Борис Конофальский

ДЛАНЬ ГОСПОДНЯ

Глава 1

Монах долго осматривал его затылок и шею, просил крутить головой, наклонять и задирать ее, трогал и трогал отек пальцами, выдавливая из раны кровь и после этого сказал:

— Думаю… Слава Богу, кость в шее цела и зашивать рану не нужно… Вдруг начнет гнить, отставлю гною выход. Волосы вокруг выбрею. Так рана будет чище. Смажу серной мазью с шалфеем. Болит?

— Терпеть можно, — отвечал кавалер, пробуя вертеть шеей.

Рене, Роха и Бертье стояли тут же, молчали, смотрели и слушали монаха, и Максимилиан был тут, и еще сержанты. И поэтому разговор, который начал Рене, был Волкову особенно неприятен.

— Какая в вашей храбрости была необходимость? — спросил Рене, вертя его помятый шлем в руках. — Я у Бертье спросил, так он говорит, что вы пошли вперед сами.

— Туман был, — сухо ответил Волков.

— Туман? А может, ты храбрость свою показывал? Так тут и так все знают, что ты храбр до безрассудства, — на правах строгого знакомца фамильярно «тыкал» ему Игнасио Роха. Он взял из рук Рене шлем Волкова и попытался пальцами вытащить застрявший в «затылке» обломанный шип моргенштерна. У него не вышло, шип сидел намертво.

— Вся наша блестящая победа ничего бы не стоила, если бы вы сейчас были мертвы, — продолжал Рене.

Эти нравоучения раздражали кавалера, а еще монах так противно выскребал рану бритвой, что хотелось заорать на него. Он едва сдерживался, чтобы не послать офицеров к черту. Только Бертье встал на его сторону:

— Да будет вам, господа, ничего же не произошло, иной раз мне самому хочется встать в первый ряд, взять топор да позабавиться немного, тем более что кавалер пошел вперед из-за тумана. Я ему сказал, что его место под знаменем, а он сказал, что в таком тумане никто его там не увидит и что нужно поглядеть, кто там впереди.

— Кавалер, — продолжил Рене, — мы не смели бы вас упрекать в другом случае, это было бы вашим делом, где вам быть во время сражения, но вы наш вождь, а еще наш сеньор. Вы дали нам место для домов на вашей земле, дали нам землю для пахоты, и нам не хочется этого терять. Если вас убьют, а вы не оставите наследника, на Эшбахт сядет другой господин. Он может привести своих людей, а нас попросит вон. Так что ваша жизнь… Она не только ваша.

— Он прав, Фолькоф, — сказал Роха все так же фамильярно. — Ты уж либо заведи наследника, либо не лезь на рожон.

Кавалер молчал. Будь они хоть трижды правы, слушать их ему надоело. Волков оттолкнул руку монаха, который, кажется, закончил брить ему затылок, встал и пошел прочь от них. За ним отважился пойти только Максимилиан. Да еще монах.

— Господин, дозвольте смазать рану, — брат Ипполит бежал за ним с вонючей склянкой.

Кавалер остановился, дал монаху закончить работу. И тут к нему пришел немолодой сержант из людей Брюнхвальда. Волков помнил его еще по Ференбургу:

— Господин, эти сволочи машут тряпками с того берега.

— Машут? — Волков повернулся, стал приглядываться.

Солнце уже встало, тумана на реке почти не осталось, дымка легкая, да и только. Другой берег уже можно рассмотреть. Да, с того берега кто-то размахивал белым полотном. И еще один был, махал большой зеленой веткой.

— Вы бы не стояли так, господин, — сказал сержант и встал перед Волковым. — Не дай бог, найдется у них хороший арбалетчик, а вы без шлема.

— Нет, — отвечал кавалер, — они стрелять не будут, они хотят мертвяков забрать.

— И что? Отдадим? — спросил сержант.

— Пусть забирают, но ты спроси, чего хотят.

Сержант быстрым шагом пошел к реке:

— Эй вы, безбожники, чего вам? — орал он, подходя к воде.

— Парламентер к вам, примете? — кричали с того берега.

— Господин, — обернулся к Волкову сержант, — они спрашивают…

— Пусть едет, — сразу сказал кавалер, он все слышал.

— Господин Эшбахта дозволяет вам, безбожники, ступить на его землю, — прокричал сержант.

* * *

На лодке с двумя гребцами приплыл с того берега офицер и горнист, немолодой офицер и горнист. У обоих белые ленты на левых руках. Волков принимал их сидя, Рене, Бертье, Роха стояли за его спиной.

Трубач протрубил «внимание», офицер поклонился и сказал:

— Я ротмистр Майлинг из Перенгира.

— И что вам надобно, ротмистр Майлинг из Перенгира? — спросил Волков и был с ним невежлив, не стал представляться.

— Жены наших людей хотят знать, есть ли такие из наших людей, что остались живы и что сейчас находятся в вашем плену.

— Жены? — злорадно хмыкнул Роха.

— Ваши жены, наверное, знают, что их мужья всегда вели «плохую войну[1]», никого в плен не брали. Отчего же ваши жены думают, что с вами будут вести «войну честную»? — ответил Волков.

— Значит, пленных наших у вас нет? — уточнил прибывший офицер.

— Ни единого.

Офицер помолчал, вздохнул и сказал:

— Дозволите ли вы забрать тело капитана Пювера? И других павших.

Сначала кавалер не понял, о чем просит приехавший, а когда понял, так едва сдержался, чтобы не выказать радость. Неужели и капитан их тут погиб? Какая это радостная новость была. Но при этом горце Волков радоваться не стал, сдержавшись, он только сказал великодушно.

— Забирайте всех.

— Вы излишне добры к этим еретикам, кавалер, — сказал Роха, весьма недружелюбно глядя на парламентера и трубача, — нужно было послать их к черту. Он их папаша, кажется. А вот этих вот двоих, повесить.

Волков только махнул рукой. Нет, он не собирался усугублять неприязнь. Он подумывал о том, что впоследствии, если не придется отсюда бежать, с горцами лучше жить в мире. Ни к чему делать из них кровных врагов. Одно дело — война, и совсем другое дело — ненависть.

— Забирайте, но я не знаю где ваш капитан, — сказал он. — Может, он в реке.

Когда бой закончился, весь берег у воды был засыпан оружием и доспехами, которые горцы сбрасывали с себя, прежде чем кинуться в воду. Доспехи и оружие уже собрали. Мертвяки были уже не нужны, солдаты стащили с них доспехи и одежду, если она была хороша.

На берегу валялось девятнадцать человек. Еще семеро были изрублены в трех лодках, и были еще мертвые в воде, но тех никто не считал, может, капитан был среди них.

— Я позову сюда людей, — сказал парламентер, — мы поищем капитана.

— Шестерых будет довольно, — ответил кавалер, — и что бы все были без железа.

— Как пожелаете, господин Эшбахт, — офицер горцев поклонился и пошел к лодке.

— Так мы что, и капитана их зарезали? — тихо спросил Бертье, когда парламентер еще не отошел далеко.

— Кажется, что так, — ответил Волков.

— Ах, какое славное вышло дело, — скалился Роха. — Ни одного убитого у нас, а мы их целую кучу набили, да еще и капитана прикончили. Будут теперь знать, чертовы безбожники, как к нам соваться.

— И то верно, — сказал брат Семион, неожиданно для всех появившийся среди офицеров, — подумают теперь дети сатаны, как оспаривать волю Божью, как противиться Длани Господней.

Все были с ним согласны. Все улыбались, может быть, и иронически, но спорить со святым отцом никто не собирался. И Волков, не боли у него шея, тоже улыбался бы. А сейчас он только морщился от боли, пытаясь крутить головой.

* * *

Люди Волкова стали готовить завтрак, все после дела были голодны. Горцы приплыли, стали собирать мертвых. Помимо тех, что были убиты на берегу и в лодках, нашли еще одиннадцать мертвых в реке. Перед тем, как отдать этих, Роха пошел и потребовал, что бы с найденных в реке сняли доспехи.

— Моим ребятам не хватает доспехов, — говорил Скарафаджо, словно специально злил приплывших горцев, — ваши доспехи нам буду кстати.

Еще и смеялся при этом.

Горцы с мрачными лицами выполнили его требование беспрекословно, хотя он был с ними не только насмешлив, но и груб.

Трижды они плавали на свой берег, отвозили полную лодку своих павших. Но своего капитана так и не нашли.

— Многие потонули в реке, там, где глубже, — сказал Бертье, глядя на последнюю уплывающую лодку с мертвецами, — как мы их смяли и загнали в воду, так многие стали уплывать. Видно, не все успели весь доспех снять или не все умели плавать хорошо. Вот и капитан их там же, на дне, наверное.

— Лишь бы не выплыл, — сказал Роха.

— Да, — согласился с ним Рене, — лучше он пусть там лежит, чем здесь ходит.

* * *

Когда солдаты и офицеры стали есть, он есть не мог. Во-первых, болела шея, голову не повернуть, во-вторых, он не знал, что будут делать горцы дальше. Где они? Часть их все еще торчала на берегу.

Лодок у них теперь, конечно, было мало, но черт их знает, может, еще пригонят от Милликона. Там, у пирсов, этих лодок и барж десятки. А вдруг сунутся опять, только не в этом месте. Вряд ли, конечно, такое случится. В этот раз так им дали крепко, что теперь только самый сильный командир осмелится еще раз пробовать высадиться. Интересно, вправду ли капитан их погиб, или они врут, задумав что-то.

— Черта с два они теперь сунутся, — убедительно говорил Роха.

— Да, — соглашался с ним Берте, — разбредутся по своим домам, будут раны зализывать.

— Хорошо бы, если бы так было, — поддерживал разговор Рене, — если действительно их капитан погиб, точно разбредутся, пока нового не выберут им.

Волков ушел от них, был на берегу, смотрел на реку, на веселых обедающих солдат. Которым, кстати, нужно было платить за этот поход. Если офицерам он платить не собирался, они все понимали, знали, что воюют за свои домишки и наделы земли, что он им жаловал. А вот с солдатами такое не прошло бы. Двести пятьдесят монет, а то и триста, будь добр, приготовь. И чем больше дней он будет держать их на берегу, тем больше ему придется заплатить. Вместо радости от победы одолевали его все эти мысли да боль в шее.

Но Господь милостив, прибежал дозорный солдат с западного холма и сказал, что кавалера спрашивают господа, но дозорные их задержали.

— Представились? — насторожился Волков.

— Ага, говорят, что они соседи ваши, зовут их Гренеры.

— Пусти.

Да, это был его сосед и один из его сыновей.

— Идите, идите и кланяйтесь, Карл, — говорил сосед своему сыну слезая с лошади. — Кланяйтесь этому рыцарю. И я ему поклоняюсь.

Оба они кланялись немного обескураженному Волкову. Тот поклонился им в ответ.

— Надеюсь, вы помните меня, сосед, — говорил пожилой мужчина, — я был у вас по весне с двумя моими младшими сыновьями.

— Помню, помню, — отвечал кавалер, хотя помнил этого господина смутно, — только имени вашего не припоминаю.

— Гренер, Иоахим Гренер, а это мой сын Карл, мы из поместья Гренер, что в десяти милях отсюда вниз по реке. — говорил пожилой помещик.

— И что же вас привело сюда, друг мой? — спросил его кавалер. — Может, какая нужда?

— Да какая же нужда, наоборот, счастье, добрый мой сосед, счастье, которого я ждал многие годы, и виновник этого счастья — вы.

— Неужели? — не понимал Волков.

— Мужики мои ставят сети прямо сразу за вашей границей, пошли сегодня проверять их, а там мертвяк! Даже два! И по одежке совсем не наши, не лодочники, мы их по исподнему опознали, собаки горные, чтоб им пусто было. Я как раз недалеко был, они меня и позвали. А пока ехали, так еще нашли двоих, их течением вытолкнуло к траве, к берегу прибило утопленников. Плавают притопленные. Я уже думал, что баржа или лодка перевернулась, может, от жадности ее перегрузили дураки, а она и потони. Но нет. Вижу, порубленные двое. Видно, резали их перед тем, как в реку бросить.

Волков молчал, ничего не говорил, только чуть улыбался, глядя на соседа. И Максимилиан молчал. Стоял за его спиной. И сын соседа молчал, слушал отца почтительно.

А Гренер все говорил:

— Гляжу, как туман с реки сошел, так плывет лодка у моего берега, там эти псы горные, мертвяков своих ищут. Кричат нам, не видали ли мы людей, не спасся ли кто. Ну, мы и говорим, вон, дохлые плавают, забирайте, на кой нам их дохлятина. Ну, стали они вылавливать мертвых своих. И тут мы из их слов поняли, что крепко они получили. Говорили они, что столько много потонуло их, говорили, что всех не выловить. Я стразу на вас подумал. Думаю, никак, это мой сосед их проучил. Все же слышали, что вы их ярмарку пограбили, думаю, решили эти дураки сдачи дать, сунулись, а сосед-то мой не промах, опять их умыл. Вот я и крикнул сыну, говорю: «Седлай, Карл, коней, поедем, узнаем, как дело было». Всего час езды, и мы тут. Вот и приехали узнать подробности и поздравить вас. Уж расскажите, как тут было, я тоже в седле не один год провел под знаменами нашего герцога.

Вся эта речь была полна восхищения, и очень радовала кавалера. Правда, последние слова Гренер произнес без должного почтения. Волкову показалось, что не очень-то сосед жалует курфюрста.

— Рассказывать особо нечего, — отвечал он соседу, — узнал я, что они лодки пригнали сюда, решил поглядеть, к чему это, пришел, а они тут высаживаются. Ну, мы им высадиться не дали. Скинули в реку тех, кто вылез. Вон, три лодки от них тут остались.

— Ах, какой же вы молодец, нам такого тут и надо было, — опять заговорил Гренер. — Не было от них, от задир, житья, разбойники и воры, и сколько на них мы ни жаловались и графу, и герцогу, те отмахивались. Говорили мириться с ними. А как мириться с вором? Разве что еще больше ему отдать? А тут вы их и побили.

— Боюсь, дело еще не кончено, — произнес кавалер.

— Не кончено, не кончено, — тут же согласился Гренер, — они злобу затаят, но вот, что я вам скажу. Теперь-то вы не один, если они еще надумают, так мы, все местные сеньоры, ну кроме графа, конечно, на помощь вам придем без всякого промедления. Только позовите. Раньше, когда горцы озорничали, так все ждали, что граф позовет в ополчение, а граф и не звал. А других таких, кто позвал бы, не было. Хотя многие пришли бы. Да, все мои соседи пришли бы, если бы кто позвал их. Вот так они нам опротивели, воры эти горные.

— Что ж, ряд я, что вам угодил, коли будет нужда, так уж не сомневайтесь, позову теперь воевать, — отвечал соседу Волков.

— Уж угодили, угодили, — улыбался Гренер, хватая руку кавалера и пожимая ее с жаром. — И зовите нас, придем, уж больно радостно было нам видеть, как они из воды своего дохлого капитана вылавливали.

— Капитана? — оживился кавалер. — Вы точно знаете, что капитан их утонул?

— Точно, — впервые заговорил молодой Гренер, — я сам слышал, как они в лодке говорили, что нашли капитана, кажется, звали его… — Юноша замолчал, вспоминая.

— Пювер, — напомнил кавалер.

— Точно, точно, — вспомнил Карл Гренер, — Пювер. Один на лодке так и сказал: «Это Пювер, наш капитан».

Вот теперь Волкову стало спокойно, вот только теперь он успокоился. Можно было уже не волноваться, теперь уже стало ясно, что горцы разойдутся по домам, пока не выберут нового командира.

— Господа, — произнес кавалер, — я еще не обедал, прошу вас к столу. Но еда у меня самая простая, солдатская.

— С удовольствием принимаем ваше приглашение, — сказал сосед. — Ничего, что еда солдатская, я пол жизни такую ем. И сыну моему не привыкать.

Волков повел их к господам офицерам, настроение у него изменилось, тревога покинула его, он уже проголодался и был не против поесть.

Глава 2

Сидеть на берегу больше не было смысла, если капитан у горцев погиб, значит, как сказал Бертье, «разбредутся они по домам раны зализывать».

И держать тут столько народа не было нужды. Да и дорого. Он решил вернуться в Эшбахт. Оставил только дозоры на реке да сержанта Жанзуана в рыбачьей деревне, чтобы плоты по его воде бесплатно не плавали.

Первый, кажется, раз за день он заметил, что рядом нет здоровяка Александра Гроссшвюлле, когда уже садился на коня.

— А где Увалень? — спросил он у Максимилиана.

— Так он ранен, — отвечал тот. — Сначала, вроде, крепился, крепился, а потом как кирасу снял, а у него вся стеганка кровью пропиталась. Ипполит дыры в нем зашивал, велел в телеге ехать.

— А ну, поехали, посмотрим, что с ним. — сказал Волков и подумал, что и сам не прочь поехать обратно в телеге.

Но ему этого делать было нельзя. Нет, он должен ехать впереди своего оруженосца, под своим знаменем. Он же теперь Длань Господня. С легкой руки болтливого монаха.

Увальню в телеге нравилось, других раненых в ней не было, лежа на соломе, всяк приятнее ехать, чем сидя в седле. Там же рядом был его доспех и оружие. Только вот на сей раз этот щекастый и краснолицый парень был бледен, хотя и улыбался. Голова его была перевязана, но больше всего тряпок ушло на его плечо.

— Это кто же вас? — спросил Волков, разглядывая его бледность.

— Так тот же, что и вас ударил, он, он, скотина, — сообщил Увалень со слабой улыбкой. — Он как вас первый раз ударил, как вы на колени присели, он еще раз вас ударить замахнулся, а вы же мне сказали всех бить, что на вас замахиваются, я его алебардой и ткнул. Вот он на меня и обозлился, вас бросил. Алебарду мою левой рукой схватил, да так крепко схватил, что я и выдернуть ее не мог, так схватил, а сам меня бьет и бьет своею колючкой, — с этими словами парень полез в солому и достал из нее моргенштерн, показал его Волкову и Максимилиану, — вот этой вот. Слава Богу, что вы ему ногу изрубили, я уж думал, он меня ею забьет насмерть.

Волков не очень хорошо помнил все это, он тогда задыхался, кажется, и мало видел в перекошенном шлеме и сбившимся под ним подшлемником.

— А как вы ему всю ногу изрубили, так он кинулся бежать, — продолжал Увалень, — а куда он на разрубленной ноге-то убежит. Я его догнал и убил.

— Твой первый убитый, — сказал Волков.

— Да, — ответил Увалень не без гордости.

Он, вроде, даже этим кичился, красовался перед Максимилианом.

Максимилиан молчал, хмурил брови и слушал.

Он всегда и во всем превосходил Увальня, был старшим и по знаниям, и опыту, хотя по возрасту был младше его. И тут на тебе — Увалень убил в бою горца. И, чтобы еще потешить самолюбие здоровяка, Волков сказал:

— Гордись, ты убил очень сильного врага. Очень сильного.

Увалень буквально расцвел в своей соломе и с вызовом глянул на Максимилиана: «мол, слыхал».

Максимилиан даже отвернулся.

* * *

К вечеру того же дня он оставил солдат, что еще тащились по оврагам и кустам, на попечение офицеров, а сам к сумеркам был уже дома.

И не только желание побыстрее лечь в нормальную постель двигало им, у него к вечеру начала болеть шея. Чертов горец со своим моргенштерном, будь он проклят. Еще и нога напомнила о себе, куда же без нее. В общем, когда доехали, Максимилиану и брату Ипполиту пришлось помогать ему слезать с коня.

* * *

Полный дом женщин ждал его. Сестра, госпожа Ланге, племянницы и даже служанка Мария — все ему были рады. Госпожа Ланге так и вовсе прослезилась вместе с сестрой. А племянницы прыгали и лезли к нему, даже старшая. А вот жена едва сказал:

— Вернулись, господин мой? — сказала, лицо скривила, словно он в нужник на двор ходил. И больше ничего, взяла вышивку свою и стала дальше рукодельничать.

Да и черт бы с ней, но как ни странно, Волкову, почему-то хотелось, чтобы она узнала о его победе, посочувствовала его страданиям от ран и тягот. Но этой женщине, что была его женой перед людьми и Богом, было все равно.

— Мария, вели мне воду греть, — сказал кавалер и, тяжко хромая после долгой дороги, пошел наверх, — одежду приготовь.

— Господин, — ужин еще теплый.

— Сначала мыться.

После мытья и мазей монаха ему чуть полегчало. Сел он есть, племянницы стали его расспрашивать про злых горцев, про то, как он рану получил. Все его слушали, даже дворовые пришли и толпились в проходе, желая хоть краем уха услышать, как дело было. Но Волков больше шутил, смешил племянниц, пока не припомнил, что ему какой-то святой помог горцев победить.

Как про святого он заговорил, так сестра его Тереза вспомнила:

— Брат мой, так к нам тоже святой приходил сегодня поутру.

— Ах, да! — тоже вспоминала госпожа Ланге. — Конечно, был у нас утром святой человек, отшельник местный, вас спрашивал. Но мы сказали ему, что вы на войну пошли, так он за вас молился.

— А что он сказал, зачем приходил?

— Говорил, что дело ваше знает, — вспоминала сестра. — Про само дело ничего не сказал.

— Да, так и сказал, — добавила Бригитт. — говорил, что дело ваше знает, говорил, что Бога молил и тот послал ему откровение.

Это была хорошая новость. Да, хорошая. Если бы ему удалось после своей победы над горцами еще и зверя изловить, то герцогу пришлось подумать, прежде чем проявлять свою немилость к нему.

— Не сказал, куда ушел или когда придет опять? — спросил Волков после некоторого раздумья.

— Ничего не говорил, — сказала сестра.

— Ничего, — подтвердила госпожа Ланге.

— Максимилиан, завтра, если силы будут, съездим к нему, и шлем мой возьмите, завезем его кузнецу, он хвастался, что все может починить. Посмотрим, не врал ли.

— Да, кавалер, — ответил Максимилиан.

Волков отодвинул тарелку и взглянул на жену. Она сидела за столом, далеко ото всех, сидела, уткнувшись в свою вышивку, вид у нее был такой, будто все, что происходит, ее совсем не касается, ей не интересно.

Не хотелось кавалеру ее трогать, опять начинать домашнюю склоку с воем и руганью, но ему был нужен наследник. Очень нужен, и он сказал:

— Госпожа моя, не соблаговолите проводить меня в спальню?

Элеонора Августа подняла на него глаза, и он подумал, что вот-вот закричит она, браниться начнет, так яростен был ее взгляд, но она встала, кинула свое рукоделие на стол, еще раз поглядела на него с явным презрением и пошла по лестнице в спальню, подобрав юбки.

И хоть болела у него нога, и хоть в затылке как шилом ворошили, дело он свое сделал. Ну, слава Богу, хоть обошлось все без слез и ругани. Только со злостью и брезгливостью на лице жены. Ничего, ради наследника он готов был терпеть.

* * *

Еще не рассвело, еще Мария завтрак не подавала, как пришел Еган. Сел за стол, ждал, когда кавалер помоется. Болтал с его племянницами.

— Ну? — спросил его Волков, видя, что управляющий не просто так пришел.

— Купчишки волнуются, — заговорил Еган, — все знать хотят, когда мы им зерно возить начнем.

Волков задумался, вытер лицо большим полотенцем. Дворовая девка помогла ему надеть сапоги, брат Ипполит осматривал ему рану, смазывал ее какой то вонючей мазью. Как он закончил и сапоги были надеты, кавалер спросил:

— Думаешь, что к Рождеству цена будет в половину больше от нынешней?

— А тут и думать нечего, в половину, а то и вдвое. Так завсегда было, если урожай не шибко большой вышел.

— А сколько ты с купцов денег собрал?

— Сто девять монет набрал.

Волков помолчал, а после сказал с уверенностью:

— Возвращай им деньги.

— Возвращать деньгу? — удивился управляющий.

— Будем цену ждать, — сказал кавалер и пояснил, — траты у меня большие, очень большие, мне сейчас каждый талер дорог.

— Обозлятся, боюсь. Прождали ячменя да ржи четыре дня, а зря, — раздумывал Еган.

— Ничего, кто особо злиться начнет, так позови кого-нибудь из ротмистров, что бы усмирил.

— Хорошо, так и сделаю, — Еган встал. — Побегу.

— Может, поешь? — предложил кавалер.

— Так я еще до петухов завтракал, — сообщил управляющий, — побегу, нужно поле посмотреть, кажется, уже пора озимые пахать.

* * *

Зато Сыч поесть не отказался, уселся за стол и, шмыгая носом, сказал:

— Экселенц, вы, вроде, обещали мне долю с ярмарки, говорили, что доля моя будет как у сержанта, если я про горцев все выведаю, — он улыбался, весь сиял, мол, я все выведал, деньгу давайте.

«Хорошо, что зерно не отдал за бросовую цену», — подумал кавалер и со вздохом полез в кошель.

Он молча отсчитал Сычу шестьдесят талеров, конечно, это было намного меньше, чем получил старший сержант, но Фриц Ламме был и этому несказанно рад:

— Вы мои дорогие! — сгребал он со стола талеры. — Идите к своему старику. Давненько у меня столько серебра не было.

— Ты их все-то не пропивай, и на баб не спускай. А то оставишь все в новом трактире.

— Да разве столько можно пропить, — говорил Сыч, пряча деньги за пазуху, — нет, все не пропью, спрячу. А пропью немного, малость самую, — он, кажется, уже предвкушал веселье с вином и кабацкими девками.

— Ты ешь, разулыбался он, — сказал Волков, — со мной поедешь.

— Куда? — сразу перестал улыбаться Фриц Ламме, видно, планы его рушились.

— К монаху, к отшельнику, был он вечера тут, меня ждал, говорил, что дело решил. Думаю, это он про зверя.

— Ну, ладно, поедем, поговорим со святым человеком, — согласился Сыч нехотя, и полез в кашу ложкой.

* * *

Не успели они уехать, как приехал Рене, стал говорить с ним насчет свадьбы. Старому дурню не терпелось взять замуж его сестру побыстрее. Он спрашивал, не слишком ли будет торопливо играть свадьбу в субботу. Это все по-прежнему не нравилось кавалеру, но раз уж дал согласие, то теперь не мешать же делу.

— Идите к брату Семиону, — сказал Волков, лишь бы Рене отстал от него. — Договоритесь с ним о дне.

Рене, чертов жених, начал бубнить ему о благодарности своей.

— Не задерживайте меня, Арсибальдус, — хмурился кавалер, желая избавиться от него, — у меня и без вас много дел.

Он собирался ехать к монаху, путь был неблизкий, а нога еще от вчерашней езды не отошла.

— Да-да, конечно кавалер, — сказал Рене, кланяясь.

— Вот неймется ему, — шептал Волков, садясь на коня.

— Надеюсь, вы будете на свадьбе? — не отставал от него ротмистр, даже когда кавалер уже сидел в седле.

— Да, буду, конечно, как мне не быть на свадьбе сестры? — отвечал Волков, думая о том, что раньше Рене казался ему умным и трезвым человеком.

Глава 3

— Зараза, опять его нет дома, — еще издали заметил замок на двери Сыч. — Который уже раз к нему ездим дверь его целовать.

Волков тоже злился, путь-то не близкий, ему он нелегко давался.

Сыч спрыгнул с коня и подошел к двери, подергал замок:

— Крепкий.

Привстал на цыпочки, заглянул в щель, смотрел, смотрел:

— Темень, ни хрена не видать, — он принюхался. — Хотя был недавно, кашу просяную с точеным салом жрал, святой человек.

Он достал свой мерзкий нож, и вырезал на старой двери белую зарубку, пояснил:

— Чтобы знал, что мы тут были. Может, смекнет опять к нам прийти.

— Ладно, — сказал Волков, — поехали, доедем до кузнеца, на обратном пути опять сюда заглянем.

* * *

Ганс Волинг обрадовался, когда увидел кавалера. А еще больше обрадовался, когда Максимилиан достал из мешка мятый шлем и протянул его кузнецу.

— Ишь ты, вот так да, вот так невидаль! — сразу обрадовался Волинг, вертя в руках великолепный шлем. — Даже у наших баронов такой красоты нету. — Он осматривал шлем со всех сторон и продолжал бормотать. — Ты погляди, какое железо хорошее, глянь, и его пробили, видать в лихом деле шлем побывал. Посидите господа, спешивайтесь и посидите в доме, я только погляжу на эту работу, велю коней ваших напоить.

Волков спешился, решил походить по двору, ногу размять. Дошел до ворот, встал, повертел головой, прислушиваясь к ощущениям в шее, но не очень рьяно, так, что бы кровь опять не пошла из раны. Потрогал отек на затылке рядом с ухом. Было больно, но не так, как вчера, кровь из раны не пошла. Он посмотрел на дорогу и увидал четырех всадников вдалеке.

Даже издали он понял, что это местный сеньор или какой-нибудь важный господин, что тут проездом. Конечно, это был не выезд барона фон Фезенклевера из десятка рыцарей. Но, тем не менее, четверо господ на хороших конях и в хорошей одежде быстро приближались к кузнице с запада.

Как ближе подъехали, так Волков уже знал, кто это едет, это был сам хозяин местной земли, господин поместья Балль, молодой и красивый Адольф Фридрих Балль, барон фон Дениц. Их знакомила его жена Элеонора Августа на балу у графа. Он тогда Волкову не понравился. Обыкновенный, заносчивый молодой сеньор. Хотя, какой он молодой, лет тридцать ему уже было. Волкову не хотелось с ним говорить, но делать было нечего.

Барон подъехал и без помощи кого бы то ни было слез с лошади, коротко кивнул кавалеру и, подойдя ближе, протянул ему руку и без всякой шутливости в голосе сказал:

— Большая честь для меня и для моих рыцарей видеть вас, кавалер, на моей земле. Господа, это кавалер Фолькоф, господин Эшбахт.

Рыцари подходили к Волкову, жали ему руку, представлялись, последним был самый из них старший кавалер Редль, он, не выпуская руки Волкова, произнес:

— Для нас, как и для барона, честь видеть вас и жать вашу руку. Мы восхищены вашей победой на реке.

Уж чего-чего, а такого Волков никак не ожидал услышать от заносчивого барона и его рыцарей. В общем-то, он был не из тех людей, что лезут в карман за словом, и всегда знал, что ответить, но подобное благорасположение заставило его немного смутиться, и вместо ответной любезности кавалер пробормотал лишь:

— Вот, заехал к вашему кузнецу шлем починить. У меня-то кузнеца нету.

— Вам повредили ваш шлем? — воскликнул фон Дениц и пошел во двор кузни прямо к кузнецу. — Тот ваш великолепный шлем, в котором вы были на смотре?

Волков пошел за ним, и приехавшие рыцари тоже пошли в кузню.

— А ну-ка, Ганс дай взглянуть? — барон дошел до кузнеца, который ему низко кланялся, и взял из его рук шлем. Стал рассматривать его. — Ах, Бог ты мой, какая прелесть. Кавалер, откуда у вас деньги на такое роскошество?

— Это… — Волков хотел сказать «награда», но почему-то сказал: — Подарок.

— Если подарок от женщины… Даже не знаю, как вам удалось заслужить его, — засмеялся барон, рыцари его тоже улыбались.

Кавалера так и подмывало сказать, что подарил ему доспех сам архиепископ Ланна, но это выглядело бы как бахвальство высокими связями, и он не стал распространяться о дарителе.

— И это повреждение вы получили вчера на реке? — продолжал рассматривать шлем барон.

— Да, вчера на рассвете.

— Поймали горцев на высадке? — спросил один из рыцарей.

— Именно, как раз они высадились на мой берег первой партией.

— И вы как следует им врезали? Причем убили их капитана? — говорил барон, передавая шлем кузнецу и ожидая ответа Волкова.

— Я смотрю, новости здесь распространяются быстро, — заметил Волков.

— Самое интересное в нашей глуши — это новости, — сказал фон Дениц. — Ну расскажите, как было, хотя бы вкратце. Как вы узнали, что они готовят набег?

Волков не стал говорить, что у него на том берегу есть свои люди. Это ему показалось излишним.

— Мои дозорные сообщили, что напротив леса собрано много лодок. Я их после ярмарки все время ждал. Поспешил туда. Так и есть, за рекой был их лагерь, — Волков рассказывал об этом так просто и буднично, словно описывал обед, и обед отнюдь не праздничный. — Мы подошли к реке тихо, там было всего одно удобное место для высадки, я разбил моих людей на три части, дал всем им слезть с лодок, ударил по ним с трех сторон. Сбросил в воду. Они послали помощь, но мои стрелки расстреляли лодки, что плыли на наш берег. Наш с вами сосед Гренер сказал, что горцы потом выловили своего капитана из реки. Вот, в общем, и все.

Волкову казалось, что барон пару раз бросал внимательный взгляд на Максимилиана, что был тут же и слушал их разговор. Сначала думал, мало ли, но потом понял, что юноша заинтересовал барона.

— А вы, мой юный друг, — заговорил фон Дениц, обращаясь к молодому человеку, — вы тоже были при деле на реке?

— Да, господин барон, — ответил молодой Брюнхвальд.

— Вы оруженосец господина Эшбахта?

— Имею честь им быть, — не без гордости отвечал Максимилиан.

— Да, кажется, это и вправду честь — состоять при таком славном воине, — без всякой иронии согласился барон, подходя к юноше и глядя на него пристально. — Ваш рыцарь, я вижу, был ранен, он сражался, а вам, мой юный друг, удалось обнажить меч?

— Нет, — с обидой в голосе отвечал Максимилиан, — кавалер отослал мня к стрелкам, а они запоздали к атаке, я не видел, как его ранили.

— А позвольте взглянуть ваш меч, — вдруг произнес барон и протянул руку.

Юноша растерялся, он не знал, как поступить, и покосился на Волкова, тот едва заметно кивнул. Тогда Максимилиан достал из ножен свой меч, протянул его фон Деницу. Это, конечно, был не простой солдатский тесак, но и не выдающееся оружие. Простенький, хорошо заточенный меч с простой гардой и незамысловатым эфесом. Странно, что барон заинтересовался таким оружием. А барон рассмотрел меч как следует, что он в нем находил — для всех было не понятно. Потом он вернул оружие юноше.

— Не расстраиваетесь, мой юный друг, — произнес фон Дениц, возвращая Максимилиану оружие, — уверен, что вам еще представится случай проявить себя в бою.

При этих словах он вдруг похлопал юношу по щеке. Вроде, и по отечески, но как-то уж очень… ласково. Максимилиан спрятал оружие в ножны и даже растерялся от прикосновения барона, он уставился на кавалера, думая, что тот ему что-то объяснит. Но взгляд Волкова был невыразителен, он словно не видел, как барон прикоснулся к юноше.

— Ганс, — заговорил барон, обращаясь к кузнецу, — с господина Эшбахта плату за ремонт шлема не брать.

— Как изволите, господин барон, — сразу ответил кузнец.

— В этом нет необходимости, — заявил Волков достаточно твердо.

Ему не нужны были всякие жесты и милости местных сеньоров.

— Позвольте мне хоть как-то поучаствовать, — заговорил барон проникновенно. — Быть хоть самую незначительную малость причастным к вашему славному делу у реки. Тем более что мы с Гансом старые приятели, у нас много общих дел. Мы с ним посчитаемся как нужно. Ганс, я запрещаю тебе брать деньги за ремонт этого прекрасного шлема.

— Не возьму ни пфеннига, — заверил кузнец.

Волкову было неудобно настаивать, теперь его желание заплатить выглядело бы невежливым.

— Я благодарен вам, барон, — с поклоном сказал он.

— Нет, это я благодарен вам, кавалер, за то, что вы проучили этих хамов из-за реки, на что никак не отваживался наш герцог. И не только я, все мы натерпелись от них обид. Я очень надеюсь, что вы примете мое приглашение на обед. Я и мои рыцари мечтают услышать о вчерашнем деле во всех подробностях.

— Именно так, — поддержал сеньора кавалер Редль, — мы стоим и гадаем, чем вам пробили шлем?

— Никогда не отгадаете, господа! — Волков даже засмеялся.

— Так пробить можно было только клевцом, — предположил один из рыцарей. — Дыра совсем маленькая. Били справа, прицельно.

— Не угадали, — смеялся Волков. — Клевец я бы остановил рукой.

— Молот? Топор? Хотя нет, вмятина была бы больше, — гадали рыцари.

— Вы не поверите, господа, но это был моргенштерн, — улыбался кавалер.

— Неужели эти хамы еще ими пользуются? — удивился барон.

— Я тоже думал, что они в прошлом, — сказал Волков. — И не будь со мной моего второго оруженосца, так и умер бы, полагая, что это оружие уже ушло в прошлое. Уж очень был ловок этот горец.

Все засмеялись, а барон сказал:

— Все, собираемся, Эшбахт, прошу вас быть гостем в моем замке. Обещаю вам хороший обед и отличное вино.

Волков стал серьезен, хоть и изменилось его отношение к барону, хоть и нравились ему его рыцари, но он произнес:

— Господа, барон, не сочтите за невежливость, но я вынужден отказаться, обстоятельства требуют от меня быть все время дома. Да еще я хотел обязательно посетить отшельника на обратном пути.

— Вот как, — сказал барон с заметным разочарованием, — очень жаль.

— А святого человека вы хотите просить о чем-то? — спросил Редль. — Я так всегда прошу его, что бы молился за мою победу на турнирах.

Рыцари опять засмеялись.

Волков задумался на мгновение, но решил сказать. Эти господа могли ему даже и помочь:

— Епископ Маленский просил меня о деле, он считает, что здешние места изводит оборотень. И он просил меня того оборотня изловить.

— Оборотень? — спросил Редль удивленно. — Мы думали, это волки так расплодились в ваших пустошах, пока там не было хозяина.

— Думаю, что вы ошибаетесь, господа, — сказал Волков серьезно.

— Да ну, не может быть, — отмахнулся барон, ухмыляясь, — будь у нас тут оборотень, так не было бы здесь так скучно. Уж мы бы устроили на него хорошую охоту и нашли бы его.

— К сожалению, он тут есть, вот господин Брюнхвальд так дважды с ним сталкивался, — Волков указал на Максимилиана.

Все с удивлением смотрели на юношу, и тот опять стал смущаться.

— Вы видели зверя? — все с тем же удивлением спрашивал Редль.

— Кажется, да, — неуверенно отвечал юноша. — Два раза.

— Два раза? — Редль уже не скрывал улыбки. — Два раза видели вервольфа и все еще живы?

— Да, — опять неуверенно отвечал Максимилиан.

— Но говорят, что такой зверь необыкновенно свиреп, — заговорил другой рыцарь, — как же вам удалось уцелеть?

— Ну, первый раз, я залез на дерево… — рассказывал Максимилиан, — а второй раз его сильно лягнул мой конь.

Тут рыцари и барон стали откровенно смеяться. Они, кажется, не верили ни единому слову юноши.

— Значит, ваш конь лягнул оборотня? — успокоившись после смеха, сказал барон. Он опять подошел к Максимилиану и положил руку ему на плечо. — Видно, это был какой-то слабый оборотень. Ну, да и Бог с ним, вы скажите, кавалер, а зачем вам к отшельнику?

— Я просил его помочь с поисками, он знает все окрестности и всех людей лучше кого бы то ни было. Он обещал подумать. Вчера, пока я был на реке, он приходил ко мне и передал, что он с делом разобрался. Думаю, что он вызнал про зверя. Вот, хочу с ним поговорить.

— Ну, что ж, желаю вам удачи, прошу вас обещать мне, что как только вы соберетесь ловить зверя, позовете меня и моих рыцарей. Мы с удовольствием поохотимся, — сказал барон.

— Да, — заговорил Редль, как только барон закончил, — а еще я прошу вас звать нас обязательно, когда соберетесь бить горцев.

— Я обязательно позову вас, — обещал Волков.

— Да-да-да, — поддержал своего рыцаря барон, — всякие оборотни и лешие — это, конечно, интересно, это уж как получится, но вот если, что-то касается горцев, мы настоятельно просим приглашать нас к делу. Это не бахвальство, кавалер, мы действительно просим вас звать нас, если понадобимся. Мы сочтем это за честь — стать под ваше знамя.

— Я обязательно позову вас, господа, — обещал Волков, — и вы будете драться под своим знаменем.

Они друг другу кланялись.

Глава 4

Когда поехали обратно, Сыч, который весь разговор с бароном и рыцарями молчал, заговорил:

— А ну, дай-ка, Максимилиан, твой меч глянуть.

Максимилиан молча протянул Сычу меч, ему было интересно, что Сыч с мечом делать будет, Волкову тоже было интересно. А Фриц Ламме ничего и не делал, осмотрел его, как барон осматривал, и вернул Максимилиану.

— Ну, и что ты там увидал? — спросил юноша.

— В том-то и дело, что ничего, — отвечает Сыч, — пара мелких зазубрин и все, понять не могу, чего его барон нюхал.

— Нюхал? — удивился Максимилиан.

— Ну, рассматривал, — ответил Сыч, поморщившись от такого непонимания. — Вон, у кавалера какой меч, сплошное золото, а он твой взялся смотреть. К чему бы это?

— Что ты имеешь в виду? — Волков внимательно взглянул на Сыча.

— Да ничего, — отвечал Фриц Ламме. — Просто думаю.

— Думаешь… — Волков сделал паузу. — Думаешь, барон…

— Да нет… — Сыч сомневался. — Хотя всякое может быть. Если так, то все складывается. Но уж больно легко он про то говорил, не сильно его этот вопрос заинтересовал.

— О чем вы? — произнес Максимилиан. — Думаете, что барон и есть оборотень?

Волков не ответил, стал думать, Сыч тоже молчал.

— Ну, Фриц, скажи, что ты думаешь? — не отставал Максимилиан.

Фриц вдруг оскалился с противным ехидством, так он скалился, когда что-то сальное сказать собирался:

— Думаю, что барон из этих.

— Из каких, из этих? — спросил юноша.

— Из тех, что не любят бабьи передки, да любят мальчишечьи задки, — сказал Фриц Ламме и засмеялся.

— Чего? — не понял Максимилиан. Сначала не понял. Потом посмотрел на Сыча и сказал. — Да не может быть.

— А ты что, не увидал этого, он едва тебя целовать не стал, — ехидничал Сыч.

— Кавалер! — юноша обернулся к Волкову.

— Всякое случается, — серьезно ответил Волков, ему сейчас было не до того, он думал о том, может ли барон быть оборотнем.

А Сыч все скалился и цеплялся к Максимилиану:

— А ты, Максимилиан, скажи, тебе бабенки-то милы бывают, я что-то не припомню, что бы ты бабенок тискал, хотя возраст у тебя подходящий, может, ты сам такой же, как барон?

Максимилиан покраснел, немного у него было опыта. Самый яркий случай произошел с ним в Ференбурге. Да, две девицы были очень хороши, их он вспоминал, особенно черноглазую, жаль, что они оказались ведьмами и их казнили. А про сумасшедшую Агнес и ее звериные ласки так вспоминать не хотелось. А еще ему нравилась одна женщина сейчас. Он о ней думал и даже мечтал о ней. Но она была много старше его, лет на десять, наверное. А еще она часто украдкой шепталась о чем-то с господином, когда думала, что их никто не видит. Он специально приходил в дом господина рано утром. Женщина спала внизу на лавках, иногда она еще не успевала одеваться, пару раз он видел ее в одной нижней рубахе.

Он садился на лавку к стене и делал вид, что не смотрит на нее, пока она быстро надевала платье. Иной раз он успевал увидеть ее ключицы и большой ворот рубахи, или даже темные пятна сосков или низа живота, что просвечивались через тонкую дорогую ткань.

