозгами. Может быть, стоит назваться Ваниной тетей?

— Я его крестная мать, — сказала она.

— Значит, вы ему никто. И я вам ничего не должен.

С этими словами он разорвал листок бумаги пополам.

— Хватит с меня. Если попросите еще о чем-то, я поставлю и вам соответствующий диагноз. А теперь уходите. — Лицо у него было багровым, когда ом поднялся из-за стола и проговорил на прощание: — Здесь есть люди, подобные вам. Имейте в виду у нас в интернате есть свободные места.

Покидая кабинет, Вика чувствовала себя униженной, словно наказанная школьница. Она начала подниматься по лестнице в направлении детского отделения и вдруг остановилась. Как ей смотреть Ване в глаза? Она не оправдала его ожиданий. Ее старания ни к чему не привели. Вика бросилась к двери, желая поскорее оказаться на свежем воздухе. Во дворе она повернула к березовой рощице и уселась на траву, прислонившись спиной к дереву и глядя на бескрайние поля перед собой.

Елена подсказала ей, как надо действовать, а она все провалила. Зная, что ее никто не видит, Вика залилась слезами. Почему она не назвалась Ваниной тетей? Зачем настроила против себя директора, попросив его изменить диагноз?

Боль оттого, что она не смогла убедить директора в своей правоте, не оставляет ее по сей день. “Я чувствовала, что из-за моих высказываний Ваня до конца жизни пробудет в интернате. Скоро он совсем перестанет разговаривать. Перестанет двигаться, и его ножки зацепенеют, как я это уже видела у других детей. Я даже подумала, что для него будет лучше, если Бог побыстрее заберет его к себе. И представила Ваню в раю, где он быстро бегает по зеленому лугу”.

Первоначальный план предполагал, что директор напишет письмо в детский дом № 19 и попросит тамошнего директора принять Ваню. Однако у Вики с письмом ничего не вышло, она не сумела изменить Ванин диагноз, и у нее не было ни единого шанса на чью-либо помощь. С досады она вырвала пучок травы. Пять лет она проучилась на физика, но что хорошего ждать от мира, в котором приходится льстить чиновнику, чтобы он ударил пальцем о палец? Чему учил ее профессор физики? Даже если думаешь, что знаешь ответ, сформулируй вопрос так, чтобы исключить все прочие возможности. Отрицательный результат — тоже результат. И Вика поняла, что у нее остался только один путь. Надо поехать в детский дом и задать там мучающий ее вопрос.

Вика встала, отряхнула юбку и направилась к автобусной остановке.

Пока Вика добиралась до детского дом № 19, вся ее уверенность испарилась без следа. На руках никаких документов. Все, чем она располагала, — ее собственное убеждение в способности Вани к обучению. А единственным, что поддерживало ее надежду, были слова, сказанные в церкви ее новой подругой о том, что в этом детском доме работают хорошие люди и они обязательно выслушают ее.

Первым делом ее спросили, какой у Вани диагноз. Вика не стала врать.

— С таким диагнозом мы не можем взять его к себе, — прямо сказал ей директор. — Наши дети посещают школу.

Вика горячо заговорила, что на самом деле Ваня нуждается как раз в учебе. И ему необходимо соответствующее окружение. Но директор остался непреклонен.

Вика вышла из здания, села на скамейку и заплакала. Не в силах остановить слезы, она, наверно, просидела там очень долго. Через некоторое время к ней подошли директор и его помощник. Вика не хотела показывать им, что плакала, но они были не слепые.

— Очевидно, вам дорог этот мальчик, — сказал директор и добавил, что они поедут посмотреть на него, если Вика достанет машину, которая свозит их туда и обратно.

Машины у Вики не было, однако двумя днями позже ей удалось договориться с одним знакомым водителем, хотя самой пришлось добираться до интерната на автобусе. Ваню им показали. Он был в ужасном состоянии, в гораздо худшем, чем две недели назад, когда Вика виделась с ним. И серьезно травмирован. Вику он узнал, но с трудом, а незнакомых людей испугался.

Ваню попросили показать, где квадрат, а где треугольник, и соединить их вместе. Глядя на Ваню, Вика не переставала молиться. Далеко не со всеми заданиями он сумел справиться. А потом вопросы сделались еще труднее. Ване дали карандаш и листок бумаги и попросили нарисовать круг. У мальчика дрожали руки. Он очень старался, но у него не получалось. По лицам мужчин Вика видела, что они уже приняли решение. Она попыталась объяснить, что с тех пор, как Ваня попал в интернат, его способности стремительно деградируют.

— Может быть, у него и есть потенциал, — проговорил директор Дмитровского детского дома, — однако в своем нынешнем состоянии он у нас находиться не может.

Ему очень жаль, но мальчик останется здесь. У Вики не нашлось аргументов, которые могли бы его переубедить.

“Я виню себя, — говорит Вика. — Если бы я раньше попросила помощи у общины, Ваня не попал бы в интернат и не оказался бы в таком плачевном состоянии. Всё моя гордыня, из-за которой я решила, что со всем справлюсь одна*.

В конце концов Вика осознала, что теряет время в поисках российского детского дома, в котором Ваня мог бы получить образование. Россия отвергла этого замечательного мальчика. Отвернулась от дара Господня. Итак, она пошла по другому пути. Вика стала искать единственного человека, который мог бы помочь Ване, — его мать.

7

Июнь 1996 года

История с матерью

“Потребовалось много времени, прежде чем удалось разыскать Вторую Мякининскую улицу, — говорит Вика, вспоминая тот ужасный июньский день. — Мне опять пришлось предпочесть Ваню работе. Начальнику я обещала, что отлучусь только на утро, но, проездив около часа по деревне, я поняла, что одним утром не обойдешься. Деревня Мякинино была маленькой, но мы все равно умудрились заблудиться, и, кого бы ни спрашивали, все до одного отвечали, что такой улицы нет. Там вообще не было никаких названий, да и улиц тоже, так как деревянные дома стояли между деревьями в случайном порядке. Время шло, и я боялась, что добрый человек, предложивший мне помощь, потеряет терпение и повернет обратно в Москву. А я еще и не приблизилась к своей цели”.

Водитель в третий раз остановился на главной деревенской улице. Мимо проходила женщина, и Вика задала ей вопрос, который успела выучить наизусть.

— Это не в старой части деревни, — ответила женщина. — Вам нужен новый район на пригорке. Поверните налево и поезжайте вверх. Сразу увидите трехэтажный дом. А кого вы разыскиваете?

— Наташу Пастухову, — сказала Вика.

У женщины округлились глаза:

— Наташу Пастухову? Вряд ли она дома. Квартиру-то она сдает. Я ее уж несколько месяцев не видела.

Вика с водителем опять поехали по главной деревенской улице и свернули на крутую дорогу, что карабкалась на холм. На вершине обнаружилось четыре небольших строения из белого кирпича. Когда Вика вышла из машины, водитель сказал:

— На случай, если понадоблюсь, я тут.

Лишь один дом был в три этажа, и Вика пошла к нему между березами и детскими игровыми площадками. Мужчина с бородой, который привез сюда Вику, работал в агентстве по усыновлению. Это он подсказал Вике, что есть только один человек, который может освободить Ваню из интерната, — его биологическая мать. Благодаря агентству он узнал адрес Ваниной матери, а когда Вика сказала, что боится ехать одна, согласился ее сопровождать. Теперь наступила очередь Вики уговорить Наташу ради своего сына совершить нечто ужасное.

Вика стояла у дверей Наташиной квартиры и без устали жала на кнопку звонка. Его почти не было слышно, и Вика прижалась ухом к двери. Тишина. Наконец послышался шорох, а потом тихий женский голос произнес:

— Кто там?

— Меня зовут Вика. А вы Наташа? Наташа Пастухова?

Наступила пауза, после которой тот же женский голос сказал:

— Это я. А что вам надо?

— Я насчет Вани. Вашего сына.

В замке повернули ключ, дверь открылась, и Вика увидела хрупкую женщину с вьющимися каштановыми волосами. На ней был выцветший халатик, на ногах — домашние тапочки. Женщина махнула рукой, приглашая Вику в гостиную. В комнате почти ничего не было, кроме дивана с дырками от сигарет, на котором лежали подушка и одеяло, сломанного кресла, кофейного столика с круглыми пятнами и телевизора на табуретке.

Наташа села на краешек кресла, а Вика устроилась на диване. У женщины были кудряшки и рот как у Вани. В квартире оказалось на удивление чисто, однако дух там царил нежилой.

— Как Ваня? Он умер? — тихо спросила Наташа.

— Не умер, но ему нужна ваша помощь.

Вика рассказала, как стала навещать Ваню в доме ребенка, где он очаровал всех воспитательниц и научил говорить еще одного мальчика. Однако, несмотря на очевидные способности, был признан необучаемым и отправлен в интернат, где теперь дни напролет проводит в кровати и теряет приобретенные навыки. Наташа молчала. Однако внимала каждому слову Вики.

Потом Вика рассказала, как ее познакомили с представителем американского агентства по усыновлению российских детей.

— Похоже, он добрый человек. Обещал устроить Ваню в клинику, где ему подлечат ножки и изменят диагноз. Он сумеет найти для мальчика подходящую иностранную семью. Думаю, для Вани это единственная надежда.

Вика посмотрела прямо в глаза Наташе.

— Но ничего этого нельзя сделать, — проговорила Вика, — пока вы не откажетесь от своих материнских прав. Вы сделаете это для Вани?

Наташа довольно долго молчала, погрузившись в болезненные воспоминания.

— Вы сделаете это для сына? — настойчиво спрашивала Вика. — Вы откажетесь от материнских прав ради жизни своего сына?

— Это правда ему поможет?

— Да. Только так ему и можно помочь.

— Ладно. Я сделаю это для Вани.

Вика хорошо помнит тот разговор.

“Тогда я не понимала всего абсурда нашей беседы. Была сосредоточена на одном: Наташа должна отказаться от родительских прав. Только теперь, оглядываясь назад, я понимаю, насколько бесчеловечной была система. В то время, когда Ваня больше всего нуждался в поддержке, его биологической матери приходилось официально отказаться от родного сына”.

Чудовищная логика советской системы. Коммунисты, объявляя, что государство позаботится о тех, кому не суждено стать полноценными работниками, намеренно принижали роль семьи, что в реальности означало возможность упрятать детей подальше и вместе с правом на образование и лечение лишить их связи с родными людьми. С приходом капитализма на территории детского ГУЛАГа появился “зал отправления для пассажиров первого класса”, который позволил некоторым привилегированным малышам обрести спасение за границей. Если у ребенка появлялась возможность найти семью за рубежом, если иностранное агентство по усыновлению могло получить от этого прибыль, то малолетний гражданин России получал шанс попасть в хорошую больницу, где его действительно лечили. И тогда российские врачи творили чудеса, трансформируя местный подпорченный “материал” в нечто высококачественное, отправляемое на экспорт. О материнской любви в этом контексте не шло и речи. От матери требовалось одно: подпись под отказом от своих прав. Тогда шестеренки системы начинали вертеться.

Наташа понимала извращенную логику сложившегося положения. Родителям больных детей, которые предпочитали не расставаться с ними, не приходилось ждать помощи от государства. Ванино будущее зависело от того, сумеет ли он вырваться за границу — и долгом матери было ему помочь. И Наташа приняла это. Однако она оказалась не готова к другому требованию Вики.

— Я сделаю это ради Вани, — повторяла она. — Я подпишу письмо. — Она оглядела свою почти пустую квартиру. — Но у меня тут нет ни клочка бумаги.

— Вы не поняли меня. Вам надо поехать вместе со мной в психбольницу и подписать официальный отказ в кабинете директора.

— А разве нельзя это сделать сейчас? Я напишу все, что надо, а вы отвезете отказ директору.

— Нет. Это делается официально. И вам надо взять с собой паспорт.

— Поезжайте без меня, я не поеду.

— Внизу нас ждет машина. Мне удалось договориться с водителем только на один день. До интерната трудно добраться.

— Еще вот что. У меня нет паспорта. Я отдала его подруге, чтобы не потерять.

— Тогда поедем к подруге.

Наташа поняла, что спорить бесполезно, и направилась в спальню, собираясь переодеться. Хотя она как будто сдалась и согласилась ехать в Филимонки, Вика все еще боялась, как бы она не изменила свое решение.

Из спальни Наташа вышла причесанная. На ней был когда-то дорогой, а теперь облезлый кожаный пиджак и черная юбка. Они сели в машину, съехали с холма и, оказавшись в соседней деревне, остановились около небольшого дома на несколько квартир. Здесь жила Мама Вина, подруга Наташи. Вике было любопытно взглянуть на подругу — очевидно, она была столпом общества, если ей доверили хранение паспорта.

Парочка старушек, сидевших на скамейке перед подъездом, узнали Наташу:

— Мамы Вины нет дома. С час, как в магазин ушла.

Ничего не ответив, Наташа вернулась в машину. Ровно через две минуты они подъехали к магазину. Но Наташа в него не пошла, а двинулась через дорогу. Вика последовала за ней и с изумлением наблюдала, как Наташа опустилась на колени и поползла в кусты. Некоторое время спустя она вытащила в стельку пьяную женщину, которая прилагала все усилия, чтобы встать на ноги. Это и была Мама Вина. Пока она покачивалась, стараясь удержаться на ногах, из-под кустов вылез какой-то мужчина, явно страдающий последней стадией алкоголизма.

Вика нервно рассмеялась, вспомнив, в каком она была ужасе:

“На мгновение я увидела себя глазами моей бабушки — приличная девушка в компании опустившихся людей, которые проводят время в парке за бутылкой”.

Каким-то образом Наташе удалось запихнуть двух выпивох на заднее сиденье машины, и они вернулись к дому Мамы Вины. Действительно, у нее в ящике комода хранился паспорт Наташи. Наташа взяла его и протянула Вике:

— Вот, возьмите. И поезжайте без меня. Я не поеду.

Опять пришлось Вике напоминать несчастной женщине, что у Вани нет других шансов, и у нее, к сожалению, нет выбора, если она хочет помочь сыну.

В машине Наташа расплакалась. И все рассказала.

Она как будто каялась.

Оказывается, прежде чем забеременеть Ваней, она уже родила двоих. Первый, Денис, появился на свет, когда восемнадцатилетняя Наташа была замужем за своим первым мужем. Однако она еще не созрела для материнства, и за мальчиком смотрела ее мать. Четыре года спустя родилась дочь Ольга, и Наташа, как будто повзрослев, стала сама ухаживать за малышкой. А потом пришла беда. Сначала умер отец, а потом, буквально через месяц, скончалась от рака мать. Поддержки ждать было неоткуда. Бывший муж забрал Дениса к себе, а Ольгу поместили в детский дом.

Через некоторое время Наташа обнаружила, что снова беременна, и вернулась в родительскую квартиру со своим вторым мужем Анатолием. Они оба завязали с выпивкой и хотели начать новую жизнь.

Наташа убедила власти отдать ей Ольгу, однако Наташе было очень трудно без матери, по которой она все время тосковала.

Во время беременности Наташа позволяла себе многие вольности. Она признала свою вину в том, что Ваня родился недоношенным. Ему было всего шесть месяцев, и он весил меньше одного килограмма. Чудо, что выжил. В родильном доме ее предупредили, что у недоношенных детей обычно развивается церебральный паралич, и он будет ей тяжкой обузой. На нее очень давили, чтобы она отказалась от родительских прав и оставила мальчика под опекой государства. Даже продиктовали текст, который она должна была написать. Но Наташа отказалась оставить ребенка.

Ей было нелегко. Недоношенный ребенок не вылезал из больниц. Он заболел воспалением легких, и Наташа навещала его каждую свободную минуту. Однако Ольгу нельзя было брать с собой в больницу, а муж уходил на работу. Соседям надоело выручать Наташу и смотреть за Ольгой. Если бы жива была Наташина мать, все было бы иначе.

Врачи сказали, что ее мальчик никогда не будет ходить и говорить. И все-таки он развивался. Вот только врачи не желали ничего замечать. Наташа занималась с Ваней, и он начал вставать на ножки. Но доктора настойчиво рекомендовали ей отдать его в дом ребенка.

— Он был хорошеньким, с кудрявыми волосиками. Каждую неделю мы с ним ходили на массаж, и только массажист его хвалил. Он сказал: “Если бы не болезнь, настоящий мужик. Посмотри, какие у него широкие плечи”. Всего несколько слов, а я продержалась на них несколько месяцев. Потом понесла его в больницу, а одна санитарка мне сказала: “Родила бог знает кого, а мы теперь с ним валандайся. Чего его сюда таскаешь?”

Наташа с такой болью произнесла это, словно рана в ее сердце не зажила и через шесть лет.

— У меня началась страшная депрессия. Соседи мне не помогали. Они говорили, что мне нужно отдать малыша в дом ребенка. Если бы я не была такой слабой! Ну, я опять начала пить. Моя вина в том, что случилось с Ваней. У него косоглазие. За это тоже надо винить меня. Я неправильно давала ему бутылочку.

Вика заметила, что это не может быть причиной косоглазия и Наташе не стоит винить себя. Однако та как будто ее не слышала и продолжала свою исповедь. Все страшные воспоминания, которые она пыталась заглушить алкоголем, теперь вырвались наружу. Однажды она оставила Ваню под присмотром дочери, и он упал с кровати.

Все дети падают с кровати, сказала Вика, но Наташа стояла на том, что это ее вина и не надо было оставлять Ваню с маленькой девочкой, которая и за собой-то не могла присмотреть.

Тихонько прорыдав несколько минут, Наташа повернулась к Вике и спросила:

— Вика, неужели он кому-то нужен? Неужели кто-то возьмет его и сделает его жизнь лучше? Я хочу этого больше всего на свете!

Час спустя они уже сидели в кабинете директора. В том самом кабинете, где две недели назад с Викой так отвратительно обошлись. Удивительно, но тот самый человек, который багровел от гнева из-за проявленного Викой упорства, теперь приветствовал ее улыбкой как хорошую знакомую. Вскоре она поняла, почему он изменил отношение к ней: появилась более слабая мишень, на которой он мог сосредоточить свое внимание.

Директор повернулся к Наташе:

— Так зачем вы ко мне явились?

— Я хочу помочь своему сыну, — ответила Наташа едва слышно.

— Поздновато спохватились, — фыркнул директор.

— Пожалуйста, я хочу, чтобы его лечили и он был усыновлен.

Наташа с ужасом посмотрела на Вику.

— А вы его видели? Знаете, в каком он состоянии?

— Н-н-нет.

Наташа побледнела.

— Ну, давайте вместе посмотрим. — Директор поднял трубку телефона. — Принесите Пастухова, — рявкнул он.

Через несколько минут женщина в белом халате вошла в кабинет с Ваней на руках. Мальчик, бледный как привидение, со страхом обводил взглядом незнакомое помещение и чужих людей. Он был так напуган, что не узнал даже Вику. Воспитательница встала посреди комнаты, держа Ваню под мышки.

— Поверните его, — распорядился директор. Воспитательница повернула его кругом, как фермер показывает животное на рынке, разве что воспитательница получила указание демонстрировать ребенка не в лучшем свете. — Хорошенько посмотрите на сына. Видите, какой он?

“Наташе было не лучше, чем ее сыну, — вспоминает Вика. — Она молча сидела и смотрела на Ваню, а мужчина из агентства по усыновлению сидел между нами, глядя поочередно то на меня, то на Наташу. Я чувствовала, что должна положить конец унижениям Вани. Подошла к нему и попыталась его успокоить, как-то разговорить, но он не отзывался. Как я ни старалась, он не ответил ни на один вопрос директора. Система довела Ваню до того состояния, о котором шесть лет назад говорили врачи.

Никому не пришло в голову сообщить Ване, что приехала его мама, что она, несмотря ни на что, любит его и каждый день думает о нем. Что же до Наташи, то она была совершенно раздавлена и не могла постоять за себя”.

Ваню отнесли обратно на пятый этаж, в его кровать в детском отделении. Наташа дрожащей рукой подписала отказ от сына, согласно закону и под диктовку директора: “Я, Наталья Ивановна Пастухова, отказываюсь от родительских прав на моего сына…” Именно эти слова она храбро отказывалась писать шесть лет назад в больнице.

Оглядываясь назад, Вика яснее понимает, что отношения между матерью и ребенком — столь мало ценимые коммунистами — были разрушены задолго до того, как Наташа поставила свою подпись под отказом от сына. Пережитое обоими испытание стало и последним свиданием в их жизни.

В машине спутник Вики сообщил, что не может отвезти Наташу домой и высадит ее возле станции метро. Когда Наташа вышла из машины, ее паспорт выпал из кожаного кармана и упал на землю. Вика подняла паспорт и протянула его Наташе, а та — хрупкая и одинокая — сунула документ в тот же карман и исчезла в человеческом водовороте.

8

Апрель — июнь 1996 года

Крыса

Ваня лежал в кровати с железными прутьями. После очередной порции сильных седативных препаратов в голове стоял туман, но после многочисленных визитов в комнату с коричневой плиткой на стенах он успел привыкнуть к такому состоянию. В первый раз он побывал в ней после того, как дежурная воспитательница попыталась сунуть ему в рот бутылку. Тогда он отвернулся и заявил: “Я уже большой и не ем из бутылки. Я ем за столом”. Мгновением позже его вытащили из кровати, куда-то отнесли и уложили лицом вниз на кушетку. Ваня почувствовал боль в ягодице. Когда его вернули в кровать, то еды не дали, даже в бутылке.

Сегодня, лежа в полузабытьи, Ваня не стал просить, чтобы ему принесли горшок. Обычно его просьбы оставались безответными, но он все равно не переставал просить. Ване было противно, подобно остальным детям, писать на матрас, но ему не оставили выбора. Поначалу, когда лужа разливалась по матрасу, становилось тепло, а потом холодно, и мальчик мечтал, чтобы кто-нибудь пришел и вытер матрас, но ждать порой приходилось и по полдня. Ему становилось стыдно, когда он вспоминал Андреевночку, которая приучила его пользоваться горшком и не целовала его, если у него случалась осечка.

Напичканный лекарствами, Ваня услышал какой-то звук. Похоже было на крыс, которые по ночам скреблись под стенами. Собрав все силы, мальчик поднял голову. С другой стороны матраса на него большими глазами смотрела огромная крыса. Ваня хотел сесть и закричать, но лекарства сделали свое дело, лишив его не только подвижности, но и голоса. Ему пришло в голову оттолкнуть крысу ногами, но ноги его не слушались. Крыса сидела на краю матраса, словно это была ее кровать, и насмехалась над Ваниной неподвижностью. Осмелев, она улеглась на все четыре лапы и стала быстро ползти к Ваниной голове. Ваня до смерти испугался. Крыса подбиралась к его лицу. Она хотела укусить его, а он не мог пошевелиться. Тогда Ваня зажмурился и стал ждать. Он слышал, как зверь стремительно пронесся мимо и сбежал по ножке кровати на пол.

И Ваня вновь уступил действию лекарств. Ему больше не хотелось двигаться, не хотелось шевелить руками и ногами. Он закрыл глаза. Время шла… И вдруг что-то тяжелое упало ему на грудь, отчего у него перехватило дыхание. Ваня открыл глаза и увидел Славу, мальчика с соседней кровати, который обычно лежал связанный. Каким-то образом Славе удалось освободиться от веревок, вылезти из своей кровати и оказаться в Ваниной. Он сидел на груди у Вани и прыгал — вверх-вниз, вверх-вниз. Сбросить Славу у Вани не хватало сил, ведь ног он практически не чувствовал, и тогда он, напрягши руки, попытался стащить Славу с себя. Но Слава схватил Ваню за руку и больно ударил по ней. Ваня закричал. Но это лишь подстегнуло Славу. Он наклонился к Ване и вцепился зубами ему в ухо. Обеими руками Ваня отталкивал обидчика, несмотря на боль в ухе и руке.

Слава дрался, черпая силы от демонов, не оставлявших его в покое. Ваня же сражался за свою жизнь. Так продолжалось довольно долго. И только в ту минуту, когда Ваня понял, что больше не выдержит, кто-то поднял Славу с его груди. Теперь он мог вздохнуть. Когда Славе расцепили челюсти и освободили Ванино ухо, он услышал мужской голос: “Хватит. Перестань”. Сильные пальцы освободили Ванину руку, и его голова снова упала на жесткий матрас. Ваня видел, как несли Славу, как он бился руками и ногами и как его положили в кровать. Спаситель подошел к Ване и внимательно осмотрел его окровавленное ухо и руку в синяках.

— Пожалуй, тебя надо вымыть, — сказал он, беря Ваню на руки. Ваня видел перед собой молодое мужское лицо, взлохмаченные рыжеватые волосы и веснушки. На шее у спасителя висел крест на шнурке. Ваня не мог отвести благодарных глаз от полуребенка-полумужчины.

Он с радостью пошел к нему на руки, и тот понес его куда-то по коридору. “Неужели это и есть мой ангел-хранитель, — думал Ваня. — Значит, так выглядят ангелы”.

Они оказались в выложенной белой плиткой комнате, в которой Ваня прежде не был. Подросток огляделся, ища, куда бы посадить Ваню, и посадил его в таз.

— Вернусь через минуту. Не залей тут все кровью.

Он улыбнулся, и Ваня заметил, что с правой стороны у “ангела” не хватает одного зуба.

Свесив ноги, Ваня сидел в тазу, из уха у него капала кровь, но мальчик не обращал внимания на боль. Все неприятное отошло в сторону под наплывом счастья, ведь теперь у него появился общительный приятель. После месяца, проведенного в психиатрической больнице, хоть кто-то ему по-доброму улыбнулся.

Подросток вернулся с большой коричневой бутылью и тряпкой. Он вылил немного жидкости на тряпку, которая сразу же стала зеленой, и протер ею Ванины раны, отчего все предплечье у Вани стало зеленым. Малыш морщился при каждом прикосновении тряпки к его телу.

— Не плачь, малый. До свадьбы заживет.

— Заживет до свадьбы, — повторил Ваня. — Так говорила Андреевночка, когда я ушибался.

— Ты умеешь разговаривать? Как тебя зовут?

— Ваня. А тебя?

— Алеша.

— Ты мой ангел-хранитель?

Алеша удивился:

— О чем это ты?

— Вика сказала, если я попаду в беду, то мне нужно позвать своего ангела-хранителя, и он прилетит. Слава бил меня, а ты меня спас. Значит, ты мой ангел-хранитель.

— У меня есть крылья и нимб? — с улыбкой спросил Алеша. Давно ему не приходилось слышать ничего столь забавного.

— Ты не мой ангел-хранитель. — Ваня не смог скрыть своего разочарования. Он задумался и вспомнил, что ни разу не видел воспитателя-мужчину. — Сегодня твое дежурство?

— Вроде того. Меня часто заставляют убирать за малышней.

Алеша поставил бутылку и наклонился, чтобы взять Ваню на руки, и Ваня пришел в ужас оттого, что ему опять придется лежать в кровати между корчащимися и стонущими детьми.

— Алеша, отнеси меня во двор, — в отчаянии попросил он. — Ненадолго.

— Мне нельзя.

Ваня удивился:

— Но ведь ты работаешь тут.

— Ваня, ты не понял. Я здесь живу. Так же, как ты.

Алеша умолк. Но, увидев выражение Ваниного лица, он предложил:

— Я сейчас отнесу бутылку, а потом мы посмотрим телевизор. Сейчас начнется моя любимая передача. Сегодня я присматриваю за твоей палатой, так что никто не заметит, что тебя нет в кровати.

Алеша понес Ваню по коридору, который в конце расширялся, образуя мрачный холл. Они сели на обитую тонкой материей скамейку перед стареньким телевизором, на котором стоял белый пластмассовый горшок с умирающим растением. Ваня тихо радовался, что его не вернули в кровать. Тем временем Алеша включил телевизор, и тотчас коридор преобразился, наполнившись прекрасной музыкой.

У Вани глаза стали круглыми. По телевизору показывали сильных молодых людей, которые наслаждались солнцем, прекрасными домами с цветущими садами, мерцающим морем и странного вида деревьями, растущими в песке.

— Это Санта-Барбара в Америке, — сказал Алеша. — Там целый день светит солнце. И никогда не бывает ни дождя, ни снега. Там все богатые.

На экране был мальчик примерно Ваниного возраста, причесанный как Ваня, когда Андреевночка одела его в форму майора. Появились две женщины, каких он никогда не видел в жизни. Так как на них не было белых халатов, то они больше походили на Вику и Сэру, чем на воспитательниц. Однако Вика с Сэрой не носили таких цветастых, блескучих нарядов.

Одна из женщин была светленькая, другая — темненькая. Они ссорились из-за мальчика. Ваня привык, что воспитательницы кричат на него, но мальчик на экране совсем не выглядел испуганным, когда женщины кричали друг на друга. Он напоминал Андрея, когда тот замыкался в себе.

Темноволосая женщина орала: “Он мой сын. Не подходи к нему”. Блондинка кричала в ответ: “Он всегда был моим. Ты украла его у меня! Я его настоящая мать!” Она положила руку на плечо мальчику, защищая его, а опечаленная темноволосая женщина покинула комнату.

Ваня заметил, что Алеша очень взволнован происходящим на экране. Он дрожал и не мог говорить. Тогда Ваня опять повернулся к телевизору и постарался понять, о чем там идет речь.

Теперь мальчик с аккуратно причесанными волосами познакомился с девочкой немного старше его. “Брандон, это твоя сестра", — проговорила его новая мама. Мальчик сказал: “Я всегда хотел иметь сестру". Мама, мальчик и девочка обнялись. “Больше мы никогда не расстанемся”, — пообещали они друг другу.

На этом передача закончилась, и Алеша выключил телевизор. Ваня видел, что он плачет, но старается это скрыть. Когда Алеша успокоился, он посмотрел на Ваню и сказал:

— Это Америка. Мамы в Америке не бросают своих детей. Он борются за своих детей. Вот это страна!

Дети из Ваниной палаты пребывали в необычайном возбуждении. Естественно, он этого не знал, однако причина была простая — закончились транквилизаторы. Те, кто мог сидеть или стоять на коленях, раскачивались и прижимались головой к железным прутьям. Лежачие жалобно стонали. Между ними металась единственная замотанная воспитательница. Окна были плотно закрыты, но даже сквозь грязные стекла пробивался солнечный свет, рисуя на полу светлые полосы. Слышалось жужжание мух, пирующих на экскрементах. Отдыхать насекомые усаживались на лица малышей.

Ваня много раз пытался заговорить с детьми на соседних кроватях. Маленькая девочка, которую взрослые называли Ивановой, сидеть не умела. Чтобы хоть немного “развлечься”, она вертела головой, мотая ею из стороны в сторону. Все ее тельце постоянно находилось в напряжении, а ножки были согнуты в коленях. Обычно она лежала, отвернув от Вани лицо, и он видел у нее на затылке проплешину, образовавшуюся от соприкосновения с голым матрасом. Девочка ни разу не произнесла ни слова. Через несколько дней до Вани дошло, что она даже не стонет и вообще не издает ни звука. На его оклики она не реагировала. Воспитательницы продолжали три раза в день совать ей бутылочку, но она, похоже, не проявляла никакого интереса к еде. Вскоре Ваня заметил, что воспитательницы стали все чаще пропускать ее кормления.

По другую сторону от Вани стояла кровать Славы. Руки у него были скручены за спиной тряпкой, а сам он был крепко привязан к железным прутьям кровати. Лишенный возможности двигаться, он с силой раскачивался взад-вперед. Ваня пытался позвать его по имени, но безуспешно. Тогда он стал улыбаться своему соседу, но тот ни разу не улыбнулся в ответ. В отличие от Вани он явно не стремился к общению. Кажется, он так и не научился узнавать Ваню — даже два месяца спустя.

Посреди лба у Славы красовался синяк, который из красного быстро превращался в фиолетовый. Раньше Ване не приходилось видеть ничего подобного, и он не сводил со Славы любопытных глаз. Он не забыл, как однажды Слава напал на него, и с удовольствием вспоминал лицо парня по имени Алеша, который спас его и обработал ему раны, полив их зеленой жидкостью. Хорошо бы он опять пришел. Когда он появится, Ваня попросит его полить Славе лоб зеленой водой. Потом они о чем-нибудь поговорят, потому что Слава все время молчит, а Алеше ведь тоже надо с кем-нибудь болтать.

Ваня едва сдерживал волнение — так ему хотелось, чтобы его мечта поскорее осуществилась. Он прислушивался, не звякают ли бутылки, — это был сигнал, возвещающий, что настал обеденный час. Обычно Алеша приходил именно в это время. Ваня повернулся лицом к двери, почти убежденный, что вот сейчас она откроется и на пороге появится его друг.

Поднявшись на четвереньки, он с такой настойчивостью смотрел на дверь, что, когда она и правда открылась, ему показалось, будто он грезит наяву, как случалось с ним после посещений комнаты с коричневой плиткой. Однако в дверях стоял не Алеша, а высокий мужчина с длинными черными волосами с проседью. Вокруг рта у него тоже росли волосы. В нем все было огромно — нос, руки, не говоря уж о росте. Из нагрудного кармана рубашки он вынул пластмассовую трубочку с дырками и сунул ее в рот, после чего стал перебирать по ней длинными пальцами. Маленькая трубочка в его очень больших руках выглядела на редкость нелепо. Он подул в нее, и она заиграла. Мужчина неловко, словно танцующий медведь, переступал с ноги на ногу, пробираясь между кроватями, на несколько минут наклоняясь над каждой. Ваня видел, что все лица повернуты в сторону танцующего музыканта. Даже Слава перестал вертеться и прислушался к звучащей мелодии.

Остальные дети лежали тихо, но Ваня нетерпеливо подпрыгивал на кровати, боясь, как бы его не обошли стороной. Этот человек не должен уйти, не поздоровавшись с ним. Это очень важно! Важнее всего на свете. Музыкант должен подойти к Ване и поговорить С ним.

К счастью, дудочник направлялся в Ванину сторону. По пути он несколько раз останавливался, но в конце концов все же добрался до Вани и склонился над мальчиком. Когда он играл, то опускал брови, словно стремясь забыть об окружающем мире и сконцентрироваться на бегающих по дудочке пальцах. Потом он поглядел наверх, сделал в воздухе широкий жест рукой и снова заиграл. Вынув дудочку изо рта, он погладил Ваню по голове.

— Здравствуйте, молодой человек. Вижу, вам нравится моя музыка.

— Очень, очень нравится.

— Ты умеешь говорить! Как тебя зовут?

— Ваня. Я знаю, кто вы! Вы мой ангел-хранитель! Правильно?

Дудочник рассмеялся:

— На самом деле я пианист. Но мне нравится быть твоим ангелом-хранителем.

— Вика сказала, что ты придешь, если я посмотрю на небо и помолюсь. Вот только мне не видно неба, потому что на окнах решетки.

— Я знаком с Викой. Она рассказала мне, как ты сюда попал.

— А Сэру ты тоже знаешь?

— Конечно.

— Передай ей привет от меня. Скажи, что я думаю о ней.

— Скажу. А теперь я сыграю другую мелодию, специально для тебя.

И снова палата наполнилась веселыми звуками музыки. Ваня был счастлив, что привлек внимание мужчины с добрым лицом. Слушая его, он напрягался изо всех сил, размышляя, что бы еще такое ему сказать.

Никто не слышал, как отворилась дверь, но музыку вдруг прервал сварливый голос:

— А вы кто такой? Что вы тут делаете?

— Я музыкант. Пришел поиграть детям.

— Вам сюда нельзя. Посторонним вход запрещен.

— Но ведь за детьми никто не смотрит.

Ваня узнал женщину с гремящими ключами, которая посадила его в эту кровать, когда он приехал в интернат.

— Я привез им немного фруктов.

Музыкант показал на пластмассовый ящик, оставленный возле двери.

— У них есть все что нужно. Их кормят три раза в день. И свежие фрукты им ни к чему. Они все равно ничего не соображают.

— Еще я привез несколько раскрасок.

— Да вы на них сами посмотрите! Какие им еще раскраски? Я повторяю: у них есть все что нужно.

— Как вы можете так говорить?

Ваня понял, что посетитель не на шутку рассердился. Он уже почти кричал, но не так, как кричат от испуга, и не так, как кричат воспитательницы, когда злятся.

— Вы ничего не даете детям! А им нужна любовь, им нужна помощь. Их нужно учить. Они же люди!

— Здесь вам не образовательное учреждение. Нет здесь никаких учителей. Вы хоть знаете, что я одна дежурю, да еще две санитарки, а у нас шестьдесят детей на руках?

— Тогда вы должны радоваться, если кто-то приходит вам помочь.

— Я же сказала, это закрытое учреждение.

— Тогда я вам тоже скажу. То, что вы тут творите, противозаконно. В Финляндии эти дети учились бы в школе.

Музыки больше не было, и дети плакали громче прежнего.

— Посмотрите, что вы наделали! Всех переполошили. Как нам теперь их успокаивать? Сегодня они уже не уснут. Уходите!

Вздохнув, дудочник наклонился над ящиками с подарками. Выпрямляясь, он встретился взглядом с Ваней. Этот взгляд как будто говорил: я тебя не забуду. Потом музыкант развернулся и покинул палату.

9

Июнь 1996 года

Послание из ГУЛАГа

Вечером в пятницу Сэра устроила у себя дома кинопросмотр. Дети сидели перед видеомагнитофоном, а мамы собрались на кухне поболтать за бутылкой вина. Сегодня темой беседы был Андрей, Ванин друг, и его на диво счастливая судьба. Сэра продолжала “вербовать” волонтеров в дом ребенка № 10, и одна из женщин привязалась к Андрею. Когда она узнала, что его, как и Ваню, собираются отправить в интернат для умственно отсталых, то позвонила своей сестре в Соединенные Штаты и настойчиво попросила, пока не поздно, подыскать для мальчика приемных родителей.

Понадобилась всего пара звонков, и во Флориде нашлась семья, мечтающая усыновить ребенка. Правда, о России они не думали, но после телефонного звонка решили, что сам Бог посылает им Андрея.

К сожалению, Ване не так повезло. Вив, подруга Сэры, поинтересовалась, как там Ваня, и удивилась, почему она его не навещает. Сэра почувствовала себя неуютно.

— Ты не думаешь, что тебе пора с ним повидаться? — настаивала Вив. — Надо же посмотреть, как он там устроился. Я могла бы тебя отвезти.

“Я все еще сомневалась, — вспоминает Сэра. — Мне казалось, что я ничего не могу сделать для этого мальчика. Россия приговорила Ваню к медленной смерти. Детей из психушек не усыновляли, и у него не было ни малейшего шанса попасть за границу. Да, Адель просила меня вернуть Ваню в дом ребенка, но если даже она — главный врач — была не в силах этого добиться, что я-то могла? Я боялась, что своими посещениями вселю в него напрасную надежду”. Однако забыть Ваню оказалось не так-то просто.

Через пару недель около полуночи в квартире Сэры раздался телефонный звонок. В это время мог позвонить только один человек — Сергей, концертирующий пианист, известный как активный борец за права детей. И, по мнению Сэры, самый гениальный и самый несносный человек на всей планете. После того как у него родился второй ребенок с синдромом Дауна, он поставил себе целью выяснить, какова участь таких детей в России. Разобравшись в ситуации, он пришел в ужас и основал ассоциацию “Даун-синдром”. Не имея ни денег, ни поддержки политиков, он сражался в одиночестве, стремясь разбудить совесть россиян, заперших в психоневрологических интернатах десятки тысяч детей. Отдаваясь своему делу, он не признавал никаких ограничений: каждый заработанный им рубль уходил на нужды ассоциации, все без исключения друзья и знакомые были мобилизованы на битву, которую он вел. Ничего не делая наполовину, он и от других ждал такой же самоотдачи. Какую бы помощь ему ни предлагали, он всегда говорил, что этого слишком мало. Сэра напряглась в нехорошем предчувствии: сейчас последует невыполнимая просьба.

— У меня для вас послание. Я сегодня был в одной психушке под Москвой. Ужасное место. Играл там для детей… И познакомился с мальчиком, который сказал, что знает некую Сэру. Насколько я понял, это вы и есть. Он передает вам привет. Говорит, что думает о вас.

— Похоже на Ваню. Я навещала его в доме ребенка. Этот мальчик на моей совести. В выходные обязательно съезжу к нему. Спасибо, что позвонили.

— Постарайтесь, пожалуйста. Он очень просил.

— Конечно. Обещаю.

Утром Сэра позвонила Вив и договорилась о поездке в интернат. Будет кому в случае чего оказать моральную поддержку.

Адель дала Сэре довольно расплывчатые ориентиры относительно местонахождения нового “дома” Вани — станция метро, два автобуса. Ценой бесконечных расспросов подруги в конце концов добрались до пустыря, мимо которого ходил автобус. Остановка так и называлась — “Интернат”. Неподалеку обнаружился дорожный указатель с надписью “ИНТЕРНАТ” и стрелкой, направленной вправо. К сожалению, указатель кто-то своротил, так что стрелка теперь упиралась прямо в землю.

В отличие от дома ребенка № 10, расположенного в центре города, но укрытого от глаз, здания интерната высились на бескрайнем просторе сельской России, ни от кого не прячась. Но лишь самые совестливые родственники приезжали в эту дыру.

Оставив автомобиль возле знака, дальше женщины двинулись пешком. Охранников у ворот не было. Впрочем, от кого тут было хоть что-нибудь охранять? Сэра и Вив толкнули ближайшую незапертую дверь и в растерянности остановились, не представляя, что делать дальше. Но тут перед ними как по волшебству материализовался подросток в грязной одежде не по росту и с самокруткой в зубах. Он согласился отвести их в детское отделение. Они миновали бесчисленные коридоры и темные лестницы. Парень забарабанил в дверь. Им открыла женщина, очевидно воспитательница. Сэра решила играть роль тупой иностранки. Она пришла навестить мальчика, без передышки затараторила она, с которым познакомилась в доме ребенка № 10, она привезла ему подарок и просит разрешения с ним повидаться, хотя бы минутку. Не успела Сэра завершить свою тираду, как воспитательница захлопнула дверь у нее перед носом. Надо получить разрешение у дежурного врача, буркнула она. Тем не менее попросила санитарку проводить женщин на первый этаж.

В кабинете дежурного врача оказалось очень уютно. Комната утопала в коврах. На подоконниках пышным цветом цвели растения в горшках. Имелся и телевизор, который женщина-врач как раз смотрела.

“Она была настроена очень враждебно. Я сразу поняла, что ее придется долго уламывать пропустить нас к Ване. Зачем вы приехали, в лоб спросила она.

Опять мне пришлось произносить целую речь. Мы с Ваней давно знакомы по дому ребенка, говорила я, и успели подружиться. “Одно дело там, другое — здесь*, — отрезала она. Тогда я сказала, что навестить мальчика меня просила главный врач дома ребенка. И добавила, что приготовила Ване подарок. В ее глазах вспыхнул алчный интерес. Она стала выпытывать, что именно я привезла.

И тут же сказала, — продолжает Сэра, — что к Ване нельзя, так как в интернате карантин. По взглядам, которые она бросала санитарке, я догадалась, что она просто врет. Но я не отступала, и в конце концов она сдалась. Только предупредила санитарку: “Не пускай их в детскую палату. И одних не оставляй”.

Они опять поднялись на пятый этаж, и санитарка отперла металлическую дверь. За ней тянулся коридор, заканчивавшийся еще одной дверью, тоже, разумеется, закрытой. Санитарка повернула ключ в замке, и Сэра с Вив застыли на пороге, оглушенные представшим их взору кошмарным зрелищем. Голые дети лежали на клеенчатых матрасах, в кроватях за высокими железными решетками — ни дать ни взять звери в клетках. Они лежали в лужах мочи, на своих экскрементах. Некоторые были в самодельных смирительных рубашках.

Сэра вспоминает: “У меня перехватило дыхание, когда я узнала некоторых малышей из тех домов ребенка, что я посещала. В кроватке возле самой двери лежал Дима из дома ребенка № 17. Он тоже узнал меня и пополз ко мне по мокрому матрасу. Нормальный с виду малыш, который запрыгал в угловой кроватке, тоже показался мне знакомым. Это был Алеша из дома ребенка № 4”.

Сэра высматривала Ваню, но, прежде чем она нашла его, санитарка выставила ее из палаты и закрыла дверь.

Женщин привели в комнатку для свиданий, и Вив прошептала Сэре на ухо:

— Они прекрасно знают, что творят беззакония, поэтому не хотят пускать свидетелей.

Ваню принес подросток. На ребенка нацепили какие-то несуразные вылинявшие одежки: рубашку в черно-зеленую клетку из грубой ткани и мешковатые пижамные штаны. Дополняла картину нелепая фиолетовая кофта.

Как обычно, первым делом Ваня сообщил самое главное.

— Я хочу спать, — едва слышно проговорил он. Видно было, что он изо всех сил старается одолеть воздействие сильных седативных препаратов. Сидеть он был не в состоянии и, как старичок, привалился к спинке стула.

Сэра показала ему фотографию Андрея и спросила, кто это. Сначала Ваня ответил, что это он сам, потом чуть подумал и сказал:

— Андрей.

Они не пробыли вместе и трех минут, когда пришла воспитательница — проверить, все ли в порядке. Сэра спросила, есть ли у детей игрушки. Конечно, ответила та, целая игровая комната. Ваня повернул голову и наградил воспитательницу взглядом, который был понятен без слов:

— “Ну и вранье”.

Воспитательница дала им еще пять минут.

“Мы были намерены еще раз осмотреть комнату, в которой, как мы поняли, Ваня проводил двадцать четыре часа в сутки. Мы вошли, и Дима опять пополз ко мне через лужу на матрасе. Я протянула к нему руку, но меня грубо одернули. Когда я отдавала Ваню воспитательнице, он прошептал мне на ухо:

— Я буду думать о тебе”.

Подростки хотели проводить Сэру и Вив до выхода, но воспитательница не разрешила. Она лишь махнула рукой в сторону лестницы и потащила подростков обратно в отделение.

Уже выйдя на крыльцо, Сэра и Вив с удивлением услышали голоса, доносившиеся из окна. Лиц за решеткой видно не было, но они заметили махавшие им на прощание руки. Подростки кричали:

— Пожалуйста, приезжайте еще! Приезжайте завтра. Завтра у нас будет лучше. Приезжайте, пожалуйста!

До автомобиля женщины добирались в состоянии шока.

Вив пыталась осмыслить увиденное:

— В домах ребенка воспитательницы похожи на смотрительниц в зоопарке. А здешние просто тюремщицы. И что-то уж очень быстро нас выпихнули. Как будто мы навещали арестанта.

— Особо опасного арестанта — убийцу. — Некоторое время они молча ехали по полю. — Самое ужасное, что эта психушка стоит в стороне, подальше от любопытных глаз. Раньше нацисты так же строили концентрационные лагеря. И людям легко было говорить, что они понятия не имели о творившихся там ужасах.

— Сэра, мир должен узнать об этих детях.

— Согласна. Но с чего начать?

— У тебя муж журналист. Пусть напишет статью.

— Боже мой, да разве я его не просила? Тысячу раз! А он знай твердит, что это ни для кого не секрет. Газета ждет от него совсем других статей — о возвращении к власти коммунистов.

— А ты расскажи ему, что мы сегодня видели. Может, он и сам сюда прокатится?

Сэра и Вив добрались до городского центра. Плакаты на всех углах сулили людям счастливое будущее, если они проголосуют за переизбрание Ельцина. Сэра ясно видела, что за обещаниями свободы и благополучия не стоит ничего, кроме пустоты. Обыкновенный обман. Для бедных и обездоленных в стране ничего не изменилось, зато власти предержащие богатели с каждым днем. Как может общество называть себя свободным, если оно без всякой причины посадило под замок тысячи своих детей?

У Сэры оставалось еще одно дело. Она попросила Вив высадить ее возле дома ребенка № 10. В первый раз она не боялась, что ее выгонят. Адель послала ее с заданием, и теперь она приехала отчитаться. К своему удивлению, во дворе под липой Сэра увидела два манежа с так называемыми безнадежными детьми. Это был один из редчайших случаев, когда их вынесли во двор глотнуть свежего воздуха. Малыши с призрачно-белыми личиками лежали неподвижно, точно так же, как в помещении, только моргали от яркого света. Словно ночные существа, неожиданно оказавшиеся на солнце. Три малыша сидели в ходунках. На сей раз их не привязали к манежу, но двигаться они все равно не могли, потому что колеса застревали в траве.

Адель суетилась возле манежа, одна стенка которого порвалась, и затягивала дыру старой веревкой.

Сэра приблизилась. и Адель поглядела на нее снизу вверх.

— Я только что видела Ваню, — вырвалось у Сэры, которая даже не поздоровалась с Аделью.

— Вот спасибо, вот спасибо. Как он там?

Адель сцепила руки в знак благодарности за то, что ее желание было выполнено.

— Вы были правы, Адель. Это ужасное место. Даже хуже. И я не понимаю, как Ваня оказался там.

Откуда-то появились воспитательницы, которые тоже хотели услышать новости.

— Это концентрационный лагерь. Других слов для этого кошмара у меня нет.

Воспитательницы затаили дыхание от смелости Сэры, произнесшей запретные слова. Адель закрыла глаза, словно желая отстраниться от услышанного.

— Я не понимаю, — продолжала Сэра, не выбирая слов, — почему вы посылаете своих детей в такие заведения?

Адель словно язык прикусила. И тут заговорила одна из воспитательниц:

— Это не мы. Над нами Министерство здравоохранения. А эти заведения подчиняются другому министерству — Министерству социального обеспечения. Они решают, куда отправлять детей.

— Но вам же известны условия в этих интернатах?

— Нет. Мы там никогда не были. Когда дети нас покидают, мы больше с ними не видимся.

Адель пробормотала что-то нечленораздельное и ушла в дом. Разбрелись кто куда и воспитательницы.

Сэра осталась одна. Этот короткий диалог прояснил для Сэры то, чего она не могла понять несколько месяцев. Для нее было загадкой, почему воспитательницы в доме ребенка совершенно не интересуются будущим детей. Почему никто не вспоминает о советах доктора Свангера. Почему они не учат детей говорить и ходить. Почему не добиваются самых простых операций. Почему Ване не исправили зрение.

“В тот момент мне открылась истина. Воспитательницы не чувствовали ответственности за судьбу малышей, дома ребенка были перевалочным пунктом, откуда детей переводили неизвестно куда. Может, эти женщины и подозревали, что детям там будет еще хуже, но они не хотели об этом задумываться. Они не могли позволить себе установить эмоциональную связь с ребенком хотя бы из чувства самосохранения. Зачем привязываться к детям, с которыми все равно придется расстаться? дом ребенка представлял собой нечто вроде склада, куда детей помещали на время, до оформления документов, после чего их распределяли по указанным адресам.

