Власть безумия. Телохранитель

Пролог

— Здравствуй брат, вспомнил обо мне?

— Я всегда о тебе помнил.

— Врешь. Теперь, когда я тебе нужен…

— Ты всегда был мне нужен.

— Опять врешь. Тебе, как и нашему брату, нужна власть. Ему Виссавия, тебе — Кассия. Нужно добраться до Мираниса. А теперь скажи… зачем это мне?

— Ты никогда не хотел его получить?

— Я? Я что дурак, ссориться с богами?

— Боги нам не указ…

— Боги тебе не указ. Но я тебе помогу, если ты так этого хочешь. Я люблю хаос. Люблю войны. Много страдания, много крови, много сил. И только попробуй, встань потом на моем пути со своей никчемной властью. Чего ты хочешь?

— Посей ненависть между ним и его целителем судеб.

— Меж Миранисом и Эррэмиэлем? Невозможно! Хотя… будет тебе ненависть. И надеюсь, что на этот раз ты не оплошаешь, и мои интриги не будут напрасными.

— Не сомневайся, не оплошаю.

— Сомневаюсь, но поиграем. И только потому, что противники у нас сильные. Это будет забавно.

1. Миранис. Подлость

Замок спал, когда она выскользнула из покоев принца. Кутаясь в плащ, пронеслась легкой тенью по коридорам, хмыкнула едва слышно, когда он поймал ее за талию и втянул в нишу, под тяжелый гобелен. Поцеловал податливые, мягкие губы, поинтересовался едва слышно:

— Спросила?

— Спросила.

— И?

— Не поверил. Сказал, что я глупая… этот принц назвал меня глупой!

— Пока не поверил, — усмехнулся он, награждая вредную кокетку долгим, ласковым поцелуем.

И, подхватывая девушку под бедра, подумал, что пожалуй, ее будет даже слегка жаль… но…

«Вода точит камень. И не сегодня, завтра, ты сделаешь что от тебя хотят, Миранис. Уж я-то постараюсь…»

***

Гроза прошла совсем недавно, обострила цвета и запахи, и вновь выглянуло, позолотило все вокруг солнце. Чадили сладостью растущие за стенами липы, темнел от влаги песок, поблескивали колоны аркады, окружающий внутренний дворик. Наследный принц подошел к перилам балкона и приказал стоявшему за ним телохранителю опустить над ними полог: Миранис не хотел, чтобы его видели. Вернее, не хотел, чтобы он увидел.

***

Благостный полумрак под тонкой, синей тканью балдахина. Мягкий шелк простыней, ласкающий разгоряченную кожу. Блестящие волны рыжих волос на подушках. Зовущий, потемневший до синевы взгляд. Гибкие изгибы под пальцами, манящие, полные губы… и слова, горькие слова, отравляющие душу:

— Все говорят, что он лучше… но я так же думаю, мой принц… мой принц, ты так красив… почему они этого не видят? Почему видят только твоего телохранителя? Почему боготворят его будто принца? Мой принц… мой бедный принц…

— Глупости, молчи!

Сладость поцелуев… тихий стон, поднимающаяся в душе ярость:

— Мой принц… Мир!!!

И позднее, когда он проваливался в сон:

— Я так мечтала о тебе… мой принц. Мой прекрасный принц! Только о тебе!

***

И грызущие душу сомнения, когда Миранис вышел из своих покоев и увидел его… перед которым склонялись даже советники. Его слегка смущенную, спокойную улыбку, ласковый шелк его слов… Целитель судеб, тихий и незаметный на первый взгляд… он умел убедить, обворожить любого. Он входил в тронный зал, и все взгляды цеплялись за него. Он на балу одной улыбкой разбивал сердца даже самым упертым красавицам, хотя видел только свою невесту. Он шел рядом со столь непохожим, но столь же ярким братом, и за ними лился шлейф восхищенного шепота:

— Боги, они как боги!

Арман это шепота даже не замечал, Рэми чуть краснел, пряча печаль в огромных, выразительных глазах. И этим влюблял в себя еще сильнее…

***

Может, она все же права?

И раньше Миранис знал, что при дворе его скорее не любят, и когда-то это не мешало. Когда-то телохранители с легкостью карали каждого, кто осмелился посмотреть косо в сторону принца, и шепотки по углам вдруг прекращались, оставляя легкий привкус страха и купленное грубой силой уважение. И Мираниса это вполне устраивало.

Но с появлением Рэми все вдруг изменилось. Рэми вдруг показал, что может быть иначе. Упрямый и дерзкий, он все равно с легкостью находил общий язык с каждым, и уважение, которое он быстро обрел при дворе, увы, основывалось совсем не на страхе. На восхищении, граничащем с любовью. Как ему это удавалось?

И почему было так противно от его «удачи»? Ведь, сказать по чести, Рэми, целитель судеб, ничего плохого не делал. Рэми верой и правдой служил своему принцу, Рэми все уважение, что получал, всю любовь двора, честно складывал к ногам принца. Но рядом с ним было так невыносимо…

Невыносимо это вечное сравнение! Вечное «он лучший»! Даже в глазах Мираниса, увы, лучший! Но принц не он. Не он наследник Кассии! Не ему садиться на трон, не ему держать власть в своих руках! Проклятие! Пусть правит своей Виссавией, пусть там блестит, как алмаз, в Кассии блистать не ему!

— Миранис? — осторожно вмешался в его мысли телохранитель. — Что тебя так беспокоит, мой принц?

Зеленоглазый, гибкий, вечно растрепанный, погруженный в только ему известные мысли, он дружил со всеми зверюшками, даже самыми опасными. Приносил их в свои покои, выхаживал, пытался таскать на дежурство, искренне не понимая, почему другим это не нравится… И Рэми он, как ни странно, считал красивой, редкой зверюшкой. И если только узнает, почему Мир теперь бесится…

Принц выругался про себя, закрылся от назойливого Тисмена, как и от всех телохранителей. Тис не поймет… Миранис и сам не понимал. Боги, да что же он творит-то?

Горечь окатила горячей волной, и принц вцепился в перила, силой воли выгоняя из себя нечто, в чем сам себе боялся признаться. А Рэми, босой, гибкий и поджарый, как молодой волк, шагнул во двор, легким движением плеч сбросил на песок плащ, за ним: короткую, до середины бедер тунику. Пригладил ладонью темные, до плеч, волосы, улыбнулся слегка и лениво повел обнаженными плечами.

Даже глаза синим подведены и щеки рунами раскрашены, как и подобает архану… архан… аристократ до мозга костей. До застывшей красоты в правильных чертах лица, до уверенной плавности в движениях, до каждого жеста, отточенного долгими тренировками. Как дорогая ваза, изящная и хрупкая, на первый взгляд, но, если захочешь, попробуй разбей… у Мираниса как раз такая была в покоях, сколько не швырял о стены… а все была целой.

Да и обучение пошло Рэми на пользу: за полгода, что был телохранителем наследника, он оброс мускулами, и, что самое главное, холодной уверенностью. И теперь против трех дозорных выходил вот так: с легкой улыбкой в темных глазах. Явно предвкушая быструю и легкую победу.

Миранис подался вперед, выдохнув сквозь зубы: Рэми сомкнул пальцы на боевом посохе — мелькнула на его запястьях синь татуировок — и начался танец. Едва уловимый взгляду, яростный, под частый стук оружия. И Миранис притормозил ход времени. Видел, как подпрыгнул Рэми, как посох одного дозорного прошел под ним, а меч другого — рядом с шеей. Как едва заметно выгнулся, уходя от удара третьего, как засмеялся и ударил сам…

Время вновь потекло привычно. Спокойно. Трое дозорных на песке, мягкий блеск в глазах Рэми и падающий в мокрый песок посох. Драка закончилась, даже не успев начаться: новый телохранитель учится быстро. Наверное, слишком быстро. А ведь даже и не думал использовать магию…

— Какой он красивый! — выдохнули на соседнем балконе, и, обернувшись, Миранис увидел молоденькую архану.

Совсем еще девочка, скорее хорошенькая, милое личико, усыпанное светлыми кудряшками. Горят румянцем щеки, сверкают восторгом глаза, чуть приоткрыты чувственные, правильно очерченные губы… Любимое дитя одного из советников, что б его к теням смерти!

— Он прекрасен! — вновь выдохнула девушка, прижимая к губам кружевной платочек. — Всех победит! Как жаль, что не принц!

— Моя архана, — строго ответила стоявшая за девушкой высохшая женщина. Правильно говорит, такие дурочки при дворе долго не выживут. — Умерьте свой пыл. Если вас услышат…

— Но… но это правда! — жарко ответила девчонка. — И дара в нем столько! Ты видела его на магических поединках? Видела, как смотрел на него учитель, с какой гордостью? И это он, он, не принц, нас зимой спас, помнишь? От того пожара?

Мир скривился. Как от пожара Рэми «спасал», так все помнят, а по чьей вине этот пожар начался, так никто. Не просто ведь так половину столицы выжгли, чтобы до этого мальчишки добраться! А теперь Рэми герой… а Миранис, увы…

— А принц что, принц в замке отсиживался, — продолжала бредить девка, — пока другие нас спасали!

Ага… в связке с Рэми был. Большую часть его боли на себя взял. Так хорошо «отсиживался», что потом седмицу с кровати встать не мог… едва на посвящение приполз. Улыбался новому телохранителю, Рэми! Терпел, когда узы богов выжрали его магию до дна! И чего ради? Все почести не ему, Рэми! Идеальному или умеющему делать вид, что он идеален!

— А на приемах как появится… так и смотреть ни на кого больше не хочется!

Да что на него смотреть-то, ради богов! Худой, гибкий, по сравнению с другими мужчинами, на такого и смотреть-то не охота! Бабы совсем с ума посходили!

— Если принц услышит…

— Ну и пусть слышит! Все знают, что Миранис глупый. Даже папа так говорит, что дали нам боги наследника… ничего сам не умеет. И в совете как появляется, так лучше бы не появлялся, всем все портит! А Эррэмиэль… он добрый… мудрый. Людям помогает. Никого зря не обижает. Его все любят, к нему за помощью идут… вот, смотри!

Миранис глянул вниз и на самом деле увидел, что к Рэми подошла девушка, в простом одеянии простолюдинки, рожанки. Волосы пшеничные, густые, мордашка симпатичная, только искаженная горем и слезами. Она бросилась Рэми в ноги и о чем-то попросила… о чем, Миру было неинтересно. Гораздо больше душила боль и понимание: дочь советника, увы, права. За помощью к принцу, как и в другим телохранителям, никто не приходил… не верили, что поможет.

— А к Миранису никто не пойдет! — вторила его мыслям девчонка. — Зачем?

И, более не выдержав, Миранис вышел с этого проклятого балкона.

— Прикажи его позвать, — выдавил он сквозь зубы.

— Мир… — пытался возразить Тисмен. — Ты же не принимаешь все это всерьез, не так ли?

— Всерьез? — тихо прошипел Миранис. — Какое там всерьез… меня дураком при дворе называют, а его? Его боготворят. И суть не только в этой архане, во всех них! В Рэми! В его проклятой правильности! Он здесь не принц! Он всего лишь…

— Твой телохранитель, — без улыбки ответил Тисмен, и его зеленые глаза блеснули гневом. — Твой друг. Гордый до ужаса, он сам склонил перед тобой голову, сам решил тебе служить. И я думал, что ты это оценил. И не попытаешься его сломать, но, вижу… Ради богов, Мир, скажи, что я ошибаюсь!

Сломать? И, посмотрев в глаза Тисмену, Миранис понял вдруг, что от других телохранителей поддержки не добьешься, даже от себя не дождешься. Как же грызет эта паршивка совесть… но ничего, и она скоро сдохнет!

Приказав замку перенести себя в свои покои, Миранис выставил телохранителя за дверь, скинул на пол плащ и тихо выругался сквозь зубы… синь… синь вокруг раздражала. И гобелены по стенам, и портьеры на окне, и ковер на полу… везде проклятая синь и серебро вышивки! Символы его власти. Его рода. Не Рэми, что б его!

Тихий стук в дверь резанул душу болью. И все более зверея, Миранис пошел навстречу вошедшему Рэми. Идеален же. Волосы причесаны волосок к волоску, на простой на первый взгляд одежде, такой же синей, как и все вокруг, бежит серебристая вышивка. Знаки Мираниса, не рода Рэми, ради богов!

Это. Его. Телохранитель. Его тень. Его опора. Его!

Ни единой лишней складки на одежде, бледное лицо без следа румянца, будто и не бился совсем недавно. И в темных глазах ни тени былого угара драки. Хорош! Слишком хорош! Раздражающе хорош!

— Мой принц, — поклонился Рэми, и взгляд его потеплел. Стало стыдно. На миг. На тот самый миг, когда из памяти вылетело слепое обожание в глазах той арханы. И подумало вдруг: а как бы сделать, чтобы Рэми не смог больше так красоваться? Легко ведь…

— Подойди, — тихо позвал Миранис, скрывая от телохранителей свой гнев. И Рэми, все еще не ожидая подвоха, повиновался.

Какой же доверчивый. Слабый на самом деле. Перед своим принцем слабый, из-за уз богов, а там, за пределами этих покоев — герой. Хватит ему быть героем!

И Миранис ударил в первый раз. Кулаком в живот.

Телохранитель выдохнул едва слышно, посмотрел в глаза, отчаянно, непонимающе, и Миранис, повторив удар, на этот раз локтем, в бок, приказал:

— Проваливай! И не смей залечивать ран!

И выкинул из памяти побледневшее лицо телохранителя. Рэми не понимал, а Миранис ничего ему объяснять и не думал.

Пусть слегка помучается. Ему полезно. От пары синяков и уязвленной гордости еще никто не умирал. Зато пока Рэми будет потише, а Миранису станет поспокойнее. И на тренировочный двор не выйдет, вряд ли захочет раздеваться и объяснятся. А дальше… дальше будет дальше.

И, когда едва слышно ударила за Рэми дверь, постарался забыть ужас, плескавшийся в глазах собственного телохранителя.

В ту ночь он напился, до беспамятства. На следующий день пропустил совет, хотя его и звали. Что толку от этих советов? Изображать там глупую куклу? Смотреть на фальшивые улыбки советников? И слушать, слушать ни на миг не умолкающий в голове тонкий девчачий голос, повторяющий все те же слова: «Все знают, что Миранис глупый». И вспоминать недоуменный, полный ужаса взгляд Рэми? Брата? Носителя целителя судеб? Друга, что б его?

В стену полетела чаша, та самая, да не разбилась, перевернулся столик, и тотчас встал на место, когда вмешался дух замка… и сам замок слегка зазвенел, успокаивая, не понимая.

Мир и сам себя не понимал. Что он делает, ради богов! Вышел из своих покоев, столкнулся с дежурившим в приемной Рэми, спросил едва слышно:

— Ты один?

— Середина ночи же, — ответил телохранитель. — За дверью дозор… если хочешь, я могу позвать…

И согнулся от нового удара. Мир не знал, почему он бил, просто бил, наверное, потому что мог. Остановился лишь когда понял, что Рэми лежит на полу, сжавшись в клубок, прикрывая голову руками, и молча дрожит, ожидая нового удара. Он, легко положивший на лопатки трех дозорных, сейчас и не думал отвечать. Хотя если бы захотел…

— Проклятие! — прошипел Миранис. — Будь проклят и ты, и твоя верность!

Всех победит!

И вернулся в свою комнату, пить… забыться. Не думать… пролилось на столешницу пара капель вина… и Мир вспомнил о таких же каплях в приемной… кровь… кровь на полу. И его вырвало. В который раз за этот день.

Проснулся он поздним утром, на полу. Жмурясь от яркого льющегося в окна солнца, позвал хариба и приказал подать одеваться. Есть отказался… впрочем, пить тоже не стал, несмотря на глушащую боль, хватит ему спиртного.

И явился все же на прием послов. Ловил на себе хмурые взгляды отца, игнорировал ментальные вопросы телохранителей и, будто ни в чем не бывало, раскланивался с послами. Даже пару замечаний вставил относительно договора, наверное, дельных: во взгляде отца мелькнуло одобрение. Но спросить о Рэми не осмелился… Ни тогда, ни еще пару дней, когда телохранитель не появился на дежурствах. Ни когда услышал за своей спиной тихий шепот: «Не выходит из своих покоев… не ест… игнорирует зов учителя… не приходит на тренировки… не встречается с братом… отказывается видеть невесту и сестру… мой архан, что-то не так…»

— Я с ним поговорю, — пообещал Тис, а Мир вмешался:

— Ты оставишь его в покое.

— Мой принц…

«Явишься на ночное дежурство», — приказал Миранис и ожидаемо получил мгновенный ответ: «Да, мой принц».

— Я сам с ним поговорю, — пообещал Миранис, и содрогнулся от спокойствия в зеленых глазах Тисмена.

Телохранитель ему верил, они все ему верили, безоговорочно,… узы богов не оставляли им выбора. Даже Рэми… даже после всего этого… наверное… верил?

Проклятие!

— Мир, — тихо позвал Тисмен. — Ты почему так побледнел? Почему от нас отгораживаешься в последнее время? Почему опять пьешь? Что происходит? Скажи!

Что Миранис мог сказать? Он и сам не понимал, что происходит? Предпочитал не видеть, что Рэми нет не дежурствах, держать его подальше, чтобы снова не сорваться? Не словить в темном взгляде недоумения, зачатков отражения собственной ненависти.

— Не спрашивай! Все пройдет…

Наверное, пройдет.

Но ночь пришла, а покоя все не было. Он позвал свою новую любовницу, темнокудрую, милую, обнимая за талию слушал ее нежный шепот… яд ее слов:

— При дворе говорят, что ты прячешь своего телохранителя. Что он не выходит из своих покоях по твоему приказу… что ты ревнуешь… ты ревнуешь, дорогой? К этому?

И покоя опять не было.

Не выдержав, Миранис оттолкнул девушку, выбежал из спальни и схватил из рук поджидавшего хариба, личного слуги, плащ. Дежуривший у его дверей Рэми бросился следом. Идиот упрямый! Мысль пришла и исчезла, Мир несся по коридорам замка, зная, что телохранитель не отстает ни на шаг. Замер перед лестницей, вслушался в полную шорохов тишину замка, растворился в кутающем все вокруг полумраке, в тенях в складках темных портьер, в шорохе шагов телохранителя по толстому ковру. Смотрел вниз, за широкую, скрытую под темным ковром лестницу, в небольшую округлую залу, туда, где поблескивали в зеркалах, в начищенном до блеска паркете отражения светильников, и прошипел:

— Ты что еще не понял! Видеть тебя противно!

— Но, мой принц… — выдохнул Рэми и невольно отшатнулся, когда Миранис шагнул к нему. Боится? Не доверяет? Мысль пришла и ушла, навстречу ей поднялся страх: Рэми покачнулся наверху лестницы, и Миранис неосознанно потянулся к нему. Удержать! И вздрогнул, когда Рэми вновь отшатнулся, шагнул назад, посмотрел удивленно и… полетел вниз.

— Рэми! — выдохнул Миранис.

Удивление в темных глазах, мягкая, такая знакомая улыбка на пухлых губах, и время остановилось… Миранис сам остановился, замер, не в силах даже призвать собственной силы… и когда Рэми, наконец, долетел, перекатился по полу, застыл, сломанной куклой… сбежал по лестнице, упал рядом на колени, уже почти позвал Тисмена. Но Рэми лишь сел на полу, прохрипел:

— Все хорошо, мой принц, — хоть в глазах его плескалась боль и страх.

Паршиво… паршиво от этого страха. И от сжавшей горло совести.

— Проваливай в свои покои! — выдохнул принц.

— Но…

— Проваливай… я позову Кадма. И не показывайся мне до утра на глаза…

Твой хариб… он тебя исцелит… тогда и вернешься… но вслух Миранис этого не сказал. Поднялся, посмотрел хмуро на удивленного Рэми, и повернулся к дверям из коридора… плохо… боги, как же плохо! Что же он творит-то? Сегодня напьется, от души, успокоится, проспится, глядишь, и это раздражение уйдет… а потом… а потом надо будет что-то с этим делать.

Рэми на памяти Мираниса никогда и ничего не боялся. И только теперь…

И в этот день ваза, полетевшая в стену, вдруг развалилась на две аккуратные половины. Миранис выдохнул, опустился на колени, коснулся тонко вырезанного ажура и только тогда понял, что натворил.

«Явишься ко мне утром».

«Да, мой принц», — последовал немедленный ответ… едва слышным отблеском вопрос: «За что ты меня так ненавидишь, мой принц?»

Привиделось? Может быть… Миранис приказал замку не трогать осколки чаши и медленно поднялся. Приказал харибу подать легкий плащ и позвал дежурившего у дверей телохранителя. На этот раз — походившего на медведя Кадма. Огромный, мускулистый, с красиво очерченным лицом и собранными в хвост кудрявыми волосами, прирожденный воин, Кадм был к тому крайне умен. И сейчас его ум был так некстати.

— Мой принц? — спросил телохранитель. — Можешь объяснить, почему Рэми ушел с дежурства? Со мной он разговаривать отказывается, тебе отказать не может.

Как же плохо от этого «не может»-то!

— Объясню, — ответил Миранис. — Завтра.

— Хорошо, пусть будет завтра. А куда мы идем этой ночью?

— В храм Радона. Я должен… поговорить со своим небесным отцом…

Покаяться… наверное.

Кадм молча склонился в поклоне. Принял от своего хариба плащ, скрыл лицо под тенью капюшона, и открыв переход, прошептал:

— Я пойду первым, мой принц.

По другую сторону спал в ночной прохладе город. Рассыпалось по темному небу серебро звезд, вылезал из-за крыш тонкий месяц. Громоздкое, приземистое здание храма давило темным силуэтом, поблескивал в свете фонарей камень на широких ступенях, ведущих к всегда открытому главному ходу. А там, за спиной, журчала меж камней, спешила куда-то шустрая речка.

Миранис медленно вошел по ступеням, принял от телохранителя невесть откуда взявшийся (небось замок постарался) букет синих роз, и вошел в главный зал.

Он был обманчиво пуст: лишь где-то у стен мелькнули молчаливые тени жрецов, хранящих покой божества. Огромная статуя сидящего на небесном троне Радона казалась живой в отблесках лампад, и так же сильно пахло курениями… Миранис вздохнул едва слышно, взял от телохранителя букет и положил у ног своего небесного покровителя…

«Помоги мне, Радон! — выдохнул он, опускаясь на колени. — Помоги одуматься… я уже и сам не знаю, что делаю, не знаю, зачем. Не знаю, откуда во мне взялось столько ненависти… пойми… хотя я и сам себя не понимаю…»

Миранис прикусил губу, сжал кулаки и выдохнул то… чего и сам боялся.

«Убереги его от меня, мой небесный отец! Если… если я не могу его уберечь… то ты убереги… может, в Виссавии ему было бы лучше… может, нам всем было бы лучше…»

И вздрогнул, услышав:

— Мой принц?

Кадм, до этого стоявший в тени, немедленно вмешался. Встал меж Миранисом и тонким, низкорослым жрецом, спросил едва слышно:

— Пропустить его, мой принц?

— Пропусти, — сказал Миранис, поднимаясь.

Он узнал любимого ученика верховного мага и подумал вдруг, что, может, это знак… именно светловолосый, похожий на невинного мальчишку Лис ведь помогал когда-то Рэми вытащить Мираниса из ловушки Алкадия, именно Лис боготворил Рэми, вернее, Аши в нем. Именно Лис большей частью проводил церемонию привязки Рэми к Миранису, и именно он, наверное, сейчас был тем человеком, с которым можно поговорить…

Жрецы не выдают поверенных им тайн. А Лис был истинным жрецом, тихим, спокойным, умеющим слушать. И когда они медленно шли по пустынным галереям храма, когда Миранис говорил, сбиваясь… временами мучительно долго подбирая слова, не в силах оправдать свою дурь, Лис слушал. Внимательно. Спокойно. Не осуждая, не оценивая.

— Дивно все это, — сказал он, когда Миранис закончил. — Так непохоже на тебя, мой принц.

— И не говори…

— Нет, та ревность, что ты чувствуешь к телохранителю, как раз понятна, — Миранис вздрогнул, но промолчал. — А вот то, что ты с этим делаешь… и как потом мучаешься… Кто-то искусно играет на твоих слабостях…

Миранис лишь пожал плечами, подошел к перилам и посмотрел вниз, где спал город в огнях фонарей. Прогрохотала по камням карета, что-то крикнул проходивший по мосту пьяница, а с реки тянуло влажной прохладой.

— Спасибо… но я не хочу оправдывать свою глупость внешним воздействием.

— И это делает тебе честь, мой принц.

— Ничего не делает мне честь… он… он даже не пытается сопротивляться, Лис. Он поверил мне… он стал моим телохранителем, хотя мне равен… больше, чем равен. И я не понимаю, что я делаю… и как с этого ужаса теперь выбраться. Я даже другим телохранителям не могу в этом признаться, мне… стыдно. Но как только я вижу Рэми, разум отказывает…

— Мой принц, могут ли наши люди осмотреть твои покои?

Миранис вздрогнул. Потом пожал плечами, прохрипел едва слышно:

— Приходите завтра, после обеда, когда я высплюсь…

… и успокоюсь.

И уже в замке спокойно принял от хариба зелье и забылся тяжелым сном. И снилось ему… он не помнил, что снилось.

***

— Ты оставила то, что я просил?

— Да… под кроватью, как ты и сказал… но, надеюсь, телохранители…

— Телохранители не найдут, пока не будут знать, что искать.

А когда будут знать, то, скорее всего, будет слишком поздно. Если брат не подведет. Ну и если подведет… жаль эту дуру, другую такую любовницу придется поискать…

Но игра начинала затягивать. А то, что вытворял Миранис превзошло все ожидания.

«Теперь ты можешь действовать, брат».

— У меня для тебя еще одна маленькая просьба, — прошептал он ей на ухо. — Совсем маленькая, моя малышка…

— Но…

— Я награжу тебя… я приготовил для тебя подарок. Не тут, в городе. Завтра в нашей любимой таверне? И я буду твоим весь день, всю ночь…

Она никогда не могла отказать. Не ему. И все же это человеческое обличье просто великолепно! Может, все же не дать брату все испортить?

2. Арман. Жертва

Вокруг царили хаос криков, запах крови и давящая на плечи жара. Узкие улицы утопали в солнечном мареве, но тварям, видимо, это не мешало. Стараясь забыть о страхе, Майк склонился над очередной жертвой и выругался про себя, когда дозорный заслонил его от нападения. С легким чавканьем вошел меч в худое, сотканное из мышц тело, лязгнули так близко зубы, и огромный, похожий на облезлого волка, зверь упал рядом, пачкая все вокруг подозрительно черной кровью. Кто— то крикнул, Майк обернулся. Бросил дозорному:

— Я буду сидеть под щитом, — и вздохнул едва слышно, когда рослый и плечистый Джейк послушно шагнул навстречу рычащему хаосу.

Майк даже не пытался вмешаться: там, за щитом от него было мало толку. Воин он никакой, маг тоже слабенький, так что помочь ничем не может… может лишь защитить себя невидимой преградой, об которую расплющила нос очередная нечисть.

Хорошо влетела, аж кровавые сопли по щиту размазала. И сразу же взвизгнула, когда в нее до рукояти вошел меч. Щит оросило темными брызгами. Тварь обмякла, дозорный позвал свое оружие, и клинок с легким шелестом вышел из мертвого уже тела и полетел к хозяину.

Майк лишь вздохнул, присмотревшись к умершей. Молодая, красивая, в светлом платье, окрашенном теперь кровью. На руках — еще совсем новые свадебные браслеты… на ее распоротый живот смотреть не хотелось. Вспомнилась собственная старшая сестренка, что тоже недавно вышла замуж, перехватило на миг дыхание, и Майк, вздохнув, закрыл умершей глаза. Тут не помочь. Вообще не помочь. Можно лишь укрываться щитом и не подставляться, пока дозор не закончит зачистку.

Он аккуратно передвинулся к мертвой твари, потащив за собой щит. Присмотрелся к рыжей в черных подпалинах шерсти. Провел ладонью над узкой, так похожей на волчью, мордой, растер меж пальцами остывавшую кровь, и, уже не сомневаясь, сунул руку в теплую еще рану, считывая, задыхаясь от нахлынувших на него чужих чувств: злобы, жажды крови, страха…

— Закончил? — спросил знакомый голос, когда Майк вынырнул из черного омута.

Майк кивнул, и тот же холодный голос продолжил:

— В следующий раз проси считать нечисть магов, а не убивайся сам. Ты даже заслоны нормально поставить не в состоянии… своей работы мало? Так добавлю. В замок его! Под охраной! — Майка грубо дернули за ворот, заставив подняться. — Остальные проверить, не осталось ли тут еще этой гадости.

— Сам дойду, — выругался Майк: за год, проведенный в отряде, он так и не привык к навязчивой опеке дозора. И сразу же вздрогнул, наткнувшись на язвительную улыбку старшого.

Арман, внешне спокойный, высокий, поджарый, будто сотканный из мышц, стоял возле Майка, сжимая окровавленный меч. Всегда аккуратная, белоснежная одежда его теперь была заляпана темными каплями, светлые, почти под цвет бледной кожи, волосы растрепались, а в серебристых глазах застыла тень ледяного гнева. Арман посмотрел на Майка, сказал так пугающе спокойно, и от одного голоса его меж лопаток пробежал холодок:

— Не возражай. Возвращаешься в замок под охраной, сам знаешь, что тебе в делать, не маленький. Нечисть осмотрят маги, будь готов к их отчету.

— Да, старшой, — выдохнул Майк.

Арман едва слышно свистнул, и в глубине улицы сразу же раздался топот огромных копыт. Дозорные привычно дали дорогу, Майк слегка отшатнулся, на узких губах Армана появилась едва заметная улыбка. Искра, огромный, иссиня-черный, с бегущим по шкуре огнем, подлетел к хозяину, потянулся точенной мордой к его обтянутым белоснежными перчатками ладоням, и с длинной, до земли, гривы упала на мостовую россыпь искр.

И как только Арман не обжигается? Вскочил на коня, не обращая внимания на искры, погладил его по лебединой шее, повел пальцами за танцем огня по шкуре, добавил:

— Если что выяснишь, свяжешься со мной. Вечером я тебя найду. Ты, — кивнул он дозорному, что должен был сопровождать Майка, — возвращайся как можно скорее. Неизвестно, когда еще одна волна будет, люди нам пригодятся.

И развернув танцующего от нетерпения коня, направил его в лабиринт узких улиц.

Люди ему пригодятся… Майк горестно вздохнул: воины и боевые маги ему пригодятся, а Майк, как всегда, будет отсиживаться в безопасном замке.

— Чего приуныл, дознаватель? — ударил его по плечу один из дозорных. — Вали к своим книжкам! И найди, что это такое и какого хрена оно сюда приперлось. Нас уже седмицу в столице эти твари развлекают, еще немного и мы выдохнемся, и будет нам всем…

— Понял, — прервал его Майк. — Найду, не сомневайся.

А в голове почему-то билось одно единственное слово… «развлекают».

***

Замок томил приятной прохладой, белоснежные покои казались такими чистыми, по сравнению с их владельцем… Арман с облегчением скинул с плеч тонкий, выпачканный кровью плащ, туда же бросил перчатки и обе туники, развязал окровавленными пальцами широкий, шитый серебром пояс и подождал, пока хариб справится с застежками на тонких, летних сапогах.

Кровь! Ею пропахло все: кожа, волосы. И даже когда хариб убрал грязную одежду, легче не стало: Арман мечтал смыть с себя всю эту грязь. Всю усталость последних дней. Предсмертный визг нечисти и крики умирающих людей. Мечтал. Но времени не было, и передышка могла оказаться слишком короткой.

— Поторопись! — приказал он Нару, направляясь в купальню.

Знакомый до боли белый мрамор, по которому ходили водяные блики, едва ощутимый запах жасмина, и тишина, нарушаемая лишь всплесками воды. Все это казалось нереальным, давно забытой сказкой, которая в один миг может прерваться визгливой песней рожка. Тревогой.

Потом. Может быть. А пока Арман медленно, наслаждаясь каждым движением, вошел в бассейн, опустился в прохладную воду, и подождав, пока Нар сядет на край бассейна, оперся спиной о колени своего хариба.

— Мой архан, тебе стоит отдохнуть, — сказал Нар, осторожно втирая приятно пахнущую кашицу в волосы Армана. — Скоро бодрящие зелья перестанут действовать, и тогда ты свалишься…

— Думаешь я не знаю? — прошептал Арман, откинул голову на колени Нара и закрыл глаза. — Все знаю. Но у меня нет выхода… сейчас любой воин важен. И мои люди сражаются более слаженно, когда я с ними.

Потому что знают, что Арман их не бросит. Что делает больше, чем требует от них. Что его клинок не знает промаха, а на тренировках среди дозора он всегда первый. Не мог себе позволить быть вторым…

Лишь Кадму, телохранителю силы, он всегда уступал. Но телохранитель никогда и не брал его на показательные поединки, берег его репутацию, зато другим дозорным из отряда Армана везло гораздо меньше: доставалось им на тренировках от телохранителя регулярно, а в последнее время, говорят, еще и от брата…

Рэми… и не скажешь ведь. Гибкий, но не худой, грациозный, что, казалось, переломишь одним движением, он на тренировочном дворе уже многих клал на лопатки. Кадм, что его учил, лишь посмеивался. Но равным себе противником явно не считал: в паре ощутимо берег, и Арман его понимал. Рэми все же был больше, гораздо больше, магом, чем воином. И Арман знал, что Рэми придется долго стараться, чтобы догнать брата в воинском искусстве.

Если когда-то догонит.

С таким магическим даром ему, собственно, и догонять не обязательно. Дозор его охранит не менее старательно, чем самого наследного принца. Да и Кадм, судя по всему, напарника в обиду давать не намерен, столько раз от грани отводил, что Арман уже устал считать.

— Мой архан, — тихо прошептал Нар, и с его пальцев полилась магия… немного: хариб, как и его архан, не был сильным магом, но этого хватило, чтобы на миг забыться тяжелым сном, а когда Арман проснулся, Нар уже смыл пену с его волос, и тихо позвал:

— Вставай, мой архан. Я помогу тебе одеться. Повелитель ждет.

Купание, короткий сон и помощь Нара помогли: Арман уже почти не чувствовал усталости, хотя и знал, что это ненадолго. Он послушно встал у края бассейна, раскинув руки, ждал терпеливо, пока хариб справится со сложным церемониальным одеянием, хотя ненавидел ждать. Но не мог явиться к повелителю в неподобающем виде.

Начал Нар с нижней туники, белоснежной, мягкой на ощупь, с вышивкой серебром по вороту. Ловкими движениями пальцев скрепил нежную ткань по швам миниатюрными, тонкой работой застежками: арханы не носили сшитой одежды, и иногда Армана это дико раздражало.

— Мой архан, — начал вдруг Нар, и Арман, уловив в его голосе плохо скрываемую неуверенность, слегка напрягся. — Твой брат.

— Что мой брат? — тихо поинтересовался Арман.

Он не видел Рэми уже седмицу, хотя они и жили в одном замке: эти волны нечисти ели все время Армана, все его силы. Да и что с Рэми может стать? В замке, под защитой самых сильных высших магов? Прочем, братишка всегда отличался способностью влипать в неприятности…

— Я встретил его вчера, в коридоре, — продолжил Нар. — Рэми… страшно похудел. Осунулся. Прошел мимо и даже не заметил…

— Вот как, — прошипел Арман, когда Нар закончил с его штанами и принялся за верхнюю, полупрозрачную тунику. — И что сказал Лиин?

— Хариб твоего брата отказался что-то объяснять, ты же знаешь…

— Рэми приказал, — закончил за него Арман. — Это похоже на моего брата. Проклятие! Всего пару дней меня в замке не было, а он опять! Что говорит его учитель? Другие телохранители, Миранис?

— Мой архан, я не осмелился их спрашивать…

Ну да, кто из них будет разговаривать с харибом? Но с Арманом еще как будут! Если не как со старшим столичного дозора, то как с главой одного из самых сильных родов в Кассии, а будут! Щелкнули серебряные браслеты на запястьях, обнял широкий пояс, и Арман сел на приготовленный для него табурет, позволяя себя причесать и разрисовать лицо тонким узором рун.

«Ну что-то же ты выяснил, — спросил Арман мысленно, чтобы не мешать Нару работать, — не так ли?»

— Это тебя не обрадует, архан, — мягко ответил Нар, выводя тонкой кистью узор на щеках Армана.

«А тебя сейчас кто-то просит меня радовать? Говори!»

— Рэми заперся в своих покоях, выходит только на дежурство. Замок сказал, что еда его возвращается почти нетронутой. Что архан забросил свои книги, так что я не совсем понимаю причину этого затворничества, — Арман тоже не понимал, но, несомненно, поймет. — Он больше не тренирует с Кадмом и дозорными, — а ведь так любил эти тренировки, — и ссылается на занятость, не встречается со своим учителем.

— Я понял, не продолжай! — сказал Арман, поднимаясь.

Замер на миг, когда хариб слегка поправил, сформировал теми же застежками складки на верхней тунике, взял со стола приготовленные для него белоснежные перчатки и посмотрел внимательно на Нара:

— Тебя-то что грызет, мой друг?

Нар накинул на плечи Армана тонкий плащ, скрепил его у шее серебряной фибулой с крупным брильянтом и тихо прошептал:

— Прости, что я недоглядел его, мой архан.

— Рэми большой мальчик, — ответил Арман, оглядывая себя в зеркало: серебро вышивки по тонкому шелку, мягкий блеск драгоценных камней, холодность во взгляде. Арман прикрепил к поясу тонкий клинок, что служил скорее для украшения, чем для защиты, и криво улыбнулся: — Давно уже отвечает за себя сам.

Но в душе спокойствия не было. И ожидавшие за дверьми придворные это почувствовали: на их холенных лицах промелькнул плохо скрываемый страх. Как животные, они чуяли свежую кровь на руках Армана, как и клубившуюся в его душе, хоть и хорошо скрываемую ярость. И замерли, когда Арман сказал:

— Я пойду один.

— Но повелитель тебя ожидает, мой архан, — начал один из придворных, и осекся под взглядом Армана.

— Я не заставлю повелителя долго ждать.

В покоях брата, столь же белоснежных, как и у Армана, было тихо и неожиданно пусто. Стулья вдоль стен, полки с книгами, тяжелый стол из белого дуба, на которым были небрежно брошены какие-то бумаги… пусто.

А ведь Арман помнил, как еще седмицу назад тут клубилось от просителей. Рэми любил помогать, временами слишком любил, и казначей их рода недовольно хмурился, пытался пожаловаться Арману на излишнее расточительство архана Эррэминуэля, на что Арман лишь раздражительно отмахивался, пополняя казну доходом с их поместий.

Поместья приносили столько, что даже Рэми было потратить не по силам, так что пусть братишка будет добрым, если ему так хочется. Тем более, что каждая его помощь возвращалась к роду сторицей, приводя под крылья клана преданных, охочих работать людей, которые намолиться не могли на своего нового архана. На Рэми. На задумчивого, спокойного, всегда и для каждого находящего нужное слово.

Арман знал его другим. Свободолюбивым и упрямым, а временами и невыносимым. Арман знал, как брат умеет вспыхивать и гореть в своих эмоциях, как сжирает сам себя в поисках вины там, где этой вины нет и быть не может. Рэми целитель. Всех и всегда хочет спасти и переживает каждую свою неудачу.

Но когда в нем поднимала голову вторая душа, целитель судеб, взгляд Рэми ужесточался, смотрел в самую душу и слова его били подобно кнуту. И помогал братишка только тем, кто на самом деле в этой помощи нуждался. И жестко прогонял, даже карал пытающихся обмануть, потому постепенно и обманывать его опасались. И жулики начали его бояться, а Зир, глава темного цеха лишь посмеивался:

— Твой брат нечто. Хорошо, что не все такие, а то бы нам работы не было…

Не все были «такие» и среди придворных. И Арман начал замечать, что часть придворных брата откровенно избегает, боится вставать на его пути, прячется в тени, когда он проходит мимо. И начал за брата сильно опасаться, незаметно усилив вокруг него охрану.

Не зря: Рэми пару раз пытались отравить. Присылали не слишком безопасные подарки, пытались пырнуть ножом в толпе. Пока удавалось атаки незаметно отбить, а особо ретивым дать понять, что не стоит… ой не стоит ссориться с северным родом и его главой, и атаки прекратились… но… судя по всему, Рэми все равно достали. Вопрос только — как?

У дверей в спальню брата Армана ждала неприятная неожиданность: Лиин, хариб брата. Такой же внешне хрупкий, как и Рэми, с похожими, выразительными глазами и огромным, столь редким в Кассии, даром целительства.

— Мой архан, — поклонился он, не отходя от заветной створки. — Прости, но я не могу тебя пропустить.

— Ты не можешь что? — тихо переспросил Арман, ушам своим не поверив. — Ты меня не пускаешь к брату? С каких пор, Лиин?

— Мой архан, — явно смутился хариб. — Пойми… твой брат только что заснул, лучше его не тревожить…

— Опять кошмары? Я с детства с ними справлялся и теперь справлюсь, пропусти.

— Нет, мой архан…

— Значит, он не только не ест, но и не спит в последнее время, не так ли, Лиин?

— Арман… — прохрипел хариб, и в темно-карих глазах его Арман перехватил неприятный отблеск страха.

Лиин впервые от посвящения в харибы назвал Армана по имени, что было само по себе редким чудом, а еще большим чудом было то, что Лиин явно хочет, чтобы Арман вмешался, но все равно его не пускает.

Приказ Рэми, не иначе. И Лиин скорее умрет, чем его нарушит. Впрочем, времени и так не осталось, повелитель ждет. Повелитель не любит ждать. И Арману уже давно пора идти… только…

— Ты понимаешь, что говоришь о нем как о больном? Ты, один из самых сильных в Кассии целителей, не можешь помочь своему архану? Не пугай меня, Лиин.

Блеск отчаяния в глазах хариба, значит, все на самом деле плохо.

— Ты не понимаешь…

— Это опасно?

— Мой архан, — выдохнул Лиин, и Арман понял, что не совсем.

— Мой брат выходит только на дежурства? — поинтересовался он.

— Да, мой архан.

— И когда следующее дежурство?

— Завтра, мой архан… с самого утра.

— Значит, завтра я навещу своего старого друга, Мираниса, — усмехнулся Арман, и вздрогнул, когда на лице Лиина вспыхнула надежда. — И не предупреждай об этом визите моего брата, слышишь? Как и не говори о том, что я приходил.

— Да, Арман, — вновь назвал его по имени Лиин. И схватил вдруг Армана за рукав, сминая дорогую ткань:

— Только приди. Обязательно приди, слышишь!

— Уж не сомневайся, — резко ответил Арман, и осторожно, чтобы не порвать тонкую ткань, высвободив рукав, вышел из покоев брата.

В коридорах было спокойно и тихо. Догнала его, молча присоединилась свита, и Арман, наскучив петлять по коридорам, спросил разрешения и, получив ответ, приказал их перенести в покои повелителя. Мелькнуло вокруг, окрасилось синим, засверкало серебро вышивки по гобеленам вдоль стен в малом тронном зале, и ступни сразу же утонули в толстом ковре. Арман опустился перед высоким троном на колени, склонил голову и сложил на груди руки, мысленно сказав:

— Мой повелитель, ты звал?

«А ты не спешил, Арман», — ответил повелитель мысленно, и Арман понял, что этого разговора не должен слышать никто: ни его свита, ни столпившиеся вдоль стен многочисленные придворные.

Только почему тогда говорят они не наедине, а в этом зале? При всех? И ответ пришел сразу сам собой: чтобы Арман держал себя в руках и не срывался, значит, разговор будет неприятным.

«Прости, мой повелитель, я…»

«Пытался навестить своего брата? — Арман вздрогнул, как от удара бичом. — Так и я хочу поговорить с тобой о твоем брате. Алкадий вернулся в столицу. И ты знаешь, что это значит».

Арман очень хорошо знал, что. Что Рэми вновь попытаются убить. И это не тупые придворные, с которыми Арман справятся, а кто-то более сильный. И пылающий ненавистью.

«А теперь слушай, Арман. Я не в силах уберечь от Алкадия Мираниса, а, вместе с ним, и твоего брата. И ты будешь не в силах. И единственная возможность, что Кассию этот конфликт не затронет…»

Он все говорил, говорил, а Арман слушал, боясь даже пошевелиться, вглядываясь в синий ковер до боли в глазах. И вечер медленно перерастал в ночь, загорались в зале один за другим светильники, озаряя все вокруг мертвенным светом. Придворные замерли, не смея нарушить молчаливого диалога. Повелитель был прав, Арман очень даже понимал, что прав, но… страшной была эта правота.

«Ты знаешь, что надо делать, мой мальчик», — уже гораздо мягче сказал повелитель.

«Но мой брат выбрал…»

«Твой брат никогда не будет истинным телохранителем Мираниса. И ты это знаешь, и он, и Миранис — знаете, хоть никто из вас не хочет в этом признаваться. Именно потому я стараюсь отгородить его от политики Кассии: очень скоро наши дороги могут разойтись. Я не призываю тебя отказаться от брата, Арман, отнюдь, только помни… что ты глава северного рода, ты должен служить Кассии, тогда как твой брат…»

«Я понимаю, мой повелитель».

«Тогда сделай то, что должен сделать. Как бы тяжело тебе не было. И я знаю, что прошу от тебя многого, но ты единственный, кто может повлиять на Мираниса…»

«Другие телохранители…»

«Другие телохранители не будут об этом знать, Арман. Мой сын должен сам принять решение, только тогда его жертва не станет напрасной. И ты будешь ему единственной в этом поддержкой. Я надеюсь, ты это понимаешь. Я надеюсь, ты сделаешь то, что будешь должен сделать, когда…»

«Мой повелитель, — взмолился Арман. — Может, все же…»

«Нет, Арман. Перед посвящением Нэскэ долго говорил с Аши. И вторая душа твоего брата тоже искала другой выход… но иногда его просто нет. А если и есть, то лучше бы не было. Я с этим смирился. Но спасение нашей страны не в моих руках, а в руках моего сына. А потом в твоих, Арман».

«Да, мой повелитель. Я сделаю все, о чем ты… просишь».

«Знаю. Потому тебя и выбрал».

Арман медленно встал, понимая, что аудиенция закончена. И показалось ему, что стены зала обрушились ему на плечи.

***

Майк мерил шагами небольшой зал, раздражая при этом дозорных. Один из них, тот, что постарше, уже давно не раз и не два намекнул, что Майку доложат, когда Арман выйдет от повелителя… но дознаватель не мог просто так сидеть и ждать. Нетерпение сжигало, мозг лихорадило от наплыва мыслей, и Майк понимал, что если он прямо сейчас ничего не сделает…

Стемнело. Зажглись светильники. Огромные окна отражали все, как зеркала, и бледное в веснушках лицо Майка, и его растрепанные волосы, и несуразную фигуру.

Не похож он на архана, не дотягивает. Тем более — не дотягивает до дознавателя столичного дозора, но…

Но… сейчас это не так и важно.

— Что ты тут делаешь? Да еще в таком виде? Хотя бы при дворе мог бы одеваться соответствующе.

Ругает… Пусть! Майк оглянулся, натолкнулся на холодный взгляд Армана и нервно сглотнул. Он уже давно и долго думал, что скажет своему старшому, но теперь, когда Арман был рядом, не мог выдавить ни слова.

Арман был обычно спокоен, но когда что-то касалось его брата… мог отреагировать совсем неожиданно.

— Идем, — поманил его Арман, и коротким жестом отпустил свиту.

Видно было, что дозорный устал, сильно устал. Лицо его посерело, под глазами залегли круги. И Майк знал, что не облегчит ношу Армана, но сказать это был должен!

— Ну же… — нетерпеливо потребовал Арман, когда они оказались в его покоях. Он опустился в кресло, устало откинулся на его спинку, и только сейчас Майк понял, как дозорный выдохся за эти дни. Не удивительно.

Сразу же подошел к Арману хариб, слегка ослабил воротник его туники, подал зелье, от которого несло магией. Белизна спальни Армана сейчас, в свете светильников, отливала желтизной, вышитые на гобеленах серебром знаки рода чуть поблескивали, кровать спряталась под опущенным тяжелым балдахином, а сами покои показались меньше, уютнее…

— Говори, Майк… — хрипло сказал Арман, отдавая харибу пустую уже чашу.

— Я подумал, мой архан, что это очень затратно магически пускать в столицу нечисть. Надо каждый раз преодолевать нашу защиту, которая не так и слаба, и сил в это вложить надо очень много…

— Дальше.

— Тем не менее защиту ломал один и тот же маг, почерк тот же. Бьет он метко, слаженно, в наши слабые места, будто их знает… только привкус у силы тот же, а все же слегка разный будто…

— Мы имеем дело с магическим вампиром, — быстро окончил за него Арман. — И ты думаешь, что это Алкадий.

— Очень может быть, мой архан, другого мага, который может пить чужие силы, мы не знаем, только где он взял столько магии… Да еще и такой…

— … какой?

— В его силе много грязи, будто она…

— … понятна, откуда она, — оборвал его Арман, принимая от хариба вторую чашу. — Наш Алкадий нажрался магии в темных землях, оттуда же приводит сюда нечисть. Только вот зачем?

— Думаю, на этот вопрос легко ответить, мой архан. Чтобы вы торчали в столице, а не в замке. Потому что в замке происходит что-то, чему вы можете помешать… и этим что-то может быть только ваш…

— Рэми! — выдохнул Арман, будто вмиг растеряв всю свою усталость. — Они хотят достать моего брата!

— Несомненно… судя по слухам, что ходят в замке, им это удалось.

— А это мы еще посмотрим. Отдохни немного, а потом собери все, что можешь, о моем брате. Завтра я собираюсь навестить его и наследного принца, а перед этим охотно выслушаю твой доклад.

— Да, мой архан, — поклонился Майк и вышел.

Арману надо отдохнуть… пока он еще может. А перед рассветом Майк узнал о новой волне нечисти. Вздохнул слегка и помолился Радону, чтобы битва унесла как можно меньше жизней дозорных и невинных людей. И чтобы Арман, их старшой, пережил и эту битву.

3. Рэми. Смерть

Ночью аромат роз был сильнее, интенсивнее. Широкая тропинка терялась в тенях, поскрипывал под ногами гравий, и ласково, нежно блестели фонари по обе стороны дорожки. Аланна нашла в кустах розы знакомую скамейку, опустилась на нее, сминая в ладонях тонкие перчатки… она вновь попыталась. И вновь не получилось…

— Не спится? — спросил кто-то, и опустился на скамью рядом с ней.

— Арман… ты…

— Я, — голос Армана убивал холодом.

Старшой вытянул из манжета платок, и аккуратно провел по щекам Аланны… она даже не заметила, что плакала. Отвела взгляд, прикусила губу, смяла еще сильнее несчастные перчатки и спросила:

— Зачем ты пришел?

— Это уже неважно, — ответил Арман. — Вижу, что ты тоже не знаешь, что творится с твоим женихом.

Он притянул Аланну к себе, поцеловал в волосы, прошептал ей на ухо:

— Тише, тише… завтра я все исправлю. Поплачь, если хочешь… ты ведь мне уже давно была как сестра, а вскоре ею на самом деле станешь.

И Аланна, вцепившись в тунику Армана, сделала, как он хотел.

***

После первого удара боли почти не было, было удивление. Рэми смотрел на Мираниса и не мог поверить, что перед ним принц… перекошенное ненавистью и злостью лицо казалось безумным, а чужие эмоции лились в душу, отравляя ее незнакомыми доселе оттенками.

Миранис ударил еще раз, Рэми выставил меж собой и принцем щит: он больше не хотел чувствовать то, что чувствовал Миранис, отказывался. Он смотрел в глаза Миру и искал черты того, кому по собственной воле согласился служить… кому давал клятву, ради Радона! И не находил. Он не знал этого человека, не хотел знать, и понял вдруг, что его жестоко обманули. И тот Миранис, которого он знал еще вчера был всего лишь выдумкой.

Он… дал себя поймать в ловушку… себя и живущего в нем Аши!

Рэми почти не услышал приказа принца, вернулся в свои покои и в бессилии опустился по стенке на пол. Белизна покоев плыла перед глазами, раздражала, горло сжала тисками беспомощность, сила, уже давно послушная, так и норовила выбухнуть наружу, разнести этот проклятый замок!