Надев платье, она быстро и не без труда прятала под чепец свои пышные и непослушные волосы. И если ненароком ловила его взгляд, то едва заметно улыбалась ему. Он для этого и вставал ни свет, ни заря. Мылся и чистил одежду в темноте, причесывался. И все только для того, чтобы увидеть ее в нижней сорочке и улыбку на ее веснушчатом лице.

— Ну, так что, Максимилиан? — не отстаивал от него Сыч. — Есть бабенки, что тебе нравятся? Или ты как этот барон?

— Дурак ты, Сыч, — беззлобно ответил юноша, он больше не собирался говорить с ним на эту тему.

Кавалер никогда на такие темы не говорил, значит, и ему не следует. Он во всем хотел походить на кавалера.

* * *

Сделали крюк, снова заехали к монаху, но дверь опять была на замке. Сыч поглядел следы и сказал, что как они тут утром были, так больше здесь никто не появлялся. После поехали домой.

Как приехали, нога разболелась. Но к этому Волков уже привык. А вот то, что он к вечеру почувствовал озноб, хоть дома было даже жарко, так это монаха напугало. Брат Ипполит долго смотрел рану на шее, молчал, ничего не объяснял, давил ее. Принес инструмент свой врачебный, достал свой специальный нож. Но, подумав, резать рану не стал. Дал Волкову настойку сонную и отправил спать. Госпожа Эшбахт была рада, что господин Эшбахт в тот вечер не искал ее благосклонности.

* * *

Вести разносятся быстро. Утром он чувствовал себя все еще не как всегда. Есть ему не очень хотелось, что было странно, едва заставил себя съесть два вареных яйца, да две ложки проса на молоке и меде. Тогда пришла госпожа Ланге со двора и сказала, что к нему прибыл гонец от графа.

Ему и сургуч на письме ломать было не нужно, чтобы знать, о чем там писано. Конечно, граф в письме был зол и требовал его к себе в замок для объяснений. Конечно, никуда он ехать не собирался. Отписал графу, что болен. А когда начал писать, так тут же брат Ипполит пришел опять осмотреть ему рану. И гонец это видел, поэтому графу подтвердит его хворь.

Монах опять был недоволен. Пробовал у кавалера голову, не горяча ли. Снова смешал в стакане снадобья, поставил кипятиться воду для отваров. А Волкову впервые, кажется, за многие дни не было нужды никуда ехать и ни о чем печалиться. Те заботы, что были насущны, он разрешил, а те, что были еще не разрешены, так те были далеки. Где там еще гнев герцога, где злоба горцев? Пока можно обо всем этом не думать. Пока госпожа Эшбахт и ее подруга госпожа Ланге были на дворе и отчитывали дворовых девок за лень и нерадивость, он сидел за столом и маялся от скуки и неприятного озноба в теле. Всегда так: как нога не болит, так еще что-то прихватит. Вот озноб какой-то, неужто от раны в шее?

— Монах, — сказал он, закидывая голову вверх, проверяя, не заболит ли, — а нет ли у нас каких книг?

Брат Ипполит в это время толок в чашке какой-то корень. Он даже остановился от удивления, как давно господин не говорил с ним о книгах.

— Так у меня только одна книга, что вам интересна, остальные все по медицине, — ответил монах.

— Хочешь, поедем в Мален да купим книг каких, — предложил Волков.

— Каких книг? — сразу оживился брат Ипполит.

— Да каких хочешь, — предложил кавалер, — и мне какую-нибудь интересную.

— Нет, — чуть подумав, отвечал брат Ипполит, конечно книг ему очень хотелось, но здоровье кавалера поважнее будет, — вам сейчас лучше в седло не садиться.

— А я карету жены возьму, — сказал Волков, — брошу туда перин, да поедем.

— Нет, завтра поедем, если лучше будет ваша шея, — твердо ответил молодой монах.

Пришел брат Семион, чуть послушав, о чем они говорят сразу, сказал:

— Завтра свадьба у ротмистра Рене, а вот послезавтра вы и поезжайте, сейчас если вы, кавалер, телегу мне дадите, я съезжу к епископу.

— Зачем это ты к нему поедешь? — спросил Волков, хотя и так знал, зачем хитрому монаху нужно ехать к доброму епископу.

— Поговорить о церковной утвари, никак без нее не возможно мне службы служить, — отвечал брат Семион смиренно. — Может, епископ даст мне что-нибудь, что ему в приходе его не нужен.

— Так епископ дал тебе, кажется, две тысячи двести талеров, — изобразил притворное удивление кавалер, — деньги большие, неужто ты даже церковной утвари не купил?

— Так все на стройку уходит, как в прорву: то кирпич, то балки… — начал монах.

— Ну да, ну да, — кивал ему Волков понимающе, — а то и печи, которые в храме не нужны, надобно дорогими изразцами отделать.

— Так вы, господин, телегу-то дадите мне? — решил закончить этот неприятный разговор настоятель недостроенного храма.

— Бери-бери, — дозволил кавалер, с удовлетворением понимая, что он еще на шаг ближе становится к неплохому дому, что уже почти построил поп. — Езжай к епископу, может, даст он тебе утварь.

Знал Волков, что помимо утвари хитрый поп попробует выклянчить у епископа еще денег. И надеялся, что епископ не даст.

И то ли от снадобий брата Ипполита, то ли от интереса, но ему вдруг полегчало. Озноб прошел, и шея, кажется, престала гореть. Он позвал Максимилиана и пошел на улицу. Коней седлать не стали, идти было недалеко. Пошел он смотреть дом, что строил брат Семион. Дом, который Волков уже считал своим.

И дом, и двор, и все дворовые пристройки ему понравились. То ли монах был так сведущ, то ли молодой архитектор так искусен, в общем, строение показалось кавалеру весьма пристойным и уже почти готовым к проживанию. Кавалер понадеялся, что епископ денег брату Семину больше не даст. А еще он думал, ходя с Максимилианом по красивому и светлому дому среди работников, уже заканчивающих дело, что этот дом нельзя отдавать горцам. Никак нельзя. Больно он хорош.

* * *

А к вечеру опять вернулся жар в шее, наверное, от кислого лица жены, что сиднем сидела за столом с рукоделием. А еще приехал брат Семион из города и привез старую утварь церковную. Но вид его был не весел. Это немного порадовало Волкова:

— Отчего же ты не весел? — спросил он монаха, едва скрывая улыбку. — Тебе же епископ дал утварь.

Брат Семион только вздохнул в ответ.

— Утварь дал, а денег, видно, не дал, — смеялся кавалер.

— Не дал, — признался монах.

— Так на что будешь церковь строить, твоих денег у меня осталось сто семьдесят талеров? Или, может, службы во дворце твоем служить будем?

— Авось, Бог не выдаст, — сказал монах. — Как-нибудь да сложится.

— Ну-ну, — кивал Волков, он уже даже знал, как все сложится.

— А, чуть не забыл, — вспомнил брат Семион. — Епископ просил вас быть к воскресной мессе в Малене.

— К утренней? — удивился Волков.

— К утренней, к утренней, — говорил монах, — просил вас быть под знаменем и при лучшем своем доспехе, с сотней лучших своих людей и офицерами. Быть всем у южных ворот. Говорил, что вам от этого польза большая будет.

— Это еще зачем? Какая еще польза? — продолжал удивляться Волков.

— Мне он не сказал. Сказал, что бы были обязательно.

— Ну, хорошо, — медленно произнес кавалер, раздумывая о затее епископа. — Раз нужно, так буду.

Глава 5

Ах, как чудесна была эта книга. Даже название в ней было чудесным: «Метаморфозы». Его так и хотелось повторять и повторять. Метаморфозы. Прелесть. А уж от содержания так и вовсе нельзя было оторваться. И очень кстати книга ей эта пришлась, словно подарок того, кто угадал… или знал ее чаяния.

Она читала страницу за страницей, поесть забывая. Да как же тут оторваться возможно, если этот Корнелиус Крон словно про нее писал. Все ее чувства описывал и желания. И что делать дальше говорил.

Он писал о том, что она совсем недавно сама в себе обнаружила, о том, как она сама может менять себя. Писал о том, что она без красок, подкладок, румян и других женских ухищрений, а лишь волею своею может себя изменить до неузнаваемости. Лишь одним желанием неистовым своим поменять себя на другую. На такую, какой захочет себя видеть.

И с радостью узнавала Агнес, что менять она может и лицо, и руки, и ноги, и зад. И это не все! И рост, и ширину бедер, даже волосы! Волосы! Как можно поменять на себе волосы, возможно ли это? А этот великий чародей и магистр писал, что умному человеку или даровитой жене, что ощутили в себе дар, все им подвластно. И коли дар их велик, а не скуден, то не только плоть грубую могут они менять, не только становиться выше и толще, но и глаза и волосы по желанию своему изменить на нужные им смогут.

И цвет волос? И длину? И густоту? Ах, как захотелось ей знать, даровитая ли она жена или дар в ней слаб.

Агнес вскочила с постели:

— Ута! — закричала она, скидывая с себя дорогую нижнюю рубаху небережно. — Ута, сюда иди!

Сама стала к зеркалу нагая и разглядывала себя. И все, что видела она, не нравилось ей. Ноги худы, дыра промеж них, кулак проходит, лобок едва порос редкими волосами, груди тверды и не висят, но малы, а еще ребра, а еще ключицы, а еще таза кости острые торчат, как у дохлой лошади, что лежит неделю в придорожной канаве.

Девушка, хоть и молода была, а понимала, нет, не желанна она, чего же удивляться, что господин не нее не смотрел, когда рядом эта Брунхильда была. У той-то силы и красоты как у кобылицы молодой. Все у этой дуры беззубой было: и зад, и грудь, и ноги красивые, и лицо, и лобок черен от волос, и рост.

— Ута! — заорала Агнес. — Бегом сюда беги, корова ты дебелая, иначе морду разобью!

Тут же затопала рахоба за дверью, запыхтела, видно, что бежала по лестнице, дверь отворила:

— Госпожа, звали? Что, ужин подавать?

— Свечи неси, — рявкнула Агнес.

— Сколько? — спросила служанка.

— Много, дюжину неси!

Расставила свечи вокруг, зажгла их. Стала к зеркалу, постояла: да, теперь все хорошо видно. Взяла книгу, раскрыла на том месте, где остановилась. Стала опять читать, читала про себя, лишь губы от волнения шевелились.

— Волосы, волосы, волосы, — шептал она, подняв глаза от книги в зеркало, — «не глупой силой рук, а лишь дерзновением души, все презирающей, и волей неуклонной», — повторила она последние строки в абзаце. — «Дерзновением души».

Она смотрела и смотрела в зеркало, ничего не делая, не шевелилась. Едва дышала носом, стояла и просто смотрела на себя исподлобья, чуть наклонив вперед голову. Повторяя про себя: «Лишь дерзновением души. Лишь дерзновением души».

Свечи помалу оплывать стали, капать воском. За дверью ходила на цыпочках тяжелая Ута. Прислушивалась, что там у хозяйки. А она все смотрела и смотрела на себя в зеркало, пока ломить глаза не стало. Кажется… Кажется…

— Ута! — закричала она.

— Да, госпожа, — тут же отозвалась Ута, отворяя дверь.

— Сюда иди, — сказала Агнес и наклонила голову, словно собиралась боднуть служанку. — Смотри!

— Куда? — с испугом спросила, глупа служанка.

— На волосы смотри, дура!

— А что там? — подвывала Ута.

Агнес захотелось ее убить.

— Смотри, дура, потемнели ли волосы? — еле сдерживаясь, произнесла Агнес.

— Ах! Да! Потемнели, стали темны в корнях возле пробора!

— Потемнели или почернели?

— Ох, дайте разглядеть. Потемнели.

Ах, как ей стало хорошо, хоть и устала она отчего-то, словно целый день в карете ехала, но все равно хорошо ей было сейчас, значит, не ошиблась она. И не соврал Корнелиус Корн. Девушка снова стала разглядывать себя в зеркале, разгребая волосы пальцами. Нет, не ошиблась, ее русые, сероватые волосы немного изменились. У корней волосы стали заметно темнее. Они были всего на вершок от головы темны, остальные цвета прежнего, но изменились, темны у корней.

— Госпожа, да как вы так смогли? — бубнила Ута, все еще приглядываясь к ее волосам.

— Вон пошла, — сказала счастливая Агнес и поплелась к кровати.

Упала на нее, прямо на перину. Так устала, что укрыться сил не было, все, на что хватило сил, так это крикнуть уходящей служанке:

— Пошла куда? Свечи-то потуши, скудоумная.

Утром, когда еще темно на дворе было, она, ни поев, ни помывшись, ни одевшись даже, опять к зеркалу, опять за книгу. Как была голая, стала перед зеркалом, даже не стала служанку звать, сама лампы и свечи зажгла. И снова стала читать книгу. Запоминать слова и делать то, что в книге писано. И теперь ей все легче давалось. Лицо так по взмаху руки меняла. Пока одно научилась быстро делать. Посмотрит на себя в зеркало, и так, и эдак, и справа и слева, а потом рукой перед глазами проведет — раз! И иная девица стоит в зеркале. Как это удивительно и прекрасно было. Перед ней другая, с лицом не таким, как у нее, с лицом красивым. И ее в этом лице нипочем не узнать, разве что по глазу, который косит немного. Да, прекрасно, прекрасно, но этого мало. Она хотела плечи иные. Что бы как у Брунхильды. Что бы ключицы не торчали. И грудь больше, и живот красивый, и бедра! Ну, что у нее за бедра? Костлявые, угловатые. И ноги! Книга, конечно, книга ее поможет. Девушка снова раскрывала книгу, читала и читала. И тут же пыталась сделать, как сказано. Но не все получалось, как ей хотелось. Уже за окнами посветлело, уже за дверью шебуршала служанка, пахло из кухни завтраком давно, а она все пыталась так себя выгнуть изнутри, так себя растянуть, чтобы стать новой, саму себя удивить. Выгибалась, напрягалась, старалась, пока силы ее не покинули. Даже книга из рук выпала. Мало что сегодня получилось у нее, мало. Пошла она и повалилась на кровать разочарованная.

В дверь поскреблась Ута:

— Госпожа, мыться желаете?

— Прочь! — крикнула она зло, хотя злиться на служанку было глупо.

Ну, не она же в ее неудачах виновата. Да и можно ли ее старания считать неудачными? Кое-что у нее получалось.

Как была без одежды и простоволосая, так босиком пошла вниз к завтраку. Ее дурное расположение духа все сразу почувствовали.

Зельда Горбунья так от плиты не отворачивалась, жарила колбасу. Ута изо всех сил чистила подолы ее нижних юбок, головы не поднимала. А Игнатий, как увидал, что госпожа спустилась из спальни нагая, так уже уйти в людскую собирался от греха подальше, уже встал. Так Агнес не дала ему уйти, окрикнула:

— Стой, Игнатий. Ко мне иди.

Он замер поначалу, а потом пошел к госпоже неуклюже боком, и так шел, чтобы ни дай Бог глаз на нее поднять.

А Агнес мостилась на твердом стуле, голой сидеть на нем неудобно. Тощим задом ерзала, да все без толку, и тогда крикнула:

— Ута, подушек мне принеси.

Служанка бегом кинулась, по голосу госпожи знала, что сейчас ее лучше не гневить.

Агнес же после подняла глаза на кучера своего:

— Расскажи мне, Игнатий, зачем ты баб убивал? К чему это? Другие мужики баб не убивают, пользуют их и все. А ты зачем душегубствовал?

— Что? Баб? — растерялся конюх.

— Не думай врать мне! — взвизгнула Агнес. И так на него уставилась, что он щекой своею небритой, через бороду густую взгляд ее чувствовал. — Говори, зачем баб убивал?

— Ну так… Это от мужской немощи… — заговорил конюх, говорил явно нехотя и поглядывая при этом на Зельду, что стояла к нему спиной у плиты, — ну… там… когда бабу я хотел… А у меня силы мужской не было… Пока я ее…

— Что? — продолжала за него Агнес, привставая со стула, чтобы Ута уложила на него подушки. — Душить не начинал? Или бить?

— И бить, и душить, — сказал кучер, — в общем, пока она скулить не начнет.

— А дальше? — усевшись удобно, продолжала девушка.

— Ну, а дальше… Ну, там или душил их, или бил, пока они чувства не теряли.

— Зачем?

— Так по-другому разрешиться не мог, — бубнил здоровенный конюх. — А как она с синей мордой хрипеть начинала или кровью давиться, так у меня все и разрешалось. Только так и получалось.

— Да ты зверь, Игнатий, — засмеялась Агнес. — Скольких же ты баб убил вот так вот?

— Да не так, что бы много, обычно все без душегубства было, редко не сдержусь и распалюсь совсем… Тогда и выходило… А так обычно бабы сами еще… Уползали потихоньку живыми. Да и были почти все они гулящие.

— А что, и не гулящих баб ты убивал?

— Ну, было пару раз… — отвечал Игнатий.

— А как же ты горбунью нашу берешь, если не душишь? — удивлялась Агнес.

— Сам не пойму, иной раз такой чес у меня, что горит все, как ее охота. Никогда с другими бабами такого не было, — искренне отвечал конюх.

Ну, эту тайну Агнес и сама могла раскрыть. Когда она была довольна Зельдой или ей просто было скучно, так она завал к себе горбунью, откапывала заветный ларец, брала заветную склянку и своим зельем, что мужей привлекает, мазала ей шею и за ушами. И тут же счастливая Зельда шла к конюху, ходила рядом или садилась с ним, и тут же Игнатий интерес к ней являл нешуточный. И чуть посидев, тащил горбунью в людскую. А та сразу становилась румяна и не сильно-то противилась грубым ласкам конюха. А за ними, чуть погодя, и сама Агнес шла поглазеть да посмеяться над уродами. И Ута тоже ходила постоять в уголке да позаглядывать.

Так что Агнес знала, почему Игнатий больше баб не бьет, как впрочем и Зельда.

— А ну, пойди ко мне, — без веской уже ласки произнесла девушка.

Он подошел к ней ближе, но все еще стоял к ней боком, старался не смотреть на нее.

— Ближе, говорю, — продолжала Агнес.

Он подошел совсем близко, уже у стула ее стоял.

— Глянь-ка на меня, — говорит ему девушка.

Он послушно стал смотреть ей в лицо, стараясь не смотреть ниже, и наклонился даже, чтобы ей удобнее было его видеть.

— А может, ты и меня хочешь измордовать и убить? — спросила Агнес с опасной вкрадчивостью.

— Что вы, госпожа, что вы, — тряс головой конюх. — Даже в мыслях такого не было.

И девушка аж с наслаждением почувствовала, как могучее тело конюха наполняется страхом. Да, этот человек, чьи плечи были в два раза шире чем ее, чьи руки были похожи на могучие корни деревьев, боялся Агнес. Он стоял рядом и вонял лошадьми, чесноком и самым постыдным бабским страхом. Таким едким… что Агнес вдыхала его с удовольствием. Она видела его заросшее черной бородой лицо, его телячьи глаза, его дыру в щеке. В эту дыру она запустила палец, и не почувствовав и капли брезгливости, притянула его голову к себе еще ближе:

— А не думал ли ты, Игнатий, сбежать от меня?

— Госпожа, да куда же! Не было у меня такой сытной и спокойной жизни никогда, я с вами на веки вечные.

— Смотри мне, — сказал Агнес, с удовлетворением отмечая, что он ей не врет, — если вдруг бежать надумаешь, так имей ввиду — отыщу. Найду и кожу по кускам срезать буду. — Она отпустила его и добавила громко: — Это всех касается.

И Ута, и Зельда обернулись и кивали.

Игнатий, кланяясь и все еще стараясь на нее не смотреть, отошел в сторону. А настроение у Агнес заметно улучшилось. Она чуть подумала и сказала:

— Ута, мыться и одеваться. Зельда, завтрак подавай. Игнатий, карету запрягай.

— Как запрягать, на долгую езду? — спросил кучер.

— Нет, по городу поедем, с одним душегубом я сегодня уже поговорила, теперь хочу с другим поговорить.

Глава 6

Теперь ублюдок Удо Люббель с ней плохо говорить не осмеливался. У него до сих пор ляжки не зажили, и при виде Агнес едва снова кровотечение не открылось. Теперь он кланялся, лебезил, но девушка чувствовала, что этот человек опасен. Много он хуже и подлее, чем даже душегуб Игнатий. Для этого ей и выспрашивать у него что-либо не было нужды. Она видела его насквозь. Хитрый и коварный, лживый в каждом слове, он затаился и сейчас кланялся, но без размышлений или даже с наслаждением он предал бы ее, отправил бы на костер, если бы смог. Если бы уверен был, что выйдет это у него. Агнес почти была уверена, что этот выродок узнавал насчет нее и насчет кавалера Фолькова у своих знакомых. И видно, узнал то, что ему не понравилось, поэтому он затаился и кланялся ей, и кланялся на каждом шагу, хоть ноги Удо Люббеля, замотанные грязными тряпками, слушались его еще плохо.

Агнес смотрела на него, разглядывала. Смотрела на его улыбающийся беззубый рот, на обветренные и облезлые губы. Наверное, детям было не только страшно, когда он их ловил, но было еще и мерзко, когда он их трогал, целовал. Она заглядывала в его холодные рыбьи глаза и думала о том, что он ее ненавидит. И все-таки не хочет она ему брюхо резать, мерзко ей второй раз в его вонючую кровь пачкаться. Когда он ей не нужен станет, так она велит Игнатию его убить. Самой противно.

Он освободил от всякого хлама стул, скинул все на пол и с поклоном предложил ей сесть. Стул был грязен, запылен, и Агнес сделала жест Уте, указала ей на стул. Та, сразу все поняла, быстро подошла и передником своим протерла стул. Только после этого девушка с гримасой брезгливости села на стул.

— Я все вызнал для вас, — шепелявил Игнаас ван Боттерен, или Удо Люббель. — Желаете заказать посуду аптекарскую, большой набор, со всеми колбами, риторами и печами малыми, со всем, со всем, что есть и может понадобиться, это будет вам стоить пятьдесят два талера. — Он помолчал и добавил. — Это без моих услуг и доставки.

Агнес посмотрела на него, как на какое-то насекомое мерзкое и заговорила не о деле, заговорила совсем о другом:

— Отчего у тебя так воняет на первом этаже? Такая там вонь, аж глаза разъедает, ты что, подлец, не можешь горшок в окно выплеснуть, гадишь прямо в дому у себя? Я и сама теперь воняю, словно в нужнике побывала.

Девушка скорчила гримасу отвращения.

И Удо Люббель скорчил гримасу, правда, не понять было, что он хотел выразить ею, то ли тоже отвращение, то ли веселости вопросу предать хотел. Он стоял и скалился, а потом с неловкостью продолжил:

— А еще я разослал письма всем известным мне букинистам насчет редких книг, что вам потребны.

Но девушка почти не слышала его, за его гримасой, за его тоном, она разглядела то, что чувствовала в людях лучше всего. Мерзавец был не из робкого десятка, а тут, как заговорили про нужник, что он устроил у себя на первом этаже, так в нем страх ожил. Да-да, это был именно страх. Хоть и глубоко он его прятал, хоть и заговаривал он его словами, но страх в нем присутствовал. А чего же он боялся? Ну, кроме нее, конечно. И чем больше она на него смотрела пристально, тем сильнее его страх становился.

— Просил указать, какие редкие книги у них есть и сколько они за них хотят, — продолжал книготорговец.

Он говорил и говорил, а она не сводила с него глаз. Ловя каждое его движение, каждую его гримасу.

— И когда они ответят, у вас, госпожа, будет возможность выбрать то, что вам нужно, и посмотреть… — он не договорил, замолчал, съежился под ее взглядом.

Так и стоял молча, как стоял бы смерившийся с участью осужденный на эшафоте перед палачом.

— У тебя что, мертвяк там? — спросила его Агнес, не отрывая глаз от него своих страшных.

От слов ее он и вовсе оцепенел. Теперь он смотрел на нее с ужасом. Словно смерть свою видел. Точно так же и на эшафоте себя бы чувствовал.

— Оттого ты и гадишь там, что завонял мертвяк у тебя, чтобы запах мертвечины перебить, — догадалась Агнес.

Девушка смотрела на старика, а тот на нее не смотрел, взгляд отводил.

— Отчего же ты его не вынесешь? — медленно продолжала девушка. — Убил опять ребенка? Так зачем ты его труп в доме держишь, недоумок ты старый?

В ее голосе показались нотки злости, от этого он, кажется, в себя пришел.

— Так два месяца назад, — начал, запинаясь, Удо Люббель, — два месяца, как я уже одного ребенка, мальчонку одного, в проулке выбросил. Так его нашли, родители буйствовали, коммуна местная тоже в ярости была, сержантам стражи велено за проулком смотреть, они так и рыскают по нему ночью. Боязно мне теперь выносить его. Случая удобного жду.

Теперь она смотрела на него, не скрывая злобы, так и горели ее глаза яростью. Ублюдок этот стал для нее опасность представлять, без всякого сомнения. Схватят его поздно или рано, а как начнет с него палач, кожу сдирать на дыбе, так он про нее обязательно вспомнит. Из подлости души своей поганой. Чтобы не одному на колесе лежать на площади.

— Не жди случая, — сказал Агнес, голоса не повышая. Говорила она ровно, но от говора ее даже у Уты мурашки по спине побежали, не то, что у книготорговца. — Не жди. Мертвяка порежь на куски сегодня же. Куски заворачивай в тряпки, камни туда клади. И начинай ночью выносить, все в ручьи и канавы с водой бросай, и не рядом с домом, подальше относи. Только без одежды, одежду и обувь сожги. Этаж первый вычисти, сам мой или баб каких найми, но что бы вони в нем не было. Но прежде убедись, что бабы ничего страшного не найдут. На все тебе три дня даю. Не исполнишь, так лучше беги из города, — она повернулась к нему. — Хотя куда ты от меня убежишь?

— Я все сделаю, госпожа, как вы велите, — промямлил книготорговец.

Только вот все это она говорила ему, чтобы он не волновался. Она уже все решила. Она собиралась наведаться к нему сегодня же вечером. Или, вернее, ночью.

Агнес встала. Пошла к двери. Она, когда шла к нему, хотела с ним поговорить о деле деликатном. О том, что ее волновало сильно, как молодую женщину. Хотела она говорить об отростке своем, что уже на два мизинца вырос из ее крестца. И который уже никак было не спрятать, если снимать с себя одежду. Хотела девушка, чтобы он помог ей от него избавиться. Он, вроде, хвастался в прошлый раз, что такое уже делал. Но теперь, думая, что этот грязный и вонючий выродок к ней хоть пальцем прикоснется, ее начинало тошнить.

— Госпожа, — окликнул ее Удо Люббель.

Она остановилась у двери, даже голову к нему не повернув.

— Госпожа, я написал мастерам, что могут сделать хрустальный шар.

А вот тут она повернула к нему голову, это было ей очень, очень интересно. И книготорговец, видя ее интерес, сразу продолжил:

— Стеклодув Шварц, что известен своим мастерством среди алхимиков, отписался мне, что готов такой шар сделать.

— Говори, — сказала Агнес и повернулась к нему.

— Сказал, что сделает такой шар за неделю, просит за него всего сорок талеров.

— А хорошо ли ты его знаешь? — спросила девушка. — Поручишься ли ты за него? Сорок монет — деньги не малые.

— Нет-нет, госпожа, — отвечал Люббель, — я его знаю только понаслышке, ручаться за него не могу.

— Тогда отпиши ему, что денег вперед слать не будем, пусть товар привезет. Тогда я ему и пятьдесят дам. Только пусть наперед напишет, что везет его.

— Так и напишу, госпожа, — кивал книготорговец, он даже вдохнул с облегчением, словно чувствовал что-то. — Так и напишу.

— А есть ли в Ланне хорошие хирурги? — спросила у него Агнес, словно вспомнила внезапно.

— Конечно, тут живет знаменитый хирург Отто Лейбус, я его книг продал немало.

— Где он живет?

— На улице святой Магдалины. Прямо напротив околотка стражи. Прямо на околотке изображение святой. Не перепутаете.

Агнес пошла на выход, но остановившись у двери, сказала:

— Ты стеклодуву про стекло напиши, конечно, но не забывай: три дня у тебя, — она показал ему три пальца. — Три дня.

— Я помню, госпожа, — Удо Люббель низко поклонился ей. — Я все сделаю, как вы велели.

* * *

Он смотрел на нее внимательно, взгляд его был хуже десятка вопросов, он ждал, что она еще скажет:

— Агнес, — повторила она, — я племянница кавалера Фолькофа. Может быть, вы о нем слыхали?

— Как же не слыхать? Конечно, я слыхал о нем, это он привез серебряную раку из Ференбурга, я даже знал его немного, он был как-то у меня перед поездкой в чумной город, — спокойно говорил знаменитый врачеватель, все еще внимательно разглядывая девушку.

Вот как? Старик хирург знал ее господина? Это все меняло, теперь ей уже расхотелось разговаривать с ним на ту тему, ради которой она к нему пришла. Она встала:

— Спасибо, что приняли, думаю, что зря вас побеспокоила. Интерес мой пустой был, пойду я.

— Стойте, — строго сказал он. — Вижу я, что вы взволнованы, думаю, что интерес ваш был не пустой.

Девушка остановилась в нерешительности. Кажется, врачеватель внушал ей доверие. Да и дом у него был интересен, большие окна, лампы красивые, стол со столешницей из белого камня, книги, книги, книги повсюду, исписанные бумаги, странные инструменты, человеческий скелет в углу.

— Коли вы пришли с тайной хворью, — продолжал Отто Лейбус, его явно заинтриговала эта умная девушка, — клянусь распятием, что тайна ваша останется тут.

— А если тайная хворь такова, что удивит вас, и вы откажитесь мне помогать, так вы тоже тайну сохраните? — в нерешительности спросила Агнес.

— Клянусь, ваша тайна останется со мной, — он улыбался. — Да и нет таких хворей, ни у мужей, ни у жен, что я еще не видал. Уж вы мне поверьте.

— Нет таких хворей? — переспросила Агнес.

— Все болезни людские, что описаны, все я видел, — не без гордости говорил хирург. — А те, что не описаны… Ну, таких я не знаю…

— Раз вы хирург, — сказала девушка, — то, видимо, удаляли…

— Что? Опухоли, родинки, бородавки, жировики, вросшие ногти, костные наросты?

— Ну… — она не решалась ему сказать.

— Ну, говорите, не стесняйтесь, — продолжал Отто Лейбус, — я все удалял, если бы вы знали, сколько я отрезал рук и ног, говорите, что вас беспокоит.

— Меня беспокоит одна вещь… Которой быть не должно.

— Покажите.

— Она в таком месте…

— Понимаю, в таком месте, которое видеть должно только мужу.

— Да, — сказал Агнес с каким-то даже облечением. — Именно.

— И доктору. Понимаю, для девицы перед замужеством очень важно, чтобы все было красиво, чтобы жених не отвернулся на брачном ложе от нее.

— Да, — согласилась девушка.

— Показывайте, я сейчас зажгу лампы, — сказал он вставая.

— Но это… В таком месте… — она опять говорила это нерешительно, даже стесняясь, что было совсем не в ее нраве.

— Ах, дитя мое, вряд ли вы меня чем-нибудь удивите, — говорил старый хирург, зажигая необычные лампы одну за другой и ставя их на стол, — я все уже видел и у мужей, и у жен тысячу раз. Где эта ваша «вещь», которую надобно удалить?

— Она у меня… — она вздохнула. — На крестце.

— Влезайте на стол, становитесь на колени, я взгляну и скажу, можно ли ее удалить. Прошу вас, вот скамеечка, вставайте и влезайте на стол.

Агнес делала то, что он велит. И очень при этом волновалась, она даже поискала глазами Уту, кажется, нуждаясь в поддержке, но Уту врачеватель не впустил. Наконец, она залезла на стол и стала на колени. А он подошел к ней сзади, поставив рядом лампы:

— Давненько, давненько я не задирал девицам юбок, — сказал хирург, копаясь в ее одежде, — уж и забыл, как это делается.

Тон его был спокоен, а вот Агнес волновалась. Наконец он поднял ее юбки. И… застыл! Агнес вдруг улыбнулась, хоть ее поза и не располагала к улыбкам. Она не видела его лица, но буквально чувствовала его растерянность. Девушка одернула юбки, слезла со стола, уставилась теперь уже в серьезное лицо старого врачевателя:

— Так что, доктор? Видали вы такое? Сможете мне помочь? — Агнес едва не смеялась, видя его растерянность. Хотя смеяться ей не надо было бы. Дело-то не очень и смешное вышло бы, донеси он на нее. — Ну, господин Лейбус, сможете?

Он молчал. Тогда Агнес полезла в кошель и достала из него маленький красивый флакончик:

— Коли сможете мне помочь, расплачусь с вами вот этим.

— А что это? — рассеяно спросил старик.

— Это снадобье, если его намазать на шею женщины, то оно рождает в ближних к ней мужчинах страсть неуемную и придает им мужских сил. Впрочем, могу заплатить и серебром.

— Приходите завтра, госпожа, утром, пока света много и глаза мои еще видят, — сказал он, чуть подумав. — С собой возьмите тряпок побольше.

— Так какую плату вы пожелаете? — спросила девушка, чуть улыбаясь. — Снадобье или серебро?

— Хочу испытать снадобье. Хочу знать, неужели такое возможно.

Выходя от хирурга, Агнес думала о том, что все у нее, кажется, получилось. И можно было бы довольной быть сегодняшним днем, вот только поняла она, что денег у нее было мало. Сто талеров да один золотой! Что это? Этого ни на что не хватит. Ведь ей и посуда аптекарская, и шар хрустальный, и может быть, услуги хирурга нужны. Очень нужны. И на все это деньги надобны. А жить еще нужно, людишек своих содержать, лошадям корм, они жрут как не в себя, за дом платить, платьев новых хочется, книг. Всего хочется. И на все деньги, деньги, деньги нужны. Серебро хотя бы. А лучше золото. Да, денег ей нужно было много, очень много. Так и садилась она в карету с лицом задумчивым. И дума у нее была лишь одна.

Глава 7

Странным был человеком брат Семион. Смотрел на него Волков и удивлялся. Как будто два разных человека жили в этом немолодом, начинающем уже лысеть монахе тридцати с лишним лет. Иной раз так удивлял он кавалера умениями своими, знаниями и продуманностью. О чем бы ни говорил — про все знал. А чего не знал, так про то и не заикался. Во всем продуманность была, обо всем, кажется, уже подумал наперед. Писание знал едва ли не наизусть. При таком бы уме ему епископом быть, но нет. В жадности своей пределов не знал, до глупости скатывался.

Дом тому пример, взял и почти все деньги, что епископ ему на церковь выделил, на дом для себя потратил. Да еще не зная наперед, не придется ли отсюда бежать, бросив дом под факела горцев. Не дурак ли? А еще запойный он был. Как начинал вино пить, так одним стаканом не обходился. Пил допьяна. Мог не пить месяц, а как пригубит, так его как прорывало. И еще одна беда у него была — даже трезвый не мог он мимо баб спокойно ходить.

Всякую, что молодая и что старая, он желал причастить, да исповедовать. Да еще «в шутку», коли муж не видит, за грудь приласкать, а то и за зад ущипнуть. И это если трезв. А уж если пьян, то совсем был дурак. Кабак едва-едва открылся в деревне, а кабатчик уже приходил жаловаться, что поп ходит туда часто. И ладно, если бы просто пил. Так он девок местных, стращая геенной огненной за блуд, тут же к блуду склоняет. И за дело их не давая им ничего. Ни крейцера. Но обещая молиться за них и причащать их, исповедовать, грехи им отпускать.

Да и черт бы с ними, и с девками, и кабатчиком, но что это за поп, что за святой отец, если он по кабацким девкам ходит? В чем тогда святость его, если он в кабаке с девками якшается? Волкову пришлось делать ему выговор.

Как всегда брат Семион с легкостью дал ему обещание с этим покончить. Да, вот только Волков уже знал цену его обещаниям.

И пригрозил ему, что попросит у епископа другого попа на приход Эшбахта, если он не образумится. Тут уже монах призадумался. Знал, что кавалер слов на ветер не бросает.

* * *

Но когда было нужно, дело свое брат Семион знал. Со свадьбой Рене он опростоволоситься не хотел и начал приготовления к ней загодя. Так как церкви не было, он испросил разрешения провести церемонию во дворе господского дома. Двор-то немаленький, сколько бы людей не пришло — все бы влезли. Господин Эшбахта хоть не рад был тому, да отказать не мог, никак сестра родная замуж выходит. Двор подмели, лишнее убрали, соорудили амвон, тряпкой накрыли, алтарь соорудили. Все еще вечером было сделано. Волков сестре в приданое дал четыреста монет. Жалко было, конечно. Но не мог же он своей сестре дать меньше. А еще отписал ей в приданое одну девку дворовую, самую визгливую и суматошную, что его вечно раздражала нытьем и оговорками. И болван Рене, как о том узнал, пришел благодарить, пришел с Бертье. Старый дурак стоял, шляпу мял, в глазах у него слезы стояли, говорил, что благодарит Бога, что встретил Волкова на склоне своих лет. А кавалер только раздражался от этого. Он и так не очень рад был тому, что отдает сестру за него.

— Будет вам, хватит, Арсибальдус, — морщился кавалер, отмахиваясь от него. — Прекратите вы это.

— Он просто благодарен вам, брат, — заступалась за жениха Тереза. — Он говорил мне, что я сама большая драгоценность, а тут еще и деньги вы за меня дали, и холопку. Вот он и расчувствовался.

— Вот так вот! — удивлялся Бертье, слушая это все. — Это же какой вы, оказывается, ловкач, Рене. И жену приятную себе ухватили, так еще и приданое с холопкой за жену взяли. Ну, вы ловки как угорь, Рене.

— Да не ловкач я, о чем вы, друг мой? — отвечал ротмистр, прикладывая руку к сердцу. — Я только на сестру господина Эшбахта претендовал, а приданное он сам выписал. От щедрот своих.

— Как же вам повезло, Рене, — не успокаивался Бертье и тут же оживился, — кавалер, а сколько лет вашей старшей племяннице? Может, вы за меня ее отдадите?

Говорил он это, кажется, серьезно, и при том, что обе племянницы стояли тут же и слушали разговоры взрослых.

— Идите вы к черту, Бертье, — зло сказал Волков, которого уже начинала раздражать вся эта ситуация.

— Господи, Гаэтан, — махала на Бертье рукой Тереза, мать девочки, — что вы, у нее еще и кровь не пошла.

— Ну, через год, другой пойдет, — беззаботно заявил Бертье, — пока же можно и обручиться, а я подожду, когда невеста станет для свадьбы пригодна.

— К черту, Бертье, — только и мог ответить Волков.

А Тереза так и вовсе не нашлась, что сказать веселому ротмистру, только смотрела на него ошарашенно.

— Мама, так я не поняла, дядя меня отдает замуж или нет? — спрашивала девочка у матери то ли со страхом, то ли с восторгом, как только офицеры покинули дом.

— Нет, — за мать отвечал ей Волков, — молода еще. Учи грамоту пока.

На том дело не кончилось. Когда, вроде, все успокоилось, так госпожа Эшбахт, кривя губы, стала господину Эшбахта выговорить:

— Что это вы моих холопок раздаете?

Это все Тереза, его сестра, слышала, которой та девка в приданое полагалась. Волков ответил жене едва ли не грубо:

— Не ваша она, всех хлопов ваш отец дал за вами в приданное мне, — и добавил, подчеркивая: — Дал мне! Все холопы дворовые — мои. Хочу — отдаю, хочу — продаю. И вас о том спрашивать мне не надобно.

Госпожа Эшбахт не ответила, но продолжила сидеть злая. Делала вид, что рукоделием занимается.

Волков же сидел за столом и слушал, как девочки с братом Ипполитом учат слова, которыми писана Святая книга. И, кажется, он опять ненавидел эту женщину.

* * *

Господский двор был велик, а все равно все желающие поглазеть на свадьбу ротмистра Рене и сестры господина Эшбахта во двор не влезали. Одних солдат из рот Рене и Бертье пришло человек сто пятьдесят. Волков велел вперед баб пускать. Пришли местные бабы и те, которых силком из-за речки привезли. Многие уже пузатые. Женщины и дети стояли в первых рядах.

А самыми первыми стояли блудные девки из трактира, им-то свои свадьбы даже во снах не увидать было, так хоть чужую хотели посмотреть. Позавидовать. А еще народ шел, так как знал, что ротмистр заказал из города угощений и их уже привезли. В общем, для всех был праздник.

Перед алтарем было поставлено два кресла: для господина Эшбахта и для госпожи, еще был стул для Карла Брюнхвальда, он был не совсем крепок после ран. Все остальные стояли. Брату Семиону помогал, конечно же, брат Ипполит да еще два мальчишки из местных, а также особо верующий солдат из людей Бертье.

Брат Семион был великолепен и торжественен, когда это было нужно, и остроумен, когда возможно. Невеста была прекрасна, румяна и свежа, как и положено невесте, несмотря на ее немолодые годы.

А жених был торжественен и серьезен. И счастлив. И на невесту смотрел совсем как молодой.

Поп закончил дело быстро, всем не терпелось перейти к угощениям, кажется, и сам брат Семион был к этому расположен. А вот Волкова к концу церемонии стал опять бить озноб. И шея стала гореть, будь она неладна. Поэтому со всеми за столы он не пошел, напомнил офицерам, чтобы изрядно не пили, так как завтра им надобно быть к утренней службе в Малене в лучшем виде и с лучшими людьми. Их там ждать будут, поэтому придется выйти затемно. Офицеры ему пообещали быть во время, и тогда кавалер с братом Ипполитом пошел к себе в дом, где монах стал снова его лечить.

Глава 8

Уже рассвело, хмурые, наверное, от утренней прохлады стражники со скрипом волокли огромные двери южных ворот в разные стороны, уже поехали в город первые телеги, на которых мужики везли в город всякое. Все везли: от дров до гусей. Телеги начали было выстраиваться в очередь на въезд, мужики и купцы собачились из-за места поближе к воротам, грозились, хватались за кнуты. Но стражник, что был на башне, вдруг прокричали что-то. И сержант, что должен был осматривать телеги, закричал мужикам и купчишкам, что бы они дорогу освободили побыстрее.

Люди думали, съезжая с дороги: не граф ли едет, отчего спешка такая. И тут на южной дороге появились добрые люди. Шли они колонной по четыре, все в хорошем доспехе, все при добром железе, с пиками и алебардами, а последние двадцать при мушкетах на плечах. По краям колоны и впереди сержанты, их сразу видно, они с белыми лентами на локтях. А главный сержант, прапорщик, нес ротный баннер бело-голубой. Перед ними ехали офицеры. Их трое, все на хороших лошадях. Все тоже при железе, в шляпах, бело-голубые ленты поверх кирас. А уже перед офицерами ехали два оруженосца, люди молодые и видные, один велик, другой красив. Тот, что красив, держал большой штандарт бело-голубой, а на нем черный ворон с факелом в лапах и злым глазом. А уже перед ними на коне-красавце ехал рыцарь. Сам он в доспехе, что покрыт узором диковинным, но доспеха не видно, только «руки» да «ноги» видны, так как поверх доспеха надет был бело-голубой халат, что зовется фальтрок. На голове у него берет черного бархата с пером белым.

Сам он важен, строг. А пред ним на простой лошадке ехал неприятного вида мужичок со злыми глазами, сам в хорошем платье, едет и орет, людей пугая:

— Прочь! Прочь с дороги! Кавалер Фолькоф едет! Кавалер, которого кличут Инквизитором.