Однако нашелся необыкновенный ребенок, который не захотел быть раздавленным страшной системой и проделал дыру в стене, окружавшей психушку. Через эту дыру он отправлял послания на волю. Несчастный слабый малыш, голодный, напичканный лекарствами, не имеющий семьи, продолжал бороться. Против него была вся система, но он не сдался”.

К Сэре, помахивая листком бумаги, подошла Адель. На листке было восемь строчек, написанных от руки по-английски. Сэра прочитала их, не сдерживая удивления. “Меня зовут Виктория. Я забочусь о мальчике шести лет Ване Пастухове, который сейчас находится в ужасных условиях. Но это очень умный и хороший мальчик. Не могли бы вы позвонить мне на работу или домой до восьми часов утра или после двадцати трех часов?"

— Кто эта женщина?

— Ее зовут Вика. Она очень привязалась к Ване, когда он был тут.

— Она работает у вас?

— Нет, она волонтер, как и вы.

— Почему же я ни разу ее не видела? Почему вы не рассказывали о ней раньше?

У Адели не было ответов на эти вопросы.

— Вика навестила Ваню в интернате. Она пыталась ему помочь. А теперь ей нужны вы. Я не читаю по-английски, но думаю, что это номера ее телефонов.

— Конечно, я ей позвоню. И все-таки мне непонятно, почему вы никогда о ней не упоминали.

Пробурчав что-то про дела на кухне, Адель исчезла.

Сэра стояла неподвижно, вновь и вновь перечитывая короткий текст. Она давно мечтала о знакомстве с какой-нибудь москвичкой, видевшей, как и она, потенциал в детях, которым судьба уготовила стать “лагерной пылью”. Как же встретиться с ней? Через два дня Сэра с детьми собиралась уехать из Москвы на летние каникулы. Из-за нерешительности Адели были потеряны несколько месяцев.

— По крайней мере, я могу позвонить Вике перед отъездом, — решила Сэра.

10

Июль — октябрь 1996 года

Зелен виноград

Когда в субботу в половине восьмого утра затрезвонил будильник, Вике хотелось одного: залезть с головой под одеяло и зажмуриться. Ночью было до того жарко, что она почти не спала. Бабушкина квартира располагалась под самой крышей, и летом находиться в ней было невозможно. Но тут Вика вспомнила, что в восемь должен прийти муж Сэры. Он позвонил несколько дней назад и попросил съездить с ним в Филимонки и повидаться с Ваней. Откровенно говоря, Вике совсем не хотелось туда возвращаться. Она все еще не могла забыть тягостную процедуру, в результате которой Наташа отказалась от своих родительских прав. Представитель агентства по усыновлению сказал, что для завершения юридических формальностей потребуется примерно шесть месяцев, так что до конца года вытащить Ваню из интерната не получится. Вика боялась, что столько он не выдержит. И не знала, какие еще шаги предпринять.

Когда позвонил Алан, первым побуждением Вики было отказаться. Но он говорил так вежливо и почтительно, что она не рискнула сказать “нет”. Вика всегда считала журналистов людьми исключительно грубыми и агрессивными, располагавшими целым арсеналом способов добиваться своего. Она сказала: “Если заедете за мной домой, я согласна”. Он ответил, что будет в восемь. Оставалось полчаса, а Вика все еще лежала в постели.

К счастью, бабушка уже хлопотала на кухне. Пришлось по-быстрому убирать постель и складывать диван, который Вика делила с бабушкой. Она крикнула, что надо заварить чаю покрепче и приготовить что-нибудь из еды. На столе, кроме миски с кусковым сахаром и тарелки с весенним луком, лежала только пачка вафель.

Вика достала коробку с ботиночками, которые ей передала для Вани одна из прихожанок церкви. Никакой еды для пикника не оказалось, поэтому она решила, что попросит Алана остановиться по пути возле магазина и купит все необходимое. Загудел домофон, Вика нажала кнопку, и Алан стал подниматься. На каждом этаже его лаем приветствовали собаки.

Отперев дверь, Вика призадумалась. Кто, скажите на милость, поверит, что этот высокий и худой мужчина — ее двоюродный брат, если внешность выдавала в нем стопроцентного англичанина? Вместо майки, какую обязательно надел бы в жаркую субботу москвич, на Алане была клетчатая рубашка с длинными, закатанными по локоть рукавами.

— Вы готовы? — спросил он.

— Не совсем. Проходите, выпейте с нами чаю и познакомьтесь с моей бабушкой.

Вика усадила Алана за стол. Краем глаза она поглядывала на гостя, стараясь догадаться, какое впечатление на него произвели их тесные апартаменты. Уж не в замке ли он вырос? По-русски он говорил с аристократическим акцентом, а кожаные с дырочками туфли блестели как новые. Повисло напряжение, но он не предпринимал ничего, чтобы его разрядить. Разливая чай, Вика так нервничала, что промахнулась мимо чашки, и на столе образовалась лужица. Неужели этот человек сумел так очаровать ее, разговаривая по телефону? Сейчас ему явно хотелось поскорее отсюда сбежать.

Алан встал из-за стола:

— Я везу ящик с апельсиновым соком и немного винограда из супермаркета. По дороге мы можем купить что-нибудь еще.

Вика схватила коробку с ботинками и торопливо попрощалась с бабушкой, напомнив, чтобы не забыла почитать Библию.

Уже в машине Вика обратила внимание на большой черный фотоаппарат, вероятно профессиональный, который лежал на заднем сиденье.

— Вы не сможете пронести фотоаппарат в психушку. Если там узнают, что вы журналист, беды не оберешься. Не то что вас, и меня больше на порог не пустят.

— Но мне необходимы снимки. Нет фото, нет статьи.

Вика поняла, что без осложнений не обойдется. Она объяснила, что просто так ворваться к детям нельзя. После визита пианиста Сергея персонал интерната утроил бдительность. Дело в том, что Сергею удалось незаметно заснять происходящее в психушке на видео, и материал был показан по российскому телевидению. Директор пришел в ярость и в наказание вдвое урезал зарплату сотрудникам. Путь в детское отделение подсказала Сергею именно Вика, но, к счастью, об этом никто не знал. Она отлично понимала, что афишировать свое знакомство с Сергеем ей вряд ли стоит.

Поездка продолжалась в неловком молчании. Правда, движение на дороге было оживленным — люди уезжали из города на выходные.

Вика заговорила, лишь когда они поравнялись с рынком. Она провела Алана мимо многочисленных ларьков, торговавших водкой, джин-тоником в банках, сигаретами и сникерсами, к прилавкам с овощами и ягодами.

Приближаясь к крестьянского вида женщине, Вика сразу “положила глаз” на ее огурчики, лук и свеклу. Отдельно стояла единственная пластмассовая коробка с черной смородиной. Ягоды были большие и сочные, как раз такие, как надо Ване, подумала Вика. Алан сказал, что заплатит сам, и после несерьезной попытки поторговаться сунул женщине столько денег, сколько Викиной бабушке хватило бы на неделю.

Алан спросил Вику, не купить ли ей булочку, и она, не подумав, показала на чебуреки, которыми торговал грузин с римским носом и стоявшими дыбом усами:

— Может быть, вот это…

В ту же минуту ей стало совестно — получилось, что она выпросила чебурек. Да еще продавец подмигнул ей и похотливо усмехнулся, открыв рот, полный золотых зубов, окончательно вогнав Вику в краску.

Забрав покупки — сладкую булочку, два чебурека и бесценную черную смородину, — они вернулись к машине, и здесь им бросился в глаза рекламный щит с надписью “Fast Food”. Вике еще не встречалось это английское словосочетание. Без всякой задней мысли она спросила:

— Это что, еда, которой вы питаетесь в пост?

Алан приветливо улыбнулся:

— Учитывая количество постных дней в православном календаре, такой бизнес принес бы кучу денег.

Пока они ходили по рынку, атмосфера несколько разрядилась. Алан спросил, чем Вика занимается, и она сказала, что работает секретарем в финской строительной фирме, а по вечерам изучает Новый Завет. Занятия иногда затягиваются до полуночи. Так что на работе она появляется не в лучшей форме, да еще без конца отпрашивается, чтобы съездить к Ване. Кажется, ее начальник начинает терять терпение.

— Так зачем же вы навещаете Ваню?

— Меня об этом еще никто не спрашивал, — ответила Вика. — А вы уверены, что ваша статья поможет ему? Что вы собираетесь написать?

— Пока не знаю. Обычно я не делаю сентиментальных репортажей. Британская пресса не занимается помощью отдельным людям, она провоцирует скандалы. Сначала я подам сигнал, а там посмотрим, какая на него будет реакция.

— Что это значит?

— Это значит, что мы посмотрим, какой будет резонанс.

За пределами Москвы машин стало меньше, и теперь по обе стороны дороги тянулись поля. Вика еще раз подумала, как было бы хорошо взять Ваню на пикник. Вот уж он будет счастлив.

Но вот они выбрались из автомобиля. Вике показалось, что природа затаила дыхание. Солнце скрылось, ветер стих, даже птицы умолкли и попрятались. Наверное, будет дождь. Ворота, несмотря на взбучку, полученную охранниками за Сергея, стояли открытыми. Однако Вика рано успокоилась. Не успели они войти в здание, как перед ними выросли два плечистых охранника в солнцезащитных очках, как будто прыгнувшие сюда прямиком из голливудского боевика. Вика испугалась: как же пробраться наверх, да еще с иностранцем в придачу? Однако она не выказала своего страха, напротив, небрежно бросила на ходу, что они идут к главному врачу, благо его имя она помнила твердо. Алан разумно молчал, и охранники их пропустили.

Появились и другие признаки того, что охранники теперь не последние люди в больнице. Единственное стеклянное окошко в двери детского отделения было забито куском фанеры, словно завершая изоляцию детей от внешнего мира. Вика решительно постучала в дверь, и несколько минут спустя к ним выглянула воспитательница.

— Без разрешения нельзя.

— Я к Ване! — Вика не собиралась сдаваться. — Я постоянно к нему хожу. Директор меня знает.

— Теперь у нас другие правила.

— Я всю неделю названивала, чтобы получить разрешение. Не моя вина, что у вас телефон не работает.

— Ну ладно. — Викин напор подействовал. — Пятнадцать минут.

Вонь от мочи и экскрементов в жару была еще ужаснее. Вика провела Алана в комнату с белым кафелем и попросила подождать.

— Я должен взглянуть на комнату, где детей держат в клетках. Мне надо все увидеть своими глазами.

— Не надо, прошу вас. Это покажется им подозрительным. Делайте, как я говорю, или нас выгонят.

Вика отправилась за Ваней. Воспитательница следовала за ней по пятам. Вика спросила, нельзя ли ей погулять с Ваней:

— Ему нужен свежий воздух.

Воспитательница и слышать ничего не желала:

— Вы что, не видите, что собирается дождь? А вдруг он у вас промокнет?

Когда она ушла, Алан заметил:

— Как летний дождь может повредить ребенку? На самом деле ему вредит круглосуточное пребывание в кровати.

Вика поставила Ваню на коленки в кресле около окна, чтобы он смог посмотреть на двор, и сама села рядом. Снаружи не было никакого движения, разве что бегали бродячие собаки. Упали первые капли дождя, и Вика, протянув руку между прутьями, показала эти капельки Ване.

— Дождь… Помнишь, это дождь?

Однако Ваню больше заинтересовала коробка с черной смородиной. Как ни трудно ему было, он все же брал ягоду за ягодой и отправлял их в рот, наслаждаясь кисло-сладким соком.

Дождь превратился в ливень, с которым не в силах были справиться водосточные трубы и канавы.

Ваня отвернулся от окна и посмотрел на Вику. Голос снова вернулся к нему:

— Как Андрей?

— Отлично. Но он очень скучает по тебе.

— Передай, что я думаю о нем. Когда его привезут?

— Не знаю, Ваня. Не знаю, когда вы снова увидитесь. — Вика не могла сказать ему правду о том, что Андрей никогда не появится в интернате. Она лишь повернулась к Алану: — Вы, конечно, знаете, что Андрея увезут в Америку, — произнесла она по-английски.

— Да, конечно. Его усыновляет одна семья во Флориде.

— А ведь он тоже мог бы тут оказаться. Правда, вряд ли выжил бы.

Вика рассказала Алану о том, что это Ваня научил Андрея говорить. Без Вани он бы пропал.

Выложив на столе дорожку из черной смородины, Вика попросила Ваню поделить ягоды. Мальчик медленно, словно засохший цветок после полива, возвращался к жизни. Он выпрямил спину, а предлагая ягоды Алану и Вике, не забывал говорить “пожалуйста".

— Видите, какой умный мальчик.

— Да… Собственно говоря, он ничем не отличается от моего сына.

Воспитательница принесла миску с жидким овощным супом и кусок хлеба и поставила миску перед Ваней.

— Покормите его, раз уж вы здесь. А потом вам все-таки придется уйти.

Вика спросила, нельзя ли им покормить и девочку, кроватка которой стояла рядом с Ваниной. Получив согласие, пошла за ребенком.

— Это Света, — сказала она, пристраивая малышку на колени Алану. — Ее надо кормить, а то Ваня говорит, она совсем перестала есть.

Ложкой Вика приоткрыла Свете ротик, чтобы влить немного супа, но девочка сморщилась, словно от боли, и отвернулась.

— Может быть, суп слишком горячий? — проговорил Алан. — В качестве отца я давно знаю, что сначала надо подуть на ложку.

— В качестве дипломированного физика я не нуждаюсь в повторении элементарных истин.

Заинтересовавшись спором папы и физика, Света как будто обрела аппетит.

В конце концов Алан сообщил, что у него родилась идея статьи.

— Два маленьких мальчика живут в доме ребенка. Они близки как братья. Но судьба не щадит их дружбу. Одного безжалостно бросают в психушку в российской глубинке, а второй обретает свободную жизнь во Флориде. История о двух мальчиках — вот как это надо подать. Даже редактор с каменным сердцем не откажется от такого материала. Но, Вика, мне все равно нужна фотография. Без хорошей фотографии ничего не выйдет.

Алан хотел было встать и удивился, обнаружив, что все еще держит на коленях Свету. Он тотчас понял, что она описалась, намочив ему брюки.

— Вика, мне необходим аппарат, — заявил он. — Надо сфотографировать Ваню.

— Нет, у нас из-за этого возникнут проблемы, — твердо стояла на своем Вика.

— Вика, Вика, — пропищал Ваня, но они его не слышали.

— Вы не понимаете, что такое пресса. Без подходящей фотографии я не смогу напечатать материал о Ване.

— А вы не понимаете, как трудно сюда проникнуть. — Вика помахала ложкой в подтверждение своих слов. — Чуть что, и они захлопнут дверь у меня перед носом.

— Ладно. Я приехал, чтобы что-нибудь сделать для него, а не сидеть в луже мочи.

Алан и Вика обменялись поверх Светиной головы не самыми нежными взглядами.

— Вика, Вика, дядя Алан! — На сей раз Ваня был услышан. Алан и Вика повернулись к Ване, удивившись, что он запомнил английское имя. А Ваня сиял и показывал на окно: — Дождь кончился. Теперь вы возьмете меня погулять?

Хотя воспитательница и приказала им уйти после обеда, но в коридоре никого не было, и они, подхватив Ваню, понесли его вниз. Обычно воспитательницы, покормив детей, устраивали себе перерыв. Единственным человеком, который повстречался им на пути, был Алеша — подросток с крестом на шнурке от ботинок.

— Здравствуй, Алеша! Рада тебя видеть. Мы с Ваней идем во двор.

— Я с вами.

Умытый дождем мир блестел и переливался. Избавившись от нестерпимой вони детского отделения, все с наслаждением глубоко вдохнули свежий воздух. Они пробирались по руинам когда-то огромной церкви из красного кирпича. Над фундаментом поднялась высокая трава. Вокруг здания росли деревья, пряча его от чужих глаз. Над листвой возвышалась лишь розовая колокольня с лишенными стекол окнами.

Рядом с церковью был заброшенный яблоневый сад. Алеша вытер досуха скамейку, на которую посадили Ваню. Пока малыш привыкал к солнечному свету, Вика достала ботиночки и обула мальчика.

— Неужели у них тут нет обуви для детей? — спросил Алан.

— Он постоянно в постели. Ни у кого из здешних ребят нет обуви. У них и одежды нет. Их одевают, только когда кто-нибудь приходит.

Вика подняла Ваню и, поддерживая под мышки, поставила на землю. К ним подскочил Алеша и стал держать мальчика с другой стороны. Они хотели, чтобы Ваня сделал хотя бы несколько шагов по посыпанной песком тропинке, но, увы, как и предполагала Вика, эксперимент не удался. Ване были нужны постоянные упражнения, не говоря уж о кинезотерапии, а не помощь доброхотов от случая к случаю.

На глаза Алану попалась крепкая хибарка, пристроенная сбоку разрушенной церкви. Выкрашенная желтой краской, под солидной крышей, с двумя новыми замками и лаконичной вывеской над входом: “МОРГ”.

— Это и вправду морг? — спросил Алан у Алеши.

— Да… Это я ношу туда мертвецов.

— Часто?

— Еще бы… Несколько раз в неделю. И из детского отделения тоже, — с удовольствием пугал он посетителей грозной правдой из жизни психушки.

— Ну и дела, — проговорил Алан по-английски, чтобы мальчики его не поняли. — Значит, единственное, что гарантировано детям, — это место в морге, и им напоминают об этом каждый раз, когда они выходят во двор.

Алан сказал, что пойдет в машину за фотоаппаратом, и у Алеши загорелись глаза.

— У вас есть машина? А можно мне с вами?

К возвращению Алана Ваня, надышавшийся воздухом, чуть порозовел и стал немного похож на себя прежнего. Однако журналисту это пришлось не по душе.

— Эй, Ваня, — проговорил он, глядя в видоискатель. — Не надо улыбаться. Мне нужно, чтобы у тебя было грустное лицо. Нам надо взбудоражить чувства читателей “Дейли телеграф”. А как мне это сделать, если ты улыбаешься?

Вика засмеялась:

— Он улыбается, потому что ему с нами хорошо.

— И что вы предлагаете, чтобы он опять стал печальным?

— Ничего. Я же не хочу, чтобы он страдал.

— Вика, вам фатально не хватает знаний о действии средств массовой информации. Дайте-ка мне виноград.

— Он не очень спелый. У Вани разболится живот.

— Отлично. Вот, Ваня, возьми виноградину.

Ваня взял ягоду, с готовностью положил ее в рот и надкусил. Однако виноградинка оказалась кислой, и лицо мальчика скривилось в гримасе. Алан щелкнул затвором.

— Отлично. Я знал, что ты сможешь. А теперь выплюнь ее.

Алан повернулся к Вике:

— Думаю, это сыграет на душевных струнах некоторых читателей. Дело сделано. Пожалуй, пора домой.

Полчаса спустя они уже сидели в машине. Вика вдруг поняла, что зверски проголодалась, и предложила немедленно съесть чебуреки. Однако Алан решил отъехать подальше от психушки и остановился возле березовой рощицы. Под деревьями росли прелестные желтые цветы с лиловыми верхними лепестками. Земля еще не высохла, и они не стали выбираться наружу, а просто открыли дверцы и принялись за чебуреки, запивая их апельсиновым соком.

Алан предложил Вике сигарету, которую она с удовольствием закурила.

— Вы меня развращаете.

— Нет, это вы меня развращаете. Я не должен вмешиваться в ваши дела. Я не должен ввязываться в благотворительность.

— Тогда зачем вы ввязались?

— Сегодня утром я задал вам тот же вопрос, а вы промолчали. Ну и я тоже не отвечу.

— Но вы же напишите о Ване? Вы — наша единственная надежда.

— Сделаю, что смогу. Но я не могу писать о Ване, пока не закончатся выборы и в Москве не перестанут взрываться автобусы. Придется ему подождать.

Алан включил радио и постарался поймать новостную волну.

Опять Вике показалось, что ее надежды рушатся. Неужели этот журналист не понимает, чего ей стоит каждая поездка в Филимонки? Она рассердилась на него. Будь у нее деньги на автобус, выпрыгнула бы из машины и добралась домой сама.

Не пожелавший брать на себя никаких обязательств журналист и молодая девушка, затеявшая крестовый поход за вызволение Вани из ада, бросили в мокрую траву окурки и, погруженные каждый в свои мысли, заторопились в Москву.

Прошли сутки, а Вика все еще чувствовала себя обиженной безразличием журналиста к Ваниной судьбе. Ей не терпелось узнать, собирается ли он писать статью. Несмотря на поздний час, она решила позвонить Алану. Он опять стал очаровательным английским джентльменом и сказал, что еще долго не сможет забыть Ваню, потому что от его блокнота до сих пор смердит вонью психушки. Он уже успел переговорить с редактором. Тот предвидел бурную реакцию добросердечных читателей и боялся наплыва телефонных звонков.

— Но это же хорошо! — воскликнула Вика. — Может быть, кто-нибудь из них захочет усыновить Ваню?

Алан ответил, что газета вовсе не желает оказаться вовлеченной в судьбу мальчика, да им и сотрудников не хватит отвечать на читательские звонки. Как бы там ни было, Алан уговорил редактора поставить материал в один из августовских выпусков, когда с новостями бывает негусто.

Вика положила трубку. Неужели Алан так и не понял, насколько важно выиграть время? Каждый день, проведенный Ваней в интернате, буквально высасывал из него жизнь. Ее одолевало отчаяние. Снова она одна против целого мира…

Однако Алан все же написал статью и до публикации показал ее Вике. Вика не согласилась только с одним его выводом. Алан утверждал, что таким подросткам, как Алеша, суждена ранняя смерть, тюрьма или пожизненное содержание в психушке.

— Вы не правы. Вера в Бога дает Алеше силы, которых нет у его приятелей. Его ждет другая судьба.

В середине августа статья Алана появилась в газете под заголовком “Сироты, брошенные Матерью-Россией". Ее сопровождало несколько жутких фотографий: мальчик в смирительной рубашке, дети с синдромом Дауна в манеже без единой игрушки. Рядом напечатали снимок: радостно улыбающийся Андрей с выгоревшими на солнце волосами. Он прижимал к уху пластмассовую трубку, как будто разговаривал по телефону со своей будущей семьей во Флориде. И тут же, подчеркивая контраст, фотография обритого наголо Вани: сдвинув брови, он смотрел прямо в объектив, словно спрашивал: “Почему я здесь? Чем я заслужил такую участь?” Лишь очень дотошный читатель мог бы заметить, что у него чуть раздута щека, за которой пряталась кислая виноградина.

Британцы, естественно, не остались равнодушными к публикации. Одна женщина выразила твердое намерение усыновить Ваню. Но радость Вики была преждевременной. Сэра объяснила ей, что из-за отсутствия соответствующего соглашения между Великобританией и Россией процедура международного усыновления невероятно сложна. Итак, Ванины шансы были практически равны нулю. Но он об этом не знал и по-прежнему ждал своего ангела-хранителя.

В октябре Вику уволили. Она снова и снова прокручивала в голове события последних месяцев. Да, она немало сделала для Вани. Но все ее усилия ни к чему не привели. Она хотела перевести его в детский дом, где он мог бы учиться, но его туда не приняли. Она уговорила Наташу отказаться от родительских прав, чтобы ребенка усыновила приемная семья, но оказалось, что все гораздо сложнее, чем она предполагала. Она привезла журналиста, чтобы он собственными глазами увидел, в каких условиях живут несчастные дети, и он написал честную статью, но и это ничего не изменило. Ваня продолжал медленно угасать.

Безрезультатная борьба измотала Вику. Она молилась, чтобы Бог послал ей сил, и тут вдруг ей пришло в голову, что в трагической судьбе Вани виновата вовсе не она. Не она родила его на свет. Не она отдала его под опеку государства. Не она отправила его в психушку. Она могла только горевать, что ничем не может ему помочь. “Я билась головой об стену. Меня охватило чувство, что я ничего не значу в этой жизни. У меня опустились руки”.

Оставалось последнее. Надо было съездить в дом ребенка и признаться, что все ее старания ни к чему не привели. Они там тоже расстроятся, ведь, как ей казалось, они тоже переживали за судьбу Вани. Вика заставила себя вылезти из постели, заварила крепкий чай, положила в чашку три ложки сахара и, подойдя к телефону, набрала знакомый номер. Довольно долго никто не брал трубку. Наконец, Вике ответил тихий голос, почти полностью заглушаемый помехами.

— Адель, это вы?

Голос на том конце провода что-то прошелестел.

— Адель, — почти крикнула Вика, — мне надо поговорить с вами о Ване.

— Ну конечно! Все замечательно устроилось, правда? — отозвался голос.

Вика нахмурилась. О чем это Адель?

Помехи усилились, и Вика разобрала всего несколько слов. Ей послышалось или Адель в самом деле сказала: “Он здесь… Он вернулся”?

— Кто? Кто вернулся?

Вика сползла на пол.

— Ваня здесь. Вернулся в дом ребенка. Его сегодня утром привезли, — продолжала Адель. — Совсем недавно. Ну, сами увидите. Мы вас ждем.

Меньше часа потребовалось Вике, чтобы добраться до дома ребенка № 10. В коридоре ей никто не встретился, зато ее оглушил громкий крик, эхом метавшийся между стенами. Вика двинулась на этот крик. Голос вроде знакомый… Но нет, с чего бы Ване так кричать? Между тем невидимый ребенок прямо-таки заходился в истерике. Навстречу Вике вышла женщина в белом халате.

Она осуждающе посмотрела на Вику:

— А, это вы! Может, хоть вы объясните, что происходит. Он говорит, что хочет обратно в интернат! А вы утверждали, что ему там плохо.

Вика прислушалась. Да, это Ваня. Он громко вопил:

— Хочу домой!

— Где он?

— В шестой группе. Адель поехала за Валентиной Андреевной. Может, она разберется, что с ним.

Вика помчалась в шестую группу. У Вани горели щеки, из глаз безостановочно текли слезы, а сам он извивался на руках незнакомой воспитательницы, показывая на потолок и крича: “домой, домой, домой!” Вике еще не приходилось видеть его в таком состоянии. Ваня был до того не в себе, что даже не заметил ее появления. Вокруг него столпились растерянные сотрудницы дома ребенка. Они вообще не привыкли, чтобы дети так активно выражали свое недовольство.

Впрочем, скоро все разъяснилось. В дверях появилась Валентина Андреевна. За ней робко пряталась дрожащая от ужаса Адель — как всегда, больше всего ее пугала необходимость нести ответственность за скандал. Стоило Ване увидеть любимую воспитательницу, как он буквально прыгнул к ней на руки и крепко прижался к ее груди. Тишина была восстановлена. Валентина Андреевна величаво, как океанский лайнер, раздвинула толпу и унесла Ваню наверх, в тот единственный “дом”, который он знал. Вся боль и мука прошедших девяти месяцев вылилась в отчаянную мольбу: он хотел оказаться “дома”, с Андреев-ночкой. Для любого другого ребенка тихая комната для неизлечимо больных стала бы последним местом, куда он мог всей душой стремиться. А для Вани, вырвавшегося из тюремного режима психушки, вторая группа была родным домом.

То, на что Вика потратила все душевные силы, совершенно неожиданно стало реальностью. Но как это случилось? Вике требовалось объяснение, но Адель была настолько переполнена эмоциями, что обращаться к ней не имело смысла. Тогда Вика принялась расспрашивать сотрудниц дома ребенка.

— Вышел новый закон, — сказала заместительница Адели.

Ее коллега кивнула:

— По новому закону малолетнего пациента можно вернуть в дом ребенка для дальнейшего лечения и уточнения диагноза.

— А что стало с другими детьми? — спросила Вика. — Их тоже вернули в дома ребенка?

— Нет, только Ваню. Остальных перевели в интернат номер тридцать.

Детское отделение в Филимонках было ликвидировано. Тамошнему директору потребовались помещения для бомжей.

Вика пыталась постичь смысл происшедшего, опираясь на отрывочную информацию. Очевидно, что закрыть детское отделение начальство вынудило привлечение общественного внимания к творившимся в Филимонках безобразиям. Всех детей перевели в интернат № 30, расположенный на задворках Москвы, где лежачие дети содержались в условиях, напоминавших Филимонки.

Но один вопрос оставался без ответа. Каким образом Ване удалось избежать общей участи? Всем было известно, что прежде такого не случалось. Никто не слышал, чтобы дети когда-либо возвращались в дом ребенка.

— Чудо, чудо, — шептала Адель.

По пути домой Вика наконец-то поняла природу веры. “Ужасным летом 1996 года мне был преподан урок. Даже когда не остается надежды, надо продолжать верить и делать все, что от тебя требуется. Когда Бог видит, что твои силы исчерпаны, Он отвечает на твои мольбы. Возвращение Вани в самом деле было чудом”.

11

Август — декабрь 1996 года

На волоске

Со статьей о Ване случилось непредвиденное — она была напечатана, но в крайне неудачное время. Алан и Сэра уехали в отпуск и наслаждались отдыхом в Греции, на уединенной вилле, принадлежавшей эксцентричному английскому профессору, не признававшему ни электричества, ни телефона. Правда, Алан на всякий случай оставил в редакции номер ближайшей прибрежной таверны, в которой, кстати сказать, никто не понимал по-английски.

Статья вышла в субботу, и все выходные потрескавшийся аппарат, висевший на стене “кебабной”, звонил не переставая. К сожалению, никто из присутствующих не смог одолеть языкового барьера. Лишь в понедельник, когда Сэра зашла в таверну пообедать, ее и позвали к телефону. Незнакомая англичанка с милым голосом сообщила, что успела обзвонить редакцию газеты в Лондоне, корреспондентский пункт в Москве и офис Сэриной благотворительной группы, а уж в таверну звонила бессчетное число раз. Затем она перешла к делу: “Я не могу провести остаток жизни, наслаждаясь тем, что имею, после того как узнала, что маленький мальчик содержится в нечеловеческих условиях”. Женщина добавила, что ребенок на фотографии в газете очень похож на ее сына Филипа, которому сейчас четырнадцать лет. Ему тоже был поставлен диагноз “детский церебральный паралич”, но он не стал для него приговором. Кому, как не ей, знать, что именно поможет Ване.

Сэра честно предупредила женщину о сложностях усыновления российского мальчика гражданином Великобритании. Процедура обещает быть не только длительной, но и дорогостоящей. Не факт, что российские власти разрешат усыновление, так как ребенок побывал в интернате. Но женщину ничто не могло остановить. Она сказала, что организует сбор средств и подаст заявление на получение паспорта.

Повесив трубку, Сэра не сразу пришла в себя. Судя по тому, что она услышала, лучшей мамы для Вани не сыскать. Однако Сэре еще никогда не приходилось сталкиваться с международной процедурой усыновления. Да и не считала она, что для ребенка это будет наилучший выход. Он родился в России и должен жить в России: Сэра не могла поверить, что в целой стране не найдется места для такого одаренного и мужественного мальчика. Она вдруг осознала, до чего они с Аланом были наивны. Рассказывая миру о судьбе брошенных детей, на которых навешивали — совершенно безосновательно — самые жуткие диагнозы, тем самым обрекая их на скорую гибель, они не подумали, что на статью наверняка пойдут отклики от людей, которые захотят усыновить Ваню. Познакомившись с Викой, Сэра поняла, что та оказалась более дальновидной. Вика успела изучить возможности для усыновления мальчика в России и сделала единственно верный вывод: его шансы на дальнейшую нормальную жизнь связаны с поиском приемной семьи за рубежом.

На протяжении следующих нескольких месяцев англичанка, звонившая Сэре, — ее звали Линда — никак не проявлялась, однако через организованный ею фонд продолжала собирать деньги на поездку в Москву для встречи с Ваней.

Что до самого Вани, то возвращение в “родной” дом ребенка вовсе не ознаменовало для него начало новой жизни. Вся его история все больше начинала напоминать “день сурка”. Ваня снова оказался в группе с лежачими, обреченными детьми. С той существенной разницей, что его собственное здоровье ухудшилось едва ли не катастрофически. За месяцы в психушке он превратился в скелетик, у него дрожали руки, он был призрачно бледен, а вокруг глаз у него залегли черные круги. Правда, было и кое-что хорошее: рядом находились его друг Андрей и любимая воспитательница Андреевночка, которая приходила один раз в четыре дня. Однако обещанного “лечения” — причина, по которой Ваня был переведен обратно в дом ребенка, — никто ему не обеспечил. Ни дефектолог, ни логопед, ни массажист — ни один из специалистов, состоявших в штате дома ребенка, ни разу не осмотрел Ваню. Адель не давала им такого указания.

Примерно тогда же Сэра познакомилась с молодой женой британского дипломата, дипломированной воспитательницей детского сада, которая проявила готовность заняться с детьми из дома ребенка музыкальной терапией. Адель, при виде иностранцев обычно прятавшаяся у себя в кабинете, в тот день изменила своей привычке. Она была явно взволнована и искала внимательных слушателей. Даже не поздоровавшись, выпалила:

— Нет, я так больше не могу!

Сэра встревожилась.

— Вчера воспитательница третьей группы сорвалась и начала бить детей! Я стала ее унимать, так она и на меня наорала. Кричала, что отказывается работать за гроши, потому что у нее две дочери, которым надо помогать. Я бы и рада платить им больше, но где мне взять деньги? А уж этой воспитательнице и подавно не угодишь. Она недавно выиграла миллион на тараканьих бегах! Но ей все мало! И самое ужасное, она не хочет выходить на работу…

Сэра покосилась на приятельницу. На ее лице без труда читалось изумление: кто эта ненормальная старуха? Сэра не спешила переводить ей слова Адели, потому что имела все основания предполагать: узнав горькую правду, та вряд ли захочет еще раз сюда прийти. Выговорившись, Адель какое-то время подавленно молчала. На музыкальную терапию она все-таки согласилась, как всегда — с большой неохотой. Но, как и все хорошее, музыкальные занятия в доме ребенка № 10 длились недолго и вскоре были запрещены. Очевидно, музыка слишком сильно действовала на малышей.

Сэра давно смотрела на это заведение без розовых очков. Каково же было ее изумление, когда в одной русской газете она прочитала статью, в которой "царство" Адели именовалось "гнездом ангелов" и единственным оплотом добра в насквозь прогнившем городе! В этом “царстве”, уверяла автор статьи, все сотрудники работают с полной самоотдачей и окружают своих подопечных любовью и заботой. Но самое поразительное, журналистка — прихожанка Вторничной церкви — пела хвалу строгой изоляции детей от внешнего мира, уверяя, что только так их можно оградить от зловредного влияния алкоголиков и наркоманов. С этим Сэра была категорически не согласна.

“Забор изолирует детей от реальной жизни, — восклицает Сэра, потрясая выцветшим номером газеты с той давней статьей. — За забором создается закрытый мир, в котором возможны любые издевательства! Ничего удивительного, ведь туда не пускают даже родственников, желающих навещать детей. Я глазам своим не верила, читая восторженный отчет о “монотонной” жизни малышей, якобы спасающей их от проникновения снаружи безумного нищего мира. Автор охотно прощала воспитательницам небрежное отношение к детям: они, дескать, все равно “неизлечимо больны”, следовательно, обречены и не нуждаются в медицинской помощи.

Но когда я дошла до истории Ани — поразительно умной девочки, получившей коляску от британских благотворителей, — у меня буквально кровь закипела в жилах. Журналистка оправдывала сотрудников, так и не удосужившихся заказать для Ани корсет для позвоночника, на котором настаивал доктор Свангер. Зачем, писала она, создавать лишние трудности для девочки, у которой в жизни нет никаких перспектив.

Ее нимало не смутил тот факт, что Аня, по ее собственному признанию, “смышленая и любознательная девочка", получила диагноз “имбецильность" — тот же, что и Ваня. Этот ошибочный диагноз приговорил обоих детей к “интеллектуальной смерти”. Ей и в голову не пришло связать жестокий приговор, вынесенный ребенку, с тем, что с Аней вообще никто не занимался. Мало того, ее обрекли на существование в группе с детьми, не умеющими говорить. Вывод напрашивался сам собой: с точки зрения Вторничной церкви, Адель, будучи верующей, все делала правильно. Я тут же вспомнила Вику. Какое разительное отличие! Та тоже искренне верила в Бога, но это не мешало ей понимать, что в домах ребенка не только не лечат детей с недостатками развития, но и закрепляют у них эти недостатки”.

Однажды в декабре Сэра и Вика повезли Ваню в Центр лечебной педагогики, один из первых независимых детских центров. “Это было вскоре после возвращения Вани в дом ребенка. Контраст между обоими заведениями просто поражал. Неужели центр и дом ребенка № 10 существуют в одном и том же городе? В центре к Ване впервые отнеслись как к человеку. Ни на одном из врачей не было белого халата. На рубашке директора красовалась надпись: “Все дети обучаемы”. Ване дали время оглядеться, освоиться в новой обстановке и только потом предложили поиграть со счетами. Ему нравилось прикасаться к гладким деревянным шарикам, и врач разделял его радость. За каждую осмысленную фразу его горячо хвалили. В первый раз в жизни Ваня имел дело с кинезотерапевтом, который растягивал его на большом резиновом мяче. В конце занятий логопеды пригласили его выпить чаю — из настоящей фарфоровой чашки с блюдцем — и предложили самостоятельно положить в чай сахар. Разве могло это сравниться с кормежкой из бутылочки через железные прутья? И мы впервые воочию увидели, какой могла бы быть его жизнь.

Наблюдая за истощенным семилетним мальчишкой с ногами-палочками, я пыталась представить себе реакцию на его чудовищное состояние со стороны человека, не знакомого с российскими реалиями. Такой человек первым делом поразится, почему никто из сидящих за столом экспертов не бросается к телефону и не вызывает полицию, чтобы сообщить о жестоких издевательствах над ребенком. Однако все присутствовавшие на чаепитии знали, что подобное обращение с Ваней одобрено государством и не противоречит ни одному закону. В государственных учреждениях принята следующая точка зрения: если ребенок болен физически или умственно, то никто в этом не виноват. Всех детей с отставанием в развитии здесь торопятся записать в имбецилы и махнуть на них рукой — слабоумие неизлечимо. Разумеется, мы, собравшиеся в тот день за чашкой чая, знали, что это совсем не так, — сама система превращает одаренного ребенка в истощенного инвалида”.

Если кто и уделял Ване внимание в доме ребенка, то только волонтеры. Вика попросила свою подругу Асю дважды в неделю давать Ване и Андрею уроки. Оба мальчика впервые чему-то регулярно учились. Ваня узнавал названия цветов и времен года, быстро запоминал русские народные сказки. Через два месяца он буквально преобразился. Сэра побывала на одном из уроков. В тот день Асе разрешили воспользоваться комнатой, где была установлена шведская стенка, зеркало во всю стену и перекладина для детей. Ковер, на который явно не ступала нога человека, без слов говорил об истинном предназначении комнаты — служить показухой. Несмотря на то что мальчики всю жизнь провели в доме ребенка, в этой комнате они не были ни разу и смотрели на нее, как на пещеру Аладдина.

“Я была поражена, — вспоминает Сэра, — как решительно дети выразили свои пристрастия. Ваня быстро сообразил, что ему нравится, а что нет. Вот он забрался на перекладину, перекувырнулся на ее другую сторону, перевернулся спиной назад. Он как будто испытывал свои силы. Ася окликнула его, и он ответил: “Сейчас!” Закончил свое упражнение и присоединился к ней”.

Мальчики активно исследовали незнакомую комнату, словно в ускоренном режиме проходили все те стадии развития, которые пропустили за неимением нужных условий. Они получали удовольствие, проделывая все то, чем обычно развлекаются двухлетние дети: подпрыгивали у взрослых на коленях, вытаскивали игрушки из ящиков и складывали их обратно.

Ваня заинтересовался стоявшим на маленьком столике отключенным телефоном. Сэра сделала вид, что звонит Вике, и попыталась вовлечь в игру Ваню. Однако с ним этот номер не прошел.

— Сэра, этот телефон сломан, — заявил он. — Я не могу разговаривать с Викой!

Потом Ася запела песенку, и Ваня, бросив прочие занятия, быстро-быстро пополз к ней. Он даже подхватил припев, в котором были такие слова: “Я проснулся”.

Ваня стремительно развивался, но в доме ребенка ничего не менялось. Никто не спешил организовывать для него медицинскую помощь. Через посредничество еще одной благотворительной организации, основанной мамой ребенка с ДЦП, Сэра записалась на прием к главному врачу больницы № 58, специализировавшейся на детском церебральном параличе.

Ваня занимался физическими упражнениями и вполуха слушал сказку, которую рассказывала Ася, когда в комнату вошла отвозившая его в интернат Вера и села за стол в углу. Сэра напомнила ей, что через два дня повезет Ваню в больницу. Вера, кажется, обрадовалась. Она объяснила Сэре, у кого получить результаты анализа крови. Сэра показала на Андрея:

— Хорошо, что он едет во Флориду, верно? Вот бы и Ваню отправить за границу.

— Еще бы! Тем более что на него уже пришла путевка в тридцатый интернат. На следующий месяц.

— Тридцатый интернат? — Сэра пришла в ужас. — Это же страшное место! Все равно что вернуть его туда, откуда он едва выбрался!

Ваня внимательно прислушивался к разговору женщин. Поняв, что речь идет о нем, он замер. Мальчик, еще минуту назад лучившийся счастьем, вдруг превратился в маленького озабоченного старичка, вынужденного полагаться лишь на самого себя.

Вернувшись домой, Сэра снова и снова возвращалась мыслями к демаршу Веры, словно бы невзначай сообщившей ей трагическую весть. Ваня едва оправился от девятимесячного пребывания в одной психушке, а теперь его хотят отправить в другую — на свалку для списанных детей. Вера явно была травмирована, когда отвозила Ваню в интернат для душевнобольных. Она беспокоилась о мальчике и в душе желала ему добра. Но попытаться вмешаться в его судьбу — нет, это ей и в голову не приходило. Оставался единственный выход. Пока Ваня будет находиться в больнице, ему ничего не грозит. Значит, надо, чтобы он переждал там опасное время, в течение которого дом ребенка будут “очищать" от детей, распределенных по психушкам.

Два дня спустя Ванины ножки тщательно обследовал импозантный мужчина с пышной гривой седых волос — главный врач больницы № 58. Эта больница считалась лучшей в Советском Союзе по реабилитации детей с церебральным параличом. Сэра была уверена, что в ней налажено почти конвейерное производство: детишек стайками привозят на колясках, а через несколько недель они выходят на своих ногах. Больница и вправду оказалась большая, однако ни людей, ни следов активной деятельности в ней почти не наблюдалось. Бесконечные пустые коридоры и палаты без единого пациента. Несмотря на обилие просторных незанятых помещений, Ваню главный врач осматривал в коридоре. Подобно своим коллегам во всем мире, он был уверен в превосходстве хирургических методов над нехирургическими и сказал, что готов оперировать Ваню.

— Почему вы его раньше ко мне не привезли? — сурово спросил он.

У молодой массажистки из дома ребенка, сопровождавшей Ваню в больницу, на лице не дрогнул ни один мускул. Она не считала, что состояние Вани на ее совести.

Гораздо позже Сэра узнала, что это был не первый визит Вани в больницу № 58. Именно сюда привозила его мать, возлагая надежды на здешних врачей. И ничего от них не получила. Именно здесь она услышала от санитарки: “Родила бог знает кого, а мы теперь с ним валандайся”.

Несколько дней спустя Ване была сделана первая операция. Логично было ожидать, что в первоклассной клинике и уход за пациентами окажется на высоте. По крайней мере, Сэра в этом не сомневалась, — вероятно по своей наивности. Вот почему она не сразу отправилась навестить своего подопечного, опасаясь, что в больнице на ее приход посмотрят косо. Однако подруга, сын которой родился с церебральным параличом и которая хорошо знала эту больницу и ее порядки, прямо-таки отчитала ее за то, что она оставила Ваню одного после операции.

Сэра позвонила Вике, и они договорились на следующий день навестить Ваню. По дороге в больницу они остановились у дома ребенка и прихватили Валентину Андреевну, которая доработала свою смену и уже надела красивое синее пальто и шляпу в тон. Сэра забрала огромный физиотерапевтический мяч, который купила для дома ребенка, в первую очередь для Вани, но которым никто не пользовался. Мячу предстояло сыграть роль волшебного ключика, отпирающего двери в палату перед тремя мушкетерами в юбках, очарованными Ваней и не жалевшими сил, чтобы изменить его судьбу.

В машине Валентина Андреевна распаковала подарок, который приготовила для Вани, — оранжевокоричневый свитер, связанный из остатков шерсти. Она вышила на нем “Ваня Пастухов”, чтобы свитер не пропал в больнице. Из своей нищенской зарплаты — около сорока долларов в месяц — она сумела выкроить деньги на яблоки, печенье и пластмассовую игрушку.

Огромный мяч привлек к ним внимание охранников, которые преградили им дорогу. Вике пришлось звонить в отделение и просить, чтобы их пропустили. Она привезла с собой иностранную делегацию с дорогим медицинским оборудованием, бестрепетно заявила она. Встретить их вышел главный врач отделения. Вел он себя довольно вежливо. Сэра вручила ему мяч. И он исчез вместе с мячом, чтобы вернуться несколько минут спустя, но уже не доктором Джекилом, а мистером Хайдом.

— Кто вам разрешил посещать этого мальчика? — с ходу накинулся он на Вику. — Он перенес операцию. Ему не нужны никакие посетители. Вы ему не мать. К таким больным допускается только мать.

Он так разбушевался, что Сэра решила вмешаться.

— У мальчика нет матери, — сказала она. — А Вику он любит больше всех на свете.

Пока продолжался этот спор, Сэра уголком глаза заметила, что Валентина Андреевна надевает белый халат и шапочку, которые носила в детском доме. Этот нехитрый обман позволил ей прошмыгнуть мимо ретивого доктора прямо к Ване в палату.

После бесчисленных препирательств было решено, что Ванину кровать выкатят в коридор, где с ним смогут побыть все три “нематери”.

— Почему доктор так странно себя ведет? — спросила Сэра пробегавшую мимо медсестру.

— Да он всегда такой, — пожала та плечами. — Мы зовем его доктор-психопат.

Из коридора посетительницы отлично видели, что в каждой палате с детьми сидели мамы. Они ухаживали за ними, кормили их принесенной из дома едой, читали им книжки. Ваня был всего этого лишен. Он не был центром чьей-то материнской вселенной.

Естественно, Ваня был рад повидаться с Сэрой, Викой и Андреевночкой, хотя из-за боли в ногах у него хватало сил лишь на слабую улыбку. Посетительницы мрачнели на глазах, понимая, как одиноко ребенку в больнице без матери. Пока они стояли рядом с кроваткой, подошла медсестра и проверила, хорошо ли держатся прокладки между пальчиками на ногах. Но не проронила ни слова.

“Когда я поближе познакомилась с больницей, — рассказывала Сэра, — я поняла, что вся система ее функционирования рассчитана на то, что у ребенка есть мать. Дети с мамами могли посещать бассейн и заниматься послеоперационной гимнастикой. Ваня же был предоставлен самому себе. И опять нам с Викой пришлось мобилизовать добровольцев для помощи мальчику. Вика распределила дежурства между прихожанами своей церкви, а я отыскала двух студентов, у которых был годичный перерыв в занятиях”.

Однако и Ваня не полагался на волю случая. Он подружился с Эльвирой — красавицей с черными как вороново крыло волосами, своей ровесницей, тоже сиротой. Он совершенно очаровал маму одного из соседей по палате, и она стала подкармливать их с Эльвирой домашней едой и читать им вслух. Однако самым большим достижением Вани стало то, что он убедил главного врача пересмотреть свой диагноз. Тот признал его “совершенно нормальным мальчишкой”. К сожалению, в судьбе мальчика, находящегося под опекой государства и не имеющего родителей, которые могли бы за него побороться, отмена страшного диагноза мало что меняла.

12

Март 1997 года

Гензель и Гретель

Ваня аж взвизгнул от радости, когда Сэра и Вика принялись переустраивать палату, которую он делил с Эльвирой. Тумбочки они сдвинули в один ряд. Затем начали носить из коридора стулья и расставлять их по обе стороны импровизированного стола. Ваня всполошился.

— Стулья нельзя передвигать, — испуганно предупредил он Сэру и Вику. — Вас выгонят.

Вика взъерошила ему волосы:

— Не бойся, Ваня. Сегодня особенный день. Нам разрешили.

И почему же этот день особенный, не понял Ваня. Сэра поставила перед мальчиком большую сумку.

— Вот, Ваня, доставай скатерть и салфетки. — Ваня принялся рыться в сумке, которая оказалась наполнена удивительными вещами, никогда им прежде не виданными. Первой он вытащил коробку с разноцветными резиновыми штучками.

— Что это такое?

— Вот молодец, ты нашел шарики. Сейчас мы их надуем.

Потом ему попалась красивая жестяная банка. Он открыл ее и ахнул: в банке лежало шоколадное печенье. Рука сама потянулась к лакомству. Ваня сунул одно печенье в рот и тут же поднял вверх виноватые глаза. Сэра с Викой рассмеялись:

— Ничего, Ваня. Одно ты можешь взять. Ведь сегодня твой день рождения.

Ваня жевал печенье и вспоминал, где он слышал это выражение — “день рождения”. Конечно, в доме ребенка. Воспитательницы пили чай, ели торт и говорили про чей-то день рождения. Но ведь дни рождения бывают только у взрослых. Неужели у детей они тоже бывают?

Тем временем Сэра вынула бумажную скатерть. Она была голубая и разрисована машинками. Следом появились салфетки и тарелки с таким же рисунком.

Потом наступила очередь Вики. Она аккуратно разворачивала какой-то сверток.

— Смотри, Ваня, что я тебе принесла. Это пирог. Вообще-то раньше я никогда не пекла пирогов. Но этот пирог особенный. Он так и называется — именинный.

Стол был накрыт. Кроме печенья и пирога, на нем красовались порезанные дольками яблоки и бананы, стояли пакеты с разными соками.

И тут Ваня заметил застывших в дверях двух медсестер, которые с неодобрением наблюдали за происходящим. Ему опять стало не по себе.

— Нам не разрешают приносить еду в палату. За это ругают.

— Не волнуйся. У нас праздник. — Сэра проследила за его взглядом и успокоила сестер: — Мы все за собой уберем. Никакого беспорядка не будет.

— Не забудьте вернуть мебель на место.

Вика начала надувать шары. Ваня смеялся, глядя на ее раздутые покрасневшие щеки. Потом она остановилась передохнуть:

— Сегодня тебе исполнилось семь лет. Ты еще ни разу не справлял свой день рождения. Поэтому мы будем праздновать за все те дни, о которых ты даже не знал. — Она надула все шарики и привязала их к кроватке Вани. — Я пригласила всех твоих друзей — всех, кто тебя навещал.

В открытую дверь Ваня увидел знакомое лицо. Это была Ольга, подруга Вики, которая раз в неделю приходила к Ване и читала ему книжки.

— Ольга! — крикнул Ваня. — У меня сегодня день рождения.