Рэми рвался в сетях богов, как бабочка в паутине. Пытался задушить в себе верность Миранису, навязанную узами привязки, но не мог, видят боги, не мог, он и теперь не мог перестать ему доверять! А ненависть принца причиняла боль сильнее физической… Рэми задыхался, а не мог освободиться из проклятых уз! Это все магия! Это все спавший теперь в его душе Аши! Это все проклятая воля богов!

Он знал, знал, не стоило соглашаться на ритуал, не стоило становиться телохранителем принца, но все равно им стал! Идиот! Боги, какой же он идиот!

Ударил по натянутым нервам треск: вошедший в спальню Лиин выпустил из рук поднос. Замок быстро убрал еду и осколки посуды, а Лиин, забыв зачем пришел, встал на колени рядом с Рэми, прохрипел:

— Мой архан, что случилось?

— Ничего не случилось, — выдохнул Рэми.

Что он мог сказать? Что жестоко обманулся? Что отдал свою судьбу, судьбу своих родных, Лиина, в руки мрази? Что тот принц, которого он знал, не существует? А существует лишь чудовище, что Рэми откровенно ненавидит? И что он сам не может ненавидеть это чудовище в ответ?

Боги, он даже убежать не может! Ничего не может… сам, своими же руками, привязал себя к принцу, боги, сам! Сам!

Рэми засмеялся, надрывно, безумно, почти наслаждаясь болью в боку. Медленно поднялся, стянул с плеч тунику и услышал, как ахнул за его спиной Лиин:

— Мой архан, откуда у тебя эти…

Синяки? Рэми усмехнулся. Ну да, синяки. Которые нельзя исцелять. Нельзя так нельзя, переживет.

Он долго отмокал в бассейне, слушая, как едва слышно журчит вода. Закрыл глаза, пытаясь успокоиться, дышать ровно…

Лиин пару раз встревал в его мысли. Пытался убедить попросить о помощи. Кого просить? Брата? У Армана и без того хлопот хватает, так его еще и с лучшим другом, наследным принцем поссорить? Других телохранителей? Они всегда будут на стороне принца, не Рэми.

Хуже была та тоска внутри. То неверие, что Мир, его принц, человек, которому он служил, был на такое способен. Невозможность ответить… рука не поднималась… и Рэми сам себя ненавидел за это. За эту паршивую, постыдную беспомощность!

— Нет, — ответил, наконец, Рэми. — Я ни к кому не пойду за помощью. И ты никому ничего не скажешь.

— Но мой архан!

— Это приказ, Лиин, — спокойно ответил Рэми. — Я редко приказываю, но теперь, наверное, вынужден, не так ли?

И посмотрел на хариба пытливо. Лиин сник и больше ничего не сказал. Лишь кривил губы, обтирая своего архана, стараясь не задевать огромного, наливающегося синевой пятна на животе. Болел синяк несильно, лишь при резких движениях, и боль та была достаточно терпима. Но Рэми знал, что на этом ничего не закончится.

После следующей встречи с Миранисом он едва дошел до своих покоев. Едва слышно звенел от беспокойства замок. Испуганный и бледный Лиин помог добраться до кровати, и опять ничего не сказал, лишь в выразительных глазах его застыл ужас. Он отер кровь, перевязал раны, дал какого-то зелья, и Рэми на этот раз не сопротивлялся. Устал сопротивляться. Свернулся клубком и забылся тяжелым сном…

Он проспал весь следующий день, не в силах проснуться. Есть не хотелось. Вставать тоже — в плену тяжелой полудремы было хорошо и приятно. И узы богов не тянули довериться Миру, постараться его оправдать. Рэми не хотел оправдывать, умом. Аши в нем, увы, давно и всех оправдал…

— У тебя жар, мой архан, — шептал где-то рядом Лиин и обтирал Рэми холодным полотенцем.

На миг становилось легче, потом опять наваливалась предательская слабость.

Рана на боку воспалилась, Лиин все чаще шептал рядом молитвы, вроде, кто-то приходил, но потом вновь уходил, остановленный харибом… и тогда Миранис вновь позвал.

— Не иди, — умолял Лиин, когда Рэми поднялся с постели.

— Увы, у меня нет выбора.

И Миранис продолжит издеваться. Встать с кровати удалось со второго раза, первый шаг показался невозможным, второй дался легче. Рэми с благодарностью принял от Лиина какое-то зелье, и сразу же в голове прояснилось, а раны стали болеть меньше. Он даже смог одеться и явиться на дежурство.

Кадм окинул его внимательным взглядом и вышел, оставляя одного в прихожей. Рэми пропустил к принцу любовницу и медленно сел на стул, пытаясь выдавить из головы противную одурь. И даже не заметил, как вокруг вдруг стало темно, с ужасом поняв, что забылся на дежурстве. Узнает кто, до добра это не доведет. Да, за дверью стоят лучшие дозорные, в прихожей никого нет и войти сюда, минуя охрану замка, почти невозможно, но…

От страха сразу стало легче. Рэми с трудом встал и прислушался, молясь всем богам, чтобы Мираниса, пока он был в без сознания, не достали. Тихий шорох слов за стеной… льется лунный свет по начищенному до блеска паркету, чуть поблескивает серебро вышивки на казавшихся черными гобеленах, а за окном рассыпались по парку огни фонарей.

Рэми еще раз прислушался к тишине за стеной, как вдруг Миранис встал с кровати и вышел из покоев сам. На ходу приказав дозору позаботиться об оставшейся в спальне девушке, Рэми бросился за принцем. Пролетел вслед за ним по запутанной сети коридоров, остановился редко, когда Миранис встал наверху лестницы, хотел что-то сказать…

Принц шагнул вдруг к Рэми, что-то сказал, и неосознанный страх заставил сделать шаг назад. Еще не понимая, что происходит, Рэми полетел вниз, пересчитывая боками ступеньки. Упал, задохнулся от боли в груди, и вздрогнул, увидев рядом испуганного, взволнованного Мираниса…

Тихое «мой принц» застыло на губах. Сейчас Мир был таким, как прежде… теперь Мир на самом деле беспокоился, но снимать щиты и считывать его эмоции Рэми боялся. Боялся обмануться. Лишь смотрел ошеломленно на того, знакомого Мираниса и казалось ему…

Что сейчас принц поможет встать… и позовет целителей, но… Мир очнулся будто в один миг, приказал холодно возвращаться в свои покои, и Рэми не осмелился ослушаться.

— У тебя два ребра сломаны, — вскрикнул Лиин. — Как долго ты еще выдержишь, мой архан? Хватит, может? Скажи!

Хватит? Рэми задумчиво сел на кровати. Мерзко все это. Паршиво…

— Помоги мне заснуть, Лиин, Мир меня скоро позовет.

— И опять изобьет? — вскричал Лиин. — Мой архан!

— Лиин, — тихо ответил Рэми. — У меня нет сил сейчас спорить, пойми. Хочешь помочь, помоги мне заснуть. И не… чувствовать боли. Не хочешь помогать, просто выйди, хорошо?

— Да, мой архан, — смирился Лиин и приготовил для Рэми сонное зелье.

Странно, что он не порывается лечить магией. Но… думать о странностях сил уже не было… И стоило Лиину справиться с перевязкой, как Рэми забылся тяжелым, полным ноющей боли сном. Хариб все время был рядом. Помогал переворачиваться, обкладывал подушками, поил какими-то горькими зельями. И тихо ругался в ответ на стоны Рэми.

— Опять жар, — выдохнул он. — Мой архан, ну скажи ты, наконец, брату.

— Идиот… — ответил Рэми. — Хочешь его убить?

Если Мир не пощадил связанного с ним узами богов телохранителя, то «друга» тоже щадить не будет. Телохранители больше ведь, чем друзья…

Утром, когда белоснежную, как и брата, спальню залило солнечным светом, он терпел, пока Лиин перевязывал ему грудь, и тихо сказал:

— Я знаю, что ты не понимаешь. Чувствую это. Перестань, Лиин, мне и так нелегко, не хотелось бы и от тебя… закрываться.

— Мой архан… — выдохнул хариб. — Почему ты не поговоришь со своим принцем? Ты же умеешь… твои слова доходят до любого, так почему?

— Потому что я знаю, почему Миранис это делает, — ответил Рэми, поднимаясь. — Понял это с первого удара. И мне это совсем не понравилось. Миранис меня ненавидит… потому что слеп.

Лиин вздохнул и принялся помогать Рэми одеться. Быстро, осторожно, стараясь не тревожить ран. И в глазах его поселилась боль и беспомощность.

— Но, мой архан?

— Он думает, что при дворе меня любят, глупый, — ответил Рэми, стараясь хотя бы магией притушить рвущую в груди боль. — Я вижу все их слабости, как бы они не скрывали их за своими щитами, я чувствую их страх, их притворство. Я знаю все их тайны, даже самые постыдные, и от этих тайн меня частенько воротит. Миранису этого не понять, но теперь я уяснил, почему Аши так презирает людей.

— Мой архан…

И Рэми, глянув на себя в зеркало, улыбнулся. Он всего лишь бледен, но не более… Как же просто скрыть под одеянием архана тайны. И раны, и перевязанные ребра. И свою боль…

— Миранис понятия не имеет, как сложно мне, с моим даром, выходить на их советы, на их приемы, видеть их придворных. Как сложно не сойти с ума, не осуждать, не отшатываться, милостиво улыбаться, когда хочется ударить, да посильнее. Политика. Игры. Интриги. Притворство. Боги, как же я от этого устал!

— Но почему ты не скажешь это принцу!

— Глупый, думаешь, он захочет слушать? — мягко ответил Рэми, радуясь, что его хариб быстро закончил с его нарядом. — Миранис создал себе врага… причину своих неудач. Меня. И теперь что бы я не делал, что бы я не говорил, не поможет. Потому я буду дальше притворяться. Улыбаться…

— Он тебя за грань сведет! — выдохнул Лиин.

— Не сведет. Миранис не позволит себе потерять любимую игрушку, потому можешь не бояться. Мой принц никогда не перейдет границы.

Рэми молча взял с кровати оружие и усмехнулся, услышав:

— Как по мне, уже давно перешел.

— Может, и перешел… Не беспокойся обо мне, друг мой. Выдержу, не такое выдерживал. Спасибо тебе за зелья. — Он похлопал Лиина по плечу, слабо улыбнулся. — Не переживай… рядом со мной тебе не будет легко, но ты сам это выбрал.

— И никогда не пожалел о своем выборе, — ответил Лиин. — Только не говори со мной так, будто ты прощаешься.

Рэми лишь пожал плечами. Прощается?

***

На дежурстве было все как обычно, будто ничего и не произошло. Еще розоватый свет солнца путался в серебряных розах на синем фоне, темнил цвета повелителя почти до черноты, а глаза резало от резкого света.

Стоявший у письменного стола Миранис лишь на миг оторвался от чтения каких-то бумаг, бросил в сторону телохранителя мимолетный взгляд и задумчиво почесал нос. Не отрываясь от чтения, сел на подоконник и, отложив прочитанную страницу, сосредоточенно уставился на следующую.

В солнечном свете его каштановые волосы казались иссиня-черными, а гибкий стан излишне худощавым. Длинные пальцы, унизанные перстнями, постукивали по колену, тонкие губы сложились в прямую линию, а между бровями пролегла знакомая до боли складка.

Принц был раздражен. И чем дальше читал, тем сильнее раздражался.

Продолжая читать, он поднялся, подошел к столу, взял из вазы персик и, не отрываясь от послания, вгрызся в сочную мякоть.

— Твои виссавийцы скучны и велеречивы, — сказал вдруг он.

И добавил:

— Как и ты, Рэми.

Рэми вздрогнул, в бессилии сжал зубы и опустил взгляд. Миранис сменил тактику и теперь бьет по самолюбию? Ожидаемо. «Твои виссавийцы», чтоб его! Твои! Будто он не знает!

И холодный приказ:

— Я устал, отдай мне часть своих сил.

Рэми ушам своим не поверил. Отдать часть сил? Сейчас? Ребра болели невыносимо, дышать приходилось с трудом и только магия держала сейчас Рэми на ногах. Если Миранис ее заберет… Но привычно обожгла лоб руна телохранителя, окатила теплой волной слабость, и принц, усмехнувшись, потребовал:

— Еще…

— Позднее, прошу, Мир… Мне надо восстановиться.

— Почему позднее? — холодно спросил Миранис. — Чтобы прочитать этот виссавийский бред, вырвать из него крупицы здравого смысла, мне нужны силы! Подчинись!

Вспыхнуло жаром в висках. Упав на колени, Рэми чувствовал, как разливается по венам жар, как стремительно иссушается внутри синее море магии, отдавая силы принцу, и лишь когда стало совсем невмоготу, Мир отпустил, отворачиваясь к окну.

— Позволь мне… — прохрипел Рэми, привычно утихомирив поднявшуюся к горлу горечь.

— Позволить что?

— Позвать других телохранителей… позволь… Я слишком слаб. Я не смогу тебя защитить.

— Считаешь, что замке мне что-то угрожает? Дурак ты, Рэми. Если бы мне что-то угрожало, кто бы меня оставил наедине с таким слабаком, как ты… с виссавийцем…

Сказал и вновь углубился в чтение бумаг, казалось, забыв о телохранителе.

Рэми медленно, стараясь не тревожить резкими движениями сломанных ребер, поднялся, привычно застыл у двери. Слабость постепенно отпускала, притупилась боль, но легче совсем не стало. Миранис выжрал почти все его силы. Зачем? Из-за каприза? Желания досадить?

Всего одно слово послу виссавийцев, и все бы, наверное, изменилось, и принца заставили бы отпустить телохранителя. Но пока Рэми не спешил. Пока не хотел… пока еще гордость заставляла оставаться с Миранисом.

Он сам так выбрал. И ему самому отвечать за этот выбор.

— О чем опять мечтаешь, Рэми?

И вновь Мир чем-то рассержен: синие глаза сужены, складка на лбу углубилась, пальцы безжалостно мнут дорогую бумагу. Ждет ответа. Какого ответа, о боги?

Спас едва слышимый стук в дверь. Мир усмехнулся горько и, подойдя к окну, вновь уселся на подоконник.

Несмотря на ноющую, путающую сознание боль в груди, проверить гостя гораздо легче, чем отвечать принцу. Рэми привычно закрыл глаза, и все вокруг поплыло, а воздух стал густым, как топленное масло. На миг телохранитель задохнулся от боли, когда показалось дно у моря внутри. Проклятый Мир!

Темнеет вокруг, жжет родовые знаки на запястьях. Исчезает замок, стены, двери. Остаются только двое: Рэми и неведомый гость за прозрачной для магического зрения дверью. Да и не гость вовсе. Глубокий вдох, и вспыхивает вокруг синевой, возвращается на место замок, вновь заливает солнечными лучами кабинет принца, шуршит бумага под пальцами Мираниса.

Рэми открыл дверь, даже не предупредив принца о приходе гостя. О харибе не предупреждают, его пропускают внутрь и дают делать работу. На этот раз — бесшумно войти, оставить на столе небольшой ларец и так же бесшумно выйти.

Едва за харибом закрылась дверь, как Рэми, запечатав дверь сетью магии, шагнул к принцу. Рука сама потянулась к ларцу, откуда-то из глубин памяти выплыли слова учителя…

Все, что приносят принцу, ты должен проверять. Любая мелочь может стоить наследнику жизни… а вместе с наследником умрешь и ты. Помни об этом, Рэми.

Рэми помнил. Принц — нет.

— Не тронь! — приказал Мир, не отрываясь от послания.

Обычно приказа хватало, чтобы остановиться, но сегодня Рэми было почему-то не до капризов принца, не до его обид. Сжимало сердце тревога, а интуиция кричала, что нельзя, нельзя сейчас давать волю Миранису.

Лучше изредка подвергнуть себя гневу принца, чем принца — опасности.

— Дай мне глянуть на ларец, Мир, — аккуратно попросил Рэми.

Но Мир лишь улыбнулся недобро, бросил явно недочитанные листы на стол и встал с подоконника:

— Мой хариб глянул. Или ты ему не доверяешь?

Рэми доверял, еще как доверял, но хариб не был телохранителем, не обладал такой силой. И Рэми очень хорошо знал, почему принц не разрешает прикоснуться к подарку: пару дней назад Кадм "нечаянно" уничтожил подношение одного из бесшабашных друзей Мираниса — тонкой работы флакон, содержимое которого подарило бы принцу ночь наслаждений в долине фантазий, а телохранителям — ночь тревог: наркотик мог оказаться губительно сладким для наследника и вызвать мгновенное привыкание.

Такое случалось редко, но случалось, и Кадм, как и другие телохранители, рисковать не хотел. Потому флакончик "упустил", размазав его содержимое по дорогому ларийскому ковру.

Ковер пошел дырками, его пришлось уничтожить — некоторые пятна не может вывести даже магия — а Миранис стал еще более раздражительным, чем обычно.

Что Кадм сделал с идиотом-придворным, осмелившемся подарить такое принцу, Рэми не знал, и, сказать по правде, знать не хотел, но при дворе ходили слухи, что родители мальчишки в ногах у Кадма валялись, чтобы пощадил, и что Кадм-то пощадил… но вернул юношу совсем седым и уже явно уже не склонным к глупостям.

— Красивая работа, — присвистнул Миранис и мягко провел пальцами по крышке, украшенной резными дракончиками. Попробовал на ощупь глубокие впадины и улыбнулся так довольно, что Рэми понял: подарок у принца не заберешь. — Древняя…

Рэми лишь раздраженно сжал зубы, на миг забыв о боли в ребрах. Даритель знал что делал: Миранис любил все старинное. Его покои были обставлены потемневшей от времени мебелью, и каждая вещичка там манила своей историей: принц увлекался древней магией и любил "слушать" вещи. Из покоев его и его телохранителей никогда ничего не выкидывали и не выносили — уничтожали. Своих тайн Миранис раскрывать не любил. В чужие — вчитывался с наслаждением.

Но на этот раз у Мираниса не было времени на игры. Чуть поколебавшись, принц легко нашел пальцами укрытые рычаги, в ларце щелкнуло, и тяжелая крышка плавно поднялась, открывая нутро, обитое красным бархатом.

Глаза принца сузились и странно заблестели: как у мальчишки, что приготовился для очередной шалости.

Рэми шагнул вперед, задыхаясь от дурного предчувствия. Рука принца нырнула под крышку, достала из ларца листок… Рэми остановился. Лист бумаги был так щедро пропитан безвкусными духами, что их запах вмиг пропитал все в кабинете. Рэми очень хорошо знал этот горьковатый запах. И шепот принца его сомнения только подтвердил: "Лера… проказница".

"Проказницей" была очередная любовница наследника. На этот раз рыжая и наглая, она, на вкус Рэми, не подходила на роль фаворитки. Но возлюбленные Мираниса менялись не реже чем раз за луну, а значит рыжая в спальне у наследника долго не задержится.

Миранис кинул в сторону телохранителя мимолетный взгляд и приказал вдруг:

— Подойди.

И когда Рэми подчинился, неожиданно отдал послание. Зачем? Рэми и сам не знал.

"Придешь ко мне ночью, мой принц, — плясали коряво выведенные буквы на изящном нежно-розовом листке. — В одном плаще и с моим подарком на шее".

— Видишь, — усмехнулся Мир, доставая что-то из ларца. — Ты, как всегда, беспокоишься зря.

Рэми вздрогнул. Тень заботы или издевка? В пальцах Мира мелькнуло нечто прозрачное, подвешенное на тонком шелковом шнурке. Лишь спустя мгновение телохранитель понял, что вырезанная из горного хрусталя статуэтка Аниэлы, богини любви. Некоторое время Мир вертел в пальцах незатейливый, продаваемый у храмов амулет, прежде чем повесить его на шею.

— Мы закончили, — приказал он, отходя к окну. — Думаю, сегодня мне пора отдохнуть… и тебе тоже Рэми… я…

И замолк вдруг.

— Да, мой принц?

— Ничего… Прибери эти бумаги и можешь идти… наверное, я все же слишком тебя исчерпал.

Забота в его голосе? Неожиданно мягкий и внимательный взгляд? Рэми вздрогнул. Стараясь не смотреть на принца, он подошел к столу и опустил записку в пустой ларец. Пальцы нечаянно коснулись крышки, кожу обожгло огнем, и Рэми отшатнулся. Задел листки с посланием, и те с легким шелестом посыпались на пол. Наследник обернулся.

— Прости! — Рэми бросился собирать рассыпанные страницы.

Надо стянуть с принца эту игрушку! Разгневается Мир, сомнений нет, но надо стянуть… Надо решиться, встать и стянуть… сейчас!

И тут взгляд, как нарочно, выдернул со страницы выведенные каллиграфическим почерком слова: "Будьте осторожны, наследный принц. Алкадий вернулся в Кассию".

— Пошел вон, ублюдок!

Рэми вздрогнул.

— Вон!

Разжались пальцы. Упали на ковер листы, накрыв синее кремово-желтым… И непривычно трудно было поднять взгляд, посмотреть на принца, убедиться…

Это было не так, как раньше. Хуже. Лицо Мира стало вдруг чужим, перекосилось бешенством, в уголках рта выступила кровавая пена, и медленно, но неотвратимо загорались синим его глаза…

Рэми не верил в то, что видел. Ударить это одно… но магия… магия сейчас Рэми убьет. Мир не может убить… Может. Смотрит с ненавистью, медленно переворачивает на пальце кольцо камнем внутрь, заносит руку…

Хлесткий звук пощечины. Тут же — боль. Липкое, теплое из распоротой кольцом щеки…

Рэми еще не верил. Но его тело — на этот раз да.

Откатиться в сторону, уйти от пинка. Среагировать на свист. Увернуться. Не смотреть на торчащий из драпировки кинжал. И вновь отлететь к стене, когда бьет в грудь, оглушает волна магии.

— Я сказал, убирайся! — орет Миранис, осыпая Рэми ударами.

Отзываются болью ребра. Но боль уже не глушит — отрезвляет, и на помощь телу приходит разум. Встать. Забыть, что это принц. Ответить ударом на удар и… напасть…

***

— Уймись! — приказ принца подействовал мгновенно.

Тяжело дыша, Рэми замер, едва не скатился в волны беспамятства. Стены комнаты, только что плывшие перед глазами, вдруг остановились, воздух перестал быть невыносимо густым. Ударил по глазам утренний свет, и Рэми моргнул, смахнул с ресниц набежавшую слезу.

В кабинете царил разгром: на синем бархате темнели капли крови (слава богам, его, Рэми), были разбросаны по полу книги, разбито зеркало, а Рэми посреди этого разгрома, сидел верхом на Миранисе, лишив наследника даже шанса двинуться.

Полыхали жаром татуировки на запястьях, надрывно ныл лоб, и в лежащем рядом с шеей Мираниса осколке зеркала Рэми увидел отражение своего лица: залитого с левой стороны кровью, бледного, усыпанного капельками пота, с затухающей на лбу руной телохранителя…

«Хоть глаза больше синим не пылают и то хорошо. А что принц двинуться не может, так оно, наверное, и к лучшему», — мелькнула мысль, мелькнула и пропала, сорвалась со щеки вместе с тяжелой каплей крови, стекла по шее Мираниса глянцево-красной дорожкой и впиталась в темный ковер.

Взгляд принца вновь вспыхнул синим, и в душе волной поднялась противная горечь. Миранис хочет ударить магией, опять?

Продолжать бороться?

Против кого?

Против Мираниса? Побратима? Друга, которому клялся в верности? Боги, что же это?

— Прости! — беспомощно прошептал Рэми, тяжело вставая.

Как же ребра болят-то! Невыносимо! И шатает слабость…

Миранис не ответил: отер шею, размазывая кровь, посмотрел на свою ладонь, потом на пальцы, где окрасился красным алмаз на кольце и вдруг эхом повторил за Рэми:

— Прости. Сам не понимаю, что на меня нашло. Прости… И за то, что раньше было, прости… Боги, как ты со мной выдерживаешь-то?

Рэми кивнул, не зная, что сказать.

— Собери! — показал принц на листки послания виссавийцев. — Спрячешь их в стол и можешь идти.

Рэми подчинился. Стянул со стола скатерть и даже не заметил, как повалилась на пол и разбилась чаша с персиками. Приложив мягкую ткань к раненой щеке, он вновь принялся собирать листки, почти не поверил, когда холодный клинок вошел ему в спину. И повернулся, раздирая мышцы.

— Рано радуешься, дружок, — догнал на грани тьмы тихий шепот.

Рэми обернулся, схватил Мира за воротник, заглянул в глаза, глубоко, и задохнулся от пылавшего там безумия…

"Боги, я дурак, но и ты не выиграешь!"

Пальцы послушно нащупали шнурок. Сомкнулись на тонкой нити, держали крепко, из последних сил. Не упустить! Не упустить, соскальзывая в темноту…

Последний звук в этом мире — звук рвущейся нити. Последний блеск — блеск луча, отразившийся от летящей к полу статуэтки. Прозрачные крылья богини любви на синем ковре. Хвала богам, успел! Теперь можно и в темноту.

— Опять ты, — горько смеется где-то рядом Айдэ.

Тишина и покой… изумрудная зелень, нежный аромат цветов, журчание ручьев, и ковер мягкой травы.

Сестра стояла у небольшого лесного озера, озаренная мягким, ласковым светом. Тонкий стан, шелк иссиня-черных волос до самой земли, плавность движений, когда она осторожно вошла в теплую, пронзенную солнечными лучами воду. Погладила тонкими пальцами белые лепестки водной лилии и содрогнулась вдруг…

Радон больше не ждал, нельзя ждать. В один миг оказался рядом с сестрой, сжал ее в объятиях и прошептал:

— Видит Единый, я знаю, как тебе сейчас больно. Но твоим подданным рано знать.

— Он мертв… мертв!

— Мертв, — согласился Радон.

Сестра обмякла на его руках, и Радон осторожно вынес ее на берег, уложил на траве и мягко прошептал:

— Что-то мы делаем не так, если наше будущее оказалось в руках глупых мальчишек.

4. Миранис. Скорбь

Хрустнули кости и очередная тварь упала на мостовую, засучила огромными лапами. Арман перехватил клинок поудобнее и огляделся. Его отряд неплохо справлялся и без него: один из дозорных добивал истекающего кровью монстра, второй помогал выбраться из закоулка какому-то ребенку. Высший маг, Арман, забыл, как его зовут, плавно слетел с крыши и тихо сказал:

— Мы нашли портал. Но, сказать по правде, не успели его закрыть — он захлопнулся раньше, сам. Дивно, ведь все остальные нам приходилось закрывать вручную. Может, маг просто выдохся…

— Или же порталы ему больше не нужны, — похолодел Арман. — Перенеси меня в замок, сейчас же!

— Не могу. Мы перекрыли все магические каналы в столице, чтобы сложнее было сюда открыть портал, пока откроем хоть один из них…

— Понял! — прервал его Арман, свистом призывая Искру. Конь явился сразу. Довольный, разгоряченный дракой, весь в крови по самые уши. Небось не один монстр сдох под его копытами.

Арман вздохнул едва слышно, спрятал меч в ножны и вскочил на коня, крикнув одному из своих дозорных:

— Закончи тут. Если назлынет еще волна, я буду в замке.

Только Арман уже откуда-то знал, что волны не будет… Плохо… очень плохо.

***

Первым пришел запах, горьковатый и смутно знакомый, позднее навалились усталость и головная боль, а вместе с ними странный, до дрожи, холод.

Он опять заснул на полу? И явно не в замке, там никогда так не воняет, и так холодно не бывает. И разгромы там убираются мгновенно, а тут стоило только пошевелиться, как ладонь укололо, а под рукой что-то противно хрустнуло.

«Да, знатно я вчера погулял. Ничего не помню, и удрать сумел: телохранители и хариб так и не нашли. Меньше ругать будут… Только голова болит, невыносимо… и холодно же тут как-то…»

Давненько он не убегал вот так, запросто, из замка, давненько не надирался так, чтобы ничего не помнить. Ровно с тех пор, как в его жизни появился Рэми.

Мысль о Рэми живо отрезвила, сразу же стошнило. Как пил, Мир не помнил, а вот почему пил, так понял сразу. Из-за этого паршивца, Рэми, нет, из-за того, что сам вытворял с телохранителем. Дайте боги, чтобы тот вчера под руку не попался… Потому что по пьяни Мир мог бы и не сдержаться…

Боги, он и трезвый не сдерживался.

Нет, не на ту вазу Рэми похож, на ту проклятую фарфоровую куклу…

***

Кукла та стояла на каминной полке в покоях матери. Тонкий, красивый стан, белоснежные одежды, выразительный, казавшийся живым взгляд огромных глаз. Мир, сказать по правде, никогда не видел раньше такой красоты, а когда увидел…

В солнечный зимний день принц, которому едва миновало пять лет, все смотрел на эту куклу и не мог понять — почему хрупкое казалось таким сильным? Он попросил было ее снять, но матушка не разрешила. Объяснила, что привезла куклу со своей родины, что это подарок дедушки, тонкой работы… и что кукла та ей очень дорога, хрупкая, и совсем нельзя ее разбить.

Мир тоже не хотел ничего разбить, но кукла манила и манила, будто живая. И темный, всепонимающий взгляд ее впился в память мертвой хваткой, и не отпускал, куда бы Мир не пошел.

И когда матушка на миг вышла, он с трудом подвинул к камину стул с резной спинкой. Тяжелый… Мир забрался на стул и потянулся к заветной фигурке. Просто хотел потрогать, убедиться, что она настоящая, рассмотреть поближе мягкие, осторожные линии, а потом поставить на место, пока пропажи не заметили.

Но прикоснуться к кукле так просто не получилось: пальцы не доставали до края полки, совсем чуть-чуть, и принц встал на цыпочки на самом краешке стула, потянулся к кукле, но все равно смог дотронуться лишь до длинного плаща и подивился мягкости незнакомой, тонкой ткани.

Скрипнула за спиной дверь. Мир встрепенулся, хотел объяснить, что все не так, что он не хотел, когда нога его соскользнула, и Мир полетел… Прямо на металлические листья каминной решетки, в объятья ревущего пламени.

Долететь не успел: подхватили уверенные сильные руки, и Мир оказался прижатым к белоснежному плащу с серебристой вышивкой, от которого едва уловимо пахло жасмином. Алан… телохранитель матери. Всегда спокойный, всегда вежливый, всегда аккуратный.

— Мой… сын? — выдохнула матушка.

Мир зарылся лицом в белый плащ, дрожа от страха. Отец будет ругать. Отец говорил, что он мужчина, наследник, что ему нельзя бояться… Но Мир боялся. Голоса матери, что казался каким-то чужим, как и всегда, когда она волновалась. Напряженного телохранителя. Такой густой, такой незнакомой тишины…

Потом матушка что-то опять сказала, но Мир не понял что: она вновь в волнении перешла на родной ларийский.

— С наследником все хорошо, — спокойно ответил Алан на кассийском, и выпустил Мира из своих объятий. — Только вот кукла… увы…

Мир лишь сейчас заметил на ковре белоснежные осколки в белом ворохе ткани и только тогда понял, что натворил:

— Я только хотел… посмотреть, — прошептал он.

Куклы было жаль до слез. А еще больше было жаль матушки… она ведь говорила, что кукла ей дорога, а Мир…

— Что посмотреть, мой принц? — Алан опустился перед принцем на корточки, посмотрел в глаза, тепло так, ласково.

— Почему? — осмелился спросить Мир. — Почему он сильный… и слабый. Не как ты?

— Мой милый мальчик, — улыбнулся Алан, взъерошив ладонью волосы наследника. — Не всегда герой тот, кто с виду грозный. Эта кукла изображала виссавийца… человека, который побеждает не физической силой, а магическим даром.

— Разве такой может победить?

— Победить может любой, — усмехнулся Алан. — Аким был даже меня сильнее. Это высший маг, как и ты, мой принц… Мне таким никогда не стать.

— Ты сильный, — улыбнулся тогда Мир. — Очень сильный… А почему у него одежды белые? Как у тебя. Виссавийцы всегда ведь в зеленом?

— Потому что это виссавийский вождь, мой принц… столь же сильный, как и твой отец. И ты когда-нибудь таким станешь. А теперь идем, мой принц. И забудь о той кукле, незачем плакать по тому, что уже не вернешь. Мы все живы, а остальное неважно.

***

И все же пьянка мозги прочистила знатно и все расставила по местам. Миранис едва слышно вздохнул, выныривая из сладких детских воспоминаний. Матушки уже давно нет, нет и ее телохранителей. И теперь сын Алана стал для Мира такой же загадкой, как и та фарфоровая кукла… столь же сильный и хрупкий. Друг, побратим, но и, увы, камень на шее.

Действенный способ держать несговорчивых виссавийцев на коротком поводке: с тех пор, как Рэми был телохранителем Мираниса, Виссавии пришлось стать союзницей Кассии… приказ самой богини, которого, скорее всего, никто из виссавийцев до конца не понимал, но подчинялись все беспрекословно.

Почти никто из жителей соседней Виссавии не знал, что Рэми, племянник бездетного вождя, его наследник, жив. Никто даже не догадывался, и такую слепоту Рэми обеспечивал магический полог… дорогая вещица, за которую многие отдали бы состояние. Нечто, делающее его владельца невидимым… Нечто, доставшееся Рэми как трофей от их сильнейшего врага, Алкадия.

Если Рэми вздумает когда-нибудь спрятаться от своего принца, то, наверное… но он не вздумает. Узы богов не позволят.

И пока он телохранитель Мираниса, это дорогой гость, находящийся под тайной охраной, и оберегают этого гостя, увы, не менее тщательно, чем принца. Что раздражало еще больше. Как и повальная уверенность, что и Миранис будет оберегать собственного «телохранителя».

Боги… да ведь хотел же его оберегать, всегда хотел. Еще когда встретил его простым рожанином, еще когда понял, что тот носит знак проклятого телохранителя, да и когда узнал, что это брат Армана… лучшего друга и верного соратника. Так что же, ради богов, изменилось?

При дворе его больше любят? Так глупости же. То, что Рэми, высший маг, созданный исцелять, а не убивать, не подходит для Кассии? Так это сразу было понятно. А для Виссавии? Мир вздохнул и перевернулся на спину, и опять под ним что-то хрустнуло. Боги, что у него под головой-то? Но открывать глаз не хотелось,… да и куда спешить?

Что Рэми не будет вечно телохранителем Мираниса, было, наверное, понятно всем, кроме самого Рэми. И придется ему идти под защиту Виссавии, потому что в Кассии ему не выжить… Но и бил его Мир зря… ой зря… и теперь многое придется исправлять, ради богов…

И все же… что же у него под головой-то? Что-то твердое, прикрытое выпачканной липким тканью. И пахнет… чем-то неуловимо знакомым пахнет. И оборотень внутри притаился, сложил уши и как-то странно порыкивает… И где эти проклятые телохранители, когда они так нужны?

Обычно после попоек Мираниса находили быстро. Еще бы: в распоряжении телохранителей был весь дозор, а в распоряжении дозора — обширная сеть шпионов. От таких даже принцу не спрячешься, как не старайся. И после была несущаяся по улицам столицы карета со знаками повелителя, мятный запах зелий Тисмена, смешанный с пряным ароматом магии, ласковые прикосновения простыней и крепкий, здоровый сон.

Теперь ничего этого не было.

Зато потягивало тяжестью левый бок, страшно болела шея, и то и дело накатывала усталость, сопровождаемая наплывами тошноты.

Когда тошнота стала невыносимой, Мир, все так же не открывая глаз, поднялся на четвереньки и опорожнил желудок, почувствовав облегчение. И лишь тогда разлепил отекшие веки.

Убедившись, что уже пасмурный а все же день и он все еще в собственном кабинете, принц сначала удивился, потом разозлился. Разгром был знатный, а замок молчал, будто не спешил ничего убирать. Хороши телохранители — он тут валяется неизвестно сколько, а они ни сном, ни духом?

Последним, что он помнил, было утро, распахнутое окно, запах мокрой после дождя листвы и цветущих лип. Помнил мягкость свежевыпеченного хлеба и дающую силу уверенность: с его отношением к Рэми надо было что-то делать.

Потом? Осторожная поступь хариба, преданный взгляд лежавшего у кровати волкодава и… неожиданно вошедший в покои виссавиец, принесший послание… А дальше — пустота.

— Странно все это, — прошептал принц, потирая виски.

Да и кабинет выглядел странно. Разбросанные вокруг книги, какие-то листы, на которых Миранис с удивлением и с возрастающим гневом разглядел посольские вензеля, запах чего-то знакомого, чего-то, что принц почему-то отказывался узнавать.

"Будьте осторожны, принц, — прочитал он на поднятой с пола странице. — Алкадий вновь вернулся в Кассию, и вы знаете, чем вам это грозит…"

Мир вздрогнул, до крови прикусив губу. Еще бы не знать. Но слушать, как кто-то из соседней страны поучает его, наследного принца?

— Проклятые выскочки! — прошипел он, комкая лист и швыряя его об стену.

Он ненавидел Виссавию! Ненавидел ее тайны, ненавидел скрывающих лица виссавийцев-целителей. Но больше всего он ненавидел навязанного ему щенка-виссавийца, который вечно мозолил глаза и давил на совесть своей верностью. Боги… опять эта ненависть, опять же?

Да, виссавийцы правы, как и Рэми частенько прав, но кому легче от этой правоты?

— Проклятый Рэми! — прошептал Миранис.

Узы богов тянули принца к мальчишке, как тянули к любому телохранителю. Друзья, соратники, советчики, избранники богов, верные и преданные, они всегда будут рядом… все, кроме Рэми. И это ярило так, что в дыхание перехватывало!

Да, именно это и раздражало, что Рэми придется отпустить, а отпускать жеж так не хочется!

Покачнувшись от неожиданно накатившей слабости, Мир пытался опереться о пол и вздрогнул, когда коснулся чего-то липкого. Неосознанно отшатнувшись, растер между пальцами что-то красное и ошеломленно прошептал:

— Кровь?

Это ее запах… Крови… Ее капли на книгах, ее пятна на рассыпанных вокруг листах и лужа за спиной, откуда? Нехотя обернувшись, Мир нервно сглотнул.

Замерло на мгновение сердце, вновь забилось, бешено, пытаясь выскочить из груди, когда Мир вдруг понял, на чем он лежал недавно. И его вновь вырвало, на послание виссавийцев, но что с того? Страдать теперь не время. Его телохранитель лежал рядом, с ножом в спине, и Мир боялся, видят боги, боялся…

— Рэми, Рэми! — позвал он, подползая к телохранителю.

Стянул с запястья Рэми серебряный браслет, провел пальцами по покрытой синей татуировкой запястью и отдернул руку… Знаки рода не отзывались, Рэми мертв.

— Боги, почему я ничего не помню? — шептал Миранис, выдергивая кинжал из телохранителя и с трудом переворачивая его на спину.

Глаза закрыты. Кожа, обычно темная, как от загара, теперь бледна и цвет ее не отличается от цвета приоткрытых пухлых губ.

Правую щеку испачкала запекшаяся кровь, и Миранис осторожно отлепил от кровавого пятна длинную черную прядь, отчаянно боясь прикоснуться к рваной ране.

— Почему я ничего не помню? — повторил он.

И сразу же, будто прорвавшись сквозь вязкую преграду, навалились разом боль и отчаяние. Боги… что он натворил, а? И больше всего в мире хотелось, чтобы мальчишка разлепил наконец-то свои тухловатые губы, выпалил очередную глупость, посмотрел печально и непонимающе… пусть! Пусть только бы жил! Только не было бы поздно!

— Далеко не уходи, слышишь, боги, не уходи… я сейчас, дружок, сейчас! — прошептал он, нервно пытаясь собраться.

Мысли путались, как после попойки, и пока Мир лихорадочно думал, что ему делать, скрипнула за спиной дверь.

— Мой принц, прости… — услышал Миранис и сразу же пожалел, что разрешил лучшему другу входить без доклада.

Медленно обернувшись, он увидел то, что ожидал увидеть: безумное удивление в обычно холодном взгляде, мертвенно посиневшее лицо друга. Увидел и аккуратно уложил Рэми на полу, сделав то, что должен был сделать давно: «Кадм!»

Телохранитель явился мгновенно, за миг до того, как Арман бросился к принцу. Легко перехватил дозорного за пояс, швырнул к стене и холодно сказал:

— Успокойся немедленно или я тебя успокою. Что у нас тут…

И вздрогнул, увидел разгром и Рэми.

— Ты! — удержал он вновь рванувшегося из его рук Армана. — Тис, Лерин, вы нужны тут. Сейчас!

Все телохранители будут здесь. Хорошо. Миранису сейчас так нужны были его телохранители, даже Лерин с его занудством.

А потом? Миранис плохо помнил, что было потом. Чопорный и спокойный, как всегда, Лерин помог ему встать, усадил в кресло и прошептал какое-то заклинание, от которого слегка развеялась странная одурь. Миранис не верил, что это правда. И Тис, склонившийся над Рэми, правда, и вошедший в кабинет и побледневший Майк — правда. И посеревший Арман, которого все так же удерживал Кадм — правда.

— Будь добр, осмотри все вокруг, — приказал Кадм дознавателю. — Только быстро, время не терпит. Мы должны забрать тело и приготовиться к ритуалу.

— Но, телохранитель…

— И я сам тебя убью, если скажешь о том, что тут видел.

— Но это не удастся скрыть… скоро все будут…

— Никто ничего не узнает, если вы сами не проболтаетесь. А теперь ты, дружок, — сказал он Арману. — Пока твой дознаватель работает, мы поговорим. Ой поговорим.

— Мир, что с моим братом? — проигнорировав телохранителя, спросил вдруг Арман. И его голос неожиданно задрожал. — Что. Ты. Сделал. С моим. Братом?

Дернулся у тела Рэми Майк, замерли телохранители, но Миранис не спешил отвечать. Что он мог сказать? Руки дрожали, в мыслях продолжало путаться, и Миранис никак не мог вспомнить, как погиб Рэми!

— Задерни шторы… — попросил он Лерина. — Свет… слишком яркий…

Бьет по глазам. Все это… похоже на лихорадочный бред. Если убили Рэми, почему оставили в живых Мираниса? Если здесь столько крови, то почему только телохранителя, не Мираниса?

— Арман, очнись! — вновь вмешался Кадм. — Мы не будем заставлять тебя забыть увиденное, потому что это не в наших интересах, но ты возьмешь себя в руки, выйдешь из кабинета и сделаешь вид, что ничего не случилось.

— Боги… — ответил Арман, не спуская ошеломленного взгляда с Рэми. — Мой брат… мой брат…

— Арман! — настаивал Кадм. — Арман, что б тебя! На меня смотри!

— Мир, что ты наделал! — все так же полушептал, полуплакал Арман, уже не пытаясь вырваться из рук телохранителя. — Ты убил моего брата…

— Бредишь, Арман, — похолодел принц, и его второй раз чуть не вырвало — а ведь дозорный может быть прав, что если это он? И тут же возразил, сам не знал кому — себе, Арману ли:

— Я бы никогда, ты знаешь.

— Тогда скажи, кто? — выпрямился Арман, внезапно приходя в себя. Зато ослабел Мир, выпустил из обессиливших рук чашу, и понял, что ему нечего ответить на этот вопрос. — Скажи, кому мне мстить?

Телохранители и Майк молчали, не вмешиваясь в этот дикий разговор. Может, не стоило их звать. Может, надо было разобраться с другом наедине. Только сил ведь совсем не было… ни на что.

— Дай мне время.

— Сколько?

— До полуночи, — почти попросил Мир, собираясь с силами, специально повторяя слова, чтобы до ошеломленного Армана дошел смысл… — Только до полуночи. Прошу, Арман. Ты будешь молчать до полуночи…

— Больше не выдержу. И в полночь ты отдашь мне тело брата и назовешь имя убийцы. Дай слово!

— Даю, — быстро согласился Мир, радуясь возможности хотя бы на время отделаться от Армана и от его страдания. — Тис, притупи его боль.

— Сам справлюсь! — ответил Арман, только Кадм и не думал с ним церемониться: дернул за плечо, поставил перед Тисменом, и Арману, хотел он или нет, пришлось подчиниться силе телохранителя. Только глаза его сверкали стальным блеском, а с губ, наверняка, были готовы сорваться проклятия. И Рэми… Арман вдруг посмотрел на тело брата и отвел взгляд, в котором внезапно блеснули слезы.

— Дай мне хоть к нему подойти, — выдохнул он. — Дай мне попрощаться.

— Нет необходимости, — холодно ответил Кадм. — После полуночи ты сделаешь все, что захочешь. Майк, ты закончил?

— Да, телохранитель, — ответил Майк, поднимаясь. — Ты можешь забрать… — бросил на Армана испуганный взгляд и добавил: — Рэми. Только, если можно, оставь мне его одежду.

Кадм молча сорвал с плеч плащ и прикрыл им мертвое тело, сорвалось в губ Лерина короткое заклинание, и раньше чем Рэми коснулась тонкая ткань, его одежда оказалась в руках у Майка.

— Твой дознаватель останется здесь, вместе с магами, а ты выйдешь, — приказал Кадм Арману. — Не поможешь, только помешаешь, ведь это касается твоего брата. К полуночи тебя позовут. Ответов на вопросы ты еще, наверное, не получишь, но брата увидишь точно. И с ним останешься.

— Да, телохранитель, — сквозь зубы выдавил Арман и вышел. И сразу дышаться стало легче.

— Куда вы его? — осмелился спросил Майк.

— В ритуальный зал, — изволил ответить Кадм, — пока ты осматривал Рэми, жрецы наскоро приготавливались к ритуалу. И моли всех богов, чтобы не было поздно. Прикажи магам присмотреть за харибом Рэми, если надо, обездвижьте его, чтобы не натворил глупостей. Когда закончишь осматривать кабинет, прикажи духу замка тут прибраться, ничто не должно напоминать о покушении. Когда закончится ритуал, я найду тебя.

Майк поклонился, и Кадм исчез из кабинета вместе с Рэми.

— Ты готов, мой принц? — мягко спросил Лерин.

Миранис не был готов, но все же встал. Телохранители позаботятся о ритуале… а Миранис мог сейчас думать только об одном… только бы Рэми не ушел далеко! Только бы…

Замок выполнил приказ и прибрал беспорядок. Только не тронул лежавшую под стулом статуэтку из горного хрусталя…

***

Котенок заглянул в полуоткрытую дверь. Никого. Прокрался по ковру, притаился за ножкой стула и тщательно вылизал переднюю лапку. Он уже собирался прыгнуть на кресло, устроиться на мягких подушках, как заметил: у спящего камина лежало и искрилось в отблесках огня маленькое. Круглое…

Интересно… Он подкрался к вещице, осторожно, медленно, каждый миг готовый отпрыгнуть, убежать обратно в полуоткрытую дверь… и не спускал взгляда с игры искорок на круглом, интересном. А когда это круглое уже близко — подпрыгнул от неожиданного звука. Зашипел… и все же не убежал…

Это всего далеко. Кошка-мать мурлыкала, что далеко это неопасно.

Котенок вновь прокрался к блестящей вещичке. Застыл совсем рядом, принюхался. Не пахнет. Совсем. Потрогал лапкой. Шевелится. Толкнул, легонечко. Катится! Котенок зашипел грозно, прыгнул, и бросился догонять сверкающую вещичку. И еще толкнуть, догнать, толкнуть, еще!

***

Ведь день она не могла успокоиться. Душили дурные предчувствия, а встретиться с Рэми хотелось даже сильнее, чем обычно. Она не спала почти всю ночь… стоило ей забыться коротким сном, как начинали мучить кошмары. Она видела то Рэми, мертвого, бледного, то зовущего брата Армана, то опасную синеву грани…

Не выдержав, она даже попробовала пойти в покои жениха, но Рэми там не было, а его "тень" вежливо заметил:

— Мой архан на дежурстве. А вам я хотел бы напомнить о запрете принца.

"Почему Миранис запретил встречаться с Рэми? По какому праву?" — чуть не заплакала Аланна. До этого она терпеливо ждала, ведь помолка закончится, уже совсем скоро, и тогда она станет женой Рэми, а Миранис ничего не сможет запретить… совсем немного…

Но в замке ходили дивные слухи, Рэми перестал отвечать на письма, а теперь еще и этот сон.

— Что-то передать? — голос хариба убивал сочувствием.

Аланна ненавидела, когда ей сочувствовали. Боги, привычная с детства "держать лицо", она опозорилась перед харибом жениха из-за какого-то сна? Предчувствий? Узнают при дворе, стыда не оберешься.

— Когда он вернется, скажешь об этом моей харибе, — сказала Аланна, ловя удивление в глазах "тени архана". И только потому не добавила: "…и что с ним все в порядке".

— Как прикажете, моя архана, — поклонился хариб. Аланна чуть ли не выбежала из покоев Рэми и понеслась по запутанным коридорам замка. Лишь когда зашуршал под ногами мягкий ковер, приглушая шаги, она со страхом поняла, что забрела в личные апартаменты принца.

И как только дошла сюда, минуя стражу? Хотя да, стража в последнее время ее не трогает. Может, как невесту телохранителя принца, или как невесту любимого брата главы северного рода, Аланна не знала, да, по сути, ей было все равно. Как и «не замечала» она назойливой охраны, что наблюдала за каждым ее шагом вне замка. Если Рэми и Арману так спокойнее, пусть будет эта охрана.

Дверь в кабинет принца была, как ни странно, приоткрыта. И как же потянуло шагнуть к этой открытой двери, заглянуть внутрь, хотя бы на миг увидеть Рэми… убедиться, что он живой, рядом с принцем, и наконец, успокоиться. Глупо и смешно. Совсем недостойно арханы, тем более, недостойно невесты высшего мага. И Аланна чуть было не прошла мимо, как услышала доносившийся из коридора странный шум.

Что-то покатилось по полу, что-то серебристое полетело к лестнице, потом показалось пушистое тельце, и Аланна поймала полосатого шалунишку за шкирку, прошептав:

— Боги, в покоях принца!

Котенок извивался, сопротивляюще верещал, вырываясь. Но Аланна уже проносилась по коридорам, поглаживая бархатную ушки котенка. Отворялись перед ней двери, сгибались в низких поклонах дозорные, мягко покачивались тронутые сквозняком портьеры, и Аланна не уставала ругать себя за глупость. Рэми жив и здоров, какая беда может настигнуть его в замке? Дух замка не допустит, магия, охраняющая повелителя и его семью, телохранителей — не допустит. А дурное предчувствие в груди… дурь, и ничего более.

Котенок постепенно успокоился, замурлыкал, его мордочка потерлась о ладони Аланны, потыкалась в подушечки пальцев в поисках молока, и, не получив желаемого, звереныш просительно мяукнул.

— Вот ты где! — девочка в коротеньком платьице вынырнула из бокового коридора так неожиданно, что Аланна чуть было не выпустила из рук несчастного котенка.

Веснушчатая девчонка спохватилась, неуклюже поклонилась. Ее личико потемнело в полумраке коридора от залившей его краски, а голос заметно задрожал:

— Прошу прощения, архана.

— Береги его, — ласково ответила Аланна, отдавая котенка хозяйке. — Больше не отпускай.

***

Зина почти бежала по коридору, стараясь быстрее пробежать по этим коридорам. Она бы никогда сюда и не заглянула, только вот советник повелителя Ферин был на диво старомоден. Он не любил исполнительного и невидимого духа замка, зато любил молоденьких служанок и требовал от них большего, чем подача фруктов или смена постели.

В первый раз Зина попалась на глаза Ферину полгода назад. Тогда она была другой: «пышкой», за ней бегал ученик повара и все поговаривали о свадьбе. И тогда, ранней весной, увидела она во дворе замка стройного, разодетого в пышные одежды Ферина.

Говорили Зине умудренные опытом служанки — не показывайся на глаза арханам. Но девушка аж расцвела, когда ее заметил приятно пахнущий советник повелителя. А потом была долгая и страстная ночь: Ферин умел быть нежным. Когда хотел. И тогда он почему-то хотел.

Но минуло несколько лун. Ферин, позабавившись с пышкой, более не брал ее в постель, а глуповатая Зина мигом поумнела, когда сообразила, что ест за двоих.

Ученик повара все еще бредил о свадьбе, а его невеста дурнела от ужаса… Даже она поняла, куда пропадали некоторые "любимицы" Ферина. Зина знала, что домов забвения в городе много, девки в них умирают быстро, потому молодой и симпатичной Зине там будут только рады.

Признаваться, что беременна — нельзя, погубит ее советник. И дитё за муженого не выдашь: ее подруга попыталась. Малыша отнесли в храм, положили на алтарь и под унылое завывание жрецов проступили на тоненьких запястьях ребенка знаки рода отца, да вот только не мужа.