— Кто таков? — спрашивали друг у друга мужики и купцы.

— Да как же, — отвечали им те, кто знает, — то Инквизитор, говорят, он в Хоккенхайме всех ведьм пожог. Вы что, не слыхали? Этой весной же было. Все о том говорили.

— Да нет, это тот, что на Марте горцев побил крепко, — говорили другие.

— Горцев? Из кантонов? Из-за реки? — не верили люди.

— Их, их.

— Да когда же такое было? — все сомневались мужики и купчишки. — Что не помнится такое.

— Да неделю как… — смеялись над теми, кто не знал эту новость. — Вы что же, не слыхали, все на рынке только о том и говорили всю неделю. Видно, вы из глуши приехали.

Дальше не успели люди поговорить.

Наверное все, кто был на дороге и у ворот, вздрогнули, когда с башен вдруг резко и пронзительно завыли трубы. А потом глашатай хорошо поставленным голосом закричал сверху, чтобы всем было слышно:

— Город Мален, все коммуны его, святые отцы и епископ, консулат и нобили, гильдии и свободные мастера, торговцы и черный люд — все приветствуют славного кавалера Фолькофа и его людей, что побили еретиков, воров и собак из кантона Брегген, которые надумали вылезти на землю графства Мален.

— Вот. Ясно вам теперь, кто это? — говорили люди друг другу. — Говорю же, побил он еретиков на Марте.

Ну, теперь-то всем было ясно.

Снова завыли трубы, а за воротами ударили барабаны. Когда Волков въехал в ворота, его встретили двенадцать барабанщиков и толпы народа. Тут же на ближайшей колокольне ударили колокола. Барабанщики шли впереди, выбивая «походный шаг», который время от времени прерывался какими-то замысловатыми барабанными фокусами. Это было красиво, барабанщики дело свое знали. Звенели колокола, люди выходили к улице, по которой он ехал, все его приветствовали, а он всем кивал головой, но не очень уж милостиво. Только людям видным, что попадались по пути, он кивал вежливо. А некоторым, лица которых помнил, он даже махал рукой. Все это напоминало ему тот день, когда он привез раку в Ланн. Только вот Ланн, раза в два больше Малена.

Поэтому доехал он до главного собора города в два раза быстрее.

Как в Ланне встречал его на ступенях собора архиепископ, так и в Малене встречал его на ступенях собора епископ. Как и в Ланне, площадь окружало не менее тысячи зевак. Барабаны били, трубы звенели, колокола звонили, зеваки кричали кавалеру славу. Не часто им в Малене доводилось встречать тех, кто побил злобных горцев. А Роха, от озорства велел стрелкам зарядить мушкеты порохом, но без пуль, и дать залп в воздух. К шуму добавились еще и клубы серого дыма.

Волков спешился, подошел к епископу и стал перед ним на колено, склонил голову, сняв берет. Старый епископ, отец Теодор, благословил его святым знамением, а потом поднял с колена, стал целовать троекратно и говорил при этом:

— Не знаю, были ли дни у меня радостнее, чем этот. Может, и были, да их я не помню уже. Пойдемте, пойдемте, сын мой, буду читать мессу я, в честь вас, все лучшие люди города уже собрались, ждут.

Они так и вошли в храм рука об руку. Шли медленно и торжественно по проходу меж лавок. Волкову и епископу все кланялись. В храме черни не было, даже в последних рядах были люди достойные, с женами и детьми пришли. Епископ и Волков всем отвечали. А уж те, кто был в первых рядах, у амвона, так то были все городские нобили. Были и те, что Волкову денег занимали, были и те, кто приезжал к нему заем обратно требовать. Всем, всем кавалер улыбался и кланялся. Ему отвели место прямо между бургомистром и имперским штатгальтером. За ними сразу сидел первый городской судья и казначей городской палаты консулов, а также другие важные люди, а во втором ряду, сидел барон фон Фезенклевер. Рядом с ним другие земельные сеньоры, которых Волков видал на смотре и турнире у графа. Кавалер махал баронам и сеньорам рукой как старым знакомцам. Улыбался остальным.

Епископ был стар и мудр. Мессу затягивать не стал, ни к чему это было, говорил ярко и кротко. Говорил о тех, кто утратил веру, сошел с пути истинного, стал яриться и упрямиться в неверии своем. Епископ говорил о том, что таких, кто упорствует в ереси своей, достанет кара господня:

— Остерегайтесь в слепоте своей, дерзостью своею гневить Господа нашего всемогущего, ибо всегда на дерзкого найдется кара. Всегда дотянется до всякого еретика длань господня. И в то утро на реке Марте Дланью Господа был этот рыцарь Божий, — епископ указал на Волкова, — что сейчас сидит среди нас. Имя его Иероним Фолькоф фон Эшбахт. Он и есть Длань Господа, так пусть он и будет ею впредь. Аминь!

— Аминь! Аминь! Аминь! — неслось по рядам, люди вставали на колени, начинали креститься.

Было, нахваливали его, но совсем не так. Этот раз был проникновеннее. Трогал сердце его суровое. Он подумал, что нужно было сюда жену свою взять. Может, стала бы она уважать его больше после того, что тут о нем говорили. Не боли у него шея, так был бы счастлив. Еще бы, епископ при всей знати графства звал его Дланью Господней. Было от чего возгордиться. Конечно, он не знал, чем все закончится, может, его убьют горцы, а может, герцог отправит в тюрьму, но ради таких минут стоило идти к реке, стоило драться в тумане на рассвете. Стоило рисковать жизнью.

Он стоял вместе со всеми знатными людьми графства Мален, стоял в первом ряду и молился с ними вместе. Ну, конечно же, стоило. Только бы вот шея не болела бы, и все вообще было прекрасно.

И когда епископ закончил, и подошло время причащаться, первым к причастию был позван Волков. И никто не думал оспаривать этого, ни один из городских нобилей не посмел стать первый к вину и хлебу. Все признали его первенство, во всяком случае, в этот день.

— Не уезжайте сразу, — сказал ему епископ, тихо давая ему «кровь и плоть» Господню. — Я велел приготовить обед, на нем будут все достойные люди графства. Разве что графа самого не будет. Офицеры пусть с вами будут. И для людей всех, что пришли с вами, тоже накроют столы.

Это было бы прекрасно, да вот все та же шея не давал ему покоя.

— Да, я буду, — отвечал кавалер. — Если недуг не заставит меня искать уединения.

— Неужто так силен ваш недуг? — участливо спрашивал епископ.

— Рана совсем мелкая, а докучает как большая, — отвечал Волков, разглаживая ноющую шею.

— Страдайте, страдайте, сын мой, в страдании сила ваша, как жар рождает хороший меч, так страдание рождает сильного человека, — сказал мудрый поп.

Волков взглянул на него нехорошо и едва не спросил, мол, не хочет ли старик прийти и пострадать вместе с ним хоть немного, когда горцы опять переплывут реку, но не спросил, ума хватило, он только вздохнул и промолчал.

* * *

Пир был ранний и не такой богатый, как давали власти Хоккенхайма после сожжения ведьм. Но тоже проходил в городской ратуше и тоже был многолюдный. Волкова посадили между епископом и бургомистром. Все славили его, поднимали за его здоровье кубки, играла музыка негромко, важные господа интересовались подробностями речного дела, внимательно слушали его рассказ, хоть и был он немногословен. Все спрашивали про рану, желали выздоровления. Ближайшие госпожи, жены и дочери лучших людей Малена, спрашивали у него дважды, отчего он без жены, может, беременна она. И когда узнавали, что нет, то желали ей скорейшего бремени, а ему здорового наследника. Он благодарил женщин вполне искренне, они желали ему как раз того, чего и он сам себе желал всем сердцем.

А тут после второй перемены блюд какая-то суета прошла в дверях ратуши, даже музыка прервалась на несколько секунд. Стало в огромном зале вдруг тихо и полетели слова негромкие:

— Графиня.

— Там графиня?

А Волков суете значения не придавал, говорил он с важным господином, имени которого даже не помнил, о всякой ерунде, что касалась вооружения городской стражи. А епископ, похлопав его по руке, говорил:

— Вот так гости. Не к вам ли, кавалер?

Волков поднял глаза и увидел ее. Это была графиня. Брунхильда шла по залу в сопровождении двух молодых женщин среди столов и лавок. Шла уверенная в себе красавица, румяная, улыбающаяся, чуть располневшая, шагала бодро, чуть подбирая дорогущие юбки. По залу шла сама графиня фон Мален. Все мужи вставали, когда она проходила мимо, кланялись ей, а она кивала и милостиво улыбалась, а глазами искала его. Конечно, его. А увидав, стала обходить столы. Волков едва успел вылезти из-за стола, встать из кресла, как она, не стесняясь сотен глаз, кинулась ему на шею, обняла крепко, как умела, и как раз на рану пришлись объятия ее. Ох и крепки были ее руки, больно стало, но он терпел боль, только приговаривал негромко:

— Ну, довольно уже, хватит, весь город смотрит.

А сам так и стоял бы с ней и стоял.

Она оторвалась, наконец, от него и заговорила громко, словно тут никого не было, с укором:

— Опять вы за свое, братец? Опять войну затеяли? Граф просил вас с горцами мириться, а вы их опять били? Господи, немолоды ведь уже, другие господа, вон, охотой развлекаются, а у вас другой забавы, кроме войны, и нет.

— Да, что ты, глупая, — улыбался Волков, не выпуская ее рук из своих и глядя ей в лицо, — порадовалась бы за меня, а ты упрекаешь! Победил же я!

— Хватит уже побед с вас, сколько можно? За славой своею гонитесь все, говорят, вас опять ранили, опять вы в самую свалку лезли. А ведь мало ли что на войне может приключиться, — она взяла его руку и положила себе на живот, — и племянник своего дядю даже не увидит никогда.

Он стоял и боялся пошевелиться, чувствуя под рукой своею ее живот.

Все, кто слышал их разговор, улыбались и смеялись, так хорошо сестра отчитывала старшего и влиятельного брата, словно он ребенок был неразумный. И женщины, видя такую сестринскую любовь, тоже улыбались. Молодец графиня. Так его, пусть оправдывается.

— Так не я же к ним пришел, дорогая моя, они ко мне, — говорил Волков, не отрывая руки от живота Брунхильды.

А тем временем епископ просил гостей пересесть на одно место от себя, чтобы освободить графине кресло. Лакеи стали переставлять тарелки и кубки гостей. А гости беспрекословно просьбу епископа выполнили. Старый поп предложил свое место графине.

Снова зазвучала музыка, Брунхильда села подле «брата» и смотрела на него, глаз не отрывая, говорила негромко:

— А граф на вас зол, и молодой граф зол, все думают, как быть с вами, давно бы уже вас к герцогу отправили, да все в графстве за вас: и сеньоры, и чернь, и купцы. Вот они и не решаются.

— Да черт с ними, — махнул рукой Волков, он и так об этом догадывался, — ты скажи, как ты, как чрево твое?

— Повитухи говорят, что я крепка, как кобыла, чрево доброе, плод растет как надобно. Только плачу все время, да тошнит часто.

— Плачешь? — удивился кавалер. — Отчего же графине плакать?

— Плачу, плачу. Все время глаза на мокром месте, — говорила она и вдруг в голосе ее слезы послышались. — Как про вас услышу, так плачу, слух пришел, что вы воевали, муж в злобе, я рыдаю, думаю, не убили бы вас.

— Глупая, — сказал кавалер, — ему захотелось успокоить ее, прикоснуться к щеке рукой, да люди вокруг, — хорошо все со мной, рана небольшая. Ты, вон меня сильнее, чем горцы, сейчас душила.

— Так отчего же не пишите мне? — заговорила Брунхильда, платок доставая и вытирая глаза. — От купчишки виноторговца узнала, что сегодня в Малене обед в честь вас давать будут.

— Буду писать, — обещал Волков.

— Пишите, — говорила она чуть не с мольбой, — а не то плохо мне в замке, оттого и рыдаю целыми днями, столько рыдала за месяц, сколько за всю жизнь не рыдала.

— Так отчего ты же рыдаешь? — не понимал Волков.

Она приблизилась совсем близко и заговорила:

— Живу во злобе, смотрят на меня все в замке и ненавидят.

— Да, кто же?

— Да все! Все, кроме супруга. Сыновья его не любят меня, жены их гримасы корчат, особенно молодой граф не любит. Он говорит со мной, как сквозь зубы цедит. Рыцари графа и двор его тоже, родственники-приживалы тоже, даже лакеи и холопы мне свое пренебрежение показывают. Перины мои мокры были, просила просушить, так бросили их в угол, весь день там пролежали, я видела, а к вечеру положили их в кровать, говорят — высохли. И морды заносчивые, с ухмылочками. Живу среди змей.

Волков от всех этих слов наливался злостью, темнел лицом на глазах. Уже не рад был, что отдал ее за графа.

— Семейку графа — терпи, зубы стисни и терпи, — говорил он уже тем тоном, которым всегда говорил, когда решения принимал, тоном тяжким и холодным, — а для холопов хлыст заведи, рука у тебя тяжелая, мало им не будет, не жалей скотов. Одного прикорми, который поразумнее, побалуй серебром, чтобы был у тебя человек, хоть один верный. Но так дело веди, что бы все остальные о том не знали. Деньги есть у тебя?

— Есть, есть, — говорила она, — у супруга денег столько, сколько и у вас не видала, мне ни в чем не отказывает. Любит. Он хороший человек, единственный хороший во всем доме.

— Так заведи себе друзей, среди холопов. Кроме мужа пусть еще друзья будут, и терпи, главное — роди наследника графу, и поместье Грюнефильде на века твое будет. Ничье больше, только твое!

— Да, да, — говорила Брунхильда и кивала, — рожу, коли Бог даст, а завтра к герцогу уедем, зовет к себе в Вильбург. Хоть неделю этих родственников видеть не буду.

— К герцогу? — насторожился Волков. — А знаешь, зачем он графа зовет?

— Так все из-за вас, зачем же еще. Как в замке узнали, что вы горцев побили, так там суматоха два дня стояла. Не знали, что делать. Боялись, что война начнется. Герцог мужу каждый день письма присылает, спрашивает, не пришли ли люди от горцев войну объявлять, муж ему отвечает, что нет пока.

Волков полез в кошель, нащупал там маленький флакончик, достал и вложил его в руку красавицы:

— Это редкий эликсир, от него любой муж к жене, что им помазала шею, страстью воспылает.

— И где же вы взяли такое? — едко поинтересовалась графиня.

— Агнес сварила, — ответил кавалер.

— Ах, конечно, без этой ведьмищи оно не обойдется, — Брунхильда привычно поджала губы.

— Я тебя им мазал, когда к графу ездили.

— Да помню я, — отвечала графиня, тайком разглядывая флакон. — Вот отчего, он на меня слюной-то исходил.

— Он бы и так изошел бы, это просто дело ускорило, — сказал Волков, — теперь поедешь к герцогу, так тоже помажься, околдуй и его, чтобы был помилостивее.

— Спать мне с ним? — удивилась Брунхильда. — С герцогом? Да вы рехнулись, братец. Меня тошнит все время и без мужчин старых.

Она поморщилась и отпила вина их кубка.

— Да не спать, очаруй его, ты же умеешь.

— Ладно, — сказала она, пряча флакон, за лиф платья, — лишь бы муженек мой от зелья этого не зверел. Я его от себя отвадила на время бремени, говорю, что тяжко и так, тошнит все время. А он все равно лезет, хоть раз за день да под юбку полезет пощупать, как там все. Старый, а неугомонный.

Она говорила как будто специально, еще и улыбалась при этом, хотя по лицу кавалера видела, что не нравится это ему. А ей нравилось как будто.

— Ладно уж, возьмусь за герцога, — сказала графиня благосклонно.

Она была довольна, и он был доволен, кажется, встречей. Хотя чуть-чуть были грустны и под столом они держали друг друга за руки.

Глава 9

Долго Брунхильда просидеть не смогла, поела кое-чего поначалу с аппетитом, и вскоре ей стало душно, и она, поцеловав кавалера по-сестрински, откланялась. Господа снова вставали, когда она уходила. Уехала к себе в поместье. Завтра далеко с мужем ехать ей.

То ли от радости видеть ее, то ли от вина шея у него прошла. Но настроение не улучшилось. А тут еще к нему пришли просители, и просители такие, что сразу и не откажешь.

— Кавалер, не соблаговолите ли вы выслушать просьбу достойного человека? — шептал ему на ухо бургомистр.

Волков тут же понял, что просьба будет обременительна, но разве скажешь «нет» бургомистру?

— Отчего же, конечно, выслушаю, — отвечал он.

Бургомистр сделал кому-то знак и снова заговорил:

— Добрейший господин Фейлинг, важный член города, дважды был в консулате, вы его знаете, вот он идет, он будет просить вас о чести.

И действительно, к столу, за которым сидел кавалер, шел дородный и высокий господин, а с ним шли два молодых человека, явно не из простых. И да, Волков помнил этого господина, он был одним из тех, кто ссужал ему золото. С ним шли к столу два молодых человека. Все трое, встав с другой стороны стола, поклонились кавалеру и бургомистру. Старший, тот, что занимал Волкову денег, заговорил после поклона:

— Славный рыцарь, смею ли я надеяться на высокую честь, что вы окажете моему четвертому и моему пятому сыну и возьмете их в обучение?

В зале стояла тишина, музыка смолкла, разговоры затихли, женщины тянули шеи, пытаясь расслышать слова, а некоторые из мужей так и вовсе вставали с мест и шли поближе к разговору.

Волков даже растерялся немного от такой неожиданной просьбы и ответил чуть удивленно:

— Друг мой, а какому же ремеслу я их обучу? Пекарь или гончар из меня никудышный.

По залу покатился смех, люди стали передавать его слова тем кто не расслышал.

Господин Фейлинг тоже улыбался, он ответ воспринял как шутку, как и все вокруг. И продолжал с улыбкой:

— Не пекарскому ремеслу прошу я учить моих сыновей, а искусству, которым вы владеете в совершенстве. Прошу учить их делу воинскому.

— Прямо так и в совершенстве? — поморщился кавалер. Он повнимательнее оглядел молодых людей, что стояли пред ним и брать в услужение не захотел. — Отчего же вы так думаете? По делу одному обо мне судите. А может, то все случай удачный был?

— Так мы про вас все узнали, — заверил его бургомистр. — Мы про ваши дела и Ференбурге вызнали. Вы и там еретиков крепко били, знаменитого рыцаря Ливенбаха убили, шатер его забрали. Будьте уверены, кавалер, господин Фейлинг кому попало своих чад в обучение не доверит.

Волков посмотрел на бургомистра, потом еще раз на молодых господ Фейлингов. Одному лет шестнадцать — стар уже учиться-то. Второму лет четырнадцать. Типичные городские барчуки. Бархат да кружева. Какое им дело воинское?

— Если думаете, что пойдут они к вам пустые и будут обузой, — продолжал господин Фейлинг-отец, поймав его взгляд, — то не думайте так, пойдут они к вам в полном доспехе и при полном оружии, на хороших конях. А при них буду еще и по два послуживца, тоже конные. Тоже при доспехе и оружии.

Шесть человек да шесть коней? И все на его счет? Нет, уж точно не хотел он брать никаких людей к себе в учение. В бою от этих юных господ, что всю жизнь жили в сытости и достатке, прока, скорее всего, не будет, а расходы на них ежедневные будут обязательно. Все в зале ждали его ответа.

— Живу я бедно, замка у меня нет, — наконец начал он после раздумий, — оруженосцы мои спят в людской, вместе с холопами. Ходят за моими лошадьми вместо конюхов, едят то же, что и холопы едят: и бобы, и горох, и даже просо. Не будет вам, юные господа, отдельных покоев и изысканных кушаний. И ласки от меня не ждите, люди мои меня добрым не считают, сами мне о том говорили.

— Дозвольте мне сказать, отец, — произнес негромко старший из сыновей.

Отец кивнул ему в ответ.

— Господин рыцарь, — заговорил юноша, — вы в наших краях человек новый, и о том не знаете, что род Фейлингов уже три сотни лет служат городу и гербу Маленов. И среди наших предков были известные воины. Я, Эрнст Фейлинг, говорю вам: фамилию Фейлинг не напугают лишения и тяготы, для нас будет честь жить при вас там, где вы укажите.

— Друг мой, — зашептал в левое ухо кавалеру бургомистр, — не отказывайте Фейлингу, он человек влиятельный, да и в самом деле, нашему городу нужны толковые офицеры. Пусть молодежь у вас поживет, пусть среди ваших людей побудет, поучится, вам сие зачтется, зачтется, не сомневайтесь.

В словах бургомистра был смысл, кавалер задумался.

И тут же… Волков даже вздрогнул от неожиданности, когда за спинкой его стула появился брат Семион и зашептал ему настойчиво в ухо правое:

— Берите, берите их, господин. Берите всех, кто попросится. Чем больше у вас будет знатных людей графства, тем тяжелее будет герцогу вас сгрызть. Поживут у вас до весны, авось, прокормите, не пригодятся — так попросите до дома ехать, а если горцы опять сунутся, так шесть всадников лишними не будут. И горожан порадуете, что не брезговали ими.

С этим монахом спорить было невозможно, всегда продумана речь его, всегда логична. Да, несомненно, кавалер прокормит шесть людей и шесть лошадей. И они буду полезны, когда… Когда придут горцы. И в другом монах опять прав: кавалеру нужно крепить узы с городом, кажется, в графстве по своему влиянию город был значительнее самого графа. Крепить узы…

— Господин, Фейлинг, — заговорил он после раздумья, — думаю, нет нужды говорить вам, что не берусь обещать, что сыновья ваши и живы, и здоровы будут при мне. Сами знаете, что смерть и увечья к воинскому ремеслу прилагаются.

— Знаю, кавалер, я то знаю, — отвечал Фейлинг, оглядывая зал и обводя его рукой. — И про то все знают, что в деле у реки вы сами получили рану. О том все говорят, что сами вы шли в первом ряду людей свих. А раз вы сами получили рану, то и другие могут. Могут и рану получить, и смерть принять.

— Ну, что ж, я предупредил вас, а коли с сыновьями вашими случится что, то ни от вас, ни от женщин рода вашего я укора не приму.

— Да будет так! — воскликнул Фейлинг-старший.

— А вы, вы, — Волков указал пальцем на самого молодого из Фейлингов, — не боитесь смерти? Не испугаетесь сражения?

— Не боюсь, кавалер, — отвечал юноша. — Совсем не боюсь.

— Молодость никогда не боится смерти, — с улыбкой заметил епископ и вздохнул. — Ах, молодость. Прекрасная пора.

Все стали улыбаться вместе со старым попом. А юноша вдруг опять заговорил, заговорил звонко, на весь зал, чтобы перекричать гул:

— Кавалер, если вы меня возьмете, то для меня это будет тройная честь, я клянусь, что не испугаюсь, будь против меня хоть дюжина горцев.

— Тройная? — улыбаясь, спросил бургомистр. — Расскажите же про три ваших чести.

Все притихли в зале, всем было интересно узнать.

— Первая честь — служить своему роду, — гордо начал юноша, — вторая — служить своему городу, а третья — встать под ваши знамена, кавалер.

Тут все начали ему хлопать, хлопали и улыбались, кто-то поднимал бокалы за здоровье юноши, а Волков смотрел на него серьезно, и только качал головой, словно соглашался с кем-то:

— Как вас зовут, молодой человек? — спросил он, перекрикивая шум в зале.

— Меня зовут Курт Фейлинг, — отвечал юноша.

— Я беру вас и вашего брата в учение, — произнес кавалер.

И зал еще больше оживился. Виночерпиям и лакеям пришлось пошевелиться, все требовали вина.

* * *

У выхода столпились важные горожане, прохода ему не давали, многие желали засвидетельствовать свое почтение. А кое-кто и нет. То были его кредиторы. Эти господа желали говорить о своих вложениях. Говорили, что деньги они давали не на войны, а на строительство замка. И знай они, что он затеет войну, так не дали бы. Но с ними кавалер был лаконичен, и на попытку их заговорить с ним о возврате золота отвечал так, как шептал ему брат Семион из-за спины:

— Все буде так, как писано в договоре. Ждите свои проценты. По времени прописанному будет вам ваше золото.

— А пока молитесь, господа, за кавалера, и уповайте на Господа нашего, — смиренно говорил, закатывая глазки к небу, брат Семион.

Они пытались еще что-то говорить, но кавалер больше их не слушал, шел к выходу, где его остановили другие важные горожане. Кредиторов оттеснили от него его офицеры: нахальный Бертье и мрачный Роха. К дьяволу кредиторов.

Почти в дверях зала его остановили господа важные. Было их семеро. Стали представляться, все они были из мастеровых гильдий, не купцы, не банкиры, но тоже люди не последние. Тоже из городского нобилитета. Все в золоте и мехах. Имен их Волков потом и не вспомнил бы, но все остальное про них запоминал хорошо. Когда-то купцы, а тем более банкиры, на цеха мастеровых смотрели свысока, но не теперь, не в Малене. Теперь главы промышленных цехов и гильдий играли в городе едва ли скромную роль. И вот они стояли перед Волковым.

— Бейцель, — говорил один. — Цех литейщиков и рудников города Малена, шестьдесят два члена мастеров и подмастерий. С коммуной Литейной улицы даем городу шестнадцать добрых людей.

— Роппербах, — кланялся другой. — Цех оружейников Южных ворот, сорок два члена, даем городу двадцать восемь добрых людей.

— Биллен, — говорил третий. — Гильдия оружейников Малена и коммуна Нозельнауф, даем городу сорок добрых людей, шесть из которых конные.

— Кавалер Фолькоф, — скромно отвечал Волков каждому и жал руки.

Всего глав гильдий было семь.

— Рад, что познакомился с вами, — сказал кавалер, пожав руку последнего. Руку сухого господина в отличной шубе, что звался Шонер и занимался свинцом.

Он хотел было уже откланяться, но они, видно, не просто его остановили.

— Господин Эшбахт, — заговорил оружейник Биллен, — купчишки наши говорят, что на реке вы ставили амбары и причал, так ли это?

— Да, ровно на восток от Эшбахта пришлось поставить амбары для зерна и небольшую пристань. Уж больно купцы нашего графства, что приезжают ко мне за зерном, скупы. Пришлые купцы, что приплывают, пощедрее будут, — отвечал Волков.

— Нам, людям, что дело имеют с металлами, очень интересна ваша затея, — заговорил свинцовых дел мастер. — Я делаю пули и картечь, трубы и листы, а также прочую всячину из свинца. А возить все приходится в Хоккенхайм, четыре дня до Вильбурга, а потом еще четыре дня до Хоккенхайма. А товары мои, — он обвел рукой все присутствующих, — да и у всех у нас, тяжелы. Подводы нужны крепкие, по две лошади в каждой, возницы за наш товар просят цену большую. Едут долго, еще и дорого. Нам накладно выходит.

Волков начал понимать, куда клонят господа цеховые головы. И это разговор ему нравился:

— Что ж, я буду рад видеть ваши товары у себя на пристани.

— Да, но купцы говорят, что дороги у вас плохи, — сказал господин Бейцель. — Они говорят, что по таким дорогам только телеги ломать да лошадей надрывать.

Они были правы, дороги от Эшбахта до амбаров почти не было. Тянулись две разъезжие колеи с холма на холм, с холма на холм да в овраг. Когда дожди пойдут, а они вот-вот пойдут уже, так никакая коняга по грязи телегу из оврага не вытянет, на холм не затащит.

— Не думали ли вы о том, господин Эшбахт, что бы дорогу свою улучшить? — продолжал глава гильдии свинцовых дел Шонер.

И пока кавалер раздумывал над ответом, брат Семион опять был тут как тут, он все слышал, все понимал, всегда знал, что сказать:

— Господа, так дорога, что тянется от Эшбахта до реки вдесятеро короче, чем та дорога, что тянется от Эшбахта до Малена. И дорога до Малена тоже нехороша. Какой в том резон, что бы делать малую дорогу хорошей, когда большая дорога, что ведет к малой, будет плоха?

Речь монаха удивила господ промышленников, они удивленно приглядывались, Волков был доволен, что монах об этом вспомнил, он удовлетворенно глядел на господ, пока господин Бейцель не сказал:

— Мы как раз думали об этом. Мы думаем, что до ваших владений можем проложить дорогу сами, а уж от границ ваших владений, то забота ваша, господин кавалер.

— Господа, видно забыли, — смиренно продолжал монах, не давая Волкову рта раскрыть и этим уже, кажется, раздражая господ-промышленников, — что господин Эшбахта войну ведет с еретиками и что в средствах ограничен весьма. Думаю, справедливо было бы, что бы до границ Эшбахта дорогу строил славный город Мален, город богат весьма, серебра у него в достатке, что для него дорогу построить! А уж от границ поместья и до самого Эшбахта могли бы взяться и вы, господа, а уже от Эшбахта до амбаров дорогу делал бы сам хозяин поместья. Так, мне кажется, было бы справедливо.

Ему кажется! Господа промышленники смотрели на монаха неодобрительно, не так они собирались строить беседу, не к таким выводам о справедливости должна она была привести.

За то Волков был доволен, монах правильно мыслил, он бы так все не смог бы вывернуть и взялся бы, наверное, все строить сам, только предложи ему это промышленники. А брат Семион продолжал, пока господа не опомнились:

— И думается мне, что те господа, что будут участвовать в строительстве дороги по поместью, будут за свои траты вознаграждены всяческими преференциями. Уж в этом пусть никто не сомневается, доброта и щедрость господина Эшбахта всем известна.

— Что ж, хорошо, что мы поговорили и все выяснили, — задумчиво произнес за всех голова гильдии свинцовых дел Шонер.

На том они и раскланялись. Как Волков и монах отошли, так господа принялись живо обсуждать предложения монаха. А Волков шел и косился на брата Семиона:

— Не откажутся ли?

— Куда им деться? — злорадно хмыкнул монах. — Придут с согласием, только поначалу торг затеют. Надобно будет все цены на подобные работы вызнать у архитектора.

— Думаешь, не откажутся?

— Нипочем не откажутся. Цена на извоз посуху раз в пять дороже извоза по воде, — заявил монах.

Да, тут он был прав.

Глава 10

Прямо на главной площади, не успел он сесть на коня, к нему подошли люди, среди них был старый его знакомец, землемер Куртц. Их было шестеро. Волков, увидав их, на коня садиться не стал, подошел к ним. Те стали его поздравлять. Принесли кубок из серебра, говорили, что это подарок от всей Южной Роты имперских ландскнехтов земли Ребенрее. Волков брал приз и жал всем руки, говорил с ними, ласково называя каждого не иначе, как брат-солдат. А, чуть подумав, и сказал им:

— Господа ландскнехты, а не собрать ли нам пир, зовите всех своих однополчан сейчас в лучшую харчевню, что есть в городе. Пир будет за мой счет, пусть все придут.

Не то, что бы он хотел есть, да и вино в нем еще бродило, но дружить с имперскими служащими, которые некогда были лучшими солдатами императора, было необходимо. Куртц и его товарищи с радостью согласились, стали рассылать мальчишек за другими ландскнехтами и выбирать место для гуляний.

К ним с радостью присоединились и офицеры Волкова, которые, посовещавшись, решили взять на пир еще и сержантов, что пришли с ними в город. Так впервые Хельмут и Вильгельм, что служили сержантами в стрелковой роте господина Рохи, попали на настоящий пир старых воинов.

Трактир выбрали не самый лучший, но самый в городе большой.

Звался он «Юбки толстой вдовы». И уже через пару часов эти «юбки» были битком набиты бывшими ландскнехтами и блудными девками со всего города, прознавшими про славный пир, что дает известный кавалер. В кабаке висел гомон, заздравные речи, пьяные крики и «виваты». Было жарко. Бегали лакеи, нося и нося бесконечные подносы с пивом, в больших очагах жарились свиньи целиком на вертелах, на столы высыпались ливерные, кровяные, свиные колбасы с чесноком и резаный большими кусками хлеб из лучшей пшеницы, и все целыми тазами. Волков велел хозяину готовить соусы и не жалеть специй. Тот улыбался и радовался такому прибыльному дню, и вскоре целые чашки острых соусов стояли на столах. Вино носилось, ну, для тех, кто любил вино. Женщины, раскрасневшись от вина, пива, острой еды и распутства, уже скидывали чепцы и распускали волосы, приспускали лифы платьев, оголяя плечи, а некоторые и вовсе так сидели, подобрав юбки, что было видно чулки у них. Смех, пиво, еда, женщины, корзины яиц вареных, сыры молодые и старые, жареные курицы, тем, кто не мог дождаться свинины с вертелов, дорогая селедка, лук, чеснок, горчица и оливковое масло — всего сколько хочешь. Все было, как положено.

А потом и музыканты пришли.

Ландскнехты стали петь свои грубые и сальны песни, прославлять Волкова и его офицеров. Они всегда были заклятыми врагами горцев, императоры и создали эти войска, собрали этих людей, так как никто кроме ландскнехтов не мог противостоять горцам в открытом поле. Горцы были извечные и заклятые враги. И поэтому ландскнехты так радовались тому, что Волков разбил этих «свиней» на реке Марте. Офицеры и сержанты кавалера радовались веселью и хорошему приему. А сам он радовался тому, что случись сбор городского ополчения против него, так не соберет герцог среди этих сильных людей, что пьют сейчас за его здоровье, и дюжины желающих.

В общем, все было прекрасно, все были довольны. И даже шея его почти не беспокоила.

И тут увидал он, молодого человека лет двадцати, в хорошем, но недорогом платье, при железе. Тот человек подошел к столу и поклонился ему. Волков ему кивнул и продолжил смотреть на него, ожидая, что человек ему скажет, кто он и зачем пришел.

— Меня Клаузевиц зовут, — представился молодой человек. — Кавалер Георг фон Клаузевиц.

— Меня зовут Фолькоф, — ответил Волков, — я слышал вашу фамилию, у вас известные родственники, прошу вас, господин Клаузевиц, садитесь пировать с нами.

Это человек не был похож на тех, кто ищет бесплатных застолий. Он держался с достоинством, меч у него, судя по эфесу, был не из плохих. И человек не поспешил сесть за стол, хотя один из сержантов Волкова подвинулся на лавке, давая ему место.

— Уж, простите меня, кавалер, — продолжал Клаузевиц, — что в столь веселый час пришел я, может, мне подождать с делом моим. Оно потерпит до утра.

Но Волкову стало интересно, что за дело к нему у этого рыцаря:

— Говорите сейчас о деле своем, я еще не пьян.

— Хорошо, скажу, — он обернулся, уж очень шумно было в трактире, подойдя ближе, произнес. — Прошу вас принять меня на службу к себе. Я неплохо управляюсь копьем и конем, имею призы со многих турниров, в том числе и с тех, что учреждал сам курфюрст. Я приучен к любому оружию, в том числе и пехотному. Готов в случае нужды быть вашим чемпионом и принимать на себя вызовы, что осмелится вам бросить кто-либо.

Наверное, он не хвастался. На вид молодой человек был крепок, хоть и не так высок, как сам Волков.

— Готов доказать делом свои умения и в ристалище, и в битве, — продолжал Клаузевиц. — Я воевал в двух кампаниях под знаменами господина фон Бока и знаменами самого курфюрста. Одна кампания была здесь, против горских псов, против этих поганых еретиков из-за реки.

Последние слова рыцаря были очень горячи.

— Не любите горцев? — поинтересовался Волков.

— Они убили моего названного брата, когда он, израненный, попал к ним в плен.

— Да, они такие, законы доброй войны им неизвестны.

— Думаю, что от вас они просто так не отстанут, раз вы дважды их побили, они еще раз придут, в упрямстве им равных нет.

Конечно, это было правдой, и Волков это знал, но он не мог взять этого рыцаря к себе:

— Друг мой, — чуть подумав, отвечал господин Эшбахта, — для меня честь, что такой человек как вы, просится на службу ко мне, но я не так богат, что бы содержать рыцарский выезд и чемпионов. Земля моя убога, а мужиков не ней почти нет. Все, что имею я, брал я мечом, и если войны не будет, или не будет эта война приносить серебра, то есть мне, моим офицерам и прочим людям моим придется просо.

— Я знаю, что земля ваша бедна, — продолжал рыцарь, — но я знаю, что вы офицерам своим даете тысячу десятин в прокорм.

— Без мужиков, — замети Волков, поднимая палец. — Без мужиков.

— Да-да, — кивал фон Клаузевиц, — я знаю, все знают, что мужиков у вас очень мало. Но я попрошу вас все равно меня взять к себе, дать мне тоже земли и еще долю в добыче… Даже не офицерскую, поначалу я согласен на сержантскую, пока не проявлю себя. Вам все равно придется воевать, а лучше иметь таких людей как я, при себе, чем нанимать второпях, когда нужда будет.

Кавалер молчал, смотрел на молодого человека и думал.

И тут же, тут же за спинкой его стула замаячила фигура монаха. Он зашептал на ухо Волкову:

— Брать его надобно, раз ничего кроме земли не просит. Земли то у вас нераспаханой куча, чего ее жалеть, а не придется он вам по вкусу, так всегда можно будет погнать.

— Дурак, это холопа можно погнать, а с рыцарем еще объясняться придется, — сказал кавалер раздраженно, — да и откуда ты все знаешь, откуда ты знаешь, что у меня земли непаханой куча?

— Так Еган мне жалуется все время, что рук у него свободных нет, земля мол, простаивает не паханая.

Волков отмахнулся от него и сказал рыцарю:

— Сегодня решения принимать не буду, садитесь за стол пока, завтра все решу.

Кавалер Георг фон Клаузевиц поклонился ему и сел за стол.

Глава 11

Утром он, конечно же, дал согласие, брат Семион проклевал ему всю голову, что нужно брать рыцаря на службу. Причем голова у Волкова болела, а чертов монах был бодр, здоров и свежевыбрит.

Рыцарь оказался не один, был у него послуживец, или может быть, оруженосец с конем, и еще у него был вьючный конь, на котором возился доспех и прочий рыцарский скарб. А помимо рыцаря к Волкову приехали братья Курт и Эрнст Фейлинги, тоже с людьми, с ним было четверо хорошо вооруженных конных послуживцев, а также телега с возницей. Все они стали ждать на улице господина Эшбахта, почти перекрыв на ней движение, а он, как назло, когда мылся, дернул шеей, да так, что боль пронзила его опять чуть не до поясницы. Кое-как брат Ипполит привел его в чувство обезболивающей и вонючей мазью.

Волков думал, что неплохо было бы ему ехать домой в карете, жаль, нельзя. За старика начнут почитать. Даже на телеге было бы хорошо, кинул бы перину да лег. И лежи себе, пока не приехал. И шея не шевелится лишний раз, и ногу не крутит через час езды.

Нет, нельзя. Скажут, что стар. Старик за собой людей повести не может. И дело тут не в праве и не в уважении. Старик не может напугать. Крикнет он: «Стой на месте и сражайся, иначе убью!» Кто будет сражаться и не побежит, кто послушается? Кто старика испугается? А командира должны не только уважать, но и бояться. Поэтому кавалер и ездил на коне, хотя так хотелось в перине на телеге хотя бы, раз кареты нет.

Урожай давно был собран, даже уже частично продан, мужики в Эшбахте вместе с солдатами ждали от господина фестиваля. Но на рынок Волкову за пивом и съестным самому ехать было невмоготу. Послал туда Рене, пусть престарелый муженек его сестры помогает по-родственному. Не зря же он ему в приданое за сестру холопа дал.

Домой шли с целым обозом из телег. Одного пива двадцать две двадцативедерных бочки. Не считая больших корзин с колбасами и сырами, мяса в полутушах, хлебов, пирогов и пряников для девок и детей, даже бочонка меда, Волков дал Рене тридцать монет, так тот все и потратил. Кавалер не хотел экономить в мелочах, ему было нужно, что бы мужики и солдаты, все солдаты всех офицеров, были довольны жизнью на его земле. Не думали разбегаться, искать лучшей жизни, замерзая по ночам в своих жалких домишках. Господин должен быть и строг, и добр, должен и спрашивать, и награждать. И без крайностей: без жадной лютости, но и без попустительства.

Никто этому Волкова не учил, не был он сеньором в пятом поколении, просто он это понимал, так же как понимал, где искать выгоду и стоять на своем, а где и не жадничать. Пусть, пусть людишки порадуются напоследок. Пусть пожируют за счет господина Эшбахта. Октябрь на дворе, уже октябрь, вот-вот с севера дожди полетят, а с юга, с гор, холодные туманы с ледяными ветрами. Волков вздохнул, а за холодными туманами могут и горцы прийти. Поэтому солдаты должны быть счастливы, счастливы, иначе начнут разбегаться.

Приехал домой, как всегда ногу крутит, сил нет самому слезть с коня. Теперь еще новые люди все это видели. Все: и фон Клаузевиц, и братья Курт и Эрнст Фейлинги, и все их люди тоже. Волков на них глянул так зло, что все, кто был во дворе и смотрел на него, сразу глаза отвели. А он, скалясь от боли и разминая ногу, пошел в дом, крикнув перед этим:

— Монах, за мной ступай.

За ним кинулся брат Ипполит, кавалер поморщился:

— Да не ты, мошенника этого, брата Семиона позови, — и подумав добавил: — Хотя ты тоже понадобишься.

— Шея? — спросил брат Ипполит.

— Нет, шея не болит, нога донимает.

Жена едва голову подняла, когда он вошел, не встала даже:

— Здравы будьте, господин мой.

И снова уткнулась в шитье. Сама бледная, еще к бледности своей надела платье черного бархата, холодная, словно рыба дохлая. Некрасивая.

Зато Бригитт вскочила, присела низко, голову склонила, так в него глазами стрельнула, что понял Волков: есть у нее, что ему сказать. Но до ночи вряд ли представится случай с ней поговорить.

Он велел греть себе воду — мыться. Воды греть много. А сам пока с Еганом поговорил о делах. Тот намеревался, пока дожди не пришли, отправить мужиков рубить куст на дрова. Дров на зиму было совсем мало. Еще о всякой мелочи поговорил, говорил бы еще час, да Волков прервал его. Ему было не до того. Хозяин думал, где ему восьмерых людей разместить, трое из которых господа. Ну не в людской же с холопами, в самом деле. Пока они на улице были, он их в дом не звал. Не звал из-за того, что говорить собирался с братом Семионом, и разговор мог выйти неприятный.

Тот как чувствовал это, пришел, присел на край лавки и, пока господину дворовый мужик стягивал сапоги, а брат Ипполит осматривал шею, молился, перебирая четки и закатывая к потолку глаза в праведном, но легком исступлении.

— Знаешь, о чем меня спрашивал епископ? — начал Волков, когда брат Ипполит, наконец, престал разглядывать рану на его шее.

— Так чего же тут гадать, загадка тут небольшая, — сказал смиренно брат Семион, — видно, спрашивал он вас про костел, построен ли.

— Именно, — сказал Волков, он врал, епископ и речи о том не заводил. — И знаешь, что я ему сказал?

— Наверное, сказали, что строится, — отвечал монах.

— Опять угадал, — продолжал врать кавалер. — А сколько денег у тебя на храм осталось, помнишь?

— Сотни две, — произнес брат Семион, чуть подумав.

— Сто шестьдесят семь монет, — напомнил Волков и повторил серьезно, делая на это ударение, — сто шестьдесят семь монет от двух тысяч и двух сотен.

Монах только вздохнул в ответ. Он посмотрел на Волкова, кажется, понимая, куда тот клонит.