— Поздравляю! — радостно сказала Ольга и наклонилась его поцеловать. Потом она попросила его посидеть тихо, чтобы она могла повесить ему на шею деревянный крестик. Ольга подарила Ване большой пакет со сладостями и сказала, чтобы он поделился с другими детьми.

Скоро появились еще две Викины подруги. Одна принесла торт.

— Счастливчик ты, Ваня, — воскликнула Вика. — Этот торт называется “Птичье молоко”. Я в детстве этот торт просто обожала.

Но взгляд Вани уже переметнулся на вторую гостью, которая что-то искала в своей вязаной сумке.

Ваня едва сдерживал нетерпение. Наконец показалась ярко раскрашенная деревянная лошадка. Честно говоря, Ваня предпочел бы машинку, но он все равно продолжал улыбаться, наслаждаясь всеобщим вниманием.

Вдруг зазвучала английская речь:

— Эй, у кого тут день рождения? Это мы.

— Барник! Эмили! — радостно завопил Ваня при виде английских студентов. Барни достал из рюкзака маленькую пластмассовую коробочку. Ваня достал из коробки бейсболку, внимательно посмотрел на нее и вернул обратно: — Барник! Это же твоя бейсболка.

— А теперь она твоя. Она так тебе понравилась, что я решил ее тебе подарить.

И он надел ее Ване на голову.

Тем временем Эмили осторожно ввела в комнату прелестную черноволосую девочку. Ножки у девочки были залеплены пластырем.

— Эльвира, иди сюда! Садись рядом со мной! — пригласил Ваня подружку.

Эльвира медленно переставляла несгибающиеся ножки. На личике у нее застыло выражение решительности. Эмили шла сзади, готовая в случае чего подхватить девочку, и направляла ее шаги в сторону Вани. Вика подала ей букет гвоздик. С недетским самообладанием, ни разу не поморщившись от боли в ногах, Эльвира вручила цветы Ване.

И тут, словно по волшебству, палата заполнилась дюжиной малышей в колготках и застиранной одежонке. Среди медсестер пронесся слух, что у сирот намечается праздник, и всех представителей этого племени они притащили в Ванину палату.

В глазах Сэры заметался ужас.

— Угощения у нас хватит, а вот стульев явно недостаточно.

И она отправила Барни на поиски стульев для пирушки веселых нищих.

Прежде чем дети набросились на шоколадное печенье, Вика хлопнула в ладоши:

— Подождите немножко! Сначала споем “Каравай”!

Взрослые быстренько поставили детей вокруг Вани. Ваня стоял посередине, поддерживаемый ходунками. Взрослые запели про каравай, который испекли на именины.

— Вот такой вышины! — пела Вика, высоко поднимая руки, и дети тоже, как могли, тянулись вверх.

— Вот такой нижины! — Вика присаживалась на корточки, и все следовали ее примеру.

— Вот такой ширины!

В эту минуту в комнату вошел еще один робкий малыш и был принят в круг.

— Вот такой ужины!

Все приблизились к Ване и вместе запели:

— Каравай, каравай, кого хочешь выбирай! Выслушав подсказку Вики, Ваня сказал:

— Я люблю, конечно, всех, но… — Наступила пауза. Ваня медленно обводил взглядом всех, кто стоял в кругу. Дети затаили дыхание. — Но Эльвиру больше всех!

Они обменялись улыбками и поменялись местами. Теперь в центре была Эльвира, которую все еще поддерживала Эмили. Игра продолжалась, пока каждый малыш не побывал в центре и не сыграл роль каравая. Круг все расширялся, потому что стоявших под дверью детишек тоже приглашали в игру.

К ее концу иностранцы узнали по крайней мере несколько новых русских слов. Потом Вика пригласила всех за стол. Детей рассадили. Вика, воткнув в пирог семь свечек, зажгла их и попросила Ваню задуть.

Правда, она не предупредила его, что надо задувать все свечи разом, а Ване прежде не приходилось бывать на днях рождения. Неторопливо и осторожно он стал задувать свечки одну за другой. Тогда Вика зажгла свечи вновь, а Ваня задул их все сразу. Он был так горд собой, что хотел снова и снова задувать свечки, но Вика объяснила, что теперь он должен загадать желание — настоящее, серьезное желание. И принялась резать пирог, следя, чтобы каждому из неожиданно разросшегося числа гостей досталось по кусочку.

Когда угощение было съедено до крошки, Сэра взялась за сумку с подарками, каждый из которых был аккуратно подписан. Она вручила Ване самый большой сверток. У мальчика загорелись глаза, стоило ему снять бумагу и увидеть вожделенную машинку — зеленый “ягуар”, на кузове которого желтой краской было выведено его имя, чтобы никто не посягнул на игрушку.

— А можно я тоже подарю ему подарок? — заговорила маленькая девочка.

Сэра протянула ей небольшой пакет, чтобы она вручила его Ване. Увидев это, все эти дети, у которых никогда в жизни не было ничего своего, стали требовать, чтобы им тоже дали возможность подарить Ване подарок. Каждому хотелось принять участие в этом радостном действе. Ваня принимал подарки и всем гостям, ковылявшим к нему на неустойчивых ножках, говорил спасибо.

Потом все хором спели веселую песенку о дне рождения на английском языке. Потом подруга Вики, желая Ване долгой жизни, глубоким голосом спела церковный гимн. И наконец, по Ваниной просьбе Барни поставил пленку с африканской танцевальной музыкой.

Викина мечта осуществилась. Праздник удался на славу. Через два дня, когда Барни и Эмили пришли снова, от подарков не осталось и следа, однако никто не мог украсть у Вани воспоминание о первом празднике в честь дня его рождения.

Ваня и Эльвира сидели в больничной столовой за столиком, предназначенным для детей из детских домов, и ждали ужина. Нянечка поставила перед ними по тарелке и положила по алюминиевой ложке. На тарелках лежало по горстке холодного риса, немного переваренной морковки и по куску мяса. Ни ножей, ни вилок детям не полагалось, а нянечки, стоявшие кругом со сложенными на груди руками, помогать детям не собирались.

— Посмотри на это мясо, — прошептал Ваня, обращаясь к Эльвире. — Похоже на твой коричневый ботинок.

Эльвира хихикнула.

Сидя над своими тарелками, Ваня и Эльвира завороженно смотрели на соседние столики, за которыми детишек заботливо кормили мамы. Эти мамы отвергали больничную еду и приносили с собой домашний супчик, мясные пирожки и блинчики с творогом. Им даже разрешали подогревать еду, отчего в столовой витали волшебные ароматы. Одна мама резала яблоко и с любовью клала кусочки в рот малышу. Ваня и Эльвира возили мясо по тарелкам и мечтали, чтобы чья-нибудь мама сжалилась над ними. Одна из мам была очень доброй, читала им книжки и даже время от времени угощала их чем-нибудь вкусненьким. Но в тот день ее не было. Через десять минут тарелки с холодной едой были убраны, и детей повезли обратно в палаты.

— Ты видела, что мама принесла Саше на ужин? — спросил Ваня.

— Да. Шоколадку!

— Не глупи! Мамы не дают детям на ужин шоколадки.

— Я видела серебряную обертку. Значит, это шоколадка.

— А я видел, что внутри было что-то белое. Может, сыр?

— Если бы у меня была мама, — заявила Эльвира, — она давала бы мне шоколадки и на обед и на ужин. Она давала бы мне все-все.

— А если бы у меня была мама, она бы испекла мне пирог. Не маленький, а большой-большой. С мясом и… и… и с картофельным пюре.

— Ты что, в пирогах пюре не бывает.

— Слушай, Эльвира. — Ванино лицо приняло то озорное выражение, которое появлялось на нем, когда он затевал один из своих больничных розыгрышей. — Врач идет!

Лежа в кроватке, он начал из стороны в сторону двигать плечами, копируя размашистую походку взрослого мужчины. Глянув сквозь прутья кроватки, он к своему удовольствию убедился, что Эльвира подхватила игру — оба они превратились в важных докторов, совершающих обход больных.

— Доктор Эльвира, как сегодня состояние больного Слезкина? — спросил Ваня, старательно изображая начальственные интонации. Эльвира, услышав фамилию самого нелюбимого доктора, взвизгнула от радости.

— Очень плохое, — ответила она глубоким грудным голосом, покачивая головой и хмурясь. — У него нет никакой положительной динамики.

— Совсем никакой? Но мы же вчера сделали ему два укола!

— Это очень сложный случай! — сказала Эльвира. — Что бы нам еще сделать? Может быть, три укола?

— Этого мало! — произнес Ваня. — Я прописываю больному Слезкину… — Он сделал драматическую паузу. — Пять уколов в день!

Эльвира хихикнула, и оба безудержно расхохотались.

— Ваня, больше не смеши меня. Я хочу писать, а нянечка еще нескоро придет.

— Тогда я почитаю тебе книжку. — Ваня схватился за прутья и сел на кровати. Потом протянул руку и взял с тумбочки старую потрепанную книгу. Раскрыл ее и сделал вид, что читает, подражая Ольге и Вике:

— Давным-давно жил на свете кузнец с женой, и у них была дочь-красавица Василиса.

— Какая она была?

— Не перебивай. Я читаю.

Ване хотелось быть похожим на строгого взрослого человека. И все же он украдкой поглядел на Эльвиру:

— У нее были прекрасные длинные черные волосы. Но однажды случилась беда. Умерла ее мама, и папа взял в жены злую мачеху. Она очень плохо обращалась с Василисой. А своих двух дочерей баловала.

Вот как-то кузнец ушел в город искать работу. Они были такие бедные, что жили на опушке темного-претемного леса. Перед уходом он наказал жене, чтобы не пускала детей в лес, потому что там живет злая Баба-яга, которая ест детей.

— А какая она, эта Баба-яга?

— У нее длинный-предлинный нос, такой длинный, что кончиком достает до подбородка, и еще у нее железные зубы, острые-преострые. А дом у нее стоит на курьих ножках, — повторял Ваня слова, которые запомнил наизусть.

— А что было потом?

Ваня посмотрел на открытую страницу:

— Мачеха приказала Василисе идти в лес по ягоды. И Василиса заблудилась.

— Ой, нет! Там же Баба-яга. Она же поймает Василису.

— Правильно. Только Василиса вышла к дому Бабы-яги, как деревья у нее за спиной сомкнулись. А из окошка высунулась Баба-яга…

— Не надо, не читай больше! — попросила Эльвира. — Я знаю конец. Василиса убежит. А потом выйдет замуж за принца. И наденет серебряное платье.

— Откуда ты знаешь, что оно серебряное? В книжке про это ничего нет.

— Знаю, потому что это мой любимый цвет.

— Ну, тогда хватит. Я тебе почитаю другую книжку. Эту ты не знаешь. Она называется “Золотая рыбка”. Давным-давно жил на берегу моря бедный рыбак, — начал рассказ Ваня. — Однажды он забросил в море невод и вытащил маленькую рыбку. Рыбка была золотая и вся сияла. И она заговорила с рыбаком человеческим голосом. Я слишком маленькая, чтобы есть меня на ужин, сказала она. Отпусти меня обратно в синее море, и я исполню любое твое желание.

Рыбак сказал, что у него все есть и ему ничего не надо.

Он отпустил рыбку, а когда пришел домой, жена стала его ругать и обзывать за то, что он ничего не попросил. Она сказала: “Отправляйся обратно и попроси у нее большой замок, полный золота".

Но Эльвире надоело слушать.

— Ваня, давай лучше тоже загадывать желания. Пусть у меня будет много-много шоколада!

— А у меня — пирог. Как тот, который Вика приносила мне на день рождения.

— А у меня — рюкзак, как у Барни, а в нем — кошелек с деньгами.

— А у меня — автомобиль! И я бы его водил.

— Ваня, а чего ты хочешь больше всего на свете?

— Сначала ты скажи.

— Нет, ты.

— Нет, ты.

Они замолчали, словно появившиеся у них мысли было слишком больно делить даже с другом. В больнице им стало ясно, чем они отличаются от остальных детей. У остальных детей были мамы и папы, которые покупали им вкусную еду, утешали их, когда им было больно, носили их в туалет, целовали их и желали им спокойной ночи.

13

Апрель — сентябрь 1997 года

Коньяк и шоколад

Восемь долгих месяцев миновали с тех пор, как Линда Флетчер прочитала о Ване в “Дейли телеграф”, и вот она приехала в Москву. За это время Ваня из психушки вернулся в дом ребенка, из дома ребенка попал в больницу и в конце концов оказался в детском санатории № 26, здание которого притаилось в глубине московского парка. Системе было плевать на Ванины привязанности. Едва он подружился с Эльвирой, как их разлучили и Ваню отправили в санаторий. Никто не мог ему сказать, увидятся ли они еще хоть раз. Может, обоих снова положат в больницу № 58? Пока в его жизни единственным постоянным фактором оставалась группа поддержки, которая следовала за ним, куда бы ни забросила его судьба. Иногда им требовалось время, чтобы его разыскать, но, так или иначе, все устраивалось.

Линда, прежде никогда не покидавшая Британских островов, преодолела все трудности. Увы, Москва показала ей себя не с лучшей стороны. Сходил зимний снег, на улицах было слякотно, хотя весна основательно запаздывала. Вика и Сэра повезли Линду на поезде в парк, который оказался березовой рощей. Вика уверенно шагала вперед через мост по грунтовой дороге, что вела к старому помещичьему дому.

В санатории № 26 порядки были не такие строгие, как в доме ребенка. Ваню определили в четвертую группу. В приоткрытую дверь было видно, как четверо детишек сидят за столом и едят суп из мисок. Ваня сидел спиной к двери. Несмотря на то что у него уже отросли волосы и ему никто не давал кислый виноград, Линда мгновенно узнала мальчика с фотографии. И направилась прямо к нему. Ваня обернулся и, увидев Линду, расцвел в улыбке. Его взгляд без слов говорил: “Наконец-то ты пришла за мной”.

С первого мгновения они нашли общий язык. Несколько минут спустя Линда уже сидела на ковре, держала Ваню на руках и крепко обнимала его. А Ваня, нисколько не смущаясь, прижимался к ней. Пока она говорила с Викой и Сэрой, он рассеянно крутил на пальце прядь ее волос. Вика смотрела и радовалась, что ее подопечный так быстро привязался к своей будущей маме. Порывшись в сумке, Линда достала крепкие кроссовки и надела их на Ваню вместо розовых ботинок.

Вика известила сотрудников санатория, что Линда — будущая мама Вани, и те с неохотой разрешили вывести Ваню за территорию, чтобы мальчик сфотографировался вместе с ней на фоне серебристых берез. Вскоре фотографию повесили на стене в доме ребенка № 10 — как подтверждение начала счастливой Ваниной жизни.

Казалось, сами небеса благоприятствовали визиту Линды в Москву. Никто заранее не сговаривался, но в результате удивительного совпадения она оказалась в российской столице в то же время, что и семья Салливан из Флориды, приехавшая с тем, чтобы завершить процедуру усыновления и увезти с собой Андрея. Том работал менеджером в отеле. Его жена Роз воспитывала двоих детей — Джона Дэвида и Сару. Убежденные, что живут правильной жизнью, они и сейчас не сомневались, что поступают по совести, и это дало им силы одолеть российскую бюрократию. Россия встретила их не слишком ласково, но они не жаловались.

Наступил день, когда Салливанам предстояло забирать Андрея из дома ребенка № 10. Никогда еще старое здание не принимало стольких гостей сразу. Первой прибыла Сэра, которая и привезла Салливанов. Адель пожелала самолично приветствовать официальных гостей, чтобы никто не смог обвинить ее в отступлении от правил. Следом приехал Алан, рассчитывавший написать продолжение статьи о двух мальчиках. С ним вместе был профессиональный фотограф. Наконец, появились Вика и Линда с Ваней, которому разрешили ненадолго покинуть санаторий, чтобы попрощаться с другом.

Встреча двух мальчиков была очень трогательной, ведь они не виделись целых три месяца.

— Андрюша, где ты был? — восторженно закричал Ваня.

Адель ради такого случая открыла актовый зал. Одну стену полностью закрывала огромная фотография солнечного Средиземноморского побережья с соснами, спускающимися с гор к синему морю. Под фотографией, контрастируя с мрачной обстановкой за стенами зала, по распоряжению Адели поставили накрытый стол с разнообразными салатами и покупными пирогами. Адель суетилась, самолично разнося гостям чашки с уже налитым чаем.

Все шло прекрасно — хотя, конечно, не обошлось без казусов. Восьмилетняя дочь Салливанов, не в силах терпеть пропитавший помещение запах вареной капусты, время от времени выскакивала на улицу глотнуть свежего воздуха. Новые Ванины кроссовки, купленные в Лондоне после многочисленных измерений его ножек, мистическим образом исчезли, и он поневоле был обут в старые розовые ботинки. Адель, которая вроде бы угомонилась, но так и не смогла преодолеть глубокое недоверие к иностранцам, что-то настойчиво шептала на ухо Алану.

— Похоже, эти Салливаны приличные люди, — говорила она, словно требую подтверждения. Но Алан давно ее раскусил и не поддался на провокацию.

— Да, вы совершенно правы… — невозмутимо отвечал он. — Прекрасная христианская семья.

— Они ведь не продадут его на органы, как вы думаете?

— Побойтесь Бога, Адель? С чего бы им это делать?

— Иностранцы всегда так делают. Я в газете читала. Крадут больных русских детей, разрезают их и продают органы для трансплантации.

— Адель, да вы только посмотрите на них. Они верят, что Андрей послан им Божьим промыслом и их долг — дать мальчику хороший дом.

Алан не стал напоминать Адели, что, если бы не Салливаны, которые увезут мальчика в Америку, Андрея ждала бы медленная смерть в российской психушке.

Фотограф стал выстраивать присутствовавших, чтобы сделать общий снимок — в центре две приемные мамы в обнимку с сыновьями, рядом — остальные. Поразительно, но всем сразу бросилось в глаза физическое сходство русских мальчиков и их вновь обретенных родственников. Белокурый кареглазый Андрей был похож на свою новую сестру как родной брат. У Вани были вьющиеся, как у Линды, волосы.

Подобно многим детским праздникам, этот тоже закончился слезами. Плакал Ваня, узнавший, что его друг со своей новой семьей уезжает в Америку.

— Я буду скучать по тебе, Андрюша, — всхлипывал он. Ему было и грустно, и хорошо — оттого, что все взрослые не отрываясь смотрели на них с Андреем. Особенно грел его взгляд обнимавшей его женщины. Он предчувствовал, что она еще сыграет в его жизни не последнюю роль.

Салливаны настояли, чтобы Сэра сфотографировала детей из второй группы. Валентина Андреевна взяла на руки Андрея. Роз обнималась с Аделью, которая радостно улыбалась, наконец-то избавившись от всех своих подозрений. После этого Салливаны унесли Андрея.

“И вдруг я услышала горестный плач, — вспоминала Сэра. — Обернувшись, я увидела Машу, которая, как всегда, сидела в ходунках. По щекам девочки текли слезы. У меня не было никаких сомнений: она поняла, что Андрей нашел семью. В ее рыданиях слышался отчаянный призыв: “Возьмите и меня тоже”. Она знала, что ей никогда не стать центром чьей-то вселенной*.

Следующие несколько дней были посвящены улаживанию формальностей, связанных с усыновлением Андрея. Для Вани и Линды все тоже пока вроде бы складывалось неплохо. Русский судья без колебаний удовлетворил иск об усыновлении Андрея, в соответствии с требованиями американского законодательства мальчик прошел полное медицинское обследование, и американское посольство немедленно выдало визу. Андрей без особых усилий запоминал английские слова и пристрастился к хрустящим колечкам cheerios. Его новые брат и сестра уже души в нем не чаяли.

Салливаны среди прочего засняли на видео, как Андрей открывает для себя Москву. Должен же мальчик знать, откуда он родом! Его свозили на Красную площадь и в Кремль, покатали на речном трамвайчике. Это была экскурсия по родине для ребенка, который понятия не имел, что такое родина. С самого своего рождения, все пять с половиной лет, он видел только четыре стены второй группы дома ребенка № 10 и не только не знал своего города, но даже не слышал о нем.

Прощаясь с Линдой, Салливаны настойчиво рекомендовали ей своего адвоката, молодого человека по имени Григорий, которого им, в свою очередь, рекомендовали в американском посольстве. Григорий сделал себе имя как борец с коррупцией в сфере усыновления. Линда встретилась с ним в крошечной комнатке, арендованной в Министерстве внешней торговли, и Григорий рассказал ей о том, какие колоссальные деньги крутятся, смазывая шестеренки международного бизнеса по усыновлению детей из России. Солидное американское агентство за каждого ребенка берет по тридцать тысяч долларов!

— Если вы позволите мне представлять ваши интересы, то ни единый цент не будет потрачен на взятки, даю вам слово, — заверил Линду Григорий.

Уже пакуя чемоданы перед возвращением в Лондон, Линда еще раз подтвердила свое непоколебимое желание усыновить Ваню. Она уже воспринимала его как члена своей семьи и страшно огорчалась из-за того, что он не получал прописанных врачом ежедневных сеансов физиотерапии. Кроме того, ее беспокоили возможные осложнения с разрешением на усыновление со стороны британских властей. Но ничего, успокаивала она себя, она поговорит с родственниками, они учредят специальный фонд и соберут необходимые несколько тысяч фунтов стерлингов.

Прошло десять дней после отъезда Линды, и вот рано утром Алана разбудил телефон. Звонили из лондонского офиса международного отдела газеты:

— Ваш парень опять на первой странице! Снова будет то же самое? В прошлый раз мы несколько недель не знали, куда деваться от читательских звонков!

— Можете не волноваться, — ответил Алан. — Больше я писать о нем не буду. Он переезжает в Англию. Пусть им теперь занимается отдел внутренних новостей.

Еще через полчаса позвонила Линда. Ее голос дрожал от волнения:

— Фотография просто огромная! Там Ваня с Андреем, я, а чуть позади Вика. Ваня со своими кудряшками прямо ангелочек!

Больше всего ее поразило, что Ваниной истории газета отвела больше места, чем переезду Тони Блэра на Даунинг-стрит, 10 и несанкционированному проникновению посторонних в Букингемский дворец.

На внутренних страницах было напечатано еще несколько снимков, в том числе фото Вани, наголо обритого в психушке. Под статьей приводился номер банковского счета для перечисления благотворительных взносов.

И потек денежный ручеек. В фонд поступали и пятифунтовые купюры от небогатых пенсионеров, и чеки от более состоятельных читателей. Все хотели помочь Ване обрести новую жизнь…

Популярность Вани в Англии все росла, а в России тем временем продолжалось его лечение. Весна сменилась летом, и из санатория № 26 мальчика снова перевезли в больницу № 58. Ему предстояла еще одна операция. Выписали его в сентябре и вернули в дом ребенка. В общей сложности он пролежал в больнице девять месяцев.

Сэра ломала себе голову, как отблагодарить врачей и весь персонал за то, что они сделали для Вани. Но главное, ей нужна была уверенность, что они не откажутся принять Ваню для дальнейшего лечения. Они уже получили мяч для физиотерапии, а один удачливый доктор — телевизор в свой кабинет. Вика предложила поступить просто: взять конверты, положить в каждый по пятьдесят долларов и раздать сотрудникам больницы. Но мама одного ребенка с церебральным параличом отговорила их от этой затеи. Наличные им родители больных детей и так несут, сказала она, еще не хватало с сирот деньги брать. Устройте для них чаепитие с тортом — вот это будет в самый раз.

Рано утром Алан и Сэра отправились в “Прагу” — знаменитый ресторан, при котором работала не менее знаменитая кулинария. В давние времена это помещение с канделябрами и мраморным полом было по-настоящему шикарным. Теперь полы вытерлись и потемнели от грязи, да и инкрустированные прилавки утратили былой блеск. Тем не менее прогресс был налицо. Появилась блестящая кофеварка, из которой кофе разливали в пластиковые стаканчики. Странно, но вкусом кофе — терпкий, с оседавшей на дне чашки обильной гущей — мало чем отличался от того, что подавали тут в советские времена. Потратив все наличные деньги, Алан и Сэра купили самый большой шоколадный торт “Прага”, две огромные коробки шоколадных конфет недавно приватизированной фабрики “Красный Октябрь” и несколько плиток шоколада для детей.

Эти дары предназначались сестрам и нянечкам. Открытым оставался главный вопрос — что преподнести хирургу. Это был вспыльчивый человек, любивший дорогие вещи — к сожалению, о том, что он большой ценитель сигар, они узнали слишком поздно. Очевидно, ему требовалось нечто особенное — не водку же ему нести! Алан выбежал из кулинарии, нашел ближайший банкомат, получил в нем кучу рублей и вернулся к винному прилавку. Он выбрал элитный коньяк. Наверняка хирургу понравится. Он полюбит Ваню и в будущем без всяких проволочек положит его к себе в отделение.

Довольные тем, что вроде бы всем сумели угодить, Алан и Сэра поехали в больницу. Они договорились встретиться с Викой у входа, но та, как всегда, запаздывала.

Сэра и Алан поднялись на третий этаж и миновали несколько палат с пустующими кроватками. Больница казалась безлюдной. Прежде чем идти к Ване, они решили повидаться с невропатологом. Невропатолог сидела в просторном кабинете с большим телевизором. Ни одного пациента ни в кабинете, ни возле него не было, словно работа врача подошла к концу и все дети с церебральным параличом уже получили свою порцию внимания.

При упоминании Ваниной фамилии невропатолог произнесла небольшую речь явно обнадеживающего содержания — на памяти Сэры и Алана это был первый медик из государственного учреждения, настроенный столь оптимистично. Врача поразила способность Вани говорить длинными фразами. Она даже осмелилась назвать настоящую причину его отставания в развитии — полную заброшенность ребенка как в плане общения, так и в плане обучения.

— Особенно отрадно, — продолжала она, — что мальчик быстро прогрессирует.

Она действительно рассуждала о Ване как о человеке, имеющем перспективы на будущее. В отличие от сотрудников дома ребенка и психушки больничные врачи позволили себе увидеть в Ване настоящую живость ума.

Невропатолог призналась, что они с коллегами убедили главного психиатра больницы повнимательнее присмотреться к Ване.

— Мы пересмотрели его диагноз, — с гордостью сообщила она. — Поменяли имбецильность на дебильность, так что со следующего года он сможет учиться в школе.

Сэра пообещала передать эту добрую весть женщине, которая намерена усыновить Ваню, и, пользуясь моментом, вручила врачу коробку шоколадных конфет, в русском народном стиле расписанную жар-птицами и тройками. Тем не менее встреча закончилась не совсем радостно.

— Мы ждем Ваню в декабре, — сказала невропатолог. — А до тех пор за ним присмотрят в доме ребенка. Он должен каждый день делать упражнения для ног.

— Боюсь, не получится. В доме ребенка за ним никогда не было должного ухода.

Невропатолог явно расстроилась. Даже перед собой ей не хотелось признавать жестокую правду о том, что специалисты, работающие в детских домах, не делают ровным счетом ничего.

Выйдя из кабинета, Сэра увидела в конце длинного коридора маленького мальчика, лицо которого освещала широкая улыбка.

— Сэра! Алан! Посмотрите на меня! — кричал мальчик, двигаясь им навстречу в ходунках на колесиках. Эхо его радостного восклицания отразилось от больничных стен. Он держался прямо, с высоко поднятой головой. Мальчишка, беспомощно ползавший по полу или сидевший на руках у взрослых, исчез без следа. Выздоровление шло медленно и сопровождалось болезненными процедурами, но Ваня весь светился от счастья — ведь он наконец-то мог показать, чего добился. Он оглянулся на Вику, которая опоздала на целый час и теперь стояла у него за спиной и улыбалась.

— Ты меня не поймаешь! — крикнул Ваня. — Не поймаешь!

Мысленно он уже бежал по коридору. На самом деле он мучительно преодолевал сантиметр за сантиметром. По лицу его было видно, как трудно ему тащить сначала одну неподвижную ногу, потом подволакивать к ней вторую, да еще не забывать при этом толкать металлическую раму ходунков. Но сила его духа не могла не вызывать восхищения.

Позднее, измученный упражнениями, мальчик стоял у окна и напряженно всматривался, не приехала ли серая “волга”, которая должна была увезти его в дом ребенка. Простившись с ним и Викой, Алан и Сэра пошли к лифту. Кабина подъехала, двери открылись, и их взорам предстала немолодая, странного вида женщина в зеленой докторской шапочке. Это была Адель. Как ни странно, она лично приехала забирать Ваню. Страшно нервничала из-за того, что опоздала, и что-то бормотала про какие-то похороны, которые ее и задержали.

На другой день Вика за чашкой кофе рассказала о возвращении Вани в дом ребенка. Сэра уж и не знала, смеяться ей или плакать. Адель, своими глазами видевшая, как Ваня прощался с сотрудниками больницы и своими ушами слышавшая, как все они дружно желали мальчику полного выздоровления, была неприятно удивлена тем, что в доме ребенка на его приезд никто не обратил ни малейшего внимания и никто не сказал ему ни единого доброго слова. И Адель устроила своим подчиненным разнос — впервые в жизни.

— В больнице с ним занимались, учили его ходить! — бушевала она. — И все, все вышли его проводить! А вы! Никто из вас с ним даже не поздоровался!

Вика, ставшая невольным свидетелем этой бурной сцены, от изумления разинула рот.

Несмотря на проснувшуюся в Адели бдительность и пятидесятидолларовые купюры, призванные сподвигнуть специалистов дома ребенка начать исполнять свои прямые обязанности, Ванина жизнь почти не изменилась. По неизвестной причине его поместили в шестую группу на первом этаже — к двух-трехлетним малышам. Опять ему не с кем было поговорить. Никто из врачей не озаботился продолжением его лечения. Ваня привез с собой специальные приспособления для ног — шины, но в доме ребенка никто не знал, как ими пользоваться, а учиться не желал. Через пару недель Ваня перестал ходить, но всем на это было наплевать.

Как-то вечером Алан позвонил Линде. Ваня перенес вторую операцию на ногах, сообщил он. В больнице он, преодолевая чудовищную боль, начал учиться ходить. Сейчас мальчик снова в доме ребенка. Новости из Англии оказались не слишком утешительными. Линда и не подозревала, в какую огромную сумму выльется обследование ее семьи и условий содержания приемного ребенка. В Великобритании такое обследование проводят работники социальной службы, и они же решают вопрос о возможности усыновления. Линда была потрясена, узнав, что они намерены вникнуть буквально в каждую деталь ее быта и вывернуть наизнанку личную жизнь каждого члена ее семьи. Это явно делалось не просто так — в социальной службе не хотели, чтобы она усыновила ребенка из России. Местный совет уже предупредил ее, чтобы она готовила три тысячи фунтов. Чтобы собрать такую сумму, понадобится не один месяц.

Линду возмущало столь откровенное противодействие со стороны социальных работников, равно как и их бессовестное любопытство, но что она могла поделать?

— А вы не думали о том, чтобы утрясти дело так, как это принято в России? — попытался разрядить обстановку Алан.

— Не представляю, о чем вы. Понимаете, это не люди, а какие-то бездушные роботы… Чем их проймешь?

— Бутылка коньяка, коробка шоколадных конфет и несколько коричневых конвертов с долларами — обычно это помогает.

14

Октябрь 1997 года

День сурка

Ване было уже почти восемь лет, а он все еще ждал, когда для него начнется настоящая жизнь. Как и прежде, он проводил время, сидя за столиком в группе с детьми много младше себя.

Теперь он был в шестой группе, а не во второй. Но поговорить мог только с одной девочкой — Юлей, которая делила с ним стол, как когда-то Андрей.

Правда, разговаривать с Юлей было интереснее, чем с Андреем. Ходить она не умела, зато знала множество вещей и с удовольствием отвечала на Ванины вопросы. Раньше она жила с папой. Но однажды он заснул и больше не проснулся, а она попала в дом ребенка.

Больше всего Ване нравилось, когда Юля рассказывала ему, как люди живут в квартирах. У них с папой была собственная ванная комната — только для них. Папа разрешал ей барахтаться в ванне и самой пускать воду. Около кровати стоял ночник, который она включала и выключала, когда хотела. Ваня слушал ее как зачарованный. В больнице Барни и Эмили позволяли ему плескаться водой в раковине, но в доме ребенка об этом нечего было и думать. И он ни разу в жизни сам не включал свет. Если бы ты жил в квартире, сказала Юля, то мог бы по собственному желанию включать и выключать не только свет, но и телевизор. У Вани округлились глаза. Когда живешь в квартире, никогда не бываешь голодным, сказала Юля. Можешь брать хлеба сколько хочешь. Просто ползешь в кухню и берешь его со стола.

Кроватки Вани и Юли стояли рядом, и они шептались до поздней ночи. Потом Юля засыпала, а Ваня еще долго лежал без сна, вспоминая ее рассказы и обдумывая каждую подробность. Постепенно его мысли перескакивали на людей, которых он любил, и он пытался представить себе, что они сейчас делают. Первой у него, естественно, шла Андреев-ночка. С ней было проще всего, ведь она находилась наверху, во второй группе. Приходя на дежурство, она обязательно заглядывала к Ване в шестую группу и напоминала ему, чтобы делал упражнения для ножек. Но задерживаться она не могла — торопилась во вторую группу.

Еще Ваня с удовольствием вспоминал, как к нему в больницу приходили Барни и Эмили. С ними было весело. Если он говорил Барни, что хочет писать, то тот нес его на руках в туалет, а потом разрешал повернуть кран и побрызгаться в воде. Один раз он так промок, что Барни пришлось чуть ли не бегом нести его в палату и переодевать в сухую одежду. Нянечка ужасно рассердилась и ругалась на Барни. Хорошо, что Барни ничего не понял. Он приехал из Англии, и Эмили тоже. Нянечки и на Эмили кричали, особенно когда она вывозила Ваню на свежий воздух. Но она тоже ничего не понимала. Просто сажала в кресло на колесиках и везла. Самое интересное начиналось, когда Ваня кричал ей: “Быстрее, быстрее!” Эмили переходила на бег. Ваня снова кричал, и Эмили бежала еще быстрее, пока не запыхается. Как они тогда хохотали! А потом Барни и Эмили уехали в Англию. Это очень далеко.

Андрей тоже далеко. Его увезли в Америку. Теперь у него есть и мама, и папа, и брат с сестрой. Ваня попытался представить себе квартиру, в которой живет Андрей. Наверное, у него есть кровать, и он спит в ней вместе с братом и сестрой. Но свет выключает, конечно, Андрей. А когда проголодается, ползет на кухню и берет кусок хлеба.

Ване вспомнился день, когда Андрей покидал дом ребенка. Ваню все время обнимала женщина по имени Линда, которая привезла ему новые кроссовки. Ваня понял, что она приехала издалека исключительно ради него. Она говорила, что приедет еще. Где она теперь?

Потом наступала очередь Эльвиры. Она тоже далеко. Вернулась в свой дом ребенка. Ваня вспомнил, как они рассказывали друг дружке страшные истории. Еще приходила Вика со своими подругами, учила его стихам и читала ему книжки. И Сэра всегда приводила с собой разных людей… Все они теперь далеко. Ваня лежал без сна, а в памяти проплывали знакомые и полузабытые лица. Он повторял про себя забавные имена иностранцев. И в конце концов засыпая.

Однажды Ваня сидел за своим столиком и мечтал: хорошо бы пришла Ася. Может, она принесет ему деревянную обезьянку на лестнице, которая умеет сама спускаться по перекладинам сверху вниз?

Но тут его отвлекли. В группу зашла Вера. Она только что побывала в новом магазине, открывшемся напротив дома ребенка, и бурно делилась впечатлениями.

— Ты даже не представляешь, какие там цены! — восклицала она. — Один тортик стоит больше моей месячной зарплаты. Что ж это творится?!

Беседа перекинулась на детдомовские дела, и Ваня навострил уши. Он сразу понял, что речь идет о нем. Его присутствия женщины как будто не замечали.

— …англичанка… Помнишь, которая хотела его усыновить? Куда она подевалась?

— Не знаю. Уже полгода прошло. За это время все формальности сто раз уладить можно. А от нее ни слуху ни духу.

— Ей уж за пятьдесят… Не мама, а бабушка.

— И то верно.

— О чем только люди думают? В таком возрасте, и усыновлять ребенка! Да и не похоже, чтоб богатая была. Обратила внимание на ее шмотки?

— Да уж. Видно, передумала.

— И податься ему больше некуда.

Женщины продолжали разговаривать, а Ваня сидел, оглушенный услышанным. Только сейчас он осознал, как рассчитывал на Линду. Она приехала издалека специально ради него и обещала вернуться. У мальчика аж живот скрутило. Неужели ему придется ехать в интернат? Даже думать об этом было страшно. Ваня смотрел перед собой, ничего не видя и ничего не чувствуя, пока чьи-то руки не подняли его со стула. Это пришла Адель, чтобы отнести его на еженедельную службу в часовне дома ребенка.

15

Ноябрь 1997 года

Поиск стрелочника

После приезда Линды в Москву прошло уже семь месяцев, а дело с Ваниным усыновлением не двигалось с мертвой точки. Однажды, когда Сэра была дома, в дверь позвонили. Это была Вика. Она сердито сбивала снег с сапожек. Щеки у нее горели огнем.

— Вика, ты что, бежала? Не уверена, что в твоем положении это разумно.

Но Вике было не до ее беременности.

— Я прямо из дома ребенка. — Она сняла шапку и тряхнула волосами. — Опять снова-здорово? Надоели мне их сюрпризы.

Сэра увела ее на кухню и заварила чай. Вика только что поругалась с Аделью. Началось с того, что Адель упомянула о скором появлении комиссии из больницы № 6. Комиссия приезжала освидетельствовать старших детей и поставить каждому диагноз.

Не успела Адель договорить, как Вика ее перебила:

— Вы же не собираетесь снова тащить Ваню на эту комиссию? Вы не можете позволить им навесить на него еще один ужасный диагноз! У меня вообще такое впечатление, что они намеренно записывают его в имбецилы. Кто же после этого захочет его усыновить?

Дети с подобным диагнозом не имели ни одного шанса попасть в списки на усыновление, так что Адель понимала, насколько важно уберечь Ваню от комиссии. Вика не постеснялась напомнить ей, что она обещала защищать Ваню до усыновления. Адель, как всегда, уклонилась от прямого ответа. Она предпочитала не управлять событиями, а предоставлять им идти своим чередом. Только пожаловалась, что из министерства нет никаких вестей об усыновлении Вани. И заметила, что без документов ничего не может сделать для мальчика. В конце концов, Ване уже почти восемь лет, и ей грозят крупные неприятности за то, что она так долго держит его у себя.

У Вики внутри что-то оборвалось.

— Значит, вы согласитесь отправить его в интернат? — Она уже не сдерживалась. — Чтобы он двадцать четыре часа проводил в кровати? Вы этого хотите для него?

— Только не говорите мне, что я его не люблю! — тоже повысила голос Адель. — Под меня и так копают! Знаете, сколько я уже правил из-за него нарушила? Чего вы добиваетесь — чтобы на мое место посадили другого человека?

15 февраля 1996 года. Сэра с Ваней и Андреем в доме ребенка № 10. Снимок сделан за несколько дней до перевода Вани в психоневрологический интернат в Филимонках. (Фото публикуется с любезного разрешения Сэры Филпс.)

8 июня 1996 года.

Наспех одетого Ваню приводят в комнату для посещений детского отделения психоневрологического интерната в Филимонках, где его ждут Сэра и Вив. Ваню поддерживает один из пациентов-подростков. (Фото публикуется с любезного разрешения Сэры Филпс.)

Июнь 1996 года. Психоневрологический интернат в Филимонках. Ваня кричит и трясет кроватку, силясь привлечь к себе внимание Сергея Колоскова — активиста, боровшегося за права детей. Сергей рассказал об этой случайной встрече с Ваней Сэре, подтолкнув ее срочно заняться спасением ребенка. (Фото из личного архива Алана Филпса.)

Август 2008 года. Джон Лагутски со своей матерью Полой на пороге их дома в Бетлехеме, штат Пенсильвания. (Фото из личного архива Алана Филпса.)

Март 1996 года. Главврач дома ребенка № 10 Адель.

(©Фото Дмитрия Феклисова.)

Март 1996 года. Воспитательница кормит детей, которые сидят в намертво прикрученных к манежу ходунках. (© Фото Дмитрия Феклисова.)

Март 1996 года. Анна, девочка из шестой группы, получившая коляску. На заднем плане — Адель. (© Фото Дмитрия Феклисова.)

13 июля 1996 года. Ваня и Вика на территории психоневрологического интерната в Филимонках; у Вани на бритой голове — бейсболка “Ред Соке”. (Фото публикуется с любезного разрешения Алана Филпса.)

13 июля 1996 года. Ваня с помощью кислой виноградины делает страдальческое лицо. Территория психоневрологического интерната в Филимонках. (Фото публикуется с любезного разрешения Алана Филпса.)

20 декабря 1996 года. Ваня с Андреем, позирующим с аккордеоном, в доме ребенка № 10. (Фото публикуется с любезного разрешения Сэры Филпс.)

Март 1997 года. Ваня на коленях у Вики. Первое в жизни празднование дня рождения. (фото публикуется с любезного разрешения Сэры Филпс.)

15 апреля 1997 года. Ваня с Андреевночкой в санатории № 26 (Фото публикуется с любезного разрешения Сэры Филпс.)

Июль 1998 года. Ваня на скамейке перед домом ребенка № 10 в День прощания с Сэрой. (Фото публикуется с любезного разрешения Сэры Филпс.)

23 сентября 1997 года. Больница № 58. Ваня учится ходить после операции.

31 августа 2008 года. Джон показывает Алану окрестности города Бетлехем, штат Пенсильвания. (Фото публикуется с любезного разрешения Сэры Филпс.)

1 сентября 2008 года. Джон на крыльце своего дома в Бетлехеме, штат Пенсильвания. (Фото публикуется с любезного разрешения Алана Филпса.)

Июнь 2009. Джон и Пола возле своего дома в Бетлехеме, штат Пенсильвания (Фото публикуется с любезного разрешения Маргарет Сандерс)

Сэра налила Вике чаю и попыталась ее успокоить. Адель боится собственной тени, напомнила она ей. Надо просто дать ей пару дней, чтобы она остыла, а потом прийти как ни в чем не бывало. С тортом “Прага".

— Сэра, ты не понимаешь. Она меня выгнала. Сказала, что больше не пустит к Ване.

Затем, понизив голос до шепота, Вика рассказала еще кое-что. Ей постоянно звонят среди ночи. Она перестала брать трубку и купила автоответчик. Но все равно страшно просыпаться в два часа ночи от щелчка аппарата и знать, что он записывает очередную грязную угрозу. Но самое ужасное, что звонки не прекратились и после того, как она переехала к мужу и сменила фамилию.

Женщины еще долго обсуждали, кто бы мог звонить Вике. И что такого она сделала, чтобы навлечь на себя чью-то злобу? Им ничего не приходило в голову, хотя обе считали, что угрозы могут иметь какое-то отношение к борьбе за спасение Вани. Что еще могло сделать ее мишенью недоброжелателей?

Никто в доме ребенка ничего не говорил, но Сэра чувствовала — в отсутствие каких-либо подвижек в деле усыновления Вани винят именно ее. Люди поверили, что Ваня едет в Англию, даже повесили во врачебных кабинетах фотографии Вани и Линды. Но бежали месяцы, никаких вестей от потенциальных усыновителей не поступало, и они чувствовали себя преданными. Когда, наконец, пришло письмо от Линды, Сэра попросила Алана отвезти его в дом ребенка и перевести Адели.

Адель всегда любила поплакаться ему в жилетку.

Но на сей раз она встретила его в штыки.

— Зачем вы таскали сюда так много народу? — с места в карьер набросилась она на Алана, мгновенно утратив привычный вид чудаковатой старушки. — Вы мне всю душу вымотали! Я из-за вас последнего здоровья лишусь! Начальство меня поедом ест! Намекают, что я не справляюсь с обязанностями главврача.

— Но я никого сюда не таскал, — возразил Алан.

Адель погрозила ему пальцем:

— И вы, и Сэра, и Вика — все вы себе на уме.

— Мы навещали Ваню. Ему нужно общение.

Едва услышав имя Вани, Адель потеплела лицом.

— Ах, видели бы вы его сегодня в часовне! Он пел псалмы и крестился. Этот мальчик — настоящий ангел. — И она смахнула со щеки слезинку.

Несколько минут спустя они с Аланом уже пили чай как старые друзья. Пока разговор не принял неожиданный оборот. Аннека, голландская подруга Сэры, приняла решение усыновить мальчика из дома ребенка. Мальчик родился недоношенным и был признан умственно отсталым.

— Винить надо меня. Меня надо винить, потому что я очень хотела, чтобы его усыновили. Не надо было вносить его в списки детей, рекомендуемых для усыновления, — ломая пальцы, говорила Адель.

— В чем дело? — не понял Алан. — Он должен быть усыновлен. Это единственный шанс спасти его от интерната.

— Вы не понимаете. Мать же голландка. А в Голландии разрешена эвтаназия. Когда он вырастет и все увидят, что он умственно отсталый, его убьют. Такая практика в Голландии.

Адель объяснила, что не против отпускать детей в "православные" страны — такие, как Америка или Англия, — но убеждена, что в Голландии ребенку делать нечего.

— Голландцы мне не нравятся, — прошептала Адель.

Пока Алан пытался вникнуть в странную логику Адели, готовой из-за глупых предрассудков лишить ребенка шанса обрести нормальную семью, та заговорила о Ване:

— Мы не можем вечно держать его у себя. В его возрасте детей отправляют в тридцатый интернат.

— Постойте, Адель, вы ведь о Ване, верно? Но при чем тут интернат? Я привез вам письмо от Линды. Она сообщает, что наметился некоторый прогресс. Но в Англии такие дела и вправду быстро не делаются. Система должна удостовериться, что Линда достойна статуса приемной матери.

От письма Адель отмахнулась:

— Этого недостаточно. Мне нужна официальная бумага.

И добавила, что комиссия может явиться в любой день, и, если им станет известно, что среди ее подопечных есть семилетний ребенок, она получит нагоняй.

— Но, Адель, вспомните, что было в Филимонках! Второй раз такого безобразия допустить нельзя.

Алан уже собирался уходить, когда Адель вдруг выпалила:

— Я сегодня попросила священника благословить вас.

— Как трогательно.

— Я попросила священника благословить вас на то, чтобы вы не писали о нас ничего плохого.

Покидая приют, Алан терялся в догадках: что бы это могло значить. В своих статьях он ни разу не упомянул ни об Адели, ни о доме ребенка № 10. Он писал лишь о чудовищных условиях содержания Вани в интернате-психушке. С чего вдруг Адель так занервничала?

Вернувшись в офис, Алан позвонил Григорию — юристу, нанятому Линдой, а до того успешно провернувшему дело об усыновлении Андрея. В голосе Григория чувствовалась напряженность. Он больше ничем не напоминал того энтузиаста, который во всеуслышание заявлял, что намерен очистить от скверны бизнес, связанный с усыновлением детей. Алан поинтересовался: что слышно насчет усыновления Вани? Есть ли хоть какое-нибудь движение? Потому что в обратном случае Ване грозит очередная психушка.

— Моей вины в этом нет, — резко оборвал Григорий Алана. — Я все еще жду документы из Англии. Сколько жду? Восемь месяцев.

— А вы не можете состряпать какую-нибудь официальную бумагу для дома ребенка, чтобы там могли сослаться на предстоящее усыновление?

— Нет. Так я не работаю. Мне нужны доказательства из Англии, что Линда имеет право на усыновление. Тогда я сделаю официальное заявление.

Вечером Сэра позвонила Линде в Англию. Адель получила ее письмо, сказала она, но этого недостаточно. Время идет, и Григорию, чтобы отстоять право Вани оставаться в доме ребенка, требуются официальные документы. Надо поторопить события.

Линда объяснила, что местный совет обещал сделать все необходимое за полгода. Но прошло уже восемь месяцев, а сдвигов никаких… Линда подозревала, что английская социальная служба не одобряет усыновления ребенка из чужой страны и сознательно чинит ей препоны. Им нужен только благовидный предлог для отказа. Да вот, только что ей позвонила социальный работник, которая должна была завтра приехать для проведения обследования. Но у нее, видите ли, сломалась машина, так что до следующей недели никого не будет.

— А общественным транспортом она приехать не может? — спросила Сэра.

— Эти дамы используют любую возможность, лишь бы отвертеться от работы.

Социальные работники донимали расспросами и членов ее семьи. Они не пропустили ни одной мелочи, например, раздули до невероятных размеров ее двухлетней давности ссору С дочерью. По их мнению, даже незначительные трения в семейных отношениях грозят превратить усыновленного ребенка в козла отпущения.

Сэра слушала Линду, и в ее душе зарождались дурные предчувствия. Когда она положила трубку, в мозгу уже оформилась ужасная мысль: Ваня вряд ли поедет в Англию.

16

Декабрь 1997 года

На волоске (реприза)

Однажды вечером Вике удалось проникнуть в дом ребенка № 10, избежав встречи с Аделью и другим начальством. Когда она добралась до шестой группы, Ваня уже поужинал. Вика взяла его и посадила рядом с собой на диванчик в углу, надеясь, что воспитательница не проболтается о ее вторжении. После ссоры с Аделью ей было неспокойно.

Ваня чувствовал ее нервозность, но не посвящать же ребенка во взрослые проблемы! Адель практически отказалась его защищать, усомнившись в способности Линды преодолеть бесчисленные трудности, связанные с усыновлением. Мало того, до нее дошли слухи, что у Григория, ее адвоката, возникли неприятности: сверху" ему дали недвусмысленно понять, что будет лучше, если он бросит Ванино дело. Положение складывалось хуже некуда. А в довершение всего в два часа ночи ее опять разбудил телефонный звонок. В такое время могли звонить только кагэбэшники, во всяком случае, такого мнения придерживались ее родные и знакомые. И все-таки Вика понимала, что обязана подготовить Ваню к тому, что его ждет.

— Ваня, мне надо кое-что тебе сказать.

Он внимательно на нее посмотрел.

— Помнишь, я говорила тебе, что в июне вышла замуж? Скоро у меня будет ребенок.

Ваня молчал.

— Видишь, какой большой у меня живот?

Она приложила его руку к своему животу, и Ваня вежливо изобразил удивление. Вика поняла, что он не знает, откуда берутся дети.

— Малыш у меня в животике, — рассмеялась она, заметив его изумление, и обняла мальчика. Это был болезненно-сладкий миг. Вика сознавала, что ее отношения с Ваней скоро изменятся. Он перестанет занимать главное место в ее жизни. У нее появится собственный ребенок, и ему будут принадлежать все ее силы и мысли.