Зина помнит, как вместе со всеми негодовала, когда неверную жену тащили по двору храма. За волосы. Что с ней было потом, Зина не знала… А теперь боялась узнавать, потому и собрала последние денежки, чтобы пойти к колдунье.

На всю жизнь запомнит Зина и беззубый рот женщины, и дикую боль, когда выходил из нее ребенок. Тогда, наверное, и прилип к ней проклятый кашель.

Зина остановилась у ступенек и согнулась, пытаясь всеми силами не кашлять. Нельзя, не здесь. Не возле покоев принца. «Служанка должна быть незаметной» — учила ее мать. Умирать Зина тоже должна незаметно?

Почему боги с ней так жестоки? Ученик повара был заботливым… Стоило любимой пышеньке начать кашлять, как жених привел к ней виссавийца-целителя.

Не забыть ей пронзительных черных глаз поверх тонкой, уложенной аккуратными складками повязки. Не забыть холодных слов, произнесенных с легким, едва ощутимым акцентом:

— Ты не пожалела своего ребенка, так почему я должен пожалеть тебя?

Боги, как могут быть целители столь жестокими? Почему?

Вот и здесь коридор обит зеленым, как цвет плаща виссавийца, мелькнувший тогда в дверях каморки:

«Почему зеленый? — подумалось Зине. — Такой красивый цвет, а приносит несчастье…»

В тот день она потеряла все: жениха, родню, друзей. Если целитель отвернулся от Зины, то и другим она была не нужна. А кашель все больше выедал внутренности, все чаще горело в груди по ночам, и все дольше сотрясали тело припадки, пока пышка не иссохла подобно соломе на худой крыше.

Боги, за что?

И угораздило же советника о ней вспомнить. И Зина уже дошла до его покоев, когда из-за украшенных резьбой и позолотой створок до нее донесся чужой, издевающийся голос:

— Вижу, что у тебя не совсем получилось, брат. Опять же. А мне убирать следы?

— Не ной, а убирай, иначе ты первый со своего места полетишь.

— Ну это мы еще посмотрим.

Зина отпрянула от двери, пока ее не заметили: что некоторые разговоры лучше не слышать, она поняла еще с детства. Подождала немного, вновь скользнула к двери и осторожно постучала.

— Войди.

Как ни странно, Ферин был один, а неведомый гость куда-то исчез. Увидев Зину, архан нахмурился, окинул ее презрительным взглядом и прошептал:

— Красота иссякает быстро. Особенно у быдла. Но у меня нет времени искать другую.

На этот раз он не был ласков: вжал ее в стену, грубо задрал юбки, взял быстро, больно, не церемонясь, и выставил за дверь:

— Больше не приходи.

Зина была только рада, стрелой полетев по коридорам, и, добежав до узкой винтовой лестницы, согнулась пополам, стараясь не кашлять. Впрочем, боги на этот раз смилостивились и кашель быстро отпустил. Она осторожно, боясь сновь закашляться, выпрямилась, и тут-то и заметила у ступеньки маленькую статуэтку Анэйлы на шелковом шнурке…

Ей бы жениха. Любящего. Ей бы вернуться в деревню, пойти к знахарке и упасть на колени, моля о помощи… Ей бы прощения…

"Анэйла, дай мне суженного. Пожалуйста. Такого, как ученик повара… я уж больше не отпущу, не предам, никому кроме него не дамся. Жизнью своей клянусь… никогда. Пожалуйста!" — молила она, прижимая к груди статуэтку.

Дрожащими пальцами Зина связала концы разорванной нити. И амулет, мелькнув в блеске свечей, скрылся в складках грубой холщовой рубахи.

***

После обеда вокруг все будто взбесилось и небо прорвалось, испуская тугие струи дождя. За окном капало, но стеклу змеились капли, множа на полу стены, и во всем замке слегка горели, разгоняли полумрак, светильники.

Сегодня Арман ненавидел свою работу. Он замечал изумленно-настороженные взгляды собственного отряда и старался держаться как можно спокойнее, но удавалось плохо. Хариб, не отходивший от архана ни на шаг, то и дело подавал тайком успокаивающие зелья. Некоторое время они помогали, оглушая, но чуть позднее вновь поднималась к горлу горькая волна, и Арману казалось, что он задыхался. И с трудом срывался с места, чтобы закрыться в своих покоях.

Боги, что он тут делает! У него брат умер! А он стоит на этом балконе, вслушивается в плеск дождя и не в силах даже двинуться от скрутившей его боли.

Нар вновь коснулся руки архана, посмотрел сочувственно и шепнул на ухо:

— Еще немного.

Арман вдохнул через сжатые зубы холодный, влажный воздух. Нар прав — уже темнеет, с заходом солнца истекут и последние мгновения дежурства, наконец-то. Арман чувствовал, что смертельно устал притворяться, устал тушить в себе горечь и боль.

Его брат умер, а он должен ходить по замку, выслушивать доклады, вникать во что-то… а Рэми… больше нет.

— Старшой! — позвал кто-то.

Арман резко обернулся. Судя по встревоженному лицу Дэйла, чуют в отряде неладное. И лезть к Арману лишний раз боятся. Но лезут, значит, что-то серьезное.

— Там… — начал коренастый, крепко сбитый дозорный. — Там служанка. Странное с ней что-то. Всегда тихой была, спокойной, а тут как взбеленилась. На людей бросается. И глаза у нее… шальные! Ее повара скрутили и в кладовке заперли. Кляп в рот вставили, а то орала по-страшному. Посмотрел бы ты… Майк говорит, что занят, что по приказу телохранителей…

— Посмотрю, — бесцветно согласился Арман. — Майка сегодня трогать не смей.

Если тебе жизнь, конечно, дорога. Но можешь и тронуть… зверь внутри Армана выл от боли и требовал выхода. Так что перегрызть бы кому горло-а? Может, легче станет?

Да не станет, увы. И Арман принял из рук Нара очередное зелье и поплелся за дозорным.

Смотреть было не на что. Когда кладовку открыли, оказалось, что служанка лежит в луже крови, посреди метел, уставившись широко открытыми глазами в деревянный, потемневший от времени потолок.

— Мне сказали, что она связана, — холодно отметил Арман, осторожно обойдя лужу крови и нагнувшись к девушке.

Худющая, как и большинство служанок, с натруженными, потрескавшимися руками. На красиво очерченных губах — кровавая пена.

— Она сама! — лепетал повар. — И как выбралась? С веревок-то? Старшой, смилуйтесь, сама она!

Арман приспустил щиты и почувствовал страх повара, неприкрытый, как и у любого рожанина, щитами. Даже не перед старшим или дозорным страх, а перед непонятной, оттого особо страшной смертью.

— Вижу, что сама! — быстро ответил Арман.

Видел, но не верил. Умершая, хоть и была неказистой, а на шее у нее висела статуэтка Анэйлы. Значит, любви у богини просила. Верила. Так с чего бы это? Чтобы служанка сама себе вены перегрызла? Как животное, охваченное… бешенством.

Арман вытер выступивший на лбу пот, пытаясь сосредоточиться на еще одной смерти. Свет фонаря перекрыла тень. Арман поднял голову и вздрогнул: перед ним стоял хариб наследного принца.

— Уже? — прохрипел дозорный, чувствуя, как у него пересыхает во рту.

Темные глаза хариба чуть блеснули сочувствием. И когда тот кивнул, Арман забыл в одно мгновение и об умершей служанке, и о дозорных, и обо всем мире. Его ждет брат.

— Что прикажешь делать с трупом?

Арман остановился в дверях и, с трудом собравшись мыслями, ответил:

— Пришли магов, пусть запечатлеют все до мелочей, передашь это потом Майку. Пошли за жрецами смерти, пусть заберут тело. И прикажешь духу замка убрать кровь.

— Сделаю, как ты приказал, старшой.

***

Путь до покоев наследного принца показался вечностью. Арман успел собрать воедино все воспоминания о брате: детскую ревность, когда мачеха-виссавийка ласкала Рэми и забывала об Армане, боль потери, когда Рэми сгорел заживо в охваченном пожаром замке… и удивление по прошествии многих лет — не сгорел. Вот он стоит, живой, невредимый, вот…

А потом гордость за повзрослевшего братишку. За его огромную силу, которой Рэми пока не умел пользоваться. За великую честь для их рода — один из них смог стать телохранителем наследного принца…

И что теперь? Рэми мертв. На этот раз — точно мертв, Арман был оборотнем, и, увы, не мог ошибаться.

Очнулся он у дверей в покои Лерина. Миранис так боится огласки? Думает, что скроет смерть своего телохранителя? Младшего брата главы северного рода? Идиот!

Вслед за харибом Мираниса Арман вошел в пустую сегодня приемную, потом в кабинет Лерина и некоторое время стоял у закрытых дверей, пока хариб мысленно предупреждал принца об их приходе. Темно уже… но замок и не думал зажигать тут светильников. Будто чувствовал… и покои терялись в мраке, расплывались, хотя обычно Арман, благодаря крови оборотня и в темноте видел отлично. Не сейчас… сейчас он оглох и ослеп от внезапной боли. Сейчас била его дрожь, ведь там за дверью…

— Войди! — донесся изнутри приказ Мираниса.

Хариб приоткрыл дверь, пропустил Армана внутрь, а сам остался снаружи. Внутри было как-то… серо, наверное. Будто Лерин не любил роскошь, презирал ее, никаких украшений, голые стены, одноцветный ковер под ногами, и едва заметная вышивка по серому балдахину и таким же серым, закрывшим окна, шторам.

— Звал, мой принц? — спросил Арман.

— Звал, — ответил тихим, уставшим голосом Миранис, отходя от кровати. Арман вздрогнул, различив в полумраке тело брата на поблескивающих шелковых простынях. — Рэми не должен оставаться один, а меня зовет отец… Обещай, что не выйдешь из спальни. Обещай, что дождешься моего прихода. Что бы ни случилось.

Просит, не приказывает? Во взгляде Мира вдруг мелькнула смертельная усталость и беспомощность… а еще вина. Но Арману было все равно. Арман уже не обращал внимания на принца, лишь на своего брата. И впервые с того момента, как увидел мертвого Рэми, поддался, наконец, скорби.

— Обещаю, — ответил он, мечтая только об одном, скорее отделаться от Мираниса.

И принц, будто это почувствовав, тихо вышел.

5. Арман. Брат

Вечерело. Трактир утопал в жаре и в янтарном свете, и никто не заметил, как он вошел внутрь, миновал общую залу и поднялся по скрипящей лестнице. Для мага нет ничего невозможного, а эти простолюдины, рожане, не были магами, но разве что из темного цеха. Но темный цех вмешиваться не будет… пока им не мешают.

А мешать темному цеху он не собирался.

Скрипнула дверь в одну из комнат, и сразу же скользнула к нему, бросилась в объятия тоненькая фигурка.

А даже жаль ее. Личико симпатичное, струятся по спине распущенные рыжие волосы… медь. Медь с кровью, такой редкий свет. И столь сладки ее податливые, отвечающие губы.

Такую милашку и женой можно сделать, хотя она и развратна. Но под должным присмотром и после пары болезненных уроков…

Но увы и ах…

Он перевернул ее спиной к себе, поцеловал хрупкую шею, взял за подбородок и резко дернул. Умерла она сразу, даже крикнуть не успела, свалилась к его ногам безжизненной куклой. Как же забавно… архана, из древнего, влиятельного рода, а умерла вот так жалко, как последняя рожанка.

***

Ночью люди замирали, начинал говорить замок. Шуршали бегающие меж стенами крысы, скрипели половицы под осторожными шагами дозора, ласкал стекло неугомонный ветер.

Старый волкодав зевнул, опустил голову на лапы и тихонько заскулил: не любил он этих покоев. Здесь пахло пылью и ароматическими травами, от которых начинали слезиться глаза. И погруженная в полумрак спальня вдруг расплывалась, а где-то вдалеке вспыхивали пятнышки: приглушенные ночью светильники.

Тогда волкодав часто-часто моргал, пытаясь согнать с глаз ненавистную пелену, и на время опять видел хорошо. Вновь успокаивался и смотрел полусонно, как стекают на пол тяжелые шторы.

Он знал, что за шторами огромное, во всю стену, окно. В покоях хозяина он часто сидел у такого же окна и наблюдал, как сменяются за прозрачной преградой дни и ночи… Это никогда не надоедало.

Хозяин окна не завешивал, хозяин тоже любил смотреть ночью на парк, сидя неподвижно в кресле. В такие редкие мгновения волкодав был даже счастлив: клал голову на колени столь родного человека и сразу же ласковые пальцы начинали перебирать шерсть на его холке. Это было приятно… очень приятно.

Но хозяина здесь не было и, вздохнув, пес поплыл на волнах ласковой дремы. Приятно грел лапы и брюхо ворсистый, темный ковер, поднимался от ковра легкий, щекотавший ноздри туман, пахнущий как хозяин, когда загорались сиянием его глаза.

Там, за пределами все более окутывавшего сна, нависала кровать. Место, которое сегодня он не любил больше всего…

Раздались шаги. Узнав тихую поступь, волкодав сел, осторожно забил хвостом по ковру, стараясь быть тихим. Сон людей спугивать нельзя, за это могут накричать, а волкодав не любил, когда на него кричат.

Быть послушным лучше: можно подставить голову под ласковые человеческие руки, почувствовать, как скользят меж шерсти, гладят уши пальцы.

Можно,… но человек сегодня гладить не хотел. Вообще не замечал, и пес вздохнул и вернулся на свое место.

***

Мир вышел, и Арман, наконец-то, остался наедине с Рэми и сидящим у кровати волкодавом. И сразу накатились беспомощность и непонимание, за что взяться дальше. Не осмеливаясь посмотреть на брата, Арман подошел к туалетному столику. Медленно, сам не зная зачем, снял и бросил на столик кольца, потянул перчатки, разорвав тонкую ткань. Вздрогнул, когда под окном кто-то заливисто засмеялся, и прикусил губу, до крови, чувствуя, как бежит по подбородку теплая струйка.

Волкодав заскулил, подсунул под ладонь пушистую голову, и Арман неосознанно погладил собаку, впервые посмотрев на брата. Впервые осмелился подойти к кровати…

Худой, и после смерти кажущийся еще более худым, убранный во все черное, Рэми как будто спал. Рассыпались по подушке волосы цвета мокрой земли, чуть приоткрылись пухлые губы, показывая ровный ряд зубов. Рана на щеке, что так впилась в память, была промыта и смазана темной мазью… странно… и что не излечили, странно, и что вообще накладывали мазь — странно. Зачем? Как живому, а ведь Рэми, увы, не жил…

Не жил… и ноги вдруг отказались держать, а сдерживаемые за целый день слезы заструились по щекам горячими потоками.… Не в силах больше стоять, Арман упал на колени у кровати, нашел, сжал ладонь брата и тихо прохрипел:

— Отомщу! Видят боги, убью и сам за тобой приду,… ты только… дождись меня там, не уходи далеко.

Боги, как все это глупо, глупо! Совсем глупо! И слова, и его слезы, и это проклятая спальня, все глупо! Эрр ушел, и этого уже не вернуть, и это его, Армана, вина. Лиин говорил, что Рэми плохо, говорил, а Арман… Арман вместо того, чтобы быть рядом, пошел в тот город!

Там и без него бы справились, а Рэми, Рэми нет… когда его брату надо было помогать, он помогал другим! Боги… за что… ты так берегла его, Виссавия, ты так берег его, Радон, так почему сейчас? Он важен! Важен для вас, а вы… как вы могли его отпустить! Как ты мог его забрать, Айдэ! Его, носителя души твоего племянника! Так просто… взять и забрать?

Арман отказывался верить. Что он мог сказать, что он мог сделать, боги, что! Бросать пустые слова… отомщу, найду, задушу собственными руками? Хоть что-то! Что-то, чтобы притушить эту… проклятую несправедливость! Не так, не может быть! Не так…

Он в силах сидеть не месте! Он схватил клинок и сжал на нем пальцы, так, что перина сразу же окрасилась красным, а боль на миг отрезвила. На короткий миг. Но даже боль пропала! Даже ее не было! Пусто! Боги, пусто! Лишь клубятся в душе проклятые тоска и беспомощность!

Он ничего уже не мог исправить, и Эрра больше не вернешь… не вернешь… того большеглазого братишку, что бегал за Арманом в детстве. Того гибкого, упрямого юношу, каким он стал сейчас. Не вернуть той гордости, когда Рэми быстро учился, и воинскому искусству, и магии, когда даже дозорные начали поглядывать на хрупкого братишку старшого со смесью гордости и уважения.

Не вернуть… его мягкую улыбку, когда льнули к его ладоням лесные звери, блеск силы к его глазах, когда он исцелял… других исцелял, а себя исцелить не смог… боги… никогда не вернуть… Эрр… почему опять вот так…

Арман осторожно провел пальцами по щеке брата и отдернул руку, когда понял, что пачкает Рэми кровью… скинул плащ, обернул тканью порезанную ладонь и мягко откинул от щеки брата темный локон.

— Тебе же еще жить и жить… спасать и спасать наш проклятый мир… ты же наша сила, наша надежда, а ты ушел, мой родной… мое черноглазое чудовище.

Ушел… И кажется, что вот-вот дрогнут его ресницы. Вот-вот откроет он глаза и улыбнется, светло, тепло, как только он умел улыбаться… Спит, будто и в самом деле спит. Но скулит внутри оборотень, воет, забивается в угол… забыть… но Арман не может сейчас забыть.

Он осторожно, стараясь не запачкать одежд брата, смахнул с него белый пух, коснулся на миг тонких пальцев, вздрогнув от могильного холода.

— Надеюсь, твои сны светлы, мой брат. Надеюсь, там, за гранью, тебе хорошо… ты заслужил… ты как никто в этом мире заслужил… слышишь? Мой маленький и глупый братишка… спи спокойно. Спи… и тебе никогда больше не придется страдать…

Арман уронил голову на изрезанные простыни, улыбнулся, увидев на белом красное. Он жив… а Рэми, увы…

И это его вина. Он согласился, чтобы Рэми стал телохранителем Мираниса. Повелителя послушал. Отдал ему племянника вождя Виссавии: ведь Рэми так сильно ненавидел свою Виссавию… И Арман, дурак, позволил брату выбирать самому. А надо было! Надо было вспомнить, что это Арман глава рода, надо связать, оглушить, силой отправить в Виссавию. И тогда бы Рэми жил, жил бы! Хоть и не хотел такой жизни…

Будто смерти такой хотел…

Душно… Арман приказал духу замка раздвинуть шторы, растворить стекло окна… Только бы не быть одному в этом полумраке. А сам сидел вот так, уронив голову на кровать, смотрел на профиль Рэми, поглаживая брата по щеке. Руки невыносимо дрожали, погасли светильники. Неясный свет месяца влился в комнату и осветил лицо Рэми, сделав его почти живым.

Слетела и упала на простыни густая слеза. Арман тяжело поднялся, поцеловал брата в лоб и вновь опустился на пол. Замер, наконец-то поверив… что все. Все. И Эрра больше нет… и зови не зови, а не дозовешься…

Он не замечал слез, не замечал темных капель на светлом ковре, не замечал крови, пропитавшей обернутый вокруг ладони плащ, он просто застыл. И время застыло, растворилось в ледяной тишине… Там, за окном ушел за деревья месяц, затянули небо тучи и укутала все вокруг тьма. И в его сердце — тьма… смертельный холод… когда уже все равно, когда уже ничего не исправишь.

Скоро придет принц, и Арман потребует отдать ему тело брата. Увезет Рэми в их дом, похоронит рядом с отцом. Чтобы больше никто не тревожил. Никто никогда…

Пусть спит спокойно… тихо… Дышать тяжело… будто воздух вдруг закончился. Пусть закончится… пусть… Ночь эта была страшной… Арман так часто видел мертвых. Иногда — искал убийц. Иногда — жалел о том, что нашел. Как в тот, почему-то припомнившийся теперь день…

***

Тогда лунный свет окутывал улицы столицы серебристым сиянием, и Арману было особенно плохо.

Вне обыкновения, не помогали зелья Тисмена, рвалась к горлу, не находила выхода серебристая волна, и проклятый зверь как никогда ранее просился наружу. Еще немного и он не выдержит… ошарашив ничего не подозревающих дозорных. Еще чуть-чуть и выдаст тайну, что хранил уже целых двадцать два года. Он — оборотень. Нечисть… таких только и убивать.

Пробежала по позвоночнику капля пота, стало вдруг на миг легче. Арман вдохнул прохладный воздух и с облегчением свернул за угол, туда, где в переулке ждал его испуганный Зан.

— Старшой, глянь! — дозорный опустил фонарь чуть ниже, чтобы круг света выхватил тело на мостовой.

Арман равнодушно посмотрел: убитый лежал на животе, вперив невидящий, слегка удивленный взгляд в глухую стену дома. Молод еще, почти мальчишка. Такому бы жить да жить…

— Не люблю тех, кто бьет в спину, — сказал Арман, рассматривая торчащий из тела кухонный нож. Дешевый совсем, с деревянной ручкой, такой, наверняка, есть на кухне у каждой бедной рожанки.

— Вас, магов, иначе не достанешь, — ответил ему холодный голос.

Вздрогнув, Арман посмотрел на вышедшую из тени высокую фигуру и мысленно активизировал знаки рода.

— Не напрягайся, архан. Убегать я не собираюсь. Сопротивляться — тоже. Толку-то?

Арман раздраженно махнул рукой, и говоривший умолк. Теперь можно заняться умершим: скованный по рукам и ногам силой Армана, убийца не то что сбежать, двинуться не сможет, так и будет стоять в двух шагах, ожидая, пока придет его очередь.

Приподняв край зеленого, залитого кровью плаща, Арман обнажил ладонь убитого. Аккуратно отвел пену кружев, добираясь до неподвижных знаков рода, и тихонько присвистнул: синие.

«Архан, — раздался в голове голос Зана. — Заноза в нашу задницу, мать его!»

«Не только высокорожденный, — задумчиво ответил Арман, прочитав знаки. — Еще и младший сынок главы южного рода…»

— Ты ведь понимаешь, что тебе за это будет? — спросил старшой, вернув убийце возможность говорить.

— Понимаю, отчего не понимать, — ответил тот. — Ваш арханчонок к нам частенько в трактир являлся… думал, что никто не знает, кто он и откуда. Все знали: еще в первый день люди папаши приперлись, с приказом — не трогать. Мы и не трогали, пока он нас трогать не начал… Твой арханчонок совсем зарвался… С дружками дочку мою поймал, в подворотню затащил и… ты мужик умный, понимаешь, что дальше было. Девочка моя, как они ее отпустили, так к речке пошла. Только через два дня ее из воды и выловили… А мне что, сидеть теперь тихо? Ты бы сидел?

Арман иначе посмотрел на умершего «архачонка». Красив-то красив, а рожанок силой брал. Идиот. Будто золота папаши не хватало, чтобы любую купить, любую замаслить.

— Мог бы прийти ко мне, — сказал Арман. — Ты же знаешь… я бы…

— Справедлив ты, старшой, но ничего бы ты не сделал, — горько ответил трактирщик.

«Сделал бы, — подумал Арман. — И на любимых сынков арханов управа есть. К жрецам надо было идти, а те прямиком к главе рода… и отмаливать бы смазливому мальчику грешки в храме какой годик, на хлебе и воде. А его папочке — платить бы все это время храму золотом… за содержание сынишки. Как за лучшую магическую школу бы заплатил. А потом мальчишку в провинцию, под присмотр дозорных, чтобы не глупил. Не он первый, не он последний. А теперь что? Теперь он да… заноза на нашу задницу, и он, и его убийца».

— Я его, падлу, седмицу выслеживал, — продолжил трактирщик, — пока он один, без дружков выйдет. Вот и вышел, к любовнице собрался, она на соседней улице живет. А дальше… дальше мне все равно.

И умолк, так и молчал до самого конца. А когда через пару дней последний вздох его оборвался на городской площади, Арман смешался с толпой и устало побрел по улицам, посеребренным инеем. Он вспоминал сухие, отчаявшиеся глаза жены убийцы, и пообещал себе хоть немного помочь молодой, несколько наивной вдове и ее пятерым детям.

— Отомстил за дочь, а семью на голодную смерть обрек, — как бы прочитал его мысли Зан. — Эта погрязшая в горе дура одна трактир не потянет. Не понимаю…

***

Арман тогда тоже не понимал. Только сейчас, сидя рядом с мертвым братом, понял. Сейчас было плевать и на род, и на сестру с мачехой, на всех! Только бы сжать шею убийцы, заглянуть ему в глаза, глубоко, насладиться его болью, убивать долго, мучительно… Может, тогда станет хоть немного легче? Хоть капельку!

Может… Но теперь кажется, что легче не будет никогда. И каждый вдох обжигает внутренности болью… а сердце бьется, как шальное… мертв, мертв… А Арману теперь жить как? С этой виной! И осознанием, что он не сберег, не помог, когда брату нужна была помощь! Боги, как?

Волкодав давно заснул, дергал во сне лапами и довольно повизгивал. Наверно, снился ему лес. Охота. Вкус свежего мяса. Арману бы сейчас в лес. Туда, где темнота, ласковый свет месяца — вот что ему сейчас нужно, вот где можно забыться… убежать от боли. Только… куда и сколько можно убегать?

Волкодав вдруг затих. И сразу же тишина хлыстом ударила по напряженным мышцам. Хоть что-то бы услышать, хоть что-то, боги! И будто в ответ донесся с кровати едва слышный стон…

Арман еще не поверил, а волкодав уже поднял голову, посмотрел на кровать влажными, агатовыми глазами и зевнул. Лениво поднявшись, он потянулся, медленно подошел к кровати и заскулил. Не жалобно, как недавно, радостно и даже приветственно. Махнул хвостом, ударив затаившего дыхание Армана.

Но…старшой медленно перевел взгляд на вышитый край простыни… на бледную ладонь брата, которую осторожно облизывал поскуливающий волкодав. Слетел с кровати еще один стон, не осталось сомнений: судорожно сжались пальцы брата, смяли шелк, и Арман бросился к Рэми.

Пылают щеки брата румянцем, исходит дрожью тело, стремительно темнеют простыни, впитывая кровавую испарину. Зарастают стеклами окна, звенит тревожно замок и пронзает душу полный боли стон. Крик. И Рэми опадает на подушки, затихая.

— Эрр, братишка, — тихонько зовет Арман, боясь, ему это все привиделось.…

Он коснулся лба брата и дернулся — горит. Кажется, кожа сейчас не выдержит, иссохнет и пойдет трещинами… И тогда Рэми вновь умрет. Вновь?

— Эрр, — засуетился Арман. — Погоди, сейчас позову целителей…

Рэми вновь застонал и выдохнул:

— Бо… льно…

— Терпи.

— Больно! — выкрикнул Рэми.

— Где?

— Ар! Ар!

Он дернулся вдруг и порывался вскочить с кровати, но Арман не позволил. Грубо вжал во влажные простыни, помогая себе силой. Пусть рвется, кричит, мечется в бреду, но живет!

Радость и боль, желание помочь и горечь беспомощности, не дать уйти, не пустить… сжать в объятиях, крепко, еще крепче, путаясь пальцами в его волосах. Пусть и мечется, пусть и стонет от боли, пусть темнеет от кровавой испарины туника, но… он жив… жив… и Арман его больше не отпустит!

— Не уходи! Даже думать не смей! — шипит Арман, когда Рэми вновь кричит, сотрясаемый новым приступом. — Не смей сдаваться, слышишь! Слышишь! За гранью тебя найду, если сдашься! Не смей!

Хлопает дверь, кто-то поспешно вбегает внутрь, отталкивает Армана и чувствуется в воздухе пряный запах магии.

— Т-с-с-с… — бормочет молодой, не старше видевшего двадцать четыре зимы Армана, а уже давно седовласый Лерин. — Т-с-с… уже все…

— Больно, — шепчет Рэми.

— Знаю, — спокойно отвечает Лерин, и в глазах его утихает синее сияние. — Терпи, дружок. Спи… спи, а когда проснешься, боль пройдет, обещаю…

Волкодав вновь заскулил, ткнулся в ладонь теплым, слегка влажным носом. И только сейчас понял Арман, что его бьет лихорадочная дрожь, а туника промокла от пота.

Хлопком по приказу Лерина задернулись шторы, и дух замка зажег ярче светильники. Выветрился вдруг запах магии и его заменил другой, тонкий аромат соснового леса, смешанный с запахом мяты. Рэми жив… жив.

Успокоительно шептал заклинания Лерин, касаясь лица брата костлявыми, унизанными перстнями пальцами. У него получалось лучше, чем у Армана — Рэми быстро успокоился и задышал ровнее, только рана на щеке почему-то все так же пылала рваными краями, а в глазах Лерина мелькнула тень озабоченности.

— Спи, — чуть устало прошептал телохранитель.

Отошел на шаг, быстрым жестом развязал широкие завязки, отделяя себя от кровати полупрозрачной, вышитой серебром тканью.

— Дай мне твою руку, — приказал он. — Понимаю твою боль, но калечить себя зачем?

Он сжал ладонь Армана худыми пальцами и прошептал короткое заклинание. Порез резануло болью, кровь остановилась. Исчез испорченный плащ и темные пятна на ковре, а за полупрозрачной пеленой сменились под Рэми простыни на свежие, вновь стала целой и чистой перина. Замок постарался.

— А теперь объясни, — тихо, боясь разбудить брата, потребовал Арман.

— Я ничего не буду тебе объяснять, старшой, — ушел от ответа Лерин, наградив Армана презрительным взглядом. — Пусть тебе Миранис объясняет! Там!

"Там" — это было за небольшой, украшенной резьбой дверью, через которую Арман недавно вошел в спальню Лерина.

Но к Миранису Арман, вне обыкновения, не спешил. Мир подождет: сейчас брат важнее. И Арман потребует объяснений, несмотря на сжатые губы телохранителя, его неодобрительный взгляд, синеву под глазами, как после нескольких бессонных ночей, и нотки усталости в голосе.

Но умирал не Лерин, Рэми. Не Лерин метался недавно на подушках — Рэми. И Арман узнает, по чьей вине. Сейчас!

— Кто его?

— Спросим у твоего дознавателя. И у Рэми, когда проснется.

— Когда мой брат проснется?

— Арман… — сжал губы Лерин, и Арман вдруг понял, что что-то пошло не так. И что в глазах Лерина не столько усталость, сколько озабоченность… и на миг испугался. Но брат жив. И за грань Арман его больше не отпустит.

— Он проснется? Скажи, что он проснется! Скажи, что он будет жить, ради богов!

— Не знаю, — честно ответил Лерин, и радость, внезапно вспыхнувшая надежда, сменились глухим отчаянием. — Что-то не так, Арман. Твой брат уже должен был проснуться, а не метаться от боли…

— Что. Не так? — тихо спросил Арман, на что Лерин лишь холодно спросил:

— Ты ведь понимаешь, что я сейчас трачу драгоценные силы на тебя, а не на него? И что единственное, что сейчас не дает Рэми умереть снова, это я? Моя сила? И что твой братишка берет ой как много?

Не врет. И Арман мигом охладел и уже гораздо спокойнее спросил:

— Как долго ты продержишься?

— Думаю, что до полудня.

— Как я могу помочь?

— Найдешь Майка и узнаешь, что случилось в кабинете принца этим утром. Возьмешь пару своих магов и осмотрите покои Мираниса вместе со жрецами Радона. Они ждут за дверью. Но я не могу отойти от Рэми, Тисмен нужен мне тут, а Кадм останется с принцем. Мы не разорвемся, Арман.

— Я понимаю. Я усилю охрану принца. Но… — Арман внимательно вгляделся в бледное лицо Лерина и сказал: — Если мой брат не очнется до утра, я скажу виссавийским послам, что их наследник жив, — Лерин вздрогнул, но и щадить его Арман сейчас не собирался. — Когда я соглашался, чтобы Рэми был телохранителем Мираниса, вы уверяли меня, что он будет в безопасности. Но я вижу, что вы его защитить не можете. Может, виссавийцы смогут.

— Ты… — прошипел Лерин. — Ты смеешь нам угрожать?

— Нет, я смею защищать Рэми. И я буду защищать его от вас, от Кассии, от всего мира. Не потому что он целитель судеб. Не потому что он высший маг. Не потому что он единственный наследник вождя Виссавии. Я буду защищать его, потому что это мой брат. И если вы его защитить не можете, я найду того, кто сможет. Тем более ты представляешь себе, каковы будут последствия его смерти? Хорошо ведь представляешь…

— Хорошо, — сдался Лерин, — я даю тебе слово мага, что сделаю все, чтобы он жил. Если для этого надо будет его отдать виссавийцам, я это сделаю, даже если это придется сделать против его воли и воли Мираниса.

— Позволь мне оставить с братом Нара, — гораздо мягче, с нотками смирения попросил Арман.

Лерин молча кивнул, приподнял портьеру, за которой оказалась небольшая ниша со статуей Радона и чадившими у ног статуи светильниками. Арман вздрогнул: немногие устраивали из своей спальни святилища. Но Лерин носил в себе душу сына Радона, Лерин мог позволить себе многое…

— Твой брат жив, Арман, — сказал он, — и мы не дадим ему уйти за грань. Не сегодня. Этого должно быть для тебя достаточно. А теперь, будь добр, оставь нас.

Раньше, чем упала тяжелая портьера, Арман увидел, как Лерин опустился на вышитый знаками Радона коврик и, склонив перед статуей голову, погрузился в молитву. Арман поклонился статуе Радона, телохранителю, бросил еще один долгий взгляд в сторону кровати, и позвал хариба. Нар явился на зов мгновенно, бросил вопросительный взгляд на Армана, потом на кровать, и смертельно побледнел.

— Мой архан, — прошептал он. — Твой брат…

— Жив, — оборвал его Арман. — Ни на шаг от него не отходи, пока меня не будет. Если ему станет хуже, позовешь немедленно.

Арман усилил охрану не только у покоев Мираниса, но и у покоев Лерина: телохранители сейчас явно были слабее, чем обычно, а еще раз отдавать брата смерти Арман даже не думал.

За окнами начинало светлеть, и Арман вдруг понял, что не спал очень долго… но и отдыхать опять не было времени. Сейчас надо было найти ту сволочь, что добралась до его брата и убедиться, что больше она ни до кого не доберется.

Рэми же… брат будет жить. Тут, в Виссавии ли, но будет.

***

Тисмен давно так не уставал. Они нашли Рэми слишком поздно, и ритуал призыва был на диво долгим и мучительным. Миранис едва дозвался душу Эррэмиэля из-за грани, телохранители с трудом удерживали принца в этом мире. А вся тяжесть проведения ритуала, как и всегда, легла на плечи Тисмена. Это его магия, наиболее мягкая, наиболее целительная, а не разрушительная, вела Рэми из-за грани, это его магия успокаивала боль Мираниса, когда он соединил на миг свою душу с душой телохранителя, это ему досталось больше всего…

И это ему сейчас не дали отдохнуть.

За окном было еще совсем темно, значит, проспал он недолго. Окружающая его зелень, журчание ручья у стены, слегка успокоили навалившуюся на плечи слабость, и Тисмен медленно поднялся с мягкой травы.

Выходить из спальни не хотелось: это было единственное место в замке, не считая магического парка, где Тисмен мог отдохнуть от людей. Оно походило скорее на кусочек девственного леса, чем на покои, здесь буйствовала зелень, шумели в корнях деревьев ручьи, щебетали днем в ветвях неугомонные птицы. И сейчас лился в окна во всю стену благодатный лунный свет, серебрил глянец листьев и волнистую ленту ручейка. И пускал сюда Тисмен только двух людей: своего хариба и Рэми.

Поспешила к телохранителю юркая змейка, зашуршал в ветвях деревьев паук, слетела на колени яркая птичка. И Тисмен вдруг припомнил, что и у Рэми был откуда-то дар заклинателя. И что каждую боль Рэми дикие звери встречали буйством…

Так почему… сейчас ничего не было?

— Мой архан, — позвал хариб и подал Тисмену чашу с нарезанными яблоками.

Тисмен быстро умылся, наскоро оделся и, отмахнувшись от помощи хариба, приказал замку перенести его в покои Лерина.

Лерин просто так не звал. Это не Кадм, любящий зло пошутить, это не Миранис, у которого один каприз сменяется другим. Лерин был серьезнее их всех и звал так редко, что Тисмен насторожился.

В покоях друга было, как всегда, серо, душно и пахло слегка мятой и пронзительно — магией. Тисмен бросил короткий взгляд на альков, где стояла кровать, и, убедившись, что Рэми еще не проснулся от смертельного сна, не сомневаясь ни на миг, вошел в святилище. Горели мягким огнем глаза статуи Радона, стелился по полу синий туман, и заклинания Лерина сплетались в затейливые, лазурные вихри.

Туман струился по ковру, по кровати, окутывал Рэми мягкой вуалью, и убегал куда-то вдаль, к теряющимся в полумраке серым стенам. Лер просит силу у отца? Тисмен насторожился: да, они устали во время ритуала, но и отдохнуть же теперь могут… только пусть Рэми проснется. Да и зачем окутывать Рэми силой?

Удивление пришло и ушло: Тисмен пожал плечами и спросил:

— Ты звал меня?

— Осмотри его, — коротко ответил Лерин, вновь погружаясь в молитву.

Значит, все же позвал за этим. Тисмен осторожно, чтобы не спугнуть вязь заклинаний, подошел к кровати, откинул и закрепил тонкую занавеску. Удивился слегка, когда увидел, что Рэми уже не мертв, а спит, погруженный в сон магии. Еще больше удивился, что рана на его щеке так и не была залечена, хотя жрецы Радона наверняка позвали к телохранителю самых опытных целителей. Провел над раной, позволяя на нее политься изумрудному сиянию, и вздрогнул:

— Но…

— Целители тоже не могли, — спокойно ответил Лерин. — Мы вернули душу Рэми в умирающее тело, и если я прекращу лить в него силу и его разбужу…

Тисмен похолодел, сразу же забыв об отдыхе. Еще не веря другу, он плавным движением заставил тело Рэми взмыть и замереть над кроватью. Дотронулся его рукава, и одежды опали темным ворохом на белоснежные простыни, вместе с окровавленными повязками. Стоявший у кровати Нар покачнулся, Тисмен зашипел через зубы, перевернул Рэми, дотронулся краев небольшой на вид раны в спине и зло зашипел:

— Понимаю… его ударили ножом, отсюда рана в спине. Потому и кровоточит, что он живет. Но остальные раны откуда?

Он провел пальцами синякам на груди.

— Сломанные ребра? Не сегодня же сломаны! Синяки? Некоторым седмица, не меньше… а это… — он провел пальцами по ране на боку Рэми, собрал на пальцы гной, и прошипел: — Его били так, что кожа лопнула? И раны успели воспалиться? Его что, каждый день кто-то избивал? Телохранителя Мираниса? Это шутка какая-то?

— Какие же тут шутки, — тихо ответил Лерин. — Целители в ногах у жрецов валялись от страха, когда такое увидели. Боялись, что их убьют, когда они только предположат, что телохранитель наследного принца был регулярно бит. Мало того, если бы его не добил нож, то, боюсь, добили бы вскоре эти раны. Заражение достаточно серьезно, Рэми ослаблен, и только его сила держала его на ногах.

— Где те целители?

— Их заставили забыть. Если двор узнает… Если узнает северный род, что избивают брата его главы… если дозор об этом узнает… ты сам понимаешь, Тис, что это не шутки. Бунт нам обеспечен. И влиятельный враг, Арман, нам тоже обеспечен. Не так ли, Нар?

Хариб лишь поклонился телохранителю, прошептал едва слышно:

— Я даже представить боюсь гнев моего архана, когда он это увидит. Но не думаю, что мой архан бы восстал против своего лучшего друга.

— На то надеюсь, — тихо ответил Лерин.

Тисмен сжал зубы, махнул рукой, и Рэми упал на кровать, вздыбилась вокруг волнами простыня. Рэми застонал во сне, но Тисмену было не до него. Умереть ему Лерин не даст, а пока…

— Разберись. Сними блок, — холодно сказал Лерин. — Я удержу его. Но недолго… и… если мы не сумеем исцелить Рэми… его придется отдать Виссавии. Сам понимаешь, дать ему умереть мы не можем, а второй раз подряд даже ритуал может не помочь.

— Отдать Виссавии? — зло засмеялся Тисмен. — Брата? Да ты издеваешься.

— Тогда иди и объясни Арману, почему его брат умрет за один день второй раз. Я лично не возьмусь. Этот проклятый оборотень и за первый раз меня чуть не прикончил. И я его понимаю.

Нар слегка покраснел и отвел взгляд, но ничего не ответил. Лишь поклонился Тисмену, услышав приказ заняться ранами брата своего архана. Магией они лечить не могли, но перевязать вновь Рэми сейчас было необходимо.

Тисмен тоже понимал Армана. Ярость, злость вихрились внутри, но наказанием виновных можно было заняться позднее…. Теперь же…

Дождавшись, пока Нар закончит перевязку, Тисмен поднял руки, приказал замку открыть окна. И позвал… окружающий замок парк отозвался сразу: скользнули внутрь верткие, похожие на змей, стебли, обвили Рэми плотным коконом, усиливая магию Лерина. Теперь точно будет спать. И Тисмен сразу почувствует, если проснется.

Резко развернувшись, Тисмен вышел из покоев Лерина, и сразу же заметил приставленную Арманом стражу. Даже не дозорных, наемников, которых когда-то Рэми привел в род Армана, безгранично верных целителю судеб и смертельно опасных. Хороший выбор.

— Где хариб Рэми? — спросил он у невинной с первого взгляда, светловолосой девушки. Маг, хоть и рожанка, неправильное сочетание. Ее бы в храм или на смерть, но сердобольный Рэми решил иначе. А Арман своему брату отказывал редко.

— В покоях архана Эррэмиэля. Арман приказал за ним наблюдать…

Правильно приказал: хариб мог бы под шумок уйти за грань к своему архану, и кто бы потом его оттуда вытаскивал? Едва живой Рэми?

Тисмен посмотрел на девушку, коснулся, намотал на палец кольцо ее волос и тихо спросил:

— Высшая?

— Да, мой архан, — слегка испуганно прохрипела наемница, и Тисмен скривился: он не любил кого-то пугать. Потому перестал играть с девчонкой и коротко приказал:

— Дай мне слегка твоей силы.

— Да, телохранитель, — облегченно прошептала девушка, и Тисмен мягко сжал пальцы на ее шее, чувствуя, как чужая магия льется ему в руку, восполняет потерянные во время ритуала силы. Хорошо-то как… и не надо ничего объяснять, как другим высшим магам, и раскрывается она покорно, с чарующей легкостью.

Выдохнув, Тисмен опустил руку.

— Вы можете взять еще, мой архан, — сразу же сказала девушка, и Тисмен лишь досадливо усмехнулся:

— Помни, что ты еще должна охранять своего архана. Силы могут понадобиться.

И запечатал покои Лерина своей магией. Чтобы точно никто не вошел и не вышел. Доверять сейчас нельзя никому: Рэми достал явно кто-то из своих. А Нару вовсе не надо рассказывать архану об увиденном: разъяренный Арман сейчас будет так некстати.

***

Лис жалел только об одном, что не успел зайти в покои принца утром. Учитель дал ему задание, глупое задание, проследить, как служки убрали с самого утра храм, а когда Лис явился в замок, было уже слишком поздно. Пришлось срочно подготавливать ритуал, дожидаться высшего жреца и помогать в проведении. И теперь магия ритуала выжрала и из них, и из телохранителей силы, но отдыхать Лис не пошел: он-то помнил и страх в глазах целителей, и избитого Рэми, которого не могла исцелить никакая магия.

Он знал причину, но… не спешил ее озвучивать вслух. Кому? К Миранису его не пустили, Арману этого знать нельзя, он виновника убьет в гневе, а откровенничать с телохранителями Лис опасался. Не теперь. Лишь напросился в покои принца… может, тогда сказать будет легче. Если они сами не догадаются.

В покоях было спокойно и царил полумрак. Принц сегодня, как и все они, не ложился, кровать его была аккуратно застелена, спускалась до самой земли пена синих кружев. В приоткрытую дверь была видна купальня и слышались всплески воды, а ее же отблески летали по укутанным в синее покоям, оживляя их, притупляя рвущееся наружу беспокойство.

Лис метался между желанием рассказать и страхом перед гневом телохранителей и Армана. Что они разозлятся, сомнений не было. Арман уже был взбешен: глаза его горели стальным блеском, губы были сжаты в линию, а вошедшие за ними дозорные посматривали на своего старшого с плохо скрытым страхом. Хоть и не знали причины этого бешенства. Лис же знал… очень хорошо знал.

— Ты сюда просто стоять пришел? — холодно спросил Арман. — Что мы ищем?

— Воздействия, — ответил Лис.

— В покоях принца? Да ты издеваешься!

— И молись богам, чтобы они нашли…

— Или? — глаза Армана почернели до синевы, и Лису вдруг стало жутко. Старшой был справедлив, очень справедлив, но не сегодня.

— Нашел! — глупо обрадовался один из магов.

Он вытащил из-под кровати маленький полотняный мешочек и отдал его стоявшему рядом с Арманом, неожиданно молчаливому Майку. Дознаватель мешочек взял, открыл его при помощи своей силы и побледнел так, что Арман явно забыл о Лисе и вспомнил о своем дознавателе.

— Что? — спросил он.

Майк лишь прикусил губу и шарахнулся было от Армана. Но старшой и шагу ему ступить не дал, схватил его за ворот рубахи и повторил вопрос:

— Что? Или слова придется из тебя выколачивать?

Один из дозорный шагнул к старшому, явно намереваясь вступиться за дознавателя, но Лис его остановил. Арман даже в бешенстве ничего не сделает Майку. Майку ничего, а вот…

— Порча. Примитивная порча, — прохрипел Майк. — Такое скорее рожане делают, у них магии нет… так они вещичками силу и заменяют…

— Порча, говоришь? — мягко ответил Арман, и в покоях принца вдруг стало холодно. Очень холодно. И всем. — Примитивная. А бледнеешь ты почему? Что делает эта порча?

— Вызывает ненависть.

— У кого?

— У того, чья кровать, полагаю, у принца.

— К кому? — елейным голосом спросил Арман.

— Мой архан…

— Я задал вопрос…

— Но…

— Там таких несколько, — счел нужным вмешаться один из магов. Арман выпустил воротник Майка, наверное, поняв. И сам побледнел до синевы…

— Мой архан, — сразу забыл о страхе, вцепился в него Майк. — Мой архан, прошу тебя! Убьешь его, убьешь и брата!

Но Арман уже не слушал. Арман забрал у мага мешочки с порчей и пошел к двери. Дозорные было рванули следом, но Лис их остановил:

— Хотите помочь, продолжайте осмотр.

Лиса бы они, пожалуй, не послушались. Но все еще бледного и задумчивого Майка, повторившего приказ, послушать пришлось.

6. Телохранители. Правда

Комнатка была маленькой и узкой. Голые стены, небольшое оконце, пропускавшее не так много света, стол у окна, узкое ложе вдоль стены. Всего несколько книг и деревянных, чисто вымытых чаш на полке. Все харибы в замке живут так бедно? Тисмен вздрогнул и решил сегодня же заглянуть к своему.

За столом сидел худющий высокий маг и что-то читал, а на ложе, прямо на жестком одеяле, спал, погруженный в сон магии, Лиин. Такой хрупкий и молодой во сне, с растрепанными, спутанными волосами и страдальческой миной.

— Разбуди его и свободен, — приказал Тисмен, встав возле ложа Лиина.

— Ты уверен, мой архан? — осторожно спросил маг.

— Разбуди его!

И когда дверь за магом закрылась, а ошеломленный Лиин сел на ложе, Тисмен спросил:

— Ну так что. Ты все равно мне все расскажешь, это знаем и ты, и я. Либо насильно, и тогда и мне, и тебе придется потратить силы, которые сейчас бы пригодились твоему архану, либо добровольно, выбирай.

Лиин опустил голову, упрямо прикусив губу. Как же он похож на своего архана… но и в другом должен быть похож:

— А сейчас я тебе дам магическую клятву, что хочу ему помочь, а не навредить. Тогда ты мне поверишь?

Лиин поднял голову, посмотрел на Тисмена так, как смотрел временами Рэми: спокойно, изучающе. Выжирая душу взглядом до самых глубин. И ответил так же, как ответил бы его архан:

— Да. Тогда я помогу тебе, телохранитель.

***

В покои повелителя, где сейчас был Миранис, замок сегодня так просто не пускал, даже старшого столичного дозора, и Арману пришлось пройти через сеть коридоров, мимо молчаливо открывавших ему двери, пропускавших его дозорных. Только рассвело, и чуть розоватые лучи солнца пробирались через узкие окна, рисовали густые рисунки на паркете, на увешанных зеркалами и портретами стенах. Арман же сжимал бархатные мешочки и старался успокоиться. Миранис — наследный принц. Разговаривать с ним было всегда нелегко, а сегодня…

Но вспоминался умерший брат. Вспоминался могильный холод его рук, восковая бледность его кожи… вспоминалось его худоба и изнеможённость, поднимался к горлу холодный гнев. Миранис довел до всего этого. Миранис, ради богов! Его принц!

Только от одного человека Рэми принял бы издевательства безропотно. Только одному не врезал бы в ответ. Своему принцу! И Миранис ответит за это!

Однако в покои повелителя его не пустили. В небольшой зале, перед огромными дверьми, возле которых стояли дозорные, встретил Армана Тисмен. Телохранитель жестом приказал дозорным выйти, встал перед Арманом и тихо сказал:

— Подожди.

— Ты знал? — спросил Арман. — Скажи, ты знал?

— Нет, — холодно ответил Тисмен. — И, видят боги, даже не думал, что Мир… но ты должен знать. Твой брат сейчас живет лишь потому, что живет Миранис. Лишь потому, что принц все же звал его душу из-за грани. Арман, посмотри на меня… Мир звал его, слышишь? И не хотел отпускать так же сильно, как не хотел отпускать любого из нас. Я не знаю, что происходит, но того, что я чувствовал на ритуале, нельзя имитировать. Нельзя, слышишь?

— Кого ты пытаешься убедить, — холодно ответил Арман. — Себя или меня?

— Арман…

— Вы называли Рэми братом, вы говорили, что узы между телохранителями сильнее уз крови. И вы, мать вашу, унизили гордого высшего мага? Целителя? Вы совсем с ума посходили!

— Я…

— Не пытайся объяснить… этого нельзя объяснить!

— Я не хочу объяснять, я хочу, чтобы ты понял: единственный способ сейчас убить твоего брата, это убить Мираниса. И еще. Я на твоей стороне, Арман. На твоей и Рэми, верь мне…

Арман вздрогнул, ушам своим не поверив. Телохранитель на самом деле встал против своего принца? Человека, которому служил почти всю жизнь, с которым его крепко связали узы магии? Невозможно!

И неосознанно сделал то, что сделал бы на его месте брат: шагнул к Тисмену и посмотрел прямо в глаза телохранителю. И опешил… он помнил взгляд Тисмена другим: вечно чуть насмешливым, холодным. А теперь в зеленых глазах плескались совсем незнакомые эмоции: печаль и… вина?

Тисмен не знал, и гнев Армана слегка приутих. Он поверил. И Тисмену поверил, и его бледности, и ходившим по щекам желвакам. Тисмен зол, и злость его Арман чувствовал всей шкурой зверя, но зол не на Армана.

— Я сделаю, как скажешь, телохранитель, — поклонился Арман, и зеркала отразили его движение. Да и на душе стало вдруг легче.

— Рэми мне такой же брат, как и Миранис, — неожиданно холодно сказал Тисмен. — Даже больше, потому что принц будет носить душу Нэскэ только после того, как сядет на трон, а Рэми уже сейчас связан с Аши. И, видимо, принцу придется об этом напомнить.

Он вызвал дозор обратно в залу и, знаком приказав Арману следовать за собой, прошел в покои повелителя. Синий, кругом синий, с вышитыми серебром розами. На гобеленах, на полу, на обивке стоявших у стен стульев, в тонкой, изображавшей ночь, росписи по потолку. И душивший после дневного света полумрак.

Перед глазами плыло, сила находящегося где-то неподалеку повелителя будила страх, и Арман на миг задохнулся, а когда пришел в себя, то увидел, что Миранис сидит в кресле у окна, укутанный лучами рассветного солнца, и читает какую-то книгу.