— Завтра, позовешь сюда ко мне архитектора, он, кажется, дом доделал? — продолжал кавалер. — Поговорим о храме, денег я на него дам. Две тысячи монет, думаю, будет достаточно. Но считать буду сам, тебе, дураку, веры больше нет. Твой дом я забираю…

Брат Семион сидел понурый, а тут вскинул на Волкова глаза, тот даже подумал, что сейчас он спорить начнет или даже просить будет. Но нет, монах лишь пожал плечами и опять опустил голову.

— Забираю твой, но тебе свой отдаю, — продолжи кавалер.

Монах снова ожил, уставился на Волкова, обрадовался, кажется:

— Ваш дом мне пойдет?

— Только дом, амбары, овины, хлева и конюшни мои будут, но и ты можешь ими пользоваться, телеги, я тоже тут на дворе буду держать, колодец мой будет, мне скот поить надобно, а огород твой. Холопы будут тут же жить, в людской, одну девку тебе в прислугу дам. Но в прислугу, — Волков поднял палец, предостерегающе, — пользовать ее не будешь, а начнешь, и она пожалуется, так я ее у тебя заберу.

Кажется, все пока устраивало хитрого попа. Он понимающе кивал, на все соглашался.

— А еще тут у тебя будут господа кавалеры жить, сам мне их насоветовал брать, тут внизу будут жить, твои покои вверху, послуживцы их будут с холопами жить в людской.

Вот это, кажется, брата Семиона не устраивало, скривился едва заметно, видно, один хотел жить в огромном доме. Но кавалера его недовольство мало заботило, тем более что он кое-чем готов был монаха успокоить:

— Сто шестьдесят монет, что остались от денег на церковь, оставишь себе на обустройство, — Волков замолчал и потом добавил серьезно. — И займись уже костелом, займись уже. Дождешься, попрошу у епископа другого попа на приход.

На том разговор был закончен. Все, включая дворню и жену, весь этот разговор слышали. Госпожа Бригитт не удержалась, встала и начала выходить из-за стола. Рука у Волкова лежала на подлокотнике кресла, так она как бы невзначай руки его коснулась бедром. Стала извиняться и говорить:

— Господин, так мы что, переезжаем в тот красивый дом, что у края деревни стоит?

Этот вопрос интересовал всех присутствующих, включая жену его, которая тоже хотела это знать, да от спеси не хотела сама спрашивать.

— Да, — сказал Волков, — теперь вы, госпожа Ланге, на лавках спать не будете, у вас будут свои покои.

— Правда? — обрадовалась та, едва не запрыгала. — А можно мне узнать, какие мне покои положены?

— Выберете сами после того, как госпожа Эшбахт выберет нам спальню.

— Ах, Господи, как это хорошо, — никого не стесняясь, вроде как в благодарность госпожа Ланге склонилась и с грациозным приседанием поцеловала руку Волкова. — Спасибо вам, господин.

— Можно ли нам с госпожой Эшбахт уже посмотреть дом?

— Идите, — сказал кавалер, — посмотрите, решите чего в доме не хватает. Потом скажите.

Жена, хоть и не благодарила его, но сразу бросила свое рукоделие, и пошла с Бригитт смотреть новый дом. Даже Мария, отодвинув сковороды с огня, пошла очаг и печи смотреть, а все дворовые за ней побежали.

Он и сам пошел. С ним шли все: и Максимилиан, и Увалень, и Сыч, и оба монаха. Забор высок, ворота крепки, двор огромен, хоть тридцать телег сюда ставь. Амбары, конюшни, хлева большие — и все это крепкое, новое. Двор настоящего хозяина. И колодец, и привязь, и поилка для коней. Курятник таков, что сто кур тут проживут, тесноты не зная.

Дом уже почти готов был, мастера кое-что правили по мелочи уже, мыли да собирали все, что лишнее осталось. Молодой архитектор уже ходил по дому, показывая его госпоже Эшбахт и ее подруге. Как Волкова увидал, так стал ему кланяться. Взволновался.

Стал ему показывать дом. Дом был и вправду хорош, был он на вид не меньше старого, но в два настоящих этажа с чердаком и подвалами большими под вино и прочее съестное. Полы из хороших досок вощеных, стены чисты, белены. Окна огромны. Двери в две створки, хоть свадьбу выводи через них, крепки и широки, с красивыми бронзовыми ручками. Печи с плитами удобны, другие печи, что с дымоходами для обогрева дома, и вовсе в изразцовой плитке с замысловатыми рисунками. Камин огромен, в него войти может даже сам хозяин, головы не склонит. В нем кабана целиком можно зажарить. Максимилиан в удивлении вытащил меч, поднял его, потянулся им вверх и до потолка не достал. Все посмотрели на это и увидали на блоке красивую люстру под двенадцать свечей. А стропил не увидели, потолок был ровен и побелен, как и стены.

Две тысячи талеров! Две тысячи. Теперь ясно было кавалеру, на что этот чокнутый монах потратил столько денег. Столько, что на эти деньги можно было выстроить небольшой костел на пятьсот прихожан.

Дальше пошли по широкой лестнице с красивыми перилами наверх, а там еще один зал, да еще какой. Вдоль всего зала огромные окна, свет просто льется в залу, его так много, что ламп не придется зажигать до самой густой темени. Там тоже обедать можно, только мебель купи. Там же двери в покои и опочивальни.

— Здесь будут мои покои, — сказала госпожа Эшбахт таким тоном, что вряд ли бы кто решился ей перечить.

А вот кавалер решился:

— Покои ваши будут там же, где и мои, те самые большие, — он указал на большую и пустую комнату, — нам с вами подойдут.

Жена его только фыркнула как злобная кошка, все видом своим выражая пренебрежение и даже, может быть, презрение к словам супруга своего, сказала, кривя рот и с апломбом:

— За что же мне кары-то такие?

При всех людях его, оскорбив господина Эшбахта, она пошла дальше, заглядывая в комнаты.

Повисла плохая тишина, все, кто тут был, почувствовали себя неловко. А архитектор, что вот-вот заливался соловьем, рассказывая про свое детище, тут же замолчал, стоял с виноватой улыбкой. Госпожа Ланге искоса бросила многозначительный взгляд на Волкова. И был в этом взгляде смысл и знание общей тайны. А потом она пошла вслед за подругой. Она все правильно делала.

Волков, не проронив ни слова, повернулся и пошел к лестнице, за ним пошли все его люди, а архитектор, в растерянности постояв немного, пошел за госпожой Эшбахт. Ну, а что ему еще делать было?

* * *

Вечером, когда Мария собирала посуду со стола сразу после ужина, госпожа Эшбахт встала, и сделав лицо высокомерное, сказала едва не сквозь зубы:

— Спокойных всем снов. И прошу вас, господин, меня сегодня не тревожить. Не будет в том вам резону.

И пошла наверх.

Волков посмотрел ей вслед, а затем посмотрел на госпожу Ланге, ожидая пояснений. И та сказала, не смотря ему в глаза и тоном таким, каким сообщают плохие вести:

— Госпожа не обременена.

— Что? — сразу не понял Волков.

— Элеонора Августа не беременна, — тихо повторила Бригитт, все не поднимая глаз. — У нее нынче кровь пошла.

Как будто ударили его. Не сразу даже слова эти в голове его улеглись, так чтобы понял он их. Хуже новости для него сегодня быть не могло. У него плечи опустились, он сгорбился и стал смотреть в стол, растирая больное место на ноге. Никому он того бы не сказал, но каждый день, каждый божий день пред тем, как заснуть, молил он Господа о том, что бы даровал он Элеоноре бремя. Редко он молился, он всегда редко молился, обычно перед делом. И обычно просил у Господа только две вещи: простить его грехи да быстрой смерти, уж если смерть его достанет. Ну, а что еще может просить солдат? А тут изо дня в день он просил и просил о том, что бы Господь послал ему чадо. Сына, конечно, но можно и дочь, в крайнем случае. Пусть дочь для начала, он согласен и на дочь, лишь бы была. Но ничего на этот раз не вышло.

Словно смеялся Бог над ним. И славу, и почет, и деньги, и жену родовитую, и землю — все дал! Все! А наследника не дает. Издевка, смеется над ним лукавый старик, не иначе. Или может в том, жена его виновата. Брунхильде, молодой кобылице, одного раза было достаточно, чтобы понести. Захотела и понесла. И госпожа Анна фон Дерингхоф из Рютте писала ему, что тоже понесла.

А эта квелая да рыхлая, не может. Видно, нездоровая она. Всучили ему ее распутную, так еще и больную. У него лицо потемнело, кулаки сжались.

Как называют тех, кто наследника произвести не может, как называют тех, кто без чужой помощи с коня не может слезть. Нет, их называют вовсе не стариками. Есть у таких название похуже, злое и насмешливое название, такое, которое в лицо никто не скажет, зовут таких «мягкий меч».

Стариков еще можно уважать, а если ты «мягкий меч», то уважения не жди. Никто не пойдет за тобой в бой. Никто не будет уважать твое право. А зачем, все равно новый господин будет на месте твоем, наследников-то нет. Одно слово — «мягкий меч». И как не будь ты силен и славен, все одно — ты временный человек, человек не на своем месте. И чтобы место было твое, ты должен в него корни пустить. А корни — это сыновья, такие же суровые и сильные, как и отец. С которыми, как и с отцом, никто не захочет связываться.

Да разве заведешь их при такой жене?

Было тихо в доме. Сестра Тереза с племянницами переехала к мужу, Мария понесла с кухни кадку на улицу. Других дворовых тоже не было, даже Увалень, что обычно валялся на лавке возле входа, и тот куда-то ушел, видно спать. Никого не было вокруг. Такое случалось крайне редко. Только он, да госпожа Ланге. Она тут встала, подошла и села ближе, совсем близко к нему. И положила свою руку ему на руку, а он сжал ее пальцы. Тогда она поднялась и обняла его за шею, поцеловала в висок. А он гладил ее по спине и заду. И не выпускала, пока в сенях не послышался шум. То возвращалась со двора Мария.

Когда служанка пришла и стала греметь у печи чистой уже посудой, он сказал Бригитт негромко, но твердо:

— Пока жена не способна, буду вас брать.

— Как пожелаете, господин, — отвечала та сразу, она согласно кивнула, явно не испугавшись и не тяготясь этим его желанием.

— Жалею, что не вы моя жена, — произнес Волков, не отводя от нее глаз.

Она изумленно уставилась не него и не нашлась, что ответить.

Глава 12

На следующий день уже начали переезжать потихоньку. И как не странно, самым рьяным в деле переезда был брат Семион. Торопился заселиться в старое жилище господина Эшбахта, которое теперь считал своим.

В дом нужно было мебель покупать, ту, что он купил в старый дом, в новый дом совсем не подходила. Стол на всю залу из толстенных досок, даже из бруса, тяжеленные лавки, что ночью становились кроватями, да и тяжелые кровати не шли никак к новому дому. А посуда, а гобелены на стены, шкуры или ковры на полы, подсвечники, лампы — разве все вспомнишь сразу. Он пошел к себе в спальню и отпер сундуки.

Достал деньги и обомлел. Вдруг понял, что серебра-то у него осталось немного совсем. Да, были две тысячи монет в двух больших мешках. Так они на постройку церкви должны были пойти. Еще были деньги, которые он обещал оставить брату Семиону в меленьком мешочке. Еще был полупустой мешок, там почти пять сотен, вот и все серебро. Остальные деньги — золото, которое ему очень не хотелось тратить. Поначалу он даже перепугался. Куда деньги делись?! Потерял? Своровали?

Еще недавно он получил за ограбление ярмарки в Милликоне почти три тысячи монет приза. Три тысячи! А перед этим еще от епископа четыре сотни! Куда же дел он их? Ну да, за дом придется отдать две тысячи из этого приза, это главная его трата. Сестре в приданое ушла куча монет. Половина мешка без малого. Потом солдатам дал серебра, за сражение на реке выплатил почти три сотни. За поход в город тоже дал двадцать четыре монеты серебром. Не будут солдаты таскаться туда-сюда просто так. Офицерам он не платил, те сами знали, за что воевали и для чего в город ездили, а вот солдатам пришлось платить.

Амбары строил и пристань, они в копеечку вышли. Столько пришлось леса из города везти. Лес дорог, перевоз дорог. Все дорого. А фестиваль мужикам устраивал, второй день в деревне пьяный гул стоит. Пир ландскнехтам тоже не дешев был. Подлец трактирщик просил тридцать восемь монет. А когда Волков сказал, что даст двадцать пять и ни пфеннигом больше, так схватил эти деньги и ни слова не возразил. И еще радовался вор. Видно, даже так хорошего лишку взял. А еще людям Сыча, что на том берегу сидят, и самому Сычу много денег шло.

И еще по мелочи, по мелочи, по мелочи. Нет. Не терял он денег, и никто его не обворовывал. Нет. Просто текут они сквозь пальцы, как вода. Не удержать. Он засыпал серебра себе в кошель, опять даже не считал его, две полных пригоршни. Надо будет Бригитт дать пять монет на женские нужды. Бригитт. Не женщина, а удовольствие. Не зря говорят про рыжих, что в них огонь дьявольский. Вчера ночью еще неизвестно, кто кого брал, он ее или она его. Словно бес в ней любовный был: и царапалась, и кусалась, словно зверек. А еще выла сквозь зубы, чтобы не кричать, дом не пробудить. Такую бы ему жену, раз Брунхильды нет. От нее были бы хорошие дети, дочери были бы красивые, а сыновья яростные. А ему досталась эта бледная немощь, вечно недовольная и вечно препирающаяся с ним. Надо будет Бригитт десять монет дать. Она ему нужна. Он вздохнул и опять вспомнил про деньги.

Война, стройки, пиры, покупки. Ох, недешевое это дело — быть господином. Захлопнул сундуки, запер их и пошел вниз смотреть, как дворовые собирают скарб для переезда.

Сел в кресло. Как и договаривались еще вчера, пришли к нему Еган и господин фон Клаузевиц.

— Еган, господину рыцарю обещано мной тысяча десятин пахоты. На солдатском поле еще есть земля, что не распахивается? Свободная там есть земля? Или солдаты все распахали?

— О, какой там, — Еган махнул рукой, — там много целины, бурьяна столько, что коня измордуешь, пока все поднимешь.

— Выдел господину Клаузевицу лучшую тысячу.

Рыцарь поклонился Волкову.

— Хорошо, землицу-то найдем, не самую худшую, а кто же ему пахать-то будет, мужиков-то у нас лишних нет.

— Ну, может, он солдат наймет, а ты скажешь им, как и когда лучше пахать и что сеять.

— Ну, ясно, — сказал Еган без всякой радости.

А чего ему радоваться, еще одна забота.

— Господин Клаузевиц, — продолжал Волков, — а думаете ли вы строить дом, или тут у меня будете жить?

Рыцарь задумался и сказал после:

— Дом не по карману. Ваш этот дом вполне пригоден для жилья. Я не из тех спесивцев, что требуют личных апартаментов.

— Да, но здесь помимо вас будут жить и другие люди: и мой поп, которому теперь будет принадлежать дом, и молодые господа из города. И мои оруженосцы.

— Ничего, я не дерзкий человек и напрасных свар не затеваю, тем более что из всех ваших людей я буду страшим, а значит, должен быть им примером.

— Хорошо, но имейте в виду, что для дома вы можете брать все, что найдете на моей земле, бесплатно. Мои офицеры поначалу, пока не было кирпича у нас, строили свои дома из орешника и глины, хорошего леса на них уходило немного, дома были просты, но удобны и даже красивы, если их побелить. А теперь у нас и кирпич свой, солдаты жгут его во множестве, он дешев.

— Вот как? — задумался фон Клаузевиц. — И где же мне будет позволен ставить дом, если надумаю?

— Да где захотите, хоть тут, в Эшбахте, хоть у сыроварни.

— У сыроварни это…

— Это как ехать к амбарам, к реке, на восток, там дома всех моих офицеров. Впрочем, если вас не тяготит жить с другими господами тут, то живите, я просто предложил вам.

— Спасибо, — рыцарь поклонился, — я буду думать.

* * *

Пришли из нового дома госпожа Эшбахт и госпожа Ланге. Бригитт весела, радостна, вся светится от переезда и от того, что у нее будут свои покои. Даже Элеонора Августа, и та не так недовольна, как обычно. Даже сама заговорила с Волковым. Стала говорить, что надобно купить в дом.

— Будет, будет вам, — морщился кавалер, слушая разговоры и причитания женщин. — Перин и простыней у нас достаточно с приданого госпожи. Посуды у нас столько, что лишняя есть. Коли гости придут, так всем серебряных стаканов хватит.

— А кровати, — с возмущением говорил жена, — мне… Нам нужна новая кровать. А Бригитт кровать? Я хочу, чтобы у Бригитт была хорошая кровать. А еще гобелены на стены.

— Хорошо-хорошо, — вздыхал кавалер, — будет госпоже Ланге хорошая кровать и хорошие перины с простынями. Все будет.

Госпожа Ланге улыбалась довольная. А Волков подсчитывал в уме расходы. Тут пришел Максимилиан и сказал:

— Кавалер, к вам гонец.

Волков даже спрашивать не стал: что это за гонец, от кого или как выглядит. Он и так знал, от кого. И не ошибся. Опять был гонец от самого курфюрста. Гонец стоял в трех шагах от кавалера с пакетом в руке, а Волков письма не брал. Тогда Максимилиан забрал письмо и положил его перед ним.

Скажи ему кто, лет этак десть назад, да какие десять, пять лет назад, что писать ему будет герцог, да не простой герцог, а настоящий курфюрст, так не поверил бы. А может, и в морду дал бы говорившему, посчитав его слова за насмешку. А вот прошло время, и вот оно, письмо от курфюрста. Лежит перед ним, и никакого трепета у него перед этой бумагой нет. Наоборот, век бы ее не видеть. Да, многое в его жизни с тех пор, как он служил в гвардии, переменилось. А письмо все лежит. Гонец стоит терпеливо, кухарку Марию рассматривает. Максимилиан отошел к стене, сел на лавку.

А Волков бумагу все не брал, сторонился, как будто она с проказой или чумой. Сидел и тер глаза руками, словно спать хотел, хотя совсем недавно лишь завтракал.

Но сколько так глаза не три, а письмо не исчезнет, и гонец не растает. Взял он, наконец, бумагу, посмотрел на ленту, на печать. Развернул ее нехотя:

Сын мой, писали вы мне, что недужите и так ваш недуг тяжек, что ехать ко мне не можете от того, что немощны. А мне говорят, что недуг ваш не тяжек и немощь ваша сошла совсем. И так не тяжек недуг ваш, что соседи от вас плачут слезами горькими и пишут мне жалобы, послов-жалобщиков шлют с просьбой, что бы унял я вас.

Многое о вас говорят дурного, много злого. Хочу сам от вас самого слышать, как дела у вас в Эшбахте идут. Как с соседями вы живете? Как мир храните?

Поэтому прошу вас слезно быть ко мне, немедля, иначе я к вам буду.

Вильбург

Курфюрст Карл

Перстень герцога приложен — считай приказ. Как думал Волков, так и было: уже не просто письмо, уже повеление сеньора. И не просто повеление, уже и угроза в нем. Попробуй дерзкий, только ослушаться, так сам приду. Конечно, сам он не придет, но уже людишек своих точно пошлет, гадать о том не надо.

А гонец стоит над душой, ждет. Нужно ответ герцогу сочинять. А сочинять нечего, только все то же писать, что уже первый раз писал. Ну не ехать же к курфюрсту, в самом-то деле.

Взял бумагу, перо, монах, как увидал гонца, так принес все без напоминания. Стал писать:

Государь мой, хотел вам сам писать, да все еще хвор был. Живу здесь как на войне, и двух недель не прошло, как воры из-за реки, те, что из кантона Брегген, вышли на берег мой все в железе и доспехе, были они во множестве. Думали грабить, как раньше грабили. Пришлось идти на них со всеми людишками моими и гнать их обратно за реку, чтобы не дать грабежу случиться. Так еле отбился от них, так как воров было премного. Сам же был ими побит, ранен в шею и снова хвор стал, в чем клянусь вам Богом. Лекарь мой, честный монах Деррингфоского монастыря брат Ипполит, вам подтвердит и тоже поклянется, что говорил он мне на коня не садиться много дней, так горячка от раны может быть. И буду я к вам, как только смогу по делам и здоровью. Уповаю на Бога и на вас, как на заступника.

Вассал ваш, Иероним Фолькоф, кавалер

Милостью Бога и вашей милостью господин Эшбахта

Он поднял глаза на гонца:

— Ты ли мне в прошлый раз письмо доставлял от герцога?

— Я, господин, — отвечал гонец.

Волков достал талер и показал ее гонцу:

— Значит, знаешь, что с этим делать?

— Прогулять его в Малене, гулять два дня, — улыбался посланник.

— Молодец, — Волков кинул ему монету. — Вези письмо не спеша.

Хотя вряд ли такая задержка могла его спасти, но он готов был цепляться за любую возможность отсрочить следующее от герцога письмо, а тем более людей от него.

Гонец ушел, а кавалер остался в думах нелегких сидеть, брат Ипполит стал его рану смотреть, а он даже не морщился, когда лекарь рану давил и мял. Не до раны ему сейчас было. Он бы на две таких согласился, лишь бы герцог про него забыл хотя бы на год.

Глава 13

Он совсем позабыл про него за всеми этими делами и заботами, не появись мальчик, так неизвестно когда бы вспомнил. А Бруно Дейснер приехал и был, кажется, горд собой. Михель Цеберинг вперед не лез, стоял чуть поодаль, хоть и был старшим в деле. Дал мальчику похвалиться перед дядей. Бруно подошел к столу и выложил перед кавалером два талера, чуть подождав, чтобы тот все понял, стал выкладывать перед ним еще монеты. Выложил шестьдесят семь крейцеров. И замер, ожидая похвалы.

— Ну, что это, объясни, — произнес кавалера, глядя на серебро.

— Вы дали мне два талера, господин…

— Не называй меня господин, — прервал его Волков, — ты сын моей сестры, ты моя семья, зови меня дядей или кавалером.

— Да, дядя, — сказал юноша, — это два талера, что вы мне дали перед тем, как отправили с Михелем.

— Да, помню.

— А эти крейцеры — это прибыток, дядя.

— Это неплохой прибыток. На чем ты его заработал?

— Сначала мы взяли кирпичи, отвезли их на ту сторону реки, во Фринланд. Там удачно продали, и двух дней ждать не пришлось, могли бы сразу за новыми поехать, но встретили одного купца из Эвельрата, он сказал нам, что едет в Рюммикон за брусом и доской, и что если мы сделаем заказ и подождем три дня, то он нам сделает хорошую скидку. Мы подождали, он вернулся и привез нам разного леса. Мы тут же погрузили его и привезли сюда, архитектор ваш, его купил у нас сразу и сказал, что купит еще вдесятеро больше, говорит на новую церковь пойдет.

Волков во время рассказа поглядывал на молодого, пронырливого солдата Михаэля Цеберинг, который вдруг из солдат пошел в торговцы кирпичом. Он слушал рассказ племянника господина и кивал, соглашаясь.

— Это хорошо, — выслушав рассказ, похвалил племянника Волков, — ты молодец. А ты знаешь, что я переезжаю в новый дом? Тебе нужно посмотреть себе там место.

— Господин… То есть кавалер, — заговорил мальчик, — мне некогда тут обживаться, думаем мы сегодня же ехать в Мален.

— В Мален? Зачем же?

— Нужно поговорить с промышленниками и строителями, надобно цены вызнать. У нас с Михелем есть задумки.

— Это хорошо, — говорил Волков и сам действительно был рад.

— Дядя, мы хотели просить у вас телегу с конем, за те, что мы брали в прошлый раз для перевозки кирпича, мы с Еганом расплатились. А сейчас спросили, а Еган сказал, что бы у вас спросили.

— Берите, — сказал кавалер. — И когда вы собираетесь ехать?

— Сейчас, дядя, Михель говорит, что талеры никого ждать не будут.

— Это верно, — произнес Волков, этот мальчишка ему нравился все больше, — талеры высокомерны и заносчивы, они никого ждать не будут, за ними нужно побегать, их нужно хватать быстро, но перед дорогой вы хотя бы поешьте. Мария, покорми этих уважаемых купцов.

Племянник с товарищем поели и уехали, торопились, чтобы до ночи быть в Малене. А Волков не спеша пошел по своей деревне и глядел, как она приходит в себя после двухдневного праздника урожая. С ним пошли Максимилиан и Увалень, он бы еще и Сыча хотел увидеть, но тот пропал еще позавчера, как только в город въехал обоз с пивом и съестным. Больше не появлялся. Мужиков видно не было, наверное, Еган угнал их на барщину. Солдат тоже: кто кирпич жег, кто еще чем занимался. Бабы местные, да и молодые солдатки уже начинали мести дворы, ковыряться в огородах, если еще что было в них не убрано пред осенью, кто занимался кровником своим, кто свинарником. Когда видели через заборы господина — кланялись, спасибо говорили за фестиваль. Волков отвечал кивком, поглядывая на привычную деревенскую жизнь, дошел до нового своего дома, а там суета. Дворовые и строители ходят туда-сюда, что-то делают, носят, моют, кричат, чего-то просят. Короче, приводят дом господский в порядок. Последние дела доделывают и уже даже скарб раскладывают принесенный. Суетятся, стараются.

А Волков вдруг засмеялся, только смех не веселый это был. Про веселый смех он позабыл давно.

— Отчего смешно вам, кавалер? — спросил Александра Гроссшвюлле, поглядывая на него, ему, кажется, тоже хотелось посмеяться.

Волков потряс только головой в ответ, мол ничего. Не станет же он говорить Увальню, что думает он о том, что суета эта может быть совсем пустой. Через месяц, через два или даже через три явятся сюда полтысячи горцев. И придется им всем бежать либо в Мален, либо за реку во Фринланд. А дом этот красивый, да и старый тоже, эти псы горные пожгут к чертям собачим. И все вокруг пожгут, с них, собак, станется. Уж не упустят они своего. Вот и смеялся он над глупой суетой своих холопов и людей архитектора.

Вся работа их пустая, архитекторов люди хоть деньгу получат, а его дураки напрасно стараются. А еще над собой, ведь он всей этой красоты лишится, да и денег тоже. Нет, он, конечно, сделает все, чтобы этого не вышло, но если горцев будет пол тысячи, то что он сможет сделать? Только бежать. Только бежать.

А тут Сыч еще появился, грязный, небритый, шапка некогда красивая, сейчас дурацкая тряпка на башке. А еще воняет.

— Чего смеетесь, экселенц? — спросил он у господина.

— Ты где был два дня? — спросил у него господин.

— Да тут я был. В деревне. С народом веселился. Все видел, все слышал. Во всем участвовал.

— В чем ты участвовал?

— В веселье, экселенц, в веселье. Мужики пьют как в последний раз, когда на халяву. Так не поверите, бабы тоже не отстают. И солдатня туда же. Даже дети, и те дармовому пиву рады. Тоже втихаря хлебают, пока мамки не видят. Пряники прячут на потом, а сами на пиво налегают да на колбасу. Правда, после лежат у заборов да блюют, но так то после.

— Пили, значит?

— Ваши дворовые от ворот до дома дойти не могли, — заметил Максимилиан, — ночь на дворе, на холоде спали. Даже наш Увалень пьян был.

Гроссшвюлле покосился на Максимилиана неодобрительно, но ничего не сказал.

— Ну, а не пить, — продолжал Сыч, — если господин задарма поит. Двадцать бочек пива, кажется, было, так и все пиво крепкое. Вусмерть пьют. Потом баб своих либо бьют, либо имеют, — он засмеялся, вспоминая, — и смех и грех, прямо где пили, там и укладывают, едва не посреди дороги.

Волков посмотрел на него исподлобья и спросил:

— Так ты, наверное, тоже поучаствовал?

— Чего? — сразу насторожился Фриц Ламме.

— «Чего», — передразнил его Волков, — лез, говорю, к чужим да пьяным бабам под подол?

— Чего? Кто? Я? — искренне удивлялся Сыч.

— Не ври мне, по морде вижу. Знаю тебя, подлеца, не дай Бог, мне на тебя пожалуются. — Волков показал ему кулак.

— Да не пожалуются, экселенц, не пожалуются, — заверил Сыч.

— Дрались люди?

— Дрались, дрались, — кивал Фриц Ламме и рад был, что сменилась тема. — Как же с такого пьяну не драться. Но без лютости, хотя солдаты за ножи и хватались — никого не убили. Зубы там, морды в кровище — по мелочи, в общем. Последнего били сегодня утром.

— Утром? За что? — удивился Волков. Вроде, праздник уже кончился.

— Так то пастух наш был. Привел стадо еще вчера, а коровы одной нет. А хозяева пьяны были, про нее и не вспомнили, и не спросили. Утром только спохватились. Побежали к пастуху, а он и говорит, что она в овраг упала. Кусты жрала и скатилась. А он, подлец, тоже пьяный был, хотел народ позвать — вытащить ее, да спьяну забыл. Утром мужики побежали ее вытаскивать, а ее нет уже.

— Нет? Выбралась, что ли? — спросил Увалень, заинтересовавшийся историей с пастухом.

— Какой там, волки ее пожрали, размотали по всему оврагу, копыта, рога да шкура лишь осталась, вот пастуха за то и били всем светом, говорят, что господин за дареную корову спросит.

Вот и еще одно дело, Волков снова стал тереть глаза и лицо ладонью. Как будто сон прогнать хотел. Волк. А он про него совсем забыл. Волк, будь он неладен.

— Максимилиан, Увалень, коней седлайте, Сыч, ты тоже с нами поедешь, пошлите кого-нибудь к Бертье, пусть возьмет собак, едет на место и посмотрит, что там за волки корову съели.

— Экселенц, — Сыч приложил руку к сердцу, сделал жалостливое лицо, — честное слово, я вот…

— Ты поедешь, — не дал договорить ему Волков, — только помоешься сначала.

* * *

Ганс Волинг хоть и не плохим, кажется, был кузнецом, но не таким, как тот, что делал доспех. До того мастера ему было далеко. Дыру он в шлеме заделал, железо вытянул хорошо, но место, где была дыра, было заметно. Железо там было другое, а уже от роскошного узора, что лежал на все остальном шлеме в том месте и следа не осталось. Кузнец стоял и ждал, что скажет кавалер, видно было, что волновался.

Волков ничего ему говорить не стал. Огорчать не хотелось, хвалить было не за что. Сунул шлем Увальню, тот положил его в мешок на седле.

— Монах к тебе не заходил? — спросил у кузнеца кавалер.

— Заходил, — кивал тот, — заходил два дня как. Просо брал, муку, масла немного взял.

— Два дня? — переспросил Сыч. Был он мрачен немного, видно еще пиво, что он пил два дня, в нем свое не отгуляло. — Ничего не говорил? Может, еще что хотел, кроме еды?

— Хотел, хотел, — кивал кузнец, — новый замок. Я ему клетку делал железную с замком, так этот замок забился. То ли ржой, то ли грязью. Я обещал глянуть или новый сделать.

— А зверь у тебя не объявлялся? — спросил кавалер.

— Нет, после разговора с вами так и не было его ни разу.

— Не было?

— Даже следов вокруг дома не стало. И собаки потявкивать стали по ночам, раньше такого не бывало. Раньше только выли, а сейчас расхрабрились чего-то, — говорил с радостью кузнец.

Платить кузнецу было не нужно, барон в прошлый раз на том настоял, Волков простился с ним и поехал от него к монаху.

Он еще издали увидал, как только поднялся на холм, слава Богу, глаза еще не подводили, что монах дома. В огороде, который был разбит справа от дома, ближе к кладбищу, стояла лопата, воткнутая в землю, а дверь лачуги была приоткрыта. Совсем чуть-чуть, но замка на двери не было точно.

Подъехали — ничего. Тихо. Только октябрьский ветер качает кусты на холмах.

— Эй, — заорал Сыч, — святой человек, ты тут?

Тишина, ветер на холмах чуть заметно теребит кусты, одна из лошадей трясет головой, узда позвякивает еле слышно.

— Святой человек, — орет Сыч. — Ты тут?

Нет. Не слышит.

Сыч понял, что все придется делать ему, подъехал ближе, совсем к двери, посмотрел на нее, слез с коня. Подошел к лачуге и вдруг остановился. Замер. Потом повернул голову, приложился щекой к двери, прислушался.

— Ну, чего? — не терпится знать Волкову. — Чего там?

Сыч поворачивает к нему лицо и говорит:

— Кровищей воняет, экселенц.

— Человеческой? — спрашивает Увалень с заметной тревогой.

— Да разве я тебе пес, чтобы разобрать, — со злым весельем отвечает Фриц Ламме. — Вот дурень, а.

Увалень молчит, все молчат. А Сыч достал из рукава свой мерзкий нож и его лезвием аккуратно отворил дверь лачуги, тут же заглядывая внутрь и долго смотрит.

— Ну, видно что?

— Темень, но теперь точно скажу, кровищей оттуда несет. Из халупы его. Максимилиан, ты бы соорудил свет какой. Так ни черта не видать. Окон-то нет.

— Да как же я тебе его сооружу, нет у меня лампы, — сказал юноша.

— Ну, может, факел какой, — продолжил Сыч, все еще пытаясь разглядеть, что там внутри.

— Да из чего? — все упрямился Максимилиан.

— Найдите, — сказал Волков резко и добавил Увальню, — и вы, Александр, помогите ему, веток сухих найдите.

Оруженосцы послушно и резво слезли с лошадей, начали искать сухие ветки, полезли в кусты. А кавалер сидел на коне и думал, что зря он забросил свою привычку носить кольчугу. Раньше повсюду был в ней, и ничего, что рубахи под нею изнашивались быстро, так зато он всегда себя спокойно чувствовал в кольчужке-то. А один раз, в секрете когда стояли, так она ему жизнь спасла, когда враг про секрет вызнал и налетел внезапно.

А сейчас колет надел и ездит по поместью, словно у себя по дому ходит. Волков привычно потянулся к эфесу меча. Побарабанил по нему пальцами. Ну, хоть меч был при нем.

Глава 14

Тишина весела над округой, тишина недобрая. А чему удивляться? Место дикое, пустошь, домишко меж холмов стоит в кустах колючих, при кладбище. Невеселое место и так, а тут еще Сыч говорит, что кровью воняет. Оруженосцы кусты ломают, ветки сухие ищут, и тут Увалень говорит:

— Матерь Святая Заступница, нога!

Негромко сказал, но вокруг так тихо было, что все услышали. Повернулись к нему, Максимилиан тоже перестал ветку ломать.

— Нога, говорю, вот она, — продолжает Увалень, смотрит вниз и от куста отходит.

Все тоже замерли, как остекленели. Кроме кавалера.

— Где? — рявкнул Волков, чтобы их в себя привести. — Где нога?

Все: и Сыч, и Максимилиан, и Увалень вздрогнули от его окрика. А он только обозлился их робостью и сказал еще громче и еще злее:

— Покажи, где нога, ну!

— Так вот она, — Увалень стал веткой выскребать ногу из-под куста, пока не вытащил ее на открытое место.

Кавалер подъехал на пару шагов ближе. Волков не раз видел отрубленные ноги. Эта была не отрубленная. Он не мог сказать, как ее отделили от человека в районе колена, по суставу, но точно не отрубили.

— Ну, чего застыли-то? — снова заговорил он, рассмотрев ногу. — Давайте уже посмотрим дом.

Пришлось ему самому слезать с лошади. Сыч достал огниво и разжег пучок сухих веток, что собрали оруженосцы. Волков забрал у него огонь и отворил дверь лачуги. Да, острый запах, который не с чем не спутаешь, так и ударил в нос. Кровища, как сказал Сыч.

Он поднял быстро прогорающий факел из сухих прутьев повыше. Домишко был скуден, постель из глины, заваленная старыми козьими шкурами, над постелью образа да распятие. На постели писание лежит. Сама постель рядом с очагом, котел над очагом. Все самодельное, грубое, сделанное без искусства. А вот стол был хорош. Был крепок и велик. На четверть дома. Сыч, вошедший за кавалером следом, тут же нашел на нем лампу среди посуды. Сразу зажег ее. И тут же выругался, увидав то, что Волков уже видел:

— Дьявол, это что, монах наш?

— Ну, а кто еще? — ответил кавалер.

На большом и крепком столе стояла огромная клетка из крепких кованых прутьев с дверью, с петлями для замка. Была она похожа на те клетки, в которых держат птиц, только в эту клетку легко бы уселся, поджав ноги или встав во весь рост, взрослый человек, лечь бы он в ней не смог. Уселся бы и закрылся в ней сам. Или его туда усадил бы кто. Там и был монах, святой человек, отшельник. Сидел, привалившись на прутья. Голова запрокинута, лицо белее бумаги с серым оттенком. Глаза открыты, смотрят в закопченный потолок. Дверь клетки заперта. Замок висит. Но все, все, все вокруг залито кровью. И одежда его грубая, и стол, и пол. Кровь уже запеклась давно, стала черной.

— Не уберегла его клетушка-то, — говорит Сыч, поднося лампу поближе.

Да, не уберегла. На полу рядом со столом лежит рука, оторванная в локте, ее, так же как и ногу, не резали, не рубили. Рвали ее от человека, рвали с хрустом, кости в локте в крошево превращая.

— Грыз его зверь, — Фриц Ламме присел на корточки и стал рассматривать руку, а затем полез под стол и достал оттуда вторую руку. — Вот, значит, и вторая. Он монаха за руку ловил, через клетку вытягивал и отгрызал. Не приведи Господи такой конец, вот уж натерпелся святой человек. Уж лучше на четвертование, там хоть топор острый.

— А вторая нога есть у него? — из дверей спросил Увалень.

— Вы бы там свет не закрывали. Отойдите с прохода, — ответил Сыч ему и Максимилиану, — итак не видно ни хрена.

— Максимилиан, езжайте в деревню, возьмите телегу и четверых солдат, скажите, что заплачу, но, что за дело, не говорите, — распорядился Волков. — И попа какого-нибудь захватите, чтобы отшельника схоронить.

— Да, кавалер. — сказал юноша и ушел.

— А вот и вторая нога, — нашел ногу Сыч. Та была в клетке, монах на ней сидел, но нога тоже была почти оторвана. — И ключ вот. Да, не уберегла клетушка святого человека. Видно, тутошний зверек посильнее его святости был. Не совладал, значит, монашек.

Фриц Ламме говорил все это, не выпуская лампы из руки, не переставая заглядывать под стол, рассматривать клетку и убиенного. Он все высматривал и выискивал что-то.

— Ну? — спросил у него кавалер. — Чего ищешь-то?

— Думал, хоть клок шерсти оставит зверюга. Ничего нет. Надо собачек сюда.

— Не берут его след собаки. Сам же видел, хвосты поджимают и под копыта конские лезут, даже не тявкают.

— Это да, — задумчиво говорил Сыч, разглядывая мертвеца, — это да. Боятся его, а чего же не бояться, вон каков. Интересно, сколько он тут, дня три?

Волков мертвяков на своем веку повидал достаточно.

— Да нет. День, может два, не больше. Кровь еще воняет, а не гниль.

— День-два? Значит, совсем немного не поспели мы, — размышлял Сыч, все еще разглядывая лачугу.

Он стал копаться в вещах монаха, рыскать по лачуге, заглядывать в углы.

— Ну, и на кого думаешь?

— На того же, на кого и вы, экселенц.

— На барона?

— На него, на него. Неплохо бы в замке у него посмотреть.

— Звал он меня. Как раз в тот день я его у кузнеца встретил, тогда я и сказал ему, что к монаху хочу поехать, что монах мне про зверя что-то сказать хотел.

— Вот, вот оно все и складывается, — говорил Фриц Ламме. — Может, напишите ему, что согласны в гости наведаться. Напроситесь в гости, а я с вами поеду. Посмотрю, что там да как.

— Потом ты там разнюхивать будешь, а тебя заметят, так нас с тобой из этого замка живыми не выпустят, или как этого монаха, по кускам разнесут, раскидают по округе.

Сыч покосился на него.

— Или ты думаешь, что барон нас выпустит, если прознает, что мы к нему шпионить приехали?

— Да, — продолжал Сыч задумчиво, — не выпустит. Монаха, святого человека, и того порвал, а уж с ним церемониться и подавно не будет. Думаю, что и людишки его про это знают, не могут не знать, что он зверь. Ну, если мы, конечно, думаем на барона правильно.

— Может, епископу про то сказать? — предложил Волков.

— Это можно, но сказать нужно только, что думаем на него, а другого у нас ничего нет, кроме думок. Вот если бы человечишку его какого-нибудь из близких схватить. Вот это было бы дело. Да, заставить его говорить… Тогда и в Инквизицию можно было бы писать.

Это была хорошая мысль. Вот только как схватить человека, что входит в ближний круг барона? Задача.

Они погасили лампу, вышли из хибары, сели на склон холма. Стали говорить и думать. Любопытствующий Увалень рядом сел. Они говорили, пока из Эшбахта Максимилиан телегу не привел. С телегой были четыре солдата для работы и брат Семион для ритуала. Максимилиан додумался съестного взять, умный был юноша. Пока Волков, Сыч и Увалень ели, Максимилиан делом руководил. Сыч пошел в хибару помогать.

— Отшельника тут похороним? — спросил у брата Семиона кавалер.

— Да, что вы, нет! — монах даже испугался. — Неразумно это будет. Это же прах отшельника, невинно убиенного сатанинским детищем, это же ценность большая, повезем в Эшбахт, похороним рядом с храмом, обязательно часовенку соорудим над могилкой. Храм его именем назовем, испросим дозволения причислить его к лику святых. Если епископ похлопочет, а архиепископ согласится, то у вас в Эшбахте свой святой будет. Пусть даже местный, но почитаемый. Кто из местных сеньоров таким похвастается?

Волков подумал, что это мысль хорошая. Молодец монах, голова у него умная, жаль, что на вино, деньги и баб падок.

Из лачуги клетку железную вынесли. Достали из нее останки отшельника, завернули их в рогожи, гроба-то не было, собрали руки ноги, положили туда же. Брат Семион читал молитвы над останками и рассказывал, что солдатам воздастся благодати за то, что к мощам отшельника прикасались. И так убедительно он это говорил, что даже Увалень подержал руку на оторванной ноге, которую он же и нашел. Посмотрев на него, и Максимилиан тоже не устоял. А вот Сыч как зашел в лачугу, так оттуда и не выходил. И, кажется, благодать его не интересовала. Волков-то знал, чего он там делает. Когда на телегу погрузили клетку, Фриц Ламме как раз и вышел из дома, лицо его было подозрительным и хитрым. И при этом он делал вид, что ничего не произошло. Волков уже к коню шел, но остановил его:

— Нашел?

— Что нашел? — удивлялся Сыч, опять корчил невинную морду.

— Нашел, говорю? — уже с угрозой произнес кавалер.

— Ну, нашел, — вздохнул Сыч.

— Золото есть?

— Не-ет… — Фриц Ламме достал из-за пояса тряпицы, развернул ее, — нищий он был, и вправду святой человек.

На тряпке лежали несколько талеров и куча мелкого серебра. Всего не набралось бы и на десять монет.

— Расплатишься с солдатами, — сказал Волков и сел на коня.

— Расплачусь, кавалер, конечно, — заверил его Фриц Ламме.

Приехали в Эшбахт совсем поздно, уже стемнело. Элеонора Августа уже ушла в новую опочивальню. Да и слава Богу, все равно она не могла принимать мужа. И муж, поев на ночь как следует, пошел не сразу в свои покои, к жене, а пошел к госпоже Ланге, которая не спала еще.

* * *

Уж если Господь и решает проверить у кого-то силу веры, так поверяет, как следует. Мало было ему горцев, мало герцога, мало оборотня, что рыскает по окрестностям и мало пустого чрева жены.