На другой день Сэра и Вика засели в офисе Алана за компьютер. Позвонила страшно взволнованная Линда. Скоро состоится заседание комиссии, которая должна принять окончательное решение о том, разрешено ли ей усыновить ребенка, сообщила она. На то, чтобы добиться его проведения, потребовалось девять месяцев.

Никакой уверенности, что социальные работники встанут на ее сторону, у Линды не было. Она нуждалась в дополнительных аргументах, чтобы доказать свою правоту. Вика набрала на компьютере Ванину историю. Описала государственные учреждения, в которых ему пришлось жить, условия, которые не давали ему развиваться. Она указала, что, несмотря на нормальную речь, он был направлен в детское отделение психоневрологического интерната, где единственный из шестидесяти детей умел говорить. Когда его вернули в дом ребенка, по уровню развития он напоминал двухлетнего малыша. Если его не усыновят, он окажется в такой же психушке, в какой один раз уже побывал.

“Я верю, что Ваня необыкновенный ребенок, — закончила Вика свое послание. — Он чутко улавливает самые тонкие переживания людей и понимает многое из того, что не под силу понять взрослому человеку. Он будет счастьем для любой семьи, потому что это заботливый мальчик, способный не только принимать любовь, но и отдавать ее!”

У Сэры появилась идея. Она вытащила факсы, полученные из Флориды от Салливанов, в которых они радостно рапортовали о поразительных успехах Андрея.

— Это тоже надо включить! Ведь это история лучшего друга Вани! И это Ваня всему научил Андрея.

Салливаны писали, что за первые пять месяцев Андрей подрос на целых десять сантиметров и стремительно осваивает английский язык. За короткое время он совершил рывок в умственном развитии от полутора до шести с половиной лет. Теперь он успешно учится ходить. О времени, прожитом в доме ребенка № 10, Андрей вспоминает так: “Мы ели, спали, ели, спали, вот и все”. Всплывало и нечто другое. Забрав Андрея из дома ребенка, родители обнаружили у него на попке множественные следы от уколов. У них исчезли последние сомнения: детей регулярно кололи снотворными препаратами, чтобы они спали до пяти часов вечера.

В Америке Андрея обследовали специалисты, которые исключили поставленные мальчику в России диагнозы: рахит и вывих обоих тазобедренных суставов. По поводу самого страшного диагноза — детский церебральный паралич — невролог сказал, что он настолько нерезко выражен, что не должен помешать ему самостоятельно передвигаться.

— Посмотрите, что американцы говорят о его неспособности ходить! — взвизгнула Сэра, ткнув пальцем в очередной факс. — Мы это подозревали! Они уверены, что его состояние — результат позорного невнимания. Все можно было исправить еще в младенчестве.

Сэра не могла сдержаться.

— Здесь в детских домах творятся сплошные преступления. Они получают недоношенных детей и делают из них инвалидов. Вместо того чтобы учить их ходить, они вообще не разрешают им двигаться. Держат их в кроватях или сажают с поджатыми ногами в ходунки, привязанные к манежу, и портят им ноги.

Вике слова Сэры показались излишне резкими.

—. Адель и воспитательницы вовсе не такие бессердечные, Сэра. Просто у них слишком много работы. Они еле успевают мыть и кормить малышей. Ни на что большее у них нет ни времени, ни сил.

— У них в штате семьдесят человек! На шестьдесят два ребенка! Чем занимаются все эти люди? Кстати, если бы они приучали малышей обслуживать себя, одеваться, пользоваться горшком, у них было бы больше времени и меньше работы. Вспомни Ваню — он вполне может пользоваться горшком и сам одеваться, но ему этого не позволяют. А их врачи-специалисты? Целыми днями сидят у себя по кабинетам, пьют чай и заполняют дурацкие формы. Почему бы им не поднять со стула свои задницы и для разнообразия не пойти позаниматься со своими подопечными? А потом еще удивляются, что у несчастных детишек ножки атрофируются! У них все есть — и специальная комната для лечебной гимнастики, и физиотерапевтическое оборудование, а что они реально делают?

— Им так мало платят… — пролепетала Вика.

— Это не оправдание. Я слышала, чем серьезнее диагноз у детей, тем больше льгот получают сотрудники. Например, дополнительные выходные. Им просто выгодно, чтобы дети не развивались, а деградировали!

Вика попыталась вернуть Сэру к более актуальной проблеме:

— Нам нужны медицинские заключения независимых экспертов.

— Как насчет этого? — спросила Сэра, доставая письмо от психолога из Санкт-Петербурга, получившего образование в Центре Анны Фрейд в Лондоне.

Психолог писал: “Я думаю, что Ваня может и будет успешно развиваться, если попадет в условия, необходимые каждому ребенку: семья, любовь, расширение когнитивного и социального опыта, выход за стены дома ребенка”.

Они положили письмо в большой конверт, какие обычно перевозят курьеры и в котором уже лежала кассета с фильмом, снятым пианистом Сергеем в Фи-лимонках с помощью скрытой камеры. Кадры фильма запечатлели ужасные условия содержания детей в интернате. На нескольких из них был и Ваня. На конверте женщины написали адрес Линды.

— Это подействует, — сказала Сэра, пока они ждали курьера.

Сэра и Вика проделали огромную работу, однако угроза, нависшая над Ваней, никуда не делась. Комиссию в доме ребенка ожидали со дня на день, зная: как только она исполнит свои “обязанности”, не миновать Ване следующего интерната. Адель не сможет этому воспрепятствовать. Вечером Вика молилась о чуде.

Лишь теперь, по прошествии десяти с лишним лет, после тщательного сбора свидетельств, занявшего не один месяц, правда выплыла наружу и стало известно, что случилось в тот день, когда комиссия прибыла в дом ребенка № 10.

Пока Сэра и Вика готовили материал для Линды, Адель достала десять пухлых медицинских карт, которые ей следовало разложить по порядку. В картах была собрана вся документация, касающаяся малышей, которым назавтра предстояло показываться комиссии. Медицинская карта Вани Пастухова отличалась особенной толщиной — он был старше других ребятишек. Из-под картонной обложки во все стороны выпирали бумажные листы. Внимание Адели привлек один листок. Это было напоминание из больницы № 58 о том, что Ване рекомендовано не позднее двадцать третьего декабря продолжить лечение в стационаре. У Адели перехватило дыхание. Двадцать третье — это завтра, день работы комиссии. От такого совпадения ее пробрала дрожь. Адель села, решив спокойно все обдумать. Показать его комиссии, а потом отправить в больницу? Нет, не получится. Она представила себе, как комиссия пытает Ваню, а спустя несколько дней у нее на столе появляется письмо с предписанием отправить мальчика в очередной интернат. Воображение живо нарисовало перед ней картину прощания с Ваней. Она-то будет знать, что отправляет его на верную гибель.

Затем перед ее мысленным взором возникла другая картина. Ваня в больнице, доктора превозносят его способности, он начинает ходить, а потом здоровой походкой отправляется прямиком в будущее. Что делать — понятно. Адель убедила себя в том, что комиссия не станет придираться к ней из-за отсутствия Вани, если она сообщит, что он отправлен в больницу для очередного курса лечения. Ей даже не придется кривить душой. Главное, убрать его из дома ребенка до приезда комиссии. Собрав все свое мужество, Адель позвонила водителю и твердо наказала, чтобы завтра явился на работу без опозданий.

С утра в Москве валил снег, и образовались пробки. Ситуация на дорогах ухудшалась в городе с каждой неделей — машин на улицы выезжало все больше, а транспортная инфраструктура оставалась прежней. Члены комиссии направлялись на ежегодное заседание в дом ребенка № 10. Они не ехали, а тащились и оттого пребывали в дурном расположении духа. Свернув на нужную улицу, они чуть ли не нос к носу столкнулись с серой “волгой”, что преградила им путь.

Ворота дома ребенка уже закрыли, так что “волга” сдать назад не могла. Ругаясь и переключая передачу, водитель машины, в которой ехала комиссия, был вы-нужде и задним ходом вернуться на главную дорогу, чтобы пропустить детдомовский автомобиль. Члены комиссии даже не догадывались, что “волга" увозит от них мальчика, чье имя значилось в списке на сегодняшнее утро. Ему удалось сбежать от обследования. А ведь еще пара минут, и…

Вика молилась о чуде, и Бог услышал ее мольбы. Конечно, Вика не считала, что Ваню спасли только ее молитвы. Она говорила, что около ста человек из прихожан ее церкви тоже молились о Ванином спасении. Еще у Вики мелькала тайная мысль, что и Сэра тоже молилась — хотя та ни за что не соглашалась в этом признаться.

17

Январь — май 1998 года

Империя наносит ответный удар

Британская комиссия по усыновлению собиралась девятого января, но прошла неделя, а Сэра все еще не получила от Линды никаких известий. Она так нервничала, что каждый телефонный звонок заставлял ее едва ли не подпрыгивать на стуле. И вот поздним вечером, сняв трубку, она услышала знакомый голос, прерываемый рыданиями.

— Линда, это вы? Что случилось?

— Да, да, это я.

Линда плакала и плакала, и это могло означать только одно: новости хуже некуда. В конце концов Сэре удалось вытянуть из Линды несколько более или менее внятных слов.

— Меня поддержали. Члены комиссии дали согласие на усыновление.

— Так это же прекрасно! А вы плачете!

— У меня гора упала с плеч! Но я все никак не могу успокоиться. Знаю, что веду себя глупо.

Линда рассказала Сэре, что они с дочерью отпраздновали это событие, открыв бутылку хереса, хотя еще не было шести часов, и выпили за счастливое событие. Ване, правда, придется подождать еще пару месяцев, но теперь он точно на пути в Англию.

— Линда, я немедленно всех обзвоню. Вика будет в восторге. Она молилась за вас.

Еще час Сэра не отрывалась от телефона. Вика сказала, что на следующий день собирается навестить Ваню в больнице, однако обе решили, что не стоит ничего ему говорить, пока не поставлена последняя печать на документах.

Единственным человеком, который не выразил никакой радости, был адвокат Григорий. По телефону его голос звучал угрюмо и холодно:

— Хорошие новости. Но у меня сейчас тяжелое время. Эти твари меня обложили. Они хотят меня уничтожить.

Сэра не поняла, о чем он, но догадалась, что говорить с ним по телефону бесполезно, и напросилась назавтра к нему на прием.

“Должна признаться, что, столкнувшись с процессом усыновления в России, я оказалась совершенно неподготовленной. Я недооценивала роль министерств, департаментов, баз данных и судов, с которыми имел дело Григорий. Мне было ясно одно: он попал в беду. Тогда я сделала то, что сделала бы на моем месте любая женщина, то есть рассказала обо всем Алану и попросила его пойти к Григорию вместе со мной.

Офис Григория располагался в недрах бывшего советского министерства. Собственно, поначалу у адвоката даже не было своего кабинета, и только со временем он сумел устроиться в приемной какого-то начальника. От его вида мы пришли в ужас: он совсем опустился, был небрит, под глазами мешки”.

Кивком головы Григорий пригласил Сэру и Алана сесть по другую сторону стола.

— Итак, что происходит? — спросил Алан.

Григорий сунул ему в руки газету.

— Меня хотят уничтожить. Придумывают всякие истории для прессы.

— Кто?

— Бабьё из министерства. Ополчились на меня за то, что я хотел сделать этот бизнес чистым.

Сэра и Алан с изумлением прочитали статью, в которой прямым текстом говорилось, что Григорий наживается на усыновлениях. Вместо того чтобы заботиться о бездетных семьях, он якобы берет с несчастных иностранцев, которые отчаянно хотят иметь детей, десятки тысяч долларов. В статье упоминался и Ваня, так что автор наверняка ознакомился с материалами Алана, опубликованными в “Телеграф”.

— Послушайте, Григорий, это правда, что с иностранцев, которые хотят стать приемными родителями, вы берете за услуги тысячи долларов? Вы не можете быть одновременно благотворителем и бизнесменом!

Из кабинета начальника появилась секретарша и стала протискиваться к двери. Сэра и Алан придвинулись ближе к столу.

— Мне же нужно зарабатывать деньги, — сказал адвокат. — Я должен платить аренду. — Он обвел рукой помещение с умирающим цветком на краю стола. — Я даже секретаря не могу себе позволить. К тому же мои гонорары смехотворны по сравнению с тем, что зарабатывают американские агентства.

Раздражение как будто оживило его, и он вновь обрел адвокатский апломб. Григорий объяснил, что статья — всего лишь одна из акций кампании, инициированной бюрократами, являющимися составной частью системы усыновления. Эти бюрократы, сказал он, регулярно получают деньги от зарубежных агентств. И вот, ощутив угрозу со стороны независимого Григория, участники этих доходных взаимоотношений решили его устранить.

— Поймите, — горячился Григорий, — речь идет не только о Ване. Я работаю ради всех сирот России и ради всех тех бездетных пар, которые не могут себе позволить платить агентствам огромные суммы.

Сэра сочувствовала Григорию, однако для нее гораздо важнее было определить положение Вани. Если Григорий ввяжется в войну с министерством, сумеет ли он добиться благополучного исхода в Ванином деле?

Никаких проблем, ответил Григорий. Принят новый закон об усыновлении — впрочем, он сам, работая помощником депутата, участвовал в его разработке. Ведьмы из министерства не смогут ему помешать. Он расправил плечи, откинулся на спинку кресла и дал Сэре и Алану слово, что выиграет дело. Ему нужны лишь документы из Англии.

Сэра напомнила ему, что в Англии положительное решение уже принято, на что Григорий, сделав рукой нетерпеливый жест, ответил, что это только начало.

Из ящика стола он достал отпечатанный лист бумаги и перечислил наименования пятнадцати документов, которые ему должны прислать из Англии.

— Будь они у меня на руках, Ваня был бы уже на свободе.

В течение следующих недель кампания против Григория набирала обороты. Ему предъявлялись все более абсурдные обвинения. В одной статье, например, говорилось, что он продавал грудных детей прямо с самолета. Другая статья была озаглавлена: “Россиянки продавали своих младенцев в США за 10 тысяч долларов”. Все московские журналисты вдруг заделались экспертами в оценке стоимости российских детей — и, как назло, как раз в это время в Америке произошло несколько трагических случаев, получивших широкий резонанс. Приемная мать до смерти забила двухлетнего мальчика; в самолете, летевшем в Нью-Йорк, супружеская пара, обозленная непослушанием приемных дочерей, принялась их лупить, вызвав гнев остальных пассажиров. Доверчивый читатель в Москве и других городах России мог сделать вывод, что во всем этом виноват один Григорий.

Для выяснения того, почему у Григория появилось так много врагов, хватило пары телефонных звонков. Еще в феврале, заканчивая работу по оформлению документов для усыновления Андрея, Григорий решил создать себе рекламу. Он созвал пресс-конференцию и осудил чиновников, занимающихся усыновлением детей в семьи иностранцев за взятки. Он также обвинил их в создании особой базы данных на здоровых детей — он назвал ее “золотым фондом”, — которых они предлагают тем, кто посулит больше денег. Себя он позиционировал как борца за права российских бездетных семей, которые мечтают усыновить ребенка, но не могут платить за это столько, сколько платят американцы.

Григорий, возможно, был прав, когда говорил о противозаконных платежах, но, засунув в улей палку и растревожив пчел, он неверно оценил баланс сил между независимым юристом и чиновничьим аппаратом. Задетая за живое мстительная бюрократия не стала терять время даром и тут же перешла в наступление. Он и сам представляет интересы потенциальных зарубежных усыновителей за деньги, обличающе возопили чиновники, забыв упомянуть, что суммы гонораров Григория были несоизмеримы с требуемыми агентствами по усыновлению в США. Кроме того, против него выдвинули еще тысячу разных обвинений — до кучи.

Теперь, по прошествии времени, очевидно, что надо было забрать у Григория дело об усыновлении Вани. Но кто вместо него взялся бы вести это дело за плату, которую могла осилить Линда? У Сэры и Алана не было на примете больше никого.

Лишь в марте прибыл курьер, доставивший пакет для Григория. Пакет был утешительно увесистым. И таким драгоценным, что Сэра робела, открывая его. Сев за обеденный стол, она осторожно сняла пластиковую упаковку, и у нее в руках оказалась скрепленная красной ленточкой пухлая пачка документов с красной печатью на каждом. Прежде ей не приходилось видеть ничего подобного — словно она перенеслась в действие “Холодного дома” Диккенса. Аккуратно, по одной, она пролистнула все восемьдесят страниц — на каждой красовались подписи и штампы. В конце концов она добралась до бумаги, скрепленной печатью Министерства иностранных дел со львом и единорогом, с указанием суммы в шестьдесят два фунта стерлингов. Это было подтверждение правомочности всех документов. Больше всего на свете Сэре хотелось схватить все эти подписи и печати, поехать в дом ребенка и сунуть их под нос Адели. Вот вам доказательство того, что Ваня едет в Англию! Впрочем, она быстро опомнилась. Адель подождет. Первым делом надо ехать к адвокату.

Прошла неделя. От Григория, забравшего пакет документов, не было ни слуху ни духу. Но Сэра не слишком волновалась — стопроцентно уверенная в британской системе законодательства, она не сомневалась, что документы в полном порядке. Потому-то для нее стало шоком, когда Григорий позвонил с сообщением, что побывал в министерстве и у них серьезная проблема. Сэра попросила его немедленно приехать.

Первым делом Григорий взял ножницы. Сэра в ужасе смотрела, как он собирается перерезать красную ленточку.

— Григорий, так нельзя. Это же официальные документы.

— Надо.

Щелкнули ножницы, и ленточек стало две.

Распаковывая досье, Григорий объяснил, что министерские чиновники отказались рассматривать документы под тем предлогом, что они переплетены одной ленточкой, следовательно, по их мнению, являются одним документом. Григорий пытался спорить, но это было бесполезно. Документы следует разделить, переплести по отдельности, заверить у нотариуса и на каждом проставить апостиль.

— Но Линде придется потратить на это половину всех собранных денег! Каждая бумажка стоит шестьдесят два фунта!

Красная ленточка, которая должна была стать для Вани нитью Ариадны, валялась на полу.

— Это еще не все, — продолжил адвокат. — Они говорят, что документы неправильно переплетены. Передайте Линде, чтобы предупредила нотариуса: концы ленточек необходимо прочно закрепить на документе сургучной печатью. Если концы будут болтаться, документы не примут.

— Григорий, вы шутите. Вы уверены, что с вами не играют в какие-то игры?

Сэра вспомнила свидетельство об обследовании семьи — полстранички текста, — которое получила ее американская подруга. На его составление социальный работник потратил от силы полдня. Почему же в министерстве приняли тот документ и отвергли этот, явившийся результатом восьмимесячных проверок?

Но и на этом сюрпризы не кончились. Григорий разделил документы на две кучки и попросил принести мусорное ведро.

— Вот эти документы не нужны. Их можно выкинуть, — сказал он, подавая Сэре внушительную стопку бумаг, выглядевших вполне солидно, во всяком случае, на каждой стояла печать. — Зато нам нужны еще четыре документа.

Григорий дал Сэре список этих документов.

Первым в списке значилось подтверждение того, что агентство, занимающееся делом с английской стороны, имеет право на эту деятельность.

— Конечно же оно имеет на это право! Тамошнее расследование было санкционировано местным советом. Совет не станет обращаться в агентство, которое не имеет права заниматься этим делом! — Сэра внимательно посмотрела на Григория. — Вы уверены, что министерские дамы не пытаются отправить Ванино дело, скажем так, в долгий ящик?

Он не ответил.

Едва ушел Григорий, Сэра позвонила Линде. Когда они беседовали последний раз, та плакала от радости, что все наконец-то закончилось. А теперь Сэра вынуждена была сообщить ей, что документы, собранные с таким тщанием, отвергнуты министерством. Сэра очень старалась, чтобы у Линды не создалось впечатление, что ей придется начинать все по новой, но все равно хлопот предстояло много. Положив трубку, Сэра подумала, что у чиновниц из министерства могут быть только две серьезные причины для отказа. То ли они вымогают взятку, то ли — жуткое предположение — настолько бессердечны, что нарочно саботируют усыновление Вани, лишь бы насолить Григорию.

Наутро Сэра проснулась с мыслью, что у нее полно срочных дел. Отказ принять документы приостановил процедуру Ваниного усыновления, и ей необходимо было съездить в дом ребенка. К счастью, она получила из Флориды несколько фотографий Андрея, в том числе ту, на которой он, совершенно счастливый, гладил зверей в зоопарке. Вынув из золоченой рамки семейную фотографию, Сэра вставила в нее снимок Андрея. Соседка принесла ей массу детских вещей, и Сэра грузила их в машину, когда поя вилась ее новая подруга Рейчел, тоже “жена”, но еще и юрист по профессии. Ей очень хотелось посмотреть на дом ребенка.

Несмотря на то что наступил апрель, в Москве сильно похолодало и выпал снег. Они подъехали к дому ребенка и увидели детей из Ваниной группы, которые играли во дворе.

“Я говорю “играли”, но играть-то они как раз не умели. Дети просто бесцельно передвигались по двору под присмотром Дуси, пожилой воспитательницы, которая постоянно выпрашивала у новых охранников сигареты. У Вани, недавно вернувшегося из больницы, вид был невеселый. Его усадили в коляску, но он все время сползал из нее в снег. Как всегда, первым делом Ваня сообщил главное: “Я замерз”. Я поставила его на ноги и стала ходить с ним, чтобы он согрелся. Рейчел поспешила к остальным детям, но Дуся демонстративно, словно та заразная, увела их подальше. Ваня попросился посидеть в автомобиле, и я оставила их вдвоем с Рейчел, чтобы он пока поучил ее русскому языку”.

Сэра решила подмаслить Дусю. Судя по всему, Ване было суждено пробыть у нее в группе еще несколько месяцев. Но тут Дуся заговорила сама:

— Ну все, всех врачей он прошел. Так что все готово.

— Как же так? — поразилась Сэра. — Это ведь быстро не делается.

— Еще как делается! Не он один, все получили направление в тридцатый интернат.

Сэра застыла в недоумении:

— Но его усыновляют! Он едет в Англию.

— Вот про это ничего не знаю. Я другое слышала. Его переводят в тридцатый интернат. Вместе с остальными.

Сэра бросилась вверх по лестнице. Надо срочно переговорить с Аделью. Она уже снимала сапожки, когда охранник вдруг раскричался на воспитательниц за то, что пускают в дом неизвестных людей. “Я поняла, что он имеет в виду меня. Странно, ведь он уже много раз видел меня здесь. Потом он потребовал, чтобы я расписалась в книге посетителей”.

Появилась заместительница Адели. Адель в отпуске, сообщила она. Будет не раньше чем через месяц. Никаких особых инструкций насчет Вани и его предполагаемой отправки в интернат она не оставила.

— Почему же вы не известили нас, что с усыновлением есть сдвиги? — с укором спросила Сэру заместительница.

Опять ее упрекают в безответственности! Но она была уверена, что адвокат звонил в дом ребенка и рассказал, что в Англии дело решилось положительно. Оказывается, здесь никто ничего не знал. Собраны почти все документы, объяснила Сэра. Осталось внести в них некоторые коррективы, и Ваня отправится в Англию.

Возвращаясь к машине, Сэра кипела от ярости. Адель, видите ли, уехала в отпуск и не оставила никаких инструкций. Ясное дело — как всегда, увиливает от ответственности. А без нее “Ванина проблема” будет решена очень просто — его, пока она будет отдыхать, просто-напросто увезут в интернат № 30. В отсутствие Адели воспитательницы открыто называли Ваню “тяжелым” и жаловались, что устали от него. На его явный прогресс после пребывания в больнице № 58 никто не обратил внимания. Им не терпелось от него избавиться.

Ваня до того очаровал Рейчел, что она позволила ему посидеть за рулем. Потом они пошли провожать его через заснеженный двор, и он не скрывал огорчения, что приходится вылезать из машины. Сэра вела его за руку, и вдруг Ваня сердито сказал ей, что она держит его слишком крепко и ему больно: мальчик уже понял, что с теми, кто не работает в доме ребенка, можно свободно говорить обо всем.

Рейчел показала ему, как лепить и бросать снежки, — никому из воспитателей даже в голову не пришло, что и этому тоже детей надо учить. Но тут Ваня заметил Веру, которая шла им навстречу, и настроение у него сразу же испортилось.

— Зачем ты сказала, что я еду в интернат, если я туда не еду? — спросил ее Ваня таким тоном, словно разговаривал с ровесницей.

Потом он повернулся к Сэре:

— Я еду в Англию?

— Да, едешь.

— И больше не вернусь, нет?

Ваня понятия не имел, что такое Англия, но твердо знал, что там лучше, чем в его родном городе.

На снегу лежали мешки с пожертвованиями, и Ваня настоял на том, чтобы помочь внести их в дом. Он на все был готов, лишь бы походить на простого посетителя.

Они доставили Ваню в группу, и Дуся попросила Сэру и Рейчел ненадолго остаться и присмотреть за детьми. Едва за ней закрылась дверь, как дети словно с цепи сорвались, стали носиться по комнате и сбрасывать с полок игрушки. Но, заслышав шаги воспитательницы, мгновенно расселись по своим местам, явно боясь ее гнева. Дуся принесла обед — что-то серое, напоминающее яичницу, и зеленый горошек. Каждый получил по крошечному кусочку черного хлеба. Ваня попросил Сэру проводить его в туалет, и она пришла в ужас от того, как мальчик истощен. У него не было ягодиц. Чтобы он рос и набирался сил, его нужно было правильно кормить. Дима, которого Адель не отпустила в Голландию, выглядел совершенно несчастным. Дети, оставшиеся без строгого ока Дуси, все время его задирали. “Уже вернувшись домой, я все не могла избавиться от изумления, в очередной раз вызванного Ваней. Силе духа этого мальчика мог бы позавидовать и взрослый. Еще я отметила, что он стал отлично говорить, — вспоминает Сэра тот не самый счастливый день. — Как же мне хотелось забрать его домой и накормить до отвала!”

2 апреля 1998 года

Через две недели произошло событие, утвердившее Сэру в ее худших подозрениях относительно трений Григория с чиновниками. Адвокат позвонил и сказал, что нуждается в ее помощи в связи с одним из российских документов. Речь шла о справке из министерства, подтверждающей, что Ваня не менее шести месяцев находился в списке на усыновление. Это означало, что российский гражданин имел возможность подать заявление на его усыновление до того, как это сделают иностранцы. Обычная бюрократическая закорючка.

— Как правило, министерству требуется две недели, чтобы ответить на запрос. Не могли бы вы им позвонить и ласково попросить ускорить процесс?

Иначе это будет тянуться до скончания века. Кстати, на носу майские праздники.

— А разве вы сами не можете это сделать?

— Лучше, если это сделаете вы, — стоял на своем Григорий. — Скажите, что вы родственница Линды, например ее двоюродная сестра.

— Двоюродная сестра, которая вдруг оказалась в Москве?

Флетчеры имели твердое намерение в мае прилететь в Москву и привезти недостающие документы. Если Григорий их получит, то появится слабая — невероятно слабая — надежда, что процесс усыновления завершится, пока они будут в Москве.

Сэра позвонила в министерство. Ответившая ей дама, судя по всему, была в курсе Ваниных проблем. Может быть даже, чиновницы в конце концов сжалились над ребенком, над которым вновь нависла угроза психушки. Однако голос дамы звучал спокойно и равнодушно, тогда как Сэра перешла на просительный тон.

— Мне известно, что документ должен быть готов к первому мая, но первого начинаются праздники. Не могли бы вы подготовить его немного раньше? Это нам очень помогло бы.

— Об этом не может быть и речи, — отрезала чиновница. — Документ будет готов по окончании майских праздников. Попробуйте позвонить одиннадцатого;

— Но тогда адвокат получит его в следующем месяце! Это слишком поздно.

— Что ж поделаешь.

В отчаянии Сэра предприняла еще одну попытку:

— Но ведь это всего лишь подтверждение того, что ребенок включен в список. Самый простой документ. Я бы очень просила вас подготовить его на этой неделе. Буду рада приехать сама и забрать его. Я живу в Москве.

Голос из холодного сделался ледяным.

— Это невозможно. Я не имею права нарушать официально установленные правила.

Сэра чувствовала возмущение и обиду. В голове у нее теснились не самые приятные мысли. Почему этой женщине так нравится быть недоброй? Почему Григорий просил, чтобы звонила она? Неужели между ним и этими тетками в министерстве идет открытая война? Телефонный разговор убедил Сэру в одном: кто-то наверху саботирует Ванино усыновление.

21 апреля 1998 года

На следующий день Сэра и Рейчел вновь поехали навестить Ваню. Зима отступила, день был солнечным и теплым. Малыши из Ваниной группы копошились в небольшом загончике. Воспитательница Дуся с трудом втиснулась туда же и понуро сидела, прислонившись к загородке, с совершенно измученным видом.

Пока одна пожилая женщина следила за дюжиной трехлеток, другие взрослые здесь же, во дворе, наслаждались весенним солнышком. Три охранника сидели на крыльце, курили, разгадывали кроссворды и слушали радио. Каждый месяц им меняли форму. Сегодня на них красовались новые головные уборы — похожие на флотские, с ленточками сзади.

Едва Сэра и Рейчел подошли к площадке, малыши потянулись к ним с криками: “Мама, мама!” Сэра взяла на руки девочку и передала ее Рейчел. Сама она занялась Анастасией, малышкой с синдромом Дауна, которая сама, без чьей-либо помощи, училась говорить. Дуся сердито посмотрела на них: остальные дети тоже стали проситься на руки. Сэра с Рейчел потихоньку удалились в дом.

Был вторник, и в доме ребенка сновало множество женщин, которые несли малышей на благословение к священнику. Они выходили из всех дверей, дом ребенка только что получил пополнение в лице отказных малышей из роддомов, и они заняли места, освобожденные старшими детьми, отправленными в детские дома и интернаты. Это было великое переселение малого народа, в которое должен был попасть и Ваня.

Сэра хотела показать Рейчел вторую группу, где Ваня провел несколько лет, но путь им преградила незнакомая пожилая дама. Сэра сказала, что принесла мазь “алоэ вера” для слепого мальчика Толи, у которого на лице появились какие-то высыпания. Дама ответила, что Толю вместе с остальными отправили в интернат.

Около входной двери они столкнулись с Верой. Со времени последнего визита Сэры она вела себя энергично и вовсю командовала водителем старенькой “волги”, который возил ее по московским учреждениям, где она собирала документы и подписи для Вани. Наконец-то лед действительно тронулся.

— Рейчел!

Ваня был в самом конце коридора. Как ни странно, он с первого раза запомнил ее имя. Его только что благословили в часовне, однако, в отличие от остальных детей, он получил не одну конфетку, а целых две горсти сладостей.

Сэра спросила начальника службы охраны, можно ли ей взять Ваню на прогулку. Громким голосом, чтобы все слышали, что он выполняет свою работу, он ответил:

— Детей с территории дома ребенка уносить запрещено. — И добавил шепотом: — Нас проверяют. Инспектор. Даже форму проверяет.

Любопытно было узнать, что если дети выглядят как оборванцы, то хотя бы дресс-код охранников соблюдается со всей строгостью.

Под конец визита, когда Сэра сидела и кормила Ваню яблоками — Линда просила пичкать его витаминами, — она вдруг подняла голову и увидела церковных волонтеров, собравшихся вокруг привлекательного молодого священника, похожего на Леонардо Ди Каприо с бородой. С хоругвью в руках он повел процессию вокруг дома ребенка. Сзади к ним пристроились сотрудницы приюта. Приближалась Пасха, и это был традиционный крестный ход. Естественно, детей в это действо не вовлекли.

В начале мая участились телефонные звонки от взволнованной Линды. Она говорила с английским кинезотерапевтом, и тот сказал, что Ванино состояние может быстро ухудшиться, если он уже месяц как выписался из больницы, а в доме ребенка с ним никто не занимается. Линда сообщила, что в середине мая приедет в Москву и привезет с собой мужа и сына. Они останутся недели на две с половиной и постараются разобраться в происходящем. В другое время муж не может отлучиться с работы.

Хотя для Сэры это было чрезвычайно неудобно — каникулы у сына Уильяма, приезд ее собственных родителей, — она на все согласилась. Надо было получить визы, найти турагента, подыскать им жилье и быть в их полном распоряжении, чтобы переводить и возить по Москве.

“Я бы все сделала, лишь бы Ваню усыновили, а времени оставалось катастрофически мало, — вспоминает Сэра. — Дом ребенка был готов избавиться от него при малейшей возможности. А главное, Алан получил новое назначение, и летом мы покидали Москву. Оставалось всего три месяца. Мне и думать не хотелось, что до истечения этого срока Ванина судьба так и не решится”.

В день, когда прилетели Флетчеры, в Москве лило как из ведра. Сэра заехала в дом ребенка — убедиться, что охранники не станут препятствовать Флетчерам, назавтра собиравшимся забрать Ваню — по принятому здесь выражению — с территории.

Адель сидела у себя в кабинете. С ней была заместительница, недавно перекрасившая волосы, из-под белого халата у нее выглядывала юбка со смелым разрезом. “Окинув меня взглядом с ног до головы, — вспоминает Сэра, — она сказала, что я немного располнела. И добавила, что зря я так напрягаюсь — дескать, у меня из попы пар валит. Я ответила, что беспокоюсь по вполне понятным причинам: усыновление должно состояться, пока Линда в Москве, а в министерстве намеренно затягивают дело.

— А вы скажите им, и они все сделают, — наивно произнесла Адель.

Кстати, я обратила внимание, что заместительница ведет себя с Аделью так, словно та слегка тронулась умом. Каждое произнесенное мной слово заместительница повторяла Адели, как будто с одного раза та была не в состоянии постичь, о чем я толкую. Однако обе выразили удовлетворение по поводу приезда Линды и пообещали предупредить охранников*.

Когда Сэра вошла в Ванину группу, мальчик, как всегда, издал радостный вопль. Рискуя разволновать ребенка, она сказала:

— Завтра к тебе приедет мама.

Ване хотелось кричать об этом всему городу. Он схватил свои ходунки и буквально вылетел из группы, спеша разнести добрую весть по всему дому ребенка:

— Завтра приезжают моя мама, мой папа и мой брат!

Мысленно он уже ощущал себя свободным.

Ему хотелось, чтобы об этом узнали все воспитательницы. Ни у кого не спрашивая разрешения, он обошел весь приют — наносил ему своего рода прощальный визит. Это было поистине экстраординарное событие — прежде ни один ребенок не осмеливался самочинно вырваться за двери группы. Проходя мимо кабинета Адели, он крикнул:

— Дайте мне колбасы!

Увидев в кладовой нянечку, дерзко потребовал у нее шоколадку. Та недовольно скривилась, но ему это было уже все равно.

Потом он повел Сэру в группу, где раньше жила Аня — девочка, получившая инвалидное кресло-коляску. К несчастью, ее уже отправили в интернат, навсегда разлучив с Ваней. Дежурная воспитательница присматривала за десятью беспомощными малышами, включая Машу, которую перевели сюда из второй группы. Ее ножки отощали и не гнулись — свидетельство полного пренебрежения персонала к здоровью ребенка. Ее тоже ожидала скорая отправка в интернат, где она вряд ли сумеет долго протянуть.

Потом Ваня поднялся на второй этаж, в свою бывшую группу. Ступеньки были слишком узкими для ходунков, но он все равно шел сам и победил лестницу. Наверху его встретила старшая воспитательница. Во вторую группу нельзя, строго заявила она, потому что там идет ремонт. Ваню это ничуть не смутило. А мы в спальню, сказал он. Туда тоже нельзя, не сдавалась воспитательница, но Ваня сделал вид, что не слышит ее, и как ни в чем не бывало двинулся вперед. Сэра — за ним.

Ваня показал, где он обычно сидел. Столик все еще стоял на прежнем месте. Хотя время сна еще не наступило, все детишки лежали в кроватках. Воспитательницы не было ни видно, ни слышно.

Мальчику захотелось зайти в третью группу, где он никогда не был. Сэра постучала в дверь, но ответа не последовало.

— Она не слышит, — пояснила старшая воспитательница. — Глухая.

Сэра толкнула дверь, за которой обнаружился “божий одуванчик” лет восьмидесяти и дюжина двухлетних малышей. Все жаждали любви и общения, а воспитательница их даже не слышала. Только что отужинав, они громко выпрашивали хлеба. И старушка, как могла, утешала малышню.

Старушка вызвала в Сэре искреннюю симпатию. Она выглядела интеллигентной дамой, для которой настали трудные времена. Ваню она приняла с радостью. Он с лаской смотрел на малышню, но все же не мог скрыть счастья, оттого что навсегда прощается и с большими, и с маленькими обитателями дома ребенка.

“Воспитательница дала ему конфетку, и мне тоже — и я почувствовала себя девочкой. Одна хрупкая старушка приглядывала за детьми, а внизу два охранника, три водителя и котельщик — не говоря уж о целом сонме женщин в белых халатах — беззаботно болтали о всяких пустяках”.

Сэра не могла больше здесь оставаться:

— Пойдем, Ваня.

Он решил сам спуститься по лестнице, но я боялась, как бы он не поскользнулся и не сломал себе шею накануне прибытия приемной семьи, так что подхватила его на руки и снесла вниз.

Линда приехала в Москву с мужем Джорджем и пятнадцатилетним сыном Филипом. Сэра почти сразу почуяла в ней какую-то перемену. В первый вечер за ужином Линда радостно болтала, в основном о своих внуках. Вскоре позвонила ее дочь: что-то случилось с одним из детей и ей срочно понадобилось посоветоваться с матерью. За год, прошедший после, предыдущего визита Линды в Москву, ее дочь родила четвертого ребенка и была беременна пятым. Похоже, Линда каждый день сидела с внуками. Она спросила, не сможет ли Ася приехать с Ваней в Англию и присмотреть за ним, пока она будет на работе. Пусть остается сколько захочет. Сэре стало ясно, что Ване определено положение в кругу внуков. Пупом земли для Линды ему определенно не быть.

Наутро Сэра повезла Линду с семьей в дом ребенка № 10 для великого воссоединения. В последний раз Ваня видел Линду больше года назад, но, увидев ее снова, закричал от радости. Линда, напротив, вела себя сдержанно, так что первым Ваню подхватил на руки и прижал к себе Джордж. Мальчику уже стлали, как его зовут, и Ваня придумал для него имя — папа Жора. Адель на встречу не явилась, зато ее заместительница позволила Флетчерам взять Ваню из дома ребенка на целый день.

"Оглядываясь назад, я понимаю, что это была ошибка, — вспоминает Сэра. — Ни один социальный работник не рекомендовал бы будущим приемным родителям проводить с ребенком больше одного часа в день, особенно в чужом городе и не зная местного языка. Но в доме ребенка № 10 не оказалось специалистов, которые могли бы их предупредить, а Линда оказалась совершенно неподготовленной к расширению своей семьи в чужой для нее и пугающей обстановке.

Час спустя Ваня уже сидел на коленях у Джорджа на кухне Сэры и Алана и с удовольствием уплетал картофельные крокеты с бобами. В первый раз в жизни он получил нож, чтобы резать картошку, и призывал всех смотреть, как хорошо у него получается. Почти восемь лет он прожил как Оливер Твист — ему не разрешалось ничего просить, и он должен был смиренно глотать, что дают. Зато теперь он знал, что открывается новая страница его жизни. Он довольно властно потребовал: “Дайте мне еще хлеба”. Его не наказали. Наоборот, он получил свой кусок и твердое напоминание, что надо говорить слово “пожалуйста”. Линда сидела в конце стола и время от времени морщилась, в общем, явно не выглядела счастливой. Она никак не могла решить, то ли у нее начинается простуда, то ли это обострение аллергии.

Настали счастливые дни. С самого утра Ваня при полном параде усаживался возле главного входа и нетерпеливо поджидал, когда за ним приедет его новое семейство.

С каждым часом его поведение менялось в лучшую сторону. Он не терял даром времени, обучаясь приличным манерам и знакомясь с бытом обычной семьи. Его удивило, почему в гостиной нет кроватей. Раньше никто не интересовался его мнением, а теперь ему приходилось быстро решать, какой сок выбрать: апельсиновый или яблочный. Ему не потребовалось много времени, чтобы подружиться с собакой, и он с удивлением смотрел, как шалят дети его возраста. Например, девятилетняя дочь Сэры исчеркала в пиццерии все меню, и Ваня восторженно воскликнул:

— Кэтрин хулиганка! Я бы тоже хотел быть хулиганом!

Весь последний год Линда учила русский язык — как известно, очень трудный, и, несмотря на все свои старания, практически не понимала Ваню. Ей переводили каждое слово, но ее хмурое лицо красноречиво свидетельствовало, что она чувствует себя выключенной из общей беседы.

Через каких-нибудь пару дней в Москве вместо зимы воцарилось лето. На четвертый день визита Флетчеры отправились осматривать Москву. Возле фонтана напротив Большого театра Ваня спросил, нельзя ли ему встать из коляски и опустить в воду руку? Это самое обычное, действие наполнило Ваню таким восторгом, что Линда подошла к нему и тоже села на край фонтана.

На следующий день Ваня впервые в жизни открыл для себя подмосковную природу. Они устроили пикник на берегу Москвы-реки. Пока взрослые болтали о своем, Ваня сидел необычно притихший, внимательно рассматривая разные цветы, трогая нежную травку и острые еловые иголки. Потом все пошли прогуляться, и Ваня умудрился посидеть на плечах у всех имевшихся в наличии мужчин. Поглядывая на всех с высоты, он что-то напевал себе под нос и выглядел совершенно счастливым.

Наконец кто-то с ужасом обнаружил, что уже пять часов, и Ваня опаздывает в дом ребенка. В автомобиле все молчали и были напряжены, тем более что по дороге к Москве кое-где пришлось постоять в пробке. Время от времени слышался лишь тоненький голосок Вани: “Правда, еще далеко? Правда, еще очень-очень далеко?” Ему не хотелось возвращаться в свое безмолвное царство. Каким вопросом изводил бы взрослых любой другой ребенок? “А мы скоро приедем? А когда мы приедем домой?”

Все понимали, конечно, что позднее возвращение Вани вызовет в доме ребенка переполох, но того, что им устроили, никто не ожидал! Заместительница директора не ушла домой и уже готовилась звонить в милицию и заводить дело о похищении ребенка. Сэра, разумеется, извинилась, но в душе не могла не разъяриться на людей, которые со спокойной совестью отправили мальчика умирать в психушку, а теперь учинили форменный скандал из-за пикника.

Назавтра Линда и Джордж отправились вместе с Григорием и Нелли, переводчицей из “Телеграф", выяснять, что задерживает усыновление Вани. Им было назначено явиться в два часа в кабинет госпожи Морозовой, которая отвечала за все дела об усыновлении в столице. Никто не сомневался, что на этой стадии бюрократы, наконец, угомонятся, ведь перед ними предстанет обычная английская дружелюбная семья с небольшим доходом, которая хочет, чтобы у несчастного ребенка был уютный дом. Линда привезла новую пачку документов, переплетенных в соответствии с выданными ранее указаниями и снабженных всеми необходимыми печатями.

Ваня остался ждать ее у Алана и Сэры. Это был один из самых замечательных дней в жизни мальчика. Алан попросил его помочь приделать новую ручку к двери в кладовку. Сначала ему доверили выбрать ручку, потом подходящие шурупы. От радости у Вани аж дух захватило — ему разрешили обследовать шкафчик, в котором хранились ящички с шурупами, гвоздями и прочими нужными в хозяйстве вещами. Потом он с удовольствием, правда не без посторонней помощи, вскарабкался на стремянку и принялся орудовать доверенной ему отверткой. Когда все было готово, он сказал Сэре: “Посмотрите, что мы сделали. Теперь дверь открывается”. Отличный день.

Вернулась Линда. По выражению ее лица все догадались: ничего хорошего она не узнала. Она даже не поздоровалась с Ваней и не пожелала слушать о его последних достижениях. Визит к чиновникам произвел на нее самое пагубное воздействие.

— Знаете, Сэра, что они сказали? Что своим звонком вы только все испортили. Вот так.

Это были единственные слова, произнесенные ею, прежде чем отправиться в постель.

Подробности Сэра узнала позже. Приехали они вовремя, но секретарша усадила их на жесткие стулья в коридоре перед кабинетом госпожи Морозовой и велела ждать. Минуты шли, и Линда стала выражать недовольство. Она рассказала Нелли о трудностях, которые им пришлось преодолеть. Целых два года они экономили буквально на всем, вытерпели у ни тигельные придирки местных властей, их бесконечные вопросы — вплоть до самых интимных, чтобы освободить комнату для Вани, продали некоторые ценные для них вещи, включая видеозаписи соревнований по регби, которые коллекционировал Джордж. Ради поездки в Москву Джордж использовал свой отпуск, который собирался провести совсем иначе. Они и Филипа с собой притащили, хотя его это путешествие нисколько не интересовало. Зная, что будет отсутствовать две недели, она отменила сеансы физиотерапии для нескольких постоянных пациентов, подвергнув риску свою репутацию — еще неизвестно, не переметнутся ли они к другому специалисту.

Полчаса спустя дверь кабинета открылась и появилась “сама королева” — госпожа Морозова — в синем костюме, белой блузке и с шелковым шарфиком от фирмы “Гермес”. Ее пальцы были унизаны золотыми кольцами.

Прическа была в идеальном порядке.

Она взглянула на посетителей, узнала Григория и изменилась в лице. Что-то рявкнула в его сторону, развернулась на каблуках и ушла по коридору прочь.

Нелли, смущаясь, перевела: госпожа Морозова отправилась обедать, и им придется ее подождать.

Линда кипела. Она спросила Нелли, почему эта женщина считает, что имеет право так обходиться с ними? Неужели она не понимает, что они совершили неблизкий путь ради мальчика, которому грозит гибель в психушке? Почему она так бессердечна?

У них было довольно времени, чтобы обсудить эти вопросы. Прошел час, прежде чем госпожа Морозова появилась вновь. Пышно обставленный кабинет российского чиновника — полированный письменный стол красного дерева, под стать ему горка, огромный телевизор в углу, стеклянное блюдо с шоколадом на кружевной скатерти — произвел на Нелли неизгладимое впечатление. Впечатляющий контраст с ее собственной каморкой в московском офисе “Телеграф”.

Госпожа Морозова даже не подумала извиниться за свое долгое отсутствие. Григорий спросил, получила ли она справку-подтверждение, отправление которой Сэра пыталась ускорить еще месяц назад.

Госпожа Морозова заявила, что не нуждается в посредниках при выполнении своих обязанностей. Чтобы преподать урок Григорию и его клиентам, она нарочно замедлила процесс. Более того, новое досье, присланное из Англии, тоже никуда не годится. Британские власти понятия не имеют, как собирать досье по требуемому стандарту. В свое время она посоветует им переделать несколько документов. Махнув рукой — хищно сверкнули драгоценности на пальцах, — госпожа Морозова сделала знак, что аудиенция окончена.

Григорий никогда не забудет свои впечатления от той встречи: “Морозова стремилась морально раздавить Линду. Она хотела полностью выбить из нее желание усыновить ребенка из России”.

Униженные, они покинули кабинет. Линда злилась на Григория. Почему он не остановил грубиянку? Как может быть, что документы, добытые с таким трудом и стоившие таких денег, не годятся? Она была вынуждена говорить через переводчика, и это лишь усиливало ее раздражение. Выйдя из здания, они молча разошлись в разные стороны. Григорий отправился в сторону метро, а Флетчеры и Нелли сели в поджидавший их автомобиль.

Несмотря на перенесенное унижение, двумя днями позже Линда собралась с силами и организовала вечеринку в честь дня рождения своего мужа. Приглашены были все — Алан, Сэра и Кэтрин, Нелли из офиса “Телеграф” и даже собака. Ваня сидел рядом с Линдой на диване, а она счастливо улыбалась всем и раздавала куски липкого, сладкого торта, украшенного светящимися зелеными и оранжевыми цветами. Она разрешила Ване сделать ей корону из мишуры, которую нашла в коробке с рождественскими украшениями. “Ваня устраивает праздник в честь дня рождения своего папы”, — объявила она.

Казалось, что в тот день Ваня, наконец, обрел свое место в жизни. Он с довольным видом сидел за кофейным столиком, окруженный своей новой семьей и друзьями, ел вилкой торт, пил чай из чашки и обменивался со взрослыми шутками. Глядя на него сейчас, никто не заподозрил бы, что этот ребенок с младенческого возраста жил в сиротском приюте. Вдруг, не меняя интонации, он объявил: “Вы знаете, а я плакал. И слезы растеклись по полу. А я знаете что сделал?”

— Что ты сделал, Ваня? — спросил кто-то ласково.

— Я прыгнул, как кошка. Я выпрыгнул прямо из кроватки. Потом включил воду на полную катушку. Подставил попу под струю и вымыл себя.

“Взрослые с неодобрением зашушукались и поскорее отвлекли Ваню от туалетной темы, — вспоминает Сэра. — Но сейчас, мысленно возвращаясь к тому эпизоду, я понимаю, что мальчика мучили воспоминания о пребывании в Филимонках, где его часами заставляли лежать в собственных нечистотах.

Самым большим его желанием было тогда выбраться из кроватки и вымыться”.

Чаепитие закончилось, и Нелли с Филипом стали учить Ваню ходить на костылях, которые Линда привезла ему из Англии. Через некоторое время он устал и начал упрашивать, чтобы ему разрешили включить видеомагнитофон и посмотреть, как его друг Андрей гуляет по зоопарку во Флориде. Взрослые взглянули на часы. До времени возвращения Вани в дом ребенка № 10 оставался еще час.

После вечеринки дела приняли плохой оборот. Назавтра Линда пожаловалась Сэре, что Ваня стал агрессивным и задирает Филипа. Сэра вызвала Энн, которая недавно приехала в Москву, сама была приемной матерью и возглавляла группу поддержки приемных родителей в Британии. Линда поделилась с ней своими проблемами. Ваня неуправляем, с его вспышками раздражения невозможно мириться. Она не знает, какое влияние его выходки окажут на внуков. Первый раз на Ваню жаловались. А Ваня между тем растопил сердце Нелли, которая заставляла трепетать от страха целые поколения корреспондентов “Телеграф”. Он часами сидел у нее на коленях, пока она с нежностью учила его водить мышкой, работая на компьютере. Еще прежде мама Сэры рассказывала ей, как учила Ваню пользоваться пылесосом и как быстро он запомнил слово “Гувер”. За две недели он выучил двадцать семь английских слов и фраз.

Утром пришел редакционный автомобиль, чтобы, как всегда, отвезти Линду в дом ребенка за Ваней. Девять часов, а она все еще не показывалась. Десять часов. Мысль о том, что Ваня сидит на стульчике у входа, ожидая новых радостей, ожидая женщину и мужчину, которые просили называть их мамой и папой, была Сэре невыносима. Уильям и Кэтрин, ее дети, очень полюбившие Ваню, стали просить маму самой съездить за ним, однако ответственность за Ваню лежала на Линде, и Сэра не имела права вмешиваться.