Как часто видел его Арман таким… как часто отбирал потом шутя книгу, чтобы глянуть на обложку. Как часто шутил, что его принц слишком уж зависает в чужих мирах… но сейчас было не до шуток. Сейчас глаза видели одно, а сердце говорило другое. Сердце истекало болью: его лучший друг оказался чужой и незнакомой сволочью.

И это Тисмен на этот раз подошел к Миранису, Тисмен забрал у принца книгу, и не шутливо, ледяно сказал:

— Встань!

— Тис… — было бросился к ним Кадм, но остановился, когда словил взгляд Тисмена. И даже Арман вздрогнул, напоровшись ярость в глазах спокойного и мягкого обычно Тисмена.

Как только Миранис этого не замечал? Может, не хотел замечать? Ведь никогда ни один из телохранителей не злился на наследного принца, никогда даже слова ему плохого не говорил, хотя принц бывал невыносимым.

Но это принц. А это двенадцать, в которых узы богов будили любовь и верность к наследнику. И потому Арман, увы, не верил, что гнев телохранителя это всерьез и надолго…

Но сейчас Тисмен был страшен.

— Встань, мой принц, — повторил он, даже мягко, но от этой Армана пробил пот, а Кадм потянулся за своим клинком. — Думаю, мне надо тебе что-то показать.

— А если не встану? — спокойно спросил Миранис, окинув телохранителя равнодушным взглядом. Принц на самом деле не видит? Не чует? Не может не чуять… — Осмеиваешься мне приказывать?

— Да, мой принц, это наша вина, — так же спокойно и мягко сказал Тисмен. — Ты, видимо забыл… но я тебе напомню. Когда-то давно были тринадцать братьев, сыновей Радона. Они правили народом Кассии, пока этот самый народ не убил младшего из них. И братья, погруженные в горе, уничтожили почти всю Кассию, а Радон, чтобы спасти вверенный ему народ, убил сыновей. И приказал возрождаться их душам в душах простых смертных… душа младшего, Нэскэ, всегда живет в повелителе, дарует ему силу и мудрость. Переходит к наследнику после его смерти.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— А души двенадцати возрождаются в простых смертных. Мы стремимся быть с носителем двенадцатого, и когда мы видим повелителя и наследника, зов второй души становится почти невыносимым… мы хотим быть рядом с тобой или с повелителем, и тянет нас к тебе любовь нашей второй души к Нэскэ и его носителю.

— Зачем. Ты. Это. Рассказываешь? — отчеканил Миранис.

— В тебе нет еще души Нэске, хоть я и готов за тебя отдать жизнь, но Рэми… Рэми носит душу одного из моих братьев. И ты… ты, сволочь, осмелился его избить?

Арман похолодел, но не вмешивался. Всеми силами не вмешивался, понимая, что сейчас телохранитель отлично справляется и без него. И что Тисмен, оказывается, не зол, взбешен! Да настолько, что глаза его загораются синим сиянием, а в покоях повелителя начинает нестерпимо пахнуть магией…

— Как ты со мной разговариваешь! — взвился Миранис.

— Я с тобой теперь еще и не так буду разговаривать, — недобро усмехнулся Тисмен, — так, как ты того заслуживаешь, ублюдок!

Он схватил Мираниса за ворот синей рубахи, спихнул с кресла, и, ударив его коленом в живот, бросил грубо на темно-синий ковер, прямо к ногам Кадма. Телохранитель силы, который недавно так порывался вмешаться, теперь будто не заметил принца, он смотрел только на Тисмена, и лицо его искажала ярость:

— Повтори. Повтори, что ты сейчас сказал. Он что сделал?

— Лучше я тебе покажу, — спокойно ответил Тисмен. — Арман, пойдешь с нами, но если вмешаешься раньше времени, я прикажу тебе выйти.

Арман не знал, что значит «раньше времени», он просто шел за телохранителями. А Тисмен грубо заставил принца подняться и втолкнул его в пространственный переход. Там, по другую сторону, рассветные лучи чуть оживили серые покои Лерина.

От толчка Тисмена принц вновь упал. Проехался спиной по ковру, но так и не поднялся, посмотрел яростно на зеленого телохранителя, но вдруг нашел взглядом кровать и вмиг будто успокоился. Сел прямо на полу, посмотрел на укутанного зелеными ветвями Рэми и спросил:

— Почему он… до сих пор…

Тисмен ничего не ответил, махнул рукой, и обвивающие Рэми зеленые ветви исчезли, зато стали видны окровавленные повязки. Кадм побледнел от ярости, Арман бросился к брату, но остановился, когда на его пути встал Лерин.

— Не вмешивайся пока, — сказал он. — Пусть сами разберутся.

Разберутся? Все так же спящий Рэми вдруг на ладонь взмыл над простынями. Тисмен резко махнул рукой, опали на кровать повязки, открывая раны, и Арман до боли сжал кулаки: Мир это сделал? Это? Эти неисчислимые синяки, воспалившаяся рана на боку, кровавые потеки. Мир? Это? Сделал?

Миранис было пытался отвернуться, но Кадм не позволил. Наклонился над принцем и спросил:

— Ну что же ты не смотришь, брат? — и в голосе его не было ни капли жалости.

— Да и в самом деле, — поддержал его Тисмен. — Что же ты не смотришь? Ничего ведь не стало. Ничего, достойного нашего внимания. Ты спокойно позвал на дежурство телохранителя со сломанными ребрами. Баланс силы у Рэми почти на нуле, зато столько этой силы в тебе, Миранис, а я еще удивлялся, откуда? Ну и воспалившиеся раны едва исцеленная зельями горячка. Как же он дожил-то до своей смерти? Как раньше не упал, упрямец? Да и ты принц, хорош, хотел, чтобы он умер от твоей руки, надо было бить сильнее. Еще сильнее. Или не хотел, так почему бил?

Кадм вновь схватил Мираниса за шиворот, заставил его встать и сесть в кресло. А Миранис напрягся весь, вздрагивал в ответ на слова, как от ударов, сжался как-то, но на кровать так же не смотрел. И Арман вдруг понял, что руки принца дрожат, что по лицу его бежит, подобно слезам, пот, а челюсти сжаты до скрипа. Еще немного и выбухнет… но от гнева ли? Или все же от стыда?

Хотя откуда у него стыд? Избивать, унижать безответного телохранителя, втихомолку, пока никто не видит? Утро румянило серость вокруг, и Арман вновь почувствовал, как поднимается к горлу холодная ярость. Сжал кулаки и с трудом сдержался, чтобы не врезать в ответ Миранису. Только не дадут… Лерин следил за каждым его движением, Кадм предупреждающе покосился в его сторону, а Тисмен… Тисмен, казалось, замечал только своего принца.

— Но почему он… — как-то жалобно, будто оправдываясь, спросил Миранис. — Почему Лиин его не исцелил? Я думал… думал, что он давно… боги, откуда же мне было знать? Откуда?

Хороший вопрос. Правильный. Ведь, сказать по правде, дозорных тоже на тренировочном дворе щадили редко, но сразу же исцеляли. А Рэми… его раны были явно нанесены не сегодня, не вчера, и кто-то позволил, чтобы они воспалились. Кто-то позволил им остаться… Лиин? Хариб Рэми, позволил? Один из самых сильных целителей Кассии? По собственной воле? Арман в это не верил… иначе не смотрел бы Лиин на него затравленно при их встрече… когда Рэми не спал, боги, а, наверняка, сгорал в горячке!

Надо было не слушать хариба, надо было зайти к брату, но кто мог подумать, даже подумать! Милосердный Радон, почему ты такое допустил! Почему допустил, что это стало с кем-то, кто носит душу твоего сына!

— Может, потому что не смог? — ответил, наконец-то Тисмен. — Ни Лиин, ни я, ни лучшие к Кассии целители не смогли. Кто-то запретил его исцелять, качественно так запретил, целительная магия на Рэми не действует… интересно, кто? Кто может так влиять на телохранителя наследного принца? Может, это ты, Арман… ах да, не можешь, как раз от ритуала привязки к Миранису. Может, это учитель? Мне спросить Виреса, мой принц? Унизиться еще больше? Или ты сам скажешь?

— Я не думал… — ошеломленно прохрипел Миранис, видимо, понимая. — Я только раз сказал… один раз, но не думал, что он с тех пор… все время… Боги… боги… это не может быть правдой, скажи, что это не правда!

— Не думал? — не слушал его Тисмен. — Когда ты избивал целителя, высшего мага, ты думал? Когда поселил в наследнике Виссавии ненависть к нам и недоверие, ты думал? Когда ослабил его настолько, что он не смог сам защититься, думал? Ты думать умеешь? После того, что ты натворил, я в этом сомневаюсь!

Повисло тяжелое молчание, и Миранис вдруг поднял голову и сделал то, чего от него Арман давно ждал. Да, ждал и этого полного ненависти взгляда, и перекошенного злостью лица. Ждал появления того самого зверя, который недавно избивал брата. И дождался. И увидел, как удивился, вздрогнул и шагнул к принцу Кадм, как прошептал успокаивающее заклинание Лерин, как посерел весь Тисмен. Они, наконец-то, тоже это увидели, такого принца!

— Рэми, Рэми, Рэми! — вскочил Миранис. — Только и слышу везде о Рэми! Только о нем! Даже вы думаете только о нем! Он лучший, а я…

— А ты… — печально оборвал его Арман, и одно слово его заставило Мираниса успокоиться, вновь опуститься в кресло. — Впустил в сердце ненависть. Запомни это чувство, то, что миг назад рвало тебя на части. Запомни свои слова. Запомни то, что ты сделал с моим братом, со своим побратимом. Запомни, чтобы потом не спрашивать, почему я больше не хочу тебе служить.

— Арман! — вскричал Миранис. — Да как ты смеешь!

Но Арман уже смел все!

— Лишь немногие в этом мире были так дороги мне, что я готов был сделать для них все. Я все сложил к твоим ногам, мой принц. Я отдал самое огромное сокровище своего рода, я доверил тебе моего младшего брата. И вот как ты оплатил и за мое доверие, и за мою верность, и за мою многолетнюю дружбу.

Арман посмотрел на принца, чувствуя, как разливается по душе горечь. Миранис был его лучшим другом… другой Миранис. Человека, что сидел в кресле, Арман не знал, не хотел знать. Он сжал в руках те мешочки с порчей, обратив их в пыль, и сразу же в глазах Мираниса гнев сменился искренней болью. Арман уже не обращал внимания на принца. Он подошел к кровати, встал рядом с братом, впитывая в память его раны, и сказал, не в силах сдержать дрожи в голосе:

— Последнее, о чем я попрошу тебя, мой принц, позволь Лиину исцелить Рэми. И ни я, ни мой брат никогда больше не потревожим твоего взора.

И ты не потревожишь нас… после того, что Миранис натворил, смотреть на него было противно. Арман и не смотрел, чтобы взгляд его не выдал ощущаемого презрения, чтобы принц не разозлился и оставил запрета. Рэми надо исцелить. И потому еще немного Арман будет держать себя в руках. Совсем немного, брат.

— Забываешься, он мой телохранитель! — выкрикнул Миранис, и голос его перешел на противный визг.

Но Арман не первый раз видел принца. Знал, как с ним разговаривать. Знал, как усмирить его гнев, и ответил спокойно, тихо, все так же сводя ошеломленного взгляда с бледного лица брата:

— Ты первым об этом забыл.

— Арман!

Больше книг на сайте — Knigoed.net

Еще днем раньше Арман бы уступил принцу. Склонился бы перед ним, ведь его друг был еще и наследником трона, кем-то, кому он обязан подчиняться. Еще день назад, но не сегодня… Сегодня он мог только сесть рядом с братом, взять его за руку, и спросить:

— Мой принц, сколько еще должен Рэми страдать из-за твоего каприза? Когда ты будешь удовлетворен? Он не нужен тебе. Он раздражает тебя. И даже чужой магией не объяснишь то, что тут произошло, потому что… ее семена ворвались в трещину в твоем сердце, Миранис. Ты слишком слаб, чтобы его защитить.

— Я не должен его защищать! — вскричал Миранис. — Как ты не понимаешь! Это он мой телохранитель, а не я его! Он должен мне служить, не я ему!

— Ты так до сих пор и не понял, — грустно улыбнулся Арман. — Он ничего не должен тебе, мой принц. Он сам захотел тебе служить. Сам. Он сам принял в себя душу Аши. Он сам решил встать рядом с тобой. Он, самый свободолюбивый из всех, кого я знаю… сложил свою свободу к твоим ногам. И ты, мой принц… ты не сумел этого оценить. Ты позволишь исцелить его раны?.. Пожалуйста,… Мир… хватит уже…

И последней фразы, в которой невольно появилась мольба, наверное, хватило. Миранис за спиной Армана мигом успокоился и ответил:

— Конечно, позволю… боги, да если бы я знал… даже в том магическом угаре, как же вы…

Арман не слушал. Забыв о Миранисе и телохранителях, он взглядом приказал Лиину подойти ближе и аккуратно, стараясь не тревожить ран, притянул Рэми к себе. Брат все еще был горячим, от него пахло потом, гноем и болезнью. Тонкие пальцы Лиина прошлись по спине Рэми, осторожно коснулись рваных краев ножевой раны, полился с его ладони мягкий лазоревый свет, и Рэми застонал сквозь зубы, вновь покрываясь кровавой испариной.

— Мой архан, — прошептал Лиин, не переставая лить целительную магию.

— Тише, тише, — прошептал Арман, гладя мокрые от пота волосы брата. — Тише… сейчас все пройдет… а что же ты думал, из-за грани возвращаться нелегко…

Брат на миг замер, будто прислушиваясь, выдохнул свое:

— Ар! — и рванулся было в руках брата, выкрикнул что-то на виссавийском, и вновь обмяк.

Задышал ровнее, спокойнее, будто засыпая, и, когда Лиин закончил исцелять синяки на спине и ребра, Арман аккуратно опустил Рэми на простыни, давая целителю закончить работу. Лилась синева с ладоней Лиина, молчали телохранители, Миранис тоже молчал. Всхлипнул через зубы Рэми, открыл на миг глаза и вновь заснул, дыша глубоко, будто не в силах надышаться.

Наверное, в последнюю седмицу, он и не спал спокойно. И дышать со сломанными ребрами мог с трудом. И вновь холодея от гнева, Арман снял плащ и завернул в него мирно спящего, уже исцеленного Рэми. Удобно устроил брата на руках и поднялся, не выпуская Рэми из своих объятий.

— Будет лучше, если он останется здесь, — пытался было вмешаться Лерин.

— Мы итак злоупотребили вашим гостеприимством, телохранитель.

— Ты не можешь его перенести с помощью магии, он слишком слаб, так и понесешь его на руках по коридорам? Если твои дозорные тебя и его увидят, а они увидят… Мы не подчистим память всем.

— Они больше не мои дозорные.

— Арман! — выдохнул Миранис. — Да что же ты делаешь?

И Арман посмотрел на своего принца с усмешкой. Теперь можно. Теперь ему можно все… и он найдет способ, чтобы освободить Рэми от деспотизма принца. Время есть. Силы тоже есть. И Миранис, наверное, это понял. Поднялся было, но остановился, когда Арман сказал, направляясь к дверям:

— Не надо ко мне подходить, мой принц. Я делаю то, что должен был сделать давно. Если тебе не нужен мой брат, мой принц, то его рядом с тобой и не будет. И меня с тобой рядом не будет. Наша семья слишком долго жертвовала всем для Кассии… только ни у меня, ни у моего брата нет кассийской крови. И мы не обязаны служить ни тебе, ни твоему отцу.

И в том же миг в глазах потемнело, и раньше, чем Арман упал, у него забрали брата и подхватили у самой земли, замедляя падение.

***

Видят боги, Кадм не хотел вмешиваться, ведь это все было для Мираниса хорошим, хоть и болезненным уроком. Принц зеленел от злости, но противопоставить Арману и телохранителям ему было нечего.

Холодную ярость в глазах дозорного Кадм еще как понимал. Даже у него сама мысль, что целителя судеб периодически избивали, да еще и принц, кипятила кровь в жилах. Но пока Кадм сдерживался: не время. Сейчас важнее сам Рэми и его брат, а с принцем он разберется позднее, когда удостоверится, что братья от него не сбегут.

Солнце уже взошло, свет его заливал спальню, и от этого восковая бледность Рэми еще больше бросалась в глаза, как и не сильно красивые раны на его теле. И крик его, когда Лиин отводил своего архана от грани, полоснул даже сильнее, чем Кадм ожидал. И Кадм знал, что Арман сорвется и захочет забрать Рэми не только из покоев Лерина, но и из замка. И не мог этого допустить.

«Помоги мне», — попросил он мысленно Тисмена, и стоило Арману начать двигаться к двери, зеленый телохранитель двинулся за ним. Один удар, и друг успел вовремя: когда Арман начал терять сознание, Кадм подхватил Рэми, а Тисмен — его брата.

— Мой архан! — крикнул Нар, и, забыв обо всем, бросился к своему Арману. Мешать ему никто не стал, зачем? Тисмен отдал дозорного харибу, сам медленно поднялся, и в этот же самый миг Рэми очнулся. Посмотрел ошеломленно на удерживающего его Кадма, на неподвижного Армана, и, как и ожидалось, понял все неправильно:

— Не трогайте его! — выкрикнул он, и рванулся в руках Кадма.

— Да кто ж его трогает? — выругался Кадм, когда Тисмен провел ладонью перед глазами Рэми, и вздорный мальчишка вновь заснул.

Кадм взвалил Рэми на плечо, подошел к кровати и опустил его на мягкую, уже вычищенную духом замка перину. Задернул тяжелый, шитым серебром, полог балдахина и вернулся к Арману.

— Живой он, — сказал он напряженному Нару. — Пока. Но если будешь дурить, я это могу и исправить.

Нар дрожал над своим арханом, впрочем, брать в голову чувства какого-то хариба Кадм сейчас не собирался. Внутри клубился ураган злости и на Мираниса, и на его нового телохранителя, и на Армана: это же надо так дурить-то? С таким размахом!

Тисмен, видимо, думал иначе. Он сжал плечо Нара и выразительно посмотрел на Кадма. Этот зеленоглазый любитель зверюшек временами был на удивление мягким. Почти как Рэми.

— Твоему архану ничего не грозит, — мягко сказал Тисмен, — даю тебе слово. Но Арман очень бледен и слаб. Когда твой архан спал в последний раз?

— Вчера ночью, — прошептал Нар. — Немного…

— Всю ночь спал, не урывками? — так же мягко спросил Тисмен.

— Ну вы же знаете! — выдохнул Нар. — Знаете, что было в столице! Знаете, что он не мог… просто… он всегда, везде впереди, со своими людьми, он всегда был верен повелителю, принцу и телохранителям, а вы… вы…

Плохо скрытый и правдивый, увы, упрек. Арман много раз рисковал шкурой ради принца, Арман искал Мираниса в столице во время его попоек, Арман сидел с принцем, когда тот хандрил… Арман же своей властью, своим авторитетом, поддерживал трон эти многие годы. Арман был для них незаменим, а принц…

Кадм очень хорошо знал, что Арман делал в последние дни. Знал, что старшой приходит в замок лишь изредка, а большую часть времени на улицах города рубит со своим дозором и высшими магами нечисть… Кадм бы тоже туда пошел, только… дозор пока справлялся сам, а телохранители, увы, были нужны в замке. И все равно недосмотрели идиота принца.

— Знаю, и ценю все, что он для нас сделал, мой друг, — еще мягче ответил Тисмен и посмотрел на Кадма.

Телохранитель силы понял друга без слов: открыл дверь и позвал сторожившего дозорного:

— Поможете Нару отнести Армана в его покои, — приказал он. — Поставить охрану у покоев старшого и не выпускайте его, пока я не отдам другого приказа.

— Но мой архан, — прошептал дозорный…

Кадм вздохнул… но не наказывать же дозор за верность их старшому? Пока Арман был на их стороне, эта верность очень даже устраивала. И потому Кадм не стал приказывать, он стал уговаривать.

— Вы хотите, чтобы он жил? — тихо спросил он. — Вижу, что хотите. Потому сделаете так, как я приказал. Когда Арман проснется, доложите. Упустите его, и я не гарантирую, что смогу сохранить ему жизнь. Понимаешь? Понимаешь, что лучше ему остаться в своих покоях?

Судя по глазам, еще как понял.

— Да, мой архан, — поклонился дозорный. — Наш старшой не выйдет из своих покоев, пока мы не получим иного приказа.

Но на этом Кадм останавливаться и не собирался:

— И с родом своим не свяжется. Ни он, ни его хариб. Мы ведь не хотим бунта, не так ли?

— Как прикажешь, телохранитель, — вновь поклонился дозорный, хотя в глазах его застыло осуждение. Но приказ выполнит, а с остальным Кадм потом разберется.

И когда Нар и дозорный исчезли из покоев Лерина, Кадм выдохнул с облегчением:

— Хоть кто-то в этом замке понимает, что делает. Лиин, подойди!

Юноша, до сих пор не отходивший от своего архана, испуганно встрепенулся, но подчинился. Подошел, молча поклонился телохранителю, застыл в ожидании приказа, только в глазах его светилось глухое упрямство. Вылитый архан, свободолюбивый и непокорный.

— Приведешь сюда дознавателя, Майка.

Лерин хмыкнул, Миранис скептически пожал плечами, но Кадм знал, уже давно знал, как правильно разговаривать и с Рэми, и с его харибом. И совсем не удивился, услышав:

— Я хотел бы остаться с арханом.

— А я хотел бы, чтобы о том, что тут произошло, знало как можно меньше людей. Потому ты пойдешь и приведешь сюда Майка, пока твой архан поспит под нашим присмотром.

— Мой архан не доверял вам, — аккуратно ответил Лиин.

И Кадм это знал. Ой как знал! Сжал зубы, но ответил как можно спокойнее:

— Посмотри на меня, Лиин. Я скажу раз и повторять не буду — я не одобряю того, что сделал Миранис. И не позволю этому повториться.

— Кадм! — выдохнул Мир, а Лиин осмелился поднять на Кадма чистый, печальный взгляд, улыбнулся мягко, спокойно, сказал:

— Да, мой архан, — поклонился и вышел. А Миранис, вдруг сник как-то. Посмотрел в серый ковер и сказал:

— А что теперь? Арман отказался быть старшим дозора. Из-за меня… Он и род свой может бросить…

— И забрать Рэми в Ларию, — усмехнулся Кадм. — Там, где до сих пор силен клан их отца. Теперь ты начинаешь понимать, что натворил? Самого сильного союзника ты, Миранис, твоими собственными руками, сделал врагом. Даже двух, потому что вернуть доверие Рэми тоже теперь будет сложно.

— Просто подчисти Арману память! — прошипел Миранис. — А с Рэми я сам разберусь.

— С Рэми разберемся мы, Миранис. Без тебя, прости, ты уже разобрался. И кому ты собрался чистить память? Арману? Он не высший маг, но глава одного из самых сильных родов в Кассии, и защиту ему высшие делали. Без согласия совета ты к нему даже не подойдешь. А теперь пойди и объясни совету, почему ты избил Рэми и почему мы не можем отдать телохранителя его роду, если он принцу не нужен. А когда ты расскажешь, что Рэми — племянник вождя Виссавии, тебе придется объяснять, почему мы не можем отдать его Виссавии… пока он живой.

— Он мне нужен, — обреченно сказал Миранис.

— Нужен! Ты чуть его за грань не вытолкнул, а он тебе нужен! Даже я тебе не верю!

Миранис поднял голову, посмотрел обреченно, но телохранитель его жалеть не собирался. Слишком сильно впились в память раны Рэми, как и слова Тисмена. И про сломанные ребра, и про мучившую телохранителя горячку, и про то, как Миранис на дежурстве забрал все силы Рэми, оставил собственного телохранителя беззащитным!

Но сейчас Рэми надо отдохнуть, а им — разобраться, что тогда произошло. И как это исправлять.

Кадм открыл дверь, впустил Майка. Дознаватель, худой, веснушчатый и слабый, как физически, так и магически, поклонился сначала принцу, потом каждому из телохранителей. Чуть ожил, посмотрел на него с какой-то надеждой Миранис, а Лерин встал за спиной принца, положив худую ладонь наследнику на плечо.

Не столько поддерживает, сколько молча просит держаться достойно, хотя бы перед дознавателем.

— Рассказывай, — потребовал Кадм.

Майк посмотрел неуверенно на Мираниса, покраснел слегка, но осмелился все же сказать:

— Я прошу прощения, но наследнику будет неприятно это слышать. Думаю…

— Рассказывай! — оборвал его Кадм. — Думать оставь нам.

— Да, телохранитель. Прости меня, принц, но я должен это сказать. Пару седмиц назад во дворце начали распускать некрасивые слухи. Что наследник слаб, глуп, что на советах не может даже слова мудрого сказать, частенько убегает в город и напивается до дури, спит с кем попало, ест наркотики, что он агрессивен и груб даже со своими телохранителями…

— Да какие же это слухи, — усмехнулся Кадм. — Это же чистая правда…

Миранис побледнел, прикусил губу, но ничего не ответил. На его счастье. А Майк вздохнул едва слышно, но продолжил:

— Говорили так же, что новый телохранитель Мираниса совершенен, подобен богам. Справедлив, красив, силен. Высший маг и опытный целитель. Что он может помочь любому, даже самому бедному рожанину. Что он заставил себе служить наемников, да как служить… народ его любит, боготворит, придворные его побаиваются и, увы, уважают, а вот тебя, мой принц…

— Продолжай, мы поняли, — перебил его Лерин, еще сильнее сжав плечо Мираниса.

— Толпой легко управлять, если действовать с умом. Кто-то очень постарался, подпитывая ненависть к нашему принцу и любовь к его телохранителю. Кто-то очень старался, чтобы это все дошло до нашего принца, чтобы он…

— Начал ненавидеть собственного телохранителя, — продолжил Кадм, не собираясь щадить принца.

— Да, мой архан, — поклонился Майк. Докладывая, он все больше смелел, становился более уверенным, и Кадму это даже нравилось. — И не только. Именно в это время в столице начались атаки нечисти, думаю, что Армана хотели убрать из замка, чтобы не мешать изводить Эррэмиэля, — принц едва слышно вздохнул, — мне очень жаль, им это удалось. И наш принц ослабил собственного телохранителя, а вместе с ним — и свою защиту, а Арман не заметил, что происходит с его братом, — хуже, что никто не заметил. — Я думаю, что именно во время дежурства ошеломленного, потому менее внимательного Эррэмиэля в покои Мираниса внесли вот это…

Тисмен молча взял от дознавателя небольшой бархатный мешочек, вышитый непонятными, сложными символами. Развязал завязку, высыпал на ладонь какую-то труху и вопросительно посмотрел на Майка.

— Прости, телохранитель. Наши маги осмотрели это и обезвредили… это подпитывало и усиливало ненависть Мираниса к его телохранителю. Этой гадости было больше…

— Арман… вот что он тогда испепелил, — выдохнул Тисмен.

— Да, мой архан, все остальное мы отдали Арману. Только один человек мог это принести в покои принца. Только одного Эррэмиэля мог не проверить до конца… думаю, что приказу наследника.

— Лера! — выдохнул Миранис.

— Да, мой принц, ваша любовница была той, что старательно подогревала сплетнями любовь к Эррэмиэля и ненависть к вам, думаю, и вам она много не слишком хорошего сказала о вашем телохранителе…

— Но…

— Несомненно, она же принесла вам это, — Майк показал взглядом на мешочек в руке Тисмена, — маги нашли на мешочке отблеск ее ауры. Она же преподнесла вам в тот подарок… после которого… ваш телохранитель…

— Какой подарок? — прохрипел Миранис.

— Который принес ваш хариб незадолго до того, как Эррэмиэля нашли мертвым, мой принц. Шкатулка, которая стояла на вашем письменном столе. Мы не знаем, что было внутри, но от нее так несло магией… удивительно, что Эррэмиэля позволил ее открыть.

Какое там удивительно… едва живой, избитый и без магии. Как он на ногах-то держался! И, вопрос, зачем?

— Где Лера? — тихо поинтересовался Кадм.

— Мы ее ищем, мой архан. Боюсь, на данный момент мы больше ничего не знаем. Мы не знаем, что было в шкатулке, мы не знаем, что произошло в кабинете принца и кто убил Эррэмиэля. Мы не знаем, почему этот кто-то пощадил Мираниса. И, сказать по правде, я не уверен, что мы долго сможем укрывать смерть телохранителя. Замок гудит от слухов. Наши люди стараются пресечь сплетни, но, мой архан… ты же сам знаешь, каков наш двор.

Кадм еще как знал. И даже доверял этому тщедушному с виду, но сообразительному и, что самое главное, верному дознавателю.

— Хорошо, я покажу тебе что-то, Майк, — перебил его Кадм. Подвел Майка к кровати, отогнул тяжелый полог и показал ему спящего Рэми… дознаватель побледнел, выдохнул едва слышно, прошептал:

— Хвала богам!

И тут же добавил:

— Могу я ему задать пару вопросов, когда он проснется?

— Сможешь, — ответил Кадм. — Я позову тебя.

— Я буду готов, телохранитель… его брат…

— Его брата оставь нам. И продолжай расследование, пока без него. А так же… ты ведь понимаешь, что о смерти Рэми лучше не распространяться?

— Да, мой архан. Я все понимаю.

— Тогда дай руку.

Майк подчинился и едва слышно зашипел, когда Кадм коснулся татуировок на его запястьях. Но новые знаки воспринял с удивлением и благодарностью:

— Ты можешь допрашивать любого, Майк, любой должен тебе подчиниться. Найди мне того, кто это сделал.

— Да, мой архан.

И когда Майк вышел, Миранис тихо просил:

— Дальше что?

— Дальше мы ждем, пока Вирес вернется с дежурства, — холодно ответил Кадм. — Мы же не можем наказывать наследного принца и его телохранителя.

И в ответ на удивленно-ошарашенный взгляд Мираниса спросил:

— А ты, прости, что думал? Что мы сейчас все возьмем и забудем?

***

На улице воцарилась жара, а в замке было тихо и прохладно. Майк уже почти вышел во двор, как его окликнули:

— Мой архан.

Оглянувшись, Майк увидел толстого и неуклюжего рожанина, судя по вымазанной в муке одежде — повара, и дал знак идущим позади дозорным остановиться.

— Чего ты хочешь?

— Ну… — выдохнул повар, сминая в руках какой-то берет. — Ну… мой архан… та коморка… там мои вещи… я знаю, что их мало, а зайти не могу… боюсь… и не дают… там так, так… жутко как-то…

— О какой каморке ты говоришь? — прервал его Майк. — И почему осмеливаешься останавливать меня по таким пустякам…

— Наверное, о той, где мы вчера нашли девушку, мой архан, — отозвался один из дозорных. — Странная она была. Будто сумасшедшая, хотя люди говорили, что раньше ничего за ней такого не замечали. Ее связали и послали за дозором, так она не только веревки на себе разорвала, но и умудрилась вены перегрызть… как животное. Вся в крови там лежала…

— Арману его показывали?

— Старшому да, — сказал дозорный. — Но Арман тоже сам не свой был… а потом как к принцу пошел, так…

И добавил уже мысленно:

«Под домашним арестом он. Сказано никуда не выпускать, не давать ни с кем разговаривать. Слухи ходят, что это из-за брата… что убили его… ты как сам-то думаешь?»

«Жив Рэми, — ответил так же мысленно Майк. — Сам его только что видел, в покоях телохранителя. И людям это передай. Арман же успокоится и вновь вернется к службе, не сомневайся. Дай ему только время, и проследи, чтобы слухи те утишить».

— Подожди со своей каморкой, — сказал он вслух и кинул повару пару монет. — Я сам ее осмотрю.

И передумал идти в город.

7. Рэми. Возмездие

В каморке ничего интересного не нашлось, и Майк спустился в темные подвалы замка, куда перенесли тело служанки. Небольшая голая комната, с влажными, каменными стенами, где на невысоком ложе лежало нечто, что вчера было живой, наверное, достаточно красивой девушкой. Светлые, теперь выпачканные в крови волосы, гибкая еще фигура, тонкое, перекошенное безумием лицо и кровь… кровь на ее серой, грубой тунике, на подбородке, на разорванных зубами запястьях.

Майк осмотрел руки служанки, провел пальцами по ее одежде, собирая отголоски ужаса, желание убежать, туда, где уже никто, никогда… статуэтка Анэйлы на ее шее. Вздрогнул, сорвал амулет с мертвого тела, сжал в пальцах и… дальше… дальше он уже не помнил.

Рэми проснулся, когда свет солнца уже стал интенсивнее, темнее, а тени заметно удлинились. Проснулся завернутый в плащ брата, в незнакомых покоях, и в первые мгновения не поверил, что ничего не болит, что нет предательской слабости, к которой он, сказать по правде, уже начал привыкать.

Дивные покои. Серый балдахин над кроватью, серебро простой вышивки, задернутый неплотно полог, и пробивавшийся через щель свет солнца… А еще запах мяты… знакомый запах…

Рэми медленно сел на кровати, и в тот же миг раздались за пологом шаги и знакомый до боли голос холодно спросил:

— Проснулся? Вовремя!

— Лерин, — удивленно протянул Рэми.

Заклинатель всегда держался холодно и отчужденно. Единственный из телохранителей принца, кого Рэми не мог назвать даже приятелем, а уж точно не другом. И единственный, кому до боли хотелось сказать «да, мой архан», хотя они были и равны. И уж точно ему было опасно и как-то не хотелось дерзить.

Высохший, со всегда выпрямленной спиной, скупой и на слова, и на жесты, Лерин, казалось, всегда и на всех смотрел с легким презрением, в особенности на нового телохранителя, который все делал не так.

— Почему я здесь? — спросил Рэми, когда Лерин отдернул полог балдахина. И, увидев вырисованные на противоположной стене горы, Рэми, наконец-то понял, в чьи покои попал.

Лерина. Того самого Лерина, который до сих приглашать к себе не спешил. Покои, в которых все было холодным и чужим, кроме подошедшего поздороваться пса Мираниса.

Лерин кисло улыбнулся и ответил на полузабытый вопрос:

— Ты совсем не помнишь, мой друг?

Мой друг? Рэми сел на кровати и чуть было вновь чуть было не упал на простыни: голова кружилась, навалилась на плечи слабость, и собственное тело вдруг показалось на диво непослушным.

Но все лучше, чем было еще совсем недавно.

— Выпей, — протянул ему Лерин чашу, и в закатных лучах солнца показалось, что взгляд его слегка насторожен и даже печален. — Пей, это придаст тебе сил, они тебе понадобятся.

— Миранис?

Лерин посмотрел вдруг почти зло и коротко ответил:

— Миранис в своих покоях.

— Я, я… ушел с дежурства? Прос…

— Тебе не стоило на нем вообще появляться, — холодно одернул его Лерин. — Не в таком состоянии. Выпей это и вставай, я позову твоего хариба, чтобы ты оделся. И поешь. Нас скоро позовут.

— Лерин… я…

— Мы не будем сейчас об этом говорить, позднее. Встань… с каждым шагом тебе будет легче.

И это было правдой. Зелье было горьковатым на вкус, насыщенно магией и мгновенно придало сил. Рэми с трудом встал с кровати, радуясь, что от каждого вдоха не рвет теперь в груди болью. И отчаянно боялся спрашивать, как он оказался в покоях Лерина и кто его исцелил. Последнее, что он помнил …

Рэми похолодел и покачнулся, и сразу же Лерин оказался рядом, поддержал и вновь усадил на кровать.

— Странно, — задумчиво сказал он. — Твоя слабость должна была пройти…

Рэми насторожился. Он не знал, что сейчас можно говорить, а что нет, и как многое Лерин знает. Но не спросить Рэми не мог:

— Мир… с ним… он…

Лерин посмотрел внимательно, будто изучающе, и как-то дивно мягко ответил:

— С Кадмом, да, живой и здоровый. Это ты…

Рэми помнил, очень хорошо понял, что он. Ему нельзя сейчас сидеть и ничего не делать, нельзя… пока вновь нет этой проклятой боли. И доверять телохранителям тоже нельзя. А больше всего нельзя доверять Миранису и его заботе, не после того, что было в последние дни.

— Ты слишком много думаешь, Рэми, — сказал вдруг Лерин. — И напрасно, от тебя сейчас все равно ничего не зависит. Из-за того, что ты натворил, решать временно не тебе.

Он натворил?

Рэми не совсем верил, что не зависит, но подчинился. Пока он будет послушным, а потом посмотрим.

Он позвал молчаливого, испуганного чем-то Лиина, позволил себя облачить в обманчиво простой, темно-синий наряд телохранителя, и даже постарался поесть, не чувствуя вкуса еды.

Лиин споил ему еще одну чашу какого-то зелья, смотрел как-то странно, будто-то затравленно, но говорить с Рэми не пытался. Даже мысленно. Будто получил от кого-то ясный приказ, и послушание Лиина чьим-то приказам раздражало еще больше. Послушание, несомненно, другим телохранителям, а их как-то сейчас слушать нельзя!

Рэми еще помнил, как его настойчиво заставляли стать телохранителем принца. Помнил, как этого не хотел. И как Миранис поменял тактику, приманив его не силой, а мнимыми дружбой и уважением. И Рэми поверил… дурак был, что поверил!

Рэми молчал, ел и не осмеливался спросить. Ни где Арман, чей плащ недавно накрывал Рэми, ни кто вылечил его раны, ни кто нашел его в том кабинете. Ни как все это объяснил Миранис. А, может, и вовсе не объяснял. Сказал правду. Только исцелять тогда было зачем?

Молчал и Лерин. Сидел за столом напротив, отщипывал от свежего хлеба небольшие кусочки и смотрел куда-то за спину Рэми, туда, где все больше кутался тенями магический парк и темнело перед закатом небо. Тяжело подошел к Рэми забытый всеми волкодав, положил голову на колени, дожидаясь ласки, и Рэми задумчиво погладил собаку, с трудом вынося это молчание.

Внезапно Лерин резко приказал Лиину:

— Выйди!

Лиин вопросительно посмотрел на Рэми, и, получив разрешение, вышел из покоев телохранителя. А будто Рэми на самом деле кто-то спрашивал! Лиин, может, и спрашивал, а быстро поднявшийся Лерин — нет.

И стоило только двери за Лиином закрыться, как в покоях появился Кадм. Тот самый Кадм, который сейчас должен был быть с принцем.

— Вижу, что вы готовы, — неожиданно сказал он. — Хорошо. Вставай, Рэми, идем.

— Куда?

— Ой, дружок, — издевательски протянул Кадм. — Тебе понравится. Уж не сомневайся.

Зная Кадма, понравится вряд ли. Рэми насторожился, предчувствуя что-то недоброе, но все же повиновался. Его заставили встать и почти втолкнули в ярко освещенную залу.

По вечернему темные лучи солнца были везде… в зеркалах на стенах, на блестящем, медовом паркете. Они лились сквозь высокие, арочные окна, и золото лепнины вдоль потолка сверкало так, что глазам было больно. На миг Рэми ослеп от этого блеска, а когда очнулся, то увидел в зале… всех трех телохранителей, учителя и Мираниса.

Принц был явно чем-то напуган и бледен. И неожиданно молчалив. И смотрел… как же он смотрел… душа Рэми встрепенулась, он шагнул навстречу наследнику, и изумился теплой, радостной улыбке Мираниса. Но сразу же остановился.

Принц рад его видеть? Да вряд ли. Еще недавно Миранис смотрел иначе… когда они были наедине. И притворяться он умеет ой как хорошо.

Рэми сжался весь, предчувствуя беду, усилил вокруг себя щиты, чтобы другие телохранители ничего не заметили, и увидел вдруг, что улыбка принца как-то увяла, Миранис вздохнул, отворачиваясь, и Рэми опять пошел к принцу. Но легла на его плечо тяжелая рука, и Кадм холодно сказал:

— Ты останешься со мной, дружок. Здесь.

— Что тут происходит? — спросил Рэми, еще не понимая, чего от него хотят.

Вернее, отказываясь понимать. Он вновь рванулся к принцу, движимый дурным предчувствием, и замер, услышав мягкий приказ:

— Останься рядом с телохранителем силы.

Учитель? Синеглазый и спокойный, как озерная вода, телохранитель самого повелителя. Всегда аккуратный и терпеливый он был безжалостен на долгих, частых уроках, но так же скор до помощи вне их… только в последнее время Рэми на уроки не ходил и старался не попадаться на глаза Виресу. Не больной и избитый… Но и не выполнить приказа, увы, не мог.

— Смотри внимательно, Рэми, — усмехнулся рядом Кадм.

На что смотреть? Рэми хотел было что-то сказать, но сам не помнил что. С возрастающим изумлением глядел он, как Тисмен молча помогает принцу снять тунику. Зачем?

Миранис равнодушно повел обнаженными плечами, вновь посмотрел на Рэми и усмехнулся. Да что тут…

— Даже тут красуется, — с чуть заметным уважением сказал Кадм. — Посмотрим, как позднее запоет. Его же раньше, красавчика, даже пальцем не трогали. Да и кто бы осмелился?

В горле Рэми пересохло, но он все-таки спросил, слыша, как ломается от волнения собственный голос:

— А кто теперь осмелится?

Все вокруг было каким-то нереальным. Залитым медовым светом, дивно прекрасным. И в этой нереальной красоте таилась тихая угроза… настолько едва различимая, что на душе стало так на диво мерзко… знать еще бы почему?

Заволновались за окнами, забили крыльями птицы, и Тисмен, стоявший рядом с Миранисом, посмотрел удивленно:

— Утихомирь их, Рэми, — сказал он. — Нам не надо лишнего внимания… и почему раньше они молчали?

— Да о чем вы говорите! — не выдержал Рэми. — Скажите, о чем, ради богов!

— Из-за меня молчали, — усмехнулся Миранис. — Я знал, что они его выдадут… меня выдадут, потому и наложил на Рэми еще одно небольшое заклятье. В моих книгах есть пара таких… но, видимо, теперь оно перестало действовать. Может, оно и к лучшему.

— Но… — выдохнул Рэми, понимая и не понимая о чем он говорит. Телохранители все знают? Учитель тоже все знает? От стыда вспыхнули огнем щеки, раненная гордость вскипятила кровь, и Рэми дико захотелось просто развернуться и выйти, выйти из этой проклятой залы!

Но уходить было нельзя.

За окном проносились с надрывными криками вороны, в голове шумело, перед глазами плыло. Рэми сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони, прикусил до крови щеку, чтобы успокоиться и успокоить чувствующих его смятение птиц, и чуть выдохнул с облегчением, когда учитель глянул на ученика и опустил над залой щит…

Птицы на окном больше не чуяли боли заклинателя, угомонились, куда-то улетели, их крик перестал рвать уши, и Рэми благодарно глянул на Виреса и вздрогнул: в глазах учителя бился гнев.

— Но… почему?

— Я уже говорил раз, но ты не поверил, — изволил ответить Кадм. — Если кто тебя ударит или ранит, он за это дорого заплатит.

Заплатит? Смешно. Заплатил бы любой другой, но не наследный принц Кассии. Однако разум говорил одно, а глаза видели другое: Тисмен что-то прошептал Миранису на ухо, и в медовых лучах было хорошо видно, как принц побледнел еще сильнее, до серости.

Тисмен вновь что-то прошептал наследнику, будто повторил… приказ? И Рэми вдруг увидел, как Миранис медленно, словно нехотя, поднял руки, и тут же зажглись магией глаза Тисмена.

— Смотри, — насмешливо шептал на ухо Кадм, но Рэми уже и не мог не смотреть.

Разбилось где-то вверху, у самого выкрашенного позолотой купола, оконце, мелькнули, упали на чистый паркет многочисленные осколки, и мучительно медленно поползли сквозь оконце зеленные плети. Обвились вокруг запястий Мираниса, дернули принца вверх, повесив его в воздухе. И Рэми вдруг понял, что да… это не дурная шутка, это все всерьез. Всерьез?

Рэми поймал взгляд Мираниса и вздрогнул от мелькнувшего там… страха.

— Да что вы делаете? — выдавил Рэми.

И вздрогнул от ответа:

— Наказываем того, кто поднял на тебя руку.

Наказываем? Это дурной, глупый сон? Боги, пусть это окажется всего лишь сном!

— Но… Миранис принц, — чуть ли не засмеялся Рэми, — ты… что за бред! Шутка? Это шутка? Вы будете наказывать принца? Из-за меня? Не верю!

А поверить пришлось. Лерин дал Виресу свернутый кнут, и учитель странно улыбнулся. Посмотрел на Рэми, развернул одним движением кнутовище, и Рэми содрогнулся. Что? Щелкнуло о пол кнутовище, вздрогнул, но промолчал Миранис, а Рэми молчать не собирался:

— Прекрати! — выкрикнул он, но кто его слушал?

Вирес размахнулся, и кнут, пока еще только примериваясь, полоснул спину наследника. Рэми закричал… Свистнул еще раз кнут, опустился на спину Мираниса, брызнули на светлый паркет темные капли.

— Прекрати! — выдохнул Рэми. — Учитель, умоляю, прекрати!

Он хотел броситься к Виресу, вырвать кнут, прекратить эту пытку, но Кадм не позволил:

— Оставайся здесь, — холодно сказал он.

И вновь свист, и вновь тихий вскрик Мира, и веером по паркету брызги крови… Рэми упал на колени, опустил голову, не понимая… не осмеливаясь понять!

— Смотри! — отчеканил Кадм. Грубо схватил Рэми за волосы, заставил запрокинуть голову, прошептал на ухо: — Смотри! Это твоя вина! Только твоя! Если бы ты не строил из себя жертву, если бы вмазал ему за первый же удар, ничего бы этого не было, так теперь смотри же!

Свист, удар, и вновь крик Мираниса, и льющиеся по щекам слезы бессилья. Но Рэми смотрел. Впитывал каждое слово телохранителя, каждый всхлип-плач Мираниса, каждый влажный щелчок, когда кнут целовал спину принца. И знал, что этого никогда не забудет. Никому. Ни телохранителям, ни себе.

— Смотри же! — смеялся, отсчитывал удары Кадм. — Этот за твои синяки! Это за ночи, что ты провалялся в горячке! Это за сломанные ребра! Этот — за издевательства на дежурствах. И каждый за то, что ты, дурак, молчал. Я ведь предупреждал!

Предупреждал, но разве Рэми мог даже подумать, что они…

— Пощади… пощади его… — умолял Рэми… — Ради богов, пощади… я… я встану вместо него… меня бейте, не его… пожалуйста, Кадм! Как ты можешь на это смотреть, как, ведь ты!

— Нет! — отрезал Кадм. — Ты научишься не строить из себя жертву. Ты научишь отвечать за свои поступки. Ты научишься быть сильным.

— Но он принц, я… я всего лишь…

— Наследник Виссавии. Носитель Аши. Мой брат. И попробуй еще раз об этом забудь!

И опустил волосы Рэми.

В тот же миг зеленые плети перестали держать, и Миранис упал на паркет. Рэми обессилил от неверия. Это не может быть правдой, просто не может быть…

***

Оказалось, что это нелегко смотреть, как Миранис вздрагивал под щелчками кнута. Но и Кадм вмешиваться не спешил: Вирес хорошо рассчитывал удары. Несомненно болезненные, они эффектно рассекали кожу, но даже провинившихся дозорных сильней порют. И ничего, живут. А что наследному принцу никто еще кожу не ровнял… так и видно, до чего это довело.

Миранис не совсем понимает, что делает. Как ребенок он рушит и ломает все вокруг, только, увы, он уже не ребенок. И в двадцать пять пора бы уже повзрослеть и поумнеть, чтобы не оказаться глупее мальчишки, до недавнего времени жившего в глухих лесах под ласковым крылышком дозорных.

И чего Рэми там не сиделось? Из-за прекрасных глаз Аланны? Как будто других баб, помимо незаконнорожденной сестры Мираниса, не нашлось… впрочем, если бы Рэми тогда не встретил Мираниса, не было бы сейчас ни принца, ни его телохранителей. Ни договора с кланом Виссавии, которого виссавийские послы, судя по их недовольным рожам, не совсем понимали, но против собственной богини не попрешь.

А богиня, несомненно, фаворизировала племянника своего вождя. И, если другие о Рэми не знали, то она не только знала, но и оберегала.

«Ви, Ви!» — шептал Рэми в беспамятстве. Ви… мелким он вот так, фривольно, называл великую богиню. Когда вырос, вспоминал о ней редко, и с гневом. Богиня не дала своему любимцу добить их общего врага, Алкадия. Интересно, почему?

Рэми, вне обыкновения, не собирался этого понимать. Стал телохранителем Мираниса, почти назло своей богине, растворил в себе силу Аши, склонил голову перед принцем… а принц дурак набитый, что с него возьмешь?

Если бы он попробовал поднять руку на другого телохранителя, получил бы сразу. От всех троих. Но Рэми… Рэми ведь другой. Блажной… Идиот!

Миранис рычал от злости и от боли, но Кадм отлично знал, что ничего ему не будет. Гораздо больше беспокоил темноглазый целитель, для которого чужая боль была страшнее своей. Тем более боль наследника, с котором его связывали узы богов. Рэми застыл на коленях, на лице его выступил бисером пот, глаза лихорадочно блестели, но за красиво поставленными щитами было не угадать, о чем он на самом деле думает. А щиты ломать Кадм сейчас не решался.

Миранис упал, наконец, на паркет, представление закончилось. Для Мираниса. Не для Рэми. Кадм обошел целителя судеб, посмотрел на его бледное, покрытое испариной лицо и сказал:

— Да, великий целитель судеб! Всех поймешь, всех простишь! У приготовил подарок специально для тебя.

И отвесил Рэми оплеуху. Не сильную, скорее унизительную. В глазах целителя судеб появилось неверие, подбородок его вздернулся, и Кадм усмехнулся: наконец-то в мальчишке запела гордость.

— Ты… ты… — выдохнул Рэми.

— Это за то, что ты даже на миг осмелился поверить, что я это одобрю. За то, что не пришел ко мне. За то что, ради богов, довел вот до этого!

И Кадм показал на лежавшего на полу Мираниса.

А Рэми будто проснулся. Поднялся медленно, посмотрел сначала на Кадма, потом на Мираниса, и попросил:

— Позволь мне его исцелить.

— Нет. Принц проходит с этими ранами до утра, чтобы узнать цену боли. Его слегка подлечат, абы не упал в обморок, перевяжут, но не больше. Чтобы в следующий раз он как следует подумал, прежде чем вытворять то, что вытворил с тобой.

Судя по взгляду, Рэми не понимает, не осмеливается понять, но поймет, Кадм в него верил. Только сейчас целитель смотрит то ли ошеломленно, то ли с гневом, и для кого-то это было бы опасно, ведь в руках Рэми нити чужих судеб. Но… как бы он зол не был, а братьям не навредит. Скорее себя изведет.

— Но… но… — Рэми осекся. — Ты не понимаешь… он не виноват… он… что он…

— Тебя ненавидит, дружок, — усмехнулся Кадм, и Рэми вздрогнул. — Боги, какой же ты… дурак, Рэми. Вместо того, чтобы поговорить, как всегда это делаешь, ты закрылся от своего принца. И все опять понял неправильно.

Он всегда понимает все неправильно, когда это касается его самого. Будто не верит, что его можно любить. Не хочет этой любви, считая себя недостойным. И эти глупости придется из него выбивать, ведь недоверие Рэми может стоит им дорого.

Ах, Мир, Мир, вот зачем было все это?

Солнце на миг зашло за тучу, и в зале стало как-то тускло. Где-то за спиной Тисмен перевязывал шипящего Мираниса. Шуршал по стенам, опускаясь, щит Виреса. Все закончилось, пожалуй, им больше нечего тут делать. Кадм подошел к Рэми, хотел положить ему руку на плечо, увести из этой залы, как мальчишка вдруг зло вырвался:

— Не тронь меня! — выкрикнул он.

Стало вдруг тихо. Совсем тихо. И Кадм понял, что все замерли, глядя на целителя судеб, все, даже измученный поркой принц. А смотреть было на что: мальчишка выпрямился вдруг, выразительный взгляд его засверкал гневом, а ладони сжались в кулаки. Да он злится… Точно злится! Вот же заноза в заднице, а?

И вновь вокруг все потемнело, а по паркету поползли тени птиц. Они метались за окнами, вокруг купола, и орали так, что уши резало. Но стоило Рэми только начать говорить, как все вокруг стихло… будто ждало, ловило его слова:

— Вы… вы с ума посходили! — выдавил Рэми. — И с вашей гордыней, и с вашими уроками! Арханы, гордые, воспитанные, а как последние рожане! Надоели!