Так послал он еще ему и соперника. Претендента на лоно жены его, к которому сама жена была благосклоннее, чем к мужу. Когда он сидел с монахом и диктовал тому на бумагу, что надобно купить ему в городе для нового дома, пришла госпожа Ланге и зашептала ему в ухо так, что ему тепло и приятно было от ее дыхания:

— Снова она ему письмо отписала, снова жалуется на вас. Хочет, что бы я в поместье папеньки ее ехала, то письмо возлюбленному передала.

Бригитт сказала «возлюбленному». Возлюбленному! Его едва не вывернуло наизнанку от этого слова. Специально дрянь рыжая так говорила. Волков знал, что специально. Словно уколоть она его хотела. Он даже позабыл, что диктовал монаху и что вообще делал.

А она смотрит своими зелеными, словно июльская трава, глазами, как ни в чем не бывало. И ждет, что он скажет. А ему нечего сказать, он не знает, что делать. И тогда Бригитт прошептала:

— Господин, пока не убьете вы его, так и не прекратится это.

— Что? — растерянно спросил он.

— Убить его надо, иначе так и будет она его поминать, — прошептала госпожа Ланге. — И отдаваться ему, как только случай представится, как только вы отвернетесь.

«Возлюбленный», «отдаваться ему» — самые мерзкие слова для него выбирает. Да, она взбесить его надумала, не иначе.

И сморит на Волкова своими красивыми глазами, как будто не о смерти человека говорит, а о каплуне, что в суп разделать собираются. И лицо ее красивое с веснушками спокойно, и локоны красные из-под чепца выбиваются. И весь ее вид, как у ангела, говорит о чистоте и спокойствии.

— И как же мне его убить? Вызвать его на поединок? — наконец спрашивает он у Бригитт тихо.

— К чему глупости такие, — продолжила Бригитт, и тон ее такой, что она уже, кажется, все придумала, — скажу я ему, что вы опять войну затеваете, и что Элеонора Августа будет его ждать в поместье.

Волков молча продолжал ее слушать.

— А вы его на дороге с верными людьми встретите да убьете, вот и дело с концом. Места у нас тут страшные, глухие, говорят, зверь сатанинский лютует, кто его хватится? Да никто, — говорила Бригитт все так же близко от уха его.

— Неужто поверит он? — сомневается Волков.

— А чему он не поверит? Тому, что вы войну затеваете? Так о вас только и говорят, что вы без войны жить не можете. Или тому, что она его ждет, глаза проплакала? Так он об этом из ее письма узнает, — она показала бумагу. — Вот тут все написано. А все остальное я ему наговорю, в моих словах он не усомнится, уж поверьте.

Он снова смотрит в лицо ее. Нет, ничего ужасного нет, чистый ангел. Красивая женщина. И подвоха он в ее словах не видит. К чему ей-то все это?

— Видно, не любите вы жену мою? — вдруг догадывается Волков.

И вот тут то лицо ангела холодным становится. Глаза колючие, губы в нитку вытянулись, она ему говорит холодно:

— А с чего бы мне любить ее, с чего? Мать моя, между прочим, родная сестра отца ее. Я кузина ей, а она меня едва в горничных не держит. Бывало такое, что и горшок ночной заставляла выносить, и при людях из-за стола меня выгоняла, чтобы место мое рядом с ней другому отдать.

Волков вдруг увидал такую женщину, которую до сих пор в ней не замечал.

— Ну, господин, вам решать, скажете, так я все устрою. Нет — так забудем про разговор этот.

Кавалер молчал.

— Только знайте, что не кончится ваша мука никогда, пока любовничек ее жив. Так и будете думать, чьи это дети рядом с вами. До конца дней будете о том гадать, — госпожа Ланге так выговаривала эти слова, словно щипала и проворачивала, словно вкручивала в него обиды и страхи, словно специально пыталась его разозлить обидными словами.

И пусть он вида не показывал, а лицо его было как камень, но слова эти его ранили не хуже арбалетных болтов. И Бригитт это видела по белым костяшкам его пальцев, которыми он вцепился в край стола. Видела и знала, что он примет ее помощь.

Глава 15

Может, и права была Бригитт в каждом слове своем, может, и нужно было последовать ее совету, но кавалер не торопился соглашаться. Он не любил принимать важные решения, не подумав. Сначала сомнение. Отчего вдруг Бригитт так старается? Дело затевает нешуточное. К чему это ей? Как там ни крути, а фон Шоуберг придворный поэт графа. Да и знакомец ее старинный, близкий друг ее госпожи и подруги, и вдруг на тебе — убейте его, господин.

— К чему вам это? — наконец спросил он.

— При доме вашем хочу быть полезна вам, и место при вас занимать достойное хочу, — твердо ответила женщина. Так твердо, что не каждый муж такую твердость имеет.

— Место достойное? — переспросил Волков. — Это место моей жены.

— Значит, второе достойное место, после вашей жены, — ничуть не смутилась Бригитт, — дайте мне список, что вы с монахом написали, я поеду в город все куплю, на обратном пути завезу письмо вашей жены фон Шоубергу.

— Я еще ничего не решил.

— И не нужно, раз думать хотите, так думайте, а письмо я все равно должна отвезти. Давайте список и деньги. И пусть со мной кто-либо из ваших людей поедет для надежности, — твердо говорила госпожа Ланге.

Да, сумма там выходила немалая, сопровождающий ей был нужен.

— Деньги дам, найдите Егана, путь вам четыре подводы выделит с мужиками, возьмете монаха и Увальня. Езжайте в город, купите все, потом заедете к графу, отдадите… — он запнулся даже, не смог выговорить этого имени, — отдадите этому господину письмо. Дождетесь ответа, ответ прежде мне покажете, жене сразу не отдавайте. А уже потом я решу, как быть дальше.

Госпожа Ланге встала с лавки чуть подобрав юбки, церемонно сделала ему книксен и поклонилась, потом заговорщицки огляделась, не видит ли ее кто, и, пока монах смотрел в бумаги, быстро и не робея, словно она его жена, обняла за шею и поцеловала в висок. И пошла, улыбаясь, на двор.

* * *

Прибежал мальчишка, Максимилиан прозевал его, он к господину подбежал:

— Господин, поп вас зовет.

— Это куда еще он меня зовет? — спрашивал Волков, в последний раз с братом Ипполитом проверяя список того, что надобно купить в новый дом.

— Поп на похороны зовет.

— На похороны?

Теперь и брат Ипполит смотрел на мальчишку.

— А что, хоронят его уже? — спросила Мария, у очага что-то делая и прекратив работу. Кажется, даже как-то с испугом.

Никогда она не лезла в разговоры господина, а тут вон — вставила свое.

— Так кого хоронят-то?

— Да как же, — закричал мальчишка, — святого человека хоронят, отшельника. Невинноубиенного, которого адский зверь погрыз.

Мария тут же дела свои прекратила и не спросив дозволения, быстро пошла из дома, поправляя на себе чепец и юбки.

— Поп вас просит быть, говорит, господин запамятовал, видно, беги говорит, зови его, — продолжал мальчик возбужденно.

— Хорошо-хорошо, иду, — сказал Волков, вставая. — Монах, позови госпожу Эшбахт. Может, хоть это ей интересно будет.

На въезде в Эшбахт с севера собрался народ. Много было людей, человек двести, солдаты и местные, купцы и девки из трактира, офицеры приехали с женами, у кого они были. На пригорке у дороги уже выкопали могилу, принесли большой крест.

Волков приехал, пешком далеко было идти, хотя и не очень далеко, просто не хотелось ему хромать у всех на виду. А жена с госпожой Ланге шли пешком, пройтись им хотелось.

Брат Семион, как зачинщик, был деловит и расторопен. Вид у него был серьезен, ряса свежестиранная, сам он выбрит. Останки святого человека лежали на лавке, накрытой рогожей, тут же руки его и ноги, чтобы каждый сам мог убедиться, что отшельник растерзан зверем адским и никак иначе.

Мужики, солдаты, дети подходили смотреть, дивились, ужасались, крестились. Бабы и девки тоже подходили, но не задерживались, рты зажимали, слезы лили, отходили подальше. Все шло хорошо, все присутствующие, проникались святостью случая. Жены офицеров, госпожа Брюнхвальд и госпожа Рене, кланялись госпоже Эшбахт и госпоже Ланге, все вместе в сопровождении брата Семиона и брата Ипполита, шли тоже смотреть убиенного. А Волков, его оруженосцы, рыцарь Клаузевиц, все офицеры, все взятые в учение господа городские, а также Еган и Сыч шли уже за дамами.

Все было церемонно и траурно, жаль, что только церкви не было с колоколами. Почти все женщины плакали, а мужи были печальны.

— Ах, как все хорошо идет, — шептал брат Семион Волкову, — будет в Эшбахте свой святой, я прямо сердцем чувствую, что будет.

— Да ты уж расстарайся, — шептал Волков в ответ.

— Вы тоже, господин, без содействия архиепископа то невозможно будет, а вам архиепископ благоволит, так вы уж ему отпишите.

— Отпишу, ты скажи только, что писать.

Монах кивнул и пошел. Он зашел на холм и отличным голосом своим стал говорить всем о благости и святости отшельника, рассказывать, как «благость его костию в горле зверином стояла у сатане, не вынес святости отшельника сатана и послал пса своего к нему». Хорошо рассказывал. Уж что умел брат Семион, то умел. Говорил он так, что простой человек слушал его, рот раззявив.

Потом поп стал молитву заупокойную читать. Брат Ипполит ему вторил и переводил, чтобы простые люди тоже понятие имели, о чем молитва.

Потом стали останки в гроб класть, гроб забивать. Стали его закапывать и водружать крест над могилой. Хорошо получилось, большой крест на пригорке далеко видно было.

После Волков, хоть и жалко было денег, но позвал он к себе хозяина трактира и сказал:

— Поминки устрой, я оплачу.

— Всем, кто пожелает? И мужикам, и солдатам?

— Да.

— Чем угощать?

— Кусок сыра или колбасы, кружку пива. Девкам и детям пряники или конфету сахарную, молоко, воду на меду.

— Только вот пряников и конфет у меня нет, — сказал трактирщик. — Все другое исполнено будет.

— За пряниками отправь, пусть хоть завтра, но будут.

— Исполню, господин, — обещал трактирщик и уже, кажется, прибыль в уме считал. Ему хоть на поминках, хоть на свадьбах — все одно, лишь бы прибыль была.

— Ты на большую мзду не рассчитывай, — прервал его сладкие мысли кавалер, — цены я знаю, лишнего не дам.

— Я на этом деле мзды и не ищу, понимаю, что дело святое, — заверил трактирщик.

Когда он поговорил с трактирщиком, вокруг него собрались все видные люди Эшбахта.

— Кавалер, — начал Рене как самый старший, — брат Семион сказал, что вы желаете часовню святому человеку ставить.

— Думал о том, — отвечал Волков.

— Может, согласитесь вы и на наше участие, мы тоже все по мере сил хотим на строительство часовни положить денег.

— Да разве же может господин Эшбахта в том кому противиться? — за Волкова отвечал вездесущий брат Семион. — Каждый пусть по силам своим внесет. Вот тут архитектор наш, он покажет картинку часовни и скажет, сколько серебра надобно будет на нее.

Молодой архитектор был тут же, кланялся всем и говорил:

— В святом деле ничего себе иметь не хочу, только за материалы и работы посчитаю.

Все кивали ему и улыбались, все чувствовали свою сопричастность к хорошему и доброму делу, радовались, когда и другие такое же чувствовали. Кажется, первый раз за все время и госпожа Эшбахт не была недовольна, а со всеми была мила, даже прослезилась от жалости к бедному отшельнику.

Волков же слез не лил, не по чину. Помимо всех остальных тяжких дум теперь еще одна не будет ему покоя давать. Как покарать убийцу святого человека? Но об этом он попозже думать будет, а пока он, оглядывая первых людей Эшбахта, говорил:

— Господа, приглашаю вас всех быть к ужину, помянем святого человека. Пока в старом доме поминать будем. В новом еще мебели нет.

* * *

Гости собрались к ужину, и столько их всех было, что едва большого стола хватило, чтобы все уселись.

Волков смотрел на всех на них и думал о том, что хорошие у него люди. Рене уже родственник, на него можно надеяться. Брюнхвальд строгий и всегда готов на просьбу любую откликнуться. Он словно ждет случая, чтобы Волкову помочь. Бертье веселый и храбрый, Максимилиан ответственный и всегда готов к походу, Увалень сильный и, скорее всего, будет очень преданным. Роха, кажется, здесь, в Эшбахте, пить меньше стал, как стал ротмистром, так трезвый ходит и много занимается своими стрелками. Порох и пули изводил бочками. Брат Семион хитроумный, ума палата, жаль, что не всегда он в этой палате проживает. Честный и тоже умный брат Ипполит, вечно при книгах и при бумагах, если не лечит кого-то. И новые господа: кавалер Клаузевиц, юные господа Фейлинги — все они, кажется, приехали к нему воевать. И думал Волков с сожалением, что повоевать им удастся. Последние за столом были Еган и Сыч. Ну, без них он никуда. Сыч — глаза его, уши и палач, как без такого. Другой бы господин и близко не пустил Фрица Ламме за стол, но Волков был не таков. У кавалера ума было больше, чем спеси и гордыни. Хоть и противен Сыч бывает, хоть и грязен порой или пьян, но польза от него большая. А раз так, то и за одним столом с господами сидеть достоин. Еган… Брат Ипполит говорит, что Еган очень старается в учении грамоты. Когда только успевает? Целыми днями по хозяйству хлопочет. Без него кавалер не знал бы, что с имением делать. Он, впрочем, и сейчас не знает. Пропади Еган, так зарастет все бурьяном опять. И архитектор тут же был, с Еганом сидел рядом. Имени его Волков не помнил, но пусть тоже сидит, полезный человек.

Долго не сидели, не будь тут женщин, так все пили бы без остановки и допьяна, орали бы тосты и песни, и Бертье, не добежав до нужника, опять мочился бы с крыльца, но тут была и госпожа Эшбахт, и госпожа Рене, и госпожа Брюнхвальд, и госпожа Ланге, так что веселья из поминок не вышло, разошлись все трезвые и благочинные. Даже такие пьяницы, как Роха, Сыч и брат Семион, трезвы были.

Глава 16

На рассвете обоз из четырех телег поехал в Мален, была при нем госпожа Ланге, ехала она как старшая, деньги на покупки кавалер доверил ей. С нею монах брат Ипполит, для ведения счета и записи. Часть мебели пришлось бы на заказ делать, все надо записать, чтобы не забыть, у кого и что купили. Охраной поехал с ними Александр Гроссшвюлле, был он своею миссией горд. А с ним поехал еще и брат Семион. Ехал он к епископу хлопотать о святости убиенного отшельника.

Волков вышел поглядеть, как они уезжают, и увидал свою жену там же. Госпожа Эшбахт шепталась с госпожой Ланге, лицо ее было серьезно. Бригитт слушала тоже с лицом серьезным, и кавалер от них взгляда не отрывал. А потом Бригитт увидала, что Волков на них смотрит и, кажется, сказала о том Элеоноре Августе. Жена взглянула на него нехорошо и, видно, разговор свой прекратила, стала госпожу Ланге целовать в щеки и перекрещивать на дорогу.

Когда они уехали, а Элеонора Августа пошла в дом и проходила мимо него, Волков спросил ее:

— И что же вы пожелали госпоже Ланге в дорогу?

— Ах, то все мелочи, сказала ей, что мне в городе купить, — ответила жена, даже не остановившись рядом с ним.

Она пошла в дом, там все еще шли хлопоты переезда. А он так и смотрел ей в след, больную шею разминая. Будь она чуть поумнее, увидев его взгляд тяжелый, задумалась бы, графская дочь. Но Элеонора Августа была не большого ума, спесь родовая весь ее ум затмевала, и шла она в дом свой, не заметив тяжелого взгляда мужа. Заметила бы — так насторожилась бы.

Так бы и стоял он, поедаемый своею злостью, не приди к нему Игнасио Роха, по прозвищу Скарафаджо.

Приехал трезвый совсем, хоть вчера и пили, чистый, ну насколько он мог быть таковым. Слез с коня, поздоровался.

— Поговорить с тобой хочу, Фолькоф, — все в той же фамильярной манере начал он, допрыгав до Волкова на своей деревяшке.

— Ну, говори, — сказал Волков, разглядывая его.

— Разговор серьезный будет, — заверил его Скарафаджо.

— Вижу-вижу, — кавалер ухмыльнулся, — ты, кажется, тряпки свои почистил, даже бородищу свою грязную расчесал для разговора.

— Ты заметил, да? — Роха оскалился.

— Заметил, заметил. Ну, говори, что пришел просить.

— Да, пришел просить тебя… — Роха замолчал.

— Ну?

— Я, вроде, у тебя как ротмистром служу.

— Вроде как…

— А у других ротмистров вроде как земелька есть, какая-никакая. У Рене есть, у Бертье есть, а у Брюнхвальда такой выпас хороший, коровы, сыроварня. Опять же этому кавалеру новому ты клок земли дал, может, и я свой клочок заслужи? А?

— Землицу, значит, хочешь? — продолжал ухмыляться кавалер.

— А чего? Хочу! Не хуже других. Я тебе мушкеты сделал, я с тобой в Ференбурге был, а там очень несладко было. Вспоминаю мертвяков чумных, что ходили по городу, так мороз по коже. Было же такое?

— Было, было, — кивал Волков. — Значит землицу тебе надобно? А зачем она тебе, ты с последнего набега на ярмарку кучу серебра получил, пить, вроде, стал меньше, живешь либо у солдатского котла, либо у меня столуешься, чего тебе еще нужно?

— Да-да, так все, так, — кивал Роха, — только вот понимаешь, хочу сюда бабу свою из Ланна перевезти с детьми.

— Бабу? — кавалер удивился. — Так ты, кажется, спьяну при мне ее убить обещал как-то. Говорил, что ведьма из тебя все соки попила. И детей своих иначе, как спиногрызами, не звал, а тут, на тебе, перевезти их сюда из Ланна надумал. С чего бы так?

— Да, говорил, грозился, — Роха стягивает шляпу, разговор ему непросто дается, вытирает лоб, кивает своею кудлатой башкой. — Все так и было, но вот вчера все при женах сидели: и ты, и Брюнхвальд, и Рене… И я подумал, может, и моя так же будет сидеть. А то понимаешь, давным-давно она меня хорошими словами не звала, только дурак да пьяница, дурак да пьяница. А она у меня из хорошей семьи, из идальго[2].

Волков слушал его внимательно. Он уже знал, что даст землю Рохе, Еган ему сказал, когда выделял землю рыцарю Клаузевицу, что на солдатском поле еще есть целина. А южное поле, что в двух часа езды от Эшбахта, там земли пахать — не перепахать. Оно все свободно.

— А тут у меня землица будет, — продолжал Скарафаджо, — дом я уже построил, хоть и плохой, но свой, хозяину за него не платить. И мужика себе куплю, лошадку, буду хоть и маленький, но сеньор. Жена уже звать меня дураком не будет.

— Хорошо, дам я тебе землю, дам тысячу десятин. Только земля вся у меня плохая.

— Да пусть хоть какая будет, — обрадовался Роха и затеребил шляпу, — какой-нибудь прокорм семье даст, и ладно. Твой Еган и с такой худой земли урожай собрал.

— И ты за эту землю у меня еще кровью умоешься, — злорадно обещал ему Волков. — Еще послужишь за нее.

— Я согласен, — без всяких размышлений отвечал Роха. — Согласен.

— Ладно, езжай в Ланн, навести кузнеца нашего, забери у него все мушкеты, что он успел сделать. Так же найди капитана Пруффа, помнишь его? Артиллериста?

— Да, помню, конечно, в Ференбурге с нами был, я тебе его нашел. Как не помнить?

— Да, так вот, пусть своих людей берет и идет сюда, скажи, что деньги его людям платить не буду пока, за стол и кров пусть уговорит их, а ему дам пятнадцать талеров в месяц содержание.

— А пойдет ли он? — сомневался Роха. — Пойдут ли людишки?

— Уговори, — произнес Волков строго. — Скажи, что дело будет — так и серебро будет, а лежать на боку можно за стол и кров.

— Это да, — согласился Скарафаджо и задумался, а потом спросил: — Думаешь, горцы опять придут?

— А ты что, думаешь, что нет?

— Думаю, придут дьяволы, — нехотя согласился Роха.

— Уж не сомневайся, — заверил его Волков, — потому и говорю, что за мою землицу ты еще кровью умоешься.

— Поеду в Ланн прямо сейчас, — сказал ротмистр Роха и нахлобучил шляпу, не прощаясь, пошел к лошади своей.

— Пушки! — вспомнил кавалер. — Потом заедешь на двор ко мне, заберешь пушки. Уговоришь Пруффа, он поможет, купите лошадей и тащите пушки сюда.

— Хорошо, — кивал ротмистр, уже собираясь уходить.

— Роха, чуть не забыл, — окликнул его Волков.

— Чего?

— Набери в Ланне еще человек пятьдесят оборванцев себе в роту, мушкеты новые же будут, — Волков полез в кошель за серебром. — Сейчас на прокорм, на дорогу и на обоз дам тебе денег.

— Так не будет пятьдесят мушкетов у кузнеца, нипочем не будет, — удивился ротмистр. — Не успел бы он столько наделать.

— Ничего, арбалеты раздадим. Собери полсотни, люди нужны будут, — высыпая Рохе в руку три десятка монет, сказал Волков. — Тут на все должно хватить. А приедешь, так пойдешь с Еганом землю себе смотреть.

— Все сделаю, — обещал Роха, садясь на коня. — Только тогда Хилли с собой возьму сержантом, он вроде пообвыкся уже на должности. А Вилли тут за старшего оставлю, он позлее будет, его и без меня побаиваются.

Волков не стал с ним прощаться. Только кивнул и пошел в дом.

Он шел и думал, что и кузнеца-оружейника, что делает ему мушкеты, неплохо бы сюда привезти, да боязно. Все та же боязнь, что придут и сожгут ему тут все горцы. Ладно-ладно, время покажет, может, так все сложится, что и его перевезет он. Бог-то милостив к своим слугам.

До обеда еще приехал сосед с юга Иоахим Гренер с сыном Карлом.

Кавалер встретил их во дворе и уже по их виду, знал, что просить буду о чем-то, он даже догадывался, о чем.

Волков не сказать, что не рад был, просто устал, шея разболелась, потому к обеду их звать не стал, хотя обед уже подали. Вернее, ничего он не устал. Не хотел хозяин Эшбахта, что бы еще и соседи видели, что у него с супругой разлад, что сидит она за обедом и слова не проронит, взгляда в сторону супруга не бросит. Холодна и надменна, словно с чужими и низкими сидит, словно все ей тут не ровня. Не хотел он славы такой на всю округу, на все графство. Хотя и понимал, что все равно слава сия его не минет. Будут люди те, что были за его столом, говорить, что нет мира в доме его. Вот и не звал лишний раз людей к себе за стол, чтобы позора такого не иметь. И говорил с ними во дворе, хотя перед тем соврал:

— Уж простите меня, что не зову вас в дом, у меня переезд, кутерьма, благородных людей и посадить некуда.

— Ничего-ничего. Понимаем. Я с просьбой к вам, сосед драгоценный, — заговорил Гренер старший, как с коня слез и поздоровался.

Волков знал о том. Он поглядел на коней, на которых приехал сосед и его сын. Мерины. На таких мужики землю пашут. Значит, на коней у этих господ денег нет.

— О чем же просьба ваша будет, сосед? — спросил кавалер.

— Дорогой сосед, — начал Гренер, чуть подумав, — старшему сыну оставлю я поместье…

Точно, Волков угадал, сейчас сосед за сына будет просить. За того, что с ним приехал.

— Второй мой сын при графе состоит, третий женился на горожанке. Теперь бюргерствует, у него и лавка, и конюшни, а это мой, — отец указал на сына, — последний сын. Нет, у меня еще есть сынок, но тот еще мал, незаконный он. Так вот, хотел я просить, что бы взяли вы моего Карла к себе в учение, уж больно не хочу я отдавать его Фезенклеверу, чему тот его может научить? Разве что чванству.

Волков понимающе кивал, но молчал. Этот Иоахим Гренер ему нравился, кавалер сразу почувствовал в нем старого вояку, еще в первые их встречи. С первого их знакомства немолодой помещик произвел на него хорошее впечатление. Честный и открытый человек. Совсем иной, чем здешние заносчивые бароны.

— Кавалер, я слышал, вы уже взяли молодых людей, может, и мой ко двору придется? — спрашивал Гренер с надеждой.

— Придется, придется, — отвечал Волков, рассматривая юношу.

Невысок, но крепок, как раз все для кавалериста. Плохонькая кираса, шлем тоже убог, подшлемник под ним стар, края торчат, нитки вылезли. Рукавицы из стеганой ткани сверху войлоком обшиты. Тесак у него пехотный, короток такой для кавалериста. Копье в руке неплохое, да и то пехотное, опять для кавалериста коротко.

— Он у меня в седле сидит хорошо, — расхваливал сына Гренер, — сидит как привязанный, и коня не мучает, видите, ростом-то не велик. И храбр, ну это вы в деле сами увидите. Самый храбрый у нас в фамилии. Я ему даже говорю, что бы потише был.

Волков соседа не слушал, он думал, что парень-то, может быть, и не плох, но ему нужно и оружие, и доспех покупать. С тем, что у него есть, он только позорить кавалера будет. Да кормить его и еще его коня — все это деньги. Все это деньги, будь они неладны.

— Хорошо, сосед, хорошо, — говорил кавалер, очень этим радуя старого кавалериста, — возьму я вашего Карла, пусть живет с моими оруженосцами, я посмотрю, на что он способен.

— Он способен, кавалер, способен, — радовался сосед, — уж не сомневайтесь. И раз так, то я пришлю гороха, бобов, сала, постного масла, чтобы он для вас обузой не был. Он привычен у меня к простой еде.

А вот от этого Волков уж точно отказываться не собирался. Этому он был рад. Последнее, что он сделал, так это задал всего один вопрос юноше:

— Так желаете ли вы, Карл Гренер, состоять при мне? Или это мечты вашего батюшки?

— Нет, не мечты это батюшки, это мои мечты, это я его просил, чтобы хлопотал он о том. Нет у меня других мечтаний, кроме как воинское дело знать, а уж других учителей тут в округе нет, что с вами тягались бы в знании воинском. Отец сказал, что таких не знает.

Хороший ответ, вроде, и льстивый, но сказано то было так честно, что тронуло кавалера.

Волков покивал головой, да, ему нравились господа Гренеры, и настолько нравились, что он решил плюнуть на кислое лицо жены, пусть хоть помрет от своей спеси и заносчивости прямо за столом, но он пригласит соседей на обед. Подумал и сказал:

— Пойдемте-ка есть, хоть и переезд у меня, а обед уже готов должен быть.

И жена его не разочаровала, едва кивнула графская дочь, бедным соседям. Только лишь кивнула и все, больше для нее их не существовало, соседи от такого приема оробели, сидели чопорно, лишний раз сказать, что-то боялись. Слава Богу, госпожа Эшбахт вскоре поднялась. Сказала что-то сквозь зубы, когда из-за стола выходила и ушла наверх. Такая вот радушная ему хозяйка досталась. Зато как ушла, так пришел к ним всегда голодный Увалень, и все стало по-другому. Без нее было лучше, и о госпоже больше никто не вспоминал. Говорили мужи о делах военных, и даже Увальня кавалер похвалил прилюдно за дело на реке, отчего тот краснел и важно надувал щеки перед новым юношей и его отцом.

Глава 17

Агнес стояла на коленях на столе, опершись на руки. Колени болели от твердого стола, да еще и юбки все ее были закинуты на спину. Она дышала носом и терпела свое положение. Хотя всякие злые мысли уже лезли ей в голову. Ее уже начинал злить этот старый хирург. Девушке казалось, что он держит ее в таком положении специально, для унижения. Давно уже он мог рассмотреть, как заживает рана на месте ее крестца. Давно он мог ее отпустить, а он все держал ее в таком позоре и держал. Не иначе, как специально. Или, может, нравятся старому развратнику тощие зады юных дев?

— Ну, так что же видите вы там? — не скрывая ехидства и раздражения, спросила она.

Но он словно слов ее и не слыхал, встал, отошел от стола, повторяя:

— Удивительно, удивительно.

— Можно мне уже подол опустить? — произнесла Агнес еще злее, чем прежде.

— Нет! — крикнул магистр Лейбус грозно. — Стойте так! Стойте так!

Он выхватил из кучи книг и бумаг кусок толстого стекла, стал вытирать его о рукав мантии. Протер и заглянул в него. Агнес увидала огромный глаз старика через стекло. А он подошел к ней и опять стал разглядывать ее зад. Вернее, то место где начинается ложбинка между ягодицами. И опять говорит это свое:

— Удивительно!

— Чего же там удивительного? — воскликнула Агнес, у которой от стояния такого колени уже болели.

— Вижу я у вас регенерацию.

— Что? — удивилась девушка и повернула к нему лицо. — Регенерация?

— Да, настоящая регенерация. Наверное, вы о таком не слыхали, наверное, даже слова такого не слыхивали, — продолжал Отто Лейбус продолжая разглядывать ее зад через свое стекло.

Агнес терпеть не могла, когда ее считали дурой. И она прекрасно знала слово «регенерация» в ее книгах. Не вытерпела, зря, наверное, но, все-таки, сказала старику зло:

— Сиречь восстановление. Сие любой школяр знает, кто язык пращуров учит.

Хирург отрывался от ее зада и уставился на нее озадаченно, а сказал потом:

— Да нет, сие не любой школяр знает.

— Так что, опять он растет?

— Признаться да, первый раз в моей практике такое вижу, чтобы ампутированный член продолжал свой рост.

— Зря резали, — сказал Агнес, спрыгивая со стола, — зря боль терпела.

Она оправила юбки, наконец, ей бы успокоиться, а она все злилась: получается, напрасно страдала, напрасно такое ценное зелье отдала. Вспомнила.

Она повернулась к хирургу и спросила:

— Зелье-то мое опробовали?

Мудрец, убеленный сединами, знаменитый человек, писатель трактатов стал вдруг другим. Стал улыбаться мерзко, стал потирать руки, как будто в волнении. И заговорил противно, не так, как говорил до этого:

— Признаться, опробовал, думал, вранье, решился и… Да, то хорошее зелье, настоящее.

— Значит, все получилось? — спросила Агнес, которой приятно было еще раз услышать подтверждение своего мастера от столь видного ученого.

— Да-да, — кивал хирург, теперь уже беря себя в руки и возвращаясь к своему нормальному состоянию. — Зелье ваше всяких похвал достойно. Я даже рассказал одному человеку о нем. И этот человек спросил меня, не могу ли такое зелье и ему у вас взять… Купить?

Агнес замерла, ожидая продолжения.

У нее остался один флакончик, вернее, пол флакона, из него она мазала свою кухарку, когда хотела ее наградить. Тогда горбунья или предавалась страсти с кучером прямо в людской, или вовсе ходила по мерзким трактирам по ночам. И всегда возвращалась оттуда счастливой.

У Агнес осталось всего половина флакона. И девушка не хотела бы продешевить и назвать цену первой.

— Мой знакомый предложил вам десять талеров, — наконец, не выдержал молчания Отто Лейбус.

Агнес закатила глаза к потолку. Точно так, как закатывала глаза Брунхильда, когда ей оказывал знаки внимания тот кавалер, у которого не было на нее никаких шансов. Более резкого отказа и придумать было нельзя.

— На базар ступайте, там всякого такого полно, купите и дешевле, — чуть не с презрением ответила девушка.

— Хорошо, я понял, это цена не вашего товара, — хирург поднял руки примирительно. — Мой знакомый велел предложить вам цехин.

Девушка молча повернулась и пошла к двери. Впрочем, она подумала о том, что половину флакончика, может, и стоит отдать за толстый и тяжелый цехин. Но хорошо, что она не согласилась:

— Стойте, стойте, — заговорил ей в след Отто Лейбус, — это просто проверял я вас, мой знакомый и я понимаем, что такое зелье сделать нелегко.

— Ну, раз понимаете, — сказала она, развернувшись к нему лицом, — так дайте правильную цену.

— Он сказал, что не пожалеет за такое зелье десяти папских флоринов.

Как хорошо, что она не согласилась на цехин. Девушка не знала точно, но, кажется, десять флоринов, отчеканенных в монетном дворе Его Святейшества, стоят раз этак в шесть дороже самого нового, самого не потертого и тяжелого цехина.

Но сейчас вовсе не вес золота ее интересовал. Нет, с золотом все было ясно. Агнес медленно пошла к хирургу, стараясь заглянуть ему в глаза, говоря при этом:

— А кто же сей господин, что готов платить золотом за такую безделицу.

Тут все и поменялось в мгновение, теперь не лекарь с пациентом говорили, а охотник и добыча вдруг оказались в комнате. И старый хирург хребтом своим это почувствовал.

— Этого вам знать не надобно, — произнес старый лекарь чуть медленнее, чем обычно говорил, и старался он при этом не поглядеть ей в глаза.

— Да уже сама я решу, что мне знать надобно, а что не надобно, — говорила девица, приближалась к нему и так и норовила его взгляд поймать. — А ну-ка, ну-ка, погляди не меня, старик, погляди. Не отводи глаза-то, и так почти слепы они, а ты еще их прячешь — И крикнула резко, как ударила: — На меня взгляни.

— Что с вами, — Отто Лейбус решил тут ее осадить, — не лезьте ко мне, слуг позову.

И по недоумению глаза на нее поднял, поднял и скис тут же, словно запьянел. Обмяк, хотел шаг назад сделать да в стол свой огромный уперся. Замер и смотрел на девушку, а та вдруг заулыбалась и заговорила ласково-ласково:

— Ну, говори, кому мой эликсир понадобился, да так, что он готов за него столько золота отдать, что можно упряжь коней хороших купить.

Он молчал, у него голова стала кружиться от глаз ее. Рот разинет и закроет, разинет и закроет.

— Ну, говори лекарь, не то так и буду тут стоять, а скажешь, так уйду сразу.

— Это… — он замолчал. — Это для пациента моего.

— Ну? А имя-то у пациента есть?

— Он… Святой отец, брат Бернард, — он попытался зажмуриться, да не смог, словно кто пальцами ему веки расширял, пытался лицо в сторону отвернуть.

— Богатые попы в городе Ланне. Откуда у него столько денег? — говорила Агнес и пальцем перед глазами старика водила. — Ты, лекарь, глаз-то не отводи, не отводи. На меня смотри. Сюда, тут я, тут.

— Он епископ, — продолжал хирург, дыхание переводя.

— Ах, епископ? — говорил Агнес. — Тогда все ясно.

— Он настоятель храма святого Николая, — он пытался жмуриться.

— Не прячь глаз, не прячь! — кричала девушка. — Тот самый, что на площади святого Николая стоит?

— Тот, тот, — кивал Отто Лейбус, готовый сказать все, лишь бы эта чертова девка больше не пялилась на него, невыносимо это было, словно она заглядывала ему прямо в голову, в мозги смотрела.

Вот он, вроде, все сказал, что она знать хотела, а вроде, и не все, девушка видела, что не все. Да-да, он что-то не говорил ей.

— Ну, старик, — она все еще не «отпускала» его глаз, — говори, говори дальше, что ты там прячешь.

— Ничего, — лепетал хирург, — все сказал, все, нечего мне больше сказать.

— Врешь! — вдруг взвизгнула она. — Врешь, старик!

Подошла совсем близко, схватила его за подбородок и стала еще пристальнее, еще злее «заглядывать» в него.

— Говори, иначе ночами буду приходить к тебе во снах. Будешь по нужде вставать по десять раз за ночь. Или сон от тебя прогоню, неделями спать не сможешь, изведу тебя … Если не скажешь мне. Ну, говори.

Она уже пальцы сложила на руке, чтобы свое умение «Касание» на старике испробовать, но тут он сам заговорил:

— Ох, что же мне сказать, — заныл Отто Лейбус, — что же… Ну, разве то, что епископ платье женское надевает. Молодых мужчин к себе водит, а сам для них женщиной бывает, и для этого… Для этих мужчин ему зелье ваше очень надобно. Я ему каплю дал, так он меня просьбами извел, что такое же зелье хочет.

— Откуда же ты все это знаешь, может, и сам ты из таких? — с интересом спрашивала Агнес.

— Нет-нет, он пациент мой, лечу я ему его задний проход, геморрои его и трещины… И все прочее… — говорил старик. — Вот и дал ему каплю вашего зелья на пробу, так он уже замучил меня своим просьбами.

Вот как все просто, оказывается, было. Девушка отпустила хирурга, даже похлопала его по старческой, чуть заросшей белой щетиной щеке:

— Ну, вот, и стоили ли запираться. Я ж никому ничего не скажу, — она улыбнулась, — я тайны хранить умею, я сама почти лекарь. Да и у меня у самой тайн достаточно.

Старый хирург вздохнул так глубоко, что голова закружилась.

— И мы с вами друзьями будем, — продолжала девушка, — вы мне будете помогать, а я вам… по мере сил, — и вдруг опять она глазом своим черным заглянула ему в глаза. — Будем друзьями хорошими? А, старик?

— Будем, молодая госпожа, будем, — говорил он ей, тряся головой, он сейчас ей все, что угодно сказал бы, лишь бы она побыстрее ушла отсюда. — Будем друзьями, и я буду вам помогать во всем, в чем пожелаете.

— Вот и хорошо, я люблю заводить друзей. Ну, до свидания, магистр, — она повернулась, пошла к двери и, не поворачиваясь, крикнула: — А епископу, отцу Бернарду, я сама зелье продам, вам беспокоиться не нужно.

Как дверь за ней прикрылась, так он оперся рукою на край стола и слабым голосом позвал слугу. Как тот пришел, он велел ему налить его капли в воду, старый хирург выпил все до дна и пошел шагом усталого старика к креслу. Хотел хоть чуть-чуть посидеть и дух перевести, а то сердце едва из груди едва не выскакивало, и в ушах приближался шум, от которого потом начиналась в голове боль. Ох и пациентка, ох и пациентка. Будь он помоложе, так может быть, и город сменил бы, чтобы от такой подруги подальше быть. Но мыслей на нее донести у него в голове не было. Об этом и думать не хотелось, уж очень страшно было даже думать о таком.

Старик оказался добычей легкой. А еще муж, называется, ученый, умудренный. Даже усилий не приложила, только в глаза поглядела и раздавила его, как клопа, едва дышал от страха. С другими дольше возилась. Девушка улыбалась от осознания своей силы. Теперь будет он ей помогать. Будет, никуда не денется. Главное — не мучать, чтобы не помер раньше времени. Он полезный.

Но пройдя десяток шагов, она уже про лекаря позабыла, невелика была победа. Теперь она думала о настоятеле храма Святого Николая Угодника, отце Бенедикте. Вот он ее интересовал, девушка пока и сама не могла понять, зачем ей этот сановитый поп, но знала, что пойдет к нему знакомиться. Может, и не сейчас, но обязательно пойдет.

Глава 18

Вернулась она домой довольная. Ей только что привезли в дом ящики с посудой аптекарской, поставили их внизу. Игнатий топором раскрывал ящики, а там сено пахучее. А в нем… Ах, что же это за радость была — брать из соломы и смотреть все эти чудные вещи. Колбы, весы, реторты, пробирки, чашки для смешивания, маленькие очаги и маленькие печи, пестики и чаши для размельчения. Она все названия знала по книгам, все знала о посуде этой. Весы! Какая прелесть. Наверное, другие девы так шелку радовались, как она этим весам. Да, теперь она будет варить зелья не на глаз, а как в книгах писано, взвешивая и считая пропорции. Теперь она еще лучше зелье сварит с такой-то посудой.

Игнатий и Ута стали все наверх носить, в ту комнату, в которой раньше они с Брунхильдой жили. Эх, опять траты: пришлось столы и тумбы заказать столяру. На то остатки дня потратила. Ну, не на полу же такую прекрасную посуду держать. Так она увлекалась этим.

Так увлеклась занятиями, что про ужин ей Ута два раза напоминала. И после него шла спать — едва ноги переставляя от усталости. А Ута ее раздевала, Агнес подавал ей ноги, чтобы служанка стягивала чулки. И была она сонная, что глаза закрывались сами, но тут на кровати увидала девушка книгу, от которой неделями оторваться не могла, да, это была ее любимая книга Корнелиуса Крона «Метаморфозы». Она забыла про нее! Она сегодня даже не стояла нагая у зеркала, не упражнялась в искусстве изменения себя! Вот как увлекла ее посуда. Ну, а сейчас у нее просто не было ни на что сил, девица завалилась в перины, Ута накрыла ее. Потом, потом, она будет заниматься изменениями себя, завтра.

Ох, как нелегко молодой девице жить. Ни на что не хватит времени. И денег…

Обычно Агнес думала о господине, когда ложилась спать, о том случае в Хоккенхайме, когда ей удалось лечь с ним в постель. Иногда думала о красавчике Максимилиане, но в этот раз о них она подумать не успела, вспомнила лишь про время, которого не хватает, и про деньги… И все…

Утром, едва молочница принесла молоко, так она уже на ногах была. Не ждала, пока Ута принесет воду мыться, не завтракала, волос не прибирала, скинула нижнюю рубаху и встала к зеркалу. У нее уже много лучше все выходило, а главное — она поняла, как меняться так, чтобы не пыжиться и не дуться от усилий. Особенно хорошо у нее стали получаться волосы.

Волосы выходили на удивление хорошо. Ей всегда хотелось волос темных, так вот они и были темны. Прямые, но не черные, они были цвета молодого гнедого коня, их было много. Так много, что в руку все не взять. И лицо к ним она делала красивое, чтобы щеки и губы пухлы, а глаза синие. И главное — что бы лоб был не слишком выпуклый, не такой, как у нее на самом деле. А с остальным телом было еще проще, она уже научилась делать себя высокой, не такой, конечно, дылдой, как Брунхильда, к чему такой быть, только в глаза бросаться, но на полголовы выше себя она «вырастала». И бедра делала красивые, грудь такую, что самой было приятно в руки взять и приподнять, подержать. И плечи широкие, чтобы ключицы из них не торчали. Такие, какие по ее понятию мужчины бы целовать хотели. На все она смотрела, за всем следила, не упускала мелочей. И зад делала, и волосы подмышками. Они ей тоже нравились, а особенно любила волосы на лобке себе делать. То, что росло у нее внизу живота, так и волосами звать можно было разве что с усмешкой. Не волосы, волосинки, каждая сама по себе: редкие да серые. Мужской взгляд и не остановится, задери она подол. Там она себе сделала волосы черные, такие, что чернее не бывает, густые и кучерявые. Стояла и рассматривала свой живот в зеркале, и все ей нравилось. Красавица, да и только. Придраться не к чему.

И Ута, хоть и дура, но ей подтверждала, смотрела на нее удивленно, и всякий раз охала и ахала, а один раз так и высказалась:

— Господи, вот бы мне так.

Агнес восприняла это за настоящую похвалу, а после, днем, даже дала служанке монету, чтобы та купила себе чего-нибудь. Вот только, так держать себя все время, в новом виде дело было нелегким. Первые разы так больше десяти минут не могла, потом надо было лечь, полежать, отдышаться. Полежать немного, так сильно начинало болеть все, словно от работы тяжелейшей. И суставы болели, и спина, и мышцы, а по лицу скользили быстро гримасы судорог. Но с каждым днем она все дольше могла держать себя в новом виде. Все легче она «входила» в него. Девушка стала по дому ходит голая, таская с собой все время зеркало небольшое, все время осматривая себя со всех возможных сторон. Уты и Зельды она уже не стеснялась, да и Игнатия тоже, пусть смотрит, если хочет, ей это даже нравилось. Но кучер смотреть на нее не смотрел, словно опасался чего, стал уходить в людскую или в конюшню, когда она выходила вниз голая.