Наконец, в одиннадцать часов появилась Линда и села завтракать. Она сказала, что совершенно измучена, ей требуется отдых, а потому она решила посвятить день приобретению сувениров. О Ване не было произнесено ни слова.

На другой день Линда повела Ваню в обувной магазин и купила ему новые крепкие ботинки. Практические вопросы она решала без труда, однако с каждым днем вела себя с мальчиком все холоднее, все чаще одергивала его и использовала любой предлог, чтобы оставить его с Сэрой или сотрудниками “Телеграф”, ссылаясь на то, что неважно себя чувствует. Джордж, которому вообще-то нравилось называться папой, понял, что с Линдой происходит что-то не то, и тоже поумерил демонстрацию своих чувств к Ване.

Вика, у которой недавно родился ребенок, все же нашла время и силы и устроила чаепитие, пригласив, кроме Линды, и своих друзей, навещавших Ваню в больнице. Все они в один голос отмечали Ванины успехи и наперебой говорили, какая это открытая, любящая натура. Как ни странно, на Линду их слова произвели действие, обратное ожидаемому. От Сэры не укрылась ее нервозность. Она даже заподозрила, что расточаемые Ване похвалы лишь заставляют Линду острее ощутить отсутствие в ее собственном сердце тепла к этому мальчику.

Но вот наступил день расставания. Флетчеры приехали в дом ребенка. Роль переводчика взял на себя Алан, потому что рядом с Сэрой Линда, похоже, чувствовала себя неуютно — может быть, немного ревновала к тому взаимопониманию, которое давно установилось между ней и Ваней. Прощаясь, Линда сказала, что любит Ваню и вернется, когда назначат день суда, чтобы увезти его в Англию, в новую жизнь. Ване не терпелось побольше узнать о комнате, которую для него приготовили. Он все приставал к Линде с расспросами. Особенно его занимало, есть ли там ночник и разрешат ли ему самому включать и выключать его. В первый раз за много дней Линда обняла Ваню. Все ушли, а он остался — вместе со своими надеждами.

Усаживаясь в машину, которая должна была везти все семейство в аэропорт, Линда впервые улыбнулась. На коленях у нее лежали два кремовых торта — сувениры из России.

Все последние дни Сэру так и подмывало напрямик спросить Линду: “Вы уверены, что Ваня действительно вам нужен?” Ей казалось, что мальчик ее раздражает. Однако она промолчала. Теперь, оглядываясь назад, она размышляет: “Я все силюсь понять, почему ничего тогда не сказала, хотя ее поведение становилось все более неприемлемым. Она продолжала утверждать, что не отступится и обязательно усыновит Ваню, но ее поступки свидетельствовали об обратном. И потом, ей пришлось отчаянно бороться, чтобы добиться того, чего она добилась. Но главным для меня было другое. Единственной альтернативой усыновления для Вани была смерть в психушке. Возможно, поэтому я и не проронила ни звука. Линда была его единственным спасением”.

18

Июль 1998 года

Рождественский пудинг в июле

Линда уехала — и как в воду канула. Она даже не потрудилась сообщить, что они благополучно добрались до дома. Ни разу не позвонила, чтобы узнать, как там Ваня. От нее не было ни слуху ни духу. После унизительной встречи Линды с госпожой Морозовой прошло больше двух недель, и вот шестеренки российской бюрократии со скрипом провернулись, чтобы родить новый список требований: еще пять документов, которые Линда должна была предоставить московским чиновникам.

На протяжении шести дней Сэра упорно пыталась дозвониться до Линды, но общалась лишь с автоответчиком. Она продолжала набирать номер, который успела выучить наизусть, попутно яростно сортируя вещи, скопившиеся за четыре года жизни в Москве.

Дай мне шанс 269 Паковщиков ждали со дня на день, а Сэра не понаслышке знала, что это — стихийное бедствие сродни торнадо.

Застав, наконец, Линду, Сэра постаралась, чтобы ее голос звучал не слишком пессимистично:

— Вы не поверите, Линда, но они опять недовольны! У них новые претензии к английскому агентству, выдавшему заключение об условиях содержания ребенка.

— Да? А я думала, мы с этим покончили, — холодно отозвалась Линда.

— Им нужна справка, подтверждающая квалификацию социального работника, причем нотариально заверенная и конечно же с печатью.

— Ну разумеется.

— Еще возникла проблема с подтверждением ваших заработков. Они не понимают, что такое свободная профессия. Социальный работник должен написать письмо с опровержением ранее предоставленной информации и указанием, что на самом деле вы домохозяйка.

Сэра торопливо перешла к следующему пункту:

— Они считают, что британский департамент здравоохранения недостаточно компетентен. Уверяют, что им прислали не тот закон об усыновлении, который требуется. Им нужен закон о международном усыновлении.

— Я не понимаю, о чем идет речь.

— Григорий говорит, подойдет любой текст объемом в одну страницу, лишь бы в нем говорилось об усыновлении детей из-за рубежа.

Было ясно, что для Линды этого уже более чем достаточно, но выбора у Сэры не было, и ей пришлось читать список дальше.

— Еще они требуют согласие местного совета на предоставление ежегодного отчета о том, как идут дела у приемного ребенка. Представляете?

Эти же самые чиновницы два года назад упекли Ваню в психушку, и плевать они хотели, жив он там или умер.

На другом конце провода воцарилось молчание, но у Сэры оставался еще один, последний, пункт. Линда должна получить новую справку из полиции. Прежняя для российских чиновников уже устарела. Линда не выдержала:

— В Скотленд-Ярде сказали, что она действительна три года. Им этого недостаточно?

— Может быть, они считают, что за это время вы могли стать гангстером из Ист-Энда?

Наконец-то Линда издала нечто напоминающее смешок. И тут же раздраженно добавила:

— Судя по всему, их претензиям не будет конца. У меня есть только одно объяснение. Эти женщины ненавидят Григория. Они ему мстят. Я видела это собственными глазами. Это безнадежное предприятие.

— Знаю, вам тяжело. Но вспомните, как вы отлично уладили все с английской бюрократией. С российской вы тоже справитесь. Я уверена, у вас получится.

Но Линда не попалась на эту удочку. Она сказала, что совершенно измотана. А оформление и переоформление пакета документов съело почти все собранные деньги.

Линда все-таки нашла в себе силы получить документ, подтверждающий квалификацию социального работника. Она сама поехала в Хитроу, чтобы убедиться, что письмо не задержится в дороге. После этого она сказала, что ей нужен перерыв, так как она больше ни на что не способна, однако подтвердила свою решимость усыновить Ваню. И телефон замолчал еще на две недели.

Приближался отъезд Сэры и Алана, а у них еще оставалось много дел. Сэра, как могла часто, навещала Ваню, выполняя за сотрудниц Адели их работу. Она ходила с ним, поднималась по лестнице, подолгу разговаривала и поддерживала в нем надежду. Ваня постоянно спрашивал, когда будет суд и когда он поедет в Англию.

Однажды Сэра принесла ему леденцы на палочках.

— Можно их грызть?

Сэра утвердительно кивнула.

— Нет, неправда. Линда сказала, что грызть нельзя.

Линда стала центром его вселенной, фокусом его надежд и авторитетом во всех вопросах. Она не дала ему любви, но указала ее границы, так что Ване ничего не оставалось, как придерживаться ее правил.

— Позвони маме, Сэра, скажи, что я скучаю, что я сильно скучаю.

Сэра объяснила, что у Линды возникли трудности со сбором документов для усыновления. Ваня внимал каждому ее слову.

— Я все думаю, как помочь маме. Вот бы все документы собрали уже завтра! Ну, или хотя бы послезавтра. — Ваня немного помолчал. — А я пока буду собирать документы для Юли. Чтобы она тоже могла уехать.

Он все время вспоминал дни, когда Линда была в Москве. Вспоминал, что в некоторые дни она к нему не приходила, и ему говорили, что она "заболела*. Ом не мог понять, как это так бывает.

— Помнишь, она все время заболевала, а лотом вдруг сама по себе выздоравливала?

Вернувшись в Англию, Линда полностью сосредоточилась на внуках и сыне. Когда Сэра дозвонилась до нее, она не задала ни одного вопроса о Ване, не выразила о нем никакого беспокойства.

Сэра понимала, что одна не справляется, но, к счастью, ей на помощь пришли три вполне подготовленные женщины. Первой была Рейчел, здравомыслящий юрист и специалист по переговорам. Она дважды виделась с Ваней и сразу же прониклась к мальчику искренней симпатией. Не раздумывая она бросилась помогать со сбором документов. Но главное, она согласилась сама звонить Линде.

Второй была Энн, социальный работник, с ангельским терпением слушавшая бесконечные жалобы Линды. Она согласилась посетить дом ребенка и вынести независимое профессиональное суждение о Ваниных способностях. Ей было очевидно, что ребенок травмирован неуверенностью в будущем. Кроме того, его крайне беспокоило отсутствие писем от Линды.

Ну и наконец, Мэри, американский психолог, эксперт по проблемам усыновления и приемных семей. Вместе с Игорем, молодым российским адвокатом, она колесила по России, добывая медицинские визы в Америку для российских сирот, — ни дать ни взять Бэтмен с верным Робином. Казалось, ее энергии нет предела. Срок действия ее собственной визы давно истек, однако она каким-то образом ухитрялась проходить все милицейские проверки. Обычно она делала вид, что не понимает ни слова, пока проверяющим не надоедало с ней возиться и они не отпускали ее на все четыре стороны. Сэра познакомилась с Мэри в больнице, где обе навещали Эльвиру, подружку Вани. И Мэри незамедлительно предложила свою помощь в Ванином деле.

Как только заработал новый комитет поддержки Вани, объявился Григорий. Его сообщение произвело эффект разорвавшейся бомбы. К этому часу паковщики уже носились по Сэриной квартире, как стая саранчи, демонстрируя поразительный сплав чудес эффективности с полнейшим отсутствием здравого смысла: им, например, ничего не стоило упаковать грязную пепельницу вместе с окурками просто потому, что та попалась под руку.

— Назначена дата судебного слушания, — объявил Григорий, в голосе которого вдруг прорезались властные ноты. — Седьмое июля.

Сэра остолбенела:

— Какого черта? Не может быть!

— Я вдрызг разругался с тетками из министерства. Они бы так и тянули кота за хвост. Поэтому я перешел к плану Б и отправился прямо к судье.

Краем глаза Сэра заметила, что паковщики собрались сунуть самую тяжелую кастрюлю Le Creuset в ящик со стеклом.

— Но, Григорий, осталось всего двенадцать дней. Не думаю, что документы поспеют вовремя.

— Не важно. Забудьте о них. Судье они не нужны.

— Ради бога! Мы землю носом роем, чтобы их добыть, а вы говорите — не нужны.

— Ну да, ну да. Документы требовали в министерстве. Сейчас за все отвечает судья, а она сказала, что они ей не нужны.

Это было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Неужели бюрократов так легко обойти, словно в сюжете комикса? Григорий стоял на том, «что закон на его стороне. Но в одном судья была непреклонна. На слушании должны присутствовать оба приемных родителя. Если одного из них не будет, слушание перенесут на другой день. Григорий сказал Сэре, что она должна донести это до Флетчеров.

Сэра оставила послание о потрясающем достижении Григория на автоответчике Линды. День слушания дела был назначен, и чиновники больше ничего не могли поделать. Слушания — формальность, ведь судья уже принял документы. Все проблемы как будто остались позади. Оставался пустяк — предупредить Линду и Джорджа, чтобы вовремя приехали в Москву и присутствовали на слушаниях. И можно забирать Ваню с собой.

Сообщение на автоответчике Сэра оставила утром по английскому времени. Ни в тот день, ни на другой ответа не было. Вечером второго дня Сэра, наконец, застала Линду, и та призналась, что слышала сообщение, однако перезванивать не захотела. Она как раз собирала вещи, чтобы ехать на выходные. Ей нужен отдых. Вернется она в понедельник. В тот вечер Сэра доверила дневнику свои худшие предположения: Линда раздумала принимать Ваню в свою семью.

Приближался понедельник — решающий день. Вновь поверивший в себя Григорий отправил Линде факс. За два дня до этого президент России подписал закон о том, что в суде должны присутствовать оба приемных родителя. Утром Григорий переговорил с судьей, которая напомнила ему, что слушание будет отложено, если кто-то из приемных родителей не явится. Судья особенно подчеркнула, что обойти это требование невозможно. Тем временем Алан убедил “Бритиш эйруэйз" предоставить Флетчерам бесплатные билеты, чтобы они прилетели в Москву на судебное заседание и потом забрали Ваню с собой.

На сей раз долго ждать ответа не пришлось. После шести часов вечера заработал факс. Это было письмо, написанное от руки и адресованное суду. Линда сообщала, что ее полуторагодовалая внучка сломала ногу, и теперь она должна помогать дочери, присматривая за остальными детьми. Что, как частно практикующая медсестра, она не может ни с того ни с сего отменить назначенное пациентам время. Что ей пришлось бы взять в Москву своего пятнадцатилетнего сына, прервав его занятия и понеся дополнительные расходы. Что она готова послать в Москву своего мужа с доверенностью, подтверждающей его право представлять ее в суде.

Все эти отговорки гроша ломаного не стоили в сравнении с судьбой ребенка. Григорий просто фыркнул, услышав подобную чепуху. Ясно, что семья стушевалась перед трудностями усыновления.

Через два дня раздался звонок из “Бритиш эйруэйз”: собираются Флетчеры забирать свои билеты или нет? Последний срок: двенадцать ноль-ноль по Гринвичу. Попросили Рейчел дозвониться до Флетчеров и внушить Линде, что тянуть больше нельзя и пора принимать решение. Опять пришлось оставлять сообщение на автоответчике.

Линда ответила через два часа. В словах, которые она произносила, было много горечи и боли. Она отказывалась верить, что с билетами нельзя повременить. На нее оказывают недопустимое давления. Она ведь объяснила, почему не может выбраться в Москву, и привела достаточно веские причины. Она приедет в сентябре, как и обещала. В разгар лета собачьи гостиницы переполнены, а ей не на кого оставить своего пса. У внучки перелом ноги. Муж потеряет работу, если будет так часто отпрашиваться. И вообще, после обследования ее семьи, когда ее как будто публично раздели, ей нужно время, чтобы залечить психологические травмы. Но, несмотря ни на что, она не отказывается от усыновления.

Все окончательно запуталось. Линда не собиралась лететь в Москву, но и не собиралась отказываться от Вани. Парадокс!

Поздно вечером в квартире Сэры за кухонным столом собрался антикризисный комитет — обсудить, что происходит, и выработать план действий. Естественно, в роли эксперта выступила Мэри, которая не только объездила всю Россию, организуя усыновления брошенных детей, но и сама усыновила и удочерила восьмерых. На следующее утро она улетала в США, так что от нее ждали немедленного анализа ситуации.

Паковщики вымели из кухни все подчистую, но на верхней полке шкафа Сэра отыскала забытый рождественский пудинг. Они ели его со сметаной, запивая кофе.

Мэри объяснила, что главное в усыновлении — прочная душевная связь между матерью и ребенком. Если она есть, все уладится само собой. Мы должны понять мотивы, движущие приемной матерью, говорила Мэри. Существует два типа приемных матерей. Она взяла листок бумаги и разделила его пополам.

Дай мне шанс 277 В колонке “А", озаглавленной “Эгоизм", она написала: “У меня есть потребность, и ребенок должен ее удовлетворить”. В колонке “Б”, озаглавленной “Бескорыстие" — “У этого ребенка есть потребность, и я ее удовлетворю”.

Разумеется, предпочтительнее матери из колонки “Б”. Они готовы предоставить нуждающемуся ребенку место в сердце и в доме, да и свой банковский счет в придачу. Опыт показывает, что лучшие приемные матери получаются именно из них.

У женщины, которая думает об удовлетворении собственных потребностей и усыновляет ребенка ради самоутверждения, взаимоотношения с ним будут складываться гораздо драматичнее. Это приемные матери из колонки “А”. Честно говоря, заметила Мэри, мотивы обычно перемешаны, и чистые типы “А” и “Б” выделить очень трудно.

Когда Линда приехала в Москву в первый раз, она, по-видимому, была ярким образцом типа “Б” — свидетельством чему ее готовность приложить все силы, чтобы помочь Ване и принять его в свою семью. Но уже через год она скорее вписывалась в колонку “А” — по-прежнему хотела взять ребенка, но уже не ради его самого, а ради собственного самоутверждения в качестве матери.

— Что у нее случилось за этот год? — спросила Мэри, глядя на Сэру.

— Она теперь без конца говорит о внучке. Хотя в первый приезд и словом о ней не обмолвилась.

— Почему?

— Может, между ней и дочерью произошла размолвка? — Сэра вдруг все поняла. — Но для того чтобы местные власти вынесли благоприятный отзыв о ее семье и дали разрешение на усыновление, ей было необходимо восстановить хорошие отношения со всеми родными.

— Значит, они с дочерью помирились?

— «Видимо, так.

— Вот вам и ответ, — проговорила Мэри. — У Линды исчезла потребность в усыновлении чужого ребенка. Теперь она полностью занята внуками. Ваня ей больше не нужен.

Сэра вспомнила майские события, и ей стало стыдно. Она призналась Мэри, что поощряла Ваню показывать Линде, как он ее любит, однако ответной реакции мальчик так и не дождался. Мэри не удивилась. Нельзя получить то, чего нет.

— Вы забыли еще кое о чем, — вмешалась Рейчел. — Линда не подумала, как к усыновлению Вани отнесется ее сын-подросток. Здесь, в Москве, было очевидно, что ему явно не улыбается быть отодвинутым на второй план.

— Тогда почему Линда продолжает настаивать на усыновлении?

— Не желает признавать поражения. Слишком много сил они с мужем вложили в это дело. Но в душе у них нет желания доводить его до конца. Ноша оказалась им не по плечам.

Энн предложила взглянуть на происходящее с точки зрения Линды. Прочитав статью Алана в “Телеграф”, она восприняла ее как крик о помощи и поспешила на него отозваться. При этом она полагала, что Алан расчистит перед ней дорогу и уберет с нее все препятствия.

— А разве у нас был выбор? — пожала плечами Сэра. — Конечно, мы стали ей помогать. Она была так решительно настроена. И не могла себе позволить обратиться к услугам агентства.

— Правильно. А теперь посмотрите, что из этого вышло, — подытожила Рейчел. — Без вас она не одолела бы и половины пути. Вы внушили ей уверенность в собственных силах. Которых на самом деле нет. Увы, на настоящий момент у них нет ничего — ни средств, ни сил, ни желания действовать.

Встал вопрос, что делать дальше. Сэра отыскала запыленную бутылку голубого Кюрасао, последнюю в доме, и пустила ее по кругу.

Рейчел посоветовала Сэре и Алану больше ничего не предпринимать для помощи Флетчерам. Не приедут на слушание, и не надо. Внятных объяснений они предоставить не смогут, и вопрос будет закрыт.

Да, но как быть с Ваней? У Рейчел была одна идея по спасению мальчика от психушки. Она попробует связаться с Марией — энергичной и чрезвычайно дальновидной женщиной, которая приступила к осуществлению первого в России проекта по воспитанию детей-сирот на условиях патроната. Цель проекта — снизить приток детей в государственные детдома. Правда, Мария раньше никогда не брала под опеку детей, не способных ходить, и еще не факт, что она согласится принять Ваню. Но, если это случится, его будут лечить в домашних условиях. Его патронатная мать будет получать зарплату и поддержку целой команды специалистов.

— Идеальный вариант! — воскликнула Энн.

— Только имейте в виду, — добавила Рейчел. — Прежде чем я начну переговоры, Линда должна отказаться от усыновления.

Побеседовать с Линдой вызвалась Мэри. Алан отдал ей свою международную телефонную карту, чтобы она могла позвонить в Англию из Соединенных Штатов. Мэри пообещала, что сделает это при первой же возможности, улучив свободную минуту, — она ехала на свадьбу дочери, и ей предстояло множество хлопот.

В три часа ночи Мэри с адвокатом Игорем стали прощаться, чтобы успеть на рейс, вылетавший в шесть утра. Небо уже светлело, и Мэри, подняв вверх голову, вдруг спросила:

— Может, заедем повидаться с Ваней? По пути в аэропорт?

— Ну уж нет, только не в этот раз. Опять на самолет опоздаем, — возразил Игорь.

На самолет они успели. Мэри сдержала слово и поговорила с Линдой. Пять дней спустя она позвонила Сэре. Линда почти признала, что обстоятельства вынуждают ее прекратить процесс усыновления.

Они проговорили больше часа. Мэри убеждала Линду, что та должна думать о своих истинных чувствах, а не о воображаемом долге. Связь с ребенком возникает мгновенно или не возникает вовсе. Нельзя насиловать свою природу.

Линда жаловалась, что постоянно ощущала на себе давление, как будто ее к чему-то подталкивали и ею манипулировали. Никто не требует от нее больше того, что она может дать, отвечала Мэри, и ей не следовало самой себя загонять в угол. Линда должна в первую очередь разобраться в собственных чувствах. Без душевной связи с мальчиком ее жизнь превратится в кошмар, и первой жертвой этого станет ребенок.

Насчет душевной связи с Ваней Линда не беспокоилась. Она полагала, что такая связь возникнет позже, когда она привыкнет к мальчику, как родная мать привыкает к новорожденному младенцу. Но Мэри напомнила ей, что долгая борьба за усыновление мало чем напоминает рождение малыша. И надеяться на счастье можно лишь тогда, когда воспринимаешь приемного ребенка как своего собственного. К концу беседы они так и не пришли к согласию, но у Мэри появилась уверенность, что Линда близка к отступлению.

Потребовался еще один долгий телефонный разговор — на сей раз вела его Рейчел, призвавшая на помощь все свое мастерство переговорщицы, — чтобы добиться от Линды отказа от Вани. Линда заливалась слезами, снова и снова повторяя одни и те же фразы. Но, кажется, Рейчел нашла нужную тональность, и у нее сложилось впечатление, что она все-таки достучится до сердца и разума Линды. В разгар беседы до Рейчел вдруг донесся из кухни звон битого стекла. Она вздрогнула — это ее четырехлетняя дочка уронила стакан. Но тут же вспомнила, что девочка не босиком, а в туфельках, — значит, не порежется. И, наступив на горло материнскому инстинкту, Рейчел продолжила разговор:

— Представьте себе, что двое решили пожениться. Подготовка к свадьбе идет полным ходом, но у одного из будущих супругов вдруг возникают сомнения. Что вы им посоветуете? Идти к венцу?

— Н-нет, — помолчав, произнесла Линда.

— Вот и вы сейчас в такой же ситуации.

Рейчел поняла, что Линда начала проникаться серьезностью положения, и поспешила развить успех.

У Вани, сказала она, будут и другие возможности. Линда очень много сделала для него. Именно она два года защищала его от психушки. Без нее Ваня пропал бы. И все же, если она испытывает хотя бы малейшие колебания, от усыновления лучше отказаться.

Назавтра Линда послала Григорию факс и попросила его забрать из московского суда ее заявление.

Вечером в посольстве Великобритании состоялся прощальный обед в честь Сэры и Алана. Накануне они написали одно письмо, на которое возлагали большие надежды. В число приглашенных, помимо дипломатов, журналистов и представителей делового мира, они включили еще нескольких человек, которых знали как основателей новых инициатив для детей с ограниченными возможностями.

Одним из таких гостей была Мария — основательница первого в России патронатного проекта “Наша семья”. В адресованном ей письме Алан и Сэра просили ее позаботиться о Ване и найти ему приемную мать, чтобы ребенок не кончил свои дни в интернате. “Нам известно, что раньше вы никогда не принимали детей из государственных учреждений, но просим вас для этого мальчика сделать исключение”, — писали они. Шансов на успех было немного, но другой надежды на нормальную жизнь у Вани не оставалось.

Прием удался на славу. Гости обедали за длинным полированным столом под зажженными канделябрами и в окружении портретов британских министров иностранных дел в золоченых рамах. Послеобеденный кофе подали в белом с золотом зале, из окон которого открывался великолепный вид на реку и сверкающие купола кремлевских соборов. Мария была в превосходном настроении, и, прощаясь с ней, Сэра вложила письмо ей в руку:

— Прошу вас, прочитайте, когда приедете домой.

Когда наутро Сэра проснулась, ее уже ждал мейл от Марии, которая благодарила ее за то, что она обратилась к ней за помощью. Ванин случай, писала Мария, вызовет бурную реакцию и привлечет внимание ко множеству “подобных же случаев, и в результате мы сможем немного измениться сами и изменить мир”. Она обещала сделать все, что в ее силах, чтобы помочь Ване. Даже вступить в борьбу с бюрократией, хотя такого опыта у нее пока не было. Также она предупредила, что ничего не сможет предпринять, если мальчика отправят в интернат. Надо шевелиться быстрее, иначе будет слишком поздно.

19

Июнь — июль 1998 года

Птица в клетке

Стоял необычно жаркий даже для конца июня день. Ваня и Юля были одни. Других детей вывели во двор, а их оставили. Ваня с Юлей доставляли воспитательницам слишком много хлопот, потому что не МОГЛИ ходить без посторонней помощи. Им удавалось погулять, только если приходили Сэра с Кэтрин, или Алла, подруга Вики, или Ольга, или бабушка Люся, бывшая соседка Юли. Но она обычно приезжала по воскресеньям, отводила их в песочницу и читала им книжки.

Ваня рассказал Юле обо всем, что видел и делал в квартире Сэры и Алана, когда приезжала Линда с семьей. Там была собака, и поначалу он ее очень боялся. Но Сэра рассказала, что раньше собака жила на улице и много натерпелась от жестоких людей, поэтому скорее она его боится. Вот так он научился быть храбрым и сидеть тихо, позволяя собаке себя обнюхать. Потом они подружились, и она часто его облизывала. А когда он включал пылесос, собака пугалась, убегала и пряталась под кроватью Кэтрин.

Много чего можно было делать в этой квартире. Там был шкаф с инструментами, и ему разрешали открывать ящики и трогать гвозди и шурупы. В отдельном ящике лежали висячие замки, и он сам подбирал к ним ключи. А еще там была большая коробка, а в ней — много-много блестящих украшений для праздника Рождества. В день рождения папы Жоры мама Линда разрешила ему украсить ей волосы мишурой. Она купила огромный торт, и они с Сэрой, Аланом и Кэтрин ели его и пили чай. Еще пригласили Нелли из офиса. Она русская, но умеет говорить и по-английски. В офисе тоже было очень интересно. Ваня рассказал Юле, что Алан журналист, а журналисты все время или разговаривают по телефону, или печатают на компьютере. У Нелли тоже есть компьютер. Это как телевизор, но только с мышкой. Нет, не с настоящей мышкой, за которыми кошки гоняются во дворах. Эта мышка похожа на игрушечный автомобиль — ею надо двигать по коврику на столе. Нелли позволяла ему сидеть у нее на коленях и играть с мышкой.

— Вот бы поехать к ним сегодня, — заметила Юля. — Здесь очень скучно.

— Надо подождать, когда приедет мама Линда. Она сказала, что сначала вернется к себе домой и приготовит для меня комнату. А потом опять прилетит в Москву и уж тогда заберет меня с собой. А теперь, Юля, давай, спроси, какая у меня будет комната.

— Расскажи, Ваня, что будет в твоей комнате? — послушно спросила Юля.

Они каждый день играли в эту игру.

— Ну, там будет кровать. Настоящая кровать, как у Кэтрин, а не с прутьями. Кровать, с которой можно сползти в любой момент, когда тебе захочется. Будут простыни и подушки с машинками. И еще ковер.

— А свет?

Это был любимый вопрос Вани, и обычно он набирал полную грудь воздуха, прежде чем ответить.

— Там будут две лампочки. Одна под потолком с выключателем около двери. У нас тут тоже такая есть. А другая — ночничок — на маленьком столике около кровати, чтобы я сам мог включать и выключать его, когда захочу. Например, просыпаюсь ночью — и включаю его, чтобы все видеть.

Юля уже готова была продолжить игру и спросить о душе и ванне, как открылась дверь, и в группу вошла Вера.

— Ваня, назначен день суда. Шестое июля.

Ваня услышал слово “суд” и сразу понял, что это будет важный день в его жизни. Естественно, он не представлял, когда наступит июль, но по Вериному тону ему стало ясно, что это уже совсем скоро. Но было еще кое-что, что он хотел знать.

— Значит, меня не отвезут в Тридцатый интернат?

— Нет, Ваня. Ты поедешь в Англию.

Следующие несколько дней он без конца слышал слово “суд”. И каждый раз у него становилось тепло на сердце. Впервые в жизни он ждал наступления долгого послеобеденного отдыха, чтобы беспрепятственно помечтать о будущем. Одного только он не мог понять. Линда сказала, что они живут не в квартире, а в отдельном доме. Что такое дом? Почему она сказала, что спальни находятся наверху? И что значит “наверху"? Еще она сказала, что у них есть кошка, которая спит на ее кровати. Странно. Всем известно, что кошки грязные и живут на улице. И собака у нее есть. О собаках он знает. В клетке живет птица, которая умеет говорить. Ваня много размышлял об этой птице. Почему она живет в клетке?

Наутро приехала Сэра. Ваня стал задавать ей вопросы об Англии, но она как будто его не слышала. Вместо этого унесла его во двор и заставила ходить. Ваня сказал, что устал, надеясь, что они с Сэрой сядут и поговорят, но она велела ему забраться на лестницу и достала из сумки игрушечный молоток и гвозди.

— Ты должен починить эту лестницу, — сказала Сэра.

Ваня сосредоточился, и гвоздь вошел точнехонько в дырку в металлическом пруте. Только потом, после обеда, Ваня вспомнил, что ни на один его вопрос о маме Линде Сэра не ответила.

Шли дни. Ваня постоянно донимал сотрудников дома ребенка, когда же будет суд. Ему называли даты, которых он не понимал — никто не учил его числам и названиям месяцев. Зато по тону говоривших он чувствовал — скоро. Ждать осталось совсем немного. Но вот настал день, когда в ответ на ставший привычным вопрос воспитательница сказала:

— Завтра.

Что такое завтра, Ваня знал. Он поспит после обеда, потом поспит ночью, а когда проснется, наступит день суда. Ночью от волнения он долго не мог заснуть. Пришло утро, и наступило дежурство ворчливой Галины. Сидя за столом и глотая овсянку, он поглядывал, не несет ли Галина пальто и ботинки, чтобы ехать в суд. Но ни пальто, ни ботинок никто ему не давал. Потом он сообразил, что на дворе лето, и пальто не нужно. Тогда он стал искать другие признаки того, что покидает дом ребенка. Галина, как всегда, не говорила ни слова. Она натянула на него старую рубашку и заштопанные шорты, а когда он запротестовал — нельзя же в этом ехать в суд! — все так же молча отвернулась. Тянулись часы. Галина пошла с детьми на прогулку, оставив его и Юлю в группе. Ваня глаз не отводил от двери. Он ждал Адель или Веру. Подружка бросала на него испуганные взгляды, но заговаривать не решалась.

И вот дверь наконец открылась. Вошла Адель. Он всего раз видел у нее такое лицо — в тот день, когда она заявила Алле, Викиной подруге, которую Ваня всегда ждал с нетерпением, чтобы та больше не приходила.

— Сегодня должен был состояться суд, но они не приехали, — сказала Адель.

У Вани закружилась голова. Неужели это она про маму Линду и папу Жору?

— Англичане не приехали, — уточнила Адель.

— Может быть, завтра приедут? — прошептал Ваня.

— Нет, Ваня. Сегодня должно было состояться слушание дела. А они не приехали. По возрасту тебе нельзя больше здесь оставаться. Придется ехать в интернат. У тебя никогда не будет мамы.

Адель ушла, и Юля накрыла его руку своей ладошкой.

— Не плачь, Ваня, — еле слышно вымолвила она. Но у нее самой в глазах стояли слезы.

Ваня не проронил ни слезинки.

— Она сказала неправду. Я знаю. Мама Линда не приехала, ну и пусть. Значит, приедет другая мама.

20

Июль 1998 года

Одна из нас

Слушания в суде были отложены, и Сэре предстояло объяснить Ване, почему Флетчеры предали его. Шагая к дому ребенка, она мысленно перебирала всех взрослых, которые предали мальчика за его короткую жизнь: несчастная мать, которая родила его до срока и оказалась слишком слабой, чтобы противостоять жестокому и несправедливому приговору, вынесенному советскими врачами; заместительница Адели, единолично решившая, что он не годится для усыновления; Адель, не сумевшая ее переубедить и отстоять Ваню перед комиссией; директор психушки в Филимонках, не давший ему ни единого шанса; “доктор-психопат” из больницы № 58, никого не пускавший к нему после операции; наконец, Линда, которая в тот майский день, когда он, нарядно одетый, долго сидел у дверей и безуспешно ждал ее, так и не пришла. Сэра чувствовала, что они с Аланом тоже приложили руку к этому черному делу. Они подружились с Ваней и ввели в его жизнь Флетчеров, помогали им с процессом усыновления и закрывали глаза на то, что те не очень подходят на роль приемных родителей. Они бездумно приобщили Ваню к радостям домашней жизни, которые он воспринял с восторгом. Получается, его поманили домом и бросили. Видно, ему уже никогда не вырваться за стены государственных приютов.

Накануне Сэра долго разговаривала с американкой Мэри, чтобы подготовиться к встрече с Ваней. Мэри посоветовала ей не создавать у Вани впечатление, будто Флетчеры отвернулись от него, — лучше что-нибудь соврать.

Как ни странно, подъехав к детскому дому, Сэра застала Ваню сидящим на скамейке. Кто-то пожалел его и вывел на свежий воздух. Однако Ваня был один.

Сэра села рядом, собираясь произнести заготовленную заранее речь. И как всегда, Ваня сразу перешел к сути:

— Сэра, сегодня день суда. Они не приехали.

— Знаю. Мне очень жаль.

Ваня смотрел на Сэру в ожидании объяснений.

— Понимаешь, внучка Линды сломала ногу…

— Где ее внучка?

— В больнице. В Англии. Поэтому Линда и не приехала.

— Но Линда ведь не сломала ногу? — мгновенно отреагировал Ваня.

— Понимаешь, Ваня, ей не с кем оставить собаку. Да и Филипа бросить она не могла… — Сэра замолчала. Ясно было, что Ваню ей не провести. — Ваня, я очень на нее разозлилась. Думаю, она поступила ужасно.

— Не надо, Сэра. Линда не плохая. Она хорошая, добрая.

В этот день Ваня испытал самое жестокое в своей жизни разочарование. Сэре не верилось, что он может быть таким великодушным. Ведь он знал, теперь ему одна дорога — в интернат.

Назавтра Сэра снова приехала в дом ребенка. Надо было выяснить, что после предательства Флетчеров сохранилось от тех отношений, которые она старательно выстраивала долгих четыре года.

“Для этой миссии мне требовалась поддержка, поэтому я взяла с собой Алана и купила торт “Прага”. Мне надо было как-то убедить Адель не отсылать Ваню в интернат, пока Мария не оформит необходимые документы, пока он не обретет официальный статус подопечного ее проекта и, самое главное, пока она не найдет для него патронатную семью.

Я почти ждала, что Адель встретит меня на крыльце, закрывая собой вход в дом ребенка, и прогонит меня прочь. Наверное, она рассуждала так: вот, я протянула Ване руку помощи, а женщина, назвавшаяся его мамой, не только его обманула, но и меня подвела под монастырь. Мы пошли к ней в кабинет, где уже столько раз беседовали с глазу на глаз.

Как всегда, я придерживалась привычной тактики: говорить не закрывая рта. Я понимала, что это унизительно, словно я перед ней на коленях ползала. Я за все просила прощения: за то, что привезла англичанку Линду, за то, что та все испортила, за то, что мы проявили излишнюю доверчивость. Воздавала дань ее заботе о Ване, превозносила ее прозорливость — как же, ведь она разглядела его способности, хотя все остальные считали его имбецилом. Алан от такого лицемерия утратил дар речи.

Да и Адель была потрясена. Она привыкла совсем к другому. К тому, что иностранцы приезжают в дорогих автомобилях и сыплют подарками направо и налево. Какими бы добрыми и разумными ни были их намерения, в ее глазах все они были богачами, представителями своего рода высшей касты. А тут вдруг — такое самоуничижение. И ее душа растаяла. Мы съели торт, выпили чай, и я объяснила, что у Вани появился шанс стать участником проекта, организованного Марией — серьезным ученым и к тому же человеком верующим. Конечно, проект пока делает только первые шаги, но пусть это не беспокоит Адель. Разумеется, я умолчала о том, что проект частично финансируется из-за рубежа и строится на принципах, разработанных в Англии. Зато подчеркнула, что он известен под “советским” названием “Детский дом № 19” и пользуется поддержкой мэра Москвы.

Главное для нас, говорила я, не допустить, чтобы Ваню отправили в интернат. Как только мальчик переступит порог этого заведения, департамент образования вычеркнет его имя из списка участников проекта. И я снова запела дифирамбы Адели: она уже проявила завидную стойкость, а теперь ей всего-то и надо, что продержать Ваню в доме ребенка несколько лишних недель. Ну, и еще подписать пару бумаг, извиняющимся тоном добавила я.

К концу чаепития я уже твердо знала, что она на нашей стороне. Прощаясь, Адель сказала: “Благослови вас Господь”, и мы восприняли эти слова как добрый знак”.

По прошествии десяти лет, оглядываясь назад. Сэре сама поражается, что она осмелилась взвалить на себя такую ответственность за судьбу Вани. "Не раз и не два меня так и подмывало сунуть Адели под нос письмо, в котором она просила меня вызволить Ваню из интерната. “Адель, — хотелось мне напомнить ей, — ведь это вы не уберегли тогда Ваню. Вика с Аланом вытащили его из психушки. Возьмите же на себя ответственность за его будущее хотя бы теперь". Само собой разумеется, я не сказала ей ничего подобного. Я ходила вокруг нее на мягких лапках, старательно скрывая свои чувства. Выдай я ей, что на самом деле думаю о ее роли, она погнала бы меня вон поганой метлой, и тогда уж точно Ваня остался бы один на один со своей страшной судьбой”.

Сэра с Аланом отправились в шестую группу, чтобы вывести Ваню на прогулку. Стоял жаркий июльский день. Ване вообще нравилось мужское внимание, и, пока Алан вел его к горке и подбадривал, приглашая вскарабкаться по лесенке, мальчик громко выражал свой восторг. Снизу Ваня казался нам выше и крепче. Склонив голову набок, он внимательно осматривал незнакомый мир, раскинувшийся за воротами.

— Дядя Саша! — командирским тоном крикнул он одному из охранников, читавшему на крыльце газету. — Машина едет. Открывайте скорее ворота!

Охранник сложил газету и отправился открывать ворота.

Забравшись на вершину — пусть всего лишь детской горки, — Ваня словно вырвался из замкнутого мира дома ребенка с унылой жизнью его обитателей.

Он глядел поверх высоких стен. Он стоял в самом центре новой Москвы. Он слышал шум и грохот, но теперь знал, что эти оглушительные звуки доносятся со строек — действительно, по три стороны от дома ребенка спешно возводились красивые жилые дома.

— Держись крепче, — крикнул Алан. — Не отпускай руки!

— Вот так? — Ваня оторвал руку от железного прута и вытянул ее перед собой. Хмыкнул и сделал вид, что собирается шагнуть вперед.

В эту секунду Сэра и Алан поняли, что Ваня уверенно идет к свободе. Две недели нормальной жизни сделали свое дело. Наблюдение за озорницей Кэтрин подтолкнуло его к новой модели поведения.

За четыре года, минувшие со дня первого знакомства Сэры с домом ребенка, здесь произошло немало перемен. В песочнице — обычно пустой, если не считать веток, палой листвы да кошачьего помета, — теперь пирамидой высился песок — это грузовик вывалил в нее весь свой груз. Фасад здания, и без того облупившийся, окончательно портили кучи угля, просыпавшегося из ящиков, где хранился запас топлива на зиму. В городе давным-давно никто не пользовался углем, но царство Адели как будто застряло в прошлом веке. Сэра вспомнила, как поразил ее вид Адели при их первой встрече — главврач дома ребенка, вся в саже после инспекции древнего котла, больше походила на уборщицу.

Размышления Сэры прервал громкий требовательный голос:

— А кровать мне в Англии уже поставили?

— Ваня, давай поговорим об этом потом.

Сэра не знала, что еще ему ответить. Ваня не повторил вопроса — наверное, понял, что спрашивать бесполезно.

— Смотрите, как я прыгаю! — крикнул он и неуклюже скатился с горки. При попытке встать его нога застряла между перекладинами, неестественно согнувшись. — Эй, смотрите! А у меня хвост вырос!

И правда, нога лежала под углом, напоминая свисающий собачий хвост.

Сэра высвободила его ногу, и тут он в очередной раз удивил их:

— А Нелли где? Она меня ждет?

После исчезновения Линды Сэра и Алан боялись Ваниных вопросов. Стараясь забыть о Линде, Ваня переключил внимание на них. Не требовалось особой прозорливости, чтобы догадаться: мальчику очень хочется снова побывать у них дома. Да, они вели себя с предельной осторожностью, избегая малейших намеков на то, что могут стать его приемными родителями, но ребенок есть ребенок. Между тем жизнь зарубежного корреспондента далека от стабильности. Мотаться по свету и с двумя детьми — не сахар, что уж говорить о третьем, тем более таком, с которым жизнь и без того обошлась неласково и которому в первую очередь требовался уютный и надежный дом.

Спросив у охранника разрешение, Алан повел Ваню за ворота, к машине.

— Помнишь, ты возила меня к психологу? — вдруг спросил Ваня Сэру.

— Конечно, помню.

— Знаешь, я потом долго плакал.

Нетрудно было догадаться, к чему клонит Ваня. Мальчик, еще не так давно себя не помнивший от счастья, если кто-нибудь соглашался перекинуться с ним парой слов, теперь пытался — по-детски неумело — манипулировать взрослыми. В машине он попросил Алана развернуться, чтобы не видеть здания дома ребенка, который теперь воспринимал как тюрьму.

Минут десять, сидя на коленях у Алана на водительском месте и делая вид, что крутит руль, Ваня предавался чистой радости. Он включил радио и между прочим заметил:

— По-английски поют… — И тут же, без перехода: — А чья это машина?

— Моя и Сэры.

— Значит, наша, — сделал вывод Ваня. В первый раз он произнес это слово — “наша”. У него никогда не было ничего своего. Он не ощущал своей причастности ни к одному, даже самому узкому кругу людей, включая персонал и питомцев дома ребенка. И вот теперь стало очевидно, что в лице Алана и Сэры он выбрал себе семью, рассматривая редакцию “Дейли телеграф” как ее естественное продолжение. И случилось это как раз тогда, когда им пришло время навсегда покидать Москву.

— Машину вы тоже бросаете? — продолжал Ваня бомбардировать Алана вопросами.

В своих детских мечтах он уже видел припаркованный возле дома ребенка автомобиль, оставленный в полное его распоряжение.

Алан сказал, что приедет другой корреспондент, и это будет его машина.

— А квартиру запрете?

— Нет, в ней будет жить новый корреспондент.

— Значит, вы никогда не вернетесь? — шепотом спросил Ваня.

— Вернемся, но, наверно, нескоро.

В окошко постучал охранник. Он принес футляр от фотоаппарата, забытый во дворе. Ване было пора идти на обед, после которого детей укладывали спать. На крыльце он остановился, словно ему отказали ноги.

И вдруг он спохватился: а где же молоток и гвозди, с которыми он играл на горке? Он хотел попросить Сэру не забирать их. пообещав, что спрячет в укромном месте. Похоже, Ваня решил, что видится со своими взрослыми друзьями в последний раз.

— Молоток и гвозди у меня, — ответила Сэра. — Я убрала их в сумку. Завтра опять привезу.

Ваня на глазах расцвел и несколько раз повторил: “Завтра”. Но тут же испугался:

— А Адель тебя пустит?

Куда исчез дерзкий мальчишка, который вел себя как хозяин своей судьбы? Перед Сэрой снова стоял несчастный ребенок, понимавший, что целиком зависит от милостей капризной старухи, уже поставившей крест на жизни нескольких его друзей.

Они шли мимо кухни, и Ваня, улучив возможность отдалить возвращение в шестую группу, завел с поварихой долгий разговор, выясняя, почему она носит фартук — которого он прежде никогда не видел, — а не белый халат. Потом он начал выпытывать, в каком шкафчике она хранит свои вещи. И напоследок настоял, чтобы Алан помог ему вымыть руки горячей водой, после чего понуро побрел в группу трехлеток — есть суп и спать.

Сэра сдержала обещание. Назавтра она опять приехала в дом ребенка, прихватив с собой Кэтрин, и привезла Ване молоток и гвозди, а также разноцветные фигурки и доску, к которой он мог их прибивать. Кроме этого, она взяла с собой видеокамеру. Ей хотелось заснять, как Ваня ходит, чтобы потом было что показать его предполагаемым приемным родителям, которых пока не было и в помине.

Ваня и Юля сидели в группе одни. Остальные дети играли во дворе под присмотром Галины — воспитательницы, которую Ваня недолюбливал, считая придирчивой и злопамятной. Доска была только одна, так что Ваня с Юлей пользовались ею по очереди. Ему очень нравилось учить девочку работать молотком.

Вскоре все свободное место на доске было занято прибитыми фигурками.

— Ничего, у нас дома есть еще одна, — сказал Ваня Юле и повернулся к Сэре: — Помнишь, когда у меня была мама, мы играли дома? У нас там всяких гвоздей навалом.

Десять лет спустя, просматривая видео, Сэра поразилась двум вещам. Всего за одну ночь Ваня без чьей-либо подсказки каким-то непостижимым образом смирился с предательством Флетчеров и оставил их в прошлой жизни. “Он пользовался словами “наш, наши” очень тонко, — вспоминает Сэра, — причиняя мне невыносимую боль. “Наше” могло относиться только к моей квартире или машине, но ни в коем случае не к дому ребенка. “Наши” гвозди находились у меня дома и, оказавшись в доме ребенка, мгновенно утрачивали свою волшебную притягательность и превращались в обыкновенные гвозди.

Но ведь я предупредила его, что в квартире будут жить другие люди. За короткое время он потерял маму и вот-вот должен был потерять вторую семью и квартиру, ненадолго ставшую ему домом. Я понимала, что обрекла его на танталовы муки — позволила краешком глаза взглянуть на землю обетованную, которую у него тут же отняли, не дав толком на ней освоиться. Думаю, любой другой ребенок после такой травмы сломался бы. Любой, но только не Ваня. Поразительно, но он сохранил в душе уверенность, что в конце концов все как-нибудь наладится.

Мне очень тяжело пересматривать эту пленку. Особенно одну сцену. Я в любом суде могла бы поклясться, что разговора, запечатленного на ней, на самом деле не было. Но даже если он стерся из моей памяти, беспристрастная пленка его сохранила”.

Сэра: Скоро мы уезжаем в Иерусалим.

В а н я: С кем?

С э р а: С Кэтрин и Аланом.

В а н я: А еще с кем?

Сэра: Еще с Уильямом, моим сыном.

Ваня (шепотом): И со мной?

“Что я на это ответила, не знаю. В записи лакуна. Только сморщенное Ванино лицо — лицо ребенка, просящего о невозможном. Почему я нажала на “стоп”? Хотела убедить себя, что ничего такого не было? Как иначе я смогла бы жить дальше? Потом запись продолжилась. Наверное, я переменила тему”.

— А в какой стране ты живешь?

На пленке сохранился и еще более неприятный эпизод. Сэра всегда гордилась тем, что понимает все тонкости русского разговорного языка. Но в тот день ей стало ясно, что она заблуждается. Ее ошибка дорого стоила Ване — сама того не желая, она нанесла ему ужасный, болезненный удар. Переезд в другую страну захватил Ванино воображение. Он, у которого не было ничего своего, восхищался тем, как много всего у Кэтрин. Видимо, в его сознании обладание вещами каким-то загадочным образом связывалось с возможностью последовать в другую часть света.

— А Катя собрала свои игрушки?

— Да. Все ее игрушки уже на пути в Иерусалим.

— Кто их увез?

— Сначала они поехали на грузовике, потом поплывут по морю на пароходе, а потом, наверное, опять поедут на грузовике.

Некоторое время Ваня обдумывал услышанное, а потом задал один из своих неожиданных вопросов:

— А гвозди ты тоже увезешь?

Сэра решила, что Ваня спрашивает об игрушках, которые она привозила ему в дом ребенка и которые каждый раз исчезали без следа, стоило ей выйти за порог.

— Мне кажется, их тоже лучше увезти, а то опять потеряются, — не подумав, ответила она.

“Только просматривая пленку, я поняла, что он совсем не то имел в виду. Он спрашивал, увезем ли мы в Иерусалим свои гвозди. Мне бы сразу догадаться! Я могла бы сказать, что оставлю их для него у Вики. Но тогда я была как глухая. И даже не почувствовала, что, лишая его маленьких блестящих латунных гвоздиков, отбираю у него то, что после потери мамы, второй семьи, машины и квартиры, оставалось для него самой великой драгоценностью, напоминанием о том времени, когда он был одним из нас”.

Ваня промолчал, но на пленке видно, что он разом утратил весь свой апломб. Ты — собственность государственного приюта, словно напомнила ему Сэра. Он сразу заволновался. Галина будет ругаться, что к нему опять приходили посетители. Действительно, сотрудники дома ребенка не одобряли наплыва визитеров к Ване: это мешало спокойному течению жизни в шестой группе.

У Сэры была с собой шоколадка “Милки уэй", и Кэтрин разделила ее между Ваней и Юлей. Ваня ел ее, не снимая обертки.

— Ничего, если я испачкаюсь? — испуганно проговорил он.

Определенно подобное “преступление" могло стоить ему больших неприятностей.

Потом Ване захотелось пойти посидеть в машине. Впрочем, этому мешали два обстоятельства. Первым была сварливая Галина. Вторым — Ванино нежелание бросать в одиночестве Юлю.

— Я спрошу разрешения у охранников, — придумал Ваня. Тем самым он как бы брал ответственность на себя, уберегая нас от гнева Галины.

Спустя много лет он рассказывал, как Галина через всю комнату тащила за волосы Юлю, когда та случайно намочила штанишки.

В тот грустный день счастливое прошлое кусочек за кусочком исчезало из его жизни, но не позаботиться о Юле он не мог.

— Давайте возьмем ее с собой, — настаивал он. — Только она не может ходить. Ее надо на руках отнести. — Он повернулся к Юле. — Мы тебя тоже посадим в машину. Погуляем немножко и принесем ее назад, а то ей одной тут скучно.

Нет, бросить в одиночестве подружку он был не в силах.

— Ей будет очень скучно! Надо взять ее с собой! Так мы и сделали.