И вновь все утонуло в криках птиц, а Рэми развернулся и пошел к дверям.

«Ты же его так просто не отпустишь?» — достучался до Кадма Миранис.

«А ты так о нем беспокоишься, мой принц?» — съязвил Кадм, и вздрогнул, когда следующие слова наследника обожгли гневом: «Иди за ним, идиот! Вы его разозлили, так теперь и расплачивайтесь!»

Вы разозлили? Миранис, как не странно, все понял правильно, а вот Рэми, судя по всему, ничего понимать и не собирался. И Кадм зло усмехнулся, направляясь в дверям. Он очень хорошо знал, как расплатиться с веселым мальчишкой, как заставить заткнуться и гнев Рэми, и птиц, бурящих мозг криками.

Он толкнул створки дверей, посылая зов, и даже не заметил поклонившихся ему дозорных. Сейчас он видел только Рэми, почти бежавшего к дверям, выходящим из коридора. А ведь почти дошел, но Кадм знал кого звать. И у самых дверей перед целителем судеб появился, поклонился ему плечистый, высокий мужчина.

— Кажется, вы ищите сильного противника, мой архан. Могу ли я вам помочь?

Илераз молодец, все понял правильно. Один из лучших боевых магов, высший, которому дозорные даже в подметки не годятся. Отличный противник для разъяренного целителя судеб. И остановившийся Рэми, кажется, тоже это понял.

— Щит! — приказал Кадм дозорным: если в драке будут жертвы, Рэми никогда себе не простит. И в тот же миг мальчишка атаковал! Сильно, бездумно, со всей злостью! Задребезжали, осыпались осколками окна, растянулись в улыбке тонкие губы Илераза, и Кадм сказал другу: «Шкуру спущу, если его ранишь».

«Я его?» — удивился Илераз, выпрыгивая в окно. Птицы сразу заткнулись и спрятались: Рэми, охваченный огнем магии, им не нравился. Выбежали на балконы, прильнули к окнам придворные и слуги, укрыли их щитами бдительные дозорные, и по саду разлился пряный аромат магии.

Такой битвы дворец давно не видел. Все вокруг искрилось и сияло. Рэми нападал горячо, безумно, Илераз легко уходил от ударов, сад укутался синим туманом, в котором вспыхивали яркие сапфировые вспышки. И, поняв, что ничего мальчишке не станет, не под присмотром Илераза, Кадм вернулся в свои покои.

Неинтересно. И надо закончить пару дел: когда Рэми успокоится, их всех ждет сложный разговор. Пора выяснить, что произошло в покоях принца. И кто убил целителя судеб.

***

Ярость душила, требовала выхода, и Рэми бил, бил, бил! Радовался, что противник попался сильный, что каждый удар встречал щит, что душившая ярость находила выход. И сила лилась, лилась ровным потоком, и глаза болели от ярких вспышек. Но Рэми бил, вспоминая Мира, его перекошенное ненавистью лицо. Свист кнута, пятна крови. Бей же! Вновь вспышка, вновь укол ярости, болезненный, яркий. Не может быть, не может! Бей же! Бей!

Тень где-то внизу, удивление, пропущенный удар, и колючая земля… как же пахнут эти розы… и как же остры у них шипы… И надо же было свалиться как раз на розовый куст… и не пошевелишься даже… и не знаешь, что сильнее, желание вскрикнуть от боли или все же засмеяться…

— Мой архан! — с ужасом сказал маг, сразу оказываясь рядом.

Вспыхнул синим огнем розовый куст, осыпался на траву синим туманом, и стало сразу жаль… и прекрасных, а теперь исчезнувших роз, и парка, в котором теперь сияла выжженная магией дырка.

— Ну и зачем? — спросил Рэми, медленно поднимаясь.

Вокруг бушевало лето. Вилась меж густых кустов роз тропинка, журчал неподалеку фонтан, жужжали вокруг привычные к магии пчелы. И вокруг оседал синий, пронзенный мелким вспышками, туман. Это Рэми все сделал?

Он невольно охнул, вытягивая из руки острый шип, а маг покраснел вдруг, бросился на колени, прошептал:

— Прости, мой архан, виноват!

— Ты-то в чем виноват? — скривился Рэми. — Я сам…

Сам! Из-за это тени внизу. Там ведь было кто-то было, точно был… Мысль мелькнула и сразу забылась, а на тропинке появился запыхавшийся дозорный, в котором Рэми, к своему неудовольствию, узнал человека брата.

— Тебе что, жить расхотелось? — прошипел Рэми. — Мы зачем полез, объясни? Да еще немного…

И досталось бы этому идиоту или от Рэми, или от его противника. Вниз-то оба особо не смотрели… и Рэми вдруг стало стыдно. Не только дозорный мог быть в саду, не только его могло задеть… А Рэми ведь даже не подумал о людях, о боги! Рэми выдохнул сквозь сжатые зубы: и было бы из-за чего.

— Мой архан! — вновь всполошился былой противник.

— Спасибо, — поблагодарил Рэми мага, — а теперь можете идти.

— Мне позвать целителей?

— Мой хариб целитель, а раны пустяковые. Не о чем беспокоиться…

Кроме того, что Рэми чудом ничего не сломал, пока летел в тот розовый куст. При дворе прознают, высмеют, не пожалеют.

— Никому не рассказывай! — прохрипел Рэми.

— Не буду, — улыбнулся вдруг маг. — Если еще захотите подраться, просто позовите, выберем местечко потише. Позвольте представиться, мой архан. Мое имя Илераз, я один из боевых магов повелителя. Если буду в чем-то полезен, всегда рад служить помощью, телохранитель.

Умный и сильный. Идеальный противник. Искушает. Но розового куста все же жалко…

Рэми задумчиво кивнул, поправляя плащ, и посмотрел вдруг на дозорного, который явно куда-то спешил, но ждал разрешения говорить. Ох уж эти телохранители, всех держат в страхе.

— Что? — спросил Рэми, когда маг растворился в воздухе. — Так и будешь молчать? Ты ведь не просто так сюда полез.

— Мой архан… мы бы пошли к вашему брату… да…

— Да что?

— Он под домашним арестом, — Рэми похолодел. — Да и что он сделает… мой архан, наш дознаватель! С ума сошел… совсем! Кричит, рвется, мы его связали, но боимся… это так похоже на то, что с той служанкой.

— А что с той служанкой? — на время забыл о брате Рэми.

— Ее тоже связали, так она как-то вырвалась и сама себе вены… Как бешенный зверь… Архан, говорят, вы самый сильный целитель, умоляю… ради вашего брата, который так ценит дознавателя, умоляю, гляньте на него, может, вы что-то сможете сделать! Жалко же мальчишку… молодой еще, глупый совсем, пожить бы мог. Да и Арман как узнает, нам всем не спустит. Пощади, архан! Старшой в гневе страшен, никто из нас не хочет служить в деревню!

— Ты о Майке? Хорошо, посмотрю, — сразу согласился Рэми, пожалев, что по глупости влез в эту драку и растерял так много сил. — Веди.

В подвалах замка было гораздо холоднее и спокойнее. Пахло сыростью и растущим по стенам зеленым грибком, пол под ногами был покрыт тонким слоем воды, а где-то из глубины слышался похожий на рев крик.

— Жив еще, — с явным облегчением выдохнул дозорный.

Рэми не ответил. Ему больше не нужен был проводник: он безошибочно нашел нужную дверь и на ходу убрал щиты, впуская в себя чужую боль. Крикнул что-то за спиной дозорный, Рэми вошел внутрь небольшой коморки и сразу же почувствовал, тяжелую ауру недавней смерти. На лежавшее на каменном ложе тело он даже не посмотрел, лишь осторожно оттолкнул стоявшего перед ним дозорного, требуя пропустить. На слова сил уже не хватало.

Светловолосый дозорный обернулся, возмутился на миг, но, узнав Рэми, низко поклонился, давая дорогу…

Майк сидел на полу, взъерошенный, злой, и не похожий сам на себя. Он забился в угол, смотрел на всех глазами раненного зверя, и то рычал, то скулил, а с губ его сбегала по подбородку розоватая пена… плохо, очень плохо… но Рэми пропустил через душу чужой ужас, улыбнулся ласково, протянул ладони к раненному зверю.

— Не бойся, — прошептал он.

Майк зарычал, рванулся в путах, выкрикнул что-то на незнакомом языке, глаза его сверкнули в полумраке подземелья, и Рэми вновь повторил:

— Не бойся!

Это зверь… просто раненный зверь… раненный и напуганный, стремящийся к смерти, как к единственному спасению. И нет в этом теле человеческого разума, быть не может. Но Рэми с детства умел обходиться с любым зверьем. Он просто забылся… себя забыл, всех забыл. Опустился на корточки, позвал ласково, вплетая в слова целительную магию:

— Иди ко мне…

Майк повиновался. Нехотя, все так не переставая рычать. Упали на землю его путы, вздохнули за спиной дозорный.

— Иди ко мне…

Майк опустился на четвереньки. Посмотрел в глаза, чуть заразив безумием, и его ужас все тек, тек через Рэми ровным потоком… но не души не трогал. Это не его эмоции. Не его и не Майка. Это навязанное извне, чужой магией…

И Рэми распахнул душу, улыбнулся, протягивая к зверю руки, и вновь позвал. Даже не шевельнулся, когда Майк подошел ближе, потерся щекой о его пальцы и… вцепился зубами в запястье… Раненный зверь, напуганный и беззащитный…

Рэми звал и звал, а зверь в облике человека неуверенно подполз ближе… приластился к ладоням, замурлыкал почти и подчинился короткому приказу:

— Отдай мне это…

Легло в ладонь Рэми что-то маленькое и прозрачное, сомкнулись сами собой пальцы, и в глазах Майка быстро начинал возрождаться разум… А Рэми… Рэми вдруг стало жарко… и так страшно…

— Проклятие! К принцу беги, — выкрикнул за спиной дозорный. — Все вон отсюда!

И сразу же едва слышное:

— Арман нас теперь точно убьет…

***

Виссавия проснулась на руках брата. Удивленно посмотрела в синие глаза Радона, села на мягкой прибрежной траве, и, посмотрев, как серебрится лунный свет на волнах озера, тихо спросила:

— Зачем?

Вокруг было тихо и на удивление спокойно. Цвели у озера, кидали в воды лепестки розы, мягко шелестели за спиной березы, струилась меж стройными стволами тропинка.

— Красиво у тебя, — улыбнулся Радон. — Не всегда так было… в последний раз, когда я приходил в твои чертоги…

— Зачем? — переспросила Виссавия.

— Чтобы ты не утопила свой клан в боли, — ответил Радон.

Виссавия промолчала, удобно устроилась в объятиях брата и взглядом нашла Рэми. Вздрогнула, прошептала:

— Он…

— Жив. И будет жить, пока живет Миранис. А принц моей Кассии… принц, увы, проживет недолго. Но твоему Эррэмиэлю не обязательно за ним идти.

— Нериану!

— Разве это важно? — усмехнулся Радон.

— Неважно, — согласилась Виссавия. — Я слушаю тебя, брат.

Мираниса ей не было жаль, но Нериана она так просто Айдэ не отдаст.

8. Миранис. Телохранитель

Раньше, чем Майк успел понять, где он и зачем, кто-то толкнул его в стену, грубо, безжалостно, так, что кости хрустнули. Пахнуло силой, невыносимо, подхватила невидимая волна, повела по кладке до низкого потолка… и только тогда Майк понял, кто его мучит… и глазам своим не поверил.

— Не надо, мой архан… прошу, пощади…

Он не знал, что он натворил. Не знал, почему его темные глаза полыхают гневом, не знал, почему белые манжеты на его руке испачканы кровью и почему в этом подземелье нет никого… кроме них и лежавшего на ложе трупа.

— Не надо… мой архан… умоляю… — едва слышно выдохнул Майк, и невидимая волна потянула его вниз, к полу, почти мягко. А Рэми оказался рядом, сжал шею Майка тонкими пальцами, прошипел:

— Не надо, говоришь? — и добавил, с искренним удивлением ребенка: — Почему?

Майк нервно сглотнул, глядя в бушевавший в глазах телохранителя огонь магии. Боги, что он натворил… и прочему Эррэмиэль так разошелся… что?

И вопрос утонул в алых пятнах, когда телохранитель начал мучительно медленно сжимать пальцы.

***

Интересно, знал ли отец о той унизительной порке? Знал, почему наследник сидит на своем троне выпрямившись, почему не то, что пошевелиться, дыхнуть лишний раз боится? Если знал, то зачем позвал на эту аудиенцию? А раньше как-то не особо звал… А теперь заставил тут сидеть, да еще и посматривал изредка. Так посматривал, что Миранис понял: отец в гневе. За то, что он сделал Рэми?

Что в этот Рэми такого, что даже отец его любит? Впрочем, Миранис знал, что… и вновь сделалось стыдно.

Все было как всегда. Скучно. Входил очередной проситель, склонялся перед троном, говорил, говорил. Просил. О разных вещах просили. Кто-то о том, чтобы освободить от налогов, ведь зерновые в этом году выжжены засухой. Кто-то о разрешении продать родовые земли, кто-то с просьбой о браке…

Кого интересует, на ком женится глаза лесного рода? Точно не Мираниса. Он и жениха не знал и знать не хотел, и его невесты…

«Ты бы внимательнее был к людям, — вмешался внезапно тихий голос Кадма. — Ты знаешь, что отец жениха один из самых влиятельных людей в совете, и один из самых богатых? Знаешь, что женить сына он хочет, чтобы подмять по себя обнищавший серейский род, у которого единственное богатство это их земли? Плодотворные и могущие принести огромную прибыль».

«Но почему-то не приносят».

«То, что глава рода дурак, у которого нет сыновей, а одна лишь не слишком красивая и не слишком умная племянница, не повод позволять одному сильному роду съесть другой, временно менее сильный. Твой отец это знает… хорошо бы, чтобы и ты понял».

Миранис не понимал этих заморочек. Скользил взглядом по выложенному из синего камня нефу, по стройным, удерживающим переплетение арок, колоннам, по алому закатному свету, лившемуся сквозь окна и думал только об одном… о Рэми. И совесть плакала горючими слезами… Рэми был единственным, кто восстал против этой порки. Единственным, хотя мог бы и сам взять кнут. С полным правом.

И боль… боль в его глазах, когда он выкрикнул те слова после порки. Н-да… его душа, пожалуй, болела больше, чем спина и гордость наследного принца.

И все почему?

И все потому, что Миранис поддался яду проклятого заговора. Но кто же мог знать, что это Лера такой змеей… и кто бы мог знать, что глупая слабость… так круто Миранису аукнется. Миранису, даже не Рэми. Ибо самое плохое, что могло случиться с принцем — потерять доверие собственного телохранителя.

Но другим Мир в этом не признается.

«Слушай!» — вмешался вдруг Кадм, и, вынырнув из задумчивости, Миранис вдруг увидел виссавийского посла. В неизменном балахоне, который скрадывал его фигуру, укутанный синей, казавшейся невесомой, тканью до самых глаз, виссавиец неожиданно изящно склонился перед троном и тихо, певуче сказал:

— Нижайше прошу об аудиенции для хранительницы Виссавии, мой повелитель.

Хранительницы? Миранис никогда не видел их, но много слышал. Три великие слепые, носительницы воли виссавийской богини, они редко опускали границы не только клана, но и своего замка, и повиноваться им, говорят, должен был даже сам вождь. И тут, в Кассии?

А отец будто и не удивился даже. Милостиво улыбнулся и, будто не сомневаясь ни на мгновение, ответил:

— Я с удовольствием приму великую хранительницу в своем замке, посол. Завтра на рассвете.

— Прошу так же, чтобы ваш наследник присутствовал при этой встрече. Без телохранителей.

— Телохранители обеспечивают нашу безопасность, хранитель вести.

— В присутствии нашей хранительницы вам не нужно беспокоиться о безопасности, мой повелитель, — аккуратно, будто до конца не веря в свои слова, ответил посол. — Да и ваших телохранителей, мой повелитель, будет достаточно. Хранительница Виссавии сказала, что ты поймешь суть ее просьбы.

И Деммид понимал, как и Миранис. «Тогда разговор точно будет о Рэми, — мысленно вмешался Кадм. — Ох, Миранис, доигрался ты. Потребует богиня своего наследника в Виссавию, и тогда мы ничего не сможем сделать».

«Рэми принадлежит мне».

«Когда это он тебе принадлежал? — ударил издевкой Кадм. — А если Рэми окажется в своей Виссавии, не знаю, сможем ли мы у него выпросить договор с Кассией. А ведь именно союз с Виссавией поддерживает временно слабую власть твоего отца. Или ты забыл, что войска в руках советников? Казна у них же?»

«И кто в этом виноват?» — огрызнулся Миранис.

«Может, наследник, который вместо того, чтобы помогать отцу, долгие годы бегал по кабакам? Да и сейчас не сильно-то стремится вмешивать в «нудную» политику? Ты не знаешь, что власть повелителя держится на власти его приближенных? Соратников? И когда повелитель привлекает их к союзу богатыми подарками, наследник походя дерется в таверне с сынком южного рода, да так, что чудом его не убивает. А, что хуже — прилюдно унижает».

«Но он забавно смотрелся в бабском платье», — усмехнулся Миранис.

«А его отец забавно смотрелся в гневе, когда чуть было не вывел свои войска из столицы. И был бы бунт. И почему? Потому что кому-то пришло в голову слегка поразвлечься. Миранис, ты когда-нибудь повзрослеешь?»

Миранис и сам понимал, что пора игр закончилась. Завтрашняя встреча тревожила душу тревогой, а еще больше — предстоящий неприятный разговор. С Рэми придется говорить. И даже, пожалуй, извиняться, а Миранис не извинялся никогда. И не думал, что придется.

Виссавийский посол уже вышел, и аудиенция, на счастье, должна была закончиться. И Миранис поддался вперед и чуть зашипел, сразу же вспомнив о своих ранах. Но жаловаться остерегся — знал, что не поможет. Знал, что придется выдержать до утра…

Знал, что и заслужил. И потому молчал. Уже хотел встать с трона, попрощаться с отцом и уйти, наконец, в свои покои, как что-то незаметно изменилось. Появился перед троном дозорный, упал Миранису, не повелителю, в ноги, и вскричал:

— Мой принц! Прости, прости!

— За что? — холодно прервал его Миранис.

— Твой телохранитель… он с ума сошел… мы не знали… что оно заразно. Видят боги, не знали! Мой принц, прошу… прошу, он замок разнесет в этом безумии… а потом, если не остановишь… та дура же себе вены перегрызла… как животное… боги, целитель судеб!

Миранис уже не слушал, незачем это было слушать. Он поднялся, не обратив внимания не жжение с спине, сошел по ступенькам, и на миг порадовался, что предусмотрительный Кадм приказал дозорному убраться с дороги. Рэми сошел с ума… сошел с ума…

Мысль билась в голове раненной птицей, принц встал на синюю дорожку ковра в центре нефа, раскинул руки и позвал.

— Иди ко мне, мой целитель судеб. Иди…

И послал мягкую волну магию. Не вспугнуть. Не усилить безумия… просто позвать, ласково, как ребенка. Притянуть к себе связывающими их узами, скинуть щиты, забыть обо всем на свете, кроме сгорающей в огне магии души… Родной души… И залить все вокруг мягкой радостью, когда Рэми откликнулся. Услышал…

— Иди ко мне, иди…

Ударило в стены тугой волной, полетела на пол каменная крошка, взвились алым вихрем оконные стекла и осыпались вокруг светящимся водопадом… Алый закат ворвался внутрь, покрасил все в цвет крови, но Миранис не видел и не замечал ничего, кроме появившейся в дверях, охваченной синим огнем, фигуры.

Вот ты и пришел, мой Рэми…

Сказал что-то дозорный и заткнулся, явно подчиняясь приказу Кадма, а Миранис с трудом удержал нервную дрожь. Таким он Рэми не видел никогда. Боялся увидеть, хотя недавно так страстно к этому стремился. Рэми был сломленным, безумным, с горящими силой глазами. Опасен, смертельно опасен для всех в этом замке, и если сорвался, то приводить его назад будет сложно, если не невозможно… но это был не срыв.

Руна на его лбу полыхала так, что слепила, синие потоки магии овивали его мягкой дымкой, спадали с его одежд светящимся шлейфом, струились по сапфирному полу и убегали в аркады под колонны. Рэми смотрел на своего принца, и в глазах его билась печаль. Опять хочет умереть? Уйти за грань, откуда манит покой… Миранис знал, как манит. Но отпускать телохранителя не был намерен. Как и дать ему и дальше упиваться безумием.

— Или ко мне! — позвал он, на этот раз твердо и холодно.

И Рэми шел… зачарованный улыбкой своего принца, его протянутыми руками. Шел… туда, куда тянули его узы богов, шел, скидывая на ходу щиты и одурманивая Мираниса своей печалью, болью, ядовитой сладостью своего безумия. Боги… знакомо, как же это знакомо, но Миранис отогнал опасное узнавание. Он дышал сейчас за двоих, жил за двоих, чувствовал за двоих, окутывая телохранителя своим спокойствием.

Иди… иди же…

И израненный, уставший безумец упал перед принцем на колени, ударил разбитыми в кровь руками в пушистый ковер и тихо прошептал:

— Мир… Мир…

Дрожит? Истекает на ковер черной, едкой болью. Миранис сжал зубы: не Рэми болью. Все это было не его, навязанным, ненастоящим. А, значит, достаточно легко устранимым. Надо только понять как.

Попросить бы помощи у отца, телохранителей, но Миранис откуда-то знал: это его битва. И идти ему в эту битву самому.

— Мой принц… мой принц… — шептал, почти плакал от ужаса, Рэми… — Отпусти.

— Нет, — тихо ответил Миранис, заметив на руках своего телохранителя кровь. Его, чужую ли, разбираться будем позднее. Опустился перед Рэми на корточки, обжигаясь силой телохранителя, положил ладонь на его плечо. И сказал:

— Чего ты так боишься, друг мой…

— Ты все равно ненавидишь… отпусти! — умолял Рэми. — Пожалуйста!

А Мир смотрел на своего телохранителя и начинал понимать, что нет, не отпустит. Как бы тот не просил. Никогда не отпустит. И никогда больше не предаст…

— Неправда. Я никогда тебя не ненавидел. Чего ты боишься, Рэми…

Спросил и в очередной раз понял, что телохранитель и сам не знает ответа. Не его все это, навязанное. Вопрос только, кем и чем. Миранис опустил руку, оглядывая коленопреклонного Рэми. Что его так напугало… опущенный в ковер взгляд, мокрые от пота пряди, упавшие на лицо, пропитавшая манжеты кровь и сжатые до судороги пальцы.

— Рэми… — сказал Миранис. — Покажи мне свои ладони.

Ранен, руки разбиты в кровь, но о ранах потом думать будем.

— Мой принц… — содрогнулся Рэми, будто этот приказ напугал его еще больше.

Да куда уж больше? Рэми трясло, по его щекам подобно слезам бежал пот, и побледнел он аж до серости. Но Миранис и не собирался сдаваться.

— Покажи свои ладони, целитель судеб, — твердо приказал он, подкрепляя на этот раз приказ магией.

И Рэми повиновался, не мог уже не повиноваться. Медленно, как сквозь силу, открыл ладони, и в пятнах крови Миранис вдруг увидел на одной из них сделанную из горного хрусталя статуэтку Анэйлы. Где-то он уже это видел… видел…

И рука сама потянулась к статуэтке, но одернул голос Виреса: «Не трогай. Прикажи ему положить амулет на ковер. Мой принц, слушай, что я тебе говорю… если возьмешь, перетянешь на себя его безумие. Пусть положит амулет на пол, этим ты разбудишь его разум».

И Миранис вздохнул, вспомнив вдруг, что они тут не одни, просто пока им никто не осмеливался мешать. И приказал. И в тот же миг, как статуэтка застыла на ковре чистым кусочком льда, взгляд Рэми начал обретать смысл. Только ужас никуда из него не делся… Рэми смотрел на свои ладони, и глаза его темнели от боли…

— Майк… я убил Майка…

Майк это тот дозорный? Миранис дернул плечами… дозорные воины, умирают они, увы, часто. В тех же волнах нечисти с десяток какой потеряли и еще одного высшего. А все ради чего? Ради того, чтобы отвлечь Армана от Рэми.

Одним больше, одним меньше.

— И? — спокойно спросил Миранис, поднимаясь. — В приступе безумия? Кто тебя в этом винить будет?

«Идиот!» — одернул его Кадм, и раньше, чем Миранис понял, что натворил, взгляд Рэми начал вновь наполняться мукой и безумием.

Принц шагнул к телохранителю, понимая, что на этот раз все серьезнее как-то, страшнее, что это гораздо больше похоже чем раньше на срыв, но Рэми отшатнулся. Дернулся вдруг и метнулся из вороха одежды белоснежным зверем.

— Рэми! — выкрикнул Миранис, но телохранитель уже летел в дверям. И почти добежал, но вмешался Вирес. И Рэми подхватило синим потоком, метнуло к ногам принца и ударило о пол так, что даже у Мираниса кости заныли.

Но опять же… о ранах потом будем думать, а пока…

Бросив злой взгляд на телохранителя отца, Миранис подошел к жалобно мяукающему зверю. Он никогда не видел своего телохранителя в иной ипостаси. Ирбис. Огромная белоснежная с черных пятнах кошка. Изящная и прекрасная… если бы не кровь на передних лапах. И все же он ранен. Его телохранитель. Его целитель судеб. Кто-то, кто совсем не умеет и не хочет учиться убивать, только долго ли ему удастся быть добрым? Миранис постарается, чтобы как можно дольше… теперь уж, видят боги, постарается.

— Рэми… — прошептал Миранис, почувствовав вдруг странный приступ жалости.

И к сильному человеку, магу, который оказался вдруг таким хрупким, и к себе самому, что не понял… не оценил. В очередной раз. И ранил глупыми словами… Кадм прав, идиот.

Вновь заныла спина, но боль та уже была не карой, благословением. Он заплатил. Чем будет расплачиваться Рэми за случайное убийство, думать не хотелось. Но долго страдать своему телохранителю Миранис не даст. Теперь уже не даст.

Мяуканье становилось все тише, в золотых глазах кошки плескалась печаль, и у Мираниса вдруг перехватило дыхание. Он никогда не ценил жизни, ни своей, ни, тем более, чужой, но терять Рэми не хотел. Никого из телохранителей. И вдруг показалось ему, что он очнулся от продолжительного, мучительного сна. Что все последние седмицы были частью какого-то абсурдного кошмара… но, увы, не были.

Вздохнув, Миранис сел прямо на ковер рядом с Рэми, положил ладонь на холку насторожившейся, вдруг зарычавшей кошки, пропуская пушистую шерсть меж пальцами. Это неф казался таким неуместно огромным… им бы в его кабинет. В благословенную тишину, где их никто не услышит. Им бы вернуть те зимние вечера, когда они долго говорили… о глупостях говорили. Рэми рассказывал о своем лесе, о том, как живут рожане, Миранис — о богатых наследниках, что вечно творят глупости…

А сам он, что, лучше? Богатый, тупой наследник трона Кассии.

— Мы не всегда отвечаем за то, что творим, Рэми, — начал он. — Помни, твоя смерть и твое безумие принесут нам больше беды, чем смерть любого из нас. Тебе придется жить и придется быть сильным, как бы это не было… тяжело. Я знаю, что тяжело. Очень… Но чтобы не произошло, я буду рядом. Я буду на твоей стороне. И я всегда тебя пойму… всегда поддержу.

Пламя заката отражалось в глазах Рэми, румянило его шкуру, и Миранис вздохнул, понимая, как глупо звучат его слова, неправдоподобно после того, что было раньше… но щиты были спущены, и Рэми больше чувствовал, чем слышал… И кошка вдруг замерла, чуть повела головой, подставляя уши под ласковые пальцы, и золотистый взгляд ее смягчился, хоть под лапами все еще собиралась на синем ковре темная лужа. Потом… потом об этом будем думать.

Зверем Рэми, пожалуй, добрее будет, открытее.

— Ну я знаю, что дурак. Знаю, что ты мне больше не веришь, — улыбнулся Миранис, и Рэми вопросительно мяукнул. — Знаю, то, что я тебе сделал — непростительно. Но… я понял, понял, Рэми, честно, я все понял… ты, главное, ломаться не думай, а?

Ирбис посмотрел как-то странно, лизнул руку Мираниса, и Мир тихонько засмеялся:

— Ну, ну, даже ты бываешь на диво покорным. Стоит тебе только увидеть слабость твоего принца. Ах, Рэми, Рэми, почему ты так любишь жалеть бедных и несчастных? Почему ты безжалостен с теми, кто несет свою ношу стойко? Думаешь, сильным ты не нужен? Глупый, ты всем нужен. А теперь будь хорошим зверем, покажи, что там у тебя с лапами…

Миранис потянулся к передним лапам зверя, но Рэми зарычал, не позволяя дотронулся до ран. Боги, как же они все же похожи! Миранис дернул плечами, напомнила о себе боль, и принц вдруг понял, что они оба себя наказывают. Вот так, болью… но достаточно ли это наказание? И для Рэми нет, и для Мираниса — нет, а, значит, наверное, все это бессмысленно. И завтра будет вновь мучительно больно за содеянное.

Миранис смотрел на своего телохранителя и понимал, что он действительно идиот. Вспомнил вдруг, как увидел в первый раз Рэми. В лунную, самую долгую ночь в жизни Мираниса. Поздней осенью, сыпавшей вокруг листьями. Тогда стоял Рэми на поляне, бледный, больной, не умеющий пользоваться магией, и неумело пытался спасти принца от нечисти.

И спас же… не зная, кого спасает, рискуя собственной шкурой. Спас. И когда поперся на верную смерть против Алкадия, спас. Не раз спасал… и сейчас побежал бы спасать, забыв обо всем… даже о тех постыдных побоях.

— Прости, Рэми… — прошептал еще раз Миранис, и огромный зверь попытался вдруг подняться и упал на ковер. Лапы его уже не держали, добегался. Мяукнул едва слышно, и зарычал, когда за ним появился разгневанный Тисмен:

— Знаешь ли, Рэми… — сказал зеленый телохранитель раньше, чем принц успел догадаться о причине его гнева.

Тисмен толкнул к Миранису напуганного, но живого Майка. Дознаватель не устоял на ногах, упал на колени, прямо рядом с Рэми. Посмотрел на принца, потом на ирбиса и прохрипел, сразу же забыв о страхе:

— Мой архан, ваши руки…

И откуда он только знает, что это Рэми? Но об этом думать принц не хотел. Он злился. Видят боги, злился, на себя, на своего телохранителя, на всех, кто наблюдал за его слабостью.

— Живой, видишь! — отрезал Миранис. — А ты тут так распереживался! — принц распереживался, что еще хуже. — Давай, превращайся обратно и заканчивай чудить!

Рэми вздохнул едва слышно, превратился вновь в человека, и в тот же миг Тисмен прикрыл его своим плащом, сказав принцу:

— Я отведу его в твои покои и приготовлю, мой принц… ты понимаешь, что нам надо серьезно поговорить.

— Понимаю, — кивнул Миранис, поднимаясь. — Иди.

Наткнулся на взгляд отца и вздрогнул. Показалось или же во взгляде Деммида на самом деле мелькнула гордость?

Спина как жжет… А до рассвета еще так далеко…

«Теперь ты, наконец, понял, зачем тебе дали власть над телохранителями? — спросил вдруг Кадм. — Не совсем для того, чтобы над ними измываться. Не для того, чтобы они тебе служили».

«А чтобы служить вам…» — горько ответил Мир.

«Опорой. Чтобы быть нам опорой, Мир. Мы ведь тоже люди, и можем ошибаться. Даже твой блажной и такой идеальный с виду целитель судеб. А что люди этого не знают…»

И Миранис вдруг понял, что ему все равно, что люди этого не знают. Ему нужно лишь, чтобы Рэми это знал, как и другие телохранители. Знали, что если кому-то из них снесет крышу, Миранис сделает что нужно сделать. А не будет тем ветром, которую эту крышу и снесет.

Он встретился взглядом с Кадмом, улыбнулся горько и вернулся на трон.

Спина болела уже невыносимо, но ее боль казалась… далекой и какой-то притупленной. Миранис смотрел на пустой теперь неф, а видел усталого, сломленного Рэми у своих ног. И только сейчас почувствовал, как опустилась на его плечи огромная ответственность. Он, разбалованный и изнеженный принц, держит в руках судьбы самых сильных магов Кассии.

Усмешка богов. Жестокая и беспощадная.

«Я понял, — сказал он Кадму. — Видят боги, я понял. Допроси Майка».

«Да, мой принц», — ответил Кадм и вышел из-за трона.

***

Рэми и Тисмен исчезли из залы, и только тогда Майк почувствовал, что был недопустимо дерзким. И это перед повелителем и наследником! Похолодел, повернулся лицом к трону и упал на колени, дотронувшись лбом ковра. Повелителя он видел изредка и на огромных празднествах, и только находясь или в толпе придворных, или среди дозора. Но аудиенции не удостаивался никогда, да и не хотел удостаиваться.

Он побаивался Деммида. Самый сильный в Кассии маг, носитель Нэскэ, повелитель подавлял своим величием. Когда он проходил меж придворных, маги едва не падали на колени под тяжестью его силы, одного его слова хватало, чтобы любого лишить власти, любого вогнать в путы немилости, и, хотя и ходили при дворе слухи, что власть его покачнулась, что совет все больше поднимает голову, а вместе с ним и сильные роды Кассии, но… Майк знал иное.

Он знал, что отец его, хоть власть его и сильна, а повелителя злить побаивается. Знает, что друг отца, глава серейского рода, пошел против Деммида и потерял голову несмотря на всю кажущуюся власть. Знал и что недавно сильный серейский род вдруг начал хиреть. Сын казненного и наследник сломал шею, упав с лошади. Дочь, прекрасная и гордая, соскочила с крыши, не захотев выходить замуж за брата Майка.

Брат главы рода, перенявший власть, погряз в долгах, когда по деревням его пронесся неурожай, а жена его так и не смогла родить ему наследника, несмотря на помощь виссавийцев. И последняя дочь казненного, хилая и бедная, осталась единственной наследницей и теперь должна была выйти замуж за младшего сына главы лесного рода. Только сильные, обласканные богами лесные, решились так рисковать, ведь от серейского рода отвернулись сами боги.

Да только говорили, что повелитель не согласится на этот брак, не отдаст в руки лесным столько власти, и что сама невеста просила у него аудиенции, чтобы броситься ему в ноги, вымолить для себя этот брак, последнюю надежду спасения рода людей от нищеты и голода.

Это же как надо отчаяться, чтобы умолять о браке с этим повесой? Как нужно отчаяться, чтобы свой род добровольно отдать лесным? Майк не хотел об этом думать. Он знал Грэю с самого детства, бегал с ней босоногий и счастливый, по лесам, знал и ее надменную сестру, красавицу, каких мало… что не захотела спасения от их рода.

Род же Майка был верен своему повелителю, всегда. Но склонял голову Майк перед Деммидом не потому. Арман когда-то поверил в дознавателя, принял его в свой дозор. Арман всегда был на стороне принца и повелителя, а Майк оставался верен Арману.

Только старшой под домашним арестом, от повелителя ощутимо веет гневом, и Майк боялся, что вскоре его заставят выбирать. И что выбор его не понравится ни его роду, ни повелителю. Что и брат, и отец будут увещевать, угрожать, стараться подчинить своей воле, но Майк останется верным Арману, так же, как старшой всегда был верен своим людям. И остается только надеяться, что повелитель поймет эту верность.

— Встань, — сказал кто-то, и оторвав взгляд от синего ковра, Майк увидел стоявшего рядом с ним Кадма. Повинуясь, дознаватель встал рядом с телохранителем, почувствовав легкий привкус опасности: Кадм был непредсказуем и часто жесток. Но и справедлив, так что опасаться, по сути, было нечего… или же было.

— Расскажи, как обезумел телохранитель принца, — начал Кадм. — Говорят, что это случилось по твоей вине…

А вот это уже серьезно. Если телохранители обвинят его в том, что случилось с Эррэмиэлем, наказания не избежать. Майк похолодел, и вечерний воздух показался ему зловещим. И стало вдруг тихо…

— Боюсь, Майк не может ответить на ваш вопрос, — вмешался стоявший до сих пор в тени Джейк. И зачем вмешивается? Шкуры своей не жалко? Говорят, что у дозорных она луженая, ведь за каждую провинность они могут оказаться на конюшне, познать вкус кнута. Майка же не наказывали… пока. — Это моя вина.

На самом деле луженая.

— Вот как. Только расскажи нам, в чем твоя вина, — едко сказал Кадм, не спуская почему-то взгляда с Майка. Его будто радовал страх дознавателя, радовал пробивший его пот, радовали дрожащие руки…

Майку было что бояться… если заставят уйти из отряда Армана… если опять придется возвращаться в род, терпеть разочарование в глубине глаз отца и откровенные насмешки старого брата… боги… пожалуйста, не допустите этого!

— Согласно воле дознавателя, — продолжил дозорный, — мы привели его к телу недавно умершей служанки.

— Как умерла та служанка?

— Ну… — на миг задумался дозорный. — Если подумать… то как-то теперь знакомо. Она обезумела будто, никто не знал по какой причине. Ее связали, засунули в каморку одного из поваров, и оставили до прихода дозора. А когда дозор явился, то… оказалось, что несчастная каким-то чудом вырвалась из пут и перегрызла себе вены. Некрасивое зрелище, скажу я вам… мы позвали Армана осмотреть тело. Старшой успел лишь отдать приказ унести ее вниз, когда за ним пришел хариб принца… ну а дальше…

— Не рассказывай о старшом, рассказывай о Майке, — перебил его Кадм. — Вы отвели его к телу девушки. Дальше?

— А дальше… ну… он осматривал тело, как всегда… а потом обернулся… мы его едва узнали… как животное… начал бросаться… но, но куда ж ему против нас? Повязали его, скрутили, чтобы ни себе, ни другим зла не сделал.

Майк сжал зубы, вновь почувствовав прилив злости. Он знал, что ничто по сравнению с другими дозорными. Он худощав, а эти воины… Мускулистые и сильные. Стыдно… но в отряде Армана всегда говорили, что сражаться на улицах другие могут, а его дело мозгами шевелить, что не каждый и сумеет. Майк и старался как мог.

— Как поняли, что и он может себе вены перегрызть… вы простите, телохранитель, не подумали… я было хотел найти вас и попросить допуска к старшому, как увидел его брата… в саду… все говорят, что Рэми самый сильный целитель в Кассии, ну мы и решили…

— Ага, это ты полез к ним во время драки, — недобро улыбнулся Кадм. И Майк понял вдруг, что просто так это дозорному с рук не сойдет. — Целителю под руку…

— Я был осторожен, — побледнел дозорный. — Мы знаем, что брат нашего старшого чувствителен к чужой боли… но они же по мне специально не били, там и щита вполне хватило. Мы все понимаем, было бы на самом деле опасно, полезли бы.

— Дальше? — прервал его Кадм.

— А что дальше? Попросил о помощи, телохранитель милостиво согласился помочь… отвел архана Эррэмиэля к Майку… Майк очнулся, а Эррэмиэль… ну мы-то наученные… как высший маг с ума начал сходить, так не дали себя ранить, и побежали к вам…

И невинно так спросил:

— Мы что-то сделали не так, мой архан?

Майк чуть было не улыбнулся, так смешно выглядело невинное недоумение на веснушчатом лице Джейка. И все знали, что тот притворялся. А уж Кадм знал лучше всех. Посмотрел на дозорного недобро и сказал:

— А дознавателя там оставили?

— Но мой архан… куда нам против высшего, да еще и телохранителя. Полегли бы рядом с Майком… а, думаю, убийство одного телохранителю легче было бы пережить, чем убийство десятка, нет?

Доиграется Джейк, строя из себя дурака, ой доиграется. Глаза Кадма опасно сверкнули, губы его растянулись в довольной улыбке, и в закатном мареве лицо его показалось столь страшным, что Майк вздрогнул.

— Теперь ты расскажи, Майк…

— Он начал меня душить, мой архан, — не заигрывая с телохранителем начал говорить Майк. — И я уже думал, что и задушит, как телохранитель меня отпустил. И начал вдруг бить кулаками об стену… ну я и убежал. Замок за мной позакрывал двери, и пока архан Эррэмиэль пытался до меня добраться, его уже… спасибо, мой архан. Спасибо, что спасли мою не слишком ценную жизнь.

— В первую очередь мы не тебя спасали, а разум Рэми, — холодно поправил Кадм. — Не обольщайся. Хотя тебя было бы жаль. Умный ты, а я люблю умных. А Рэми не забудь поблагодарить. Он явно из-за тебя руки себе покалечил, чтобы дать сбежать.

— Я понимаю, мой архан, — поклонился Майк. — Понимаю, видят боги…

Да, он все понимал. Если бы не Рэми, Майк вырвался бы из веревок, «чудом», и сам бы перегрыз себе вены, как та служанка.

— Хорошо. А теперь скажи, почему ты даже не удивился, увидев Рэми снежным барсом…

Опасный вопрос. Очень. Майк знал, как Арман и его брат берегли свою тайну. Знал, что ведать некоторые вещи крайне опасно. И опять вмешался Джейк, наверное, ему жить совсем расхотелось…

— Да все в отряде знают, — сказал он. — И про Армана, и про принца, — и посмотрел внимательно на вздрогнувшего наследника. — И хранят вашу тайну, мой принц. И тайну вашего друга. Нам все равно, оборотень Арман или нет, но лучшего старшого столичный отряд не знал. Когда он сюда мальчишкой пятнадцатилетним явился, все думали, что долго он не продержится. А после… как увидели, что он никакой работы не боится, никакой драки, никакой ответственности. Что за своих дозорных шею подставляет перед вами, мой повелитель, как и перед вами, наследник, то и вовсе его полюбили. А как он начал ночами пропадать, ну его и выследили. Ради его блага. Мало ли, куда влипнет, мальчишка же еще. И как зверем он по лесам носился, мы видели… ну зверь и зверь. Никого же не убивает, виссавийцы до сих пор к нему милостивы, так что мы должны строже их быть? Зачем?

— А наследник?

— Ну так еще при старом старшом мы наследника во время превращений прикрывали. Чтобы никого не задрал и чтобы его случайно не пристрелили. Вы уж простите, но в шкуре зверя вы невыносимы, мой принц. И опасны… но прошу не беспокоиться, все мы дали клятву, что ни старшого, ни вас не выдадим. А как из отряда выходим, так и память нам слегка подчищают… так лучше. И некоторых тайн лучше не знать. Ну а что брат старшого вдруг таким же оказался, так что удивительного-то? Отец у них один, лариец. Ларийская кровь и взыграла.

— Что ты думаешь, Майк? — прервал его Кадм. — Насчет этого.

И показал на так и лежавший на ковре амулет.

— Я не знаю, откуда он, — честно ответил Майк.

— Я знаю, — вновь вмешался дозорный. — На шее у этой служанки этот амулет висел. Я его запомнил… дивный он какой-то… даже я чувствую. Но маги тело осмотрели, ничего не заметили, а дознаватель, как пришел, так сразу к этой дряни и потянулся, да, наверное, не помнит. Прости, телохранитель, не уберегли мы его. Арман нам теперь точно шкуру спустит. Думаю, что из-за этой вещички Майк с ума и сошел. А как телохранитель ее взял… так… и ну вы знаете… А дальше, простите меня… дальше я вам помочь не могу. Мне надо вернуться к людям, успокоить, что телохранитель очнулся и жив. А то беспокоимся мы, брат старшого все же… да и добрый он человек, так часто нам помогал. Еще до того, как телохранителем стал…

— И это вы помните, — зло сказал Кадм. — Видимо, надо быть внимательнее с дозором, вы слишком много знаете. Иди уж. И в следующий раз вздумаешь со мной дерзить, так просто не отделаешься.

— Да, телохранитель, — поклонился Джейк и пропал.

— Ты тоже иди, — приказал Майку Кадм, — не забудь исцелить следы на шее, Рэми не должен их увидеть.

И Майк уже с облегчением выдохнул, как вдруг услышал:

— Подожди! — остановил его молчавший до сих повелитель. — Вижу, наш дознаватель усердно трудится на благо нашей короны. Ты ведь младший сын главы рода, мальчик?

— Да, мой повелитель, — сразу же почуял неладное Майк.

— И ты не женат?

Майк тихо похолодел и сглотнул, прежде чем ответить:

— Да, мой повелитель.

— Тогда думаю, у меня есть для тебя отличная партия. Ты будешь доволен, мой мальчик. И в награду за свою верность получишь свой род.

И Майк понял, что неприятности на сегодня не закончились, вообще не закончились. Но что он мог сделать? Повелителю «нет» не говорят. И, опустившись на колени, он смог лишь прошептать:

— Сочту за честь исполнить твою волю, мой повелитель.

— Кто бы сомневался, — усмехнулся Деммид. — А вы мои хорошие, постарайтесь, чтобы наш целитель судеб узнал о затруднениях невесты своего друга. А то, говорят, что боги тот род не любят… надеюсь, новый глава это исправит.

Друга? Майк вряд ли мог назвать целителя судеб другом. Да, он помогал Рэми. Как брату своего старшого, но как можно назвать другом солнце, освещающее тебе дорогу? Да и кого ему прочат в невесты…

Свой род? Да быть же не может…

— Мой повелитель! — выдохнул Майк. — Не знаю, достоин ли я!

— Это уже мне решать, достоин или нет.

***

Вечерний свет был мягкий, ласковый. Лился по деревянным стенам, красил их в медовые оттенки. Бера любила такие летние вечера. Тогда посетители становились добрее, задумчивее, медленнее. Меньше пытались приставать, отпускали меньше сальных шуточек, даже пили меньше… что не нравилось отцу.

А еще отцу не нравилось, что переодетая в простое платье архана так долго не отзывается в своих покоях. Потому и послал он дочурку с подносом с фруктами и свежим молоком… и Бера пошла, стараясь идти по старой лестнице как можно осторожнее. Упустит поднос, отец разозлится. Опять кричать будет.

На втором этаже в узком коридоре оказалось совсем тихо. Посетителей в их таверне почти не было, а кто был, те пропадали где-то в городе, по своим делам. Комната арханы была лучшей и находилась в конце коридора, в части, замыкаемой отдельной дверью. Бера с трудом открыла ту дверь, прислушалась…

Из комнаты не доносилось ни звука. Осторожно постучала и попыталась войти… дверь оказалась открыта. Бера скользнула внутрь, приготовившись прошептать слова извинений, и… замерла…

Поднос она все же выпустила. И кричал не отец, Бера. Громко и заливисто.

9. Рэми. Пробуждение

Обычно в эти разделы библиотеки его не пускали, но сегодня весь замок гудел от сплетен. Сначала шептали, что новый телохранитель мертв, потом, что все же жив, рассказывали о магической битве в саду, которая притянула всех к окнам, а потом о внезапном безумии целителя судеб, да таком, что весь замок задрожал. Да, Эррэмиэль умел притягивать внимание, а все тайное в замке быстро становилось явным.

Это было даже на руку. Он смог проскользнуть мимо двух хранительниц архива да так, что взволнованные женщины его даже не заметили, скользнул бесшумно меж высоких полок, в глубину полумрака, туда, где пылились без дела наиболее ценные и редкие книги.

Бесшумно пробежал меж полок, провел пальцами по корешкам, наслаждаясь остротой запретности. Нашел среди толстых томиков один… и раскрыв обложку, обнажил тайник, вырезанный в тонких страницах.

Округлый амулет, похожий на обычный кусок гранита, лег в ладонь, обжег неожиданным холодом. И потянуло взять что-нибудь еще с полок… но… отсутствие любой книги тут бы заметили. Начали бы искать, а ему не нужно было лишнее внимание.

И скопировать нельзя даже страницы, даже используя магию, слишком сильна защита. А все прочитанное мигом выветривалось из памяти. Потому пришлось с тягостным вздохом закрыть книгу, поставить ее на место и возвращаться… мимо активно жалеющих Эррэмиэля кумушек.

Убить принца и его телохранителя, увы, не удалось. Но все равно на что-то этот заговор, а пригодился. И Лера на что-то пригодилась… шептала ночами, что их ребенок может быть великим магом, ведь предок ее создал такое… такое… И даже выдала, где это «такое» искать, не думала, что он доберется до этой библиотеки. Он тоже не думал… до сегодняшнего дня.

Он, может, и попробовал бы… с магом… но было слишком поздно. Да и зачем жениться на шлюхе?

Кстати… целитель судеб силен, но и у него есть слабости… его близкие и Миранис. К Миранису, скорее всего, больше не подойдешь, но ведь остались еще…

И он выскользнул в затемненный коридор, улыбаясь. Да. И еще от одного человека неплохо было бы избавиться. Человека ли? Но точно дурака. А дураков при себе держать опасно.

Рэми сжал зубы, сдерживая рвущуюся наружу силу. Боги, этот проклятый день, наверное, никогда не закончится! Стоило вновь стать человеком, как Тисмен перенес их в покои Мираниса залитые светом закатного солнца, стянул с него плащ и кинул тунику:

— Оденься, придурок, — зло прошипел он.

Рэми с трудом повиновался, не понимая, чего от него хотят, как и, собственно, почему Тисмен злится. Ладони горели, кровь быстро выпачкала темную ткань, а прожитый вечер казался туманным и далеким, будто его и не было ничего в той зале. Будто не с ним рядом сидел Миранис, будто не Рэми превращался в зверя, мечтая только об одном: убежать. Куда, зачем… да важно ли?

— Тебе надо отдохнуть, — сказал вдруг Тисмен, помогая Рэми подняться.

— Позднее, — пытался возразить Рэми, но кто его слушал? — Я вернусь к себе…

Лиин ему поможет, он ведь тоже целитель.

— Вернешься, когда я тебе позволю. Дай себе помочь.

— И сам справлюсь, — огрызнулся Рэми, но Тисмен вновь и не думал злиться, лишь усмехнулся и выразительно посмотрел на руки Рэми

— Я заметил.

И стало вдруг дико стыдно: Рэми остался один лишь на мгновение, а натворил… Долго ему этого не забудут.

— Я не буду никого спасать, честно, — улыбнулся Рэми, примирительно подняв искалеченные ладони. — Я буду хорошим мальчиком и останусь… в покоях брата.

Но Тисмен, обычно отходивший так быстро, даже и не думал улыбнуться в ответ. Он шагнул к Рэми и холодно сказал:

— Ты будешь хорошим мальчиком и ляжешь в кровать. И либо ты заснешь и дашь себя исцелить, либо мы будем и дальше терять время на разговоры и подождем, пока ты упадешь в обморок от потери крови, и все равно окажешься в этой кровати. Выбирай. Что делать после исцеления решать не мне, не тебе, а принцу.

— Он уже решил! — выдохнул Рэми. — Ты забыл?

— Я ничего не забыл. Оговорюсь, Миранис решит, а мы одобрим. Или не совсем одобрим. Твой конфликт с принцем мы обсудим позднее. В постель я сказал!

И грубо толкнул Рэми на кровать принца, да так, что тот спиной приложился о столбик балдахина. Проклятие! Не драться же с ним!

И раньше, чем Тисмен сам подошел к кровати, Рэми вздохнул и послушно упал спиной в мягкие перины. Разбитые в кровь ладони болели невыносимо, и Рэми никак не мог вспомнить, где он их так ранил. Он вообще не помнил ничего после того, как согласился идти с дозорным. И свое превращение в зверя, как и разговор с Миранисом… но и спать теперь не хотел.

Тисмен сел на кровать, прикоснулся ко лбу Рэми, и сразу же окутала, позвала за собой ласковая, знакомая сила. Сам того не заметив, Рэми заснул, а когда проснулся, боль в руках уже утихла. Несколько не веря, он поднес ладонь к глазам, слегка пошевелил пальцами. Мелькнули синим и вновь погасли разбуженные татуировки, и Рэми прикоснулся к вискам, пытаясь выгнать из головы ноющую боль.

— Полежи еще немного, — тихо прошептал рядом Тисмен. — Жар скоро пройдет, и тебе станет лучше.

Лежать в тяжелой полудреме было хорошо, даже приятно. Кто-то ходил рядом, менял быстро становившиеся теплыми компрессы, что-то кому-то шептал, кажется, отдавал короткие приказы. Рэми не различал ни голосов, ни слов.

Не сразу понял он, что лежит открыв глаза и смотрит в вышитый серебренными звездами темно-синий балдахин, наблюдая, как бегает по ткани отблеск огонька, мечущегося за стеклом светильника.