А бабы ее новым видом не переставали восхищаться. И толстая Ута, и кривобокая Зельда о теле настоящей Агнес мечтать не могли, а уж о новом теле красавицы Агнес и подавно. Девушка даже подумывала о том, что они из зависти могут и донести на нее, но гнала эти мысли. Нет, это вряд ли, будут завидовать молча. Так и ела она за столом голая и завтрак, и обед, и ужин. Привыкала к виду новому. Училась держать его как можно дольше без отдыха.

Этим утром сразу взялась за дело. Встала у зеркала и смотрела то с одного бока, то с другого, как темнеют прямо на глазах ее волосы, как из жидких и серых становятся густыми и темно-каштановыми. Как словно соком наливаются ее груди и бедра, темнеет от волос лобок, как она растет потихонечку, но заметно для глаза. Все было хорошо, все делалось быстро. Одно было плохо — не могла она остановиться в успехе своем, все казалось девушке, что можно еще немного улучшить что-то, то в животе, то в лице, то еще где. Все еще искала она в себе несовершенства. Не будь такого у нее желания менять хорошее на лучшее, еще быстрее шло бы дело.

Ну, справилась она с новым видом, на этот раз чуть поправив в себе глаза. Больно близко сидели они к носу. Тут Ута принесла воду, стала ей помогать мыться, а потом расчесывала волосы. Рассказывала:

— Зельда пироги с зайчатиной и яйцами жирные делает, как вы любите. Уж, наверное, готовы будут сейчас. Игнатий к коновалу пошел, у одной лошади брюхо раздулось. Ах, забыла сразу сказать, поутру приходил от хозяина человек, хотел просить деньгу за этот месяц. Приперся на заре, не спится ему, подлецу. Требовал вас будить, да Игнатий на него шикнул, он ушел, обещал, что позже придет.

По дому и вправду полз запах печи, топленого молока и пирогов.

Утро могло бы быть прекрасным, не расскажи ее служанка, что приходил мерзавец за деньгами.

Агнес вздохнула, отвела руку служанки с гребнем от своих волос.

Стала смотреть в зеркало. Хорошо, конечно, но какой смысл в такой красоте, если у тебя нет денег. Без денег и в красоте нет радости. Да, ей нужны были деньги. И не каких-то сто талеров, что удалось ей заработать, обворовывая купчишек по округе. А настоящие деньги. Большие деньги. Такие, что в сундуках хранят. Агнес подумала, что надоело ей за дом платить, и решила, что неплохо бы было дом этот выкупить. Он уже ей как родной стал. По сути это был первый дом в ее жизни, о котором она думала, как о доме.

— Ступай, поторопи Зельду с завтраком, — сказала Агнес, все еще рассматривая себя в зеркале. — Пока есть буду, платье готовь и сама готовься, дел у меня сегодня будет много.

Как ни жалко ей было, но на удивительную посуду, что привезли вчера, у нее сегодня времени позаниматься, наверное, не будет.

Девушка чуть посидела, а потом спустилась вниз и сказала кухарке, не поздоровавшись:

— Зелье варить хочу, а корня мандрагоры у меня нет больше.

Горбунья сразу замерла, уставилась на красивую и голую хозяйку, что прошла мимо нее к своему месту за столом. Зельде совсем не хотелось искать корень. Работа такая была мало того, что противная, кому охота под висельниками протекшими копаться, это все равно, что руки в чрево гниющего трупа запускать, так еще и запретное. Донесет кто, и за такое сразу потащат в стражу, а стражники, недолго думая, отправят к попам. А уже с ними не забалуешь. Зельда к тому же чувствовала, что помимо всего дело это богомерзкое. Почти колдовство, почти смертный грех, а она, все-таки, еще боялась Бога.

— Что? — взглянула на нее Агнес. — Чего смотришь?

— Нет, госпожа, ничего, — не осмелилась возражать Зельда.

— Возьмешь Игнатия, карету и поедешь как госпожа, висельников поищешь, я тебе скажу, что мне еще надобно для зелья будет, так найдешь мне все. И не смотри так, я и для тебя зелье варить буду.

Зельда только поклонилась коротко, хотя лицо ее было, кажется, недовольно.

— Любишь ведь, когда я тебя зельем этим мажу, когда Игнатий тебя берет.

Кухарка опять не ответила, а Агнес это разозлило.

— Думаешь, не знаю я, как ты по ночам в трактиры самые поганые ходишь и там с мужиками грязными прямо на полу, под столами в лужах валяешься? Знаю все. И знаю, почему мужики тебя такую горбатую берут. Это из-за зелья моего только. Из-за зелья! Значит, пользоваться зельем любишь, а как делать зелье, так у тебя в носу от праведности свербит?

— Я все сделаю, госпожа. — ответила, наконец, кухарка, понимая, что лучше госпожу не злить. — Сыщу корень.

— Два найди! — коротко бросила Агнес. — И подавай еду уже, некогда мне. Ута! Одежду неси.

Пока Зельда быстро собирала на стол, а Ута бегом носила одежду и обувь из верхних покоев, девушка медленно меняла свой красивый вид на свой первозданный. Служанки косились на нее и дивились молча и со страхом, видя, как буквально «сдувается» ее красота. И как она превращается в себя настоящую, из яркой красавицы в блеклую девицу шестнадцати лет.

* * *

Пока одевалась, прибежал мальчишка посыльный. Принес короткое письмо от книготорговца:

Товар, что вам так надобен, доставлен, ждет вас.

Сердце ее заколотилось так, что не у каждой девы колотится пред свадьбой. «Товар» — это то, чего она жаждала больше, чем своего господина. Был бы выбор перед ней: замуж иди за него или этот предмет вожделенный получить во владение свое, так еще бы думала. Да нет, не думала бы, выбрала бы этот «товар». С ним она была бы так сильна, что любого мужа себе сама бы выбирала.

Да и кто бы устоял перед ней, кто бы не возжелал ее с ее-то новым видом, видом красавицы редкой. С ее головокружащими зельями, что даже таких стариков, как Отто Лейбус, взволновать могут, с ее знанием и провидением, которые даст ей стекло. Нет такого мужа на свете, кто не покорится ей.

Она встала, не доев:

— Корова, одевай меня, — крикнула она Уте, — идем в поганый дом, а ты, горбунья, как конюх придет, немедля отправляйся искать мне мандрагору и все, что сказала я тебе.

* * *

Дожди в городе всем в радость, только сильные дожди могут вымыть из улиц городских смрад, нечистоты и мусор, хоть ненадолго. Даже если это не очень теплые дожди октября, лишь бы посильнее были. Чтобы поток воды смыл все в канавы и ручьи, а уж оттуда вымыл всю грязь из города прочь, за городские стены.

Только Агнес дождю рада не была, платье надела она и все, ни плаща, ни накидки меховой при ней не было. Промокли обе до нижних юбок. Спрятаться негде было, когда ливень холодный нагрянул, платье сразу стало тяжелым невыносимо. И дорогие туфли с шелковыми чулками вымочил поток, что нес всякую грязь в соседнюю канаву. Шла она к дому книготорговца Уддо Люббеля злая. Подрагивала на свежем ветерке. А вот Уте все нипочем, от коровы толстомясой от плеч и спины только пар шел, так она горча была. Даже лужи не перепрыгивала, шлепала по ним своими огромными ножищами.

Но все раздражение ее, вся злость на непогоду и служанку тут же улетали от девушки, как только думала она о том, что у книготорговца стекло есть. Да какой там дождь, она бы за ним и в метель самую яростную пошла в одном платье.

Мерзкий Уддо Люббель отворил им дверь, даже стучать не пришлось. Кланялся:

— Доброго дня вам, госпожа, доброго дня.

Он держал в руке самую тусклую лампу, что только может быть. Не хотел, что бы она видела, как он по ее велению уборку сделал на первом своем этаже. Дурак все хитрил с ней, а она очень, очень этого не любила. Ей свет не надобен был, чтобы видеть. Ей только нужно было сосчитать до пяти, как глаза к темноте привыкали. И видела она в темноте лучше прочих кошек. А к тому же нос, нос у нее все чувствовал, все запахи различал. Как вошла она в его дом, так поняла, порядок он навел. Хлам и мертвечину убрал, кто-то ему тут даже помыл все. Хоть плохо, но помыл, тут книготорговец и его пленники теперь не испражнялись на пол.

Она постояла пару мгновений, принюхалась и сказала:

— Чтобы впредь так же было, только купи чеснока или лаванды, чтобы запах мерзкий совсем ушел.

— Как пожелаете, госпожа, — снова кланялся Уддо Люббель.

— Пошли уже, — девушке натерплюсь скорее увидеть стекло.

— Конечно, госпожа, кончено, — книготорговец пошел вперед, освещая путь только Уте.

Они поднялись к нему в верхние комнаты, он стал растворять ставни на окнах, чтобы легче было госпоже рассмотреть удивительную вещь.

— Да покажи ты мне его, — прикрикнула Агнес, не в силах больше ждать.

— Да-да, госпожа, конечно, — он кинулся к столу и из-под него достал короб небольшой. Стал раскрывать его. — Тут он, только-только привезли. Как привезли, я сразу за вами послал.

— Это шар стеклодув Шварц сделал? — спросила Агнес, заглядывая ему под руку.

— Нет, госпожа, Шварц еще не ответил, это умный жид Вешель мне прислал, он большой мастер, у него нет половины лица и головы, а все живет, не помирает, говорят, он большой колдун и знахарь. А как иначе без половины головы прожить, — книготорговец, наконец, раскрыл коробку и достал оттуда рогожу.

Ту рогожу стал разворачивать, что-то приговаривая, да девица его не слушала, она глаз от рогожи не отрывала. И вот из нее на свет появился шар. Ах, небеса, что это была за красота! Шар был не так велик, как тот, что рыцарь хранил у себя в сундуке. Он был чуть поменьше, с голову трехлетнего ребенка, а цвет его был просто удивителен. Казалось, что он так чист, что чище самой чистой воды. Но на удивление белым стекло не было, отливало оно нежно голубым. Чистым голубым. Дивным голубым. Трясущимися руками Агнес забрала стекло из грязных рук книготорговца, уж больно не шла такая светлая голубизна к желтым его ногтям с каймой из черной грязи. Взяла и сначала к груди его прижала, гладила словно живого. А затем, не думая ни о Уте, что стояла в дверях, ни о Люббеле, что таращился на нее, она стала в него смотреть, стараясь как обычно заглянуть внутрь, нырнуть в него. Смотрела, слегка улыбаясь, смотрела… И улыбка стала с ее лица сползать. И глаза она от стекла оторвала и подняла их на книготорговца. А в глазах вдруг злоба, и такая, что Люббель губы свои обветренные облизнул и дышать перестал. Шар скатился с руки девушки и гулко стукнулся об пол. Замер на месте.

— Говоришь, умный жид его тебе прислал? — спросила она его таким голосом, что у него спина похолодела.

— Я… Я клянусь, госпожа, — заблеял он, — у меня и письмо от него есть, я сейчас найду, покажу вам.

Он кинулся к столу, стал рыться в бумагах и выхватил одну из них, стал махать ею, как флагом:

— Вот же читайте, госпожа, читайте.

Она читать не стала, даже в руки не взяла бумагу, и так знала, что книготорговец не врет, не его это ложь, не его придумка, иначе она бы его уже убила бы, девушка лишь сказала ему, выговаривая каждую букву:

— Шар пуст, стекляшка глупая, из меня твой умный жид дуру хотел сделать. Сколько денег за него просил?

— Десять гульденов желал, — лепетал Люббель. — Тут, в письме, все писано. Вот, читайте.

— Этот шар ему отошли обратно, скажи, что бы настоящий прислал, иначе… — она помолчала и продолжила смакуя. — Иначе я ему весточку пошлю, да такую, что с последней половины его головы кожа оползет.

Она не врала, казалось, что не будь у нее шара, так и не найдет она хитрого жида, не сможет без стекла ему проклятие послать, но у нее уже была мысль, как наказать мошенника.

— Слышишь, Люббель, напиши, что я от него настоящее стекло жду, иначе пожалеет он.

Она сказала, повернулась и пошла прочь из этого вонючего дома.

Глава 19

Волков никогда бы такую мебель не купил бы. И простыни такие не купил бы. Все, что привезла госпожа Ланге, было красивое и дорогое. Ему было жаль денег, он бы пожадничал такие кресла и такую кровать с балдахином покупать. Впрочем, госпожа Ланге не знала того, что все это в один день, возможно, будет украдено или сгорит, когда сюда придут горцы. Она стояла у входа в новый дом, смотрела, как дворовые заносят мебель, и всем видом показывала, что ждет от него похвалы. Волков уже думал похвалить ее, но тут прибежала Элеонора Августа. Прибежала дочь графская, торопилась, запыхалась, волосы растрепались, как у крестьянки простой. Схватила Бригитт под руку и, хитрыми глазами поглядывая на мужа, поволокла ее по лестнице наверх. Глупая, глупая женщина. Все в тайны играла. Он ухмыльнулся, глядя вслед своей жене.

Кавалер прекрасно знал, что это значит. Его жене не терпелось получить письмо от любовника, которое должна была привезти госпожа Ланге и о котором ее муж все знал.

Дьявол. Нужно было письмо у Бригитт брать да читать, а не стулья рассматривать красивые. Как он мог забыть про это, нужно было прочесть письмо прежде, чем жена его получит. Теперь оно у нее в руках. Кавалер вздохнул. Надеялся он на то, что Бригитт передаст на словах его содержание. А пока он взял один из новых ажурных стульев, поднял его, взвешивая. Стул был на удивление легок. Волков сел в него. Он был удобен. Красив, удобен, подлокотники хороши, жаль, что украдут его горцы. Конечно, украдут, жечь не станут такую красоту.

Он недавно позавтракал, дел и просителей у него сейчас не было, сидел он и смотрел, как мужики и бабы дворовые носят из телег новые вещи. Он хотел уж рявкнуть на глупую бабу, что неаккуратно несла гобелен, но к нему пришла Мария и сказала:

— Опять к вам гонец, господин. Приехал в старый дом, я его сюда привела.

«Опять!» Кажется, даже кухарка уже узнавала гонцов от герцога.

— Тот же, что и всегда?

— Нет, одежа та же самая, красивая, а сам другой, — сказала Мария. — Звать?

— Зови, — вздохнул Волков.

Он знал, что гонец от герцога и что привезти он мог только дурные вести. Гонец и вправду был другой, он достал из сумки бумагу. Нет, не свиток с лентой цветов Ребенрее, нет, просто бумага, сложенная вчетверо, даже без сургуча. Он развернул ее. Текст в письме был прост и понятен кавалеру:

Граф с женой, что гостит тут, завтра отправится домой, а вслед ему пойдет гауптман Фильшнер со ста двадцатью людьми, чтобы брать вас и вести к герцогу. Так как вы крепки и людей у вас достаточно, то при гауптмане будет предписание властям города Мален дать ему еще людей двести и арбалетчиков, сколько выйдет. И граф должен будет собрать ополчение первого порядка в тридцать рыцарей или пятьдесят конных людей с послугой. Так же у гауптмана будет при себе пятьдесят талеров, если нужда настанет собрать среди горожан и имперских слуг еще охотников против вас. Наказано гауптману Фильшнеру, коли вы сбежите в другую землю, так встать у вас на Эшбахте лагерем на постой и брать стол и кров из вашей земли. И ждать вас, пока вы не явитесь с покорностью. Сим письмом благодарность свою пред вами полагаю исполненной.

Подписи или экслибриса не было. Но они и не нужны были. Конечно, это письмо было от канцлера. Он всего два письма Волкову написал.

«Сим письмом благодарность свою пред вами полагаю исполненной».

Дорогие письма получались. Две тысячи талеров и куча отличных мехов была послана ему в подарок. Очень дорогие письма получались, но вот это письмо, то, что Волков держал в руках, было весьма ценным. Оно не только давало ему время.

Кавалер вздохнул, сегодня он думал заняться новым домом, побездельничать хоть немного. Нет, ничего не выйдет. Он сказал гонцу, снова заглядывая в письмо:

— Передай господину, что послал мне это письмо, мою большую благодарность. Пусть тебя покормят, и езжай, ответа не будет.

Гонец поклонился, а Волков крикнул, не отрывая глаз от бумаги:

— Эй, кто-нибудь, Максимилиана ко мне.

Он вчитывался в строки, прикидывая время, что у него есть. Да, суров герцог, суров. Одно письмо — просьба, второе письмо — приказ, а третьего письма… не будет. Вместо него будут у тебя вассал, добрые люди при железе и славном капитане Фильшнере.

И поволочет сей капитан тебя к герцогу на суд, хорошо, если не в кандалах. Нет-нет, не выйдет ничего у капитана. Письмо давало Волкову время. Он уже знал, что будет делать. Слава Богу, что не жадничал, не поскупился на подарки для канцлера.

— Кавалер, звали? — появился Максимилиан.

— Собирайте людей. Офицеров ко мне, скажите, что жду немедля, сами собирайтесь в дорогу: вы, Увалень, Сыч, кавалер Клаузевиц, господа Фейлинги оба, господин Гренер. — Волков на мгновение прервал перечисление. — Вы, Максимилиан, выдайте господину Гренеру коня из моих конюшен, из тех, что поплоше, а его мерина, на котором он приехал, отдайте в конюшню Егану.

Волков не хотел, что бы кто-то из его выезда ездил с ним на мерине. Да, теперь его людей уже можно было считать настоящим выездом, хоть он и не хотел его себе заводить, но раз уж есть у него всадники, то пусть будут похожи на кавалеров, а не на мужиков, что вздумали ездить верхом на своих меринах.

— Кавалер, — не уходил Максимилиан, пряча улыбку, — а дорога будет дальняя, едем в Мален?

— И в Мален, и в Мелендорф, к графу, и во Фринланд, дорога, в общем, будет неблизкая, пару дней нас не будет.

Максимилиан поклонился и ушел выполнять распоряжения.

А он остался сидеть в удобном, красивом стуле посреди красивой залы в красивом доме, и не замечал всей этой красоты. Он перебирал в уме все возможные варианты событий, намечал встречи, думал, какие слова и кому будет говорить. А тут в дом пришел брат Семион, и был на вид счастлив, сразу заговорил:

— Да благословит вас Бог, кавалер. Свободны вы, уделите мне время? У меня есть хорошие новости.

Волков оторвался от размышлений, поглядел на монаха. А тот, словно этого и ждал:

— Говорил я с епископом, он принимал меня долго и ласково, очень грустил поначалу, что брат Бенедикт, блаженный наш отшельник, почил безвинно убиенный зверем сатанинским. Но когда я сказал Его Преосвященству, что надумали мы его канонизировать и сделать местным святым, поставить ему часовню, так епископ возликовал. Сказал, что мудры мы необыкновенно и что придумка наша очень хороша. Велел с утра сегодня во всех церквах на заутрене читать за упокой и славу невинно убиенного брата Бенедикта, бить траур на всех колокольнях города. Сегодня уже весь Мален знает о том. Готов поставить десять талеров против одного, что к нам пойдут людишки со всего графства на молебны к мощам. Да что там… Готов ставить талер против крейцера, что уже на следующей неделе богомольцы к нам пойдут. Дело, считайте, решенное, я сказал, что опишу подвиг брата Бенедикта и подам его епископу, он подпишет и пошлет архиепископу, говорю вам, дело пошло.

Волков смотрел на сияющее лицо монаха и, когда тот замолчал, спросил у него:

— Ты опять у епископа денег выклянчил?

Монах сразу престал светиться, вздохнул и закатил глаза блаженный в невинности своей. Вздыхал и молчал.

— Сколько взял у него? — не отставал кавалер.

— Только на часовенку маленькую, — сказал монах, так глаз от неба и не опуская.

— Двести монет?

— Да что вы, господин, откуда двести, дал старый скряга всего сто двадцать. Только лишь на часовенку.

— На часовенку? Это не на ту ли, которую архитектор грозился строить бесплатно? И на которую все господа Эшбахата, мои офицеры, хотели дать денег, на которую ты у солдат уже выпросил кирпич задарма? — поинтересовался Волков.

Монах опять стал рассматривать потолок и вздыхать.

— Давай восемьдесят монет мне, — без всяких церемоний заявил Волков.

— Господин мой, да побойтесь вы Бога, — возопил брат Семион, — уж и дом забрали, и последние крохи отбираете?

— Дурак, — беззлобно сказал кавалер и протянул ему письмо от канцлера, — читай.

Монах схватил бумагу, быстро прочел ее и посмотрел на Волкова.

— Дом у него отняли, — недовольно продолжал Волков, — дом твой сгорит к весне, как горцы сюда пожалуют, забыл что ли, что воюем мы. И теперь не только с псами горными, теперь еще враг есть у нас, такой, что похлеще горцев будет.

Монах вздохнул:

— Так сколько денег заберете?

— Дай хоть восемьдесят, найму на них людей из Фринланада.

Монах вернул кавалеру письмо, достал большой кошель из-под сутаны, стал тут же считать деньги, выкладывая их на новый, только что поставленный стол.

— И не уходи никуда, — говорил ему Волков, — сейчас в Мален со мной поедешь убеждать бургомистра и нобилей тамошних, чтобы этому капитану солдат не давали.

Монах кивал согласно, продолжая отсчитывать серебро. Ничего против не говорил, понимал, что дело серьезное.

Глава 20

Офицеры собрались не сразу, он хотел ехать быстрее, да пришлось их ждать, хоть день уже за полдень пошел. Приехал Брюнхвальд, Рене и Бертье. Вместо Рохи был молодой сержант Вильгельм, коего все звали Вилли. Он заметно робел, когда ему Максимилиан предложил сесть вместе с теми людьми, что собрались за столом кавалера. Тут же был и брат Семион, его Волков не погнал: умный, всегда знает, что сказать. Кавалеру тянуть было некогда, его уже люди почти на конях ждали, он сразу все и объяснил собравшимся: так и так, господа офицеры, сеньор мой посылает за мною видного гауптмана своего с людьми и при железе с приказом меня взять. Еще он людей в городе взять хочет и еще ему граф призыв из помещиков соберет.

Он договорил и стал ждать, кто и что ему скажет. А ему никто ничего не говорит, все офицеры молчат, думают. Одно дело — с горцами воевать, а другое дело — с законным сюзереном целой земли, которую из края в край за неделю не проехать. Не шутка, тут господам офицерам подумать захотелось. Только молодой да глупый Вилли посмотрел на старших товарищей, и хоть не по чину то было, первый кавалеру ответил:

— Мне герцог не указ, я не с герцогом в Фернебурге Ливенбаха и мертвяков бил, не с герцогом на обоих берегах реки горцев учил. Скажу вам от всех стрелков, господин — все, когда надо будет, встанем под руку вашу.

Молодец был Вилли, но ждал Волков не его слова. И тогда сказал Брюнхвальд:

— Герцог мне милостей не оказывал, я и люди мои, с вашей земли кормимся, солдаты вас Дланью Господней зовут. Вам верят, и меня не поймут, если я к вам не стану под знамя ваше… И моих людей вы под знаменем своим увидите.

— Так, все мы будем у вас, — сказал Бертье, он всегда говорил раньше, чем думал, — жаль, конечно, что с герцогом не сложилось. Так ничего тут не поделаешь. А тяжко будет — так уйдем, хотя обвыклись мы тут уже. Нам тут уже нравиться стало. Людишкам нашим тоже.

— Конечно, — заговорил Рене не очень уверенно, — раз по другому спор с Его Высочеством не разрешить, придется решать железом. Но может еще все образуется, не придется вам с сеньором воевать?

Вот тебе и родственник, а Волков думал, что он первый за него будет. Лучше бы Вилли в его родственниках был или Карл Брюнхвальд.

— Воевать не будем, — сказал кавалер, сразу всех успокаивая. — Но всех людей для того соберите, всех, кого сможете.

— Господин, а как же так, — не понимал Вилли, — воевать не будем, а людей собрать надобно.

Все остальные тоже, кажется, не понимали его замысла, только умный монах понял, и он сказал им, чуть улыбаясь:

— Пращуры наши велики умом были, еще тогда говорили: «Хочешь мира — готовься к войне». И чем лучше подготовишься, тем крепче мир будет.

— Больно премудро для меня, — отвечал простодушный молодой сержант.

— Соберите всех людей, что сможете, — Волков закончил совет, вставая. — Через четыре дня чтобы были все тут, в Эшбахте. Все до единого.

* * *

В Мален едва поспели до закрытия ворот, пришлось под конец лошадей шпорить. Легли спать в первом попавшемся трактире, трактир тот был домом всех самых свирепых клопов города Малена. Волков спал так худо, как давно не спал, остальные его спутники все тоже спали плохо, да они все молоды были и здоровы, не в пример ему. На заре встали голодные, а он еле поднялся, дорога измучила, а выспаться не пришлось. Они есть сели, каждый ел за двоих, даже монах разговелся на колбасу жареную, а Волков едва молоко с медом и хлебом теплым осилил.

Едва горожане пошли из церквей с утреней молитвы, как он со своими людьми уже был у ратуши, весь свой выезд брать не стал. В ратушу пошел, только взяв Максимилиана и рыцаря Клаузевица, вид у них был представительный и солидный, да еще монаха. Тот не только бархатную рясу носил, но и голову на плечах. Сразу его заметили торговые господа и главы гильдий и банков, все оборачивались, кланялись, улыбались.

Волков отвечал на поклоны, но шел быстро к столу, за которым заседали бургомистр, секретарь городского совета и один из господ банкиров, что больше всех дал ему денег в долг. Все остальные смотрели на него удивленно, а он, подойдя к банкиру, заговорил негромко и серьезно:

— Господин банкир, соберите всех, кто давал мне денег, у меня для них весть.

Уж чего не любят банкиры, так это вот таких вот вестей, лицо у банкира вытянулось сразу. Он и без подобных вестей всегда недоволен был, а тут посерел на глазах. Писари тут же побежали по ратуше собирать всех, кого надо, а Волков отошел в сторону и стал ждать. По огромной зале ратуши покатился взволнованный шепот, шарканье башмаков по дорогим паркетам, важные люди стали сбиваться в кучки и переговариваться. Все хотели знать, что случилось, но не всех пригласили на разговор. А к нему уже вылезли из-за стола и поспешили сам бургомистр и секретарь городского совета, они считали, что имеют право знать, что происходит, и бургомистр еще издали спрашивать стал:

— Кавалер, может, эта весть ваша касается и города, раз она коснется лучших людей наших?

— Коснется, коснется, — многозначительно обещал кавалер. — К моему глубокому сожалению, и города коснется.

— Неужто горцы высадились? — побледнел бургомистр. Он даже, кажется, покачнулся от мысли такой ужасной.

И секретарь остолбенел, и другие господа, что слышали их разговор, напряглись и побледнели от ужаса. Готовы уже были кинуться прочь, чтобы вещи собирать.

«Горцы?»

«Он сказал, горцы высадились?»

«Что, горцы опять?»

— Да какие горцы! — Волков поморщился, как от мелочи, от досадной ерунды, махнул рукой пренебрежительно. — Такой бы малостью я бы не осмелился вас беспокоить. Дело хуже.

Их стали окружать важные господа города, как раз те, кто к делу был причастен, да и другие любопытствовали.

— Да что же хуже может быть? — с ужасом вопрошал главный его кредитор.

— Разве враги наши из-за реки не самое страшное? — говорил секретарь.

— Враги из-за реки? Нет же! — он опять морщился. — Дело в том, что герцог в благодарность, что я бью врагов его, послал за мною добрых людей, чтобы меня в кандалах доставить к нему в Вильбург, — говорил Волков с пафосом.

Кажется, у лучших людей города отлегло от сердца, они стали перешептываться, а некоторые даже крестились, что отвел Господь беду. А несчастья какого-то сеньора с юга для них была не беда.

А бургомистр перестал бледнеть и начал улыбаться, с вежливой улыбкой стал спрашивать у кавалера:

— А то весть правдива ли? А точно ли посланы за вами люди?

И только банкиры, главы гильдий городских, главы коммун и купцы, что ссужали ему деньги, оставались взволнованы. Они-то беду чувствовали. Вот они и были его главными союзниками в городе. Молодец брат Семион, надоумил денег у них занять, хитер монах, вперед умеет видеть. Теперь нужно было тех, кто ему денег в долг давал, напугать посильнее.

— Правда, весть верная, — говорил Волков. — Идет к вам гауптман Фильшнер.

— Фильшнер? — спрашивали его господа, кажется, это имя было им хорошо известно. — Это хороший офицер.

— И что же вы, господин Эшбахт, от нас хотите? — интересовался бургомистр, уже волнуясь, как бы не быть городу втянутым в ненужные городу хлопоты и распри.

— Может, иммунитета городского вы ищите? — предположил секретарь. — Ну, так это невозможно, иммунитет от власти герцога имеют только избранные члены городского совета и члены консулата города.

— Да нет же! — сказал Волков. — Это мне ни к чему.

— А может, вы думаете, что город даст вам людей против герцога? — удивился бургомистр.

— Как раз наоборот, — произнес Волков. — У капитана Фильшнера есть предписание для города, чтобы город выделил ему добрых людей, двести человек и арбалетчиков. Так вот, если вы дадите ему людей, так я буду с капитаном Фильшнером биться и людей ваших побью во множестве. Нужно ли такое городу?

— Ну, а что же мы можем поделать, дорогой наш господин Эшбахт, — улыбался бургомистр, — наш город не входит в лигу свободных городов, в союз городов Имперской Короны, увы, тоже не входит, город Мален — такой же вассал нашего курфюрста, как и вы. И мы не можем ослушаться веления Его Высочества.

Вот и все. Еще и двух недель не прошло, как все эти господа устраивали молебны и пиры в его честь, лезли к нему в знакомство, а как дошло до дела, так все только улыбались ему вежливо, да руками разводили. Мол, что же мы можем сделать?

И тут заговорил монах, сделал лицо скорбное и заговорил:

— Не знаю уже, нужна ли городу такая распря, но вот те господа, кто ссужал деньги господину Эшбахту, те точно от распри этой пострадают. Господин Эшбахт нравом обладает пылким, в войне всегда ведет своих людей вперед сам, сам среди первых идет. Он и рану у реки получил, идя впереди своих людей, то все знают. И капитана Фильшнера кавалер побьет, скорее всего, а значит и побьет людей городских. А если не побьет, то погибнет или попадет в плен к герцогу. И коли так будет, кто господам заемщикам вернет золото?

Он сделал паузу, надеясь, что кто-то ему возразит, но банкиры и главы гильдий молчали, лица их были мрачны. Они начинали понимать, куда он клонит.

— Может, герцог возместит господам тысячу двести золотых монет? — продолжал монах. — Или может, они взыщут собственность господина Эшбахта? Но в его роскошном поместье вряд ли они соберут даже и на пять десятков золотых. Или господа думают, что взыщут деньги со вдовы? С дочери графа?

— Так что же вы от нас хотите? — наконец спросил бургомистр, когда брат Семион закончил.

— Не давайте капитану Фильшнеру людей, — четко выговаривая слова, произнес кавалер. — Не давайте ему арбалетчиков. Не давайте ничего.

— Так как же мы ему не дадим людей, если герцог распорядился дать, мы не можем ослушаться, — улыбался бургомистр.

— Скажите, что вы отправили часть людей ловить разбойников.

— Разбойников? Каких разбойников? — начал говорить бургомистр, но не договорил…

Его за рукав богатой шубы хватает тот самый банкир, который дал Волкову больше всех денег, он тянет бесцеремонно бургомистра к себе и начинает что-то ему говорить тихо, но с раздражением. Бургомистр сделал вид скорбный, при этом покосился на Волкова.

На мгновение кавалеру показалось, что они замышляют что-то против него, может, и схватить его надумают, но это было не так.

Бургомистр покивал согласно головой и произнес, наконец:

— Город не даст капитану герцога всех нужных тому людей. Город даст сотню человек.

Волков вздохнул:

— Что ж, и на том спасибо, я знал, что в городе у меня есть друзья.

Он улыбнулся и пошел из ратуши прочь. Важные городские господа расступались перед ним и кланялись ему.

На улице, когда он уже садился на коня, к нему подошел кавалер фон Клаузевиц, взял его стремя, чтобы придержать его. Это был знак уважения. Сказал искренне:

— Я восхищен вами, кавалер, я знаю суть, слышал урывки разговоров. И, кажется, начинаю понимать, что вы задумали.

— Спасибо вам, Клаузевиц, ваше восхищение мне льстит, — ответил Волков, — но дело еще не сделано. Нужно спешить.

— Да-да, конечно… Куда теперь? — спросил молодой рыцарь.

— Теперь мне нужно перекинуться парой слов с господами ландскнехтами города Малена. Нам нужен землемер Куртц.

* * *

Куртца пришлось поискать, на месте его не было, но кавалеру сказали, что землемер с его закадычным другом почтмейстером пошли в тихий кабачок. Звонко стуча копытами по мостовой, кавалькада всадников во главе с Волковым поехала туда, куда им указали. И в этом кабаке он и нашел бывших ландскнехтов его Императорского величества. Он хорошо уже знал обоих, пировал с ними уже не раз, и они, увидев его, обрадовались, как старому другу, с уважением звали к себе за стол. Он отказался и сказал:

— Спасибо, братья-солдаты, некогда выпивать, я к вам по делу.

— Ну, так говорите, кавалер.

Он уселся к ним за стол и начал:

— Герцог капитана Фильшнера послал за мной, с ним люди будут.

— Знаем этого капитана, хороший капитан, — сказал Куртц серьезно.

— За вами?! — изумился почтмейстер. — За что же в немилость вы попали?

— За то, что горцев побил, — отвечал Волков, — он сразу не велел мне их трогать, говорил мир с ними держать, а как их не трогать, если они на моей земле разбойничали и офицера моего чуть до смерти не убили?

— Да псы они поганые, — произнес почтмейстер. — Воры, и всегда ворами были.

— Сволочь безбожная, — добавил землемер. — Хуже еретиков свет не видывал. Один их людоед Кальвин[3] чего стоит.

— Кальвин, да, сын Сатаны, — соглашались и почтмейстер, и Волков.

— Ну, а чем же нам помочь вам, кавалер? — спрашивал Куртц.

— У Фильшнера людишек против меня будет немного, он тут в городе хочет взять, да ополчение граф ему собрать должен, а еще ему деньги выданы, чтобы в городе охотников найти.

— Вон оно как, охотников, значит, — задумчиво сказал Куртц и усмехнулся, в его этой задумчивости и в ухмылке было много сомнения в том, что гауптман Фильшнер тут найдет добровольцев.

— Из ландскнехтов никто не пойдет против вас, кавалер, — заверил Волкова почтмейстер, — мы под знаменами императора всю жизнь бились с еретиками да горными свиньями, а теперь что? Вас, обидчика горцев, бить пойдем? Не бывать такому! Сегодня же людей соберем и примем решение, чтобы ни один ландскнехт Южной Роты Ребенрее, пусть даже от самой жестокой нужды, не пошел против вас. Это я говорю вам как заместитель председателя коммуны ветеранов города Малена.

— Это я и хотел от вас услышать, братья-солдаты, — произнес Волков, доставая немалый кошель с серебром и кидая его небрежно на стол. — Тут двадцать монет, самым нуждающимся ветеранам купите хлеба, мяса или дров для дома. Но в городе есть еще и добрые люди, что не были в ландскнехтах, вы про них тоже не забывайте. Пусть каждый, кто не пойдет против меня, получит кружку пива, пол свиной ноги с кислой капустой и ломоть хлеба за мой счет.

— Мы сделаем все, брат-солдат, — сказал почтмейстер, — чтобы никто из города не пошел против вас.

Волков встал и пожимал старым солдатам руки, они тоже встали, этим людям больше слов говорить нужды не было. Уже все сказано.

Когда кавалер садился на коня, Максимилиан спросил у него:

— Кавалер, а теперь куда?

— К графу, придется нам поторопиться, чтобы быть там дотемна.

Но когда они ехали по одной из улиц уже к восточным воротам города, кавалер увидал вывеску портного и остановился:

— Брат Семион, — окликнул он не очень-то веселого от скачки и спешки монаха.

— Да, господин, что могу сделать для вас? — невесело спрашивал тот.

— Вижу, езда верхом тебе не очень нравится, ступай к портному, пусть сошьет четыре штандарта для моих рот.

— Сшить четыре бело-голубых знамени? — уточнил монах.

— Да, дождись, пока он закончит, и отвези их в Эшбахт.

— Слава Богу, что вы меня тут оставляете. Только денег дайте на знамена.

— Свои заплати, — казал кавалер и пришпорил коня. — Я потом тебе верну.

Его люди тоже поскакали за ним по узким улицам города. А монах, хоть и поджимал губы, глядя ему в след, а все-таки слез с лошади и постучался в дверь портного.

Глава 21

Конечно, до ночи не успели они доехать до Мелендорфа. В замке мост подняли уже, когда они въезжали в поместье. Быстро поужинав, легли спать опять в таверне. Ну, хоть тут клопы не свирепствовали, зато трактирщик, мерзавец, экономил на дровах, а ночь уже прохладная была. Но ничего, терпеть холод старому солдату не впервой, если бы нога не разболелась к ночи. А потом и шея стала ныть. Еле-еле уснул на кровати жесткой, на тощей перине, накрывшись другой тощей периной.

Утром, как только открыли ворота замка, пока люди его сели завтракать, он стал одевать тот колет со вшитой кольчугой, что оплатил ему епископ, перчатки такие же надел. Меч, заряженный пистолет, дорогой кинжал, стилет в сапоге. Да, так он и собирался идти в дом родственника своего, своего зятя и своего тестя, графа фон Малена.

И чтобы чувствовать себя спокойнее, взял он с собой всех этих юных господ, что были при нем в свите. Если граф захочет по воле герцога схватить его в доме своем, он возьмется за оружие, людям графа вместе с Волковым придется убивать всех его людей, а молодые господа, приехавшие с кавалером, не так просты, чтобы убивать их всех безнаказанно. Убивая по своей воле, без суда, молодых дворян, граф рисковал навлечь на себя неприязнь всех дворян графства. А ведь в свите кавалера были еще и знатные горожане. Тут еще и горожан обозлишь. Нет, не решится граф хватать его в замке своем, не только потому, что поступком таким свой дом опозорит, а еще и потому, что не захочет крови благородных юношей, убитых в его доме.

— Ешьте, наедайтесь, как следует, — сказал Волков, присаживаясь на край лавки и беря куски еды себе в тарелку. Он уже был готов. — Нам сегодня весь день в дороге быть.

— Куда мы едем, кавалер? — спросил Максимилиан на правах старшего оруженосца.

— Далеко-далеко, господа.

* * *

Теодор Иоганн, девятый граф фон Мален, молодой граф, встретил кавалера и его людей с лицом, не выражающим ничего. В лице его читалась скука, а может, даже и брезгливость. Но ее молодой граф все же старался прятать. За этим постным выражением лица он пытался скрыть то, что Волкову было понятно еще с первых встреч с ним — граф терпеть не может своего нового родственника. Но пока Волкова это не волновало. Сейчас его волновал только гауптман Фильшнер.

— О, да вы обзавелись свитой, дорогой родственник, — без поклона, не скрывая язвительности, спросил молодой граф, когда встретил Волкова и его людей в одном из коридоров замка.

Он стоял с одним из своих приближенных и разглядывал молодых господ из свиты кавалера.

— Да, господин граф, — Волков поклонился ему, все его люди тоже стали кланяться. — Времена нынче тяжелы, враги лютуют, сеньоры раздражены. Приходится окружать себя смелыми юношами.

— Сеньоры раздражены? — молодой Теодор Иоганн улыбнулся. — Так, не пренебрегай вассалы своим долгом повиновения, может, и сеньоры бы не были злы? Как вы считаете, брат?

— Может быть. Может, вы и правы, — отвечал Волков, которому этот разговор был совсем не нужен, — извините, брат, спешу повидать свою сестру перед дорогой.

— Отъезжаете, брат? — уже вслед ему спрашивал родственник.

— Совсем ненадолго, совсем ненадолго, брат, — на ходу отвечал кавалер.

Брунхильда еще, кажется, пополнена, но как ни странно, полнота ее не портила, лицо молодой женщины, и так всегда красивое, стало еще более выразительное. А когда она увидала его, так и еще вспыхнула краской и красотой, она кинулась к нему на шею, не стесняясь сидевшего у камина мужа. Обняла так крепко, словно у нее были руки мужа, а не прекрасной женщины. Обняла прямо за рану на шее, ему пришлось зубы стиснуть, чтобы не зарычать от острой боли, но ничего, стерпел, а она вдруг заплакала ему в ухо.

— Сестра моя, да что с тобой? — заговорил он, пытаясь освободиться от ее рук и заглянуть в глаза. — Отчего ты плачешь?

— Ничего-ничего, — говорила она, выпуская его, — сон видала дурной про вас, а тут и вы приехали. Значит, не сбудется, значит, все хорошо будет.

А граф уже встал от камина и шел к ним:

— Моя красавица слезлива стала очень, — говорил он с виноватой улыбкой, — но врачи говорят, что сие бывает у молодых женщин, обремененных в первый раз. А за здоровье сестры не волнуйтесь, кавалер, врачи говорят, что не видели еще такой крепкой здоровьем женщины.

Брунхильда уже вытирала слезы, кажется, успокаиваясь:

— Как хорошо, что вы приехали, брат, завтрак вот-вот подавать будут.

— Не до завтрака мне, — сказал Волков и повернулся к хозяину замка, — я по делу к вам, граф.

— Чем же могу вам помочь? — тут же тон старого графа поменялся.

Уже не было в нем теплоты и заботы, пред кавалером стоял синьор и вельможа, и тон его стал соответствующий.

Волков подумал немного и решил действовать без всякой хитрости, без витиеватых намеков и разговоров вокруг да около, он решил говорить по-солдатски прямо:

— Узнал я, что герцог послал за мной капитана, чтобы доставить меня в Вильбург.

— И почему-то меня это не удивляет? — улыбался фон Мален. — Чего же вы хотите от меня, крова и убежища? Моего заступничества или посредничества?

— Ничего такого, идет сюда капитан Фильшнер…

— О, Фильшнер, это хороший капитан, видно, Его Высочество высокого о вас мнения.

— И у него есть предписание, чтобы вы, граф, собрали первый призыв ополчения ему в помощь и…

Волков не договорил, граф резко перебил его, сделал к нему шаг и, заглядывая в глаза, спросил:

— Откуда вам сие известно?

— Об этом я вам не скажу, — твердо отвечал кавалер, не отводя глаз.

Граф помолчал немного, потом посмотрел на жену, она, кажется, была взволнована тоном, которым разговаривали мужчины, он отошел от Волкова, подошел к ней и сказал ей, беря ее за руку:

— Не волнуйтесь, мой ангел, это просто беседа. Мне вообще нравится ваш прямолинейный брат. Ни притворства в нем нет, ни хитрости, да и царедворец он никудышней, грубиян, солдафон.

— Он очень добрый, — сказала Брунхильда искренне, чем, признаться, удивила кавалера. — И вы должны, супруг, ему помочь.

— Должен? — удивлялся хозяин замка.

— Должны, — настояла его жена.

— А вы и вправду считаете добрым своего брата, мой ангел?

— Вы его не знаете, господин мой, он очень добрый.

— Добрый? — граф с большим сомнением покосился на Волкова. — Думаю, что добрый он далеко не ко всем.