Настал день прощания. Утром Сэра привезла ему подарок — альбом фотографий, запечатлевших Ваню в доме ребенка, в Филимонках, в больнице. Здесь же были снимки людей, которые его навещали, включая Вику и ее маленького сынишку. Сэра полночи подписывала фотографии, забыв, что должна упаковать оставшиеся вещи. Хорошо еще, что соседка на всякий случай заглянула в шкаф, обнаружила висящие на плечиках платья и быстро покидала их в чемодан. Машина, которая должна была везти их в аэропорт, уже стояла у подъезда.

Сэра до сих пор убеждена, что хуже момента для отъезда из Москвы выбрать было невозможно. “Мне не хватило времени. Четыре года я воображала себя членом благотворительной группы, а на самом деле была супругой журналиста, сопровождавшей мужа: визы и жилье нам предоставлял работодатель Алана. Остаться я не могла”.

Ваня сидел на скамейке и выглядел очень хорошеньким. Волосы у него давно отросли и теперь вились красивыми локонами. Его нарядили в рубашку и джинсовый полукомбинезон, прежде принадлежавший Кэтрин. На короткое время он сделался королем дома ребенка — пока его грубо не сбросили с трона. Альбом ему понравился. Тем более что Сэра поместила в него несколько флоридских фотографий Андрея, улыбавшегося перед рождественской елкой, фотографии сотрудников “Телеграф” и снимок своей собаки.

Они разглядывали фотографии, оба понимая, что, когда будет перевернута последняя страница альбома, им придется проститься.

“Я успокаивала Ваню, говорила, что Вика обязательно приедет к нему, как только найдет, с кем оставить Степана, — в дом ребенка не пускали с детьми. Подняв на миг голову, я заметила выходящую из подъезда супружескую пару с ребенком. Определенно иностранцы. В доме ребенка № 10 редко видишь незнакомые лица, и мы с Вайей смотрели на них во все глаза. Мужчина достал фотоаппарат и стал снимать жену и ребенка. Разговаривали они по-английски, и я навострила уши. Насколько я поняла, это были американцы с удочеренной девочкой".

Значит, кому-то все же удавалось усыновлять детей из дома ребенка № 10. До сих пор Сэре было известно только об Андрее. Самое крупное из работающих в Москве агентств не раз пыталось договориться с Аделью о сотрудничестве и бросило это дело за полной безнадежностью. Пара, покидавшая сейчас приют, не казалась типичной для приемных родителей. Они не излучали богатство, не сияли белозубыми улыбками, не щеголяли в дизайнерской одежде. Такие, как они, вряд ли могли с легкостью выложить тридцать тысяч долларов. При этом с первого взгляда было видно, как они счастливы со своей приемной дочерью, как раз типичным “продуктом” детского дома, если судить по землистого оттенка коже и сосулькам давно не мытых волос.

— Прошу прощения, — обратилась Сэра к мужчине с женщиной, — это ваша приемная дочь?

— Да. Правда, чудесная девочка?

И они без утайки рассказали, что им помог человек, связанный с Русской православной церковью и поддерживающий отношения с их церковью в Америке. Почему же Адель ни словом не обмолвилась ей о существовании такого человека, мелькнуло у Сэры. И почему не обратилась к нему за содействием после того, как Линда отказалась от Вани?

Сэра познакомила этих милых людей с Ваней. Они были так тронуты Ваниной историей, что задержались во дворе, несмотря на призывы шофера, сигналившего им из машины. “Видя их искренний интерес, я выложила им все. И как Ваню заперли в психушке, и как, накачанный лекарствами и голым брошенный в кровать, он сумел остаться человеком и не потерял надежды на спасение, и как, истощенный, он вернулся в дом ребенка, и как некая англичанка, прочитав статью в газете, решила его усыновить, но месяц назад бросила его, и теперь ему угрожает новый переезд в психушку. Я рассказала им о морге на территории психушки, поджидающем очередную партию несчастных детей. Когда я дошла до российской системы, согласно которой детей с самыми незначительными отклонениями в развитии отправляют в психушки, глаза у них совсем округлились. Вот и Ване наклеили ярлык со страшным диагнозом, а все, кто с ним знаком, считают его особенным. Они и сами это поняли, едва Ваня открыл рот и начал задавать им вопросы, которые я переводила. Его интересовало все: и чья это машина, и куда они собираются ехать, и, главное, берут ли они с собой девочку.

Я рассказала им, как он заботился о других детях. Как, проявляя чудеса терпения, учил разговаривать Андрея. Как в больнице поддерживал Эльвиру, как по-братски опекает Юлю. Его сердце полно любви, и он щедро делится ею с другими.

Американцы внимали мне затаив дыхание и явно были в шоке от услышанного. Напоследок Ваня пожелал им счастливого пути и помахал рукой.

Я попрощалась с Ваней сдержанно, но сказала, что мои подруги Рейчел и Энн будут его навещать. О надеждах, связанных с проектом Марии, я намеренно умолчала. Не хватало ему нового разочарования. Что касается меня, то я всегда была ему другом, а не мамой. Вот и в тот последний день мне пришлось отчаянно бороться с собственными инстинктами, чтобы не обнять мальчика и не прижать к себе. Я поцеловала его в голову, повернулась и пошла прочь, мечтая поскорее оказаться дома, со своими детьми”.

21

Август — сентябрь 1998 года

Сила зажженной свечи

В августе Алан перевез семью в Иерусалим, однако мыслями и чувствами Сэра все еще оставалась в Москве. “Помню первые недели в Иерусалиме. Я выгуливала привезенную из Москвы собаку по оливковым аллеям местного парка, а сама все думала о Ване, который томится в доме ребенка. Я смотрела на своих детей, которые целыми днями носились на велосипедах и быстро загорели на жарком солнце, а перед глазами вставало мертвенно-бледное лицо Вани, напрасно ждущего, что придет кто-нибудь и выведет его во двор погулять. Пока мои сын и дочь привыкали к свежей питте и крупным черным маслинам, Ваня питался серыми порошковыми омлетами. Друзья клятвенно обещали навещать его, но я-то знала, что каждый из них может стать жертвой дурного настроения Адели и будет навсегда изгнан".

Сэра представила, как Ваня вместе с ними включается в иерусалимскую жизнь. В Москве она ни за что не позволила бы себе подобных мыслей. Какую бы любовь она ни испытывала к Ване, она никогда не думала о его усыновлении. Более того, всю свою энергию она направила на помощь Марии и другим энтузиастам, убежденным, что дети должны воспитываться в семье, а не в государственных учреждениях. Но теперь, вдалеке от Москвы, Сэра все острее ощущала свою ответственность за мальчика.

Каждый день она звонила в Москву. Опасность того, что Ваню вместе с пятилетними детьми отошлют в интернат № 30, никуда не девалась: малейшая задержка с оформлением документов, необходимых для его участия в проекте Марии, — и Адель спровадит его в интернат, просто потому, что ей так проще. Новости из дома ребенка были неутешительными. В последнем телефонном разговоре с заместительницей Адели та нахваливала интернат № 28 — дескать, там лучшие в Москве условия, вот бы устроить туда и Ваню.

— А сами вы там были? — поинтересовалась Сэра. — Может, там и лучше, чем в других местах, но он опять окажется под замком.

К счастью, в доме ребенка осталась женщина, ради Вани готовая на все. Вера — та самая сотрудница, что два года назад сопровождала Ваню в психушку, держала связь с Марией, которая объясняла ей, как надо действовать. Вера горела желанием помочь Ване и выполнила все инструкции Марии. Сэра позвонила Вере домой, и та с гордостью сообщила, что министерские чиновницы — те самые женщины, которые так препятствовали усыновлению Вани, — согласились на участие мальчика в патронатной программе. Это было чудо. Еще четыре дня напряженного ожидания — и дом ребенка получил вожделенную путевку.

Рейчел сдержала обещание и постоянно навещала Ваню. Сэра настоятельно советовала ей улыбаться охранникам и не забыть поблагодарить их за преподнесенный ей на прощание подарок — поэтический сборник.

Наконец-то Сэра нашла время пролистать книгу и внимательно изучить посвящение. Это был изрядно зачитанный и явно любимый томик стихов Евтушенко, популярного в 1960-х годах поэта, чьи выступления в свое время собирали целые залы. Подписал его Виталий — старший охранник, который всегда вел себя крайне официально и не разрешал Сэре уводить Ваню за ворота. Оказалось, Виталий мог быть совсем другим человеком. Его послание было исполнено благородства и доброты. Он благодарил Сэру за заботу о российских больных детях “в условиях экономического кризиса в России” и высоко оценивал ее усилия по поиску для Вани семьи и лучшей жизни. Листая на ближневосточном солнце пожелтевшие страницы, Сэра ощутила искреннюю симпатию к охранникам. Инженеры и даже научные сотрудники, в Советской России занимавшие довольно высокое положение, они в одночасье оказались выброшенными на обочину жизни. Водоворот перемен прибил этих людей к крыльцу дома ребенка, а об их новом социальном статусе свидетельствовала выданная им дешевая форма.

Но Рейчел так и не удалось передать дарителю благодарность от Сэры. Когда на следующий день она пришла в дом ребенка, охранник едва поздоровался с ней. Разговаривать он был не в настроении и очень неохотно пропустил ее внутрь.

Рейчел ждала в коридоре. Минут через пятнадцать вышел врач и сказал, что она не вовремя. Еще через несколько минут в коридоре появилась маленькая нескладная фигурка в комбинезончике и красной рубашечке. Мальчик глядел перед собой не по возрасту серьезно.

Присмотревшись к ней получше, он вдруг закричал:

— Рейчел!

— И добавил: — Я не еду в Англию.

Знаю, кивнула Рейчел. В Лондоне она встречалась с Джорджем, и ей сразу бросилось в глаза, как он опечален. Собственно, именно это она и хотела сказать Ване, но не смогла вспомнить, как это будет по-русски. В голове вертелось только одно слово: “мутный”. Но она рассчитывала, что Ваня ее поймет. Он слушал ее очень внимательно. “Ты ведь помнишь, как он это умеет: замирает и весь собирается, как будто предчувствует, что сейчас узнает что-то важное. От него мало что ускользает”, — писала она Сэре.

Ваня интересовался, какая жизнь его ждет, если он попадет в проект Марии — например, будет ли у него брат? Рейчел ответила, что, скорее всего, у него там будет большая семья. Потом они стали играть. Ваня запирал Рейчел в шкафу и отходил. Его веселило, когда она принималась притворно хныкать. Потом его позвали обедать, и Рейчел сдала его с рук на руки молодой женщине с кислым лицом, которая сделала вид, будто не узнает ее. Дети, как всегда, сидели по местам, напоминая маленькие манекены.

Солнце било в окна, и текст на экране монитора делался неразличимым. Сэра встала, закрыла ставни и вернулась к письму Рейчел: “Думаю, в доме ребенка будут скучать по Ване. По его громкому голосу, по его неуемному любопытству ко всему на свете, по его жизнелюбию, которым он словно озаряет этот мрачный дом. Дети здесь делятся на две группы — обидчиков и обиженных. Боюсь, это заведение не внушает мне теплых чувств. Ну, а Ваня пока ждет перевода в проект Марии”.

Сэра пробежала глазами оставшуюся часть письма, посвященную нараставшему в Москве кризису. Рейчел писала о бесконечных терпеливых вереницах вкладчиков перед закрытыми дверями банков, о безобразной сцене, которую наблюдала своими глазами: две пожилые женщины затеяли драку за место в очереди в обменный пункт. Сэра включила круглосуточный канал телевизионных новостей. Москва. Толпы осаждающих банки людей, отчаянно пытающихся спасти свои сбережения. Похоже на начало революции. Сэра смотрела на столичные потасовки, когда зазвонил телефон. Это был Алан. Его срочно посылают в Москву, сказал он. Улетает дневным рейсом. Сэре стоило немалого труда не удариться в панику. “Мы всего десять дней пробыли в Иерусалиме. У меня почти совсем не осталось денег, не было разрешения на жительство в Иерусалиме, я не знала здешних правил дорожного движения и даже Кэтрин в школу не смогла бы отвезти. Но, утешала я себя, по крайней мере, Алан будет в Москве, когда Ване придет время знакомиться с патронатной семьей”.

В новостях только и говорили что о финансовом крахе. Россия была на грани банкротства. Рубль стремительно обесценивался. В банках не было денег, и они просто-напросто закрывали двери. Видеокамера показывала пустые полки магазинов. Люди сметали все подряд, пока деньги не превратятся в ничего не стоящие бумажки. На улицах собирались пенсионеры, злобно потрясали кулаками и, размахивая красными флагами, клеймили мошенников-капиталистов, укравших их сбережения. И тут Сэру обожгла ужасная мысль. Мария с ее программой патронатных семей не может не пострадать в этом кошмаре. Не исключено, что она не сможет взять новых детей. И Ваня останется в доме ребенка № 10.

Сэра не находила себе покоя долгих четыре дня, пока Алан, наконец, не выкроил время и не побывал у Марии. Ее намерения насчет Вани не изменились. Она сказала Алану, что мальчик останется в доме ребенка еще на три дня, но не больше — до седьмого сентября. Однако, согласно требованиям министерства, прежде чем стать участником программы, ребенок должен пройти врачебное освидетельствование. Поэтому Ване предстоит на сорок дней лечь в Морозовскую больницу. Конечно, это невесело, но Мария твердо обещала, что в больнице Ваню будет наблюдать врач, работающий в их программе. Впрочем, Ваня с ним уже знаком — они виделись во время первой встречи мальчика с Марией. Да и у нее будет больше времени, чтобы подобрать ему подходящую семью.

С началом кризиса у программы появились серьезные финансовые трудности. Команда поддержки проекта начала заготавливать на зиму картошку и консервы. Но это было бы еще полбеды. Гораздо хуже было то, что в Московском департаменте образования с Марией стали говорить совсем по-другому. Ей приходилось снова и снова доказывать, что ее проект нужен.

Неутомимая труженица, Мария была еще и убежденной христианкой. Даже кризис в ее понимании обретал мистическое наполнение. Это не просто испытание для отдельных людей, говорила она Алану, это в первую очередь великое испытание для всего российского народа, который Бог избрал служить лишь Ему ведомой цели: “Нам снова предстоит бродить по пустыне в поисках Земли обетованной. Только преодолев все трудности, мы достигнем Нового Иерусалима”.

Алан навестил Ваню как раз в тот день, когда мальчик покидал дом ребенка. Ваню одели как для прогулки, но, как всегда, никто ему ничего не объяснил, и он буквально засыпал Алана вопросами.

— Ты повезешь меня к Марии? — спросил он журналиста.

— Нет. Мария сама приедет за тобой.

— Я буду ужинать на кухне, как в прошлый раз? Алан тяжело вздохнул:

— Понимаешь, Ваня, в чем дело… Ты не сразу поедешь к Марии. Сначала тебе придется побыть в больнице.

Ваня во все глаза смотрел на Алана, переваривая новую информацию.

— Это в какой больнице, в той же самой? Мне опять будут делать операцию? Я больше не хочу на операцию!

Он побледнел и зашмыгал носом.

— Нет, Ваня, нет. Это совсем другая больница. Помнишь доброго доктора Зайцева? Ты познакомился с ним у Марии. Он работает в этой больнице. И будет сам тебя лечить.

Несмотря на все огорчение, Ваня не забыл спросить, как там Сэра и их дети и даже сотрудники “Телеграф”. Алан поднялся уходить, и тут Ваня сказал:

— Я все время буду думать о тебе.

— И я буду думать о тебе. И обязательно узнаю у Марии, как у тебя пойдут дела.

Алан покинул дом ребенка — он уже и так опаздывал на самолет в Израиль.

До вечера Ваня ждал машину, и напрасно. Лишь на следующий день Мария прислала за ним социального работника. Последовал короткий обмен документами, и семилетнее Ванино пребывание в доме ребенка № 10 закончилось. Бесспорно, он вносил светлую нотку в будни персонала, умел вызвать у воспитательниц улыбку, но все же они вздохнули с облегчением — его пребывание в этих стенах стало обременительным. Но теперь все беспокойства остались в прошлом. Сотрудница Марии несла его пустыми коридорами, и Ваня твердо смотрел вперед. Никто из воспитательниц не вышел помахать ему на прощание рукой, и Ваня ни разу не оглянулся.

Благодаря чуду электронной почты Сэра регулярно получала сводки из Москвы и была в курсе всего, что происходило с Ваней. С помощью Марии он перенесся в совсем иной мир, не имевший ничего общего с тем миром пренебрежения и обид, который окружал его на протяжении всей его семилетней жизни. Мария запросила координаты всех, кто навещал Ваню, и известила их, где он теперь находится. Ее немного смущал тот факт, что в Ваниной судьбе слишком активное участие принимали иностранцы, но тем не менее она и Рейчел попросила проведать его в больнице. Для Рейчел в этом были свои плюсы — Ваня лучше всех учил ее русскому языку.

Он и персонал больницы совершенно собой очаровал. Доктор Зайцев, пораженный Ваниной сообразительностью, называл его не иначе как “профессор” — это мальчика, которого воспитатели дома ребенка поспешили причислить к слабоумным!

Мария продолжала рапортовать об успехах Вани, но тон ее писем становился все мрачнее. Виной тому было нестабильное положение в России. Мария боялась возвращения коммунистов.

Размышляя о будущем Вани и других попавших под ее опеку детей с ограниченными физическими возможностями, она не могла не ощущать груза ответственности, который взвалила себе на плечи. Она строила свою стратегию на том, что лет через пятнадцать, когда ее патронатные мамаши постареют и уже не смогут заботиться о своих подопечных, в России постепенно сложится гуманная система заботы о таких детях. Дефолт нанес жестокий удар по этим планам, поставив под сомнение будущее несчастных детей. Будучи убежденной противницей международного усыновления, Мария с явной неохотой, но все же начинала подыскивать им приемные семьи за границей.

Сэра никогда не верила в силу молитвы, но под влиянием Марии отправилась в старую часть Иерусалима, в храм Гроба Господня, и зажгла свечи — одну за программу Марии, другую за Ваню. В Иерусалиме много церквей, по крайней мере по одной на каждую христианскую страну, и Сэра взяла за правило ставить свечки в каждой из них. Она просила о помощи русским, армянам, эфиопам, немцам, сирийцам и коптам. Она до того привыкла к этому, что во время краткого визита в Англию, зайдя в Солсберийский кафедральный собор, стала оглядываться в поисках свечек, не сразу, к стыду своему, вспомнив, что англиканская церковь обходится без свечей. Молитвы здесь принято записывать на бумаге. Сэра заполнила листок с молитвой за Ваню и опустила его в ящик.

А с Ваней все еще не было никакой определенности. В Морозовской больнице он провел пятьдесят дней, после чего его направили в санаторий. Вскоре Рейчел сообщила неприятную новость: Ване опять придется лечь в больницу — скорее всего, пятьдесят восьмую. Упражнений, предписанных врачами, в доме ребенка никто с ним не делал, и теперь не исключена повторная операция на коленях. “Что за идиотская система! — возмущалась в ответном письме Сэра. — Ребенка оперируют, а в детском доме не только не считают нужным навещать его в больнице, но даже не интересуются результатами лечения! А ведь в каждом из этих заведений есть и штатная массажистка, и врач-физиотерапевт! Они просто ничего не делают! И им даже не стыдно за свое безделье!”

В больнице № 58 все необходимые упражнения с детьми выполняли матери, по ходу дела освоившие основы лечебного массажа. Сэре припомнилось, что и матери Вани, и матери Эльвиры в свое время внушали, что они должны отказаться от своих малышей, потому что не смогут обеспечить им уход, который может гарантировать только государственное учреждение.

Пока Ваня мотался по больницам, Мария не теряла времени даром и нашла для него двух потенциальных патронатных матерей. Первая из этих женщин жила без мужа, с двумя дочерьми-подростками, и работала дефектологом в интернате. У второй была полная семья и двое почти взрослых сыновей. Окончательный выбор Мария решила предоставить Ване.

Была и третья кандидатура, но ни в Москве, ни в Иерусалиме о ней пока не подозревали.

Пока Мария, распустив сотрудников по домам, села поздно вечером — это было ее любимое время — за стол и погрузилась в размышления о достоинствах двух вероятных кандидаток на роль патронатной матери для Вани, еще одна женщина, в другой части света, в американском городе Бетлехеме, штат Пенсильвания, тоже сидела за кухонным столом, читая и перечитывая церковный информационный бюллетень. Этот бюллетень она получила накануне в Русской православной церкви Святого Николая. Одна супружеская пара привела на службу свою приемную дочь — девочку, привезенную из России, из дома ребенка № 10. Именно этой паре принадлежала заметка в бюллетене, касающаяся не их дочери, а другого ребенка. В разделе “Важное” они рассказали о мальчике с диагнозом “детский церебральный паралич”, с которым случайно познакомились в Москве. Мальчик умный, веселый и добрый, писали супруги, но абсолютно лишенный будущего. “Он до того смышлен, что бросать его на произвол судьбы просто стыдно”. Авторы заметки призывали прихожан церкви подумать об усыновлении русского ребенка.

Женщину звали Пола Лагутски. Решение взять ребенка пришло к ней мгновенно, удивив ее самое своей непреклонностью. Она жила в большом ломе, какие обычно возводят на ранчо, дом приобрел ее отец, безногий инвалид, за которым последние четыре года его жизни она ухаживала. Мальчику здесь будет хорошо.

Пола уже семнадцать лет работала школьным психологом. Ни мужа, ни детей у нее не было. Она чувствовала, что действительно сможет многое сделать для ребенка. Ее так и подмывало броситься к телефону и набрать номер супругов, написавших в бюллетене о мальчике. Но она одернула себя: надо хорошенько все обдумать. Что скажут люди? Вдруг начнут перешептываться: кем, мол, она себя возомнила? С чего она взяла, что способна обеспечить мальчику достойную жизнь? Усыновление ребенка — огромная ответственность, и она не имеет права рисковать.

Две недели Пола мучилась сомнениями. Пыталась в деталях представить, как изменится ее жизнь, если в нее войдет приемный сын. Сейчас у нее вполне комфортная жизнь — хорошая работа, множество друзей, не меньше родственников, сплоченная община единоверцев. Приняв мальчика с трудным прошлым, она будет вынуждена отставить все это на второй план. Зато поможет ребенку… Тем более среди прихожан их церкви есть русскоговорящие. И все же в первую очередь следует убедиться в поддержке близких.

Пола начала осторожно прощупывать почву. Обзвонила всех своих друзей. Один из приятелей, с которым они вместе учились в средней шкале и в колледже, постоянно соперничая друг с другом, привел ей такую аргументацию: “Ты работаешь с детьми, имеющими отклонения в развитии. Ты живешь на ранчо.

У тебя русские корни. Мальчик у тебя просто обязан почувствовать себя как дома. Пола, прочь сомнения!"

Пола еще ни разу не видела Ваню, даже на фотографии, но она постоянно думала о нем. Он ей даже приснился. Во сне она попала в комнату, тесно заставленную детскими кроватками. В одной из них стоял маленький мальчик. Он посмотрел прямо на нее и спросил: “Будешь моей мамой?”

С этого дня желание усыновить ребенка перевесило ее сомнения. Пола позвонила супругам, сообщившим о Ване в бюллетене, и они горячо одобрили ее решение. Еще раз рассказали, какой Ваня умный и ласковый мальчик. Тогда-то она впервые услышала его имя — Ваня, уменьшительное от Иван. По-английски Джон. Эти же люди объяснили Поле, как выйти на посредника, который сотрудничал с Русской православной церковью и поддерживал связи с православной церковью в Америке. Но начинать надо было со звонка в административный центр православной церкви в Нью-Йорке.

Пола волновалась, набирая нью-йоркский номер, и, как выяснилось, не зря. Ответившая ей женщина, вникнув в суть дела, остудила энтузиазм Полы. Церковь, сказала она, не приветствует неполные семьи, так что, скорее всего, ей будет отказано. У них, к сожалению, имеется печальный опыт. Не так давно они помогли одинокой женщине стать приемной матерью, но результат оказался плачевным и для нее, и для ребенка. Просьбу Полы рассмотрят, но с учетом этого обстоятельства.

“Почему из-за одного неудачного случая должны страдать все дети?” — с горечью думала Пола, кладя трубку.

22

Ноябрь 1998 года — февраль 1999 года

Возможно, хорошие новости

Приближался конец года. Затянувшееся пребывание Вани в больнице, бесконечная череда все новых и новых обследований все же завершилась. Вскоре мальчика должна была забрать патронатная семья. Новую его маму звали Леной, с мужем она давно развелась и с двумя дочерьми уже много лет жила на скудную зарплату дефектолога интерната. Выбирая Лену, Мария надеялась, что она не только окружит Ваню домашним уютом, заставив его забыть о годах жизни в казенных детдомах, но и поможет ему развить двигательные способности.

Новая Ванина семья, кроме мамы Лены, включала двух “сестер” — тринадцати и семнадцати лет, и “бабушку” — Ленину мать. Жили они в квартире, расположенной на пятом этаже, в доме без лифта. Но Лена была сильной женщиной, воспитанной во времена тотального дефицита, и принадлежала к поколению людей, превращавших все жизненные недостатки в преимущества. Восемь лестничных пролетов стали для Вани отличным тренажером.

Как-то к ним в гости пришла Вика, и Лена стала угощать ее чаем. Пока кипел чайник, Лена переодела Ваню в уличный костюмчик, вывела на лестницу и поставила на верхнюю ступеньку, наказав крепко держаться за перила. Оставив дверь открытой, она присоединилась к сидевшей за столом Вике. Женщины пили чай с пирогом, а Ваня потихоньку спускался вниз. Лена и Вика слышали, как он громко здоровается с соседями и как соседи ему отвечают. К тому времени, как чай был допит, а пирог съеден, Ваня был уже почти внизу, и они быстро нагнали его.

Лена была разительно не похожа на воцерковленных друзей Вики. Энергичная провинциалка, чтобы зацепиться в Москве, она через многое прошла, голодала и экономила каждый грош. Она курила, ярко красилась, разговаривала с шокирующей прямотой и не скрывала своего пренебрежения к богомольцам.

Вика вспоминала: “Поначалу я пришла в ужас, когда Лена при мне довольно резко приказала Ване выпрямиться на стуле и не прихлебывать с шумом из чашки. Но не могла не признать, что она делает это из лучших побуждений, избавляя его от прежних привычек и приучая вести себя, как полагается нормальному домашнему ребенку”.

Несмотря на свое скептическое отношение к религии, Лена не возражала, когда Вика взяла Ваню на воскресную службу. В боковом приделе храма стоял открытый гроб, и в нем лежал старик — в православной церкви покойников отпевают после службы. Ваня спросил Вику, отчего он умер.

— Наверное, болел, — не подумав, ответила Вика. На Ванином лице мелькнул страх.

— Болел? И я тоже болею. Значит, я тоже умру? — всполошился он, и Вике пришлось его успокаивать.

— Ты здоров и проживешь еще очень долго, — говорила она, но мальчику было нелегко забыть воспитательниц из дома ребенка, изо дня в день внушавших детям, что все они неизлечимо больны.

Кое-что в доме Лены смущало Вику, а именно — постоянно включенный телевизор. “Сама я годами не смотрела телевизор, да у меня его и не было. Еще больше мне не понравилось, что мать Лены — Ваня называл ее бабулей — приохотила мальчика к мыльным операм.

Дело в том, что я своими ушами слышала, как Ваня с бабулей в подробностях обсуждают очередной сериал. Я поняла, что Ваня слишком подолгу сидит в четырех стенах, перед телевизором. Разумеется, я не обвиняю в этом Лену. Она делала для него что могла. Беда в том, что Россия, обеспечив его любящей патронатной семьей, так и не позаботилась о его образовании. Близился его девятый день рождения, и я понимала, что ему пора серьезно учиться”.

Впрочем, Вика недооценила решимость Лены смести все препоны на пути Ваниной реабилитации. В первую очередь она хотела снять с него диагноз олигофрении и повезла Васю в психиатрическую больницу № 6. Ваню посадили за стол и дали ему две карточки. На одной была изображена лающая собака, на другой — слон, поливающий собаку водой из хобота. Ваню попросили разложить карточки по порядку и рассказать, что произошло. Он предположил, что слон окатил собаку водой, и собака залаяла. Ответ неверный, сказал психиатр, и порядок карточек должен быть обратным. “Задание было откровенно некорректным, — комментирует Лена, — ведь все люди по-разному воспринимают картинки. Я бы, кстати, разложила карточки в том же порядке, что и Ваня”. И все же ей удалось убедить психиатра изменить Ванин диагноз на более мягкий — олигофрению первой степени.

Сотрудники Марии не оставляли патронатные семьи без внимания. Выясняли, кто в чем нуждается, проверяли, как новые родители справляются с воспитанием детей. Даже помогали с ремонтом квартир и заменой вышедших из строя бытовых приборов.

Присутствие Вани привнесло в семью, состоявшую исключительно из женщин, новую атмосферу. Он на всех без исключения оказывал благотворное воздействие. Мария предполагала, что Ваня проживет у Лены несколько месяцев, максимум — год, пока ему не подыщут постоянную семью. И Лена была об этом предупреждена. Кто же знал, что Ваня с Леной так привяжутся друг к другу, что мальчик станет в семье своим! “Ваня был щедрым на выражение чувств и благодарным ребенком, — вспоминает Мария. — От него исходило столько душевного тепла, что его хватило бы, чтобы растопить полярные льды. Неудивительно, что он покорил сердце Лены”. Прошло всего несколько недель, как Ваня переехал к Лене, а все домашние уже относились к нему как к члену семьи.

Тем временем на другом континенте Ванина история перевернула еще одну жизнь. Социальная служба подвергла сомнению притязания на усыновление Вани, но Пола не сдавалась. Выступая перед церковным советом, она привела доводы, свидетельствовавшие в ее пользу: она много лет работала школьным психологом и накопила значительный опыт обучения детей с ограниченными возможностями, она сама русского происхождения и православного вероисповедания, интересуется русской культурой и понимает ее. У нее масса родственников, так что Ване будет с кем общаться. Наконец, она глубоко убеждена, что справится с ролью приемной матери русского сироты.

Против столь основательной аргументации трудно было возражать. Церковный совет принял решение поддержать Полу, о чем поставил в известность своего представителя в Москве, поручив ему связаться с домом ребенка № 10. Поле оставалось одно — набраться терпения и ждать, но она ничего не могла с собой поделать и вздрагивала на каждый телефонный звонок. И вот, наконец, ей позвонила представительница православной церкви в Нью-Йорке. Новость была настолько ошеломительной, что Пола поначалу даже не поняла, о чем с ней толкуют. “Мальчика нет. Он исчез". — Звонившей пришлось повторить это дважды. Как выяснилось впоследствии, в доме ребенка № 10 какие-то пожилые женщины сообщили американскому представителю, что Вани здесь уже нет. На его вопросы, где же мальчик, они лишь пожимали плечами. Одна из них, правда, добавила, что, возможно, его увезли в Англию.

Пола готовилась к любым сюрпризам, но только не к такому. У нее даже голова закружилась. Представительница православной церкви продолжала что-то говорить, в том числе о том, что в Москве много детей, нуждающихся в усыновлении.

— Мне не нужен никто другой, — с несвойственным ей упрямством заявила Пола. — Я хочу усыновить этого мальчика. Мне нужен только Ваня. Только он, и больше никто.

Пола попросила женщину продолжить поиски.

Как ни поразительно, но Пола ни на миг не усомнилась, что Ваня станет ее сыном. Она не верила, не желала верить в то, что он нашел свой дом в Англии. Она сердцем чуяла, что это пустая отговорка, удобный предлог, чтобы не искать пропавшего ребенка.

Прошло довольно много времени, прежде чем тайна была раскрыта. Пола знала, что в Москве в государственных учреждениях все делается страшно медленно, и ждала вестей по поводу Вани примерно через месяц, к Рождеству. Она и представить себе не могла, что в России под Новый год и Рождество наступает своего рода “мертвый сезон”. При коммунистах Рождество в России не отмечали, праздновали лишь светский Новый год. Но теперь зимние каникулы растянулись почти на две недели. В конце декабря официальная жизнь замирала, и все начинали судорожно готовиться к встрече Нового года. В центре Москвы на каждом шагу стояли елки, увешанные рекламными шоколадками в ярких обертках или другими украшениями, в соответствии с пожеланиями спонсора. Рождество по православному календарю отмечали седьмого января. Но веселье на этом не заканчивалось. Тринадцатого января праздновали старый Новый год — начало года по юлианскому календарю, упраздненному коммунистами. Старого календаря не существовало уже почти целый век, а старый Новый год все еще оставался любимым народным праздником. В результате минуло почти три месяца, прежде чем возобновились поиски Вани — три долгих месяца, которые Пола провела как в аду.

Сэра у себя в Иерусалиме до самого февраля оставалась в полнейшем неведении относительно нового поворота в Ваниной судьбе. Просветила ее Рейчел. То, что она сообщала по электронной почте, звучало так неожиданно, что Сэре пришлось раз десять прочитать текст письма, прежде чем до нее дошел его смысл.

С обычной для юристов осторожностью Рейчел упоминала, что у нее “есть, возможно, хорошие новости”, которые наверняка заинтересуют Сэру. Действительно, поняв, в чем дело, Сэра не удержалась от радостного возгласа. Похоже, нашлась американка, желающая усыновить Ваню. Кажется, она видела его в доме ребенка № 10.

Но тут же в душу Сэры закралось недоверие. Как американке удалось обвести вокруг пальца Адель? Ведь главврач и на пушечный выстрел не подпускала к себе иностранцев. Хотя, вспомнила Сэра, одно время американки вели в доме ребенка музыкальные занятия. Но Ваня тогда был в психушке. Когда он вернулся, музыкальную терапию уже отменили.

Чем дольше Сэра размышляла, тем сильнее ее одолевала тревога. Еще одного, после Линды, разочарования Ване не вынести. “Я думала об американках в кашемире, с которыми пересекалась в Москве. Женщины с идеальными зубами в поисках идеальных детей. Ваня плохо вписывался в эту схему. И вообще, зачем ему ехать в Америку? Жить в семье, не говорящей по-русски, следовательно, не способной оценить его потенциал. Они наверняка дадут ему новое имя. Что-нибудь вроде Дуэйна или Брэдли. Мысли сами переключились на Марию: в департаменте ее заставили дать обещание, что она не будет участвовать в международных усыновлениях. Последние события могли поставить под угрозу дальнейшее развитие ее проекта. В любом случае имя Вани из базы данных на усыновление было удалено. Что же будет? “Возможно, хорошие новости” Рейчел казались мне катастрофой”.

Следующее послание Рейчел напустило еще больше тумана. Женщина, пожелавшая усыновить Ваню, была, как ей удалось выяснить, православной монахиней русского происхождения. Только этого не хватало! Это довольно обеспеченная женщина, живет она не в монастыре, а в собственном доме, в довольно престижном районе. Да уж, поистине, Америка — страна чудес. Чего там только нет — даже монахини-миллионерши!

Все встало на свои места, когда Марии позвонил представитель церкви, сообщивший: некая американка хочет усыновить Ваню, поэтому он посетил больницу № 58 и снял ребенка на видео. Мария терялась в догадках. Как ему удалось проникнуть в больницу, да еще с камерой? Что он сказал Ване? Кто позволил ему тревожить мальчика, который только-только входит в новую жизнь? И что будет с Леной? Кстати, поставили ее в известность о том, что затевается, или не сочли нужным?

Когда Сэра, наконец, просмотрела видеозапись, она пришла в ужас. Это была неприкрытая реклама, в которой Ваня играл роль товара. Милая молодая докторша, представленная как его персональный врач, ужасно нервничала, но мало что говорила по существу. Ваня, вцепившись в ходунки, шел по коридору в направлении камеры. Прирожденный актер, он счастливо смеялся. Затем оператор усадил Ваяю и его лучшего друга играть в шашки. Внимательный взгляд мог заметить, что оба играют белыми.

Потом в кадре возникло лицо главного врача. Тот принялся на все лады расхваливать Ваню: “Его интеллект не затронут. Он очень общительный мальчик”. И уточнил: он надеется, что Ваня найдет хорошую семью и будет ходить в школу. Но тут Ваня, до этого исполнявший роль без слов, испортил всю игру.

— У меня уже есть семья, — ясно и звонко проговорил он. — У меня есть сестра, и она ходит в школу.

Камера переместилась на Ваню. Он широко улыбался. Словно почуяв, что снимавшему хочется услышать что-то еще, он произнес по-английски: “Thank you”. Чуть помолчал и добавил: “Good bye”.

Мария была в ярости. Ее возмущало, что представитель церкви, никого не предупредив, проник в больницу и в присутствии Вани говорил об усыновлении, не дав себе труда навести справки о том, где и с кем сейчас живет ребенок. Но, как ни странно, она испытала и облегчение. Неужели Бог услышал ее молитвы? И в далекой Америке нашелся человек, твердо намеренный подарить мальчику будущее? Теперь надо было сообщить новости Лене, пока та не узнала их от кого-то другого. Мария постоянно напоминала Лене, что Ваня живет у нее временно, но она имела все основания опасаться, что оборот, который приняли события, той категорически не понравится.

23

Март 1999 года

Билет в Санта-Барбару

Ваня не понимал, что так разозлило Лену. Все началось с того, что в коридоре зазвонил телефон. Лена взяла трубку, и Ваня сразу догадался, что она говорит с Марией.

•—Когда? — вдруг спросила Лена. Наступило молчание. — Но вы же сами выбрали меня! С какой стати я должна отдавать ребенка какой-то американке?

Новое молчание. Когда Лена заговорила снова, голос у нее был сердитый. Так не поступают. Нельзя перебрасывать ребенка туда-сюда. Ванька привык к нам, и мы его любим.

Мария на другом конце провода стояла на своем. Повторяла, что в России Ваня лишен возможности ходить в школу. С его проблемами на это нечего и надеяться. В отличие от Америки, где практически все школы оснащены дополнительным оборудованием для колясочников.

— Никаким колясочником он у меня не будет? — не сдавалась Лена. — Мы не пользуемся коляской. Он у меня сам по стеночке ходит.

— А как насчет диагноза? — мягко, но настойчиво продолжала Мария. — В Америке олигофрения — не ярлык, как у нас. Там обучают всех детей.

— Я уже добилась, чтобы диагноз ему изменили! А перед школой сниму с него олигофрению окончательно!

Как ни горячилась Лена, но не сумела переубедить Марию. Та была абсолютно уверена, что Ваня получает уникальную возможность начать в Америке новую жизнь. В любом случае, сказала она, процесс усыновления уже начался и вопрос о переезде Вани в Америку будет решать не она, а департамент и суд.

Лена швырнула трубку и, что-то сердито бурча себе под нос, отправилась на кухню. Ваня сидел в кресле, вслушиваясь в ее бормотание. Жалко, бабуля ушла в магазин. Дверь на кухню осталась открытой, и до Вани донесся резкий звук: это Лена выдвинула ящик, в котором держала сигареты, а потом с силой задвинула его обратно. С шумом полилась в чайник вода, потом раздался грохот — Лена поставила чайник на плиту.

Ване казалось, что время остановилось. Прошла целая вечность, но вот, наконец, заворочался ключ в замке. Не успела бабуля поставить сумки, как из кухни на нее выскочила Лена:

— Ты даже не представляешь, что они натворили! И все за моей спиной! Связались с американцами и нашли ему другую маму! А я, значит, уже не нужна? Я что, плохо за ним ухаживала? Да мы его как родного примяли!

Со своего кресла Ваня уловил главное. Первое — американцы. А Санта-Барбара разве не в Америке? Перед глазами встала картина: яркое солнце, глубокое синее море и огромные автомобили. Второе поразившее его слово было “мама". У него уже есть мама, зачем ему еще одна, американка? Разве можно иметь сразу двух мам?

Лена все никак не могла успокоиться, выплескивая на мать боль и гнев:

— Станет эта американка трястись над ним больше, чем я? А мы как?

Лена забрала у матери сумки, и бабуля вошла в гостиную. Она крепко обняла мальчика.

— Бабуля, что случилось? Я еду в Америку?

— Пока еще точно не известно.

— Бабуля, если я поеду, то ты со мной тоже поедешь. Я заберу тебя в Америку. Я всех заберу — и тебя, и Яну, и Киру, и маму.

Атмосфера в доме день ото дня накалялась. Лена пребывала в ужасном настроении и совсем перестала разговаривать с Ваней. Его кормили в гостиной, и только бабуля иногда приходила составить ему компанию. Лена с дочками уединялись на кухне. Ваня больше не чувствовал себя членом семьи.

Как-то навестить его приехала Рейчел, но Лена даже не пригласила ее в квартиру. Рейчел пришлось ждать на лестнице, пока Лена переодевала Ваню для прогулки. А он так любил угощать ее чаем!

Об Америке и американской маме никто при нем не упоминал, а спрашивать Ваня боялся. Но подслушанные из гостиной слова прочно засели в его памяти.

Лена вспоминает это время по-другому. "Несмотря на шок от известия о появлении американской мамы, мы не перестали любить Ваню. Я все так же обнимала его и целовала на ночь, но, наверное, что-то такое почувствовал и он".

Лена так привязалась к Ване, а перспектива потерять его представлялась ей такой ужасной, что она неосознанно начала внутренне от него отдаляться. Видимо, сработал инстинкт самосохранения. До сих пор, вспоминая те дни, она испытывает сильнейшее волнение: “Когда ты знаешь, что за тебя все решили, что у тебя забирают ребенка, которого ты полюбила всем сердцем, а от тебя ничего не зависит… Легче самой себе отрубить палец, чем ждать, пока его отрубят”.

24

Март — июнь 1999 года

Злая шутка

Всю весну Пола смотрела и пересматривала присланное из Москвы видео. И ее решение стать мальчику матерью только крепло. В то же время она постоянно ощущала некое смутное беспокойство, не понимая, что служит ему источником. Гора бумаг, которые ей предстояло заполнить, смущала ее меньше всего — она каждый день работала с огромным количеством документов. В конце концов она определила, что заставляет ее нервничать. Кому-нибудь другому проблема показалась бы пустяковой, но Пола не могла просто так от нее отмахнуться: она не слишком уверенно водила машину и очень не любила совершать дальние поездки, особенно по незнакомым местам. Но делать было нечего. Хочешь не хочешь, а придется выбрать время и съездить в Филадельфию, — а это семьдесят километров. Там, в службе иммиграции, с нее снимут отпечатки пальцев и дадут заполнить анкету на усыновление.

Помощь пришла неожиданно. Возвращаясь как-то с работы, Пола обнаружила перевернутый почтовый ящик и записку с извинениями от провинившегося водителя. Женщина подписалась: Стейси. Несколько часов спустя раздался стук в дверь. Пришел муж Стейси — Грег, готовый оплатить стоимость нового почтового ящика. Это предложение Пола отвергла, но сказала, что будет очень благодарна Грегу, если он поможет ей установить новый ящик, который она купит сама. Грег протянул ей бумажку с номером телефона, нацарапанным на обратной стороне квитанции за проезд по платной магистрали.

— Я каждый день езжу по этой дороге в Филадельфию, — пояснил Грег.

— А где вы работаете, если не секрет?

— Я на государственной службе.

— В каком департаменте?

— В иммиграционном.

Тогда Пола рассказала, что собирается усыновить мальчика из России и как раз ждет вызова из этого департамента. Может быть, Грег прихватит ее с собой, если ему не трудно?

— О чем разговор, мэм! Если надо, я и с работы отпрошусь, но обязательно вам помогу.

Вызов пришел уже на следующий день, и Грег отвез Полу в офис иммиграционной службы, избавив ее от нервотрепки за рулем и в очередной раз подтвердив старую истину, что мир не без добрых людей.

Сэра, которая внимательно следила за всеми перипетиями Ваниного усыновления, решила, что пришло время съездить в Москву. Она хотела завершить работу над альбомом фотографий, запечатлевших все этапы Ваниной жизни. Как бы ни сложилась его судьба, мальчик должен знать, откуда он родом. Да и подписи под фотографиями не мешало перевести на английский язык.

К тому же на нее свалилась еще одна миссия. “Едва Мария услышала, что я собираюсь в Москву, как попросила меня переговорить с Ваней и подготовить его к переезду в Америку, — вспоминает Сэра. — Мне это показалось странным. Я не видела Ваню целый год! Почему это деликатное дело Мария хочет поручить мне, а не его патронатной матери? Я терялась в догадках”.

Июнь в Москве — самый лучший месяц. Шумит молодая листва, все вокруг полно свежести и жизни! Не то что Иерусалим с его голыми горами и безжалостным солнцем, раскаляющим стены каменных зданий! Сэра шагала по центральным улицам российской столицы, и голова у нее кружилась от пьянящего аромата — цвели липы. Она прожила в этом городе целых четыре года. Как же быстро пролетело время!

Первым делом Сэра отправилась к Марии. Она привезла ей в подарок деревянный крест из Вифлеема. Та была рада встрече, но от внимания Сэры не укрылось, что она похудела и выглядит бледной и уставшей. Нетрудно было догадаться, что она работает на износ.

— Молодец, что заглянула ко мне до того, как увидишься с Ваней, — похвалила Сэру Мария. — Должна тебя предупредить: смотри, не проговорись ему об Америке.

— Но почему? — удивилась Сэра. — Разве не для этого я приехала в Москву?

Оказалось, в процессе усыновления возникло очередное препятствие. Шесть дней назад Марию срочно вызвала к себе госпожа Морозова — та самая чиновница, которая два часа “мариновала" Линду в коридоре, пока сама, никуда не торопясь, обедала. В этом же коридоре теперь сидел представитель православной церкви, заинтересованный в усыновлении Вани. Вскоре к нему и Марии присоединились сотрудники дома ребенка № 10. Адель, как всегда, была перепугана и цеплялась за свою заместительницу, которая громким шепотом успокаивала ее: мол, все уладится, мы не сделали ничего плохого. Но дальнейшее показало, что Адель боялась не зря.

Госпожа Морозова восседала за большим полированным столом, рядом с ней стояла ее заместительница. Чиновная дама сразу заговорила на повышенных тонах. Мгновенно вычислив слабое звено в команде, она обрушила свой гнев на Адель.

Как могло произойти, почти визжала она, что какая-то американка пронюхала об этом мальчике из дома ребенка № 10 и теперь предлагает его усыновить? И — самое ужасное — без ее ведома? Она этого так не оставит и выяснит, кто за всем этим стоит!

Потом она сунула Адели ручку и лист бумаги:

— Все! Пишите заявление об уходе. По собственному желанию. И скажите спасибо, что вас не увольняют по статье.

У Адели дрожали руки, и она плакала, подписывая документ, который должен был положить конец ее тридцатилетней работе в доме ребенка № 10.

Мария не желала молча смотреть на подобное издевательство. Она напомнила Адели, что учреждение, которое она возглавляет, подчиняется другому министерству. Так что госпожа Морозова не имеет никакого права отдавать ей приказы. Адель с сомнением отложила ручку и, окончательно смутившись, опустила глаза.

Госпожа Морозова тут же переключила внимание на Марию:

— Значит, этот мальчик под вашей опекой. С чего это кому-то захотелось усыновить вашего ребенка? Вы что, за моей спиной рекламировали своих детей? Если я не ошибаюсь, вы обещали, что не будете участвовать в международных усыновлениях?

Мария очень спокойно ответила, что не искала приемную мать в Америке.

— Тогда как американка вышла на мальчика?.

Мария сказала, что понятия не имеет. Кажется, она узнала о его существовании, когда он еще находился в доме ребенка № 10.

Госпожа Морозова молчала, обдумывая полученную информацию. Это позволило Марии задать главный вопрос: когда будет готово разрешение на усыновление.

— Никакого усыновления не будет! — отрубила госпожа Морозова. — Пакет документов не полон.

Мария изумилась. Она лично собирала Ванины документы, включая медицинские карты. Все сложила, как требуется, и передала представителю церкви.

Тут и заместительница госпожи Морозовой подала голос:

— Вы очень небрежно работаете с документами. Вечно у вас то одного не хватает, то другого. — Заместительница удалилась и через пару минут появилась снова с Ваниным досье в руках. — Вот, посмотрите сами. Здесь далеко не все, что нужно.

Мария взяла папку и стала листать документы. Действительно, некоторых справок не хватало. Оставалось предположить, что их специально вынули из папки. Мария подавленно молчала, а госпожа Морозова тем временем обрушила свой гнев на представителя церкви:

— А вы, вы-то! Вы что, не знаете, как надо действовать? Как у нас полагается? А то развели тут самодеятельность!

Госпожа Морозова махнула женщинам рукой, предлагая им покинуть кабинет. Представитель церкви остался — очевидно, для конфиденциального разговора.

Заместительница вышла вслед за ними и направилась дальше по коридору. Мария, не раздумывая, последовала за ней, стараясь ступать как можно тише. Никем не замеченная, она поднялась вверх по лестнице и без стука вошла в кабинет заместительницы. На столе лежали пропавшие документы. Заместительница, как и подозревала Мария, изрядно распотрошила папку, прежде чем отнести ее начальнице.

Увидев рядом Марию, женщина от изумления разинула рот, но было уже поздно. Мария протянула руку и взяла документы.

— Полагаю, это как раз те документы, которых вы не могли найти, — произнесла Мария.

— Ах да, — залопотала та. — Наверно, выпали из папки…

Мария вернулась в кабинет госпожи Морозовой, крепко прижимая к груди найденные документы.

Сэра слушала рассказ Марии и громко возмущалась жестокостью чиновников, сознательно препятствовавших Ваниному счастливому будущему. Их заботило одно — собственное благополучие и власть.

С присущей ей скромностью Мария отмахнулась от похвал в свой адрес, уверяя, что сделала то, что на ее месте сделал бы любой. Но и десять лет спустя сотрудники дома ребенка № 10 все еще с радостью вспоминали тот замечательный день, когда “неукротимая” Мария дала отпор высокому начальству.

Мария надеялась, что теперь, пойманные за руку, чиновники не посмеют столь же откровенно чинить им препятствия. Нелепое обвинение, что она и Адель каким-то образом связаны с тайным преступным сообществом, занимающимся торговлей детьми, было с них снято. Но, конечно, им следует быть готовыми к новым задержкам и проволочкам — надо же чиновникам показать, кто тут главный. Поэтому лучше пока ничего не говорить Ване о приемной матери в Америке. Но оказалось, что это в любом случае невозможно.

Рейчел и Сэра молча преодолевали один лестничный пролет за другим, не зная, какого приема ждать от Лены. Но та встретила их приветливо. Ради гостей она надела свой лучший костюм. Сэру — она, как и Рейчел, была в джинсах и без макияжа — это тронуло. Похоже, Лена была уверена, что западные женщины одеваются исключительно в дизайнерские модели. Лена проводила их в гостиную. Здесь в напряженном молчании сидели Ваня, его приемная сестра Кира и бабуля. Сэра привезла Ване новый конструктор, но мальчик даже не посмотрел на коробку. Нервозность прямо-таки витала в воздухе.