Ночь… была глубокая ночь. Замок кутался в тишину, за открытым окном рассыпалась по синему бархату россыпь звезд и перешептывались о чем-то деревья. Пахло росой и цветущими розами, пронеслась по небу легкая тень.

Рэми улыбнулся, позвал, вытянув вперед руку. Маленькая, серая в черных полосах сова уселась на запястье, посмотрела круглыми, умными глазами, и, послушавшись бесшумного приказа, улетела в открытое окно. На охоту.

Вновь разболелась голова и, наверное, он ненадолго заснул, а когда проснулся, мелькнула перед глазами украшенная перстнями ладонь, убирая ото лба прилипшие волосы. Движения были мягкими и осторожными, прикосновения чужих пальцев — прохладными, умиротворяющими, и боль в висках стала из острой пульсирующей, а позднее и вовсе отхлынула, оставив за собой дивное ощущение покоя.

Медленно повернув голову, он встретился глазами с принцем, и сонная одурь сразу же развеялась: Рэми уже и не помнил, когда разучился доверять своему Миранису. Он не знал, были ли в покоях другие телохранители, а проверять магией побаивался… Да и Миранис вновь был укутан щитами по самую макушку, будто не очень-то хотел выдавать свои чувств.

И зачем Тисмен притащил Рэми к принцу? Вот зачем?

— Тебе лучше? — мягко спросил Мир, и в синем взгляде его промелькнуло что-то когда-то очень знакомое, но теперь почти забытое.

Так смотрел Миранис, той давней ночью, когда они встретились. Тогда Рэми, раненный, дрожащий, сидел напротив принца, а меж ними потрескивал, шептал что-то костер. И зачем Рэми только тогда спас этого оборотня? Да и как мог не спасти?

— А тебе? — сам для себя неожиданно холодно парировал он.

Он вспомнил вдруг, что спина принца исполосована кнутом, что каждое движение, даже дыхание, должно было причинять ему боль… видел, что Миранис не помогал себе магией. А до рассвета еще так далеко…

— Меня не убивали, — внезапно открыто, даже как-то неловко улыбнулся принц.

Рэми украдкой вздохнул: ничего не закончилось. Иначе с чего бы Миранису быть столь неожиданно ласковым с опальным телохранителем? Новой порки испугался? Вряд ли, Рэми в это не верил.

Только уже было все равно: издеваться над собой он больше не позволит. Ни Миранису, ни его телохранителям.

— Но ты убивал, — равнодушно ответил Рэми, уже смирившись с неизбежным.

За окном вскрикнула, почувствовала гнев заклинателя, птица, а Рэми сразу же пожалел о своих словах: в отблесках светильника Мир дернулся и заметно побледнел. В синих глазах его мелькнуло сначала удивление, потом смех. Неестественный, злой, он незнакомо искривил черты лица, перешел на губы, заставил дрожать голос, когда принц наконец-то выдавил:

— Даже так не шути. Я дурак и многое натворил, мы оба это знаем, но я никого не убивал…

И замолчал, будто подавившись словами. А Рэми смотрел на принца и быстро соображал. Судя по потрясенному взгляду, не помнит, и, может, слава богам, что не помнит. И говорить ему нельзя, зачем? Да и другим телохранителям не скажешь — если они выпороли Мира за побои, то что они сделают за убийство?

Смерти своей Рэми не помнил. Вообще ничего не помнил. Помнил лишь как Миранис всаживал ему кинжал в спину, как смеялся и медленно поворачивал лезвие в ране. Помнил собственные боли и неверие.

Помнил. Смотрел в глаза наследнику и пытался угадать… а если забота принца все же притворство? Здесь нужны не телохранители, а искушенный в таких делах брат, его дозор и его дознаватели. Майк нужен… нужны люди, которые верны не Миранису, а брату.

Необходимо бежать от Мираниса или его спасать, Рэми уже и сам не знал. Он ничего не знал, запутался в этой сети, как муха в паутине и уже отчаялся вновь обрести свободу.

— Мне нужно поговорить с Арманом, — сказал Рэми, различив, наконец, у дверей коренастую фигуру Кадма.

— Сначала ты поговоришь со мной, — спокойно ответил принц. — Ты мой телохранитель, а не своего брата.

Но Рэми упрямился, зная, что сейчас нельзя сдаваться:

— Мне нужен дознаватель.

— Я здесь, мой архан, — вдруг вышел из тени Майк.

Жив, боги, жив! И в глазах привычный покой, не боится, смотрит, как всегда прямо, с уважением. И, выдохнув с облегчением, Рэми сразу же напрягся, поймав взглядом принца. Мир опять злился. Смех его утих, глаза опасно сузились.

— А теперь говори правду! — прошипел Мир. — Что было в кабинете?

Не в силах даже самому себе признаться, что это он не досмотрел принца, Рэми ляпнул первое, что пришло в голову:

— Не помню.

— Врешь! — не поверил Мир. Его глаза полыхнули синим пламенем, в комнате резко запахло пряностями, а воздух сгустился.

Рэми лишь криво улыбнулся, высоко подняв подбородок. Сегодняшний гнев принца казался все же другим, и источником этого гнева была уже не ненависть, искреннее беспокойство. А такому Рэми умеет противостоять.

— Не помню, — упрямо ответил он.

— Врешь! — вскричал Мир. — По глазам вижу, что врешь!

— Рэми, скажи правду! — мягко вмешался Тисмен. — Все равно придется рассказать. Так что давай лучше сразу.

И он здесь? Они все здесь? Все телохранители, а вот брата привести забыли. Слишком много их, слишком сложно им сопротивляться. Самые сильные в Кассии маги, они, тем не менее, Рэми не пугали. Он тоже был высшим. Он тоже носил в себе душу одного из двенадцати, самого сильного из них, Аши. Он с легкостью менял судьбы каждого, даже богов, но… он никогда бы не навредил никому из носителей братьев Аши. Не мог. Даже Миру не мог. Даже после того, что он сделал.

И Рэми сжал зубы, отводя взгляд от Мираниса.

— Да не помню я, — сказал он, глядя, как по вышитому серебром пологу взбирается упитанный паук. Бодро так взбирается, будто куда-то торопится. Слить бы свое сознание с его, забыть на миг обо всем на свете, да… Рэми знал, что сейчас ему не дадут ускользнуть. Но, может, поверят и оставят в покое. — Не помню…

— Хорошо, — неожиданно легко сдался Мир. Рэми вздохнул с облегчением, но принц вдруг продолжил. — Но и ты не помня все расскажешь. Ты будешь говорить или позвать твоего учителя? Или ты не знаешь, на что он способен?

Рэми похолодел. Он очень хорошо знал. Ритуал раскрытия памяти был болезнен, утомителен, и, увы, действенен. Увидеть его пришлось лишь однажды, когда Вирес потянул ученика на допрос. После Рэми пришлось чуть ли не выносить из пыточной, его долго рвало кровью, а учитель пообещал больше не подвергать ученика такому испытанию:

— В тебе слишком много дара целителя, мой мальчик, — покачал тогда головой Вирес. — Сложно тебе будет в Кассии.

Помнится, Рэми тогда даже разозлился: он не девчонка, чтобы его жалеть и оберегать! Но правда оказалась горькой: учитель был прав. И Рэми долго еще мучился кошмарами. Снился ему истекающий слюнями, недавно сильный, а теперь потерявший разум мужчина… снилась унизительная беспомощность и острое, до боли, желание помочь… когда помочь не может.

Но… угрозы Мира глупы и наивны. Подвергнуть такому разум телохранителя принца, да еще и наследника Виссавии? Рэми в это не верил. Издеваться над ним можно, а вот доводить до безумия — ни-ни.

— Зачем ты мне угрожаешь? — тихо спросил Рэми. — Тебе все мало, не пойму?

Паук сорвался и, упав на одеяло, скрылся в складках, а Рэми вновь внимательно посмотрел на принца. А что, если Мир до сих пор безумен? Только хорошо притворяется? Вот чуть позднее и выясним. Без других телохранителей.

— Рэми, ты не уйдешь от ответа, — неожиданно мягко сказал Мир. — Я тебе не дам. Не надейся. Я не хочу тебя ранить, тем более, что ты еще слаб… но если ты меня заставишь…

И рука его легла на запястье Рэми, закрывая синь татуировок, а взгляд был неожиданно мягок и спокоен.

Сменил тактику. Вновь ласков, даже опасно ласков. Уговаривает? Обычно приказывает, а теперь, — уговаривает? Рэми напрягся. А если Мир вновь возьмется за кинжал?

— Ты меня боишься? — чутко уловил состояние телохранителя Мир. — Раньше ты мне доверял.

Это, интересно, когда? До посвящения? Или пару седмиц назад, когда не знал, на что Мир способен? И к чему его теперь щадить? После всего, что он сделал?

— Раньше ты не всаживал мне в спину кинжала.

Сказал и сам испугался. Пальцы принца, внезапно холодные, как лед, отпустили запястье. Рэми прикусил губу и, почувствовав на ладони прикосновение мохнатых лапок, раздраженно смахнул паука на пол.

Мир молчал.

Испуганный паук поспешил под кровать, в спасительную темноту, но принц поднял ногу… Лопнула хитиновая оболочка, расплылось на синем ковре пятно, а Рэми, которого угнетало молчание, стал быстро оправдываться:

— Я не знаю, честно не знаю. Ты вдруг на меня набросился, будто хотел убить. Глаза сумасшедшие, не твои, хуже, чем когда ты меня бил… — Миранис опустил голову, и Рэми видел, что принц прикусил губу, да так, что про подбородку побежала струйка крови, — а потом ты, вроде, очнулся. Я думал, прошло. Действительно думал. И глаза твои стали обычными, и разговаривал ты обычно. Как… как до всего этого…

— Потому повернулся ко мне спиной? — осторожно спросил Мир, все так же не глядя Рэми в глаза.

— Да!

— Боги! — прошептал Миранис. — Боги…

Не в силах сидеть, он вскочил, прошелся вдоль кровати, вернулся, взял со столика возле кровати чашу, подал ее Рэми и приказал:

— Пей, — и тотчас хрипло добавил. — Не отравлено. Рэми, боги, я знаю, как это глупо, знаю, что ты мне не веришь, но просто поверь, хоть на миг… я… Тебе станет легче, пей. Ты слишком много сил потратил на все это.

— Рэми, пей, — прервал его Лерин. — Не веришь Миранису, поверь нам. Пока мы не убедимся, что ты в безопасности, мы тебя не оставим с принцем. Пей, тебя столько раз в последние дни исцеляли магией, что это становится опасным. Еще немного, и ты не выдержишь, и придется тебя вновь вести из-за грани.

Вести из-за грани? Пальцы Рэми нервно задрожали, норовя выпустить чашу, но все еще холодные пальцы Мираниса вдруг обвили его ладони, не давая и капли пролиться на одеяло.

— Пей, — еще раз повторил принц. — Не глупи, мой друг. Пей.

Рэми глотнул обжигающе горькой жидкости, понимая, что все же не стоило говорить принцу правду. Не стоило бередить ему душу, зачем? Боги, ну почему он всегда говорит то, что не стоит говорить?

— Мир, я… — попытался собраться со словами Рэми. — Я думаю…

— Я думаю, — оборвал его Лерин, — что мы более не можем терять времени на твое самобичевание, Рэми. И потому ты расскажешь, что помнишь. Шаг за шагом, не пропуская ни единой детали.

Рэми лишь замолк. Он не любил Лерина, не доверял ему. За так рано побелевшие волосы, Рэми про себя звал Лерина стариком. Он и вел себя, как старик: ровесник Мира, он не засматривался на женщин, не вылазил из храмов, был излишне мудрым, излишне осторожным и излишне придерживался традиций. Он всегда казался слишком правильным, иногда откровенно скучным.

Но сейчас Рэми был Лерину даже благодарен… сейчас не хотелось думать…

— Я… — выдохнул он, собираясь с мыслями и отдавая Лерину пустую чашу. После питья во рту остался горьковатый привкус трав, кружилась голова и заплетался язык. — Я…

— Рэми, посмотри на меня! — склонился над ним Лерин, шепча заклинания и дотрагиваясь лба Рэми подушечками пальцев. — Тисмен! Что ты ему дал? Он сейчас заснет… — Рэми пытался бороться с сонливостью, но глаза неумолимо слипались, а голос Лерина отдалялся, сливаясь с туманом.

— А нечего было паука убивать, — холодно ответил зеленый телохранитель, и Рэми не смог удержаться от улыбки. Тис любил все живое… временами слишком любил. Настолько сильно, что даже спокойный обычно Лерин не выдержал:

— Ты с ума всех сведешь со своими пауками! Не мог позднее Миранису отомстить? Но Рэми достаточно пришел в себя, чтобы ты мог сам увидеть, Мир.

Тень Лерина перестала закрывать неясный свет светильника, легкий ветерок принес прохладу. Где-то у стены заворочался волкодав, каркнул что-то успокоительное за окном ворон. Рэми хотел повернуть голову к окну, но все же прохладные пальцы мягко коснулись подбородка, и Мир заставил посмотреть себе в глаза:

— Ты ведь доверишься мне, правда?

Рэми моргнул, пытаясь отогнать сонную одурь. Он почувствовал, как обжигающей волной поднимается внутри недоверие и быстро крепнут щиты, отгораживая от назойливого принца. Но и сопротивляться уже не было сил, ведь Мир опять использовал связывающие их узы. Околдовывал, лишал воли…

— Рэми… доверься мне.

И в самом деле… он уже все знает… И когда загорелось, расплескалось в глазах наследника синее пламя, Рэми задавил в себе желание отгородиться и заставил бушевавшее внутри море силы подчиниться наследнику. Мир… Его глубокий, полыхающий синим взгляд втягивает… мягко пролистывает воспоминания и отпускает… Берет, наконец-то, вверх сонливость, и очертания комнаты размываются. А там, на грани сна и яви, раздается удивленный и оправдывающийся голос хариба Мира:

— Ларец? Мой архан, вы сами утром отправили меня в город. Ваш конь захворал, вы же помните…

— Рэми, — вмешался Мир, — не сопротивляйся теперь, спи.

На этот раз Рэми подчинился сразу, но успел услышать:

— Мой архан. Мы нашли Леру.

***

Тисмена отправили отдыхать: кому-то надо было завтра присматривать за принцем, и, чтобы не терять времени, Кадм быстро создал переход и толкнул в него Майка. Смотреть на Леру он пошел вместе с дознавателем, оставив Лерина вместе с Рэми и Миранисом. Хотя все думали, что безумие Мира прошло, рисковать как-то не особо хотелось. Да и последние деньки выдались не совсем легкими, сначала Рэми с его смертью, теперь это…

"Этим" было изуродованное тело теперь уже бывшей фаворитки Мираниса, которую, сказать по правде, Кадм никогда не любил. А кто любил? Помимо принца, что совсем не умел выбирать женщин, наверное, никто.

То, что деваха была некрасива, глупа и тщеславна, было не так и страшно. Лера отличалась еще воистину зверской ненасытностью: частых ласк Мира ей оказывалось недостаточно и, выползая из постели принца, она с удовольствием делила ложе с не очень разборчивыми придворными.

Ставить на место зарвавшихся арханов приходилось Кадму. А кому еще? К другим телохранителям с подобными просьбами не пойдешь… Рэми — упрямый неженка. Лерин белых ручек о такое пачкать не станет, а нелюдимый Тисмен и вовсе решит проблему проще некуда: яда в чашу ослушнику и дело с концом.

Зеленый телохранитель шуток не понимал и к репутации принца относился серьезно. По мнению Кадма — слишком, ведь для молодых и глупых арханов (а кто еще в постель фаворитки принца полезет?) хватало лишь угрозы провинцией, а провинции придворные боялись пуще смерти.

Кадм их не понимал. Он частенько мечтал о лесах Алирии, где прошло его детство, о шептавших дубравах, о кристально чистой родниковой воде и, что главное, о покое. Временном, большего телохранитель бы не выдержал, но с непредсказуемым принцем покоя не было никогда.

Вот и сейчас… опять этот запах спекшейся крови. Застаревшая смерть, успевшая впитаться в стены таверны, едва ощутимый запах который не могла перебить даже свежая влажность, влетающая через открытые окна. Впервые такую смерть Кадм встретил ее еще мальчиком, когда нашел «заснувшую» мать.

«Она красива», — шептал молодой ученик жреца Айдэ, которому поручили забрать тело.

«Смерть не бывает красивой, — отвечал Золанд, опекун Кадма. — А это еще и глупа».

Теперь Кадм соглашался с опекуном. Смерть бывает какой угодно, только не красивой. Самоубийство матери было глупым, конец Леры — уродливым. Да и место, сказать по правде, выбрано ой как неудачно: дыра, старые, ободранные стены, скрип половиц под ногами, низкая кровать с не совсем свежим тюфяком, на которую было накинуто истертое одеяло. Мало места, не протолкнуться, воняет трухой и не совсем понятно, что тут забыла изнеженная архана.

Жрец смерти, высохший и уже старый, склонился над фавориткой. Молодой, еще неопытный дозорный не выдержал, тайком закрыл нос шарфом и отвернулся. Думал, небось, что тайком: но Кадм его не разочаровывал: его и самого, привычного к смерти, мутило. Обычно Кадм убивал и шел себе дальше, а о телах заботились другие. Однако мимо тела дуры, что чуть было не угробила Мираниса, Кадм пройти не мог.

Но хуже всего оказалась жалость. Он почему-то жалел глупую фаворитку: даже она не заслужила умереть с задранной юбкой, с распоротым животом и выпущенными наружу кишками. На ее счастье, хоть шею ей свернули раньше. Только измываться после смерти было зачем?

«Что ты об этом думаешь?» — мысленно, чтобы не слышали остальные дозорные, спросил Кадм Майка, сидевшего перед трупом на корточках.

«Думаю, что это все же Лера преподнесла принцу тот роковой подарок, — даже не вздрогнув и не прервав осмотра, ответил Майк, — и от Леры решили избавиться раньше, чем мы ее нашли».

С улицы ветер принес запах речной сырости. Проскакал под окнами всадник, золотом отражался от окна свет фонаря.

«В шкатулке был тот проклятый амулет, — скорее сам для себя, чем для Майка, добавил Кадм. — А я-то думал, к чему стараться ради простой рожанки? Ради Рэми я бы еще поверил, но и к Рэми амулет попал случайно. Это Мираниса хотели достать, вопрос только как это оказалось у служанки?»

«Думаю, досадная случайность, телохранитель, — ответил Майк, поднимаясь. — Мне интереснее тот, кто убил Леру. Это явно придворный, он хорошо знает Мираниса и умеет играть на его слабостях. Все было продумано до мелочей, помешала лишь досадная случайность и упрямство архана Эррэмиэля. Наш незнакомец даже Леру соблазнил, а фаворитка принца выбирала в любовники исключительно арханов. Только говорят, в последнее время она стала… спокойнее или осторожнее. Поговаривала, что собирается замуж…»

«Уж не за Мира ли?» — усмехнулся Кадм, даже слегка порадовавшись, когда Майк разрешил дозорным убрать тело и позвать служанок, чтобы те начали убирать комнатушку.

«Нет, она не была аж настолько глупа, мой телохранитель. Думаю, наша Лера… влюбилась…»

Вот уж эти бабы со своей любовью! Сами выдумают, сами рвут себе сердце. Кадм никогда не любил, да и жениться не думал, зачем? Его жизнь принадлежит служению трону, а семья обременяет ненужными слабостями. А Кадм не любил быть слабым.

Он оставил Майка и вернулся в замок, в его ночную тишину. Едва успел войти в свои покои, как в сердцах сорвал плащ, бросив его харибу: везде чудился этот сладковатый аромат мертвечины. А запах все равно никуда не делся, он, казалось, пропитал всю кожу, волосы, дорогую ткань одеяния, а смывать с себя все это и переодеваться было некогда. Плохой сегодня день. Утомительный. Кадм не любил утомительных дней.

В напоминавших цветущий сад покоях зеленого телохранителя было темно и тихо. Шевельнулся у ручья новый любимец: лысое, уродливое существо, названия которого Кадм не мог и не хотел запомнить. Однако этот уродец опасен, поэтому, подходя к Тису, Кадм легким всплеском магии усыпил и этого любимца друга, и других, что притаились в ветвях деревьев.

Тис был бы недоволен, Тис вообще не любил гостей в своих покоях, поставил на них защиту, которую вряд ли кто бы обошел… помимо Кадма и других телохранителей, которым Тис, как и всем, до конца не доверял, зато доверяла его сила, льющаяся вокруг ровным потоком.

Тис спал неожиданно крепко: именно он, любитель травок, зверюшек и ненавистник людей, осторожно вел душу Рэми из-за грани. И вывел… и устал больше, чем любой из них, но никогда бы в этом не признался.

— Если ему станет хуже, позовешь, — кинул Кадм харибу Тисмена.

— Да, мой архан, — ответил столь же обычно неразговорчивый, как и Тисмен, молодой человек, низко поклонившись телохранителю.

Выходя из покоев друга, Кадм не забыл разбудить зверюшек: любимец из уродца не ахти, зато охранник верный. А в этом замке никогда не знаешь, когда понадобится дополнительная охрана.

В покоях принца Рэми все еще спал, спихнув одеяло в ноги и раскинувшись на кровати. И Кадм вдруг вспомнил, как пронзила его боль, когда он увидел мальчишку мертвым. Сильная и острая, и давно забытая. И как задрожал голос, когда Кадм спросил на ритуале:

— Отпускаешь его?

Тогда Кадм твердо знал, что ответит Миранис, теперь же удивлялся, что принц ответил: «Да». Даже опутанный узами сильного заклинания, наследник без колебаний выдохнул это проклятое слово и позвал Рэми из-за грани. Значит, все не так просто, как думает Рэми. Все совсем не просто.

— Почему тебя так часто ранят, а, мелкий? — тихо спросил Кадм.

Рэми, будто услышав, зашевелился во сне, устраиваясь на подушках поудобнее. Кадм вздохнул, накрыл вспотевшего мальчишку одеялом и, приказав своему харибу присматривать за Рэми, отошел от кровати.

«Почему встреча с Рэми всех меняет?» — подумал Кадм и, пожав плечами, направился к полуоткрытой двери, за которой ждал принц.

В соседних покоях было темно и спокойно. Мир, сидевший возле окна во всю стену и что-то читавший в неясном свете светильника, и не думал отдыхать, хотя устал не менее других. Принц при необходимости мог не спать несколько дней, даже седмицу, но и силы он тогда брал у телохранителей. Сегодня же Лерин и Тисмен уже на грани, о Рэми и говорить нечего, а от Кадма Миранис не взял ни капли. Неужто совесть замучила?

«Я заменю тебя», — мысленно, чтобы не потревожить Мираниса, сказал Кадм Лерину. Тот кивнул и исчез, а Кадм застыл у двери, любуясь на россыпь звезд за окном. Разговаривать с наследником не хотелось, как и жалеть Рэми. Виноваты оба: один, что не позволил проверить подозрительного подарка, другой — что не воспротивился приказу принца и не позвал других телохранителей. Судя по просмотренным воспоминаниям, одного прикосновения к шкатулке Рэми хватило, чтобы понять — что-то не так. Но это прикосновение было слишком поздним…

И каким чудом Рэми не разглядел "лжехариба" принца? Маг с такой силой? Старательный и аккуратный?

В итоге Рэми слетал за грань, телохранители едва живы, зато Мир полон сил… только это подобно азарту перед битвой — нервное то, а то, что нервное, до добра не доводит. Так и смотри, опять чего-нибудь выкинет.

Но пока принц был спокоен. Даже не взглянув на Кадма, он сидел прямо на полу с раскрытой книгой на коленях, смотрел в окно и пальцы его вертели теперь уже безопасную статуэтку. Поняв, что принц давно уже не читает, Кадм счел нужным все же вмешаться:

— Мы закончили подготовку в приему хранительницы Виссавии, мой принц, — сказал Кадм.

Миранис будто не услышал. Он все так же продолжал смотреть в окно, а амулет играл в его пальцах, отражая неясный свет светильника. Спал у его ног верный волкодав, мялись под тонкими пальцами страницы книги. Все же раздражен. Закрылся от щитами и неизвестно когда, все же вспыхнет гневом.

— Ты думаешь, это Алкадий?

— Если Алкадий вернулся, то в этом нет сомнений, мой принц. Но, думаю, что ему помогает кто-то в замке.

— Забавно, я принц, — сказал вдруг Миранис, и слова его укололи горечью. — Я — наследник Кассии, я избранник богов, а должен сидеть и опасаться воли чужой богини. И какого-то мага, бывшего целителя… бывшего виссавийца, который смог меня достать в моем же замке!

— Алкадий был хранителем смерти, — поправил его Кадм. — Не целителем.

— Какая разница! — зашипел Мир, дернувшись так резко, что книга упала с его колен. — Почему эти виссавийцы так много о нас знают?

— Но обычно не используют знаний, — ответил Кадм.

Обычно они исцеляют и не берут ничего за исцеление. Всего лишь просят молиться их таинственной и тихой богине. Всегда спокойные, знавшие, чего хотят, виссавийцы были Кадму все же приятнее, чем вечно меняющий настроение принц.

Но вслух телохранитель этого не сказал. Он вздохнул, медленно подошел к Миру, и, подняв с ковра книгу, положил ее на стол.

— Они не должны жить, не понимаешь? — выдохнул вдруг Мир, отшвыривая статуэтку. — Они опасны! Слишком сильны, как маги, но всего лишь люди, потому уязвимы, а когда огромная сила соединяется с безумием, получается ураган. Алкадий — ураган, сметающий все в порыве боли. Умный и беспощадный, который знает нас так хорошо, умеет использовать наши слабости. Мои, Рэми, Лары…

— Лара мертва, — быстро вставил Кадм.

Мир прав, но его правота никому не поможет. И завтра ему придется улыбаться хранительнице, придется прятаться за спинами телохранителей от Алкадия, и, что важнее, платить за свои слабости и свои ошибки. И потому Мир должен прямо сейчас спуститься на землю, а не тратить силы и летать в облаках на крыльях бессильного гнева.

И два роковых слова помогли: Мир вздрогнул, выдохнул сквозь зубы и вновь отвернулся к окну. А щиты его стали только крепче: наверняка не хочет, чтобы Кадм увидел и почувствовал его боль. Хуже — тяжесть его вины.

Впрочем, в смерти Леры Миранис как раз не виноват, но пока Кадм принца разубеждать не будет, пусть слегка помучается.

— Если бы Рэми не сдернул с меня амулета, был бы мертв и я, — грустно засмеялся Миранис. — Перегрыз бы себе вены, как та несчастная служанка. Как зверь, загнанный в угол? Я наследный принц Кассии, умер бы так жалко?

Ноет… ой ноет… Кадм хотел что-то ответить, но в этот миг зашел в покои его хариб, и тихо сказал:

— Архан Эррэмиэль исчез.

— Как исчез? — первым спросил Миранис. — Оглушенный зельем Тисмена? Кадм… иди. И не зови никого, я знаю, как вымотались Тис и Лер. Я не выйду из покоев, останусь с твоим харибом. За дверью дозор, если тебе спокойнее, можешь оставить со мной пару наемников Рэми. Иди, если что, я тебя позову.

— Да, мой принц.

И Кадм, молча поклонившись, вышел. Его хариб чуть слабее его самого… и, на счастье, вовсе не глуп. Справится. А когда Мир так смотрит… ему можно доверять. Принц идиот, местами, но в миг опасности ведет себя, обычно, как следует. И не мешает телохранителям работать.

***

Лия нашла мать в библиотеке, остановилась, тяжело дыша, спросила:

— Мама, ты слышала, слышала?

— О чем? — стройная, гораздо стройнее большей части архан, темноволосая и гибкая, она казалась дочери молодой и прекрасной. И… какой-то гордой, наверное. Не оборачиваясь, Астрид поставила книгу на полку, и на миг свет отразился от ее распущенных, черных волос.

Истинная архана… а вот у Лии так не получалось. Ей вообще было неловко при дворе, во всей этой роскоши, среди предусмотрительных слуг, заботы замка и красот магического парка. А так же вечного внимания и зависти… сестра старшого дозора и телохранителя наследника…

— Весь замок гудит, мама! Рэми ранен, Арман под домашним арестом, матушка… что… что это?

На миг рука матери застыла, потом медленно, будто растягивая мгновения, погладила корешок книги, и Астрид тихо спросила:

— Он жив?

— Не знаю, мама!

— А виссавийцы, ты видела их?

— Ну видела, пока сюда бежала, но что мне виссавийцы?

Астрид выдохнула и вмиг будто расслабилась. А потом сказала:

— Не шуми так, Лия. Возвращайся в свои покои. Я зайду к Арману.

— Но к нему не пускают! Я пробовала! Мама, я уже все пробовала! И просила, и умоляла, но все равно не пускают!

— Меня пустят, — тихо ответила Астрид, поворачиваясь к дочери. — Не бойся, если виссавийцы молчат, значит, все поправимо.

Лия так и не поняла, причем тут виссавийцы, но почему-то все равно успокоилась.

10. Арман. Битва

Он ждал, как всегда, в тени. Смотрел бесцветным взглядом, когда ему отдавали приказы, спокойно позволил себе подчистить память и даже не шелохнулся, когда его оставили одного.

Нет, все же идиоты в слугах это опасно. Если бы этого дурака поймали раньше, это могло бы закончится плохо. Для всех.

А теперь, может, послужит хоть чему-то.

Ночь кутала все вокруг в тишину, свет светильников золотил белоснежные стены, горы родового герба над дверьми, а внутри Армана, не находившего себе места в душных покоях, билась тьма. Его заперли! Как нашкодившего ребенка! «Чтобы успокоился и не наделал глупостей», сказал стоявший у дверей дозорный.

Даже через окно не уйдешь? Расцвела едва заметной сеткой по стеклу паутина магических рун, и Арман понял: не пропустят. Трупом на дороге лягут, а не пропустят! Не дадут ни вытянуть из этой ловушки брата, ни высказать принцу все, что о нем думает!

Миранис как разбалованный ребенок! Ребенок, которому всегда и все было можно. Это Миранис чуть не угробил Эрра, это Миранис со своим эгоизмом! Эрр… Эрр же как всегда… позволил себя ранить! Идиот блажной!

Арман ударил кулаком в стену и вздрогнул, услышав тихий голос Нара:

— Думаю, тебе и в самом деле лучше успокоиться. Ни принц, ни телохранители не хотят тебе зла. И… брату твоему не хотят. Не верю, боги, искренне не верю, что этому позволят повториться.

— Ты видел, в каком он был состоянии, — зарычал Арман. — Видел. И осмеливаешься меня успокаивать!

Зверь просился наружу, но превращаться нельзя. Иначе барс сиганет в окно, не обращая внимания на сеть сигнальных рун, и тогда за погоню возьмутся высшие маги. Убить, может, и не убьют, а вот стыда на всю Кассию не оберешься.

— Это все чужое воздействие, мой архан.

— Чужое воздействие? — усмехнулся Арман, глядя на парк за окном, увитый гирляндами огней. — Это всего лишь страхи Мираниса, увеличенные магией. Его ревность. Его нежелание видеть рядом кого-то, кто лучше. Как будто я не знаю собственного принца. Эгоистичная, не думающая о других сволочь!

Хуже — друг, который должен был знать, что делает. Должен был знать, что Арман не позволит тронуть брата, а все равно… Боги…

— И твой принц, — аккуратно поправил Нар. — Тот, в руки которого твой брат отдал свою жизнь.

Нет, в которому Арман глупо отдал брата. Но это скоро изменится…

— И это я исправлю. Видят боги… — выдохнул Арман и замер, услышав стук в дверь.

Тюремщики стучат, прежде чем войти в камеру? Смешно. Но раньше, чем стих ненавязчивый стук, Арман выпрямился, жестом подозвал Нара, чтобы тот поправил его одежду, и проверил окружающие его щиты: хватит уже другим видеть его слабости! Приглушив светильники, он опустился в кресло и вздрогнул, когда на пороге убранной в белое покои появилась хрупкая фигурка…

Ночью? В его покоях? Внезапно…

Арман медленно поднялся, сразу забыв о своей гордости. Он не видел ее так давно. Он предпочел забыть о ее существовании. Он навещал ее крайне редко, крайне неохотно и только по делу. Он окружил ее через слуг заботой, потому что она… именно она осветила последние дни его отца. Но Арман ее ненавидел, ведь она на много лет отобрала у него семью и брата…

Его мачеха. Сестра виссавийского вождя. Гордая, прекрасная в свои тридцать четыре, Астрид. Он слышал, что много кто и теперь добивался ее благосклонности. Много кто слал ей подарки, обманувшись ее яркой, необычной красотой. И все остались ни с чем…

Астрид не хотела второй раз выходить замуж. Астрид заперлась в своих покоях, среди книг и рукоделий. Астрид, казалось, довольствовалась лишь обществом дочери и часто навещающего ее сына. Астрид в первый раз пришла к Арману сама.

А еще Арман слышал, что Астрид часто навещала гроб отца. Долго стояла перед хрустальным саркофагом на коленях и что-то шептала… и Арман убил бы первого, кто бы осмелился подслушать ее шепот… Первого, кто осмелился бы ее оскорбить или обидеть.

Он ненавидел ее, да, но Астрид была женой его отца. Женщиной под защитой Армана. И даже самому себе Арман не позволял ее ранить.

Гибкая, стройная и высокая, с распущенными, а не собранными по последней моде под сетку темными волосами, она была ярким цветком среди изящных и таких ненастоящих придворных архан. Двигалась мягко, бесшумно, будто плыла по воздуху, смотрела с несвойственными женщинам гордостью и уверенностью, и чуть пухловатые, как и у ее сына, губы ее частенько складывались в ироничную улыбку.

Астрид боялась служба, повиновалась ей беспрекословно. Астрид когда-то боготворил, чуть ли не на руках носил, отец. И Арман… когда-то… боготворил… в давнем, полном солнца детстве, где мачеха была его единственной опорой. Где в ее объятиях Арман выплакивал смерть отца. Где ей взахлеб рассказывал об успехах в школе и на тренировочном дворе, и видел в ее глазах столь сладостный огонек гордости.

Да, она гордилась им! Она наняла ему лучших, невыносимо строгих учителей. Она была рядом всякий раз, когда Арману казалось, что он не выдержит. Она была его звездой, к которой Арман так тянулся… и так боялся ее потерять.

И она же с такой легкостью все разрушила…

— Рад вас видеть, матушка, — поклонился Арман и сделал Нару знак выйти.

Арман осторожно провел Астрид к удобному креслу, в котором сидел так недавно, и сел напротив, радуясь преграде меж ними в виде невысокого, изящного столика с витыми ножками. Подав Астрид вазу с только собранными, еще мокрыми от росы, персиками, Арман спросил, стараясь убрать ледяные нотки из голоса:

— Чем обязан вашему приходу?

Астрид взяла один из персиков, повертела его в тонких пальцах, и ответила:

— Слышала я, что ты воспротивился воле повелителя… и захотел отказаться от должности старшого дозора.

Значит, вот зачем она пришла? Побоялась за свое тепленькое местечко в замке.

Сразу стало легче и понятнее. И в то же время кольнуло душу разочарование, впрочем, чего Арман ожидал? Любви? От мачехи… среди архан немногие любили даже своих детей, а уж пасынка…

— Я не думаю, что вас это должно беспокоить, матушка, — мягко ответил Арман. — Наш род достаточно богат и достаточно силен, чтобы не бояться гнева повелителя.

— Наш род, мой мальчик, — тихо поправила Астрид, — это я, твой брат, твоя сестра и ты. И никто из нас не боится гнева Деммида, тебе хорошо бы это уяснить, мой мальчик. Но все тебе ли не знать, что богатство и власть мы получили за верность нашему повелителю.

Арман вздрогнул. Мачеха права и неправа одновременно. Да, Арман всю жизни верно служил повелителю и его наследнику, но… никогда не прислуживал. И не был их рабом. Все, что он делал, он делал согласно своему выбору, согласно своему понятию о правильном, мог пожертвовать всем… но не братом.

— Эта верность слишком дорого нам стоила, — сквозь зубы ответил Арман, и сразу же пожалел о своих словах: Астрид побледнела вдруг, встала и подошла к окну, все так же перебирая в пальцах желтый шарик персика. И в полумраке покоев она показалась вдруг такой молодой, такой беспомощной…

— Ты не понимаешь, — сказала она. — Мне так хотелось, чтобы все было бы иначе, видит богиня, так бы хотелось! Но и у тебя, и у меня, и у Рэми… на самом деле никогда не было выбора. Мой сын… родился наследником Виссавии, ее благословенным и любимым сыном. И с самого его рождения отец видел в Рэми наследника… хотя у меня и было двое старших братьев.

Было? Как же! И Арман не преминул чуть язвительно напомнить:

— У вас все еще есть старший брат.

И в глазах Астрид сразу же поселилась та самая печаль, которая частенько омрачала взгляд ее сына. Эрра. Но если печаль Эрра Армана сразу разоружала, но Астрид…

— Эл… Элизар… — тихо прошептала она. — Несчастное, запутавшееся дитя…

Он уж эти женщины… почему они всегда и во всех видят детей! Почему они всех и всегда жалеют! В особенности эти виссавийки! Лия, наверное, тоже пожалела бы… Эрр… брат тоже мог бы пожалеть, если бы перестал обижаться на свою богиню.

Виссавия, великая и мудрая, почему-то остановила Рэми и не дала ему убить Алкадия. Их врага. Врага, который теперь чуть было Рэми и не уничтожил! Арман вздохнул и, откинувшись на спинку стула, сказал:

— Он старше меня и давно мужчина. Мужчина, который достоин не уважения, а жалости… не совсем мужчина.

Персик выпал из пальцев Астрид, покатился по белоснежному ковру, и Арман нагнулся, чтобы поймать золотистый шарик, когда она тихо сказала… совсем не то сказала, что Арман ожидал услышать:

— Когда я тебя увидела в первый раз… ты был очень болен. Маленький котенок на руках твоего отца, который только что потерял мать… ты обернулся тогда и не хотел вновь становиться человеком, только боль в золотых глазах, непонимание было человеческими… и ты мяукал, хрипло, бесконечно, так, что сердце разрывалось… а когда я взяла тебя… вдруг успокоился и заснул на моих руках. А твой отец… посмотрел на меня с такой благодарностью… наверное, тогда я и влюбилась. В вас обоих.

Месяц за окном скрылся за тучей, колыхнулась вуаль туч, мягким уютом светились светильники, а Арман вздрогнул, не понимая. Но мачехи не прервал. Слушал… все еще не веря в услышанное.

— Женой твоего отца должна была стать моя сестра… но сбежала от него перед самой свадьбой. Отец рвал и метал, я — была счастлива, ведь я должна была занять ее место. Место о котором давно и страстно мечтала! И… твой отец, кажется, тоже… до сих пор помню, как нежен и внимателен он был. До сих пор не могу поверить, что его рядом нет и уже никогда не будет. До сих пор помню, как ты бегал за мной хвостом и не мог оторвать от меня ревнивого взгляда… ты ревновал даже к Алану. Ты называл меня «Рид», и рычал на каждого, кто пытался ко мне подойти. А потом ты вырос… и, наверное, перерос свою любовь к матери. У тебя появились друзья и твой… обожающий тебя братишка…

— Только не говорите, что вы меня любили, Астрид, — усмехнулся Арман. Не могла она любить, эти виссавийцы вообще никого не любят, кроме своего ненаглядного вождя и своей богини… никого…

— Любила? — с полузабытой ласковой улыбкой переспросила мачеха, и в глазах ее промелькнула… нежность? — Я и теперь люблю. Как я могу не любить сына Алана? Моего белокурого котенка с золотистыми глазами?

Бред какой! Арман смял в пальцах несчастный персик и медленно поднялся. Он не верил. Не хотел верить. Он не понимал, о чем она говорит, и почему именно сейчас? На самом деле боится, что он пойдет против повелителя? Настолько боится, что решила притвориться любящей мачехой?

Увы, Арман уже давно не дитя, которое способно в это поверить. Которому нужна материнская любовь. Он верил в нежную привязанность Лии, верил в твердую, братскую любовь Рэми, а вот в то, что мачеха его любила…

Ради богов, вот зачем эти игры? Это притворство?

— Вы меня бросили, Астрид, — без былой улыбки сказал Арман, мечтая скорее закончить этот ненужный им обоим разговор. Опасный разговор.

— Нет, мой мальчик, — ответила Астрид, заглядывая ему в глаза. Смело и открыто. И во взгляде ее Арман прочитал то же опасное упрямство, что частенько читал в взгляде Рэми. Ту же искренность… Боги… — Я не бросила тебя, а оставила одного. Но ты должен понять, ты уже достаточно взрослый, чтобы понять. Рэми надо было спрятать, среди рожан, в темном лесу… и ему было там хорошо. Спокойно. Но ты… ты рожден гордым арханом. Ты рожден, чтобы править. Чтобы вести за собой людей. Ты бы зачах в этом покое… помнишь, как тебе нравилось учиться в магической школе, быть там лучшим? Помнишь, как ты возненавидел меня, когда пришлось вас, сыновей, забрать в затерявшееся в лесу поместье!

— Ты могла бы объяснить… — выдохнул Арман.

— Объяснить что? Что тебе, у которого было все, придется вдруг жить в тесном деревенском домике? Подчиняться какому-то не сильно умному архану или лишенному дара старейшине? Рэми смог, потому что не помнил, кто он на самом деле. Лия смогла, потому что она девушка и была слишком мала, чтобы что-то понять… ей хорошо там, где ее близкие. Я смогла ради Рэми и Лии. А ты… ты, уже тогда познавший власть, ты бы смог? Или бы ты хотел забыть все, чего тогда уже добился, чтобы последовать за братом? Простил бы ты нам такую жертву? Да и нужна ли была эта жертва?

И Арман отвел взгляд, поняв вдруг, что в ее словах много проклятой правды. Ему всегда нравилось быть арханом. Всегда нравилось ощущать бремя власти, ответственности в его руках, которая помогала и карать, и спасать. Всегда нравилось служить повелителю… боги, всегда!

А в лесу, где столько лет прожил Рэми… что он бы делал? Гонял бы волков по кустам с местными рожанами? Или работал бы в поле? Или служил бы в поместье или замке? Он и служил? Немыслимо!

— Да, я знала, что ты выжил, — продолжала Астрид, заглядывая ему в глаза. — Слышала от деревенских. Знала, что тебе было тяжело и прости меня за это. Знала, как опустошило твою душу одиночество, знала, мой мальчик, и все равно оставила тебя под присмотром повелителя. Потому что ты рожден быть главой рода, арханом, старшим дозора. Ты доказал, что способен на многое. Несмотря на молодость, несмотря на ларийскую кровь, ты стал кем стал… и я горжусь тобой. Всегда гордилась. И когда слышала о твоих успехах в школе, и когда ты… не понимая что делаешь, прибегал ко мне ночами… мой белый котенок. Одинокий и мяукающий, ты находил тогда в моем доме успокоение и силы, чтобы бороться дальше. Жить. Расти. Крепчать.

Арман пошатнулся, все еще не осмеливаясь поверить… он рос и крепчал под присмотром опекуна в забытом всеми богами поместье. Он превращался по ночам в зверя и бегал где-то… бегал до самого рассвета. Он возвращался домой едва живым от усталости и не знал, где он был… даже не помнил, что превращался в зверя… это все прекратилось лишь когда он вернулся в столицу, когда возглавил дозор. Когда научился превращаться осознанно…

— Значит, вот куда я убегал…

— Да… ко мне… так жалобно мяукал и успокаивался в моих руках… и все прошло, когда ты приехал в столицу, когда занял принадлежащее тебе место рядом с наследным принцем и повелителем. Ты успокоился… чтобы теперь вновь самому посадить себя в клетку? Вновь бегать зверем по лесам, чтобы хоть на миг забыть о своей клетке? Арман, ради богов, ты создан для этой жизни! Ты великолепен на том месте, которое занимаешь! Ты вырос таким же сильным, как и твой отец, и твои люди так же нуждаются в тебе, как когда-то нуждались в нем!

— Но Рэми…

— Не прикрывайся Рэми! — оборвала его Астрид. — Он целитель судеб. Он телохранитель принца. Он никогда не оставит добровольно Мираниса. Потому если хочешь быть рядом с Рэми, хочешь помочь брату, тебе придется остаться рядом с принцем. И даже не надо будет выбирать… ведь твой брат, как и ты, всегда будет верен правящему роду Кассии…

— Даже после того… — начал Арман, все еще сомневаясь.

— Он моего брата не смог возненавидеть за большее, — тихо ответила Астрид. — А ты… ты, мой мальчик… не отказывайся от жизни, в которой ты так счастлив… Миранис поймет… ты же знаешь, помоги ему понять… помоги ему пройти путь, который пройти в одиночку почти невозможно. Помоги ему спасти моего брата и… Рэми…

— Вот как, — вновь усмехнулся Арман. — Ты пришла, потому что беспокоишься за Рэми.

— Нет! — ответила Астрид. — Рэми вырос, окреп, и он, увы, принадлежит Виссавии, только сам этого еще не знает. А я… я больше не последую на ним, в клан. Теперь я останусь со своим вторым сыном, ему буду опорой. И Рэми сейчас ничего не грозит, а вот тебе… я пришла сюда, потому что беспокоюсь о тебе, не о нем! Мой милый мальчик… я знаю, что мы, твоя семья, самая большая твоя слабость. Так позволь же нам стать не слабостью, а силой…

— Матушка… — прошептал Арман, и вдруг понял, что сказал это не так, как раньше… искренне… Он не знал, что ему сказать, что сделать, и почти обрадовался, когда в дверь снова постучали.

Этой ночью ему не познать покоя. Этой ночью у него один гость за другим… и грызет душу невесть откуда взявшееся беспокойство, а зверь внутри рычит, сложив уши. Не на Астрид же… на вошедшего в покои хариба принца?

Арман поклонился гостю, едва удержавшись, чтобы не обернуться зверем. Хариб Мираниса бы понял, Астрид бы тоже поняла, но откуда это жгучее желание? И ощущение опасности, столь сильное, что дыбится на шее невидимая шерсть да рвется из горла глухое рычание.

— Миранис хочет поговорить? — глухо спросил Арман, наступив на горло своему ужасу. И волна тревоги будто отхлынула, оставив лишь привычное холодное спокойствие. Чего опасаться? Под охраной духа замка и дозорных?

Только странно, что принц позвал так поздно. Странно, что не раньше, будто ожидал прихода мачехи. Еще более странно, что хариб будто не заметил Армана и двинулся к Астрид. Плавно так двинулся, будто не был собой…

И больше Арман не сдерживал зверя внутри. Он еще не успел подумать, а уже прыгнул. Он не знал, как оказался между Астрид и харибом, как выставил вперед руку, и покачнулся, когда в наскоро поставленный щит ударила волна магии. Сильная, слишком сильная! Долго не выдержать!

— Да что… — выдохнул Арман.

Зажегся на груди белым амулет, увеличил силу, полыхнуло алым перед глазами, и Арман, продолжая удерживать щит, толкнул Астрид за свою спину. Но знал, что все напрасно, видят боги, напрасно! И следующий удар снесет щит… и этот удар будет совсем скоро.

Но не снес, щит выдержал. Арман застонал, упал на колени, чувствуя, как бежит кровь по подбородку, по обожженной магией руке, и проклял свою магическую немощь. Против высших магов никакая сила не поможет! Все же хорошо, что их так мало…

— Ар! — крикнул кто-то рядом. Рэми? Боги… как…

А брат уже, казалось, забыл об Армане, влил в щит сладостную, такую знакомую силу. Запахло пряным, и Арман вдруг понял, что от силы хариба принца пахло не так. Незнакомо, чуждо, болотной сыростью. И вновь заскулил внутри, попросил прощения за свою немощность, зверь. А Рэми сам вышел из-под щита, раскинув руки. Смеялся. Брат смеялся и будто наслаждался битвой. Как ребенок, что идет в огонь и не видит опасности!

Арман взвыл от бессилия. От невозможности помочь, от внезапно надавившей на плечи мгле… Ночь, проклятая ночь, когда все спят, и лишь Рэми да его противник…

Вновь долбануло хлесткой волной по щиту, но щит удержал, легко, будто играючи, даже волнами не пошел, не взял у Армана ни капли силы. Всхлипнула за спиной матушка, перестал вдруг улыбаться брат и напал… явно отвлекая внимание на себя. И все растворилось во тьме. Остались лишь пряный запах, смешанный с вонью болотной сырости, и частые синие всполохи в чернильной темноте.

Рэми долго не выстоит. Силы ему брать неоткуда. А сил ему надо слишком много… много, боги.

Арман сморгнул, прогоняя проклятую слабость. И зверь внутри на миг успокоился, и уже глядя не своими, его глазами, Арман увидел и тень брата в темноте, и его противника. И даже вздохнуть не успел, как заметил третьего…

Кадм, выдохнуло сердце и обрадовалось. А телохранитель схватил Рэми за шкирку, как котенка, и вышвырнул в окно. Брызгами вспыхнуло стекло, Арман и сказать ничего не успел, как полетел за братом. Словил в полете мачеху, использовал остаток сил, чтобы плавно опуститься на землю, убедился, что разгневанный Рэми уже рядом, слегка помят, но живой, и выдохнул с облегчением.

Парк спал. Золотились в свете фонарей дорожки, кутались в тень розовые кусты, высились над ними старые липы. И Рэми, медленно поднявшись с дорожки, посмотрел сначала на брата, на мать, а потом внимательно и задумчиво — наверх.

— Даже не думай туда возвращаться, — одернул его Арман. — Кадм справится, и ты ему скорее помешаешь, чем поможешь.

— Но…

— Твой брат прав, телохранитель явно хочет сосредоточиться на битве, а не на тебе, Рэми, — вмешалась мачеха. — Ты все же целитель, а он — воин. Позволь людям делать свою работу и не попадайся под руку.

И Рэми замер, сжимая кулаки до хруста в костяшках пальцев, смотрел не отрываясь вверх, на черный провал окна, в котором вспыхивали магические всполохи. А вокруг было так тихо, так спокойно. Магический парк ронял себе на дорожки лепестки роз, одурманивал едва ощутимым ароматом, убегали вверх белоснежные стены замка, кутаясь в ажур балконов, балюстрад и колонн, и все вокруг плавилось в тревожной тишине. И никакие птицы, звери на этот раз даже не отозвались на боль Рэми, так боялись опасной ауры магии.

Но стоявший на усыпанной гравием дорожке Рэми не замечал ничего, и Арман его понимал. Очень хорошо понимал. И душащую его беспомощность, и желание помочь другу, который сейчас бился там, наверху, и тянущий за собой аромат драки, противиться которому было почти невозможно. Он подошел к брату, положил ему руку на плечо, сказал едва слышно:

— Ты же знаешь, он справится.

— Я бы тоже справился, — глухо ответил Рэми. — Его никто не просил вмешиваться.

А Арман лишь усмехнулся:

— Ну-ну, дружок, опять за грань захотел? То нечто, что так похоже на хариба Мираниса, очень сильно, а у тебя почти не осталось сил, и мы оба это знаем. Да и куда нам до телохранителя силы?

Рэми одарил недобрым взглядом, но Арман уже знал, что брат в драку не полезет, послушает. И лишь потянул Рэми на себя, под накрывающих их и Астрид щит, когда из окна вылетела синяя молния, а битва накрыла сад.

Застелился вокруг синий туман, магия сгустила воздух, высыпали в сад дозорные. Стало вдруг светлее, а синие вспышки разогнали тьму. Магическая битва оглушала, ставила на колени, испуганно бледнела рядом Рид, и Арман, не выдержав, прижал мачеху к себе.

Рэми же не замечал ничего и никого, не отрываясь смотрел он в закрытое темным туманом небо, туда, откуда вдруг упал к его ногам кто-то, кто уже совсем отдаленно напоминал хариба Мираниса.

— Не подходи! — остановил Рэми тут же оказавшийся рядом Кадм. — Ты не ранен, надеюсь? Арман, пусть твои маги займутся этим… я отведу твоего брата обратно в покои Мираниса. Он и без того сегодня набегался. А после, когда меня сменят, загляну к вам на допрос.

— Погоди! — остановил его Рэми, потянулся к Арману, прикоснулся в обожженной, кровоточащей руке. Арман улыбнулся брату и, прежде чем тот взялся исцелять, отодвинул Рэми и сказал:

— Я найду других целителей. Ты — береги силы, брат. А как же мой арест, телохранитель?