Фон Мален, не выпуская рук жены, повернулся к кавалеру и спросил:

— Так чем же я должен помочь своему горячо любимому родственнику?

— Вы просто должны уехать, — произнес Волков твердо, — просто уехать, тогда Фильшнер не соберет нужных людей.

— Ему даст город людей, — сказал граф, нисколько в этом не сомневаясь.

— Даст, но мало, ему не хватит.

Граф, кажется, удивился уверенности Волкова, но продолжал:

— У него должны быть деньги, сержанты хорошие при нем будут, а людей он в городе наберет, сколько ему угодно будет.

— Не наберет, — все так же твердо говорил кавалер.

— Откуда вы знаете?

— Ниоткуда, — кавалер поглядел на графа пристально, — ничего я не знаю, просто прошу вас уехать.

— Да я только что вернулся из Вильбурга, куда мне ехать?

— В Ланн, — вдруг сказал Брунхильда.

Мужчины удивленно уставились на нее.

— Ангел мой, — произнес граф, — так зачем де нам ехать в Ланн? Мы только что вернулись, да и герцог будет злиться, если я не выполню его предписания.

— Ничего, герцог ко мне был весьма расположен, я за вас заступлюсь, муж мой. А ехать нам в Ланн нужно на богомолье, — сразу ответила красавица. — В церкви святого Марка есть икона святой Агафиьи Лиарийской, Блаженной Чадоносицы, так она благостна для всех жен, страждущих понести и уже понесших материнское бремя, все обремененные к ней едут для счастливого избавления от бремени.

— Душа моя, до Ланна три дня езды, — поморщился граф. — Неужто у нас в Малене нет какой-нибудь иконы для беременных?

— Не хотите, так не езжайте, — сказала Брунхильда твердо, — коли плод мой вам безразличен, сидите дома, я одна поеду.

— Ангел мой, конечно, я поеду с вами, — сказал граф и недружелюбно поглядел на Волкова. — Но Ланн этот так далеко.

— Велите собираться, — прикрикнула на него Брунхильда. — И велите запрягать карету, после завтрака хочу отъехать.

Граф только вздохнул в ответ. А Волков, не скрывая радости, подошел к красавице и обнял ее, прошептал ей на ухо:

— Спасибо тебе.

— Да нет, то вам спасибо. Не могу тут быть, куда угодно поеду, лишь бы не сидеть здесь. Страшно мне, боюсь, изведут меня тут, — тихо и быстро говорила Брунхильда.

— Молодой граф?

— Все, все они тут меня ненавидят, кроме мужа, он меня любит. Все, ступайте, брат мой, — она оторвалась от него, в глазах ее были слезы. — Идите, делайте свои дела.

Волков поклонился недовольному графу и пошел из покоев. Кажется, и с графом у капитана Фильшнера ничего не выйдет. Не видать капитану дворянского ополчения.

Но, как ни странно, теперь он шел и думал уже не о капитане. Теперь он думал о ней, об этой красивой женщине, что оставалась со стариком в большом замке, в котором ее сильно не любили.

Глава 22

Так и думая о Брунхильде, он поехал на восток. Ехал быстро.

Можно было, конечно, поехать на юг, через Эшбахт, а уже оттуда к амбарам, там переправиться через реку. Но это был крюк, а у него времени не было. Не было совсем, он прикидывал, что капитан Фильшнер уже на подходе к Малену, а может, уже и в городе, и шлет сейчас письмо графу с просьбой собрать ополчение. Поэтому Волков торопился. Нога еще вчера в дороге заныла, к утру, вроде успокоилась, а сейчас опять начала болеть, снова колено выворачивало от быстрой скачки. Волков знал, что это только начало. Уже и шея его не так беспокоила, как нога проклятущая, чем дальше ехал, тем сильнее донимала. Но он не останавливался, пока не доехали до реки. Уже к полудню поглаживания и растирания не помогали, да и много ли разомнешь в ноге, коли из седла не вылезаешь? Тяжелая, бесконечная судорога сводила и корежила ногу, и Бог бы с ней, так она еще доставляла боль. Боль эту терпеть было можно, но не целый же день. Когда, ближе к вечеру, они подъехали к реке, он был бледен как полотно, а его лицо еще и мокрым было от холодного пота, что выступал не от накрапывающего дождя, не от усталости, а от бесконечного и раздражающего нытья в выворачиваемой судорогой ноге.

Брод, который им указали, оказался непроходимым из-за дождей, пришлось проскакать еще три мили вверх по реке, к мосту, и только там они переправились во Фринланд. Там же, рядом с мостом, был и трактир. И хоть ему и было очень тяжело, но он улыбался.

Очень, очень ему не нравился вид молодых господ, что теперь являлись его выездом. И Максимилиан, и Увалень, и городские господа братья Фейлинги, и даже бравый рыцарь фон Клаузевиц вид имели весьма не парадный. Даже фон Клаузевиц был уставший, запыленный и хмурый. Трехдневные скачки нелегко, совсем нелегко им всем давались. И ноги они уже натерли и седалища, и спины болели у них, и руки. Волков даже про свою боль позабыл, с удовольствием подмечал, что молодые господа, любому из которых он годится в отцы, его старика, ни в чем не превосходят. Ему через пять лет уже сорок исполнится, но он им не уступал ни в силе, ни в выносливости. Единственный, кто из них еще бодр, так это был сын соседа, Карл Гренер. Это от бедности, наверное, Гренеры были бедны, мальчишка рос почти как крестьянин, был так же неприхотлив, может поэтому. А может, пошел в папашу, в вояку. В общем, когда кавалер слезал с лошади, хоть приходилось ему скалить зубы от боли, но вид у него был не самый худший из всех тех, кто заехал в тот вечер в трактир.

Хоть и уставал он сильно, но спал плохо, из-за ноги и плохого места для сна. Заказал себе покои над кухней, чтобы не мерзнуть, так еще хуже получилось. Пока тепло было — нога спать не давала, как нога к утру успокоилась, так на кухне что-то жарить стали, не спалось мерзавцем, ни свет ни заря. Весь чад, вся кухонная вонь, вся утренняя ругань у него в покоях была. Особенно донимал злобный повар с визгливым голосом, распекавший поваренка. Кавалер уже подумывал встать да пойти убить урода, да сил не было. Заснул кое-как, а уже вставать скоро.

* * *

Седой капитан фон Финк вовсе ему рад не был. Старый вояка смотрел на Волкова как на досаду и хлопоты. Ему и так было хорошо, а тут под вечер в Эвельрате появляется человек, которого капитан и знать не хочет, весь грязный и пропахший конем, да еще злой и невежливый. И еще начал от него чего-то требовать.

Конечно, капитан знал его, кто ж этого господина в верховьях Марты не знал. Уже заявил этот новый Эшбахт о себе. Только и разговоров по всей реке, что о нем, о суматошном. То ярмарку ограбит, то побьет кого. Капитан знал его, и еще в первую встречу этот господин капитану не понравился. Мало того, что сам создает на реке суету, раздор и войну, так теперь еще и его в это дело тащит. Нет, не хотел капитан ни сам в кутерьму лезть, ни людей своих давать.

А Эшбахт настаивал, перед носом старого капитан бумагой тряс:

— Вот, письмо от архиепископа, читайте, капитан, вот оттиск его кольца, вот печать его канцелярии на сургуче, или и печати не верите?

Капитан вздыхал, все это он еще читал, когда этот Эшбахт каких-то бродяг вел в свои земли через его края. Все он в этой бумаге помнил, только не хотел он лезть в эту суету.

— И сколько же вам людей надобно? — нехотя спрашивал фон Финк.

— Да сколько есть, дайте хоть двести человек.

— О! — фон Финк сделал горестное лицо. — Где же их столько взять? У меня столько по всем гарнизонам не наберется.

— Архиепископ говорил мне, что у вас три сотни людей, не считая арбалетчиков, — врал Волков. — А вы говорите, что у вас и двух сотен нет.

— Да, когда же такое было? Не было такого никогда, — искренне удалялся капитан. — Слыханное ли дело, триста человек! Да еще арбалетчики. Нет у меня столько людей, а те, что есть, все по гарнизонам стоят, по всему Фринланду, их собирать — так неделя понадобится.

— Так собирайте тех, что рядом, хоть пару сотен людей.

— Да и то у меня не получится, ни телег сейчас для обоза нет, ни лошадей.

— Я напишу архиепископу, что помощи от вас в нужный момент не дождался.

— Да уже пишите, что же делать, видно, пора мне на покой, — смирено отвечал старый капитан.

Да, оставался последний способ убедить капитана. Волков еле сдержался, чтобы не дать ему в морду, но выдохнул и сказал:

— Двадцать талеров вам, по десять вашим офицерам, по пять сержантам, и всем людям, что пойдут, по талеру. И все только за то, чтобы постоять да покрасоваться. Вам и меча обнажать не придется.

По пять монет сержантам — это было очень щедро, но по-другому тут, видно, не получалось никак. Мало того, говорил он это громко, так как в приемной капитана сидели два сержанта, они должны были слышать то, что предлагал Волков. И офицер, сидевший тут же, тоже слыхал про десять талеров.

Двести пятьдесят монет могли сыграть свою роль. Да, столько серебра у него не было, и кавалеру пришлось бы уже залезать в свое золото, чтобы расплатиться, но по-другому с этим капитаном никак не получалось, и своего сеньора архиепископа он, кажется, не очень боялся. Денег было очень жалко, но Волкову нужны были люди, позарез нужны.

Тут офицер, сидевший у стены и молчавший до сих пор, встал, подошел к капитану и сказал тому что-то на ухо. Капитан сначала поморщился, потом махнул на офицера рукой и произнес:

— Так с кем вы затеяли кутерьму, не с горцами ли?

— Нет, придет человек от герцога меня брать, вы просто постоите рядом под моими флагами и все.

— И все? — переспросил фон Финк.

— И все! — ответил ему Волков.

И тут вместо капитана сказал его офицер:

— Триста пятьдесят монет, и двести солдат и тридцать арбалетчиков будут у вас под вашими знаменами. И мы готовы будем даже подраться за вас немного, если речь идет не о горцах, конечно.

— Триста пятьдесят? — произнес кавалер задумчиво. Эти мерзавцы его просто грабили. Но делать было нечего. — Ладно, но я хочу, что бы уже завтра утром ваши люди вышли из Эвельрата.

— Нет, — сказал офицер, — выйдем в полдень, быстрее не собраться. Но уже к утру будем в Лейденице, а к обеду будем на вашей стороне реки, у ваших амбаров.

— Хорошо, — произнес кавалер.

— Да, но мы бы хотели половину получить вперед, — продолжал офицер, и капитан, слыша его требование, качал согласно головой.

— Хорошо, — произнес кавалер и полез в кошель.

Хорошо, что помимо серебра, что он забрал у брата Семиона, он прихватил еще и своего золота, иначе ему бы не хватило.

* * *

Соврал этот офицер, немного, но соврал, к обеду не вышли солдаты из Эвельрата, а только стали собираться у западных его ворот. И то были не все обещанные, а всего лишь сто семьдесят семь человек. Волков ждать не мог больше, офицера оставил ждать остальных, а сам с капитаном фон Финком и с теми, что собрались, пошел на запад, к Лейденицу, к переправе. Солдаты были не очень, даже похуже, чем у Бертье и Рене, и уж совсем нечета людям Брюнхвальда, но сейчас это никакой роли не играло. Доспех был так себе, оружие так себе, ленивые они были. Как ни понукал их капитан, плелись они шагом неторопливым, словно не боялись совсем своего командира. И, конечно же, до ночи они к Лейденицу не попали. А дошли туда только к обеду следующего дня, где Волкову опять пришлось платить, он уже оплатил этой куче народа обед и ужин, так еще за переправу людей с него лодочники взяли шесть талеров! Чертова война, никаких денег на нее не хватит. К вечеру этого же дня они пришли в Эшбахт, где их уже ждали Брюнхвальд, Рене, Бертье и сержант стрелков, Вильгельм из Ланна. Все были при людях. Лагерь, который пришлось разбить на холмах, что лежали восточнее Эшбахта получился весьма внушительный. В этот же вечер Волков позвал к себе Карла Гренера и Увальня, у этих двоих еще были силы, сказал им:

— Господа, вы оказались выносливее иных, еще и места вокруг хорошо знаете, поэтому вас пошлю. Поедете на север, в сторону Малена, туда, где кончается моя земля, начинаются холмы. Надобно мне знать, что из Малена ко мне вышел отряд, как увидите его у моих границ, так скачите ко мне. Лошадей возьмите новых, наши уже ноги едва переставляют, припасов возьмите на два дня, более не потребуется, думаю. Езжайте немедля.

Хоть и устали оба молодых человека, но от задания никто не отказывался, даже и не попросили ничего, сказали:

— Выполним.

И ушли. Только после этого он поехал домой, в новый дом. С коня едва слезть смог, Максимилиан помогал, как всегда. На ногу не ступить было. Останавливаться приходилось, от боли зубы стискивал и сопел носом, чтобы дух перевести. Так и шел к дому, поддерживаемый Максимилианом. Было уже поздно, дворня вся спала уже, жена не вышла его встречать, лишь Мария хлопотала у плиты, стряпая ему ужин, да госпожа Ланге помогала Марии покормить господина. Еле до кресла дошел, что во главе стола стояло. Госпожа Ланге стала помогать ему тоже. Так вдвоем они с Максимилианом довели его до кресла. И ничего, он помощью женщины не брезговал, не до того ему было. Украдкой, когда Мария не видела, она обняла Волкова и как уже делала, поцеловала его в висок и в небритую щеку. Провела рукой по волосам его. И, кажется, все равно ей было, что на нем дорожной грязи слой толщиной в ноготь и что дурной запах от него, резкий запах нестираной одежды, запах его пота и коня. Все равно целовала она его. И не по просьбе, не по велению, а по желанию своему.

Он ел, а Бригитт сидела рядом, подливала ему вина и смотрела на него, хоть и знала, что он этого не любит.

От еды, а скорее всего, от вина, на мгновение усталость ушла, и ногу больше не крутило, видно, от покоя. Он поймал ее за руку, оглянулся, не видит ли Мария, та возилась у бадьи с посудой, не смотрела на них. Он потянул к себе, она послушно встала рядом, а Волков обнял ее за талию, потом и к заду руку опустил. Бригитт покраснела, как краснеть умеют только рыжие (и шеей, и ушами, и лицом), улыбалась виновато да поглядывала в сторону кухарки. А он нагнулся, зацепил подол ее платья и стал его задирать вверх, ведя туда же и руку, и как поднял руку выше ее колен, в том месте, где кончались ее чулки, так она встрепенулась, как будто вспомнила что. Руку его оттолкнула, подол одернула и расправив юбки, сказала негромко:

— У супруги вашей сейчас дни для зачатия лучшие, к ней ступайте.

— Да к дьяволу ее, даже не вышла встретить мужа, спит пусть, — отмахнулся он и снова попытался схватить за юбки.

Но Бригитт не далась, была, вдруг, строга с ним:

— Нет, все только и говорят, что наследника у вас нет, что наследник вам нужен, так идите и делайте его.

— И кто же это говорит? — поинтересовался Волков.

— Все! И офицеры ваши первые так говорят. Идите к жене, а как у нее лучшие дни пройдут, так ко мне будете ходить. Я подожду вас.

При этом госпожа Ланге сама, не брезгуя черной работой, стала убирать со стола посуду за ним, этим сообщая ему, что разговор закончен.

Она была права, конечно. Он поймал ее руку, милую, тонкую руку в редких светлых веснушках, и поцеловал ее. Она потом руку забрала и понесла посуду к Марии. А он поднялся и тяжко хромая пошел по лестнице наверх, в опочивальню. Комната была не заперта. На тумбе у стены тонкой желтой ниточкой горел ночник. Он подошел к кровати и стал глядеть на жену. Только голова видна из перин. Нет, не Брунхильда и не Бригитт. Спит курносая, щечки пухлые, волосы сальные из-под чепца торчат, рот открыт, храпит еще. Нет, не Бригитт и не Брунхильда. Но поместью нужен наследник, он сел на свою половину кровати, стиснув зубы, стянул сапог с больной ноги, отдышался, снял второй, снял шоссы, панталоны, и кинув все это на пол, полез к жене под перину. Только он прикоснулся к ней, едва взял ее за грудь, так она проснулась и сразу стала недовольна. Сразу голос у нее был обижен:

— Да что же вы будете опять меня!

— Потому что вы мне жена, а я только что приехал, вот и бужу я вас, — отвечал он, стараясь задрать ей ночную рубаху, — и не будь у меня нужды, так я бы вас и не будил.

А она, придерживая свою ночную рубаху и крепко сдвигая ноги, отвечала ему раздраженно:

— Господи, да когда же вы меня оставите в покое?

— Извольте исполнять свой долг, — зло сказал кавалер.

— Оставьте же меня, от вас смердит конюшней, словно с конем лежу в кровати, — хныкала Элеонора Августа.

Она стала еще и сопротивляться ему, вырываться, словно он был ей не муж, а чужой мужчина.

Он устал, не мыться же ему идти сейчас, сил у него больше не осталось. Он оторвался от жены и лег на спину. Значит, конем он смердит? Ну, а чем еще должен пахнуть рыцарь, как не конем и кровью? Вы, госпожа Эшбахт, не за царедворца выходили замуж. Уж не помадами муж ваш должен пахнуть!

Да и черт с ней, с этой дурой. Пусть спит. Завтра он помоется, и пусть она хоть что-нибудь попробует ему возразить на его законные требования.

Он закрыл глаза и сразу уснул. Первый раз за последние четыре ночи он заснул по-настоящему крепко.

Глава 23

Завтрак он проспал, приходили его будить к столу, да он гнал всех прочь, так не высыпался за последние дни, что сейчас встать не мог.

Насилу к десяти часам утра вылез из перин, не обуваясь и не одеваясь толком, похромал вниз. Пить хотел. Там, за столом, жена и Бригитт сидели, к ним сестра приехала, говорили о чем-то своем, о женском. Надо было, конечно, в чистое одеться, как подобает, да лень было, сел за стол в недельной рубахе, как был, женщины стали ему предлагать еду. Он был голоден, всего хотел, но перед этим приказал:

— Мария, вели дворовым воду греть, мыться буду.

Жена сидела, губы поджав, смотрела на него неодобрительно, сестра так и старалась хоть что-то для него сделать сама, а госпожа Ланге следила за всем этим внимательно, то на госпожу Эшбахта поглядит, то на господина Эшбахта глянет многозначительно.

По взгляду ее Волков понял, что Бригитт есть, что ему сказать. Но пока тут же жена сидит с видом недовольным, она будет молчать.

Сестра Тереза, с недавних пор носившая фамилию Рене, забрала у Марии миску с вареными яйцами, сама стала брату чистить их, пока он ел очень вкусную фасоль в хлебной подливе с жареным салом и луком. Мария уже поставила на стол чашку с топленым молоком и мед в маленьком горшочке, хлеб еще теплый положила на стол, прикрыв его рушником.

Отличная домашняя еда, теплая вода в огромней кадке, хороший дом, заботливые женщины — это было бы прекрасное утро для стареющего отставного солдата тридцати пяти лет. Если бы не кислый вид жены и мысли о непростом будущем, так можно было считать себя счастливым. Он с удовольствием взял почищенное сестрой яйцо, оно было еще теплым:

— Сестра, а почему вы пришли без моих племянниц?

— Приведу, когда пожелаете, — отвечала Тереза пододвигая ему масленку, чтобы он мог бросить масла на яйцо.

— Приводите, я скучаю по ним, — сказал он и уже хотел откусить яйцо, как дверь в обеденную залу отворилась, на пороге показался Максимилиан.

Волков так и замер с этим аппетитным яйцом. Он уставился на своего оруженосца с укоризной, видя, что тот пришел по делу:

— Ну?

— Увалень с Гренером приехали, торопятся вас видеть.

Кавалер отложил яйцо, вздохнул и сказал:

— Зови.

Хорошие были эти молодые господа, и Увалень был хорош по-своему, и Карл Гренер тоже, но толком говорить они не умели. Говорили сбивчиво, бестолково и по-разному.

Волков понял из их слов, что они сторожили дорогу на холмах, как и велел кавалер, и поутру встретили купчишку, что вез в Эшбахт соль и всякое другое, а этот купчишка сказал им, что следом за ним из Малена по южной дороге пошли добрые люди при доспехе и железе. При них обоз и два господина верхом, было их три сотни.

— Три сотни их? — перепросил Волков.

— Купчишка так сказал, — говорил Гренер.

— Он их утром видел?

— На рассвете, — сказал Увалень.

— Вот проворный этот черт Фильшнер, уже бежит, дьявол, — ругался Волков, забыв про присутствие женщин. — Максимилиан, доспех, господа, идите к офицерам, скажите, что бы строили людей, через полчаса выходим.

Он встал.

— Господин, а колбаса жареная? — удивлялась Мария, стоя со сковородой, в которой шипела на масле кровяная колбаса. — А ванна как же?

— После, все после, — отвечал ей Волков, вылезая из-за стола, — Увалень, бегите к господам кавалеристам, скажите, что бы немедля коней поили и седлали. Гренер, вы мне коня оседлайте, я поеду на вороном, седло возьмите лучшее, то что серебром подбито.

— Да, кавалер, — сказал Гренер.

И все сразу ожило в его доме и селе.

— Что там опять у господина? Отчего беготня по всей деревне? Верховые скачут, солдаты с пиками уходят на дорогу. Чего случилось? — Крикнул проезжавший по улице мимо господского дома мужик. Он даже остановил у ворот телегу и кричал суетящимся у телег дворовым людям.

— А то что же, как обычно, — весело отвечал один из дворовых мужиков, — у господина занятие завсегда одно и то же.

— И что же? — Не отставал от дворовых мужик.

— Так война, что же еще? — Смеялись дворовые.

— Война? Опять? — Уважительно говорил мужик.

— А у господ других занятий и нету, война да охота, все. Да ты не бойся, мужик, тебя-то это не коснется.

— И слава Богу, — сказал мужик и поехал по своим делам.

* * *

Графство Мален не было ни большим и ни маленьким, ни бедным и ни богатым. Стояло оно особняком, на южном краю земли Ребенрее, торговые пути шли мимо него, хотя и проходили совсем рядом. В общем, давало оно кое-какой доход графу, да и герцогу перепадало серебра. А когда было нужно, графство могло собрать ополчение из земель местных сеньоров. Бог весть сколько хороших рыцарей и хороших кавалеристов было тут, впрочем рыцари были здесь не хуже, чем у многих других. И неплохую пехоту могло собрать графство со своих городов, крепкую, ведь в Малене было много оружейных мастерских. И все оружие здесь было свое.

Казалось, что в таком графстве граф легко соберет тридцать всадников по первому сбору, когда герцог его попросит. Да вот только не был граф дома. Оказывается, за день до прибытия капитана отъехал он с молодой женой на богомолье куда-то, а когда приедет не сказал. Молодой граф и рад бы помочь был капитану, да как же он сеньоров позовет на войну, когда отец его еще жив, так и отца прогневить можно не на шутку. Да и кто из сеньоров откликнулся бы на зов молодого графа, когда никто ему присяги не приносил. Вот и уехал капитан из поместья Мелендорф ни с чем, и в дурном расположении духа. А еще оно ухудшилось, когда власти города Малена, вместо трех сотен людей, что он просил дали ему сто тридцать человек. Сто тридцать вместо трех сотен с арбалетчиками и аркебузирами. Да еще когда увидел он этих солдат, так обозлился даже. Те солдаты были молодые и в плохом доспехе и железе. Сброд, что даже строя не знает. Пустое место, а не солдаты. Сержанты с ними, и те были пьяны. Обозлился гауптман, пошел к начальнику городской стражи ругаться. А тот плечами пожимает, город денег не выдал, солдаты по кабакам сидят да разбойников по округе ловят. Если капитан подождет недельку-другую, так к концу октября народишко, может быть, и соберется.

— Недельку-другую?! — орал капитан в возмущении. — Вот как вы герцогу служите, мошенники!

— Знаете что, капитан, а не пойти ли вам… к казначею, — еле сдерживался начальник стражи. — Или к секретарю городского совета, спросить у них, почему не дают денег на солдат вам.

Про это Фильшнер и слушать не хотел. Как ненавистны ему, солдату, были эти председатели всякие, да эти хитрые крысы из городских советов, из магистратов и канцелярий дурацких. Они его злили до бешенства прижимистостью своей и жадностью, знанием законов глупых и изворотливостью, лицемерием и хитростью. Злили они его даже больше, чем дезертиры или трусы. Поэтому ни к какому председателю он не пошел, а пошел к своим людям, собрал сержантов, достал все серебро, что у него было, и сказал:

— Вот вам деньги. Соберите всех, кого сможете, надобно человек сто, пусть любой сброд будет, сулите полталера за три дня каждому, даже если у него из доспеха будут одни штаны драные, а из оружия палка, — конечно, он так говорил для красного словца, но все его понимали правильно: брать можно любых солдат. — Больше нам не потребуется. Я выйду на утро, встану в пяти часах пути на юг, а вы как соберете кого, так догоняйте, но выходите не позже полудня.

Сержанты все понимали, брали деньги, расходились по городу, собирать по кабакам людей — нелегкое дело.

* * *

Сначала он торопился, гнал солдат вперед, чтобы встретить капитана подальше от дома. Шли люди быстро, даже солдаты капитана фон Финка шли бодро, не так, как до реки. Старый капитан был хитер, еще на марше догнал Волкова и стал говорить с ним о том, что надо бы еще до дела ему деньги выдать, все, что кавалер ему обещал.

Волков косился на него и думал. Триста пятьдесят монет обещал он ему за дело, из которых он выдал фон Финку и его офицеру уже сто восемьдесят. И вот этот седой хитрец уже завел речь про остальные деньги. И это при том, что офицер должен был привести еще как минимум пятьдесят людей, из которых тридцать это арбалетчики, и до сих пор не привел их.

Можно было и послать капитана фон Финка к дьяволу, да, можно, но кто бы тогда мог гарантировать, что он не повернет своих людей тут же обратно. Никто не мог.

Волков стянул перчатку и полез в кошель, под фальтрок, достал оттуда восемь монет, восемь золотых гульденов. Протянул их капитану:

— Теперь мы в расчете? — спросил он у капитана, зная, что там получается даже больше.

— Да-да, — радостно отвечал тот, пряча деньги, — теперь мы в полном расчете, кавалер! В полном! Кстати, хотел сказать, что у вас прекрасный доспех, кажется, я где-то такой же уже видел.

— Вы видели его на архиепископе, наверное.

— Может быть, может быть, — начинал вспоминать фон Финк.

— Кстати, капитан, если вы надумаете меня теперь предать… — начал Волков таким тоном, что любой бы призадумался, услышав его.

— Ну что вы, кавалер… — стал успокаивать Волкова капитан. — Успокойтесь.

Но кавалер не собирался успокаиваться:

— Эти глиняные холмы и эти уродливые кусты — все это будет последним, что вы и ваши люди увидите перед смертью.

— Вам абсолютно не о чем беспокоиться, кавалер, — отвечал спокойно фон Финк. — Абсолютно не о чем.

Глава 24

Чуть не дойдя до границы своих владений, Волков велел ставить лагерь. Место было удобное, дорога как раз шла между двух холмов. Кавалер вместе с Клаузевицем и Брюнхвальдом заехал на один из холмов и посмотрел на север. Оттуда, из Малена, должен был идти Фильшнер. Пошел дождь. Мелкий, холодный дождь конца октября.

— Отличное место, — сказал Брюнхвальд, вытирая ладонью промокшие усы. — Если кто осмелится, так легко его тут остановим. Велю рубить рогатки для лагеря, на частокол тут леса не найдем.

Волкову даже добавить было нечего. Хорошо, что у него есть Брюнхвальд.

— Прикажите шатер мой разбить на этом холме.

— Тут? — удивился ротмистр.

— Да, хочу, что бы его было видно издали. Пусть люди Фильшнера издали видят меня. И знают, с кем будут иметь дело.

— Как пожелаете, кавалер, — отвечал Карл Брюнхвальд.

* * *

Они прождали весь остаток дня, но до наступления темноты отряд Фильшнера не появился. Дождь усилился, стало холодно. Уже в сумерках Волков со всеми офицерами обходил лагерь и окрестности. Дорога покрылась лужами, глина на холмах раскисла, холмы стали скользки. Мерзкие колючие кусты стали еще и мокрыми. Было нехорошо вокруг, даже солдатские костры толком не горели, все больше дымили.

— Наверное, уже не придут, — сказал Брюнхвальд, когда опять они лезли на холм. — Может, дозволим солдатам снять доспехи и ложиться отдыхать?

— Да, вряд ли уже придут, — соглашался кавалер, он не без труда залез по мокрой глине на вершину холма, всматривался вдаль. — Рене, поставьте заставы из десяти человек на каждый холм, и на дорогу, дорогу пригородите рогатками. На каждую заставу по сержанту.

— Будет исполнено, кавалер, — отвечал родственник.

— Вильгельм.

— Я тут, господин, — откликнулся молодой сержант роты стрелков.

— На каждую заставу по пять стрелков. Пусть идут аркебузиры в первую очередь, накажите, что бы порох сухим был всю ночь, после полуночи сходите, проверьте, — распорядился Волков.

— Будет исполнено, господин, — заверил сержант.

Он пошел к себе в шатер. Там Максимилиан разжег огонь в жаровне, горели лампы. Было сухо, светло и тепло. На столе из перевернутой бочки стояла еда в большой тарелке — телятина, лук, чеснок, хлеб, оливковое масло и вино в большом стакане из стекла.

Он по-солдатски быстро поел и завалился на кровать, не снимая ни сапог, ни доспеха. Ничего, ему не привыкать, он далеко не первый раз так спал. Бывало, что и голодный спал, и мокрый насквозь.

Меч под левой рукой, шлем и подшлемник под правой, все в порядке. Кони стоят, не расседланы. Дежурный по лагерю Бертье, ему можно доверять, спать страже и дозорам не даст. А значит, он может спать спокойно, ну, если, конечно, у него получится заснуть.

По полотну шатра шелестели капли, хороший шатер он отобрал у Ливенбаха. Где-то совсем рядом переговаривались солдаты из роты Брюнхвальда, теперь они были его охраной, пахло влажным дымом плохо горящего костра, конь стряхивал воду с гривы, звенела узда. Все было как когда-то в молодости, точно так же. Только тогда не болела нога и шея… А теперь приходилось ворочаться и искать для членов своих неспокойных удобное положение, а попробуй его найди, если на тебе столько железа. Он уже подумывать начал, что неплохо бы позвать Увальня или Максимилиана, чтобы снять доспех да заснул под шорох дождя.

* * *

Гауптман Фильшнер негодовал. Все это на первый взгляд простое дело шло наперекосяк. Все словно сговорились ему вредить или хотя бы не помогать. Он вышел из города, при нем было едва двести пятьдесят человек, хотя он намеревался иметь четыре сотни вместе с дворянским ополчением. Пройдя неспеша половину пути и не дойдя до границ Эшбахта, он поставил лагерь, чтобы дождаться сержантов, что остались в Малене нанять еще людишек.

Все сержанты, кроме одного, вернулись с очень плохим уловом. Вернулись поздно, намного позже полудня. Привели они тридцать нищих и бродяг, которые согласились за пол талера куда-то идти.

Фильшнер начал ругать своих сержантов, хотя знал, что сержанты его вовсе не виноваты.

А сержанты ему отвечали, что других людей в городе нет. К ним вообще никто не хотел идти из добрых людей, даже если сержанты предлагали им целый талер за три дня, особенно не хотели, когда узнавали, что идти придется против фон Эшбахта.

Фильшнер плюнул и пошел к себе. Он стал ждать последнего сержанта, который еще не пришел. А его все не было. Что там с ним произошло — капитан мог только гадать. Может, он запил с горячими кабацкими девками. А может, его обворовали. Может, проигрался, всякое бывает. А может, он дезертировал с денежками, хотя в это гауптман не верил, его сержанты были люди проверенные, семейные, все из Вильбурга.

Но сержант так и не объявился до вечера, его роте пришлось ночевать на дороге, под дождем. И утром его не было, что удивило капитана еще больше.

Солдаты Фильшнера на рассвете встали, рубили мокрые кусты и хотели готовить еду, но гауптман решил не ждать, чтобы поберечь свой провиант и пообедать в Эшбахте, за счет хозяина и его мужиков. Тем более, что хода туда было всего четыре часа. Ну, учитывая, что дорога стала от дождя плоха — шесть. Недовольные, голодные и промокшие солдаты, ворча, пошли дальше на юг. И если его солдаты ворчали тихо, то те мерзавцы, что дал бургомистр Малена, ворчали, рыл своих не пряча. Одного пришлось успокаивать плетью.

Впрочем, ни плохая погода, ни плохая дорога, ни солдаты недовольные решимости и уверенности Фильшнера не колебали. Капитан видел людей этого Эшбахта на смотринах у графа. Да, солдаты были у него неплохи, да уж чего там — хороши были его солдаты. Но было их всего около сотни, может чуть больше. А гауптман вел к нему не таких хороших солдат, но в два, два с половиной раза больше, этот Эшбахт никуда от него не денется.

Они часа не шли еще, как приехал из авангарда его офицер и сказал капитану:

— Кажется, ждут нас, гауптман.

— Кто? Что? — не понял тот поначалу. — Нас ждут?

— Точно так, дальше на холме шатер, — офицер указал на юг плетью, — видите?

Сквозь пелену дождя немолодой глаз Фильшнера разглядеть шатер не смог, офицер поехал вперед, обгоняя колонну.

Да, как проехал немного, так увидал отличный алый шатер на холме, а еще людей под холмом, их было много.

Капитан стал приглядываться внимательно, а после, кажется, и злиться начал, он погнал коня дальше, вперед, вперед. И чем дальше ехал, тем мрачнее становился. Как проехал еще сто шагов, так рассмотрел за дождем он не только шатер роскошный, не только людишек конных вокруг него, а еще и стройные ряды людей пеших, людей добрых, что были при латах хороших. Увидал пики длинные и алебарды. Одна рота у подножья правого холма в двести человек и одна рота на невысоком левом холме, тоже двести человек. Да еще полсотни людей прямо за рогатками на дороге. А на самом холме, рядом с шатром — рыцари. Дюжина, не меньше. И знаменосец там же, стоит с большим стягом. Чуть наклонил его, чтобы намокшее от дождя полотнище к древку не липло, чтобы его хорошо недруги видели и друзья. И все остальные люди стоят под штандартами бело-голубыми.

Хоть и дождь идет, люди построены, флаги развернуты, все издали видны.

И те, кому нужно было видеть, все это увидали. Солдаты капитана Фильшнера и так не очень веселы были, а тут и вовсе стали шаг замедлять. И не удивительно. Они отлично видели железные ряды, считать они умели. И считали сквозь дождь. Людей у этого Эшбахта мало того, что больше в два раза, так еще и стояли они на холмах. Еще и кавалерия при них была.

Капитан продолжал ехать вперед, не зная еще, что же ему теперь делать. Как брать наглеца и упрямца Эшбахта, когда солдат у того больше намного? А к нему, разбрызгивая воду из луж, скакал его помощник.

«Вот тебе и пообедал в Эшбахте», — подумал капитан Фильшнер, и стряхнув воду с полей шляпы, сказал подъехавшему офицеру:

— Остановите колонну.

— Шесть знамен, капитан, главный штандарт, штандарт кавалерии и еще четыре. Дьявол, как же так, — начал ротмистр вглядываясь вперед, — мы же думали, что у него сто людей!

— Остановите колонну, ротмистр, — повторил капитан, он и сам умел считать флаги, сам все видел. — Остановите колонну и будьте тут, — он тяжело вздохнул и поехал вперед.

* * *

— Никак не будет их три сотни, — сразу сказал Брюнхвальд, глазом опытного офицера оценив колонну гауптмана Фильшнера.

Они все увидали, как от колонны противника отделился всадник.

— Едва двести восемьдесят, — сказал Волков.

Может, нога, шея и все остальное его и мучило, но глаза бывшего арбалетчика были все еще остры.

— Максимилиан, останетесь при знамени, Клаузевиц и Увалень едете со мной. Брюнхвальд, вы за старшего.

Волков тронул коня и тот, умный, осторожно стал спускаться с холма, передними ногами тормозя и оставляя в скользкой глине борозды от копыт.

За ним так же осторожно стали спускаться Клаузевиц и Гроссшвюлле. Они ехали навстречу капитану. Тот остановился на краю дороги и у длинной лужи стал ждать их.

— Какая встреча, — Волков снял из вежливости шлем, но так как капитан был в шляпе, подшлемник снимать не стал, — я вас видел, кажется, на смотре у графа, вы были в свите маршала?

— Да-да, — отвечал ему гауптман, отвечал не очень вежливо, словно хотел закончить этот пустой разговор побыстрее, — а еще на балу у графа. Меня зовут Фильшнер, я капитан Его Высочества герцога Ребенрее, да продлит Господь его дни.

— Воистину! — со всей возможной любезностью отвечал кавалер. — А меня Фолькоф. Это мои владения, добрый капитан… Фильшнер.

— Я знаю, что это ваши владения… — сказал капитан. — И мне кажется, вы знаете, зачем я здесь.

— Может, и знаю, какая разница, раз уж вы пришли, то я приглашаю вас быть моим гостем, — Волков поклонился капитану, насколько это позволял сделать доспех.

— Гостем? — чуть ли не с удивлением переспросил Фильшнер.

— Гостем, — подтвердил Волков.

— Это так вы встречаете гостей, Эшбахт? — капитан указал на стройные ряды солдат кавалера. — Четырьмя сотнями людей при добром железе?

— Вообще-то пятью сотнями, одной сотни вы не видите, — соврал кавалер, — а гостей я встречаю так, как они заслуживают. Недавно тут были одни гости… Из-за реки приплывали, не очень-то желанны были… Так их капитан, кажется, в реке потонул, говорят, так и не нашли беднягу.

Увалень, дурак, не сдержал смеха, едва не засмеялся в голос, слава Богу, хоть фон Клаузевиц ограничился сдержанной улыбкой.

— Никак вы осмелитесь поднять оружие на посланника сеньора своего? — насупился капитан. Ему очень не нравился этот разговор. Он недобрым взглядом смотрел на молодых людей, что сопровождали кавалера и позволяли себе ухмылочки при серьезном деле. И он продолжил: — Неужто дерзнете?

— Никогда не осмелюсь, если посланник этот ко мне в гости пойдет.

— Я не в гости к вам иду, у меня есть приказ арестовать вас и доставить в Вильбург, на суд Его Высочества. И вы, как его верный вассал, должны повиноваться его воле. Значит, и мне, как носителю его воли.

— Я, как его вассал готов повиноваться, но вот в чем препятствие, мои офицеры ему вовсе не вассалы, они злы и своенравны, не хотят, что бы меня куда-то увозили, когда я воюю с горными безбожниками, — вежливо улыбаясь, объяснял Волков.

— Значит, ваши офицеры не дозволят? — недружелюбно спросил капитан.

Волков тронул коня и знаком попросил Фильшнера отъехать. Тот подумал немного и согласился.

Они отъехали и сблизились, чтобы никто их не мог ни слышать, ни видеть из-за кустов.

— Хватит, Фильшнер, — теперь Волков говорил с капитаном без всякого лукавства и глупой деликатности, — вам меня не взять, а попробуете, так… — он сжал свою великолепную перчатку из отличного железа и показал кулак капитану, — раздавлю ваших людей за час. Половина ваших солдат — дрянь, будь вас даже больше, я бы не испугался. Так вас еще почти в два раза меньше.

— Могли бы и миром поехать, герцог милостив, простил бы вас. А так только сеньора своего злите.

— Куда? Куда мне ехать, если жду горцев со дня на день? Знаете ведь сами, с ними шутки плохи, — тут кавалер достал из-под одежды небольшой кошелек и высыпал часть его содержимого себе в перчатку, это были золотые гульдены. — Берите, это вам.

— Да вы с ума сошли?! — больше удивился, чем возмутился капитан.

Он даже отстранился от кошелька, словно тот был из нечистот.

— Берите и уезжайте, — настаивал кавалер. — Не затевайте ссору, в которой только и сможете сделать, как людей погубить. Вы же не из тех людей, что в прихоти своей готовы людей десятками класть в могилы?

— Но у меня же приказ герцога, — опять отказывался брать золото капитан. — Что я ему скажу?

— Скажите правду, скажите, что у меня было пять сотен людей, а у вас всего две, что город хороших людей дать отказался, у вас сто причин есть, — говорил кавалер, буквально запихивая кошелек в руку Фильшнера.

— И что вам это даст? — капитан так и держал кошелек, не сжимая руки и не пряча золота. Он смотрел на Волкова и не понимал его. — Через месяц или через два герцог пошлет к вам уже полковника с семью сотнями людей.

— Месяц? А еще лучше два! Хорошо бы, если так, хорошо бы два месяца получить отсрочки, — говорил кавалер мечтательно.

— И что же изменится за два месяца? — спросил его капитан. — Думаете, герцог за два месяца забудет про вас? Он не таков, он злопамятен, нипочем не простит отступника или упрямца.

— Нет, не думаю, что простит, но может я уже уеду отсюда к тому времени или меня уже убьют, — сказал кавалер спокойно. — В общем, два месяца — для меня это очень много.

— Вы безумец, как вы только уговариваете людей идти за вами, если вы так спокойно говорите о смерти? Им-то с вами зачем погибать? — не понимал Фильшнер, возвращая золото Волкову.

— Они верят, что я удачлив и что Бог со мной. Говорят, что Длань Господня, — Волков не убирал золота, снова протягивал его капитану. — Берите, вам говорю, кто без страха и упрека, тот всегда не при деньгах. А с монетами вам легче будет придумывать, что сказать курфюрсту.

— Вот как? С вами, говорите, Бог? Хорошо, возьму, но знайте, я и без этого вашего золота нашел бы, что сказать герцогу, — он хмурился, стеснялся, даже поглядывал по сторонам, словно делал что-то постыдное. Движения его были неловки, когда он брал и прятал кошелек. И спрятав его, капитан сказал: — Эшбахт, вы мне нравитесь, говорят, вы храбрец, солдаты вас любят, но когда в следующий раз я за вами приду, вы уже не взыщите.

Он протянул Волкову руку.

— Вы мне тоже нарвитесь, капитан, и в следующий раз, когда придете, делайте, что должно.

Он пожал Фильшнеру руку, это было рукопожатие двух старых солдат, что уважают друг друга.

Глава 25

Волков смотрел, как мокрые и замерзшие солдаты, что шли его арестовывать, дождавшись командира, начинали разворачиваться. И они вовсе не выглядели разочарованными. Кажется, даже они обратно в город пошли веселее, чем шли из него. Кавалер улыбался, глядя на них, он готов был биться об заклад, что эти бродяги благодарят Господа, что им не пришлось иметь дело с его людьми.

Колонна Фильшнера повернулась и потянулась по размокшей и скользкой дороге обратно в Мален. И капитан ушел тоже незлой, а с тяжелым кошельком под кирасой.

А у подножия холма перед железными рядами солдат в большой шляпе, что по рангу носить епископу, уже шлепал по мокрой глине дорогими туфлями брат Семион и кричал вслед уходящим солдатам Фильшнера, кричал так, чтобы слышали люди Волкова:

— Поглядите на них, дети мои, поглядите на этих дураков! Эти глупцы шли сюда бросить вызов нашему господину, кавалеру Фолькову, что прозван давно Инквизитором, а недавно Дланью Господней. Поглядите на этих детей, безмозглых отцов и безумных мамаш!