Сэра присела рядом с Леной и дружелюбно заговорила с ней. Рейчел устроилась рядом с Ваней, по другую сторону журнального столика. Лена начала рассказывать о своей работе в интернате, где на ее попечении было больше десяти брошенных девочек-подростков. Она принесла шкатулку с письмами, в которых девочки умоляли ее принять их в свою семью.

Сэра видела, что Лена принадлежит к числу тех энтузиастов, которые готовы героически сражаться за судьбу каждого несчастного ребенка. Она впервые встретила человека, который, работая в государственном детском учреждении, воспринимал своих воспитанников как нормальных детей, нуждающихся в любви и заботе. Однако Сэра и Рейчел приехали не ради этого. Лена продолжала делиться подробностями о своей работе в интернате, и тут Ваня шепнул Рейчел:

— Пойдем со мной. Я покажу тебе кухню.

Сэра очень надеялась, что Рейчел поймет Ванин призыв. Наверное, он хотел хоть одну из них увести из гостиной и расспросить о своем будущем. К сожалению, Рейчел не расслышала его слов. В свою очередь, Лена упорно обходила молчанием все, что касалось их жизни с Ваней. Она даже ни словом не обмолвилась о его успехах. Разумеется, тему усыновления никто не затрагивал. Гостьи предложили погулять с Ваней, но Лена настояла на том, что пойдет с ними. Увы, Сэре так и не удалось переговорить с Ваней один на один.

Прощаясь, Сэра утешалась одним — младшая сестра и бабуля явно хорошо относились к Ване. Но поведение Лены — ее подозрительность и собственнические инстинкты — остались для нее и Рейчел загадкой. Собираясь в Москву, Сэра представляла себе, как они вместе с Ваней и Леной будут вклеивать в альбом новые фотографии и обсуждать его будущую жизнь в Америке. Теперь она снова не знала, что за будущее его ждет.

Много лет спустя Лена объяснила Сэре свою тогдашнюю настороженность. Она до последнего надеялась, что усыновление сорвется, американская мама не приедет за Ваней, и она в конце концов оформит над ним опеку.

25

Июнь — июль 1999 года

Кавказский кризис

Ваня свернулся на диване калачиком рядом с бабулей. По телевизору шла их любимая мыльная опера. Жена богача посреди ночи выскользнула из дома, чтобы встретиться с новым другом, официантом из ресторана. Ваня обратил внимание, что он разносит еду посетителям, сидящим за столиками, — а вот в “Макдоналдсе" все несут свои подносы сами. Он волновался: забудет она о подарке, полученном на день рождения, — новеньком спортивном автомобиле, — или не забудет. Не забыла! Пошла к гаражу. Даже не побоялась, что муж проснется. Вот скрипнула гаражная дверь, и муж пошевелился во сне — бабуля с Ваней затаили дыхание.

В эту минуту зазвонил телефон. Лена поплелась в коридор, и Ваня отвлекся от убегающей жены и ее спортивного автомобиля.

— Это невозможно, — сказала Лена решительно. — Там моя дочь. Я должна быть с ней.

Наступило недолгое молчание.

— Нет, — продолжила Лена. — Я не собираюсь без толку мотаться по Москве! Мы все равно вернемся через два месяца. Ну хорошо. Запишите номер телефона. Позвоните, когда будет назначен день суда, если его когда-нибудь назначат.

При словах “день суда” сердце у Вани ухнуло в пятки. У него уже был один “день суда” с Линдой. Неужели Линда все-таки решила за ним вернуться? Неужели он поедет в Англию?

Эти вопросы требовали ответов. Лена ответы знала, но не спешила утолить его любопытство. А спрашивать Ваня не решался — не хотел расстраивать Лену.

Лена вернулась в гостиную, взяла стул, подтащила его к шкафу и принялась сердито стаскивать сверху сумки и чемоданы.

Потом выключила телевизор и объявила:

— Мама, уезжаем вечерним поездом. Приготовь что-нибудь поесть, а я пока соберу вещи.

На Ваню она даже не взглянула.

В доме поднялась невиданная суматоха. В маленькой гостиной громоздились чемоданы и большие сумки на молнии. Лена металась между спальней и гостиной, таская ворохи одежды.

Еще никогда Ваня не ездил на поезде. Уже стемнело, когда они выгрузились из такси и влились в поток пассажиров, направлявшихся к вокзалу. Никому в голову не приходило уступить дорогу мальчику в коляске. Лена пробивалась сквозь толпу, таща за собой вещи.

— Быстрей, мама, быстрей, опоздаем, — твердила она как заведенная.

Лена прокладывала путь, а бабуля, нагруженная двумя чемоданами, поспешала сзади. Но вот, наконец, платформа и нужный вагон. Проводница в форме закричала, что поезд уже отправляется, но Лена, не слушая, толкнула к ней коляску. Ваня глянул вниз и ужасно испугался, увидев огромные колеса. Они еле успели забросить внутрь свои вещи, как поезд дернулся и начал медленное движение вперед.

Ване понравилось, что у них собственное крошечное помещение с четырьмя полками. Бабуля усадила Ваню на одной из нижних полок, после чего они с Леной распихали сумки и чемоданы. В дверь постучали, и в купе вошла проводница, неся три стакана чаю с двумя упаковками сахара к каждому. В первый раз после телефонного звонка Лена расслабилась и сказала Ване, чтобы он взял сахар. Бабуля распаковала заготовленную провизию, и они стали закусывать куриными ножками с черным хлебом.

Ваня не привык спать на вагонной полке, а поезд постоянно кренился и раскачивался, так что за ночь он свалился с нее не меньше трех раз. Потом он целый день смотрел в окно на пробегающий мимо пейзаж, а ночью опять падал с полки. Утром они прибыли к месту назначения — в Минеральные Воды, где их встретил брат Лены. Он отвез их в курортный город Ессентуки, где прошло детство Лены.

В Москве вся жизнь Вани проходила в основном в квартире. Здесь, в Ессентуках, все было совсем по-другому. К радости Вани, настроение у Лены улучшилось, и она даже опять начала улыбаться. Одного Ваня не мог понять: почему они постоянно переезжают из дома в дом. Пару дней они проводили в квартире бабули, потом отправлялись к Лениному брату, а еще через пару дней, без предупреждения, возвращались к бабуле.

Ванин день подчинялся строгому режиму. Каждое утро Лена будила его, и они отправлялись в большое здание с белыми колоннами, стоявшее в парке, — на процедуры. Лечение начиналось в жаркой комнате, где Ване туго оборачивали ноги горячими полотенцами. Полотенца немилосердно жгли, но Лена просила его еще немножко потерпеть, потому что он должен вылечиться и ходить, как все. И Ваня терпел, хотя ноги горели как в огне.

Но это еще не все. После жгучих полотенец Лена вела его в другую комнату, где он ложился на скамью, задрав вверх ноги, к которым подвигали массажное устройство. Боль была нестерпимая, однако Лена опять уговаривала Ваню потерпеть, иначе ноги у него никогда не выпрямятся.

Потом толстая женщина в белом халате делала ему укол, как в Филимонках. Правда, после этого укола он не спал, зато у него начинал болеть живот, и он по два часа просиживал в туалете, дома — в какой бы из домов они ни возвращались, — Лена неизменно надевала на него металлические ножные скобы с шарнирами на коленках. К его стенаниям она оставалась равнодушной — лишь повторяла, что это надо для выпрямления ног. Днем Лена давала мальчику отдых и разрешала поиграть с машинками в песочнице, которую окружали деревья.

Иногда с ним соглашалась поиграть Ленина дочка Кира. Она строила песочные замки или прокладывала дорогу для Ваниных машинок.

Но потом все опять переменилось. Стоял напоенный южными ароматами вечер. Ваня играл с машинками в песочнице около дома бабули. Тихонько напевая, он расставлял машинки по краю песочницы. Он представлял себя водителем болида, лидирующего в гонках по горам. Подняв голову, он увидел направлявшуюся к нему Лену. Лицо у нее было злое.

— Ваня, мне надо кое-что тебе сказать. Сюда из Москвы едут две женщины. Они хотят забрать тебя у нас и отдать другой маме. Американке. — Лена помолчала, переводя дух. — Ты должен им помешать.

Ваня помнит, что она наклонилась и взяла в руки несколько машинок.

— Вот что ты сделаешь, когда они приедут. — И она одну за другой швырнула машинки в песочницу. — Ты бросишь в них свои игрушки. И скажешь, чтобы они убирались вон. Если ты будешь плохо себя вести, они не станут тебя забирать. Тебе не понравится жить у той женщины. Она будет тебя обижать.

Лена ушла в дом. Ваня собрал разбросанные машинки и поставил их на краю песочницы.

Он ничего не понимал. Никто никогда не просил его плохо себя вести. Всю свою жизнь он старался понять, чего хотят от него взрослые, и угодить им. Он со стыдом вспоминал один случай в доме ребенка. Вика рассказывала ему о верблюдах и о том, как они плюются. Ваня стал изображать верблюда и тоже начал плеваться. Воспитательница тогда устроила ему нагоняй. Ему было неприятно вспоминать об этом, и он дал себе слово, что больше никогда не будет плеваться.

А вдруг его будут бить? В уголке памяти вспыхнула страшная картина. Филимонки. Провинившихся детей по полу в соседнюю комнату. Дверь плотно закрывают, но Ваня все равно слышит, как они кричат, когда их бьют. Он всегда боялся сделать что-то не то и оказаться в той комнате.

Он не поборол в себе страх, внушенный Леной. Кто эти женщины, которые едут за ним? Наверное, это плохие женщины, как Галина в доме ребенка, которая постоянно дергала Юлю за волосы. Почему они не хотят, чтобы Ваня остался с Леной? Похоже, Лена все-таки любит его, хотя и частенько на него злится. Из ее слов понятно, что он ей нужен. Бедная Лена.

Ваня представил себе, как по наказу Лены кидает игрушки в приехавших женщин. Вряд ли им это понравится. И они оставят его с Леной, и с бабулей, и с сестрами. И его не будут бить. Он будет жить с Леной, и она перестанет злиться.

Но Ваня не хотел ни в кого бросаться игрушками. Он подумал еще немного и придумал. Надо сказать этим женщинам, чтобы они привезли Лене много-много подарков. Она повеселеет и не будет по нему скучать. Вот что нужно. Целый чемодан подарков. Это сделает Лену счастливой.

26

Июль — август 1999 года

Ложь во спасение

Наконец-то был назначен день судебного разбирательства — 30 июля. Представитель церкви посоветовал Поле прилететь в Москву дня за два до этой даты. Пола подумывала прилететь раньше, однако представитель церкви уверял, что в этом нет никакого смысла. Из аэропорта ее сразу отвезут к Ване, на следующий день они увидятся снова и в третий раз — утром, в день суда. Да, но заседание суда назначено на десять часов, возразила Пола. По ее мнению, все же лучше было оказаться в Москве хотя бы на сутки раньше. Представитель церкви лишь махнул рукой, отметая прочь ее тревоги: “Встанете пораньше, вот и все”.

Решиться на дальний вояж было не так легко, но Полу согревала мысль о том, что она не одна. Действительно, на каждом шагу она ощущала дружескую поддержку. Две близкие подруги отвезли ее в нью-йоркский аэропорт Кеннеди и пообещали встретить по возвращении — уже с сыном.

Московский аэропорт поразил Полу шумным многолюдьем. Пробираясь с чемоданами сквозь огромную толпу, она даже запаниковала. Воображение послушно нарисовало ей картину: ее русский дед, век назад тоже вознамерившийся пересечь океан, правда в обратном направлении. Наверное, его тоже со всех сторон теснили пассажиры, торопившиеся попасть на пароход, отправлявшийся в Америку. Он покинул родную Украину в 1914 году, в возрасте семнадцати лет, мечтая разбогатеть на угольных шахтах, домой он так и не вернулся. И вот теперь она, его внучка, совершает этот путь вместо него.

Усилием воли Пола вернулась в настоящее и стала всматриваться в русские лица. Но они расплывались перед ней как в тумане. Наконец, ее взгляд выхватил из толпы знакомую белокурую бородку на молодом лице, озаренном широкой улыбкой. Это был дьякон Алексей — он учился в Пенсильванской семинарии и три года снимал у нее комнату, сначала один, потом с женой Марией.

— Пола! Добро пожаловать в Москву!

Она оказалась в медвежьих объятиях молодого человека. Он взял у нее чемодан и свободной рукой повел сквозь толпу к выходу. Они выбрались из здания аэропорта и очутились на площади, запруженной тесно, едва ли не впритирку, припаркованными машинами.

— Алексей, спасибо, что встретили, — стала благодарить его Пола, пока он заводил машину. — Одна я бы точно тут потерялась. Вы и ваша жена для меня как родная семья.

— Мы не как семья, — твердо произнес он. — Мы и есть семья.

Алексей вел автомобиль по улицам Москвы, а Пола, сжавшись в комочек, изумленно наблюдала за дорогой. По обочинам то и дело попадались искореженные остовы битых машин. Другие водители обгоняли их, опасно подрезая, словно все, как сговорившись, летели на пожар. Да уж, по сравнению с Ленинградским шоссе скоростная дорога Пенсильвания — Тернпайк могла служить образцом неторопливой езды.

Представитель церкви дал Алексею адрес в центре Москвы, где, по предположению Полы, располагался дом ребенка № 10, и пообещал, что будет их там ждать. Они подъехали к старому зданию в узком переулке, и Пола представила себе Ваню, вся жизнь которого прошла в этих стенах. Алексей припарковал машину, взгромоздив ее колесами на тротуар. Пола искала взглядом человека, который приведет ее к сыну. На улице стоял всего один мужчина в темном костюме и белой рубашке, с атташе-кейсом в руках. Судя по короткой стрижке и бритому лицу, это не мог быть представитель церкви. Скорее всего, бизнесмен. Алексей и Пола выбрались из автомобиля, но тут мужчина приблизился к ним, поздоровался и сказал:

— Я войду первым. Ждите меня здесь.

Пола огляделась. Район ее приятно удивил — симпатичные здания вокруг, новый банк, церковь. Странно только, что не слышно ребячьих голосов. Вообще дом казался вымершим. Текли минуты, и Пола начала нервничать. Она спросила Алексея, что, по его мнению, могло случиться, но он в ответ лишь пожал плечами.

Взгляд Полы оставался прикованным к двери, из которой вот-вот должен был появиться ее сын Джон. Наконец, дверь распахнулась, но мальчика она не увидела.

— Идите сюда.

Достав из машины подарки, Пола вместе с Алексеем двинулись следом за представителем церкви. В помещении царила мертвая тишина. Но где же дети, недоумевала Пола. Их с Алексеем привели в кабинет, заставленный шкафами с ярко раскрашенными деревянными полками, на которых стояло множество книг. Представитель церкви представил их довольно молодой женщине — худенькой и бледной, с пышной кудрявой прической.

— Пола, это Мария Феликсовна. Сейчас она вам все объяснит.

На отличном английском языке, спокойно, но твердо Мария сообщила, что Вани в доме ребенка нет. Он находится у своей патронатной матери в тысяче миль от Москвы.

— У патронатной матери? Какой патронатной матери? — не поняла Пола. Она огляделась. — Это ведь не дом ребенка № 10, правильно?

На бледном лице Марии появилась улыбка:

— Нет, это не дом ребенка. Здесь офис проекта “Наша семья”. Ваня покинул дом ребенка год назад. Он живет у одной из моих патронатных матерей.

Поле показалось, что земля уходит у нее из-под ног. Она повернулась к представителю церкви:

— Почему вы не сказали, что у него уже есть мать? Почему не предупредили меня, что его уже нет в детском доме?

Представитель церкви не выказал никакого раскаяния.

— Не хотел обременять вас подробностями.

— Ну конечно! — не удержалась от сарказма Пола. — А сейчас, по-вашему, самое подходящее время, чтобы сообщить мне, что ребенка нет в Москве!

Он пожал плечами, не обращая внимания на ее огорчение.

— И как быть со слушаниями? — все больше нервничала Пола. — Они ведь назначены на послезавтра! Что же делать?

Представитель церкви проявлял поистине олимпийское спокойствие:

— Дату судебного заседания мы менять не вправе. Значит, оно состоится послезавтра.

Пола непонимающе смотрела на него, но тут вмешалась Мария:

— Не волнуйтесь, Пола. Я постараюсь доставить Ваню в Москву.

Пола мгновенно, на уровне инстинкта, испытала доверие к этой молодой женщине, но даже оно не могло спасти ее от глубочайшего отчаяния. В машине она дала волю слезам. Девять месяцев ожидания, горы документов, ломка всего жизненного уклада, наконец, бесконечный перелет через восемь часовых поясов и в результате — ноль. Мальчик исчез. Сквозь рыдания она призналась Алексею, что мечтала уже сегодня увидеться с Джоном. Она всем сердцем ждала этой встречи. А теперь у нее такое чувство, будто она покидает родильный дом без ребенка.

Если бы не поддержка Алексея и его жены, следующие полтора суток она, наверное, не пережила бы. Она старалась держаться, играла с их малышкой, молилась в церкви, вспоминала времена, когда Алексей с женой были в Америке. И все эти часы ее неотступно преследовала одна мысль: что она скажет судье?

Наутро дня, на который были назначены слушания, Пола проснулась рано. Да она почти и не спала. Она не боялась предстать перед судьей и заявить, что готова стать Джону матерью. Пола подумала о видеофильме — сколько раз она его смотрела? Наверное, не меньше трехсот. Она помнила каждый жест, каждое движение, каждое выражение лица ее мальчика. И каждый раз улыбалась, когда в конце он говорил спасибо — на английском языке и с жутким акцентом.

Поэтому, когда судья спросил у Полы, что связывает ее с мальчиком, она без всяких колебаний ответила: “Любовь”. Судья удовлетворила ее ходатайство. Теперь Джон принадлежал Поле — оставалось его найти.

27

Август 1999 года

Непрощенный

Ваня в одиночестве возился в песке, еще не подозревая, что после стольких лет мытарств наконец-то официально обрел мать. Ему было известно лишь одно — две злые тетки едут, чтобы забрать его у мамы и отдать другой маме. И Ване надо их прогнать, забросав своими игрушками.

Уже смеркалось, когда к дому подъехала машина. Ваня видел, как из нее вышли две женщины, показавшиеся ему знакомыми. Так и есть! Они подошли поближе, и Ваня сразу узнал Марию с ее кудряшками. Второй была Ирина — она несколько раз навещала его у Лены. Ну, значит, это не они, обрадовался Ваня. Они никак не могли быть теми злыми тетками, про которых говорила Лена?

Женщины присели рядом с ним на корточки и начали расспрашивать, куда едут его машинки. Ваня охотно пустился в рассказ о горном ралли, но вдруг осекся. А вдруг это все-таки они? Ему стало совестно — он не сделал того, о чем его просила Лена. И еще он испугался: вдруг Лена сейчас выйдет и застанет его за дружеской беседой с приехавшими женщинами.

— Вот тебе еще одна, — сказала Ирина и достала из сумки новенькую сверкающую машинку. Она была такая красивая, что Ваня поставил ее впереди остальных. Очевидно, что ей предстояло стать победительницей.

Ваня тут же устыдился того, что взял игрушку. Ведь Лена велела бросить машинки в лицо женщинам. Но было слишком поздно.

— Дайте маме большой чемодан с подарками, — выпалил Ваня. — Тогда она не будет сердиться.

Женщины сделали вид, что не расслышали его слов. И спросили, где Лена. Впрочем, та уже сама шла к ним.

Наверху, в квартире, Лена, не говоря ни слова, заварила чай. Потом она и гостьи молча пили этот чай, а Ваня играл с машинками в гостиной. Первой молчание нарушила Мария.

— Вы ведь сами понимаете: для Вани это единственный шанс, — тихим, но твердым голосом сказала она. — В России у него нет будущего. Вы же работали в интернате, вы сами все знаете. Таких детей, как Ваня, держат в кроватях, а в Америке он получит образование.

— Вы считаете, я мало для него сделала? Тогда посмотрите, как он изменился! Разве он похож на ребенка из детского дома? В нашей семье он стал своим. Я лечу ему ноги, каждый день даю витамины. И здесь я не на отдыхе!

— Мы очень благодарны вам за все, что вы для него сделали. Вы взяли его, когда мы уже почти отчаялись…

— Вот именно! Другую такую дуру вы бы вряд ли нашли! Никто на свете не согласился бы с ним возиться!

— И все-таки, Лена, такой возможности у Вани наверняка больше не будет. Вы не хуже нас знаете, что в России не существует школ для таких детей.

— Я все понимаю! А меня кто-нибудь хочет понять? — почти выкрикнула Лена и отодвинула стул. — Мы его любим, и он нас любит. Ребенок должен жить там, где его родные. — Лена судорожно вздохнула: — Вы отнимаете у меня сына!

Лена вбежала в гостиную, схватила сигареты и метнулась к двери. Выходя, она с силой хлопнула ею. Ваня заметил, какое у нее огорченное лицо.

Мальчик довольно долго смотрел на сверкающую машинку, которую ему подарила Ирина, а потом бросил ее на пол. Лидером она не будет. Он подумал и изо всех сил стукнул по ней другой машинкой. К нему подошла Ирина и встала рядом на колени. Но он видел ее смутно, как сквозь сон.

— Ванечка, что случилось с машинкой? Кажется, она попала в аварию.

— Это полицейская машина. Она приехала всех нас арестовать и увезти отсюда.

— Но за что же? Ведь никто не сделал ничего плохого. И никого не будут арестовывать. А мы с тобой завтра поедем в Москву. Там кое-кто очень тебя ждет.

Ваня продолжал ломать игрушки. Новая машинка, с силой пущенная по комнате, врезалась в ножку стола, перевернулась и по инерции прокатилась еще немного. Ваня поднял ее и швырнул об пол. Потом точно так же начал кидать и крушить остальные машинки. Вскоре перед ним высилась только куча обломков.

Вечером, когда женщины ушли, Лена напустилась на Ваню:

— Почему ты не сделал, как я сказала? Почему не прогнал их? Только зря разломал все игрушки! — Лена наклонилась над Ваней с искаженным от гнева лицом. — Я думала, ты меня любишь! А ты просто гадкий мальчишка! Ты меня подвел!

У Вани скрутило живот. Он не хотел слушать таких жестоких и несправедливых слов. Обида за все последние дни, когда она почти не разговаривала с ним и только указывала, что делать, выплеснулась наружу:

— Я тебя не люблю! А завтра уеду в Москву!

Ваня тотчас же пожалел об этих словах. Лена молча вышла из комнаты. Вернулась через час — с чемоданом. Не проронив ни звука, сложила в него Ванины вещи, не забыв и бесценные машинки. Потом, все так же молча, уложила Ваню в постель и выключила свет. Эта сцена жива в Ваниной памяти и сегодня.

На следующий день Лена пришла будить его, едва начало светать. Она по-прежнему с ним не разговаривала. Ваня набрал полную грудь воздуха:

— Ты же знаешь, что я тебя люблю. Прости за то, что я вчера сказал. Я буду скучать по тебе, мама.

Ваня ждал, что она в ответ обнимет его, но Лена оставалась холодной и неприступной как скала. Он впихивал в себя последние ложки овсянки, когда раздался звонок в дверь. Лена подхватила Ванин чемодан, сунула под мышку его пальто и потащила мальчика к стоявшей внизу машине. Усадила его на заднее сиденье и захлопнула дверцу. Даже не попрощалась.

Даже через десять лет, вспоминая это драматичное расставание, Ваня не мог сдержать дрожи:

— Я очень хотел помириться с Леной. Мне было горько думать, что рана, нанесенная нашим расставанием, так и останется зиять. Но она меня не простила.

Лена тоже не забыла того дня. И она, несмотря на прошедшие годы, тоже не может говорить о нем спокойно — от волнения у нее сдавливает горло. В версии Лены ее разлука с Ваней выглядит немного иначе. Ночью она много раз подходила к его кровати, беспокоясь, что он не спит. “Наверное, Ваня был слишком мал, чтобы понять, как больно мне с ним расставаться. Я действительно словно утратила дар речи — видимо, под влиянием шока. Не думала я, что настанет день, когда он меня покинет. И если я молчала, то не от бесчувствия, а от страшной боли. Но он истолковал мое молчание как обиду на него. Думаю, нам обоим в тот день было плохо”.

В аэропорту Ваня отвлекся от мрачных мыслей. Вид самолетов совершенно его заворожил, а уж когда они направились к самому большому самолету, летевшему в Москву, его восторгам не было предела. Но уже в самолете он снова погрустнел — скучал по оставленной им семье — единственной, которую знал в своей жизни.

Весь полет он терзал плюшевого мишку, подаренного Ириной, — дергал за уши, выворачивал ему лапы, бил о свое колено. Несчастный мишка — ему выпала роль своего рода громоотвода. Ваня вымещал на нем все свои страхи перед неведомым будущим и все жгучие обиды за прошлое.

Самолет пошел на посадку, а Ваня к этому времени словно выдохся, утратив всякий интерес к окружающему. Мария на руках снесла его по трапу на землю. Он был так измучен, что не заметил женщину, которая улыбалась ему и махала рукой.

— Малыш, я твоя мама, — произнесла она по-русски с сильным американским акцентом.

В первый раз в жизни Ваня не нашелся с ответом.

В машине Ваню усадили на заднее сиденье между Полой и Ириной. Вел автомобиль представитель церкви, а Мария сидела впереди, рядом с ним. Ваня понемногу приходил в себя. Во всяком случае, он завел с водителем “мужской разговор” о машине. Выяснил, какой она марки и кому принадлежит, и тут же, без перехода, повернулся к Поле: “Ты будешь меня бить?” Это были его первые слова, обращенные к матери. Пола не поняла вопроса. Мария перевела его ей, и на лице Полы появилось озадаченное выражение. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы увериться, что она не ослышалась.

— О нет, никогда! — изумленно ответила она.

Ваня прислонился к ней, и они обнялись.

Несмотря на языковый барьер, Ваня уловил смысл ее слов. “Я видела это своими глазами, — вспоминает Ирина. — Он принял Полу и доверился ей. Это было так трогательно, что мне захотелось заплакать”.

Ване не терпелось оказаться в каком-нибудь тихом месте, где он мог бы получше познакомиться со своей новой мамой. Но вместо этого представитель церкви повез их в храм Михаила Архангела, на торжественный обед с участием нескольких епископов. Зачем Поле и Ване посещать это мероприятие, он не объяснил.

Однако церковь Михаила Архангела была не простой церковью. Она мелькает в кадрах любимого многими фильма “Ирония судьбы": ее золотые купала и ярко-красные стены вдруг возникают на фоне однообразных коробок спального района, споря своей вечной красотой с монотонностью окружающего пейзажа и внушая надежду.

К началу обеда они опоздали. Епископы в черных одеждах и с длинными бородами уже ели гречневые блины с икрой, селедку и холодное мясное ассорти. Гостям указали их стол, но Ваня шепнул Марии, что ему нужно в туалет. Мария спросила, с кем он предпочитает туда пойти, и Ваня ответил: “С мамой”. Пола ушам своим не поверила. Не прошло и часа с момента их встречи, а Ваня уже требует материнской заботы.

Представитель церкви провел своих подопечных на места, откуда были хорошо видны трапезничающие священники. Женщинам подали грузинского вина, а Ваня получил стакан воды. Вскоре, по русской традиции, стали произносить тосты. Один епископ за другим вставали со своих мест и поднимали рюмки с водкой за здоровье собравшихся. Ваня был настолько зачарован этим ритуалом, что забыл о своих неприятностях. Не обращая внимания на гору еды в своей тарелке, он во все глаза смотрел на сидевшего справа от него епископа, который встал и произнес цветистый тост. Ваня был уверен, что теперь его очередь выступить от лица находившихся рядом с ним женщин. Крепко сжимая стакан в одной руке, другой он оперся о стол и попытался встать. К счастью, Пола вовремя разгадала его намерения. Мальчик быстро перенимал правила поведения взрослых мужчин и уже делал попытки быть одним из них — на сей раз в кругу церковных иерархов. Пола положила руку Ване на плечо: “Для этого у тебя еще будет время. Много времени, когда ты станешь старше”.

28

Март 2007 года

Снова вместе

До сих пор чудесную историю Вани рассказывали люди, в 1990-х годах принимавшие непосредственное участие в его судьбе, — Вика и Сэра. Ну и конечно же сам Ваня. Моя роль заключалась в том, чтобы собрать их рассказы и составить из них связное повествование. Ваня улетел в Америку, но наш рассказ о нем еще не окончен. Пора мне выйти из тени и пролить свет на то, о чем не знали даже самые близкие Ване люди.

Меня всегда изумляло, что этот необыкновенный ребенок, слабый и беззащитный, не пожелал стать жертвой жестокой государственной системы воспитания сирот и заставил многих людей сострадать себе. В 2007 году я завершил свою долгую журналистскую карьеру, у меня неожиданно появилось свободное время, и я захотел узнать, что же сталось с Ваней. Настала пора снова встретиться с ним, но уже в Америке.

В марте 2007 лада Сэра и я подъехали к одноэтажному дому я Америке, все еще укрытому толстым снеговым одеялом. Это вам не Санта-Барбара — настоящая или выдуманная, — а Бетлехем в штате Пенсильвания.

У двери стоял, удерживая равновесие с помощью костылей, красивый молодой человек со сверкающими белизной зубами и довольно строгой стрижкой. Сэра никак не могла остановиться и все время повторяла: “Привет, Ваня!" — как много лет назад в доме ребенка № 10. Лицо молодого человека выражало крайнее удивление — восемь лет минуло с тех пор, как с ним в последний раз здоровались по-русски и называли Ваней. Теперь он был Джоном Лагутски, учеником средней школы и лидером команды скаутов.

Его мать Пола радостно встретила нас, и через несколько минут мы уже чувствовали себя так, словно были знакомы всю жизнь. Славянские корни Полы давали себя знать — одна из комнат дома была оформлена в ярком стиле русского фольклора.

Мы сразу поняли, что Джон и Пола очень близки. Когда мы спросили их, какой им помнится первая встреча в аэропорту, оба одновременно воскликнули: “Это было ужасно!” — и рассмеялись.

Через три месяца после приезда в Америку Джон научился свободно говорить по-английски и так же быстро забыл русский язык. Странно было слышать, как он говорит на другом языке. Правда, у него сохранилась привычка, делать паузу, подбирая правильное слово. Вспоминая страшные условия в Филимонках, он подыскивал слова, чтобы описать голые матрасы, на которых он лежал двадцать четыре часа в сутки. “Они были из… — пауза, — искусственной кожи”.

Он говорил о клеенке, которой застилали матрас из пенопласта.

Каждый день Джон садит в школу ив автобусе Больше остальных предметов ему нравится история, а вот математика дается с трудом — слишком поздно он начал постигать ее азы.

Попивая чай со льдом, мы в первый раз услышали историю Полы. Историю о том, как в сентябре 1998 года она прочитала в церковном бюллетене сообщение семейной пары, удочерившей малышку из России, перевернувшее всю ее жизнь.

Наконец-то мы получили ответ на вопрос, как Пола узнала о Ване. Оказывается, те люди, что в июле вышли из дома ребенка № 10 со своей новой дочкой и наткнулись на Сэру, сидевшую с Ваней на скамейке, были потрясены историей мальчика. Он не шел у них из головы, и они ощущали потребность хоть что-то предпринять. Их заметка в бюллетене произвела сильнейшее впечатление на Полу.

Две недели Ваня провел с Полой в Москве. Он показался ей очень хрупким ребенком, готовым расплакаться из-за любого пустяка.

По мере того как она узнавала о прошлой жизни мальчика, она понимала его страх опять остаться без мамы. Чего он только не делал, чтобы заслужить любовь своих прежних двух “матерей”! Но в Англию его не взяли, а с патронатной семьей остаться не разрешили. Подобно всем отвергнутым детям, мальчик привык возлагать ответственность за свою судьбу на себя самого. После того как от него отвернулись сразу две матери, он стал винить в этом себя.

Когда мы спросили Джона, какое у него сохранилось самое страшное воспоминание о доме ребенка № 10, он ответил что это лицо Адели, склонившейся над ним в тот день, когда Линда не приехала в суд. Милые черты пожилой женщины исказила какая-то ведьмовская гримаса, а слабый голосок звучал зловещим карканьем, как будто она вдруг превратилась в Бабу-ягу: “Они за тобой не приехали. Ты навсегда останешься тут".

Пола не имела ни малейшего представления о перенесенной Ваней травме. Проблема заключалась в том, что мальчик оказался совершенно не подготовленным к кардинальной перемене в своей жизни. На протяжении девяти месяцев, пока Пола собирала документы, никто не удосужился отвести Ваню в сторонку и сказать ему, что он поедет в Америку. На самом деле это не так удивительно, как может показаться. У Марии, официальной Ваниной опекунши, не было никаких контактов с Полой, пока та не прилетела в Москву. Ей была неизвестна даже дата ее прибытия. Учитывая многочисленные препятствия, которые чинили официальные лица, и предательство Линды, психологи, работавшие в проекте Марии, считали, что лучше ничего не говорить Ване, пока усыновление не станет несомненным фактом. Но свершившимся фактом оно стало лишь к тому времени, о котором идет речь.

Между тем человек, сделавший для спасения Вани больше всех, вообще не участвовал в триумфальной кульминации. Мы, конечно, говорим о Вике. Она ни разу не встретилась с Полой, и Поле не пришлось узнать от нее историю Ваниной жизни. Причина была простой: стояло лето, и Вика увезла ребенка на дачу, дышать свежим воздухом, а телефона там не было.

У Вики даже не было возможности попрощаться с Ваней, обнять его и пожелать ему удачи — как и у ее подруг, которые много времени проводили с мальчиком Когда Ваня исчез из Москвы, для Вики он как будто умер.

Пола оставалась в Москве две недели, пока длилось окончательное оформление документов, и все это время Ваня пребывал в состоянии сильного душевного смятения, без конца плакал и изводил Полу капризами. Профессиональный детский психолог, Пола справилась с Ваниным кризисом, на что другие приемные родители, возможно, оказались бы не способны. Она упорно сражалась за вновь обретенного сына, но лишь по приезде в Пенсильванию Ваня окончательно убедился, что больше от него не откажутся. В один прекрасный день он пришел в дом со двора, где играл, и сказал Поле: “Ты моя любимая мама”.

Два дня мы провели с Джоном и Полой, вспоминая прошлое. Многие из этих воспоминаний отзывались в сердце Джона болью, что неудивительно. К тому же его мучили некоторые оставшиеся невыясненными вопросы.

Джон не скрывал, что тяжело перенес расставание с Леной. Память о тех драматичных событиях и легла в основу написания предыдущих глав. Мы сказали Джону, что в своих болезненных переживаниях он не одинок. В душе Лены тоже надолго осталась незарубцевавшаяся рана, хотя ее воспоминания о совместно проведенных месяцах совсем не похожи на Ванины. Лена чувствовала себя преданной. Но, несмотря на разлуку, Ваня все еще занимает свой уголок в ее душе.

На второй день Ваня стал задавать более конкретные вопросы о своей жизни в России. Ему хотелось постичь смысл того, что с ним произошло.

Почему, недоумевал он, Адель, которая производила впечатление совсем не злой женщины, позволила отправить его в интернат? “Наверное, боялась коммунистов”, — предположил он.

Его волновало, что сталось с его родителями. “Из документов вроде бы следует, что они злоупотребляли алкоголем”, — как можно мягче проговорил он. Ване было известно, что у него есть старший единоутробный брат Денис и сестра Ольга 1985 года рождения. Когда он покидал Россию, она находилась в детском доме.

Был и еще один вопрос. Джону стоило немалого труда задать его, а нам — так же мучительно трудно на него ответить. “Почему Вика, узнав об ужасных условиях в психушке, — спросил он Сэру, — не сообщила об этом в полицию?” Вежливость не позволила ему спросить прямо: почему вы немедленно не забрали меня оттуда? Почему на целых девять месяцев бросили меня в этом страшном месте?

Одно лишь это яснее ясного доказывало, что он уже стал американцем. Джон не сомневался, что заявления в полицию о дурном обращении с ребенком достаточно, чтобы мгновенно мобилизовать все спасательные службы, которые тут же вышлют ему на помощь вертолеты и автоматчиков. Как объяснить ему, что в том, как с ним обошлись в России, не было ничего противозаконного? Такова обычная судьба детей с диагнозом “олигофрения”.

Признаюсь, необходимость дать Джону подробный ответ на этот болезненный вопрос и побудила меня написать эту книгу. Чтобы узнать о его семье, пришлось по старинке стучаться в разные двери.

Перед нашим отъездом Сэра решила, что пора вновь соединить людей, которые были так близки десять лет назад. Она достала мобильник и набрала московский номер. Ей ответил бодрый, веселый голос, и Сэра сказала: “Здесь кое-кто хочет с тобой поговорить*.

— Вика, это Джон.

Больше он не мог вставить ни слова. Его оглушил неостановимый поток русских слов. Понадобилось некоторое время, чтобы Джон взял себя в руки и несколько раз повторил: “Вика”, — пока в трубке не воцарилось молчание. Тогда он медленно произнес по-английски то, что не нуждается в переводе ни с одного языка: “Вика, я очень тебя люблю”.

29

Май 2007 года

Небольшое детективное расследование

После встречи в Бетлехеме минуло несколько недель, и я опять был в Москве, стоял на узкой платформе метро и морщился от грохота поездов, мчавшихся по обе стороны от меня. Они появлялись из противоположных направлений с интервалом в девяносто секунд. Визг тормозов и стук дверей раздавались абсолютно синхронно, словно работали механизмы какой-то гигантской фабрики. Покинуть платформу я не мог, потому что ждал молодую женщину, которая всегда опаздывала, чем с десяток лет назад выводила меня из себя. Тогда Вика привела меня к мальчику, которого прятали за высокими стенами. Сегодня мне опять требовалась ее помощь.

Я думал о том, смогу ли узнать ее. Тогда она была бедной вчерашней студенткой, которой было стыдно попросить меня купить ей чебурек. Теперь ей уже за тридцать, она удачно вышла замуж и родила троих мальчишек. Пока поезда испытывали на прочность мои барабанные перепонки, я достал из кармана листок бумаги — датированное 27 ноября 1991 года свидетельство о том, что Ваня Пастухов прибыл в московский дом ребенка. Рядом с его именем значился адрес деревни, каким-то образом оказавшейся внутри Москвы. Меня это смущало, но все равно ничего, кроме фотокопии этого свидетельства, у меня не было. Пиратская карта спрятанных сокровищ. Она должна была помочь мне отыскать в двенадцатимиллионном городе одну-единственную семью. Когда Ваню приняло под свою опеку государство, Москва была столицей супердержавы под названием СССР, впоследствии развалившейся за несколько месяцев. Старые дома сносились, возводились новые — и эта строительная горячка не затихала ни на минуту. Шансы найти кого-нибудь по старому адресу стремились к нулю.

Но вот Вика выскочила из поезда, и я убедился, что выглядит она ничуть не старше, чем в день нашей первой встречи одиннадцать лет назад. Высокая, стройная, совершенно не похожая на солидную матрону и мать троих детей. Она не скрывала воодушевления: мой призыв позволил ей хоть на короткое время сбежать от трех мальчишек и дал передышку от нескончаемых материнских хлопот. Перекрикивая адский шум, она призналась мне, что вырваться из дома ей стоило немалых трудов — младший сын заболел, и его увезли к бабушке, да и старший что-то куксился, но она оставила его дома одного.

Мы поднялись наверх и окунулись в уличную суматоху. Подъезжали и отъезжали переполненные автобусы, троллейбусы и маршрутки. На тротуарах тесно стояли палатки, в которых продавалось все, что только есть под солнцем. Это была борьба за выживание. Мне вспомнились времена социализма, когда розничная торговля не привлекала покупателей, а скорее их отпугивала. Никогда не забуду витрину мебельного магазина за углом дома, где я жил, — в ней красовался набор мебели с табличкой “В продаже нет".

У обочины выстроились в ряд поджидавшие пассажиров такси — в основном знававшие лучшие времена “лады”. Тут же, опираясь на капоты, сгрудились водители — бандитского вида типы в кожаных пиджаках и с золотыми зубами. Самый толстый из них вроде бы был первым. Я показал ему адрес, и он запросил четыреста рублей. Сговорились на трехстах. Машина тронулась, и вскоре мы уже ехали по более фешенебельным кварталам.

Это была совсем не та Москва, которую я покинул девять лет назад.

Я помнил, как приезжал в эту часть города, пытаясь что-нибудь разузнать о знаменитом затворнике и диссиденте — писателе Солженицыне, который недавно вернулся из эмиграции, где жил среди лесов на берегу чистейшей реки. Теперь на набережной Москвы-реки высились четыре фантастические башни с ярко-оранжевыми балконами и фальшивым маяком. Каждую башню венчало по два греческих храма и — для полноты впечатления — Колизей.

— Это для супербогачей, — пояснил шофер. — Чтобы прямо отсюда выходить на яхтах.

Чтобы соорудить эту бездарную имитацию Майами, все проживавшие здесь бедные семьи выселили в другие места, что вызвало большое недовольство населения.

— Строители нарушили все технические нормы, — с нескрываемым злорадством добавил водитель. — Я читал в газетах, что фундамент стоит на болотистом грунте. Если хоть на час вырубить электричество, вода все подвалы зальет.

— Правильно сделали, что не купили тут пентхаус, — сказал я.

Шофер рассмеялся, и мы подружились.

Мы проехали над восьмиполосной лентой Московской кольцевой автомобильной дороги и выбрались за город. По обеим сторонам шоссе потянулись кособокие одноэтажные домишки под ржавыми железными кровлями, с кривоватыми окнами, украшенными разноцветными наличниками, огороды, свалки. Кое-где этот деревенский пейзаж разбавляли кирпичные мини-замки с башенками, вознесшимися выше берез, — богатые резиденции, по непонятной причине именовавшиеся “коттеджами”.

Я вновь прочитал адрес: улица и ряд цифр. “2-я Мякининская ул., 2-2-7”. Как выяснилось, все улицы в округе носили одно и то же название, менялся только номер: 1, 2, 3, 4-я и так далее. Итак, мы стали искать дом № 2 по Второй Мякининской. Под вторым номером значилось несколько корпусов, а нам был нужен корпус № 2. А в нем — квартира № 7.

Деревню пересекало единственное шоссе. Никаких указателей, никаких табличек с названиями улиц — ничего. И ни одного прохожего, у которого можно было бы спросить дорогу. Окрестные дома явно были слишком малы, чтобы вместить семь квартир.

Впереди я заметил бетонную сторожку перед въездом на огороженный участок. За забором виднелись новенькие дома и парковка, где свободно встали бы четыре многотонных грузовика. Я вышел из такси, но попасть на территорию оказалось не проще, чем проникнуть в особо охраняемую международную зону в Багдаде. Пришлось кричать сквозь прутья высокого забора:

— Это Вторая Мякининская?

— Наверно, — ответили из сторожки.

— А где дом два?

Показался охранник. Он указал рукой на другую сторону дороги. Мы миновали автобусную остановку, потом по крутой песчаной улочке вскарабкались на самый верх холма. Шофер невозмутимо вел старенькую “ладу”, преодолевая песчаные насыпи и объезжая глубокие рытвины. От нашего предложения выйти и дальше идти пешком он отмахнулся. Остановились мы около гигантской бетонной стены посреди леса. Она была раза в два выше меня и, судя по всему, должна была стать еще в два раза выше. Из-за стены доносились лязг бульдозеров и крики рабочих.

Дорогу нам преградил железный забор. Я попытался обойти стену, но тут увидел двух мужчин. Один был низенький и толстый, как шарик, второй — высокий, в очках, придававших ему интеллигентный вид, с прикрытой редкими волосами лысиной. Я показал им адрес, и оба усмехнулись.

— Да его давно снесли, — сказал толстый.

— Ничего подобного, еще не снесли, — также уверенно произнес высокий.

— Снесли.

— Не снесли.

Они яростно спорили, тыча куда-то за стену, где одиноко стоял единственный дом. Возможно, он-то и был нам нужен. Шансы пятьдесят на пятьдесят, подумал я. Может, первый дом Вами все еще существует.

— А что строят-то? — спросил я.

— Таунхаусы, — ответил интеллигент.

— А что это такое?

— Ну, вроде коттеджей, только побольше.

Вот и все. Ванин дом снесли, освобождая место для таунхаусов. Если типичный коттедж новых русских размерами спорит с замком в Диснейленде, то таунхаусы, верно, смогут потягаться с Букингемским дворцом. Теперь понятно, зачем нужна четырехметровая стена. Только вряд ли она надежно защитит владельцев от завистливых взглядов бедноты.

— Кто же тут будет жить? — спросила Вика. Ее больше всего ужаснула варварская вырубка деревьев.

— Ясно кто: простой народ, — пошутил интеллигент, копируя патетические интонации советского диктора. — В условиях советского капитализма, товарищи, бедные люди защищены от тирании богатых! — Его понесло: — Поглядите на эту стену! Не ниже той, которую американцы строят в Багдаде, чтобы разделить суннитов и шиитов.

Он посоветовал нам спуститься с холма и подняться другой дорогой. Мы так и сделали и оказались около поста охраны, где обнаружили двух мужчин в форме. Я показал им адрес.

— Первый раз слышу, — сказал один из них. — Лучше спросите у старух в деревне.

Вика глазам своим не верила. В 1996 году она была тут, но все изменилось до неузнаваемости. Поднимаясь на холм, мы встретили старую женщину — похоже, почтальоншу. Шофер, уже активно подключившийся к нашим поискам, окликнул ее. Но и она не знала, где находится указанный в адресе дом. Мы молча сидели в машине, не представляя, что делать дальше. Полдня прошло, а результат — нулевой.

— Вряд ли мы сейчас кого-нибудь здесь найдем, — мрачно сказал я Вике. — Наверное, придется приезжать еще раз, ближе к вечеру. Может, все сажают картошку?

— Подождем немножко, — отозвалась она. Вечером Вика собиралась на концерт в музыкальную школу. Выступал ее сын, учившийся играть на фортепиано. Идея еще раз тащиться сюда ей совсем не улыбалась.

Я был в отчаянии. И тут Вика неожиданно выскользнула из машины. Она заметила выглядывавшую из-за ворот женщину и бросилась к ней.

— Вы нам не поможете? — спросила она. — Мы ищем семью мальчика, который тут раньше жил. Его маму зовут Наташа Пастухова.

— Знаю ее. Всю их семью знаю. Пойдемте.

Мы выбрались из машины. Наша спасительница была одета в светло-голубую рубашку. Она рассказала, что ее зовут Надей, что она здешняя — ее предки жили в этих местах с семнадцатого века. Недавно вышла в отставку из “госбезопасности”. Вике понравилось, что стены ее аккуратного деревянного дома украшены иконами и православными крестами.

— Лучше всех я знала их бабушку, Татьяну. Она маляром работала.

Подобно всем местным жителям — Надя махнула рукой в ту сторону, откуда доносился шум стройки, — Татьяна работала в домах отдыха, в соседней деревне Рублево.

В беседу вмешался муж Нади:

— Там партийные шишки отдыхали.

Ванина бабушка, продолжила Надя, была уважаемым в деревне человеком, великой поварихой и жуткой чистоплюйкой. С мужем Иваном они прожили счастливую жизнь, держали большой огород, на котором оба самозабвенно трудились. Вот только вчера, сказала Надя, она готовила салат из маринованных перцев по Татьяниному рецепту.

Лет до сорока Татьяна оставалась бездетной, а потом, на удивление всем, родила дочку Наташу. О Ваниной маме Наде не очень хотелось рассказывать.

Однако Вика настаивала:

— Когда она сбилась с дороги?

— Наташа росла балованным ребенком. Единственная дочка, да еще и поздняя. Татьяна умерла, когда Наташа носила Ваню. Незадолго до этого скончался и Наташин отец. Наташа осталась без родительской поддержки, а тут трое детей. Она и не справилась.

Надя сказала, что Денис — старший сын Наташи — учился в одном классе с ее сыном, но теперь он, кажется, в тюрьме.

Тут разговор ненадолго прервался. Надя с мужем торопились на автобус — им надо было в поликлинику, забрать результаты анализов. После короткого совещания они решили, что на автобус, скорее всего, уже опоздают, и отказались от поездки: завтра съездят.

— Чего не сделаешь ради хороших людей!

От нее же нам стало известно, что недавно местных жителей переселили, поскольку их дома мешали строительству таунхаусов. С завидной быстротой — опыт работы в КГБ? — Надя позвонила подруге в местной администрации, у которой могли быть нужные сведения, но той, к сожалению, в кабинете не оказалось. Секретарша сказала, что она вернется с обеда часа через два. Тогда Надя разыскала номер мобильника соседки, которая хорошо знала Ванину семью. На звонок никто не ответил.

И все же Надя была полна решимости нам помочь. Она повела нас обратно на вершину холма и показала за стену.

— Если влезть на дерево, можно увидеть дом, в котором они жили.

На дерево мы не полезли, но вскарабкались на горку из камней, с которой действительно виднелась крыша старого советского дома, в котором жила семья Вани. Это был последний дом, снос которого по каким-то причинам отложили.

Пошел дождь. Не обращая на него внимания, мы делали снимки. Зазвонил Надин мобильник. Оказалось, это бывшая соседка, Светлана. Надя передала трубку Вике, и та начала расспросы, делая в блокноте пометки, размываемые дождевыми каплями.

Я спросил у Нади, что заставило ее выглянуть из ворот, когда мы уже отчаялись найти тут хоть одну живую душу.

— Должно быть, мой ангел-хранитель вмешался! Он всегда меня приводит туда, где я могу помочь людям.

“Кагэбэшный ангел”, — хмыкнул я про себя.

Вика закончила разговор со Светланой. Та помнила Ваню младенцем. Он родился недоношенным и слабеньким, но у него были на редкость умные глазенки. Она никогда не могла забыть эти пытливые детские глаза, но думала, что мальчик давно умер в государственном приюте.

Она же объяснила, почему Ванин дом все еще стоит на месте, хотя все остальные уже снесли. Это все из-за Ваниного старшего брата Дениса, который там прописан, хотя его здесь не видели уже много лет. Как вышел из тюрьмы, так где-то и сгинул. По закону нельзя передать собственность другим лицам, пока всех жильцов не обеспечат комнатами или квартирами. Вот дом и стоял пустой в ожидании, когда появится Денис и получит новый ордер.

Именно Светлана помогла нам разыскать старшую сестру Вани Ольгу. Она продиктовала Вике номер телефона другой соседки, Аиды, у которой могли сохраниться координаты Ольги.

Изрядно вымокнув, мы с Викой укрылись от дождя в машине, а я от треволнений забыл на ее крыше свои очки. К счастью, шофер, с которым мы подружились, спас их. Попрощавшись с кагэбэшным ангелом, мы отправились обратно к метро. Шоферу заплатили тысячу рублей — он их честно заработал.