— А ты как думаешь? — спросил Кадм, и Арман понял, что лучше об этом больше не вспоминать. Как и о своем недавнем желании оставить Мираниса, так будет лучше для всех. Рэми никуда от принца не уйдет, а одного в этом змеином логове Арман брата не бросит. Не этого наивного чудака, который видит в людях только хорошее.

Арман сжал зубы, но поклонился Кадму. И позволил забрать Рэми. А когда те исчезли, бросил наблюдавшим за ним издалека дозорным:

— Вниз этого! И в цепи, чтобы не вырвался. И чтобы больше не буянил. И высших к нему приставь, если вырвется, головой ответишь!

— Да, мой архан…

Арман уже не слушал. Он поднял фонарь, чтобы лучше рассмотреть пленника, которого не совсем ласково поднимали с травы маги. Избитый и едва живой, на первый взгляд — совсем неопасный. В синих глазах туман, черты лица плывут, будто боятся пытливого взгляда, и уже совсем не похожи на черты лица хариба Мираниса. Да и аура его, та, что всех и обманула, меняется из мига в миг, пылая черными всполохами. Арман никогда такого не видел, и, дайте боги, не удивит — с таким сложно бороться. Такое легко впустить в свои покои, приняв за кого-то, кому доверяешь. И такого легко поставить на место… предположим, принца.

Слишком сильно они доверяют и магии, и татуировкам на запястьях. Думают, что их почти невозможно обмануть, а тут на тебе… обманывают уже слишком часто. И даже ауру, неповторимую ауру, теперь могут подделывать, да так незаметно, что все обманулись.

Арман отвел взгляд от пленника, и вздрогнул, когда к нему вдруг подошла мачеха:

— Я осмотрю твою рану.

— Не надо, пусть целители…

— Позволь мне, мой мальчик. Я тоже целительница. И могу тебе помочь.

И Арман позволил. Ненадолго. А потом надо привести себя в порядок и возвращаться к отряду. Слишком долго он сидел в своих покоях, слишком многое могло измениться… слишком многое придется теперь исправлять.

Эрр… Эрр… почему ты всех лишаешь разума?

— Разве ты не видишь, что Алдэкадм не хочет моему сыну зла? — вдруг спросила мачеха.

— Мне казалось, что и принц не хотел, — тихо ответил Арман. — А теперь я уже и не знаю, кому верить.

— Нам, — улыбнулась Астрид. — Нам верь. Своей семье. Мы тебя не обманем.

И Арман, вздохнув, обнял ее за талию и прижал к себе:

— Да, матушка. Вам еще верю.

Едва они оказались в покоях принца, как Рэми недовольно стряхнул руку Кадма со своего плеча. «Забыв» поклониться наследнику, он уже направился к выходу, как услышал тихий вопрос телохранителя:

— Куда собрался?

— Я не на дежурстве, потому думаю…

— Зря думаешь. Очевидно же, что они хотели добраться до твоей семьи, а, скорее, до тебя. Насколько я понимаю, амулет, который ты подарил брату, отреагировал на атаку и потому ты бросился на помощь? Почувствовал? И даже не подумал, что сам еще едва на ногах держишься.

— Моя семья это…

— Это наши общие хлопоты, Рэми. Они тебя стараются достать, чтобы через тебя достать принца. И очень надеюсь, что в следующий раз ты не будешь геройствовать и не полезешь в ловушку самостоятельно. Сколько тебя из-за грани тянуть можно?

— А тебя никто и не просил…

— Рэми! — одернул его Кадм, но Рэми уже не слушал. Он вышел, не забыв как следует хлопнуть дверью. И недовольно прикусил губу, когда стоявшие у дверей дозорные отвесили ему низкий поклон.

Будто ничего и не случилось.

Проклятие! Теперь двор всколыхнет очередная волна сплетен! Теперь все будут знать, что он поссорился с принцем и Кадмом. А и плевать!

И Рэми оправился обратно… в покои брата. Что бы не думали Кадм и Миранис сейчас он будет со своей семьей, а не с ними.

11. Миранис. Встреча с Виссавией

Встречаться за городом вошло у них в привычку: после всего, что Алкадий вытворил, в городе его ждали и дождаться не могли. И дозорные, и темный цех, все ждали… все надеялись, все за ним охотились, но жеж… и на можно найти управу.

Он сидел в высокой траве на поросшем ракитником холме и смотрел в сереющее небо, на тускнеющие звезды, и все гадал… а правильно ли он делает, передавая в руки брата такую мощь?

Может, все же использовать эту мощь самому? Увеличить и без того немалую силу, доставшуюся от носителя?

Он засунул руку в карман и сжал нагревшийся кругляш амулета. Самому, конечно, можно, но будет не так весело. Он не настолько силен, чтобы даже с амулетом внести во все это хаос. И войны точно не будет, и передела власти, и того сладостного, расплывающегося вокруг страха… Или будет… но для того, что он в силах сделать, амулет, увы, не нужен.

Нет, придется отдавать… хоть Алкадий и не лучший союзник. Алкадий слишком сильно хочет добраться до своей ненавистной Виссавии, хотя бы до ее наследника, только вот получается у него пока плоховато…

Боги, увы, не на его стороне. Не на стороне их всех. Но и боги могут вмешиваться в дела людей лишь отчасти. До определенной границы, определяемой человеческой волей. И это прекрасно. Это прекрасно, что историю их мира на самом деле творит полная противоречивых желаний человеческая натура… которой так легко управлять.

Даже Миранисом и Рэми получилось… почти… но получилось же! И давно он уже не испытывал такого наслаждения, как заманивая этих двоих в сети. Даже жаль, что второго раза не будет, потому что игрушек скоро не будет. Этих, так найдутся другие.

Под холмом, по разнотравью с островками того же ракитника, струился туман. Серой пеленой, в которой тонули цвета и звуки. И лишь небо… бездомное небо было иным… не серым, живым, окрашиваясь от горизонта красным и золотым.

Этот мир прекрасен, лишь человек его портит.

— Ну и зачем звал? — спросили за спиной, и он вырвался из приятного забытья.

Этому миру не хватало человеческой боли, крови и страдания. И он с удовольствием это исправит.

— Я пришел с подарком, брат, — улыбнулся он, оборачиваясь. — Очень ценным подарком.

***

Солнце только-только начало румянить небо за окнами, когда Миранис вступил в тронный зал. Прошел по синей ковровой дорожке, меж рядами высоких, тонких колон, под паутиной густо сплетенных арок. Казалось как-то тихо, непривычно пусто без вечной толпы придворных, глухим эхом отражались от далеких стен собственные шаги, не следовали за ним телохранители, и без их поддержки Миранис на миг почувствовал себя слабым.

Синь… везде знакомая с детства, привычная синь… цвета их рода…

Впереди было возвышение с крутыми ступенями, крытое темно-синим ковром с шитыми на нем серебряными розами. А на ковре лежал, свернувшись кольцами, тронный змей, толщиной в два-три человеческих тела. Струилась разными цветами, поблескивала в полумраке шкура, плавно, едва заметно, двигались кольца, поднялась с пола плоская голова и сверкнули умные, золотистые глаза.

Миранис подошел к змею, на кольцах которого, вместо трона, сидел отец, опустился на колени, склонил голову. И тут же змеиная голова устремилась к нему, просясь ласки, и Миранис, слегка улыбнулась провел пальцами по плоской морде, подивившись в очередной раз теплу змеиной шкуры.

— Встань, сын, — тихо сказал Деммид. — Пока не явилась хранительница, нет смысла соблюдать церемонии.

Миранис медленно поднялся, на миг отметив, что за змеем стоят все телохранители отца. Спокойный и холодный Вирес, учитель Рэми, который был хорош во всем видах магии, слепая, но не менее опасная, Ниша, ясновидящая, и поджарый, тихий и незаметный Дар, которому подчинялась любая стихия. Отец готов к битве, но Миранис знал, что все тут надеялись: битвы не будет.

— Сегодня никому из нас не суждено умереть, — сказала вдруг Ниша, а Миранис вздрогнул: интересно, а когда суждено?

Впрочем, совсем неинтересно. Знать, когда ты умрешь, что может быть хуже? Ниша, наверное, знала… и когда умрет отец, и когда умрет сам Миранис, но спрашивать ее не хотелось. Знать этого не хотелось. Да и будущего знать не хотелось, опасное это знание. Хотелось верить, что все еще можно изменить, что все в твоих руках: и твоя жизнь, и жизнь близких, и жизнь самой Кассии. Хотелось забыть о коварных богах, которые всегда сделают по-своему, и о том, что грани не избежать… однажды не избежать. Но есть ли смысл ее бояться?

Миранис сел на кольца тронного змея у ног отца, и сразу же опустилась ему на плечо тяжелая рука, а телохранители повелителя укутали своей силой так же, как недавно окутывали собственные телохранители. И стало слегка спокойнее. И пустой тронный зал, с его стройными колоннами, с кутающимися в полумрак далекими стенами, с потолком, где в вырезанных окнах светлело небо, стал вдруг уютнее. Ближе.

И в тот самый миг, когда Миранис почувствовал себя готовым к навязанной ему встрече, на ковровой дорожке появилась стройная фигурка. Режущий белизной балахон, полы которого стелились по полу, ненормальная худоба, жилистые руки и лицо, казалось, лишенное индивидуальности. И глаза… глаза без радужки… хранительница была слепа, как и Ниша, и в то же время, наверняка, видела больше обычного человека. Гораздо больше.

Перехватило дыхание от тяжелой, густой ауры чужой силы, а замок едва слышно задрожал хрустальным звоном, тревожась. Отец легким всплеском магии успокоил духа замка. Медленно, величественно встал с трона и спустился по ступенькам, приветствуя гостью:

— Чем обязаны такой честью, дочь великой богини?

Интересно, сможет ли Миранис быть когда-нибудь столь же… величественным? Сможет ли излучать силу, от которой даже у высших магов перехватывало дыхание, сможет ли так же красиво притворяться, что рад гостье, хотя, наверняка, так же, как и Миранис, тревожился ее визитом?

Почему-то показалось на миг, что нет, не сможет. И вновь залило душу горечью… он наследный принц, но чувствовал ли он себя таким? Чувствовал ли, что все это, все вокруг, однажды будет его?

А ведь Нэскэ говорил, что он никогда не будет его носителем? В гневе говорил или все же всерьез?

— Великий повелитель любит играть словами, — слегка улыбнулась хранительница. — Но, несомненно, знает, зачем я пришла. И что беспокоит мою богиню.

Миранис опустил взгляд, чувствуя, что краснеет, как темнеет все вокруг, одеваясь в черноту горечи. Все они, увы, знают, что ее беспокоит… и оправдываться как? Да и есть ли тому оправдания?

Теперь, перед служительницей чужой богини, стыд был сильнее, явственнее…. Эта не поймет. Этой не объяснишь. Эта не простит, сколько бы ты не просил прощения… так толку просить?

— Как много ты знаешь, хранительница? — осторожно спросил Деммид, и Миранис понимал его осторожность.

Мало кто из виссавийцев знал, что Рэми жив, и отец не хотел быть тем, кто об этом расскажет.

— Многое. Вернее, все. Много лет назад наш вождь… стал излишне несправедлив к своему наследнику и племяннику. И опасаясь за его разум, моя богиня позволила Нериану, которого вы зовете Эррэмиэлем, укрыться в Кассии. Наш наследник сам, добровольно, принял в себя силу одного из ваших полубогов, Аши, стал телохранителем Мираниса и теперь… его сила целителя судеб расцвела, и Нериан вполне может противостоять своему дяде.

— И вы хотите забрать его в Виссавию? — осторожно спросил отец, и сердце Мираниса дрогнуло. Он не отдаст Рэми, не теперь, когда тот согласился стать его телохранителем.

Он не отдаст Рэми до тех пор, пока тот сам не захочет уйти.

— Не хотели, — успокоил его тихий, спокойный голос хранительницы. — Моя богиня хотела дождаться, пока клан сам поманит нашего наследника, когда он сам захочет вернуться, но… с прискорбием вынуждена была признать, что Кассия больше не безопасна для Нериана. Вы позволили ему умереть… и теперь мы вынуждены вмешаться.

Позволили? Гнев захлестнул с головой, но его сразу же уняла горька волна стыда: Миранис сам виноват. Боги, виноват. Но теперь-то уж что?

— Повторю вопрос, — аккуратно перебил ее отец. — Вы хотите забрать Нериана в Виссавию?

И снова этот проклятый вопрос ударил по плечам, оставив острый привкус боли. И Миранис вдруг с сожалением понял, что если хранительница скажет «да», он, наверное, ничего не сможет поделать. Отец не позволит. Да и телохранители… сколько раз тот же Кадм говорил, что в Виссавии Рэми будет лучше. И безопаснее.

Только вот… лучше ли? Мир в этом не был уверен. Да и отпускать кого-то из телохранителей было слишком тяжело… слишком прочны соединявшие их узы богов, жаль лишь, что Миранис опять об этом забыл, и у хранительницы появился чудесный повод вмешаться, чтобы «спасти» несчастного наследника.

— Нет, повелитель. Мы хотим его обезопасить. Не ослабляя. Он силен, пока он связан с вашим наследным принцем. И в то же время слаб, потому что если убьют вашего наследника, то убьют и Нериана. А Мираниса убьют… если мы оставим все как есть…

Вот как… Миранис напрягся весь, чувствуя, как краснеют его щеки. Стыдно-то как, боги! Стыдно, что он, наследный принц, которому служат самые сильные маги в Кассии, не смог уберечь ни себя, ни этого Рэми… но…

— Этого больше не повториться, — прошептал Миранис, — видят боги, того, что произошло, больше не повториться никогда!

— Того, что произошло, может, и нет… — покачала головой хранительница, и разжала пальцы, а с ладони ее скользнула тонкая цепочка, на которой покачивался округлый медальон. Всего лишь копия, сделанная магией, призрачная и ненастоящая, но все равно почему-то перехватило дыхание от неожиданной тревоги. — Однажды один ваш маг играючи сделал вот эту интересную вещицу, — сказала хранительница. — Которая теперь, по вашей глупости, попала в руки Алкадия…

Глупости? Эта хранительница слишком нагла! Она служительница богини, но не кассийской богини, а Миранис, Миранис наследник Кассии и так с собой разговаривать не позволит!

— И? — тихо спросил Миранис, не веря, что какой-то медальон может быть сильно опасен. Хранительница захлопнула ладонь, медальон исчез, и ровным ручейком полились ее слова:

— У каждого мага есть предел сил, которые он может в себя принять. Чем сильнее маг, тем этот предел выше… у Алкадия, как магического вампира, он почти равен пределу ваших высших магов… а это вещица… значительно его повышает…

— То есть, когда Алкадий доберется до медальона о наестся чужой магии…

— Вы вряд ли его одолеете. Даже все вместе. И когда он придет убивать Мираниса, а он придет, увы, не сможете ему противостоять.

— Ты… ты! — выдохнул Миранис, поднимаясь со змея. Но тут же остановился, повинуясь короткому жесту отца. А отец, даже не оборачиваясь, спросил:

— Вы ведь хотите спасти моего сына?

— Да, ведь спасая его мы спасаем нашего наследника.

— Вы предоставите нам охрану, ваших магов?

Хранительница лишь грустно улыбнулась и развела руками:

— Прости, повелитель. Наши люди сильны, это правда, но они не боевые маги, обучены исцелять, а не убивать, и вряд ли вам помогут… Однако, полог над нашим кланом делали боги. Не преодолеть его даже Алкадию, никогда не преодолеть. Потому я предлагаю другое… я предлагаю забрать вашего наследника и его телохранителей в Виссавию.

Миранис выдохнул, не в силах поверить… в Виссавию? Как пленника? Или как гарантию, что Рэми будет жить? Унизительно, боги, как же унизительно! Он опять хотел что-то сказать, и опять отец жестом заставил его замолчать.

— Вы же понимаете, что не можете навсегда задержать моего сына в вашем клане?

— Не сможем. Лишь пока вы найдете выход, повелитель. Лишь пока не одолеете Алкадия. Либо… пока наш наследник не будет зависеть от вашего принца…

— И как вы заставите вашего наследника прийти в Виссавию?

— Вы заставите… — ответила хранительница. — У вашего принца так хорошо получается его заставлять… — и Миранис с болью уловил в ее словах плохо скрываемую насмешку. — Мы лишь дадим повод… и заодно проверим, на самом ли деле… «этого больше не повториться».

И когда Миранис вновь рванулся к хранительнице и его вновь остановили, хранительница спросила:

— Ты думал, мы позволим избивать наследника, Миранис? Убивать его? И никогда не вмешаемся?

Стало тихо. Совсем тихо. Миранис смотрел в ковер и не знал, как оправдаться. Да и можно ли в таком оправдаться? Но он лишь набрал в легкие побольше воздуха, и ответил:

— Прошлого не изменишь, как бы сильно этого не хотелось. Я, наверное, сделал самую большую ошибку в своей жизни, когда ударил Рэми. Даже не наверное, точно. И я точно еще буду долго расплачиваться и даже рад буду расплатиться… но… я знаю точно одно — этого больше не повторится. И я приеду в вашу драгоценную Виссавию, привезу туда вашего наследника. И когда Рэми будет в безопасности, я оставлю его там.

Хранительница едва заметно улыбнулась, но Миранис ее расстроил. И теперь его очередь была швыряться горькими словами.

— Это ведь не от меня он прятался столько лет и прячется теперь? И не только я его ударил, только я ударил взрослого мужчину, а тот, второй — до полусмерти избил шестилетнего мага, не так ли? И что с меня взять, я ведь принц жестокой Кассии, а вы… вы утонченные, целители, вы никогда и никого… И ты мне смеешь говорить, что вы не позволите его избивать? Но боги… вы позволили! Вы позволили его чуть было не убить… всем кланом позволили. Так что не смей меня теперь упрекать!

— Сын… — одернул его было отец, но Миранис уже остановился. И знал, что победил. Он видел, как дрожали губы хранительницы, видел боль на ее невыразительном до сих пор лице и понимал. Что попал… да, он попал. Просто в яблочко.

— Так что не знаю, искренне не знаю, где он безопаснее, тут, или все же у вас… тут меня хоть мои телохранители остановят, а кто, если что, остановит вашего вождя, а, хранительница?

И Миранис уже знал ответ. Никто. Даже богиня останавливать не будет. Так что придется все же хранительницам приумерить свою наглость, если они на самом деле не хотят потерять наследника. А Миранису… Миранису придется все же поехать и посмотреть, какой он на самом деле, этот великий маг, самый сильный целитель, виссавийский вождь… и стоит ли ему так легко уступать Рэми.

Только вот интуиция все равно говорила, что не стоит.

— Ты мало знаешь о нашем вожде, принц, — вдруг сказала хранительница. — А уже осудил.

— Ты мало знаешь обо мне, — парировал Миранис. — А тоже осудила. Да и касательно осуждения… это не мой народ скор на суд и презрение, не так ли?

О да, теперь хранительница не была так уверена! Теперь даже отец не вмешивался, и впервые в жизни Миранис вдруг почувствовал, что да, он выиграл… выиграл очень важную для него битву.

Видимо, общение с умеющим бить словами целителем судеб все же многому научило… влило в его душу то же умение, которое так раздражало в Рэми.

— Но ты привезешь к нам наследника? — уже не столь твердо спросила хранительница.

— Привезу. Инкогнито. И никто не узнает, что он ваш наследник, пока он сам того не захочет.

А, судя по всему, не захочет он никогда.

— Да, — вновь улыбнулась хранительница, и Миранис почувствовал, что сражение вновь началось, и пока еще никто в нем не победил. — Мы будем ждать вас, принц, в нашем клане.

— Я буду рад принять ваше приглашение, — принял игру Миранис.

***

Кадм устал, смертельно устал. Он подошел к окну, заставил стекло раствориться, и усмехнулся. Пахло мокрой землей и сладостью жасмина. Золотым цветком расцветал новый день, стелился по земле, рассеивался под солнечными лучами туман, и заливались, как сумасшедшие, птицы… за спиной мерил шагами кабинет Тисмен, сидел за столом невозмутимый Лерин. Они ждали…

Кадм давно уже мог удалиться в свои покои, ведь и Тисмен, и Лерин восстановились, но хотел увидеть лицо Мираниса, когда тот вернется со встречи с хранительницей. Хотел услышать, что сказала служительница богини… и как сильно им отзовется все, что произошло недавно.

Рэми, судя по донесениям, спокойно пошел себе к своим близким и даже не знает, какая вокруг разыгрывается буря. Впрочем, зачем ему знать? Пока зачем… пусть побудет в счастливым незнании… да и, может, и говорить ему ничего не придется…

Повеяло за спиной магией, Кадм резко обернулся и успел заметить, как Миранис, бросив на телохранителей задумчивый взгляд, уселся в кресле. По приказу Кадма заросло за спиной стеклом окно, мягким светом зажегся светильник на столе перед принцем. Кадм присел на тот же стол, сложил на груди руки, замер, выжидательно Тисмен, и Мир начал говорить. Спокойно, ровно, будто то, что он говорил и совсем не было важно.

Было. Принц закончил и повисла над ними тяжелая тишина. Подошел к креслу принца Тисмен, чуть заскулил спящий под столом волкодав.

— Вечером… — чуть подавился словами Миранис, — наши и их послы обсудят подробности выезда в Виссавию. Если кто из вас захочет присутствовать при переговорах…

— Думаю, в этом нет необходимости, — ответил Лерин. — Как я понимаю, встреча пройдет как обычный, рутинный визит, и наше присутствие только вызовет подозрения. Да и я верю Гларию…

— Потому что сам его подобрал, — усмехнулся Кадм, но спорить с другом не стал. Гларий, отвечавший за контакты с Виссавией, справлялся до сих пор лучше некуда… да и сомнений не было, что Лерин и не присутствуя до мелочей проконтролирует встречу. Через того же Глария. — Рэми знает?

И вопрос был на самом деле важен. Рэми упрям и порывист, это знали все. Знали и то, что Рэми зол на Виссавию, да и все они были злы. Рэми почти убил Алкадия… и убил бы, если бы не вмешалась богиня. И всем было бы сейчас хорошо — Рэми сидел бы в своем клане и выяснял отношения с дядей, за Миранисом прекратилась бы охота, но нет… Виссавии все надо было решить иначе!

И теперь богиня захотела, чтобы наследник вернулся в ее клан? Бросив Мираниса тут умирать? Даже после всего, что случилось, Рэми согласится вряд ли, и Виссавия, скорее всего, это знала. Так на что надеялась?

Хотела пока спрятать наследника и Мираниса под своей защитой? А дядя Рэми… эта заноза в заднице? Судя по всему еще более упрямый, чем его племянник, и гораздо менее склонный к милосердию? Что скажет он? И как примет навязанных ему гостей, не зная, что среди них скрывается его племянник?

А на дипломатический цирк Кадм еще полюбуется, издалека. Когда слегка восстановит уничтоженный резерв. В одном он не сомневался: будет весело. И перед выездом, во время дипломатических переговоров, и в Виссавии…

Боги все же шутники, если до такого довели.

— И что теперь? — сказал вдруг Миранис. — Я должен скрываться в Виссавии? Как последний трус? Тогда зачем мне ты, Кадм? Зачем Тисмен, Лерин, если вы не в состоянии меня защитить?

О нет, пора все же на выход. Принц начинает ныть… на Мира находит редко, но метко. Но зато Кадм наконец-то узнал вкус эмоций Мира: надо же, тот сгорал от стыда… оттого и злился, оттого и нес глупости. Пусть уж выгорит, может, тогда успокоится?

— Есть еще Рэми… — щедро подбросил дров в огонь Кадм, когда пауза стала слишком невыносимой.

Как и ожидалось, одно только имя телохранителя всполошило в душе принца новую волну горечи… вот она — твоя слабость, Мир. Рэми — твой телохранитель, которому ты никак не можешь довериться… а хочешь. Боги ведь не дураки, узами привязки опутали и виссавийца, и тебя.

— Рэми, — горько усмехнулся Мир. — Я устал от этого мальчишки! Знали бы вы, как устал.

Кадм еще как знал. И все же Мир и Рэми друг друга стоят. Оба упрямые, оба независимые… оба наследники… столь разных стран. И в зеленых глазах Тисмена отразилось что-то вроде понимания, а по серебряной вышивке гобеленов вдруг полоснул луч солнца. Боги слышат… боги знают… и никогда людям не понять все правила их игры.

Мир откинулся на спинку кресла, посмотрел в украшенный лепниной потолок, улыбнулся вдруг и сказал:

— Я, принц Кассии, еду в Виссавию, чтобы бороться за собственного телохранителя… Бред, боги, какой бред.

Жалится… ничего, пройдет. У принца долго ведь и не бывает. Пожалеет себя, поднимется и снова в бой. Скорее бы… Да уже: синий взгляд Мира стал жестким, даже жестоким, мелькнула в нем сталь, и в словах его почувствовался ощутимый холодок:

— Присмотрите за ним. Войти в арку перехода он должен на своих ногах, за моей спиной, не привлекая излишнего внимания.

— Не сомневайся, мой принц, — ответил Кадм. — За Рэми хорошо присматривают его же люди. Им сильно не понравилось, что их архана ранили, а они ни сном ни духом, глаз теперь с него не спустят.

— А тот, кто напал на Армана?

И тут Кадм не совсем был уверен. Вспомнил он короткий, но действенный допрос. Вспомнил взгляд твари, принявшей истинный облик, вроде человеческий, а устрашающий… обтянутый серой кожей череп, никаких волос, даже ресниц и бровей, безгубый, уродливый рот. Да и сам он был уродлив… выпирающие кости, ни следа мускулов, слишком темная, почти черная кровь, струившаяся по землистой коже… такой не должен был жить… а жил же как-то.

Это не похоже на человека. У этого не было собственной ауры, лишь окутывающая его темная и неприятная муть. Рядом с этим становилось брезгливо, будто рядом со зловонной лужей. И даже кожа его по запаху напоминала запах тины…

Маг сильный, ум — как у двулетнего ребенка. Может, раньше было чуточку получше, пока над ним недавно кто-то не потрудился. Усиленно потрудился, стирая даже самые неважные мелочи. Потрудился тот, кто отдал эту тварь в их руки.

Сознательно отдал, будто издевался.

И пытай, не пытай это убожество, а все равно ничего от него не добьешься. Даже удовольствия никакого, ведь в бесцветных глазах не отражалась боль… и в ауре не отражалась, будто твари было все равно…

Потому Кадм убедился, что пленник от них никуда не денется, сам зачаровал его цепи, так, чтобы никто их не снял кроме Кадма, и отдал Майку. Пусть дознаватель поизучает, в книжечках своих поищет, авось чего и найдет.

И либо даст способ, как таких вылавливать, либо успокоит всех, что таких совсем мало и на их век больше не хватит…

Может, и хорошо, что принца запрут в Виссавии. Там богиня не даст ему умереть… потому что не даст умереть Рэми. Но кто эту богиню знает…

После той истории с Алкадием, Кадм ни в чем не был уверен.

Впрочем, выбора у них особого нет. А нет выбора, так и разговаривать не о чем.

— Я хочу быть при разговоре с Рэми, — сказал он, понадеясь, что Мир не откажет. И не отказал:

— Я позову тебя, — ответил принц. — Всех вас позову. А теперь Тис останется со мной, остальные можете идти. Я пойду отдохну… немного.

— Да, мой принц, — поклонился Кадм.

Как он дошел до своих покоев, он уже не помнил.

***

Тьма рассеивалась, сдаваясь перед наступлением нового дня. Мягко хрустел под ногами вереск, клубился вокруг густой, как молоко, туман, манил свежестью и запахом мокрой земли березовый лес.

Рэми закрыл глаза и вдохнул полной грудью. Тут не было места человеку. Тут не было места сомнениям или страхам… Тут грело солнце землю днем и ночью манила мертвенным светом луна… и свет просвечивался через тонкие березовые листья.

Лес… родной лес, среди которого Рэми вырос. Лес, где он так долго не был.

Рэми обернулся, посмотрел на брата и сказал едва слышно:

— Ты уверен?

— Почему бы и нет? — усмехнулся Арман.

Двинулся вперед и выскользнул из вороха белоснежных одежд уже зверем. А Рэми… Рэми посмотрел на столь неуместного здесь, замершего в ожидании белоснежного в черных пятнах зверя и почувствовал вдруг внутри жажду. Жажду свободы и быстрого бега.

— Мой архан, не сопротивляйся своим желаниям, — сказал стоявший за его спиной Нар. — В них нет ничего плохого. И боль… боль оставит тебя, а лес успокоит.

Успокоит… Рэми вслушался в лес, использовал свою власть заклинателя. Слился с ним в одно целое, и, превратившись в зверя, вбежал в тень папоротников. И знал, что брат бежит следом…

12. Арман и Миранис

Этот лес не был похож на привычные. Стволы деревьев стояли так часто, что сложно было бы между ними пройти, а сплетение густых ветвей крало солнечный свет. Скользили меж ветвей гибкие тела змей, раздавалось едва слышное шуршание, шипение, да и сам лес приглядывался голодным, вечно жаждущим крови взглядом. Но тронуть его не смел.

Магия… тут полно магии. Не такой, к какой он был привычен. Темной, тягучей и слегка горьковатой, но, боги, эта была магия!

Амулет на груди нагрелся до почти нестерпимого жара, побежали по спине струйки пота, но он был счастлив! Он вбирал в себя, вбирал чужую силу, вслушивался в стон магического леса, в предсмертный хрип его обитателей. И не мог остановиться…

Не имел права останавливаться.

Еще пару дней еды… и он вернется в Кассию. И тогда, наконец, наследный принц умрет, а гордая Виссавия зальется скорбными слезами…

Ее наследник. Ее гордость. Ее любимое дитя, в глазах которого светилось сияние силы. Чистой, белоснежной…

Он никогда не станет вождем. А потом… потом Алкадий доберется и до самой Виссавии… скоро, видят боги, совсем скоро.

***

Книг было много. По мнению Армана, слишком много: уходящие под самый потолок стеллажи были заставлены толстыми томами, каждый из них в аккуратной кожаной обложке с золотым тиснением. И среди них редкие, магические, каких не сыщешь даже в библиотеках замка. Надо бы уговорить Лерина разрешить Майку пользоваться этой библиотекой, только вот заклинатель вряд ли согласиться. Он вообще не любил никого пускать в свои покои, потому-то Арман и удивился, что его позвали сюда… впрочем, понимал, что вряд ли к Лерину…

Между стеллажами у окна стоял небольшой письменный стол, на нем: округлый, переливающийся мягким светом светильник, пучок перьев на подставке и аккуратно сложенная бумага с витиевато выведенной буквой "Л" в нижнем правом углу. И совсем неуместная здесь ваза с только что очищенной морковкой.

За столом удобно устроился в кресле раздраженно листающий книгу Миранис. Опять прячется от людей отца и не хочет идти на совет: хоть что-то не особо меняется. И даже магия повелителю тут не поможет: замок слушает наследника так же, как и Деммида, и выдавать его не спешит… разве что телохранителям. А телохранители, в свою очередь, принца на совет идти не заставят. А зря.

— Успокоился? — спросил принц, грохнув фолиант на стол и подняв небольшое облачко пыли. И пыль-то тут, интересно, откуда? — Боги, нудно-то как!

Арман мягко подошел к столу. Нет, он не успокоился, и, наверное, уже никогда не успокоится. Но принцу об этом знать не обязательно. Арман бросил короткий взгляд на книгу, прочитал на обложке "Пособие по выращиванию драконов" и низко поклонился:

— Да, мой принц.

— «Да, мой принц», — передразнил его Мир, выбирая из вазы морковку посочнее. — Иногда ты забываешь, что я твой принц. И временами это даже забавляет: поклонов и «мой принц» мне и без тебя хватает.

Арман отлично уловил это «временами», как и то, что принц не предложил ему, по обыкновению, сесть, а заставил торчать у стола, как какого-то придворного. Ставит на место? Пусть попробует, если сумеет.

И в то, что принц любит дерзких, он тоже не верил. С тех пор, как девять лет назад его, пятнадцатилетнего подростка, вызвали во дворец, он не уставал поражаться своему ровеснику-принцу — детская непосредственность, что так и норовила смениться опасной жестокостью.

Принц был умелым игроком: он постепенно ослаблял веревку, давая почувствовать свободу, чтобы в самый неожиданный момент резко дернуть, удавкой сдавливая шею, да так, что перехватывало дыхание от близкой смерти.

В первый раз Арман почувствовал удавку, нечаянно открыв — Мир тоже оборотень. Арман тогда был слишком молодым и неопытным, потому и совершил ошибку: попробовал поговорить с наследником по душам, поделиться своей болью, утишишь боль Мира.

Но все вышло совсем не так. До сих пор Арман помнил сумасшедшие от страха глаза принца, вспыхнувшие синим цветом магии. Помнил, как упал на колени, ударяясь ладонями о шикарный ковер. И вкус собственной крови, бежавшей по губам, оставлявшей на ковре пятна, он тоже помнил, и вспышку перед глазами, когда вбежавший в спальню наследника Лерин схватил Армана за волосы, заставил выгнуться и процедил сквозь зубы: «Вы не равны. Никогда об этом не забывай. Никогда не забывай держать язык за зубами».

Арман не забывал: ни предупреждения, ни полученного урока. Хоть и любил он принца и был ему безгранично предан, но с тех пор в присутствии наследника не расслаблялся никогда. И постепенно научился угадывать тот момент, когда веревка вновь начинала натягиваться, а принц — опасно нервничать.

Только угадывать — невидимые глазу щиты и самообладание у наследника были почище, чем у любого архана и почуять настроение Мираниса до конца никогда не удавалось. Можно было только по легкому движению уголка рта, по выражению глаз, по тембру постукивания пальцев о подлокотник уловить приближение опасности и постараться правильно подобранным словом ослабить гнев наследника. И спасти себя от опалы… много лет удавалось.

Много лет Арман это делал и не задумывался, зачем… и только сейчас… его безграничная верность наследнику, другу, дала трещину. Только когда он увидел, до чего довел Миранис брата.

Солнце уже пересекало зенит, и в его лучах библиотека смотрелась слегка более уютной. С легким треском разломилась морковка, и Арман вдруг понял, что принц смотрит на него. Нехорошо так смотрит, сумрачно и пристально, но о бунте Армана вспоминать почему-то не спешил. И о чем думал, совсем непонятно.

Появился вдруг за спиной стул, и повинуясь короткому жесту наследнику, Арману пришлось сесть. Сейчас Мир ослаблял веревку. Откинулся на спинку кресла, вплел пальцы в густые, до плеч, волосы, улыбнулся широко, как ребенок, и хрустнул морковкой.

— Ты хотел поговорить? — осторожно спросил Арман.

Он был дерзок лишь потому, что устал как никогда в жизни, хоть ему и пришлось недавно выспаться. Он хотел вернуться к брату, вновь убедиться, что тот жив, что можно забыть пережитый кошмар, но принц будто издевался: закинул ноги на стол, подтянул к себе очередной фолиант, стряхнул с него пыль рукавом и распахнул книгу где-то на середине.

— Забавные книжки у Лерина, — заметил он, откусив от морковки еще кусок.

Арман не обманывался веселой улыбкой принца. От отчетливо видел тонкую морщинку меж бровями наследника, его горящий, как в лихорадке, взгляд, и понимал, что принц встревожен и Армана ждет тяжелый разговор.

Говорить с Миром, стараясь не сказать лишнего и в то же время быть правдивым, было для всегда тяжело. Фальшь Миранис, увы, чувствовал очень хорошо, а правду прощал не всегда.

— Мир, прошу тебя, — решился Арман.

— Просишь о чем? — спросил Мир, бросив на дозорного холодный взгляд.

Веревка натянулась. Заныла предупредительно шея, но Арман продолжал:

— Объясни.

— Объяснить что?

— Я видел брата… такое не может жить… Не обманывай меня, Мир. Я ведь тоже — оборотень. Я чую мертвеца. Рэми был мертв, так как же…

— Не понимаю, — быстро ответил Мир, поднимаясь.

Не смея сидеть, когда принц стоял, Арман вскочил на ноги. Вовремя — Миранис шагнул вперед, оказавшись так близко, что Арман почувствовал его дыхание на своих щеках. Стоя неподвижно, он ждал, пока наследник продолжит говорить, и не осмеливался поднять взгляда. Только телохранители осмеливались. Простой архан за дерзость мог поплатиться тягучей болью в мышцах, которая любого, даже высшего мага, мгновенно ставила на колени.

— Недавно ты оплакивал брата, — в голосе принца слышалось раздражение, — теперь не доволен, что Рэми жив?

— Я доволен, — преодолел невольную слабость Арман. — Но как дорого мы за то заплатим?

— Ты чего-то не понимаешь, Арман, — жестко ответил Мир.

Удавка сжалась чуть сильнее. Накажет? Ведь может… Арман вспомнил, наконец-то, каким тоном разговаривал он недавно с принцем. В чем его обвинял… называл убийцей. Наследника трона? Высшего мага? Накажет… что же, пусть и так. Арман выдержит. Все лучше, чем смерть брата.

Но Мир удовлетворился малым — сжал пальцы, и на миг тело Армана растеклось болью.

Знал ли принц, что каждое его движение может обжечь? Иногда Арман в том сомневался. Вот и сейчас Мир как ни в чем не бывало подошел к окну, и взгляд его медленно обвел утопающий в солнечном мареве далекий город.

— Но я объясню, хотя и не должен, — тихо, почти мягко сказал принц. Веревка вновь ослабла. — Пока я не умру, я не дам умереть Рэми. Благодаря узам богов я могу это сделать. И я это сделаю.

— Я рад, что Рэми — жив.

— По тебе не видно! — раздраженно воскликнул Мир, и жилы Армана наполнились огнем.

Не поддаться, не показать боли, не упасть на колени. Мир ведь не в себе — Арман видит. Читает по его опущенным плечам, по сжатым кулакам, по бившей его дрожи.

И тут рухнули щиты.

Впервые за долгие годы почувствовал Арман то, что чувствовал наследник. И в который раз Миранис его удивил: принц сходил с ума от смеси страха, сожаления, гнева. И стыда…

Все это, увеличенное силой Мираниса, заставило-таки Армана упасть на колени, стереть украдкой пробежавшую от носа дорожку крови, и тотчас подняться на ноги… пока принц не заметил, что открылся.

Восстанавливаясь, шуршали щиты, окутывая Мира невидимой преградой, открылась дверь, в покои заглянул встревоженный Лерин. Зло посмотрев на Армана, он так же тихо вышел.

Они долго стояли неподвижно. Но на этот раз Арман не осмеливался выдать нетерпения. Только сейчас он понял, что принц не капризничает, а молча просит о помощи… что же тебя так сломало, Мир? Друг мой?

— Но не за этим я тебя позвал.

— Я слушаю, мой принц.

— Это все начинает всерьез надоедать…

Мир замолчал, ожидая ответа, но Арман, смолоду приученный к дворцовой обходительности, сейчас не знал, что сказать. Лишь когда молчание затянулось, осмелился он произнести:

— Не понимаю, мой принц.

— Там, на столе, прочитай…

Арман подчинился. Он быстро нашел нужный листок бумаги и некоторое время сопротивлялся, видя посольские вензеля Виссавии и темно-синюю черту поверху. «Предназначено только для глаз повелителя…» Но, различив на листах имя брата, взял страницу и погрузился в чтение.

«Подытоживая наши переговоры с наследным принцем Кассии с прискорбием констатируем, что несмотря на все заверения в безопасности наследника Виссавии, вы не в состоянии выполнить взятых на себя обязательств, и мы вынуждены вмешаться.

По приказу богини я предлагаю вам два выхода.

Первый — вы откроете нашим людям правду, и вернете наследника в клан. Естественно, в этом случае ваш сын будет обязан разорвать связывающие с Рэми узы.

Второй — вы под указанным ниже предлогом отправите в Виссавию посольство, в которое войдет ваш наследник и его телохранители. В клане Рэми будет в безопасности, а вы получите передышку.

В случае раскрытия происхождения Рэми наша страна больше не будет поддерживать Кассии в ее политических играх. Если же наследник умрет, мы не только откажемся поддерживать вас политически, но более не будем присылать в Кассию целителей».

Арман вздрогнул, посмотрев на выпрямленную спину принца. Виссавийская дипломатия, с ее политикой невмешательства, как всегда, беспощадна. Не щадит она ни гордости Мираниса, наследного принца Кассии, ни гордости Рэми. Если брат узнает о письме…

Окутанный узами богов Рэми думал только о принце, и Арману это нравилось все меньше. Ему более импонировал тот неподвластный никому братишка, которого он встретил вновь полгода назад. Тот Рэми, свободолюбивый, гордый, был тем, что Арман помнил. Новый Рэми, мягкий и податливый, был незнаком и чужд.

Миранис все так же не оборачивался, смотря на город. Блеснула на северо-западе молния, сонно ответил ей гром. Арман, слегка поколебавшись, продолжил чтение:

«Я, хранительница и жрица Виссавии, смею настаивать на срочном принятии решения. В течении нескольких дней Алкадий наберет силы и явится в замок, и мы не можем не можем допустить его встречи с наследным принцем Кассии. Наследник этой встречи может не пережить. И мы не можем позволить, чтобы в соответствии с вашими магическими законами вместе с наследником умерли бы и его телохранители.

Завтра на рассвете, если вы не примете решения, жрицы богини расскажут о том, что Рэми жив, совету Виссавии. И после этого клан официально потребует отдать наследника.

Вы знаете, чем это грозит лично вам и вашей стране. Вы знаете, что мы не хотим давить на целителя судеб и заставлять мальчика силой вернуться в Виссавию. Но если выбирать между давлением на Рэми и опасностью его потерять, мы все же выберем первое.

Потому мы надеемся, что вы выберете правильно. И что Миранис, наследный принц Кассии, сдержит слово и привезет нам Нериана, обезопасив его и свою жизнь».

— Что? — тихо переспросил Арман. — Они с тобой встречались? И все равно написали тебе вот это?

Хранительницы слишком в себе уверены, слишком уверены в своей силе. И не понимают, что лишь еще больше злят своим письмом Мираниса? А наследник, как всегда, отыграется на Рэми!

Арман сжал зубы и вздрогнул от острого взгляда Мира:

— А что ты думал? Ты же знаешь, что виссавийцы, нежные и ласковые, не умеют прощать. А еще они умеют отказывать. Грубо, цинично сказать «это не наше дело». Именно так они и сказали моему отцу, когда тот попросил полгода назад о помощи…

Арман отвернулся, возвращая письмо на стол. Он знал, боги, очень хорошо все это знал…

— Я…

Мир раздраженно швырнул остаток морковки в пустую вазу.

— Рэми дал нам власть над магическим кланом, и ты ведь отлично знаешь, что на самом деле это было главной причиной, почему так спешили с посвящением твоего брата в телохранители, почему Рэми связали со мной почти силой. Пока мы держали в руках Рэми, мы держали в руках и клан Виссавии. Мы так думали. Оказалось, зря думали. Виссавия никогда не находилась под нашей властью. Мы все играем по ее правилам. Даже твой гордый и непреклонный братишка… Целитель судеб…

Миранис некоторое время молчал, с улыбкой глядя за стремительно затягивающее тучами небо. Вновь вдалеке громыхнуло. Будет гроза… совсем скоро…

— Я думаю, посвящение Рэми в мои телохранители входило в планы Виссавии. Они хотели получить целителя судеб, они его получили. Зачем, я не знаю, но теперь Рэми нужен им в Виссавии… И потому хранительница использует тонкий шантаж или не совсем тонкий, чтобы заполучить меня, а вместе со мной — моего телохранителя. Меня используют!

«Как ты и твой отец недавно использовали Рэми», — подумалось невольно Арману. Но вслух он этого не сказал, а лишь ровно спросил:

— Что ты собираешься делать?

— Я? — нервно засмеялся Мир. — Да ничего я не собираюсь… Будто меня кто-то спрашивает! Отец — уже сделал. Посмотри в окно, видишь того всадника? — Арман быстро встал, подошел к окну и взглянул на вскакивающего на лошадь молодого человека с вышитыми по синему плащу посольскими знаками. — Он везет послание вождю Виссавии. В нем — предложение привезти в Виссавию девушку чистой крови. Невесту для вождя. Сам понимаешь, кто ее повезет.

Вот как… красивое на самом деле решение, послы хорошо постарались. И внешне даже почетно для обеих сторон… а о том, почему принц на самом деле едет в Виссавию, почти никто же и не знает…

Но Рэми как все это объяснить? И, что самое главное…

— Значит, ты отдашь им Рэми?

— А зависит ли это от меня, Арман? — быстро ответил Мир. — Ты читал письмо — там все доходчиво объяснено. Если я отдам Рэми — я умру. Если отвезу в его Виссавию — он останется там, и я его вновь потеряю. А вместе с ним поддержку могущественного клана, которая нам сейчас так необходима… и опять же… умру. Смерть везде… смерть, смерть и еще раз смерть.

— Плохо знаешь моего брата, если думаешь, что он тебя вот так просто оставит, — ответил Арман, и, если честно, ему вдруг захотелось, чтобы это было неправдой…

Арман не хотел смерти Мираниса, видят боги, не хотел… но единственная возможность для Рэми остаться в живых — держаться подальше от принца, в своей драгоценной Виссавии.

— Плохо знаешь сладость власти, — сказал вдруг Миранис. — А Рэми ее дадут попробовать, не сомневайся. Это тут он просто телохранитель, там, любимое дитя богини… говорят, что Виссавия прекрасна. Говорят, что там вечное лето, что там пьянит сладость свободы, и… безграничной силы. Что познав сладость жизни в клане, никто и никогда не вернется в Кассию, а, если вернется, то будет несчастен… А я… я, дурак, сам нанес ему рану, через которую может просочиться эта зараза… понимаешь, сам?

— Моему брату не нужна власть, — ответил Арман. — А в Виссавии он уже был, в детстве, и с легкостью от нее отказался. Ты забываешь, Мир, что он сын моего отца, который не боялся жестокости Кассии, и моей мачехи, которая эту жестокость выбрала. Я спрашивал Астрид, она не хочет возвращаться в Виссавию. А она там выросла, мой принц. Так, может, все слегка не так? И все же каждому свое место?

— И ты на самом деле думаешь, что Рэми место в Кассии? — усмехнулся Мир. — Человеку, которому претит убивать? Ты же знаешь, что другие мои телохранители убивают даже не задумываясь. И что ни один из них ни разу не отнял чей-то жизни зря.

Зря или не зря понятие спорное. Телохранители Мира добрыми не были, Арман вполне с этим соглашался, но он знал и другое:

— Ни Кадму, ни Тисмену, ни Лерину никогда не мешала эта слабость моего брата. Опытный целитель вам тоже нужен, не только опытные воины, а лучшего целителя, чем мой брат, я не знаю.

Он ведь и Мираниса исцеляет… понемногу. Всех их.

— Знай, — ответил Мир. — Я… я… все знаю. Но… если он захочет уйти, мне его не удержать. И, если честно, я не уверен, что он не захочет… я бы, наверное…

И Арман не знал, что на это ответить. Просто не знал. Он видел, что принцу тяжело, но в то же время понимал, что Миранис это заслужил, видят боги… каждое слово в этом письме заслужил!

— Зачем все это? — спросил Арман, не особо надеясь на ответ. — Почему они просто не расскажут обо всем вождю? Почему не прикажут Рэми вернуться в клан?

— По той же причине, почему не приказываю я, — горько усмехнулся Мир. — Он опасен. Рэми — целитель судеб. Если на него всерьез надавить… он может изменить нечаянно и мою судьбу, и судьбу Кассии, и судьбу Виссавии. Так запросто…

Но не изменил же… даже когда Мир над ним издевался, не изменил. Кажется, Миранис и виссавийцы плохо знают брата, но… может, оно и к лучшему. И Арман не собирался открывать им глаза: чем больше они бояться силы Рэми, тем меньше будут на него давить.

— Не думал, что это так серьезно…

— Ты многого не знаешь, Арман, — засмеялся Мир. — Твой не в меру чувствительный, слегка наивный братишка в своих руках держит нас всех, наши жизни и жизни наших стран. Такого проще убить, чем держать рядом. И не обманывайся, единственная причина, почему он жив — он нужен клану Виссавии. Только ради клана мой отец не убил целителя судеб сразу, когда его сила только начинала проявляться… Убить его легко. Жить с ним — сложно.

Врешь, Миранис! Иначе не бесился бы ты так сильно, когда Рэми от тебя удирал, когда отказался стать твоим телохранителем, иначе не боролся бы так за него, даже против собственного отца, потому что это «твой» целитель судеб. А боролся ты до того, как узнал, что Рэми — наследник Виссавии…

И теперь ты взял его в телохранители только ради политики? Арман усмехнулся про себя: кого же ты в этом пытаешься убедишь — себя или Армана?

— А ты бы… ты бы убил?

Мир прикусив губу, опустив взгляд.

— Не знаю. Не задавай трудных вопросов, Арман. Они меня раздражают.

Арман и сам знал, что раздражают, но остановиться уже не мог.

— Мир… — прошептал он.

— Если придется выбрать между мной и братом…

— Мир…

— Кого ты выберешь, глава северного рода?

— Я отвечаю за него.

— А за меня? — Мир резко подошел к Арману и заглянул ему в глаза.

На он не успел отвернуться, и синий взгляд принца выжрал душу.

— Как же ты любишь своего братишку! — слегка завистливо протянул принц.

— Рэми хочет, чтобы ты жил, — быстро ответил Арман. — Мой брат думает, что его судьба — тебя защищать. И я не понимаю, к чему я должен выбирать? Наши цели совпадают, не так ли? И ты… ты ведь не предашь Рэми…

— Как и любого из моих телохранителей, — не мучил более Армана Мир. — То, что было… не должно было случиться… понимаешь?

Арман не понимал, видят боги не понимал! Но и ссориться теперь с принцем не хотел, все равно Рэми этим не поможешь. И он не знал, сможет ли простить стоявшего перед ним человека, которого еще вчера считал лучшим другом, которому поклялся в верности. И надеялся, видят боги, надеялся, что сумеет сдержать за плотными щитами боль и разочарование.

Он верил так немногим в этом мире. Миранису, увы, совсем недавно верил безгранично. Такому вот: капризному, временами опасному, но… все же другу. Только вот: была ли эта дружба?

Арман уже ничего не знал.

— Кто невеста Элизара? — сглотнув, осмелился он разрушить невыносимую тишину.

— Младшая принцесса, Калинка. Та рыженькая, ты помнишь?

Арман помнил — низенькая, чуть полноватая, веснушчатая Калинка по слухам была настоящим бедствием для своей матери. "Дура", шептались по углам, а вслух говорили «оригиналка».

Арман видел девушку не часто, и каждый раз удивлялся ее необычным нарядам, зачастую излишне ярким и открытым, блестящему ажуру многочисленных украшений и распущенным по плечам ярко-рыжим волосам.

Она была красива, очень красива, знала цену своей красоте, но вела себя недопустимо для арханы. Настоящая архана должна быть подобна невесте Рэми, Аланне. Должна прятать волосы под золотую или серебряную сетку, должна быть всегда спокойной и уравновешенной, а не огненным ураганом, подобному Калинке.

Повезло вождю с женой. Как бы не проклял Элизар Кассию за такое «везение».

— Помню, — ответил, наконец-то, Арман, заметив, что принц молчит, терпеливо ожидая ответа.

— И? — осторожно протянул Мир.

— Думаю, что ее кровь будет достаточно чистой для вождя Виссавии, — уклончиво ответил Арман. — Помнится, ее отец был третьим кандидатом на трон Кассии.

— Правильно тебе помнится, — расслабился вдруг принц, весело хрустя очередной морковкой. — Собирайся в дорогу. Пополнишь мою свиту, а наши сестренки — свиту принцессы… Рэми должен помнить, что потеряет, если позволит Виссавии себя очаровать.

Вот как. Значит, Мир вовсе не сдался, и намерен побороться за Рэми. И, если честно, Арман не совсем хотел, чтобы он выиграл. Даже если Рэми придется остаться в Виссавии, даже если Арман больше никогда не увидит брата, ведь клан не очень-то волновал единородный брат его наследника, пусть. Но один вопрос не задать он не мог:

— А Рэми?

— А Рэми оставь мне. Или ты мне не доверяешь?

Они оба знали ответ на этот вопрос. Оба, боги! Но соврать оказалось так неожиданно легко:

— Доверяю, мой принц, — выдохнул Арман, смирившись. Удавка вновь опасно натянулась: принц не желает слушать возражений и разговор закончен.

***

Аланна смотрела на приглашение и глазам не верила. Ей приказывают присоединиться к свите принцессы? И ехать в Виссавию, чтобы представить Калинку ее жениху?

Аланна не понимала брата, подписавшего этот приказ. Миранис хочет ее убрать подальше от жениха? Зачем?

Дворец полнился слухами. И о ранении Рэми, и о домашнем аресте его брата, и о ссоре телохранителя с принцем. Полнился и другими, что Арман вновь завоевал расположение принца, в чем, по сути, Аланна не сомневалась. Арман всегда был верен Миранису, верен ему и останется, и поссориться они могли только из-за Рэми…

Рэми… Поняв, что сминает бумагу с вензелями повелителя, Аланна прикусила губу и позвала харибу. Надо переодеться. И прогуляться по парку. Может, свежий вечерний воздух вернет ее мыслям ясность… а потом… потом пойти к брату и спросить, что это значит…

Но…

— Лана… — ласковые руки обняли ее за талию, и Аланна вдруг оказалась в таких родных, таких знакомых объятиях. И забыла все… и приглашение принца, и желание выйти на прогулку, растворилась в нежном, ласковом поцелуе.

Вышла бесшумно хариба, пролетела за окном стая голубей, и Аланна вдруг оказалась на руках Рэми… а в голове все перемешалось от нового поцелуя… спальня… она не помнила, как они оказались в спальне.

Расслабленная и счастливая, она и не заметила, как в вечернем свете Рэми вновь вернулся в ее кабинет. Взял со стола забытый приказ, и, прочитав, смял дорогую бумагу и вышел.

13. Рэми. Гнев

Лия была в замке совсем недавно, но ей тут нравилось. Нравилось, что она теперь может одеться поскромнее и ускользнуть в город, к храму Радона, возле которого частенько собирались просители. Те, кого не лечили виссавийцы, но у кого не хватало монет на кассийских целителитей, вдовы, которым не на что было кормить детей, обнищавшие старики. Лия старалась помочь всем, даже не замечая, как за ней все время немой тенью следуют люди брата.

Она не понимала, зачем ей охрана, но Арман был непреклонен: одной ходить в город запрещал. Ему вообще не нравились отлучки сестры, не нравилась ее «виссавийская доброта», но и держать Лию в замке, на счастье, Арман не старался. Только ворчал, что трудно будет подыскать ей мужа, ой трудно…

Ну и пусть. Лия возвращалась в замок лишь вечером, счастливая и умиротворенная. И всегда морщилась, когда возле ее покоев замирали молча стражники, когда ей передавали просьбу Армана прийти на какой-то прием… когда приходилось терпеть косые взгляды кого-то из придворных… у нее до сих пор не было харибы. Все это знали, но все молчали… Лия же ловила на себе сочувственные взгляды брата и молча злилась. Вот зачем ее туда таскать, если жалеет?

Арман хороший… хоть и кажется строгим, но хороший.

— Моя архана! — встретила ее как-то у дверей рыжеволосая, хорошенькая девушка. — Моя архана, помоги увидеться с Арманом!

Лия лишь раздраженно передернула плечами. Вот ради встречи с братом с ней пытались подружиться нередко. Не понимали, что Арман меняет любовниц чаще, чем меняется погода, а все равно все мечтали стать следующей…

— Ты рожанка, тебя он даже не заметит, — тихо ответила она, намереваясь пройти мимо. Но девушка не успокаивалась:

— Пожалуйста!

А Лия смотрела лишь на идущего к ней дозорного. Смутилась, когда высокий мужчина ей поклонился, с испугом взяла из его рук конверт, скрепленный печатью наследника. И, прочитав, задрожала…

— Моя архана? — спросил кто-то из охраны, но Лия уже метнулась в сторону покоев брата.

Сама не помнила, как добежала, как оказалась в объятиях у Рэми, как спросила едва слышно:

— Почему, почему?

— Почему что? — мягко спросил брат.

— Они… они хотят, чтобы я пошла со свитой принцессы… в Виссавию… но, но ты говорил…

— Останься тут, — сухо ответил Рэми, усаживая ее в кресло. — Никуда не уходи из моих покоев, пока я не вернусь.

Кто-то подал ей чашу с питьем… кажется, та самая рыжеволосая девушка, Лия уже и не понимала кто… Она знала только одно… ей нельзя в Виссавию! Как и ее брату!

***

Отец все же нашел Мираниса и заставил наследника явиться в тронный зал. Вновь приходили какие-то люди, вновь склонялись перед троном с глупыми просьбами, а Миранис даже не думал их слушать. Зачем? Все равно ему через пару дней убираться в Виссавию. Улыбаться виссавийскому вождю и представлять эту дурную кузину, Калинку, который Миранис терпеть не мог с самого детства. Слишком шумная, слишком яркая… слишком неприступная.

Собственную кузину в постель не затянешь, совесть не позволит. И другим особо не отдашь… гордость помешает. Вот и приходилось за ней присматривать, а ее кавалеров — разгонять. Что Калинка, конечно, понимала неправильно. Тосковала, что никто ее не любит, никто не хочет замуж брать, выдумывала прочие девичьи глупости… впрочем, теперь возьмут. Правда, по слухам, она опять не рада. Вот уж эти девушки… вечно им все не так да не этак…

Солнечный свет уже потемнел к вечеру, отразился золотом от полированной синевы колонн, когда в зале что-то едва изменилось и повеяло холодом… странно знакомым холодом.

Дернулся за спиной Мираниса Кадм, что-то прошептал Вирес, и на дорожке появился кто-то, кого никто не ожидал увидеть: Рэми. Без спроса, да когда он, собственно, спрашивал? С горящими синим огнем глазами, излучающий такую силу, что покачнулись более чувствительные высшие маги.

— Всем выйти, — приказал Вирес.

Тихо, мягко, но его голос, переданный магией, услышали все. И в зале вмиг стало пусто, остались лишь повелитель, Миранис и их телохранители. Правда, от сплетней это не спасет. И весь замок будет гадать, что именно так разозлило телохранителя, что тот осмелился явиться без спроса.

Посмел бы Миранис так себя вести, влетело бы от отца… Рэми… Рэми не тронет никто. Ибо целитель судеб! Ибо наследник Виссавии. Дорогой гость, который ведет себя как хозяин.

Но Миранис никогда и не думал его принимать как гостя. Тем более — сейчас. Это его телохранитель, ради Радона, они связаны узами богов, и что из того, что он виссавийский наследник?

Миранис поймал на себе гневный взгляд и вздрогнул: Рэми смотрел так, будто хотел убить. А этот убить может, пусть случайно, пусть потом будет сам мучиться, хотя не успеет помучиться и бросится следом, но может. Неужели зол на своего принца? В первый раз после посвящения? И стало вдруг и страшно, и смешно. Миранис так усиленно добивался такой реакции и вот, добился, знать бы еще чем.

— Ты… ты… — выдохнул Рэми, посмотрев так, что сердце кольнула игла страха. — Со мной делай, что хочешь, но моя семья! Как ты посмел тронуть мою семью!

Так вот оно как? Миранис усмехнулся, покорив себя за медлительность: надо было раньше поговорить с Рэми. Надо было, но теперь уже что? Поздно.

— Рэми, позволь объяснить, — вмешался Вирес, но Рэми уже не слышал никого и ничего.

В закатном мареве его глаза, руна на его лбу, сверкали как звезды, и аромат его сил горчил гневом. Сладостным гневом. Боги, это же высший маг, маг! Сильный и властный, а вел себя как изнеженная собственной добротой девчонка.

Миранис приподнялся со змея, довольно облизнул губы. Гнев Рэми сочился по зале синим туманом, кружил хороводы вокруг колонн, тревожил внутри зверя, и Миранису нравилось это чувство. Нравилось видеть Рэми таким, каким он был когда-то: непокорным, дерзким, с горящей на лбу руной. Нравилось то острое чувство опасности, которое будил в нем телохранитель. Нравилось, потому что в первый раз после посвящения Рэми был не покорным, опутанным узами целителем судеб, а другом, побратимом. Равным.

Улыбаясь, уже не чувствуя и капли страха, Миранис спустился по ступеням, проигнорировал тихий окрик Виреса и улыбнулся, заметив довольную усмешку Кадма. Телохранитель силы понимал своего принца. Тоже смотрел на Рэми с любопытством и даже какой-то гордостью, и Миранис вдруг пожалел, что в этом зале был отец и его телохранители. Мешают. И ему, и Рэми. И Кадму, и появившимся, почуявшим запах опасности Тисмену и Лерину.

Миранис остановился рядом с Рэми, поймал его гневный взгляд и спросил тихо, едва слышно, но зная, что его услышат:

— Что тебя разозлило, друг мой?

И спокойный голос его, как и всегда, утишил гнев телохранителя. С Рэми надо разговаривать. Всегда разговаривать. Быть искренним. И этот урок Миранис усвоил уже давно.

Жаль, что позабыл.

— Как ты смеешь отсылать мою семью в Виссавию? — спросил Рэми, и в глазах его опять заиграло синее пламя.

Злится. И сила его все так же лучится синим светом, пьянит, как дорогое вино. Только вот злить телохранителя, увы, слишком чревато, да и за чужие ошибки Миранис не особо желал расплачиваться. Своих по уши хватает.

— Твою семью? — тихо переспросил он. — Кого именно?

— А то ты не знаешь? — прошипел Рэми. — Мою мать, Лию, Аланну…

Вот как? И Миранис вновь не сдержал язвительной усмешки:

— Аланну? Ты, надеюсь, помнишь, что она не только твоя невеста, но и моя сестра, хоть и незаконорожденная? И с ней я имею право делать что хочу, до вашей свадьбы. Если она будет.

— Ты! — выдавил Рэми. — Ты дал мне слово!

— Так я его и не забираю, друг мой, — осторожно ответил Миранис. — Но мы ведь не знаем, что ты вытворишь завтра?

— Угрожаешь мне?

— Я? Я всего лишь надеюсь, что твой драгоценный клан не вскружит тебе голову настолько, что ты сам забудешь о своей семье, о своей невесте, как и о службе мне. И нет, я не отсылаю твоих, — он акцентировал слово «твоих», — родных в Виссавию. Я лишь подумал, что тебе будет спокойнее, если они окажутся рядом с тобой. Так что незачем на меня злиться, друг мой. Я делал это не для того, чтобы тебя наказать.

— Рядом со мной? — переспросил Рэми.

Гнев на миг угас в его глазах, сменившись искренним испугом. И Миранис вдруг понял, что Рэми на самом деле боится клана. Всерьез боится. Но пока ничем помочь не мог и помогать не собирался, да и мучить больше даже не думал:

— Это я повезу Калинку в Виссавию. И ты, мой друг, будешь нас сопровождать, как мой телохранитель. Не как наследник Виссавии, так что не бледней, не смотри на меня так затравленно, мы съездим и вернемся, вместе, я не собираюсь тебя там оставлять. И чтобы ты не бесился, гадая, что тут с твоими родными и не пытались ли их вновь достать, вы все едете с нами. Твой брат, твоя сестра, твоя мать. И твоя невеста. Надеюсь, никого ни забыл?

Рэми отпрянул от принца, покачнулся, и Миранис с трудом сдержался, чтобы ему не помочь. Но Рэми слишком горд… пока он еще не отдает себе отчета в своей слабости, но стоит его только пожалеть, и вбеленится так, что во всем замке будет жарко. А у Мираниса не было сейчас сил его успокаивать. Как и желания его дразнить.

— Ты же понимаешь, что твою мать пытались убить, потому что хотели достать тебя, не так ли? Хорошо понимаешь? — спросил он. — Твои родные это твоя слабость, и не только я это понимаю. Потому, наверное, будет лучше, если на время мы уйдем в Виссавию.

Чтобы выжить… но этого Миранис вслух не сказал. Хватит Рэми и без того забот.

— Что за глупость, — еще не верил целитель судеб. — В Виссавию не пускают чужих. Еще Калинку, как невесту вождя, может, и пустят, но тебя… наследного принца? Право слово, зная виссавийцев, если только…

— … если только? — переспросил Миранис.

Рэми вновь задышал тяжело, вновь ореолом вспыхнула его сила, и в следующий миг телохранитель схватил принца за ворот рубахи, заглянул ему в глаза и прохрипел:

— Значит, мне не причудилось… она была здесь! Что она тебе сказала?

— Рэми, уймись!

— Что? — выкрикнул Рэми.

А Миранис лишь жестом остановил бросившихся к нему телохранителей, вырвался легко из хвата Рэми и спокойно ответил:

— Я не обязан отвечать на твои вопросы. Все решено. Мы едем в Виссавию. Почему и как… это не столь и важно. Это мое решение, и ты, как мой телохранитель, его примешь и отправишься со мной.

— Мир, я прошу, — взмолился Рэми. — Объясни мне.

И на миг стало его жаль. Мир вдруг вспомнил того мальчишку, которого встретил почти год назад. Больного, напуганного беглеца. Внешне Рэми изменился с тех пор, сильно изменился, а вот внутренне… все еще бежит от своей судьбы. От Виссавии. Но как долго он будет бегать?

И Миранис вдруг с грустью понял, что пока Рэми не разберется со своим кланом, он не будет до конца принадлежать Кассии. И Миранису. Боги…

— Зачем? — как можно спросил Миранис. — Никому не будет легче от этих объяснений, ни тебе, ни мне. Так зачем тревожить твою душу?

— Это из-за меня?

Хотелось бы соврать, видят боги, хотелось, но целителю судеб не соврешь.

— Не задавай вопросы, на которые не хочешь услышать ответа, друг мой, — мягко ответил Миранис и отвернулся, вновь направляясь к трону. Знал, что Рэми не будет больше задавать вопросов, не осмелится. И похолодел, когда вслед ему полетело:

— Ты не хочешь отвечать, так она ответит.

Миранис обернулся и еще не успел спросить кто это «она», как взгляд Рэми засветился другим, белоснежным светом. И опять, как когда-то, выросли за его спиной крылья, ударили в колонны зала, поднимая ветер, и закатное марево показалось Миранису зловещим. Сейчас Рэми показывал другого себя, незнакомого, оттого опасного. Зашуршал за спиной щит, опущенный над отцом Даром, и глаза Рэми наполнились легкой грустью. Он понял. Почувствовал. И их страх, и их сомнения, и их непонимание. И Миранис вдруг понял, насколько Рэми на самом деле одинок. Насколько непохож на них. Насколько уникален. И насколько редок… как драгоценный камень. Красивый и баснословно дорогой. И этот камень был в его, Мира руках. И Мир его не упустит.

Как и Кадм и Тисмен. Они так же спокойно, ничего не боясь, подошли к Рэми, встали за его спиной, и Кадм положил руку целителю судеб на плечо, прошептал ему на ухо:

— Что бы ты не сделал, что бы не решил, помни, мы на твоей стороне.

— Так ли? — усмехнулся Рэми.

— Ты до сих пор сомневаешься, брат? Когда я встал против тебя, Рэми? Или Тисмен, или Лерин? Да и Миранис… если подумать. Принц сглупил, сильно сглупил, но ты же видишь правду, ты, целитель судеб, все видишь… так почему сомневаешься?

И Рэми, посмотрев вдруг на Мираниса, ответил:

— Нет, давно уже не сомневаюсь.

И сразу же повеяло, окутало знакомой до боли тревогой и чужой, необъятной силой. И Миранису не пришлось оборачиваться, чтобы узнать, кто их вновь посетил. Не хотелось оборачиваться…

Ее сила была сейчас совсем иной. Она сплеталась с силой Рэми, дополняла ее. Плакала материнской печалью, томила душу невысказанной тоской, и Миранису стало ее жаль… жаль ее горькой любви, ее беспросветной муки… она любила своего будущего вождя. Она тосковала по нему, исходила грустными слезами. Она была рада его увидеть сейчас, но дикой и мучительной была эта радость… она знала, что его разгневала, и его гнев мучил ее сильнее любой пытки.

И только сейчас Миранис понял, насколько сильна любовь виссавийцев к их вождю. Мучительна и болезненна, навеяна магией. Дорогая цена за покровительство богини, за совершенное их предками предательство.

Мир вздохнул и встал по левое плечо Рэми, посмотрел на хранительницу и почти ее не узнал. Она стояла перед ними, такая хрупкая, тонкая и… несчастная. Она мелко дрожала, будто от холода и опустила голову так низко, что прямые черные волосы закрыли ее лицо и не было видно ее слепых глаз. Она так походила на жестко наказанного ребенка, что сердце Мираниса кольнула жалость.

Мираниса, как ни странно, не Рэми.

— Подойди… — позвал он, и голос его резанул холодом. Миранис вздрогнул. Он знал этот холод, так часто слышал его в голосе Армана, но Рэми… Рэми жалел всех, всех старался понять, так почему же теперь…

И пока Миранис удивленно смотрел на застывшее лицо своего телохранителя, взмылись пеной белоснежные одежды хранительницы, и гордая, всесильная служительница богини упала перед Рэми на колени, коснулась лбом пола, и черные волосы ее расплескались по синему ковру.

Но в Рэми не было и капли жалости. Взгляд его искрил бело-синим, сила его, чистая и чужая сила виссавийского наследника, сплеталась с силой целителя судеб, руки плавно поднялись, ладонями верх, и тонкие пальцы перебирали невидимые нити… Аши… в нем проснулся и поднял голову Аши. Безжалостный, бескомпромиссный Аши, тот, с кем даже Миранис не совсем хотел встречаться.

— Посмотри на меня, — приказал Рэми, и хранительница подчинилась.

Экстаз… на ее лице был экстаз жрицы, смотрящей на своего бога. Бескомпромиссная любовь, от одного вида которой Миранису стало плохо.

Но Рэми будто ничего не замечал. Тонкие пальцы его скользнули по вискам хранительницы, вбирая ее воспоминания. Миранис не знал, что увидел Рэми, но гнев его телохранителя стал более осязаемым, тяжелым. И опасным. Рэми милостив, Аши в нем, увы или ура, нет.

— Мой вождь… — прошептала хранительница.

— Я не твой вождь.

— Но им будешь…

— Ты хочешь меня насильно им сделать? — засмеялся Рэми. — Меня? При живом дяде? Ты плохо меня знаешь, хранительница!

И Миранис, кстати, с ним согласился. Рэми можно убедить, его нельзя заставить. И ни хранительница, ни ее богиня этого, видимо, не знают.

Впрочем, оно и к лучшему.

— Я знаю, что тебе нельзя оставаться тут! — вскричала вдруг хранительница. — Однажды он убьет тебя, слышишь! Уже убил! Я видела глазами богини все, что он тебе сделал! Видела раны на твоем теле, на твоей душе, так почему, почему ты до сих пор хочешь оставаться рядом с Миранисом? Рядом с его телохранителями? Почему хочешь защищать их страну? Их, не свою? Почему, наследник?

И Миранис вдруг с болью понял, что она, увы, права. И все, что она сказала — горькая правда. Миранис действительно ранил своего телохранителя, потерял его доверие. Рэми действительно меньше принадлежит Кассии, чем Виссавие, ведь его родители — не кассийцы. И если бы Миранис был на его месте…

— Видишь ли… — Рэми опустился перед хранительницей на корточки, посмотрел в ее невидящие глаза, и Миранис вздрогнул… какой же глубокий у целителя судеб взгляд. И совсем же не жестокий, понимающий. С легкой грустью и презрением. И слова его ранят в самое сердце своей правотой:

— Убил. Но после этого вернул из-за грани. Знаешь, как искренне он меня оттуда звал? Как терпеливо вел обратно в мир живых? Как молился нашему отцу, Радону, чтобы тот избавил меня от мучений? Знаешь, что он не спит с тех пор, мучаясь осознанием, что сам, своими собственными руками, увел за грань того, кто поклялся ему служить, своего побратима?

Да откуда же он…

Миранис отвернулся, впервые пожалев, что он слышит этот разговор… только не уши же затыкать? Теперь придется дослушать, видят боги, придется.

— Вождь тоже мучился, но его ты не слышишь…

— Нет, — ответил Рэми. — Потому что вы его слишком хорошо «слышите». После того, что сделал Миранис, его высекли его же телохранители. Вы… вы не сказали вашему вождю ничего. Даже слова плохого. Вы и сейчас ему позволяете слишком многое, не так ли? Как маленькому ребенку, вы позволили ему утонуть в его боли. Но… сколько можно оплакивать близких? Сколько можно погружать всю страну и скорбь? И может ли такое себе позволит не кто-то… сам вождь!

— Так исправь это…

— Я не намерен ничего исправлять, — улыбнулся Рэми, и Миранис узнал эту улыбку. Ой узнал. С той же улыбкой Рэми год назад оказывался стать его телохранителем. С той же улыбкой Аши в нем говорил, что Миранис не достоин такого телохранителя. И долго, ой долго пришлось Миранису убеждать Рэми в обратном.

Только бы и Элизар не убедил.

— Ты не понимаешь… — выдохнула хранительница. — Ты не знаешь о нас ничего!

— Я знаю, что вы бросили моего брата в беде, когда ему была нужна ваша помощь. Хотя дороже его в этом мире у меня нет. Даже ради моей памяти вы и не подумали ему помочь.

— Твоему брату помогал повелитель Кассии, куда же более?

— И Миранис. Он вытащил Армана из деревни. Он покровительствовал ему в замке. Он даже слова не сказал Арману, даже не думал его наказать, когда Арман недавно пошел против него. И он никогда бы и никому не позволил его ранить… потому что это его друг. А вы, что сделали вы?

— Наши люди исцеляют…

— Я и ты знаем, почему они исцеляют. Знаем, что это не совсем из милосердия, не так ли хранительница? Я видела, как целители с презрением отворачивались от тех, кому была нужна помощь, но я не видел в их душах жалости. Ни капли.

— Почему мы должны помогать убийцам? — воскликнула хранительница.

— Убийцам? — улыбнулся грустно Рэми. — Вы и тех людей не пожалели, что погибли в том поместье… где должен был умереть я. Вы не помогли их близким избавиться от скорби. Вы не помогли Арману, мальчику, который только что потерял самое дорогое. Вы идете по легкой дороге, собирая уважение и восхищение… но я-то знаю, что там нечем восхищаться. Я вижу… и мне больно от того, что я вижу… что вы забыли, что такое милосердие. Вы не умеете любить кого-то кроме вашего вождя, вашей богини и вашего клана. Вы умеете судить, но не умеете понимать и прощать…

— А ты прощаешь слишком многих! — ответила хранительница. — Но не прощаешь нас!

— Нет, я помогаю тем, кто нуждается в моей помощи. Вы… вы не нуждаетесь. Вы сами загнали себя в ловушку, своей слепой любовью к вашему вождю. И не мне вас оттуда вытягивать, вы должны это сделать сами

Ой как же он в себе уверен. Так уж и не ему. А Рэми встал, отошел от хранительницы на шаг и продолжил.

— Миранис был уверен, что я его пытаюсь убить, и все равно полез меня спасать. Знал, что отец его не простит, и все равно пытался, даже насильно, сделать меня своим телохранителем, тогда как повелитель меня приговорил. И ты мне рассказываешь о своей любви? Но жив я сейчас не благодаря тебе, не благодаря вашей защите, благодаря совсем другим людям. Презренным кассийцам, которых ваши целители отказываются исцелять.

— Нериан… прошу.

— Не смей меня называть этим именем! В последний раз я слышал его от своего дяди, когда мне было шесть лет, когда он меня чуть было не убил.

— Прошу…

— Просишь? — спросил вдруг Рэми. — Мой дом тут, а не в Виссавии, тут мои друзья, тут мои родные. Те самые, которых вы в упор не видите, которых унижаете такими письмами, как то, что ты написала Миранису. Тут все, что мне дорого. И да, я поеду в Виссавию с Миранисом, на время, но не думай, что тебе это поможет. Что вам всем это поможет.

— Наследник…

— Я отказался от наследства в тот самый миг, когда Виссавия не дала мне убить Алкадия.

— Ты не понимаешь…

— Нет, хранительница. Я не хочу понимать. Вы хотели, чтобы я вернулся в Виссавию? Я был готов это сделать. После того, как помогу Миранису. Но пока Алкадий жив, пока наследнику Кассии грозит опасность… я его не оставлю.

Только было бы Миранису легче от этих слов?

Определенно нет. Он смотрел на Рэми, на хранительницу, и впервые в жизни задавался вопросом: а стоит ли его жизнь жизни целого народа?

Рэми нужен в Виссавии, в этом сомнения больше не было. Необходим. И Миранису он необходим… но…

И принц отвернулся от хранительницы, бросив Рэми.

— Заканчивай это, прошу.

— Мир, — выдохнул Рэми, и принц вздохнул с облегчением: хранительница исчезла и в замке снова можно было дышать.

Завтра… что будет завтра? Что будет в этой Виссавии, Миранис не знал. Но знал одно точно: если ему суждено умереть, Рэми он за собой не потащит.

***

Рэми не знал, что его потянуло в ночную синь. Не знал, как оказался на вершине горы, глядя, как купается в облаках огромное солнце, но знал одно… Аши… он вновь слышал Аши.

«Ты мне не рад?»

«Ты всегда был со мной…»

«Растворен в тебе. И могу так же раствориться в любой миг, только скажи…»

«Это сложно, наверное, забыть себя, — грустно улыбнулся Рэми. — Жить чужой жизнью. Прости. От момента посвящения я о тебе не думал…»

«Потому что я все же был рядом. В тебе. Но я не могу спать, видя, как он тебя мучает…»

«Аши…»

«Как вы оба друг друга мучаете…»

Рэми промолчал. Он раскрыл за спиной крылья и ринулся в серый полумрак облаков…

Внутри облака походили на густой белый туман… внутри облаков казалось, что он один на этом свете, и сейчас это одиночество было ему необходимо.

«Ты тоже разочаровался в людях?» — спросил вдруг Аши.

«Нет, — спокойно ответил Рэми. — Я просто хочу побыть один. Подумать…»

И на этот раз Аши ничего не ответил. Но и растворять его в себе Рэми не спешил. Он помнил отчаяние в душе хранительницы, помнил собственный ответный холод, холод Аши, и это ему не нравилось.

Ему сейчас все не нравилось. Душило какое-то странное предчувствие и страх… он вновь увидит Элизара…

Но не сможет, как в детстве, подбежать к дяде, уткнуться лицом в его белые одежды, услышать его тихий, полный нежности голос… не сможет… как и не сможет забыть его перекошенное ненавистью лицо и его слова… сказанные почему-то по-кассийски.

— Не хочешь возвращаться в Виссавию, так сдохни!

И не будет телохранителей, братьев, которые встанут на его сторону, и с дядей придется бороться самому. И Рэми не знал, сумеет ли он.

Эпилог. Виссавия

Утро встретило золотистым солнцем, пробивающимся через едва заметную дымку, обильной росой и запахом отцветающих лип. Рэми бы предпочел дождь: в Виссавии, насколько он помнил, всегда было похоже и красиво. А он любил непогоду. Любил тогда уют и тепло собственного дома, долгие разговоры вечерами, близость людей, которые а такие дни не стремились сбежать на улицу.

В Виссавии не знают, что такое непогода, боль. В Виссавии стремятся к идеалу, который так сильно развращает, делает слабым… люди, не знающие лишений, не смогут оценить тот покой, которым их окружили с самого детства.

Люди, которые не знают, что такое боль, охотно причиняют боль другим. И виссавийские целители, нежные и утонченные, оказываются на проверку бездушными тварями. Но Рэми не хотел, не стремился этого менять. Это не его забота, богини и вождя. А он… его место тут… рядом с братом и с Миранисом. И тут он, наверное, все же счастлив.

Белела среди зарослей ажурная беседка, журчал в ней фонтан, украшенный утонченными статуями русалок. Блестело в лучах солнца за беседкой озеро, укутанное мягким маревом, ласкало на волнах цветы липы.

Медленно поднимаясь по ступенькам, Рэми вспомнил, как пришел сюда в первый раз. Больной, беспомощный… пришел за помощью к своему принцу…

— О чем ты думаешь, Рэми?

Стоит о нем подумать, и он появится. Он, а вместе с ним и другие телохранители. Не оборачиваясь, Рэми улыбнулся, закрыл глаза, прислушиваясь к пению птиц, вбирая в себя красоту магического сада. Он знал, зачем сюда пришел. Но… не хотел себе в этом признаваться.

— Я думал, ты готовишься к поездке, мой принц, — сказал Рэми.

— А что к ней готовиться? За всем следят харибы и слуги, нам… нам в таких делах лучше слушаться и не мешать. Все еще боишься выезда в Виссавию?

Дивный вопрос. Дивным, пожалуй, будет и ответ.

— Нет, мой принц.

И в самом деле не боится. Да и боялся ли когда-нибудь всерьез? Не самой Виссавии Рэми боялся, своего разочарования. Полного крушения детских воспоминаний, теплых, пронзенных светом. И… мучительно сладостной власти магии. Другой магии… не кассийской. Более мягкой, ласковой. Более… близкой.

Но Рэми не быть вождем Виссавии. Дядя женится, у Калинки родится наследник, и Рэми, наконец-то, будет свободен от навязанных ему обязательств. Еще немного… еще чуточку…

Журчание фонтана успокаивало, мягкий солнечный свет, запах лип, дарили умиротворение, и Рэми даже не вздрогнул, почувствовав на плече руку принца.

— Прости, — сказал вдруг Миранис. — Только слушая твой разговор с хранительницей, я понял… насколько заплутал в лабиринте своих страхов. А ведь еще совсем недавно было не так. И когда я тебя в первый раз встретил в том лесу, когда ты мне в первый раз спас жизнь, когда мы побратались, я уже знал, что ты будешь моей опорой, моим другом, которому я могу доверять. Прости, что я об этом забыл… прости, что дал играть со своим разумом.

Какой-то он другой… сегодня они все, наверное, другие. Искренние. И Рэми обернулся, искренне улыбнулся своему принцу, положил на миг свою руку на его, даруя магией успокоение и шагнул к перилам, за которыми спало лесное озерко.

Там, где-то в глубине, живет русалка… там, густых прибрежных зарослях, скрываются магические твари Мираниса и Тисмена. И вчера этот мир казался своим, так почему же сегодня кажется, что Рэми со всем этим… прощается?

Какое горькое и, увы, правдивое слово… он пришел сюда проститься.

— Я тоже виноват, мой принц, — ответил Рэми. — Я дал тебе сойти с ума. Я, носитель Аши, позволил окутать тебя чужой ложью.

Именно, что позволил.

Рэми скользнул взглядом по чуть тронутой ветерком глади, не зная, радоваться или нет. Он вновь слышит Аши… может, все же растворить его в себе? Заставить замолчать?

Ты на самом деле этого хочешь?

Нет, не хотел. Был бы Аши рядом, помогал бы своими советами, наверное, всего этого не было бы. Ни этой нелепой смерти, ни этой нелепой ссоры с принцем. Боги, ну кому это на самом деле нужно? У них врагов не хватает, что они пошли друг против друга…

И действительно… но Миранис ведь виноват гораздо больше тебя. Он впустил в свое сердце тьму.

А Рэми не впустил? Не позволил гневу, обиде, боли затмить себе разум? Телохранители были правы, надо было сразу всыпать принцу. Надо было пойти за помощью, надо было вразумить Мира. Ведь, боги, это же друг, брат…

Надо было, но это уже в прошлом, Рэми. Ты же знаешь, что в прошлом. Вы все поняли. Вам пора идти дальше.

Только вот куда идти? Как спастись? Спасти Мираниса от Алкадия? Как спасти себя от тяжести обиды на Виссавию? На дядю? Боги, как?

— Почему мне кажется, что я со всем этим прощаюсь? — спросил вдруг Рэми. И за спиной раздался горький смешок.

— Может, потому что ты и в самом деле прощаешься?

Рэми в это не верилось. Он знал, что не забудет ни этого утра, ни слов Мираниса. Не забудет того покоя, который подарила ему, наконец-то, Кассия. И брата… которого обрел так недавно. Виссавия… в Виссавии у него нет никого. И ничего.

— Ты тоже думаешь, что я поддамся сладости покровительства богини? Виссавийской лжи и лицемерию? Их жестокости, происходящей из наивности? — и почти шепотом добавил: — Ты на самом деле думаешь, что я тебя брошу?

— Я думаю, что ты выберешь правильно, Рэми, — и Рэми узнал, наконец-то, того шального, но мудрого друга, перед которым склонил недавно голову. — И… увы, тебе придется выбирать между Кассией и Виссавией. Не между мной и Виссавией.

Мудро, да не совсем. Кассия так же нуждается в его помощи, как и Виссавия, если не больше. И это из-за Виссавии пришел в Кассию Алкадий, из-за Виссавии пытается получить власть в Белых землях, из-за нее охотится на Мираниса, стаскивая его с трона.

И Виссавия не дала Рэми исправить ее же ошибку! Но… Рэми опустил голову, сжав с силой перила беседки. Один вопрос он все же должен был задать.

— Мир… — прошептал Рэми, внезапно слабея. — Тебе действительно так тяжело… потому что я твой телохранитель? То, что ты сделал… ты сделал потому что тебе ненавистно, что я рядом, правда?

И застыл, мучительно ожидая ответа. Он знал, чувствовал, что Миранис подбирает ответ, и его молчание, ожидание было мучительными… Рэми взмок, по позвоночнику его пробежала капелька пота и, казалось, что ответа не будет никогда, когда Миранис начал говорить:

— Да, мне должно быть тяжело, не так ли? Потому что ты тот, кого любит народ и ненавидят слабые арханы? Потому что ты сверкаешь так, что глазам больно? Потому что рядом с тобой все кажутся себе… нечистыми, слабыми, беспомощными? Когда в тебе поднимает голову целитель, кажется, что ты утопишь весь мир в своей любви и милосердии. Когда в тебе говорит Аши, каждое твое слово режет своей правотой… и, как и твои виссавийцы, ты бываешь безжалостным в твоей правоте.

Рэми молчал… сжимая с силой перила беседки. Ждал. Ждал, пока Миранис выскажется.

— Да, Рэми, рядом с тобой тяжело. Тяжело быть твоим принцем. Тяжело быть выше тебя, а при этом казаться менее заметным. Но, ради богов, ты напомнил мне, что я не твой принц, я твой друг, твой побратим… я всего лишь сосуд, ожидающий не Нэскэ, ты же… ты же уже сейчас носишь себе душу одного из двенадцати. И, если мы с этой ношей родились, ты, дитя Виссавии, взвалил ее на свои плечи сам! Ты сам, боги, принял в свою душу проклятого телохранителя…

— Я не дитя Виссавии! — выдохнул Рэми. — Я твой телохранитель, Мир.

— И если бы не ты, я был бы уже давно мертв. И, верь мне, я это помню. Всегда помню.

— Мы давно уже квиты… ты тоже меня много раз спасал, — тихо ответил Рэми, слыша, что его голос сипит… боги, почему он не может быть спокойным вот сейчас… вот прямо сейчас… почему опять пахнет силой, опять течет меж пальцев, сплетается клубами синий туман, и Миранис это видит. Не может не видеть. Вновь подходит, вновь кладет ладонь на плечо, успокаивая, умиротворяя.

— Мой принц! — резко обернулся Рэми.

Столкнулся взглядом со взглядом Мираниса и замолк… не находя слов. Откуда в нем столько печали и боли? Рэми сам не понимая что делает, поднял ладони, хотел коснуться висков Мира, забрать эту проклятую боль, но Мир вывернулся, усмехнулся горько и сказал:

— Мы братья. Влипать и вытягивать друг друга для нас так же естественно, как и дышать. Не так ли? Но, вообще-то я не это хотел тебе сказать. Я хотел, чтобы ты понял. Что бы не было в той Виссавии, что бы ты не решил, ты всегда останешься моим другом, Рэми. Даже если не будешь больше моим телохранителем, даже если перестанешь вдруг быть носителем Аши, я не отвернусь от тебя… никогда. И хочу, чтобы ты об этом помнил, брат.

Но… Рэми опустил руки, посмотрел в белоснежные доски под своими сапогами, не зная, что и ответить. Миранис его… отпускает? Но хотел ли Рэми этой свободы… скорее нет, чем да.

Но это потом… боги, это все потом.

— Никто от нас не отвернется, — сказал стоявший за Миранисом Кадм. — Мы братья, Рэми, и этого никто никогда не изменит.

— Вам не придется…

— Не оглядывайся на нас, Рэми, — сказал вдруг Тисмен. — Ты сам когда-то говорил, что мы взрослые люди, высшие маги, воины, если даже ты уйдешь в свой клан, мы справимся. А если не справимся, это не твоя вина. Всех не спасешь.

— Ты… — сжал кулаки Рэми. — Пока тебя убить можно лишь убив Мираниса… и меня заодно. Надеюсь, ты это помнишь!

— Да, Рэми, мы это помним, — ответил Лерин. — Очень хорошо помним. Но не потому тебя защищаем, совсем, целитель судеб. И уже давно не ради Аши. Надеюсь, ты об этом будешь помнить, когда тебе в следующий раз понадобится чья-то помощь.

— Повелитель чуть меня не убил. А тоже…

Но Миранис его оборвал:

— Я не мой отец. И никогда не хотел тебе навредить всерьез… видят боги, не хотел, даже когда меня окутывало это проклятое заклятие. Ты же знаешь, Рэми. Знаешь, что уже много раз был в моих руках слабый, беспомощный. Знаешь, что был бы мертв, если бы я этого на самом деле захотел… знаешь, ты ведь никогда не был дураком, правда? Да, я поддался этому заговору, да, я позволил себе тебя ударить, но… а они, — и он показал на телохранителей. — Они ведь никогда не дали тебе повода в себе сомневаться, не так ли? Они хоть раз отвернулись от тебя в битве? Хоть раз встали не на твою сторону?

И Рэми хорошо знал ответ на этот вопрос.

— Я знаю… — оборвал он Мираниса и искренне обрадовался, когда на дорожке к беседке появился хариб принца. — Спасибо… вам всем спасибо.

— Нам пора, — поклонился принцу, телохранителям хариб.

— От нас отвязаться гораздо сложнее, чем тебе кажется, малыш, — сказал Кадм, когда Рэми прошел мимо него. — Для тебя невозможно. Ты ведь никого не убиваешь… не так ли? Но никто из нас никогда не будет тебя неволить. У тебя своя судьба. У нас своя. И только дурак этого не понимает.

А Рэми лишь окинул магический сад тоскливым взглядом. И все же почему кажется, что он его видит в последний раз? Ну вот почему?

— А теперь тебе придется вспомнить, что ты телохранитель наследного принца Кассии, а не принц Виссавии, — холодно вырвал его из мечтаний Лерин.

***

Рэми вслед за принцем медленно спускался по широким белоснежным ступенькам, радуясь, что все внимание доставалось Деммиду, Миранису, и идущей меж ними принцессе.

Темно-синие одежды, мягкий аромат духов, блестевшие в лучах солнца драгоценности… во всем этом великолепии Рэми терялся, но был и рад потеряться. А где-то там, за ними, охраняя свиту принцессы, шел Арман.

На площади перед главным входом в замок было многолюдно и как-то тихо… застыли по обе стороны ступенек статуи, столпились по обе стороны дорожки придворные, грызла алые губы в волнении Калинка. Все пестрило от пышных нарядов принцессы и ее свиты, и на их фоне одетые в фиолетовое виссавийские послы казались какими-то скромными, невзрачными. Говорили тихо, двигались незаметно, так что походили на прислугу, но были везде и всюду, направляя, успокаивая. Уделяя много внимания бледной принцессе, будущей жене их вождя.

Дядя женится? На ней? Даже не верится… впрочем, на принцессу Рэми старался не смотреть. Он лишь заметил, что Аланна и еще несколько архан пытались успокоить Калинку, но сам чувствовал только одно: Мираниса.

Его неожиданно сильное беспокойство сжигало изнутри телохранителей, но больше всего доставалось Рэми. Остальные не желали брать на себя часть работы, вне обыкновения свалив щиты принца на одного Рэми. Неожиданно… а ведь раньше на всех важный встречах Мираниса подстраховывали по крайней мере два телохранителя. А теперь что, аж так доверились Рэми?

«Не обольщайся, — отрезвил идущий рядом Лерин. — Держать щиты ума много не надо, нужно старание. Мы понятия не имеем, что ждет за аркой, потому и черпаем силы у тебя. Чтобы не остаться беспомощными, если на нас нападут».

«Нападут»… Кто? Рэми скривился: в Виссавии боевых магов нет, даже если и нападут, с телохранителями не им тягаться. Ни с одним из них. И убрать оттуда Мираниса, если что, всегда успеют. Но вслух ничего не сказал, сосредоточившись на принце.

Вовремя: буря внутри наследника внезапно усилилась, шарахнув по щитам, хотя с виду принц был как всегда спокоен и улыбчив. Рэми прикусил губу, чтобы не застонать — ментальный удар был слишком сильным, Миранис же, как всегда, не тревожился об окружающих. Может, и вовсе не отдавал себе отчета, что излучает такую силу. Высший маг, чтоб его, такого лучше не злить, его гнев вполне убить может. Такому даже не возразишь, когда услышишь:

— Будь хорошим мальчиком и не натвори ничего, когда мы войдем в Виссавию. И без тебя там будет нелегко.

Вот опять… будто не было того недавнего разговора в беседке. После этой фразы Рэми задохнулся от удивления, пытался что-то сказать, возразить, спросить, когда это он и что, собственно, творил, когда взгляд его столкнулся со взглядом принца, и стоявший за Миранисом Лерин услужливо открыл щиты.

По Рэми бабахнуло так, что даже привычный к силе Мира, он не выдержал и упал на колени.

— Не думай, что меня это радует, — ледяным тоном сказал наследник, подавая руку. Чуть поколебавшись, Рэми помощь принял, удивляясь мягкости в голосе Мираниса. — Я и принцесса сосредоточим на себе все внимание, а ты, надеюсь, сделаешь все, чтобы нас поддержать.

— Да, мой принц, — выдохнул Рэми, чувствуя себя как зверь, пойманный в клетку.

— Мне не нужно твое «да, мой принц, Рэми». Мне нужно, чтобы ты не дал мне открыться перед виссавийцами. Ничего большего.

Рэми старался, видят боги, старался, но…

«Рэми!» — одернул Лерин, и Рэми вернулся мыслями на площадь, старательно укрепив щиты наследника..

«Внимательней», — прошипел в голове голос Лерина.

Спокойнее… — мягким шелестом вмешался Аши, и вмиг стало легче.

Рэми не говорил никому, что вновь начал слышать полубога, некогда было, да и волновать никого не хотелось. Не сейчас, когда они шли в Виссавию.

На миг спряталось за тучкой улыбчивое солнышко, и вокруг как-то зловеще потемнело. Захотелось, боги, как же сильно захотелось, чтобы виссавийцы передумали, не пустили их в Виссавию. Но этому не бывать… приказа самой богини не ослушается даже вождь. И если Миранис не уйдет в Виссавию, он умрет. А вместе с ним и Рэми. Себя жаль не было, со смертью Рэми сталкивался не раз и ее совсем не боялся, а вот принца отпускать к Айдэ вовсе не хотелось. Вот уж дяденька Аши обрадуется…

Когда они спустились со ступенек, посреди площади выступили очертания небольшой, в полтора человеческого роста, арки. Сначала едва заметные, ажурные контуры с каждым биением сердца, с каждым шагом их, становились все ярче, принимая чистый серебристый оттенок. Заклубился внутри арки густой белоснежный туман, дохнула чужой… и такой знакомой силой, и внутри Рэми разлилась предательская тоска.

Боги… он впервые за много лет почувствовал Виссавию. Ту, где бывал только ребенком. Ту, где несся но высокому, ажурному замку, к укутанной белоснежным фигуре. Где утопал в ласковых объятиях и горьковатом запахе жасмина, слушал нежное журчание его голоса, чувствовал аромат его силы… дядя… когда-то был другим. Когда-то.

И сегодня Рэми войдет в Виссавию как чужак, кассиец. Телохранитель из свиты наследственного принца, человек, которого виссавийцы, скорее всего, даже не заметят. И полог богов, который Рэми когда-то отобрал от Алкадия, поможет ему спрятаться…

Боги, как он не хочет возвращаться в Виссавию! И как он не понимает людей, которые так страстно хотели туда попасть!

Вчера утром Рэми принесли первую взятку. Придворный, не вошедший в свиту, всенепременно хотел попасть в Виссавию и преподнес тонкой работы золотой браслет, украшенный россыпью камушков. Наверное, дорогих, Рэми не приглядывался. Наверное, браслет был начинен магией и дарил что-то, что придворные считали ценным, Рэми не хотел знать. Браслет он вернул, но придворного в свиту взял. Скорее со злости и из-за раздражения: хочет Ферин идти в Виссавию, да ради богов! Но другим взяточникам отказал, дав понять: еще одна такая попытка и те не то, что Виссавии, двора повелителя больше не увидят, сгнив в провинции.

Рэми не был уверен, что может осуществить угрозу — он никогда ранее не использовал власть телохранителя, как и власть архана. Если честно, он даже не знал, как ее использовать — ведь его мягко, но верно держали вдали от дворцовых интриг и реальной власти. Как Миранис и телохранители, так и, как ни странно, брат.

То ли оберегали, то ли просто не доверяли, боясь, что он вмешается. Рэми опасался второго.

Да и придворные, которым Рэми отказал, должны были радоваться. В то время, как каждый при дворе мечтал попасть в загадочный клан целителей, Рэми мечтал остаться в Кассии.

— Я туда не пойду! — вторил его мыслям приглушенный голос Калинки.

Ее тотчас едва слышным шипением одернула седая, худая, как жесть, камеристка.

В честь первого свидания с женихом своенравную Калинку заставили-таки одеться прилично. Обычно струящиеся по плечам волосы были тщательно собраны под сетку из красного золота, тело скрывало до самой шеи тяжелое, расшитое драгоценными камнями парчовое платье и все это великолепие дополнял легкий, того же цвета плащ, скрепленный у шеи застежкой с крупным, кроваво-красным рубином.

Конечно, никаких швов, лишь россыпь тонкой работы застежек… великолепие, созданное харибой принцессы.

В тяжелом платье Калинка двигалась неуверенно. Под обилием синих завитушек лицо ее казалось непривычно бледным, что было особенно заметно на фоне ярко-рыжих волос. Глаза потухли, губы были искусаны до крови, да и сама она выглядела так, будто ее на казнь вели, а не смотрины.

Она боялась. Здесь, за спиной Мира, Рэми чувствовал ее страх и вместе с другими телохранителями прикрывал принцессу щитами от цепкого взгляда посла Виссавии. А работая над щитами, сам он волновался гораздо меньше.

В белоснежном тумане арки показалась чья-то фигура. На миг охватила паника: только сейчас Рэми понял, как на самом деле боится первой встречи с дядей. Но вместо белого мелькнуло в арке коричневое и Рэми успокоился: коричневое в Виссавии носят хранители границы, а не вождь Виссавии. Значит, пытка встречи с прошлым на время откладывается.

Мужчина, вышедший из тумана был тонок по сравнению с мужчинами-кассийцами и одет так скромно на фоне разряженных придворных. Волосы его, прямые, черные, были собраны в тугой, до середины бедер, хвост, до самых кончиков волос оплетенный кожаным шнурком. Лица было не разглядеть: подобно как и у всех виссавийцев до самых глаз оно было скрыто под тонким шарфом.

В Кассии говарили что за тряпками виссавийцы скрывали уродство, но Рэми знал, что это не правда. Его мать — чистокровная виссавийка и красавица почище многих кассиек, да и Лия красива и изящна… как говорил Арман — излишне изящна, и при дворе приходилось за ней тщательно следить.

И Рэми, и Лия, стройные и изящные, явно пошли в родню матери. В роду отца все были подобны Арману: высокие, светлокурые, голубоглазые и тонкой кожей. Кровь же виссавийца наделила Рэми и его сестру темными, с синеватым отливом глазами, черными волосами и смуглостью, которая резко отличала их от брата.

У хранителя границы глаза тоже были темными, цвета плодородной земли. И взгляд, как и у всех виссавийцев — острый, пронзительный — быстро прошелся по свите принца и на миг остановился на Рэми. Этого мига хватило, чтобы вздрогнуть.

«Расслабься, — вновь вмешался Лерин, и Рэми с легкой обидой понял, что за ним, оказывается, очень даже присматривают. — Не привлекай ненужного внимания и все обойдется».

Рэми не сильно-то верил, что обойдется, только выхода у них, увы, не было.

***

Хранитель границы впервые оказался в Кассии и украдкой вдохнул сладкий запах отцветающих лип. Кассийцы даже понятия не имеют, каким сокровищем они обладают. Они портят природную красоту «изяществом» искусственных построек, типа вот того уродливого фонтана, который никогда не сможет заменить красоты утопающего в мягкой траве ручейка, журчащего рядом с домом хранителя.

Как давно он не был у того ручья? Как давно не видел он зелени лесов? Не вдыхал аромата цветущих трав? Не чувствовал всей кожей тепла солнечных лучей? О, милостивая богиня, слишком давно!

И как этим «гостям» понравится то, что они увидят в клане? Он не понимал хранительниц, не понимал, почему они сейчас решили пустить это посольство и показать всем их стыд… не понимал, но никогда не обсуждал приказов старших.

И все же он здесь не за этим. Предупреждал же Эдэлан — быть внимательным. Не делать лишних движений, не дать повода для обиды. Кассийцы ранимы, задеть их легко, сгладить оскорбление временами — невозможно.

Потому собраться, низко поклониться наследному принцу, вперить взгляд в мраморную плиту под ногами и шагнуть в сторону, уступая дорогу к арке. При этом проверить щиты, ни в коем случае не давая ни принцу, ни высшим магам из свиты Мираниса заметить своего волнения.

Стоило вспомнить об обязанностях, как исчезло очарование чужого лета. И тут же захотелось как можно скорее уничтожить арку перехода, восстановить целостность щита над Виссавией, а не стоять вот тут, на площади, под любопытными взглядами кассийцев… Их слишком много, а он, привыкший к одиночеству — всего лишь один.

Спас его принц, смело шагнувший в арку. Вслед за принцем исчезли в тумане и его телохранители в синих плащах. Виссавиец так и не успел толком разглядеть ни одного из них, да и не пытался. Гораздо больше дисциплинированных телохранителей волновала его разбалованная свита принца. Из глупости ли, из озорства ли, могли беспечные арханы повредить переход, отправив идущих следом вовсе не в клан Виссавии. И виноват был бы он, хранитель границы.

Но все проходило гладко. Одна за другой исчезали в тумане девушки из свиты Калинки, излишне, на взгляд хранителя, скуластые и ширококостные.

Одетые в тяжелые платья, украшенные драгоценностями, с размалеванными синей краской лицами, они казались неживыми. Рядом с ними тихими и более приятными взгляду тенями скользили скромно одетые девушки-харибки.

Когда поток фрейлин принцессы закончился, в переход один за другим начали входить арханы. Хранитель напрягся, ожидая от разбалованных, высокорожденных отпрысков чего угодно, но опасения оказались напрасными: шалить никто из арханов даже не пробовал.

Убедившись, что на площади не осталось, хранитель поклонился одиноко стоявшим среди моря разряженных придворных повелителю и его телохранителям и сам вошел в арку. Мелькнула вокруг пустота, отозвавшись в теле знакомым, но все еще противным вкусом паники, мелькнули вокруг звезды в хаотичном танце и хранителя вышвырнуло по другую сторону арки: в закатный замок Арама.

Ненадолго. Убедившись, что с гостями все в порядке, хранитель границы раскланялся. Пора было кому-то заняться восстановлением щита над кланом, наследным принцем и невестой вождя пусть занимается Арам.

Он свою работу закончил. Богиня, наконец-то!

***

Алкадий не успел. Даже жаль. Или не жаль… игра продолжается, и глупый принц и его телохранитель избежали одной ловушки, чтобы попасть в другую.

— Это будет даже интересным… — сказал он, входя в переход со свитой принца.

Наконец-то он познакомится с другим своим братом… спрятавшимся в Виссавии… может, тот будет удачливее Алкадия?

Больше книг на сайте — Knigoed.net

Content

Власть безумия. Телохранитель

Пролог

1. Миранис. Подлость

2. Арман. Жертва

3. Рэми. Смерть

4. Миранис. Скорбь

5. Арман. Брат

6. Телохранители. Правда

7. Рэми. Возмездие

8. Миранис. Телохранитель

9. Рэми. Пробуждение

10. Арман. Битва

11. Миранис. Встреча с Виссавией

12. Арман и Миранис

13. Рэми. Гнев

Эпилог. Виссавия