Обедали мы в ужасном ресторане над торговым центром, похожем на сарай. Несмотря на тяжелый день, Вика не утратила присущего ей жизнелюбия и с энтузиазмом принялась выбирать из меню экзотические блюда. Например, “Кавказский салат”, о котором официантка не могла сказать ничего, но Вика все равно его заказала.

Пока мы ждали тирамису, я не удержался и пошутил:

— Похоже, у всех кагэбэшников есть свои ангелы-хранители. Наверно, мы все в то время ошибались насчет КГБ.

— Ну да! Это ангел-хранитель Вани привел нас к ней.

— И она нам помогла. Возможно, она и в самом деле ангел и только притворяется агентом КГБ.

Я дал Вике свой телефон. Она доказала, что умеет разговаривать с людьми, а я не хотел пугать их своим акцентом. Светлана уже позвонила Аиде, и та ждала звонка Вики, чтобы сообщить ей номер Фарида, Ольгиного мужа. Он, в свою очередь, продиктовал Вике номер своего домашнего телефона. Несколько минут спустя Вика уже разговаривала с сестрой Вани.

Ольга была дома. Она извинилась за то, что не приглашает нас, но они только что переехали, и в квартире жуткий беспорядок. Мы договорились встретиться на следующий день на станции метро поближе к Викиному дому. Я обещал, что привезу торт и газету, чтобы подтвердить, что я — это я.

— Как мы вас узнаем?

— Узнаете! Я сильно беременная.

30

Май — октябрь 2007 года

Рассказ сестры

На следующее утро я покинул отель довольно рано и отправился в кондитерскую, которую высмотрел накануне вечером. Перспектива увидеться с сестрой Джона была столь волнующей, что я был рад заняться любым делом, не требующим умственного напряжения, — в данном случае покупкой торта. Известная мне статистика — даже официальная, — касательно судьбы детей, которые до восемнадцати лет воспитывались в государственных учреждениях, а потом были выпущены в большой мир, не располагала к оптимизму. Со всех сторон уязвимые юные девочки легко попадали в сети наркодилеров и сутенеров и, как правило, становились уличными проститутками, а потом быстро спивались или гибли от передоза. Однако мы обещали Джону узнать о его семье и не имели права его подвести.

Итак, я прошел мимо стаи бродячих собак, облюбовавших себе жилье возле гостиницы, и пересчитал в кармане деньги — четыреста рублей, должно хватить на самый дорогой торт. В шикарной кондитерской хорошо одетые москвички покупали круассаны и багеты. Окинув взглядом ценники, я понял, что сильно отстал от жизни — самый дешевый торт стоил семьсот рублей, то есть около пятнадцати фунтов.

Пришлось срочно искать банкомат. Шагая к выходу, я не мог не обратить внимания на покупательниц, гордо державших в руках пачки кредитных карт — от золотых до черных. В итоге за небольшой тортик, украшенный экзотическими фруктами — кумкватами, физалисами и несколькими дольками грейпфрута — я выложил восемьсот рублей.

Мы с Сэрой приехали на место встречи заранее. Так как выход из метро был только один, то с Ольгой мы договорились встретиться наверху. Около колонны стояла худенькая молодая женщина с длинными прямыми рыжеватыми волосами и бледным лицом. Она была на большом сроке беременности и держала в руке коробку с тортом. Мы поздоровались. Говорила Ольга тихо, одета была просто. Никаких высоких каблуков, никакой мини-юбки или косметики. У нее было типичное русское лицо с высокими скулами. Позднее она показала нам фотографии, на которых у нее высветленные волосы, но она сказала, что они ей не идут и она решила больше не краситься. Ольга показалась нам хрупкой, нуждающейся в защите. Она согласилась пройтись пешком до дома Вики, но, переходя через улицу, мы с Сэрой на всякий случай взяли ее под руки.

Вика хлопотала вокруг гостей. По квартире носились три ее сорванца. Нам не терпелось рассказать Ольге о брате, но сначала мы должны были выслушать ее историю. Ольга села за кухонный стол, выпрямила спину и гордо подняла голову, став похожей на балерину. Она достала из сумки старую газетную вырезку — я узнал номер “Известий” со статьей, написанной на основе моей публикации о предполагаемом Ванином отъезде в Англию.

— Мне дала ее директор нашего детдома, — объяснила Ольга. — Подошла ко мне и сказала: “Вот, посмотри, наверно, это про твоего брата". Поэтому я была уверена, что он в Англии.

Примерно месяц назад, продолжила она, они с Фаридом смотрели популярное телешоу “Жди меня”. Зрители пишут в редакцию письма и просят о помощи в розысках пропавших родственников.

— Я подумала, может, они и Ваню найдут… Только я не знала, в какой день он родился и как его теперь зовут.

Она рассказала про свое детство, про то, как стала свидетельницей распада семьи. Ольга говорила с достоинством, не избегая болезненных подробностей, но предпочитая им счастливые воспоминания. Лишь одна деталь выдавала ее воспитание в государственном учреждении — лишенная права выбора в детстве, она и теперь никак не могла решиться, какой фруктовый чай и какой торт предпочесть.

Ольга помнила, как они с мамой жили в отцовской квартире. Но самыми счастливыми для нее были дни, проведенные у бабушки с дедушкой. Она никогда не сомневалась в том, что мама ее любит, хотя та все чаще оставляла ее у своих родителей и не очень спешила забирать обратно. Ольге нравилось вместе с бабушкой копаться в огороде. Бабушка сажала яблони — одно дерево для нее, другое — для старшего брата Дениса, который жил у них с дедушкой постоянно. А потом жизнь покатилась кувырком. Ей тогда исполнилось четыре года. Сначала умер дедушка, следом за ним ушла и бабушка. Денис переехал к своему отцу, но после смерти бабушки он очень изменился, стал неуправляемым, связался с дурной компанией. В общем, покатился по наклонной плоскости… Ольгу отдали в детский дом.

Тем временем мать забеременела Ваней, и родители решили покончить с безалаберным прошлым. Отец продал свою квартиру, и они переехали в квартиру маминых родителей, чтобы начать жизнь с чистого листа. Они бросили пить и уговорили соседей засвидетельствовать, что им можно доверить ребенка. В честь возвращения Ольги из детдома купили ньюфаундленда — вроде того, что присматривает за детьми в “Питере Пэне”. Собаку назвали Ирмой, и Ольга очень к ней привязалась.

Мама, говорила Ольга, была очень строгой. Ели они строго по расписанию, а после обеда, когда Ольгины подружки играли во дворе, ее укладывали спать. Соседки хорошо относились к матери — пока она снова не начала пить.

В памяти Ольги сохранилось, как вкусно отец — повар по профессии — готовил их любимое блюдо: картошку с грибами. Потом родители начали ссориться. Однажды отец привел Ольгу домой из детского сада. Она вбежала в квартиру, но никто не бросился ее встречать. Ольга посмотрела в гостиной, на кухне — Ирмы не было нигде. Не было и ее миски.

— Папа, а где Ирма?

— Нам не по карману ее кормить. Мы отдали ее в хорошие руки. Забудь о ней.

Но худшее было впереди. После того как мама в очередной раз напилась, родители ужасно поругались. Ольга помнит, как отец стоял над ней, держа на руках Ваню, и спрашивал: “С кем ты хочешь жить? С мамой или с папой?” Подумав, что он хорошо готовит, она ответила: “С тобой, папа”.

Вскоре, насколько Ольга помнит, мама куда-то ушла из дома, а отец отправился ее искать. Дверь за собой он запер. День прошел, стемнело, а Ольга с Ваней все так и сидели одни. Потом она встала к окошку и стала звать соседей, потому что сильно проголодалась. Одна соседка сумела через окно пролезть в квартиру и освободила девочку. Лишь через несколько часов спасительница догадалась спросить о Ване. Ольга сказала, что с ним все в порядке — она засовывала ему в рот хлебные крошки, чтобы он не плакал. А теперь он лежит на полу. Пришлось соседке спасать и его тоже.

На другой день приехали милиционеры и забрали детей. Тогда Ольга в последний раз видела своего брата. Ей было пять лет, а ему один годик. Из-за разницы в возрасте их разделили: Ольгу отправили в детский дом, а Ваню — в дом ребенка.

Однажды у них в детском доме появилась супружеская пара. Они взяли Ольгу с собой и повезли к себе на дачу. Обещали, что скоро опять приедут, и попросили нарисовать им картинку: бело-розовую церковь, что находилась рядом с детским домом. Церковь Ольга нарисовала, но те люди — теперь она понимает, что они раздумывали, не удочерить ли ее, — так больше и не приехали. “Видно, все еще едут, — усмехнулась Ольга.

Когда ей исполнилось шесть лет, она предстала перед медико-психиатрической комиссией, которая должна была решить, годится ли она для обучения в обычной школе. На одной из картинок было дерево. Решив произвести на комиссию впечатление, она сказала, что это “кленовый дуб”. Тест Ольга провалила и была отправлена в детский дом для умственно отсталых детей, где смогла получить лишь самое примитивное образование.

Зато потом ей удалось совершить настоящий прорыв. Она не только старательно училась сама, но и помогала учительнице заниматься с другими детьми. Руководству детдома стало очевидно, что никаким слабоумием Ольга не страдает. Так, благодаря своему упорству, без всякой поддержки извне, девочка добилась перевода в детский дом № 15, где смогла закончить нормальную школу.

Ровно через год после ее перевода случилось еще одно невероятное событие. На базе детского дома создали цирковое училище под руководством директора Московского государственного цирка, знаменитого клоуна и киноактера Юрия Никулина. Все дети прошли довольно жесткий отбор, и Ольгу зачислили в группу акробатов. Она училась стоять на руках и выполнять сложные акробатические трюки. Во время представления, стоя на руках на двух подставках из сложенных вместе кирпичей и отбрасывая их один за другим, Ольга потеряла равновесие и упала. Очнулась она в больнице после тяжелой операции. На этом ее карьера акробатки завершилась. Тогда ей только-только исполнилось тринадцать лет.

Если бы Ольга не упала, ей была бы прямая дорога в Московское училище циркового искусства, и ома объездила бы весь мир! Потом ей предлагали поступить в школу сомелье, но Ольга отказалась. Кстати, и она, и ее муж — убежденные трезвенники.

Но что же стало с их матерью? В 1997 году — Ольге тогда исполнилось двенадцать лет, а Ваня вернулся в дом ребенка № 10, где медленно приходил в себя после психушки, — она сильно заскучала по матери, которую не видела шесть лет. Она написала письмо и отправила его по старому адресу. “Где ты? Почему не навещаешь меня? Я очень тебя люблю”.

Наташа больше не жила в своей квартире, которую сдавала каким-то сомнительным личностям. Время от времени она туда заглядывала — проверить, как и что. В один из таких приездов она и обнаружила в ящике письмо от Ольги. В ближайшую же субботу Наташа поехала к дочери и после этого регулярно навещала ее, иногда вместе со своим новым партнером, мужчиной старше ее, который любил Наташу давно, с той поры, когда она была семнадцатилетней девчонкой. Наташа представила его дочери как дядю Володю.

Благодаря ему Наташа бросила пить, и они строили планы, как заберут Ольгу домой. К началу октября следующего года — Ваня как раз был включен в патронатную программу — все формальности были улажены. Десятого октября, в субботу, Наташа должна была приехать за дочерью. Накануне Ольга сильно нервничала и позвонила матери: убедиться, что та ничего не забыла. “Ну что ты? — ответила Наташа. — Как я могу забыть? Я уж и на рынок сходила, купила тебе кое-что из одежды. Не разгуливать же тебе в сиротских шмотках!”

На следующий день Ольга, взяв лишь любимую ручку и несколько учебников, сидела и ждала свою мать. Шел час за часом. Тогда она позвонила домой. Ей ответил мужской голос — незнакомый, не дядин-Володин.

— Можно маму?

— У тебя больше нет мамы, — ответил мужчина.

Мы потрясенно молчали. Но Ольга держала себя в руках.

Отпив чаю, она рассказала, что накануне мама почувствовала себя плохо. “Скорая помощь” добиралась слишком долго, и Наташа умерла в больнице.

Ольга покинула детский дом, когда ей исполнилось восемнадцать лет. В это же время освободили из тюрьмы Дениса. После смерти бабушки, которую он потерял в семь лет, он отбился от рук и превратился в трудного подростка. Сначала крал хлеб, потом его поймали, когда он пытался угнать машину. В двенадцать лет его на четыре года отправили в колонию для малолетних правонарушителей. Опыт, полученный в общении с более старшими преступниками, не пошел ему на пользу.

Итак, Ольга и ее беспокойный братец поселились вместе в том самом доме, что мы видели за стеной. Ольга старалась наладить отношения с братом, но с ним было трудно. А уж когда к нему нагрянули дружки по камере, она поняла, что вместе им не ужиться. К счастью, у нее уже был Фарид, который работал на стройке бригадиром. Потом дом начали расселять, и Ольга получила однокомнатную квартиру в Москве, в которой теперь и живет с Фаридом.

Сэра показала последние фотографии Джона — школьные и скаутские. Ольга просияла, увидев брата на первом снимке, и долго сидела, не сводя с фотографии глаз.

— Вылитый американец! — ахала она. — Прямо Арнольд Шварценеггер!

— Боже упаси! — испугалась Вика. — Нет, он будет учиться и получит настоящую профессию!

— У него мамины кудряшки, — произнесла Ольга, разглядывая более ранние фотографии. И вспомнила, что как-то раз пожаловалась маме: мол, лучше бы ей достались от нее кудри, а не торчащие уши, которые ни под какой прической не спрячешь.

Фотографии много значили для Ольги. До смерти матери у нее не было ни одной семейной фотографии. На похоронах матери, куда ее отпустили, она нашла какой-то документ, отклеила карточку и положила себе в карман. Долгие годы в ее семейном альбоме хранилась эта единственная фотография.

Трудно было не заметить сходства характеров Ольги и Джона. Оба изо всех сил сражались, чтобы одолеть злую судьбу, оба обладали огромной внутренней силой. И брат, и сестра всегда имели четкое представление о нравственных ценностях и сумели воспитать в себе достоинство, которое редко встретишь в детях, выросших в бездушной атмосфере государственных учреждений.

Неудивительно, что Джон обрадовался, когда узнал о том, что его сестра нашлась. Еще больше он обрадовался, когда месяц спустя стал дядей маленькой Карины.

Все лето не прекращались попытки соединить брата и сестру — хотя бы по телефону, но это было непросто. Мешали разница во времени и языковой барьер.

В октябре Сэра снова приехала в Москву. Они с Ольгой и Фаридом — крошка Карина уютно устроилась у Сэры на коленях — с нетерпением ждали телефонного звонка. В Пенсильвании Джон торопился домой: он отпросился из школы, объяснив, что должен поговорить с сестрой, с которой был разлучен в раннем детстве.

Великое воссоединение едва не закончилось технической катастрофой. Когда, наконец, раздался звонок, все столпились в крошечном коридоре, передавая друг другу малышку. Фарид пытался наладить громкую связь, но на старой телефонной линии это была безнадежная затея. К тому же никто, кроме Сэры, не понимал, что говорил Джон. Поэтому трубку передавали по кругу, и Джону приходилось дважды повторять одно и то же — один раз для родственников, которые хотели услышать его голос, и второй раз — для Сэры.

Несмотря на очевидные трудности, общение все же состоялось. Ольга рассказывала Джону об их раннем детстве, о собаке Ирме, о том, как они с отцом ходили в лес за новогодней елкой, о вкусной папиной картошке.

Ольгу мучила давняя вина: мама строго-настрого приказала ей следить за братом, а она отвлеклась, слушая пластинку, и Ваня упал с дивана.

— Пожалуйста, прости меня! Я ведь и сама была тогда совсем маленькая!

— У меня такое чувство, — заметила Джону Пола, — что я обрела еще дочь, зятя, а заодно и внучку.

Фарид в довольно-таки витиеватых выражениях пригласил Джона и Полу к своим родственникам на Северный Кавказ, где их встретят с традиционным радушием.

Выслушав перевод, Джон чуть помолчал, а потом сказал:

— Фарид! Надеюсь, ты хорошо заботишься о моей сестре.

Провожая Сэру до автобусной остановки, Ольга без конца обхватывала себя руками и, смеясь, повторяла слова Джона.

31

Март 2011 год

Влияние Вани

У всех людей, которые в разное время окружали Ваню, так или иначе переменилась жизнь.

Вика говорит: “У Вани есть удивительная способность, которая не раз спасала ему жизнь, — внимательность к людям. Ваня — прирожденный психотерапевт. Он мгновенно запоминает имена людей. Общение с ним обогащает душу. Он дарит тебе то, чего подспудно ждешь, — признание, любовь, понимание.

Помогая Ване, мы не столько отдавали, сколько получали. Со мной, во всяком случае, было именно так. Через Ваню на меня снизошла благодать Господня. И проявились таланты, о существовании которых я даже не подозревала. Прежде я была робкой, излишне замкнутой, неуверенной в себе. Но потом, вынужденная мобилизовывать добровольцев для помощи Ване, вести переговоры с персоналом больниц и всевозможными большими начальниками, я открыла в себе источник неиссякаемой силы. И приобрела колоссальный опыт общения с людьми".

Вика хорошо помнит урок, который судьба преподала ей в 1996 году. “Что такое вера? Я знаю это не понаслышке. Когда исчезает всякая надежда, ты все равно не должен сдаваться. И когда кажется, что сил больше нет, что наступил предел всему, — в этот момент и приходит помощь — совсем неожиданно. Я убедилась в этом на собственном примере. С нашей помощью Бог сотворил чудо. По Ване можно было проверять, с каким человеком имеешь дело — хорошим или равнодушным”.

Некоторое время назад в квартире Вики раздался телефонный звонок. Человек, не назвавший своего имени, хотел извиниться перед ней за оскорбительные звонки, которыми терзал ее в 1997 году. Он сказал, что действовал не по своей воле и теперь жестоко раскаивается.

Сэра продолжает поддерживать благотворительную организацию, созданную ею вместе с подругой в 1995 году. Они помогают нескольким негосударственным организациям, таким как Центр лечебной педагогики, “Про-мама”, “Преодоление-Л”, которые предоставляют образовательные и реабилитационные услуги детям, воспитывающимся в семьях. В 1999 году Сэру пригласили в Букингемский дворец, и королева Елизавета вручила ей медаль Британской империи за заслуги в оказании помощи обездоленным детям в Москве. Сэра все еще злится на Алана за то, что он увез ее из России.

Эмили Спрай, студентка, которая после окончания школы и перед учебой в университете работала в России волонтером и навещала Ваню в больнице № 58, вернулась в Англию и поступила в Оксфордский университет, где изучала английскую литературу. Однако затем она поняла, что ее призвание — быть врачом. Теперь она работает педиатром.

Эльвира, черноволосая девочка, которая подружилась с Ваней в больнице № 58, тоже стала американкой. Ее успели удочерить незадолго до того, как на нее пришла путевка в интернат для необучаемых детей. Теперь она живет в Оклахоме, и ее зовут Елена. В 2010 году она закончила среднюю школу и поступила в колледж, отличившись в первую очередь успехами в математике. “Я очень счастлива, что буду учиться в колледже. И я рада, что могу доказать кому угодно: если ноги не всегда меня слушаются, то с головой у меня все в порядке. Мне не терпится начать новую главу своей жизни”.

Аня, первая девочка, получившая инвалидную коляску в доме ребенке № 10, была отправлена в интернат. В 2007 году она проводила свои дни, мастеря изделия из бисера, и никогда не выбиралась за пределы одного и того же этажа этого государственного заведения. Впереди ее ждал дом престарелых, где ей предстояло пробыть до конца своих дней. Ее участь привела в ярость всех волонтеров, помнивших ее по дому ребенка № 10: яркая и умная девочка была лишена возможности нормально жить и учиться.

Андрей, Ванин друг по дому ребенка № 10, которого Ваня научил говорить, покинул Москву в 1996 году. С тех пор он жил во Флориде, где его отец работал менеджером в пятизвездочном отеле. В 1999 году они почувствовали, что Бог зовет их в Россию. Отказавшись от комфортной жизни, они десять лет занимались помощью несчастным детям. Все это время Андрей с отцом регулярно посещали дом ребенка № 10. Андрей отлично владеет русским и английским языками и мечтает стать переводчиком. В 2010 году семья вернулась в Соединенные Штаты.

Рейчел возвратилась в Лондон в 1999 году и работает секретарем в благотворительной организации, которую они основали вместе с Сэрой. Она не оставила надежды выучить русский язык.

Маша, малютка из второй группы дома ребенка № 10, которую очень любила Вика, умерла вскоре после того, как ее перевели в интернат № 30.

Валерия, та самая девочка с синюшными губами, которой благодаря усилиям Сэры и Алана была сделана сложная операция на сердце, умерла двумя годами позже. Она так и не стала центром чьей-то вселенной.

Дима, который плавал в собственной моче в психоневрологическом интернате в Филимонках, умер в возрасте десяти лет.

Слава, несчастный мальчик, напавший на Ваню, заперт в психоневрологическом интернате в Москве. Просьба повидаться с ним в 2007 году была встречена отказом.

Адель Владимировна, главный врач дома ребенка № 10, выстояла в неприятностях, причиненных ей усыновлением Вани, и умерла на своем посту. Прощание с ней проходило в доме ребенка. На должности главного врача ее сменила заместительница. В 2007 году топившийся углем котел убрали, однако порядки остались прежними, и детей все так же держали в привязанных ходунках. В 2010 году авторы обнаружили дом ребенка закрытым на капитальный ремонт. В здании должны появиться новые окна, заново проведено электричество и поставлена новая отопительная система. Джон надеется, что дом закроют навсегда, а все дети найдут приют в семьях.

Старенькая воспитательница, угостившая Сэру конфеткой во время прощания с Джоном, была убита в подъезде собственного дома в 2006 году.

Григорий, адвокат, осмелившийся выступить против коррупции в международном усыновлении, был арестован в мае 1999 года и осужден за торговлю детьми. Почти три года его держали в одиночной камере, лишив книг, возможности физической активности, посещений и передач. Шесть месяцев спустя, чувствуя, что стоит на пороге безумия, он, по его рассказу, пережил Божественное откровение. Это случилось в годовщину смерти его матери. Он нашел в себе силы жить дальше. Дело Григория слушалось в суде четыре раза, и он защищал себя сам. Каждый раз судья отводил обвинение за недоказанностью. В апреле 2002 года Григория освободили. Никто не принес ему извинений. Теперь он уважаемый адвокат по правам человека. Он участвовал в некоторых громких правозащитных делах, но особой гордостью его наполняет тот факт, что его бывшие враги, включая государственного прокурора, начальника тюрьмы и агентов секретных служб, обращались к нему с просьбами представлять их интересы в суде. Его заключение в тюрьму дало понять всем российским адвокатам, чем чреват вызов чиновникам, занятым международным усыновлением. Адель Григорий вспоминает с нежностью и благодарностью. Несмотря на сильнейшее давление со стороны властей, она отказалась участвовать в фальсификации свидетельств в возбужденном против него деле о торговле детьми, чем серьезно ослабила позицию обвинения.

Валентина Андреевна (Андреевночка) в 2000 году уволилась из дома ребенка. Когда в 2007 году ей показали фотографии Джона, сделанные в Америке, она от радости расплакалась. Умерла она в 2009 году, на два года пережив своего мужа.

Подростки, которые присматривали за Ваней в Филимонках, все еще остаются жертвами российской психиатрии. Большинство из них содержится все в том же учреждении, которое теперь окружено высокой стеной с колючей проволокой. Им уже за двадцать, но они лишены всех прав. Правда, кое-кто работает на местной птицефабрике. Современные законы позволяют некоторым из них жить вне психиатрической лечебницы, однако долгие годы, проведенные взаперти, и отсутствие всяких связей с родными и близкими делают это практически невозможным.

Юлия, подружка Вани в последние месяцы его пребывания в доме ребенка, сейчас живет в Москве с Леной, бывшей патронатной мамой Вани. Лена добилась, чтобы Юлию приняли в обычную школу по месту жительства, где она сейчас учится в выпускном классе. Она любит готовить и работать за компьютером. Планирует поступить в университет и стать юристом.

Лена, бывшая патронатная мама Вани, до сих пор работает в интернате № 30, где теперь занимает должность инструктора по физкультуре. С футбольной командой интерната она объехала всю Россию. Десятки девочек называют ее мамой.

Сергей Колосков, активно защищавший права детей, обнародовавший доказательства их отчаянного положения в Филимонках и предавший гласности Ванин крик о помощи, теперь занимает официальный пост члена экспертного совета при российском уполномоченном по правам человека. Он — частый гость в государственных интернатах.

Недавно он сказал: “В каждом интернате мы находим одного-двух Вань, которые способны учиться в обычной школе. В полной тишине или среди отчаянных стонов вдруг раздается голос ребенка, умеющего разговаривать. Он просит дать ему игрушку.

В России все еще остается 5000 детей, которых держат на так называемом постоянном постельном режиме. Это означает, что они приговорены всю жизнь провести в кровати.

Я думаю, если нормальный человек хотя бы раз побывает в таком учреждении, он получит незаживающую рану в сердце. Вот и я не могу бросить эту работу, пока существует несправедливость”.

В послании Федеральному собранию 2006 года президент России Владимир Путин заявил: “Поручаю правительству совместно с регионами создать такой механизм, который позволит сократить число детей, находящихся в интернатных учреждениях”. Нынешний президент Дмитрий Медведев в одном из выступлений в 2009 году констатировал: “Необходима современная система защиты детства — сегодня ее просто нет…”

Подводя итоги за 2010 год, Марина Гордеева — председатель Фонда поддержки детей, находящихся в трудной жизненной ситуации, сообщила, что “многое было сделано для защиты прав детей, однако в стране по-прежнему существуют сироты, дети-инвалиды и дети в конфликте с законом, следовательно, перелома не произошло". Мария Терновская, основательница первого патронатного проекта в России “Наша семья", которая вытащила Ваню из дома ребенка и поместила его в патронатную семью, не сумела сохранить свое детище. Пятнадцать лет первопроходства, названного ЮНИСЕФ “путем надежды для российских детей-сирот”, не спасли энтузиастов от чинуш. “Наша семья” стала жертвой бюрократических споров о том, в чьем ведении должна находиться в России забота о детях.

Мария Терновская и ее коллеги были вынуждены уйти из созданного ими проекта.

В настоящее время они создают новый центр “Про-мама” и продолжают помогать детям и семьям уже в рамках негосударственной организации.

Но понимание вреда, который наносится детям, содержащимся в государственных учреждениях, все шире распространяется в академических кругах, среди профессионалов и сотрудников растущего числа независимых организаций, помогающих семьям воспитывать детей из группы риска. В своей недавней статье доктор психологических наук, профессор Санкт-Петербургского университета Рифкат Мухамедрахимов указывает на некоторые негативные аспекты жизни в доме ребенка: “Дети от рождения до четырех лет, содержащиеся в домах ребенка Российской Федерации, живут в условиях высокой нестабильности и низкой отзывчивости социального окружения. Количество взаимодействия и отзывчивость персонала на сигналы младенцев очень низка и наблюдается лишь в рамках рутинных мероприятий, связанных с переодеванием, подмыванием, кормлением. Как правило, график работы персонала “сутки через трое” ведет к тому, что сегодня ребенок не встречается со взрослым, который работал в группе вчера. К тому же за время пребывания в этом заведении ребенок может быть до четырех раз переведен из группы в группу, из одного физического и социального окружения в другое. В итоге в течение двух-трех лет жизни ребенок имеет опыт непродолжительного взаимодействия с 60-100 взрослыми”.

По мнению детского невролога Святослава Довбни и клинического психолога Татьяны Морозовой — специалистов, которые последние 20 лет проводят исследования и развивают программы деинституализации, “в настоящий момент является научно доказанным тот факт, что проживание в учреждении приводит к отставанию в физическом развитии (дети в учреждениях имеют ниже вес, рост и окружность головы по сравнению со сверстниками, живущими в семьях), трудностям эмоционального развития и проблемам в психическом здоровье.

В тяжелых случаях, когда дети находятся в учреждениях с самого рождения, возникают нарушения мозга, которые можно зарегистрировать с помощью различных методов нейровизуализации.

Постоянный стресс приводит к отмиранию определенных участков мозга, которые в первую очередь отвечают за понимание собственных эмоций и намерений других людей.

Даже в случаях, когда ребенок получает достаточное количество питательных веществ и калорий, он остается маленьким из-за специфических условий проживания — он испытывает постоянный стресс от отсутствия рядом близкого человека, и то, что он съел, не усваивается. По данным исследований, проведенных в Румынии, примерно за три месяца такой жизни ребенок теряет один месяц роста и веса. Подобные результаты были получены и в Санкт-Петербурге — за пять месяцев нахождения в доме ребенка дети недобирают одного месяца в весе и росте.

Мы также видим серьезные изменения в когнитивном развитии. Исследования в России и за рубежом показывают, что ребенок за месяц пребывания в подобном учреждении теряет один пункт IQ, за год — 12 пунктов. Есть определенный порог, за которым терять больше нечего и худеть некуда. Ребенок с изначально нормальным IQ к определенному возрасту будет иметь проблемы с интеллектом, а если есть изначальное поражение головного мозга, то проблем с интеллектом станет еще больше”.

Святослав Довбня и Татьяна Морозова заключают: “То, что происходит с детьми в интернатах, такая же медицинская проблема, как дизентерия или грипп. Это болезнь, которую надо лечить. Для младенца отсутствие постоянного близкого взрослого, который бы знал и понимал потребности ребенка, является крайне опасным. Пока такого человека не будет, любые вливания — финансовые, материальные, в виде людских ресурсов и волонтерской помощи — будут, к сожалению, достаточно бессмысленными”.

Остался еще один человек, который не нашел себе места в этой книге. Речь идет о двенадцатилетней девочке из детского дома. Она не помнит свою прелестную маму с вьющимися волосами, которая умерла, когда малышке исполнилось всего восемь месяцев. До недавнего времени девочку навещал пожилой мужчина с палкой, ее отец, однако его уже некоторое время не видно. Девочку зовут Таня в честь бабушки, и у нее унаследованные от матери красивые черты лица.

Много российских пар приходили в детский дом посмотреть на нее, однако их пугала ее медицинская карта, в которой, было сказано, что она “инвалид”. На самом деле у нее была только одна медицинская проблема — заболевание сердца. И эта проблема была давно и успешно устранена.

У меня не было возможности встретиться с Таней, но мне сказали, что, несмотря на долгое пребывание в детском доме, она живой ребенок, умеющий выражать свои мысли и пытающийся завоевать любовь воспитательниц. Во всяком случае, ни один человек из тех, кто с ней виделся, не может ее забыть.

Эпилог

Сентябрь 2009 года

Мальчик из Бетлехема

После моего приезда в Америку прошло десять лет. Мне достаточно было одного взгляда на фотографию, которую Алан в 1996 году сделал на территории психиатрического интерната, чтобы понять, какой большой путь я проделал. Чтобы скрыть мою остриженную наголо голову, он тогда надел на меня бейсболку, но я никогда не избавлюсь от стыда за то время. Бейсболка команды “Рэд Соке". В Америке много бейсбольных команд, но почему это оказался “Рэд Соке"? Я болею за команду “Янки”. Иногда поддерживаю команду “Филлиз”, и то только потому, что живу в Филадельфии, но болеть за “Рэд Соке” я не буду никогда. Я надеюсь, что жители Новой Англии простят мне это.

Сейчас я учусь в средней школе Фридом в городе Бетлехеме, штат Пенсильвания. Мой любимый предмет — история. Чтобы успеть на школьный автобус, я каждое утро встаю в 5.45, и, поверьте мне, это не большое удовольствие. Но как бы я ни уставал, я никогда не ложусь спать днем. В России я потратил впустую значительную часть своей жизни, находясь в кровати, и сейчас меня не покидает чувство, что мне еще очень много предстоит наверстать.

Мне было девять с половиной лет, когда мама привезла меня в Америку, но меня определили в первый класс. По-английски я не говорил, и мне нужно было его быстро выучить. Мне повезло, потому что в группе продленного дня я подружился с одним мальчиком. Его зовут Дэнни. Он был моего возраста, но учился уже в четвертом классе. Дэнни учил меня так же, как я когда-то в России учил Андрея. Андрей научился от меня говорить по-русски, а я научился говорить по-английски от Дэнни. За два года, что мы были вместе на продленке, мы разговаривали каждый день — до уроков и после уроков. Он был первым, кто пригласил меня к себе на день рождения и предложил остаться у него дома ночевать. С тех пор прошло много лет, но Дэнни и сегодня — мой лучший друг.

Мама говорит, что, когда я учил английский, моим самым любимым словом было "наш, наши”. У меня никогда не было ничего своего, и поэтому я любил говорить о “нашем автомобиле” и “нашем доме”. "Это все наше”, — часто повторял я, как бы стараясь убедить самого себя, что все это у меня больше не отнимут.

О том, что происходило в первые месяцы после моего приезда, моя мама может говорить часами. Она» например, дала мне ящик инструментов, который стал моим самым дорогим сокровищем. Теперь она понимает, что самыми счастливыми моментами в моей жизни в России были те редкие случаи, когда я играл с молотком и гвоздями. Она напоминает мне, что я любил играть со снегом и возвращался домой мокрый и грязный. В России мне никогда не позволяли делать ничего подобного. Очень скоро после моего приезда в Америку она повела меня в парк дикой природы. Вид клеток и животных за решеткой очень растревожил меня. Я не переставал спрашивать: “А почему это животное — за решеткой?" Но не все меня пугало или напоминало о том плохом, что я пережил в России. Мама часто вспоминает о том, что произошло при посещении Диснейленда. Тигра — персонаж из книжки про Винни-Пуха — перестала играть свою роль (что строжайше запрещено в Диснейленде), подошла к моей маме и прошептала ей на ухо: “Благослови его Господь!" Я думаю, Господь услышал молитву Тигры!

Однажды, в третьем классе, произошло вот что. В школе проводился сбор, на котором всех мальчиков призывали вступать в клуб скаутов “Львята". Я не очень хорошо представлял себе, что означает вступление в этот клуб, но, похоже, там должно было быть много интересного, например походы. В тот же день после школы я рассказал об этом маме и попросил разрешения вступить в клуб “Львята”. Она не была уверена, что участие в деятельности клуба будет мне по силам, учитывая мои ограниченные возможности, и, судя по всему, не хотела давать мне разрешение. Я сказал ей: “Мама, дай мне шанс” (я сказал по-английски, но построил фразу по-русски, который тогда еще немного помнил). После этого она не смогла мне отказать.

Когда я по возрасту перерос “Львят”, ребята в моей группе стали решать, к какому из взрослых отрядов бойскаутов присоединиться. Мы просмотрели по крайней мере четыре отряда, и один из них произвел на меня огромное впечатление. И, несмотря на то что большинство ребят решили все вместе вступать в один отряд, я выбрал другой. Это был отряд № 362, на мой взгляд, самый лучший из всех. Я сразу понял, что он очень хорошо организован и пребывание в нем может дать мне очень много.

Но маму это обеспокоило. Она думала, что один я там буду чувствовать себя не очень комфортно. “Разве ты не хочешь пойти в один отряд со всеми своими друзьями?” — спросила она.

Но я стоял на своем: “Мама, даже и не думай меня отговаривать!”

Было это пять лет тому назад. Теперь мама часто говорит мне: “Джон, я должна признать, что ты был прав, когда выбрал отряд № 362”. В этом отряде я приобрел очень много друзей, мы вместе обследовали окрестности нашего города, я получил массу полезных для жизни навыков. Что мне нравится больше всего — мои новые друзья никогда не обращали особого внимания на то, что я человек с ограниченными возможностями. За те пять лет, что я в этом отряде бойскаутов, я здорово повзрослел и приобрел навыки лидерства.

В 2006 году, чтобы подняться до уровня “испытанных бойцов” и присоединиться к “Ордену стрелы” — это нечто вроде почетного общества бойскаутов, — мне нужно было пройти через “испытание”. Испытание состояло в том, что я должен был совершенно один провести ночь в лесу. С собой нельзя брать ни телефон, ни фонарик. Для передвижения мне нужны ходунки или костыли, но во всем остальном требования ко мне были точно такими же, как ко всем. Единственное, что мне позволили взять с собой, — это спальник и брезент, чтобы я не промок и не замерз. На завтрак мне выдали яйцо и апельсин. Маму я уговаривал целую вечность, но в конце концов она согласилась, и я с другими скаутами ушел в ночь. Когда мы прибыли на место, было около 11 часов вечера, шел дождь и уже стемнело. Один старший скаут отвел меня в лес и ушел. И вот я очутился один посреди леса, в полной темноте. Там не было ни одного сухого места, чтобы лечь спать, и даже брезент не спасал от дождя. К утру всю мою одежду можно было выжимать — так я промок, — и я почти не сомкнул глаз. Мама клянется, что в ту ночь, беспокоясь обо мне, она тоже не сомкнула глаз. Когда взошло солнце, я съел яйцо и апельсин и стал ждать, когда за мной придут. Я выдержал испытание, прошел проверку на прочность и стал членом “Ордена стрелы”. С того времени я участвовал во многих мероприятиях ордена и гожусь тем, что я член особого братства “Ордена стрелы”.

Мы с мамой принадлежим к приходу православной церкви Святого Павла в Эммаусе, штат Пенсильвания. Эта церковь — одна из самых прочных нитей, связывающих меня с моим прошлым. Среди тех немногих вещей, которые я привез с собой из России и которые имеют значение и в Америке, было мое свидетельство о крещении, подписанное священником, приходившим в дом ребенка № 10. Я посещаю воскресную школу при храме, а раньше прислуживал у алтаря. Церковь эта маленькая, но туда ходят прекрасные люди. Я всегда могу рассчитывать, что они купят у меня кукурузные хлопья, когда я занимаюсь ежегодным сбором средств в пользу движения бойскаутов.

Кроме церкви, школы и отряда бойскаутов мой переезд в Америку дал мне возможность увидеть то, чего я никогда не увидел бы в России, и увлечься кучей интересных вещей, включая старые телевизионные передачи и фильмы. Я пересмотрел все фильмы о Джеймсе Бонде, и, когда в 2003 году мне надо было прийти на школьный праздник в костюме какого-нибудь героя, я выбрал агента 007 и нарядился в сшитый дома смокинг. Мне нравится вся серия Дж. Роулинг о Гарри Поттере, я люблю смотреть спортивные соревнования: американский футбол, когда играют “Филадельфия Иглз” или “Пенн Стэйт”, матчи по бейсболу и гольфу. Я самый страстный болельщик Тайгера Вудса.

Моя семья для меня — это большое счастье. Когда моя мама привезла меня в Америку, я стал частью большой прекрасной семьи. Члены нашей семьи живут и здесь недалеко — в Пенсильвании, — и очень далеко — в Техасе и в Калифорнии. Для меня понятие “семья” включает также и группу маминых друзей, которые меня любят и очень ко мне добры. Я еще должен сказать, что моя семья в Америке была бы неполной, если бы не моя собака Джэмбо, которую назвали так потому, что она появилась как раз перед джэмбэри — слетом бойскаутов. И тем не менее моя семья простирается за границы Соединенных Штатов. Я никогда не забуду тот день, когда я лежал в ванне, и мама вдруг громко крикнула мне, что Алан нашел мою сестру Ольгу. Я не видел ее с тех пор, когда мне был год, а ей — пять лет, нас тогда разлучили и отправили в разные государственные учреждения. Когда я, наконец, услышал ее голос, я заплакал. Похоже, что все части моей большой семьи снова собираются вместе.

Конечно же самое большое счастье в моей жизни — это моя мама. Без нее я не стал бы тем, кто я есть. Все то время, что я жил в России, единственное, что я делал, — это плакал. Все мои разговоры были одним непрекращающимся плачем. Мама дала мне шанс. У нас с ней самые лучшие в мире отношения. Она любит меня, ободряет и направляет. Она любит меня такого, какой я есть, и гордится мной. Когда у меня возникает проблема, я иду с ней к маме. Я и представить себе не могу, какой была бы моя жизнь без нее. А она мне говорит, что не может представить себе свою жизнь без меня. Мы оба знаем, что это Господь свел нас вместе, и мы каждый день благодарим Его за это.

Мне повезло. У меня отличная жизнь, но я не забыл своего прошлого. Для меня это невозможно. Я очень благодарен тем, кто помогал спасти меня в России. Некоторых имен в этой книге нет. Если бы мы включили сюда их все, книга заняла бы несколько томов. Я надеюсь, что всем им достанет сил и смелости и они продолжат свои труды, направленные на то, чтобы дети в России не страдали больше так, как страдал я.

У меня есть надежда, и я молюсь за это, чтобы эта книга положила конец злой системе, запирающей детей за высокими стенами в нечеловеческих условиях. У меня есть мечта, что однажды все эти учреждения закроются. Все дети должны жить в семьях. Я хочу, чтобы у всех у них был шанс.

Послесловие

Как была написана эта книга

Эта книга берет начало от интервью, которое Пола и Джон дали местной газете в мае 2006 года. Когда Алан и Сэра прочли его, они поняли, как мало знает Джон о невероятной истории ранних лет своей жизни. Это побудило Алана и Сэру начать рыться в коробках с беспорядочно сложенными бумагами, блокнотами, фотографиями, относящимися ко времени их жизни в Москве. Найденной информации оказалось достаточно, чтобы восстановить последовательность основных событий жизни Джона в России. За два года эта линейная последовательность переросла в большую таблицу с 310 строго датированными событиями. Фотографии, которые в то время делала Сэра, придали этой таблице живость. Но сначала фотографии нужно было отсортировать, так как они уже давно хранились отдельно от негативов. К концу работы оказалось, что было сосканировано 1000 негативов. Подсказки на фотографиях, например количество свечек на праздничном торте, указывали на год, когда были сделаны эти фотографии. Как человек, который по своей природе не любит ничего выбрасывать, Сэра хранила все блокноты с записями и дневники, которые она вела. И когда все это было поднято со дна пластмассовых ящиков, история из плоской превратилась в объемную. Там были записи разговоров с Джоном, стенограммы тревожных споров о том, что делать после провала усыновления в Англию, которые вели между собой люди, заботившиеся о Джоне. Дневник Алана, который он вел в теперь уже устаревшей электронной записной книжке, был полностью уничтожен из-за полной разрядки аккумулятора. Но копия, найденная на старом компьютере, вернула дневник к жизни, что позволило подтвердить даты многих событий и записей разговоров с Аделью, Викой и другими людьми, о которых говорится в этой книге.

Несколько пленок домашнего видео с Джоном, которые были отсняты в 1998 году с целью найти для него приемную семью, но так и не использованы для этой цели, обеспечили достоверный рассказ о его последних днях в доме ребенка. На этих материалах основана большая часть главы 20, включая его комментарии, которые были настолько мучительны, что сами собой стерлись из человеческой памяти. Электронный почтовый ящик компании “Компьюсерв", которым уже давно никто не пользовался, к счастью, сохранил целый клад электронных писем, охватывающих 1998–1999 годы и проливающих свет на тот период, который иначе было бы очень трудно восстановить. Среди общедоступных материалов оказался документальный фильм Манон Луазо (Manon Loizeau) “Взросление в смирительной рубашке" (Growing Up in a Strait Jacket), который воскресил в памяти события в интернате для психически больных в Филимонках. Камера даже на какую-то секунду поймала в объектив Джона, которому тогда было шесть лет, и зафиксировала, как он подпрыгивает в своей кроватке, чтобы на него обратили внимание.

Период до 1996 года в воспоминаниях Джона практически отсутствует. Но начиная с этого времени воспоминания становятся все яснее и полнее, так что к 1999 году — времени, когда его усыновляли, они обретают не только выпуклость, но и делаются крайне болезненными. У Полы еще живы воспоминания о решении усыновить Джона, которое изменило ее жизнь, как и о той почти невероятной цепи событий, которые произошли после ее приезда в Москву.

В 2007 году, когда Сэра и Алан снова встретились с Джоном в Бетлехеме, он задал такие вопросы, для ответа на которые потребовалось трижды съездить в Москву. Вика отнеслась к раскопкам прошлого со своим обычным энтузиазмом. Очень много времени уделили этому Мария Терновская и ее сотрудники, включая Ирину Шипилову и Марию Калинину. Историю семьи рассказала Ольга, сестра Джона, а также их бывшие соседи. Почти все, кто знал Джона в России, увидев фотографию Джона и преодолев шок от того, как он выглядит сейчас, охотно делились впечатлениями о мальчике, который ни за что не хотел сдаваться. Массу сведений, помогающих понять функционирование детских учреждений в России, предоставили бывшие сотрудники дома ребенка № 10.

Объяснить скрытый механизм работы советской системы здравоохранения и социального обеспечения детей, со всеми этими домами ребенка, детскими домами и интернатами, помогали много людей. Это президент ассоциации “Даун-синдром" Сергей Колосков, директор благотворительной организации “Права ребенка” Борис Альтшулер, сотрудники Центра лечебной педагогики Анна Битова и Роман Дименштейн, детский невролог Святослав Довбня, психолог-консультант Татьяна Морозова, ушедший на пенсию нью-йоркский педиатр Рональд Свангер (Ronald Swanger), профессор Стюарт Бриттен (Stewart Britten) из организации “Хэлфпром” (HealthProm). Список благодарностей будет неполным без упоминания имени Каролины Кокс (Caroline Сох), чья книга “Пути отчаяния” (Trajectories of Despair) предала огласке распространенную практику ошибочных диагнозов, какие ставили детям в России, а деятельность по сбору средств дала возможность появления патронатной программы “Наша семья” Марии Терновской. Эта книга никогда не была бы написана без воспоминаний живших тогда в Москве Энн Китсон (Ann Kitson), Фэй Робертс (Fay Roberts) и Рейчел Смит (Rachel Smith), которые позволили со всей отчетливостью представить себе, на что походила жизнь Джона и других детей, находящихся под опекой государства. Воспоминания Эмили Спрай (Emily Spry) оживили время, проведенное с Ваней в больнице. Кадры видеосъемок, сделанных Вив Фрост (Viv Frost) в доме ребенка № 10, оказались совершенно бесценным материалом для воссоздания обстановки во второй и в шестой группах.

Авторы выражают свою глубокую благодарность Наталье Водяновой за поддержку русского издания этой книги. Авторы благодарят также многих других специалистов за их ценные советы при переводе книги на русский язык.

Все события, о которых рассказано в этой книге, происходили именно так, как это описано, а даты приведены настолько точно, насколько их можно было подтвердить. Что касается диалогов, они основаны на интервью с основными действующими лицами, а также на остальных доступных источниках информации. Эти диалоги, конечно, были реконструированы, и авторы не претендуют, что привели их дословно.

Для защиты частной жизни участников этой истории имена некоторых действующих лиц изменены. Для того чтобы не утомлять читателя, некоторые переговоры, которые продолжались на протяжении нескольких дней, были сжаты до одного дня.

История спасения Джона — это сложная история с большим числом участников. Это была не спринтерская гонка, а эстафета. Для того чтобы не усложнять повествование, много заслуживающих упоминания людей упомянуто не было. В некоторых случаях действующие лица совмещают в себе образ нескольких реальных лиц — например, мальчик Алеша из интерната в Филимонках, который продемонстрировал необычную доброту к находившемуся в ужасных условиях Джону, представляет собой совмещенный образ трех реальных мальчиков, переведенных в этот интернат в наказание за совершенные побеги из детских домов.

Почти все события, описанные в книге, основываются либо на рассказах самих участников, либо на рассказах свидетелей этих событий. Но для некоторых событий, которые определенно имели место, свидетелей не нашлось. Одним из таких событий бы» освидетельствование Джона психолого-педагогической медицинской комиссией больницы № 4 описанное в главе 3. Информацию о том, как проведете подобные освидетельствовании, предоставили многие люди, включая психолога, логопеда и воспитателя детского дома. На основе своего личного опыта подробно о процессе освидетельствования рассказала Ольга. Картинки, которые Джона просили назвать, были взяты из советских книжек для дошкольников. Как и всегда, когда речь идет о человеческой памяти, воспоминания разных людей не всегда совпадали. Иногда они даже противоречили друг другу. Решение о том, какую версию выбрать, принимали исключительно авторы. Никто из людей, любезно согласившихся участвовать в написании этой книги, не несет за это никакой ответственности.

Целью книги было не поделить людей на добрых и злых, а внести другую шкалу измерения человечности — от равнодушия до заботы. Как сказала Вика, Ваня был лакмусовой бумагой. В судьбе Вани принимали участие очень многие люди. Их было намного больше, чем упомянуто в этой книге. Приношу извинения тем, чьи усилия не нашли здесь отражения. Но если эта книга хоть немного уменьшит ряды равнодушных, авторы будут считать, что достигли поставленной цели.

Content

Филпс Алан и др Дай мне шанс. История мальчика из дома ребенка

Алан Филпс, Джон Лагутски Дай мне шанс. История мальчика из дома ребенка

Наталья Водянова Предисловие

Вступление

1 Ноябрь — декабрь 1994 года Приоткрытая дверь

2 Октябрь 1994 — июнь 1995 Голос в тишине

3 1994–1995 Ананасы и павлины

4 Февраль 1996 года Вне ангельской доступности

5 Март — июнь 1996 года Сверхчеловеческий подвиг

6 Май 1996 года Всем наплевать

7 Июнь 1996 года История с матерью

8 Апрель — июнь 1996 года Крыса

9 Июнь 1996 года Послание из ГУЛАГа

10 Июль — октябрь 1996 года Зелен виноград

11 Август — декабрь 1996 года На волоске

12 Март 1997 года Гензель и Гретель

13 Апрель — сентябрь 1997 года Коньяк и шоколад

14 Октябрь 1997 года День сурка

15 Ноябрь 1997 года Поиск стрелочника

16 Декабрь 1997 года На волоске (реприза)

17 Январь — май 1998 года Империя наносит ответный удар

18 Июль 1998 года Рождественский пудинг в июле

19 Июнь — июль 1998 года Птица в клетке

20 Июль 1998 года Одна из нас

21 Август — сентябрь 1998 года Сила зажженной свечи

22 Ноябрь 1998 года — февраль 1999 года Возможно, хорошие новости

23 Март 1999 года Билет в Санта-Барбару

24 Март — июнь 1999 года Злая шутка

25 Июнь — июль 1999 года Кавказский кризис

26 Июль — август 1999 года Ложь во спасение

27 Август 1999 года Непрощенный

28 Март 2007 года Снова вместе

29 Май 2007 года Небольшое детективное расследование

30 Май — октябрь 2007 года Рассказ сестры

31 Март 2011 год Влияние Вани

Эпилог Сентябрь 2009 года Мальчик из Бетлехема

Послесловие Как была написана эта книга