Солдаты улюлюкали и свистели вслед уходящей колонне.

— Много ли мозгов в их бараньих головах, — продолжал монах громко, — если решились они на дерзость такую, что возомнили одолеть нашего господина, кавалера Фолькова? Человека, которого Святая Матерь Церковь считает опорою своею и хранителем веры. Это все равно, что осмелиться противиться Богу, ведь господин наш есть Длань Господня, рука Господа. Вижу я, что Бог покинул этих болванов, ибо головы их пусты, как старые бочки. Солдаты от души смеялись, слушая его, и ничего, что были они мокры и что дождь не прекращался.

* * *

Еще одно дело было решено, решено хорошо, решено так, как он и задумывал, он не довел дело до крови, не поднял оружие на людей герцога, значит, и герцог не будет свирепеть. Ну не получилось вассала вразумить, но и вассал не был злобен, до железа не дошло же.

Не дошло. Значит, пять дней тяжкой, непрерывной езды и трудных переговоров были не напрасны, серебро с золотом не брошено на ветер. Он прикупил себе еще времени, так нужного ему времени. Когда теперь опять соберется герцог послать за ним людей? Может, через месяц, а может и через два, а может ему повезет, Бог будет милостив, курфюрст лишь к весне соберется. Да, к весне было бы очень хорошо.

— Кавалер, — обратился к нему Клаузевиц.

— Да, — ответил Волков, все еще глядя на хвост колонны солдат, что растворялся в мелком осеннем дожде.

— Поначалу я не понимал, что вы затеваете, я думал, что нам придется драться с людьми герцога, — продолжал молодой рыцарь. — Но сейчас я понял, вы хотели сделать все, чтобы не поднимать оружия на людей своего сеньора, и в то же время победить. Это было великолепно!

— Ну, что ж, рад, что вы поняли, кавалер, — ответил Волков. Это признание молодого рыцаря было ему, признаться, приятно. И он продолжил: — Запомните, Клаузевиц, победа без железа и крови — тоже победа.

— Я слышал, о вас говорили, что вы смелый и искусный воин, а теперь я сам видел, что вы умелый и хитрый дипломат.

— Да, кавалер, очень все вышло хорошо, — добавил Увалень, что слушал их разговор, — я то думал, что драки не избежать.

Волков кивнул головой ему и Клаузевицу в ответ, принимая восхищение юных господ с благодарностью и достоинством.

* * *

Настроение у него было прекрасным, давно он так не был доволен. Порадоваться победой на реке ему не довелось из-за раны в шее и тревоги, что все еще не кончено. А теперь радовался, шлем отдал Увальню, подшлемник стянул, жарко ему было, с открытой головой под дождем ехал.

И все бы хорошо было, да вот только дорого ему это обошлось. Ведь он еще своим солдатам не платил, а им нужно было хоть немного денег дать, хоть пятьдесят монет на всех. На реке он хоть доспехов и оружия собрал немало, солдатам раздал, так те довольны были, а тут трофеев не было совсем — одни расходы. И львиную долю его денег заграбастал себе хитрый фон Финк и его офицер. Мало того, что цену заломили без всякого милосердия, мало того, что взяли вперед дела, так еще и обманули его. Обещали двести солдат и тридцать арбалетчиков, а солдаты были только те, что пришли с капитаном, офицер так и не догнал их, то есть людей было на пятьдесят человек меньше. Бог бы с ними, с фринландцами. Ну, жадны они до серебра безмерно, а у него было положение безвыходное. Выкрутили ему руки, взяли втридорога, тут не поделать нечего, уговор есть уговор. Ничего бы он им не сказал бы, если бы только они свое слово сдержали. Но они не сдержали, обманули его, а вот этого Волков этим прохвостам из Фринланда спускать не хотел.

Фон Финк прогуливался по лагерю, смотрел, как солдаты снимают лагерь и грузят вещи в телеги, когда Волков подъехал к нему. Он не обрадовался кавалеру, как будто знал наперед, что за разговор будет, сразу нахохлился, даже вид у него стал колючий.

И Волков начал сразу, без всяких церемоний:

— Фон Финк, ваш офицер не пришел и людей не привел. Не хотите ли вернуть мне лишние деньги? Вернете талеров пятьдесят? Думаю, то справедливо будет, — спросил Волков у фон Финка. Причем спрашивал он, с коня не слезая.

Может, то, что говорил он свысока, а может от жадности, но капитан вдруг разозлился, отвечал кавалеру горячо:

— Дело сделано было и без моих других людей, хватило тех, что со мной были, а вы вместо благодарности еще взялись попрекать, подобно купчишке какому, новые расчеты считать.

— Отчего же мне не считать, когда вы продавали мне одно, а продали другое, — стараясь не злить капитана больше, продолжал Волков. — И справедливо прошу я вернуть то, что взяли вы сверху обещанного.

— Как погляжу я, считать вы мастак, каких мало. Вам бы лавку менялы открыть, у вас думаю, дела бы хорошо пошли, — продолжал фон Финк запальчиво.

Мало того, что дерзкие вещи, так он еще их и с вызовом говорил, явно оскорбить намеревался.

Такой ярости на пустом месте и подобных оскорблений Волков не ожидал, нет бы сдержаться ему, но по глупости не сдержался и потерял хладнокровие. Стал выговаривать слова в ответ для капитана обидные:

— Зато у вас с лавкой бы ничего не вышло, обещаете вы одно, плату за то берете, а делаете мало из того, что обещали. И такие люди, как вы, называются… Знаете как?

— И как же? — зло спросил капитан.

— Не буду говорить вам, чтобы не прослыть грубияном таким, как вы, — отвечал кавалер.

— Грубияном? Да? — заорал капитан. — Я вам сказал, что вы похожи на менялу, так как вы считаетесь не хуже, чем они. Так воины себя не ведут!

Сначала солдаты перестали снимать лагерь, стали собираться вокруг ругающихся офицеров, стали слушать их, что было совсем недопустимо. Но Волкову уже гнев заливал глаза, он ничего вокруг не видел, сравнение его с менялой или купцом сильно его задело, и он уже орал на капитана:

— А как ведут воины Фринланда, расскажите мне, — кричал Волков, — как мошенники, что обманывают доверчивых людей?

— Мошенники? — в ответ орал фон Финк. — Кто мошенник? Я? Я?! Человек, что пришел вам на помощь?

— Помощь? Хороша помощь! Чертов благодетель, на помощь он пришел, оказывается! Триста пятьдесят талеров, чтобы нанять двести тридцать солдат на три дня! Да еще и обмануть при этом! Привести всего сто восемьдесят. Это что, помощь? Это не помощь, это называется мошенничеством!

К ним, скользя по мокрой глине, спешили Брюнхвальд и Бертье:

— Господа, господа! — говорил им Бертье, подбегая первым. — Недопустимо сие при подчиненных.

Но Волков очень хотел, чтобы солдаты и сержанты фон Финка слышали о сумме, которую взял их капитан за этот короткий поход.

— Триста пятьдесят монет — это не помощь, это грабеж! И вместо двухсот тридцати солдат вы привели всего сто восемьдесят! Было бы честно, если бы вы вернули хотя бы пятьдесят талеров! Иначе вы не имеете права называть себя честным человеком!

— Господа, лучше бы вам поговорить о том в шатре, — предложил Брюнхвальд. — Солдатам не пристало слышать распри командиров.

— Я спас вас, — заорал фон Финк, багровея, не слушая других офицеров, — а вы меня теперь оскорбляете? Оскорбляете? Ничего вы не получите! Ни пфеннига!

— Вы отдадите мне пятьдесят монет или…

— Кавалер, кавалер, не надо, — уговаривал Волкова Брюнхвальд, — на вас смотрят солдаты.

— Или что? Вы что, хотите меня вызвать? Что? Хотите? Я готов принять ваш вызов! — кипятился капитан, хватаясь за меч.

— Ах, вызов, значит? Значит, вы заговорили о вызове? — бледнел Волков. Теперь, кажется, хладнокровие начало возвращаться к нему. — Хотите драться, значит? Хорошо, старый вы болван. Видит Бог, я этого не хотел!

Кавалер смотрел на престарелого капитана, тот был, может, и высок ростом, может, он и был когда-то силен, но сейчас ему было далеко за пятьдесят. Даже при равных возможностях, даже не будь у Волкова такого хорошего доспеха, у капитана не было ни единого шанса против него. Зря капитан завел этот разговор. В голосе кавалера послышался такой металл, что всем, кто его слышал, стало не по себе.

— Стойте! Да вы с ума сошли, господа! — закричал Бертье. — Неужто вы будете драться из-за пятидесяти монет?

— Дело не в деньгах, — кричал фон Финк, — этот господин называл меня мошенником.

— После того, как вы называли меня купчишкой и менялой!

— Стойте, остановитесь, господа, — вдруг заговорил ранее молчавший фон Клаузевиц. — Стойте! Пока не поздно, остановитесь!

Он не постеснялся вступить в распрю, хоть по возрасту не имел на это права. Любой из спорящих годился ему в отцы. Все уставились на молодого рыцаря.

— Кавалер, вы не можете драться с капитаном, — продолжал Клаузевиц спокойно, хоть и понимал свою дерзость, вставая между ним и фон Финком.

— Это еще почему? — зло спросил Волков, уже слезая с лошади.

— Вы пригласили капитана на свою землю, значит он ваш гость, — сказал молодой рыцарь, — не должно вам скрещивать оружие с гостем.

— Откуда ему знать о законах гостеприимства, — ехидно заметил капитан. — Он все больше в счете практикуется.

Волков на эфес меча положил руку, если бы взгляд убивал, так он уже разорвал бы капитана на месте одними глазами. Кавалер сжал эфес в руке. Дальше терпеть оскорбления он не собирался, даже несмотря на неписаные законы, о которых говорил его рыцарь.

Но Клаузевиц вдруг сделал то, что делать ему бы не следовало. Он положи свою руку на руку Волкова, не давая тому тянуть меч из ножен. Сделав такой непочтительный жест, молодой рыцарь глянул Волкову в глаза и продолжил речь, обращаясь к фон Финку:

— Очень это самонадеянно и очень дерзко, пользуясь неприкосновенностью гостя, оскорблять хозяина земли, ведь за хозяина вызов могут принять его люди, если, капитан, вы не прекратите оскорбления моего сеньора, я буду вынужден расценить ваши дерзости как свое личное оскорбление.

— Ах, вот как! — с пренебрежительной усмешкой воскликнул фон Финк. — У нашего героя нашелся чемпион! Купчишкам как без охраны жить?

— Замолчите, капитан, — продолжал фон Клаузевиц очень твердо и сделал шаг к капитану, — господин Эшбахт не имеет права с вами драться, но я имею. И если вы не прекратите свои оскорбления, я убью вас.

Голос и поведение молодого человека были так явны, так серьезны, что фон Финк не решился больше рассыпать оскорбления. Он посмотрел на собравшихся офицеров, на Клаузевица, на Увальня, поклонился едва заметно и пошел прочь, даже не глянув на Волкова.

Солдаты, что наблюдали перепалку, стали тоже расходиться переговариваясь. А вот Волков еще стоял и стоял, глядя в спину удаляющегося капитана. Слишком было сильным оскорбление, чтобы он его позабыл так сразу. Конечно, об этом и речи быть не могло.

— Бросьте, кавалер, этот напыщенный дурак даже не понимает, что едва не лишился жизни, — начал было успокаивать его Бертье.

— Оставьте это, Бертье, — ответил Волков таким тоном, что ротмистр поклонился и быстро ушел.

Впрочем, сам он не понял, почему, но он очень быстро успокоился. Нет, не забыл. Как такое оскорбление, нанесенное при его людях, можно вообще было забыть. Но вот уже через пару минут кровь больше не вскипала, приливая к лицу, красными пятнами, а злоба уже не захлестывала его волнами вместе с приходящими неприятными воспоминаниями. И он, кажется, даже был благодарен, что в распрю вмешался это молодой наглец Клаузевиц, который набрался смелости касаться его руки и останавливать его меч в такой серьезный момент.

Нужно было бы, конечно, поблагодарить молодого рыцаря, но то, что он осмелился остановить руку сеньора… это перечеркивало всю его заслугу. Волков просто ничего ему не сказал. Ни упрека, ни благодарности. А Увальню и Максимилиану сказал:

— Господа, мне пора снять доспех.

* * *

Когда лагерь, наконец, снялся, капитан фон Финк со своими солдатами полчаса как ушел, а люди Волкова становились в походные колонны, чтобы идти домой, Волков уже почти забыл про инцидент. Уже и ругань та казалась ему вздорной, а оскорбления не казались столь обидными. Если не воспоминать про деньги и обман, так можно было и забыть все.

Да разве можно забыть про деньги, когда они нужны все время. Волков глядел на солдат, что встают в колонны за обозом и понимал, что каждый из них ждет от него хоть немного серебра. Не зря же они бросали свои хлипкие лачуги, тяжелую работу на обжиге кирпича, бросали своих женщин и тащились в эту даль по мокрой глине, ночевали в сырости. И стояли в неприятном ожидании, глядя на противника и думая, решится ли он на атаку или нет. Да, каждому нужно будет дать хоть по четверти талера. А их тут двести сорок человек, не считая сержантов. Иначе в следующий раз, когда будет нужно, очень-очень нужно, они просто не пойдут.

Волков вздохнул. Нет, про деньги он никогда не забывал. Ему такая возможность просто не представлялась.

Тем не менее, садился на коня кавалер, разоблачившись от доспехов, с радостью предвкушал, как вскоре будет у себя и примет такую долгожданную и горячую ванну. Неделя в хлопотах и долгих скачках, ночи в грязных трактирах с клопами и сон в доспехах, признаться, утомили его. Но опять Волкова радовало то, что хоть и старше он всех молодых людей из его выезда, но на коня он садится легче, чем они. Хоть и нога его изводила, но сил и прыти у него больше, чем у них. Что там ни говори, а если человек смог прожить двадцать лет в солдатах и гвардейцах, если не помер от тяжкой жизни, от чумы, чахотки, оспы или кровавого поноса, если не скрючил его жар от гнилых ран, если не доконали его другие болезни или увечья, то любому молодому он не уступит ни в выносливости, ни в неприхотливости. Это уж точно.

Волков ждать солдат не стал, их офицеры повели, а он поехал домой со своим выездом.

Ехал, не чувствовал боли в ноге, а о распре с капитаном и о том, что горцы придут, о том, что герцог разозлится еще больше, даже вспоминать не хотел. Был в самом хорошем расположении духа, хоть и вымок весь, пока доехал из-за непрекращающегося дождя.

Как приехал, так сразу в дом. А там жена и госпожа Ланге за столом с рукоделием. Он берет кинул на комод, скинул плащ, а сам к женщинам:

— Здравствуйте, добрые госпожи.

Госпожа Ланге сразу вскочила, начала книксены делать, кланяться, румяна стала, рада его видеть:

— Ах, господин, вы! Распоряжусь обед подавать немедля.

— Воду греть велите, — говорит ей Волков.

— Распоряжусь, — снова сделала книксен Бригитт.

А жена смотрит на него как на мужика какого-то дворового, не муж приехал, а не пойми кто, сама от шитья не отрывается, только лишь сказала:

— Здравы будьте, господин.

Хорошо, что хоть помнит, кто он тут есть. Кавалер подходит к ней сзади, кладет руки на плечи ей, спрашивает у жены:

— Ну, как вы тут?

А она глаза от рукоделия отрывает, голову к нему чуть поворачивает, носик морщит и отвечает:

— Вы никак убить меня решили?

— Что? — не понимает Волков. — Убить?

— Отступитесь от меня, не то задохнусь от вони вашей, — говорит госпожа Эшбахт и все морщит носик. — Несет от вас конюшней, словно конюх какой, и живете там среди коней.

— Конюх? — удивляется Волков. — Живу, говорите, там?

— Конечно, конюх, не иначе. Отступитесь от меня, а то от духа вашего глаза режет, — высокомерно говорила жена.

Он вдруг берет ее рукоделие и вырывает его из женских рук. Бросает его на стол. И при этом снова спрашивает:

— Значит, конюх?

— Чего вам? — зло восклицает жена.

— Ничего, — говорит господин Эшбахт, крепко беря госпожу Эшбахт за локоть и вытаскивая ее из-за стола. — Просто весь день меня оскорбляют, то купчишкой зовут, то конюхом.

— Да что вам надо? — пищала Элеонора Августа.

Госпожа Ланге смотрит удивленно, как господин Эшбахт неучтиво тащит супругу свою вверх по лестнице. Тащит ее без сожаления всякого, едва ли не за волосы. А та причитает:

— Не хочу я, зачем вы так грубы? Да что вам нужно от меня?

— Ничего такого, что противно было бы законам Божьим и людским, — едко посмеиваясь, отвечал ей Волков.

Он затолкал жену в опочивальню, она вырваться пыталась, да куда там. Кинул он ее на кровать, лицом вниз, что бы едкий запах конюшни, не так терзал нежные ноздри графской дочери.

— Зачем вы это? — хныкала она и пыталась сопротивляться, когда он задирал ей подол. — Почему вы так злы со мной?

— Затем, что мне, фамилии вашей, моим офицерам и рыцарям… — говорил он, кладя могучую руку ей на голову и вдавливая ее щеку в перины. — Всем требуется наследник на поместье моем. А еще чтобы знали вы, как оскорблять мужа? Хватит с меня на сегодня оскорблений, то купчишка я, то конюх. Смиритесь.

— Я вас ненавижу, — пищала из перин госпожа Эшбахт.

— Я тоже не сгораю от страсти к вам, мне просто нужен наследник, — отвечал ей господин Эшбахт. — Потерпите, сударыня.

Когда дело было кончено, он, улыбаясь, вышел из покоев и, спускаясь по лестнице, крикнул:

— Госпожа Ланге, готов ли обед?

Глава 26

— Эй, глухие что ли? — кричала Агнес, приоткрыв дверь своей мастерской, где она занималась зельями. — Не слышите что ли, в ворота ломятся?

— Слышим, госпожа, слышим, — отзывается снизу Зельда Кухман, ее кухарка, — Игнатий уже пошел смотреть, кого там черт принес.

Девушка немного зла, она хочет продолжить дело свое, у нее не все получается, да видно, пришел кто-то к ней. Кто это может быть? Приказчик хозяина дома был недавно, денег получил. Может, посыльный от книготорговца?

Так он бы так в ворота тарабанить не осмелился. Кто же там?

И тут она узнает грубый, чуть хриплый голос одного человека, что любит выпить:

— Ну, хозяйка где? — гремит этот голос уже на кухне.

Слышен стук палки об пол. Да, так и есть, этот чертов болван с нечесаной черной бородой и деревянной ногой. Приятель ее господина, Роха, по прозвищу Скарафаджо.

— А к чему вам госпожа наша? — интересуется Зельда.

— Не твое собачье дело, — грубит мерзавец ее прислуге, — иди и доложи, что я приехал от господина по делу.

Агнес вздохнула, она понимает, что важное варево нужно снять с огня, не то переварится, а там драгоценная мандрагора. А еще девушке надо одеться. Она ведь стала свой вид менять, очень ей нравилось на себя новую смотреть, поэтому еще себе зеркало купила и поставила в комнате, в которой над зельями корпела. И теперь на ней ничего, кроме чулок да туфель, не было.

— Ута, — позвала она негромко. — Одежду неси.

— Несу, госпожа, — отвечала служанка.

Пока Ута собирала одежду ее, она подошла к зеркалу, глубоко вздохнула, тут же выдохнула воздух. И на глазах стала меняться, превращаясь в себя настоящую. Из красавицы темноволосой и с формами великолепными, становилась девицей худощавой, бледной, серой. Становиться нормальной было несложно. Просто так же, как тяжкий груз на землю сбросить. Это чтобы красавицей стать, нужно силы приложить, держать себя в красоте сложно, а вернуться к себе настоящей дело плевое.

Пока Ута несла ей одежду, так она свой вид уже приняла. Нижнюю рубаху и подъюбник надевать не стала, причесываться не стала, чепец на волосы накинула небрежно. Авось, этот Роха — не велика птица, так и пошла вниз.

Вниз пришла, встала в дверях. Дождалась, пока этот дьявол колченогий вылезет из-за стола со своей деревяшкой, встанет и поклонится ей. Только после того пошла в комнату, сказав ему:

— Здрав будь, господин Роха. Зачем пожаловал?

— Здравствуйте, госпожа. Приехал я от вашего господина, во-первых, справиться о вас.

— Со мною все хорошо, не хвораю, деньги есть, слуги мои меня чтят, — отвечала девушка, думая, что Роха опять будет денег клянчить, как было уже не раз. — Какое же второе дело у тебя ко мне?

— Второе? — Роха как будто забыл, да тут же вспомнил. — Так кавалер просил меня забрать пушки со двора.

«Пушки? Хорошо это. Пусть, конечно, он забирает эти уродливые штуки, что едва не половину двора занимают, запыленные, грязные, иной раз так они мешают карете с лошадьми развернуться во дворе. Конечно, пусть берет их».

— Господин что, опять войну затевает? — спросила девушка, садясь в свое кресло и жестом прося у горбуньи вино на стол.

— Войну затевает? Хех… — Роха засмеялся. — Да разве он без войны может? Он уже воюет вовсю. Я иной раз думаю, что не будь никакой войны рядом, так он помрет от тоски.

— Ну и как он? — спросила Агнес. — Счастлив ли?

— Он-то? Да так… Все есть у него: и земля, и мужики. Дом достроил красивый. Почет, слава, солдаты и офицеры, кавалеры… Одно слово — владетель, — рассказывал Роха.

— А живет с кем? Все с это кабацкой девкой, с Брунхильдой? — интересовалась Агнес и брала стакан с вином с подноса, что ставила перед ней Зельда.

— С девкой? — удивился Роха. — Так вы что, не слыхали? Кавалер уже женат уже месяца два как.

— Женат?! — воскликнула девушка, ставят стакан обратно, не отпив из него ни глотка. — Он на Брунхильде женился?

— Да на какой там Брунхильде, — Роха, даже на нее рукой махнул, — скажете тоже, на дочери графа Малена, вот на ком он женился.

Агнес так от новости такой взволновалась, что пятнами пошла красными. Ее господин женился, а она не знала. От волнения не знала, что с рукам своими делать. Стала платок комкать. Одно лишь радовало ее — лишь то, что и Брунхильда с носом осталась.

— И что, хороша та дочь графа? — волнуясь, спрашивала девушка.

— Да как тут скажешь, — мялся Роха, — по мне так ничего, сойдет, да, сойдет, приятная женщина. Но Брунхильде-то конечно в этом деле она не ровня. Но она же дочь графа! А тут уж… Сами понимаете, госпожа Агнес.

— А Брунхильда, значит, своего не добилась, замуж за господина проползти не получилось у змеюки. Наверное, слезы льет? В петлю-то не полезла? — спрашивала девушка, кажется, даже с надеждой в голосе.

— В петлю? Брунхильда? — Роха даже встал из-за стола и стал смеяться. — А-ха-ха! Да вы, госпожа Агнес, совсем ничего не знаете?

— Так говори же, господин Роха, — зло сказала девушка. — Чего я там еще не знаю?

— Так господин нашу Брунхильду выдал замуж за старого графа.

— За графа? Эту трактирную потаскуху за графа выдал? — не верила своим ушам Агнес. — За графа? Быть такого не может, неужто граф взял ее…

— Да клянусь вам, что так. Как увидал ее, так полюбил горячо, приезжал к господину свататься, просить ее руки, так, говорят, драгоценности ей дарил. Золото дарил. Говорят, поместье ей завещал какое-то. Но про то я точно не знаю. Врать не буду.

— Поместье? — Агнес, словно пьяная была и не все сразу понимала, поэтому и переспрашивала. — Брунхильде поместье и золото? Потаскухе этой?

— Да, ей, так граф-то не знает, что она потасканная, он то думал, что она сестра кавалера Фолькофа. Господин-то ее как сестру выдавал.

— Сестру? — Агнес смотрела на него круглыми глазами.

— Сестру, сестру. Вот так-то, а вы говорите в петлю ей лезть, нет, чего ей в петлю лезть, она теперь графиня.

Девушка вдруг стала серьезной, ее растерянность прошла, как рукой сняли, она спросила строго:

— Так ты за пушками приехал, господин Роха?

— Что? А, да, за пушками, за пушками, — кивал Роха.

— Так не сиди тут, иди, забирай их.

— Забирать? — он немного растерялся от такой смены настроения у хозяйки.

— Ступай, ступай, иди к пушкам, некогда мне с тобой тут сидеть, — сказала она, вставая, — дела у меня. Много дел.

* * *

Так все поменялось разом для нее, что у нее и слов не было. Сидела Агнес задумчивая. Казалось, все идет как обычно и вдруг вот такие перемены. Да такие, к которым она и не готова была. Не захотела по глупости остаться в той глуши с господином, и вот, она, уже на отшибе оказалась. А жизнь мимо течет рекой стремительной. И для некоторых, вон, как русло ее изгибается. Брунхильда, кобыляка беззубая, дура неграмотная, девка кабацкая, которую брал, кто хотел за десять крейцеров, вдруг графиня? Да как такое случиться могло? Это же и в сказках такого не бывало. А еще господин вдруг взял и женился. Нет, конечно, она думала, что он женится, даже иногда думала, что не на ней, но что бы вот так быстро, даже ее на свадьбу не позвав. Это было… обидно. Так обидно, что Агнес стала плакать, но совсем немного.

Чего слезы-то лить, дело надо делать. Плачь — не плачь, а за графа, сидючи дома в нищете, замуж не выйдешь. Обидно, обидно, но забыть надо об обидах. Думать надо. Думать. Как беззубая замуж вышла? А вышла она, во-первых, потому, что мужи на нее с открытым ртом смотрели, хоть и зуба у нее не было, во-вторых, потому, что господин ее своею сестрой называл, никак не иначе. Агнес посидела да решила, что и ей нужно пошевелиться. Теперь, когда она могла менять свою внешность, ей не составило бы труда прослыть красавицей. Нет, конечно, не менять себя полностью, в роскошную темноволосую девицу, в ту девицу, которой она по дому голая расхаживает, а придать себе настоящей чуть-чуть красоты. Чтобы изменения в глаза тем, кто ее уже видел, не сильно бросались. Да, это ей по силам: лоб, скулы, нос, плечи грудь… Все, что нужно, чтобы быть привлекательной, она сделает, она даже уже прикидывала, как будет выглядеть. И уже знала, кто поможет ей попасть в высший свет города Ланна. Оставалась сущая безделица: нужны ей были платья новые да украшения. Платья нужны из парчи и шелка. Еще золото нужно на пальцы. Не может племянница рыцаря божьего и господина фон Эшбахта в оловянных перстеньках со словами из молитв в свет идти.

Она случайно взглянула на Уту и Зельду, что шушукались у плиты. Им тоже нужна была хорошая одежда. Не могут же слуги богатой госпожи ходить в обносках. В общем, ей нужны были деньги. И не та мелочь, что собрала она, катаясь в карете по округе и обирая купчишек. Нет, ей нужны были настоящие деньги.

Она встала, дело было решенным, но пока ей надобно было доделать зелье. То самое зелье, что вскружит голову любому мужчине, как только нос мужчины его почует.

* * *

Роха приехал с людьми и лошадьми, пушки со двора вывез, сразу столько места освободилось. Игнатий вышел, подмел за ними, так чисто стало на дворе. Хорошо стало. Лошадям и ее карете теперь было где развернуться.

А зелье не шло, перегрела, что ли. Загустела основа, потемнела.

А она по дурости туда вылила выварку из мандрагоры. Так обидно было, Зельда с Игнатием ее неделю искали, а она по глупости половину такой ценности извела. Еще и три дня кропотливой работы псу под хвост. Как досадно это было! Тут Ута под руку попалась, пришла, спрашивала что-то, так нахлестала ей по щекам от огорчения. Села потом, поплакала даже. После подошла к зеркалу, слезы вытерла. Успокоилась. Даже заплаканная была красива. Но сделала бедра чуть пошире. Ну, и потом скулы чуть-чуть повыше.

Тут пришла зареванная Ута и сказала, что от книготорговца прибежал мальчишка посыльный.

Агнес накинула платье, даже чепец на голову не надела, не велик гость, приняла свой настоящий вид и спустилась вниз:

— Ну, что тебе?

— Господин Люббель просил вас быть, — говорил мальчишка, низко кланяясь перед этим.

— Хорошо, буду, — сказала Агнес, — ступай.

А мальчишка не уходил, глаза косил, стоял да кланялся опять.

— Зельда, — догадалась госпожа, — дай ему крейцер.

Видно, что мелочный мерзавец Люббель сам денег не дал, решил, что она заплатит посыльному.

— Один? — скривился мальчишка, беря монетку и пряча ее за щеку.

— Одного будет довольно, — сказала горбунья, выталкивая мальчишку в дверь. — Ступай.

Агнес вздохнула, нужно, конечно, было снова делать выварку из оставшейся мандрагоры, да было что-то лень. Вот и решила она развеяться:

— Игнатий, карету готовь, Ута, одежду неси. Поеду по городу прокачусь до ужина.

* * *

Как всегда, Удо Люббель был неприятен и дурно пахнул, новые зубы у него не выросли, а те, что еще оставались, не побелели вдруг. Но что тут поделаешь, других людишек на такую работу сыскать было трудно. Не всякий отважится отыскивать такие книги и такие вещи, что были ей нужны. Да и не всякий знает, где такие искать. Вот и терпела она его, морщила нос, смотреть на него не могла, но терпела. Сама она на его фоне гляделась ангелом во плоти. Стала девушка себе стати добавлять. В плечи, в бедра, в зад. Роста прибавила, лицу округлости. Вся чистая была и телом, и одеждой. С кожи все прыщи, все пятна и оспины, все, что портить ее могло, убирала. Лицо чистое, ангел, да и только. И главное — теперь быть такой ей труда не составляло. Да хоть весь день она так проходить могла. До самой ночи не устала бы такую простенькую красоту держать.

— Вы ослепительны, прекрасная госпожа, — шепелявил книготорговец, низко кланяясь.

Нет, не врал ублюдок, не льстил, она щекой чувствовала, как сморит и смотрит он на нее, словно жрет ее погаными глазами своими. Ах, как приятно было красавицей быть. Только платье нужно новое, это для такого ее роста коротко уже было. Еще и старо оно, подол и манжеты уже обтрепались, да и не носят такие уже в Ланне.

— Показывай то, зачем звал, — холодно сказала Агнес.

— Вот, молодая госпожа, вот, что прислал мне один мастер, — он начал из ящика с соломой доставать дерюгу, рассказывал при этом. — То мастер хороший, хороший, госпожа. Его один раз инквизиция брала, так ему бежать пришлось.

Люббель развернул дерюгу и показал девушке шар. Это был небольшой, молочно-белый шар. Это был удивительно красивый шар. На грязной руке книготорговца он выглядел беззащитно. Черные ободки его давно нестриженых ногтей гляделись на молочной поверхности шара кощунством.

Агнес поторопилась взять этот чудесный шар из грязной лапы, так торопилась, словно спасала это волшебное стекло. Вырвав шар, она сразу принялась глядеть в него, приближая стекло к глазам и отдаляя его.

— Это мастер прославлен своим искусством, — продолжал книготорговец вздыхая. — Боюсь, госпожа, даже цену вам сказать, что он просит за шар.

— Да уж не стесняйся, говори, — произнесла девушка, не отрывая глаз от белого стекла.

— Хочет он сто двадцать талеров, — заискивающе произнес Люббель.

— Он хочет или ты хочешь? — уточнила Агнес, все еще не отрываясь от шара.

— Он, госпожа, он, моей корысти тут нету.

Тут девушка, наконец, оторвалась от стекла, размахнулась и ударила шаром о каменную стену. Так ударила, что осколки брызнули в разные стороны, а она сказала:

— Сто двадцать талеров многовато за красивую стекляшку, в которой нет жизни.

— Госпожа моя, — Люббель растерянно осматривал пол, на котором валялись крупные и мелкие белые куски стекла, — госпожа моя, а что же я скажу… мастеру?

— Скажи, что везет ему сильно, не буду я его наказывать за обман его, — она взяла из кошеля талер и кинула его Люббелю. — Собери стекло да отправь ему обратно. И напиши, что если он недоволен будет, так пусть приедет сюда и скажет мне о своем недовольстве. А уж я найду, что ему ответить.

Она повернулась и пошла к двери, но на ходу, головы не оборачивая, спросила:

— Книги интересные ищешь мне?

— Ищу, госпожа, ищу, — невесело отвечал ей книготорговец, глядя на куски стекла на своем полу, — кажется, нашел вам «Манипуляции» Маллера.

Агнес сразу остановилась, развернулась к нему, она знала это слово:

— Манипуляции? Что за книга?

— О! Это знаменитая книга, инквизиция ее воспретила, за одну эту книгу можно попасть в лапы попов, — говорил Люббель. — Там писано, как управлять людьми помимо их воли и желанием своим подчинять себе слабых.

— Хочу эту книгу, — сразу сказала Агнес. Она уже умела кое-что из этого делать, но делала это по женскому наитию, не зная тонкостей.

— За ту книгу отдать придется много денег, — предостерег ее книготорговец.

— Сколько?

— Не знаю, не знаю, госпожа, книга это редкая, за нее могут и пятьдесят монет попросить.

— Соглашайся, — сразу сказала Агнес.

— Госпожа, — Люббель сразу перестал грустить по поводу разбитого шара, его голос стал заискивающим.

— Что?

— Мне тоже нужно на что-то существовать, мои потребности скромны, но они есть…

— Получишь пять монет, — сразу сказала Агнес.

Кажется, эта была не та сумма, на которую Люббель рассчитывал, но спорить он не стал.

— Хорошо, госпожа, книгу я велю везти нам, по почте ее слать неразумно будет, хозяин сам ее привезет.

— Хорошо.

— И еще меня… Меня… — он мялся.

— Что еще?

— Мастер, что делал шар, будет разгневан, боюсь, что… Как бы… Он… Не осерчал и не потребовал…

— Пусть молится, чтобы я не осерчала за то, что обмануть меня хотел, — сказала Агнес. Она снова хотела уже уходить, но опять остановилась. — А знаешь ли ты что-нибудь о епископе Бернарде?

— Настоятеле храма святого Николая Угодника?

— Да, о нем знаешь что?

— Богат, из рода знатного. Карета у него великолепная.

— А еще что? — не отставала Агнес.

— Больше ничего, госпожа. Я в тот собор не хожу, далеко, — отвечал Отто Люббель. — Причащаюсь в церкви, что рядом, за углом.

— Ты еще и в церковь ходишь? — усмехнулась девушка, глядя на него.

— А как же, — улыбался книготорговец, — обязательно хожу каждое воскресенье. И по праздникам тоже.

— Зачем, ты же уже душу свою погубил? Ты же детоубийца! Зачем тебе причастие?

— Выделяться нельзя, госпожа, — помрачнел книготорговец. — Никак нельзя выделяться.

Агнес повернулась и пошла из его дома. Она вышла на улицу, шла, рассеянно поглядывая по сторонам и приподнимая подол платья, когда перешагивала через лужи. И в голове девушке так и звучали слова этого ублюдка: «Выделяться нельзя, госпожа. Никак нельзя выделяться».

А ведь он был прав.

Глава 27

Деньги. Вот, что ей сейчас было нужно. И не те жалкие монеты, что выскребала она у мелких купчишек по трактирам. А настоящие, большие деньги. Такие деньги, получив которые, ей долго нуждаться не придется. Чтобы как у господина, чтобы сундуки серебра у нее стояли дома. Сейчас она сварит зелье, продаст его за золото, выгодно продаст попу, что любит в женские платья рядиться. Другому продаст, третьему. Но тогда она будет торговка зельями. Занятие постыдное. Как и зелья, которыми она будет торговать, пока на нее не донесут в инквизицию. Даже если и не донесут, подобных торговок на порог дома и то не всякий пустит, а ей же надо, чтобы лучшие люди ей кланялись, знались с ней, в гости ее звали.

Нет, торговку зельями никто в гости звать не будет. Позовешь такую прилюдно, так потом, случись что, и отравителем прослыть немудрено. Нет, торговать зельями она не будет. Или будет, но очень не часто, только знакомым. Таким, как это епископ, с которым она собиралась вскоре завести знакомство. Но для этого… Опять нужны деньги.

Агнес вернулась домой злая. Ута боялась дышать, помогая ей раздеться. Игнатий спрятался в конюшне, Зельда гремела посудой, стараясь не поворачиваться к девушке, не смотреть на нее.

А она не поспешила как обычно в комнату, где была ее мастерская, не занялась вываркой драгоценной мандрагоры, а разделась донага по своему последнему обыкновению и села за стол, задумалась.

Денег столько, сколько ей надобно было, просто так не найти. Купчишки с сундуками серебра не путешествуют, такие деньги у больших купцов бывают, у нобилей городских, у банкиров. Вот у тех мерзавцев, что дом ей сдают, такие сундуки имеются, обязательно имеются. Жаль, что трогать их нельзя. Нет-нет, тут, в Ланне, никого трогать нельзя, тут она племянница кавалера Фолькофа. Ну, а где тогда сундуки искать?

Были у нее, конечно, мысли на этот случай. Вспоминала она, что один купчишка, перед тем, как в сон удариться, успел перед ней похвастаться, дескать, представляет он дом Бабенбургов по всему северу Фринланда. Тех самых Бабенбургов, что из Кледенца. Говорил, что нет в тех местах дома богаче. Говорил, что и земли у них с мужиками, и пристани в Кледенце, и мастерские, и лавки, и банки. Так они могущественны, что в тяжкий момент могут двести добрых людей выставить при доспехе и железе. Кледенц. Он не так, кажется, далеко. На реке, на каком-то из притоков Эрзэ. Город небольшой, но богат торговлей своей, так как оттуда начинается русло судоходное, к которому все сухопутные дороги ведут. Все это Агнес помнила со слов того купчишки. Что ж, кажется, она готова была поехать и посмотреть, так ли влиятелен и силен этот дом.

— Ута, — сказала девушка, обдумав все как следует, — кликни Игнатия.

Служанка кинулась повеление исполнять, а Агнес продолжала сидеть за столом в своем кресле, сосредоточенно глядя перед собой. Она то ли не захотела, то ли забыла новый свой вид принять, и когда Игнатий пришел, так стал в дверях, взгляд потупив, чтобы ненароком на взглянуть на госпожу свою, которая сидела совсем без одежды.

— Езжай, Игнатий, в город Кледенц, слыхал о таком? — произнесла девушка задумчиво.

— Нет, госпожа, не знаю такого города, но найду, не дурак, — отвечал Игнатий.

— Верхом езжай, он тут недалеко должен быть.

— Как пожелаете, госпожа, а что мне там делать?

— Узнай, где там проживает семья Бабебнургов. Послушай, что о них говорят, посмотри жилище их. Кто в той семье глава, узнай, кто еще в нее входит.

— Про Бабенбургов, значит, узнать? — сказал конюх и повторил, чтобы не позабыть. — Бабенбурги, Бабенбурги. Поспрашиваю.

— Да, узнай да возвращайся, запомнив все. Только так спрашивай, чтобы тебе не запомнили. — Она подняла глаза. — Ута, дай Игнатию талер.

— Да, госпожа, понял я.

— Сейчас езжай, все узнай, все посмотри, — сказал Агнес и, не стесняясь конюха, встала из кресла.

Ей было все равно, увидит он ее голой или нет, сейчас она уже о другом думала. Пошла к себе, только об одном помышляя, как хороший вывар из мандрагоры сделать, чтобы не испортить, как в первый раз. Не потратить драгоценность напрасно.

Да, перед тем, как за деньгами отправиться, нужно было доделать зелье. Негоже начинать новое дело, не закончив начатое. А еще кое-какие зелья ей при деле понадобятся.

* * *

Денег, на которые она собиралась жить полгода, осталось всего ничего. Это все покупки и зелья, а ей нужно было платье и всякие другие вещи, что нужны молодой женщине. Платья у нее были, но как только она принимала свой новый вид, так все ее платья оказывались коротки до неприличия. Любой мог ее туфли увидать. Да и узки были так, что не вздохнуть. Она опять пересчитала серебро, но считай или не считай его, больше монет не станет. До этого она зашла к двум своим любимым портным и сказала им, что завтра придет от нее родственница, приехавшая из деревни, и пусть они ей платье подберут. Оба портных рады были видеть эту «родственницу».

Агнес утром встала, позавтракала, пошла к себе в спальню, где, став перед зеркалом, приняла вид новый. Опять чуть-чуть подправила в себе кое-что. На этот раз ей не очень он нравился. И волосы не такие, и живот не такой. А уж на лицо и смотреть не хотелось.

Но править дальше времени не было. Она не стала надевать чепца, незамужним девам его носить необязательно. Волосы пышные Ута ей уложила замысловато, лентами перевязала. Агнес покрутилась перед зеркалом: что ж, красиво. Платье позорно коротко, словно на вырост брали, и переросла девица его. А во всем остальном… Хорошо. Она хотела проверить, как будут смотреть на нее мужчины да и женщины тоже. Уту брать не стала, пошла одна.

Девушка открыла дверь в воротах и выглянула на улицу. Прохладный осенний день, лужи. Пешего народа на этой улице никогда много не было. И сейчас улица была почти пуста. Слуги богатых домов, спешащие по делам, да два монаха, шлепающие по мостовой к своему монастырю.

Агнес вышла на улицу и закрыла за собой дверь. Монахи и не глянули в ее сторону. Прошли мимо, о чем-то разговаривая. Святые люди, что с них взять. Слугам и служанкам тоже было не до нее.

Но вот в конце улицы показалась карета. Агнес знала эту карету. На ней ездило одно богатое семейство, что имело дом в конце улицы, за монастырем. Вскоре карета подъехал к ней ближе, и девушка отошла к забору, уступая дорогу. И тут она увидала, как из кареты на нее глядит богатый господин с седой бородкой и в роскошном черном берете с пером. Она с ним не зналась, хоть они и жили недалеко друг от друга. Знакома не была, но с недавних пор они раскланивались по-соседски, когда разъезжались каретами на неширокой улице. Взгляд господина был не восхищенный, нет, скорее удивленный. Он удивился, увидев ее, и улыбнулся, кажется, даже он хотел ей сделать знак рукой в перчатке, но… Тут из глубины кареты на нее уставились колючие глаза немолодой дамы. Неприязнь в ее взгляде легко читалась, словно дама гада мерзкого видит, и так же, как и у господина, удивление в глазах. Взгляд ее так и кричал: «Это что такое, откуда такое здесь взялось на нашей улице? Не должно тут такого быть».

Господин, уже руку было поднявший для приветствия, сжал ее в кулак и отвернулся от Агнес, мол, неинтересно, мало ли на улицах всяких девиц. А вот госпожа так чуть шею не свернула себе, голову воротила и воротила назад, все разглядывая девушку у забора.

Агнес была довольна. Да, особенно тем, как женщина крутила своей головой, и ее недовольным взглядом.

Она пошла дальше по улице. До ближайшего портного идти было недалеко. Нужно было свернуть налево, на улицу булочников, и свернуть затем на право. Идти всего ничего. Пошел дождик, хоть был он не сильный, она немного прибавила шаг, не хотела, чтобы прическа мокла. На улице булочников суета, утренние хлеба уже давно развезены, но даже теперь крепкие мужики, белые от муки, тягают мешки с тележек, тоже торопятся, не хотят, чтобы мука мокла. Кто-то прямо на улице месит новое тесто в широкой и низкой кадке, кто-то выносит гроздья горячих кренделей на шестах и тоже прячет их под рогожу от падающей с неба воды. Все это Агнес не интересует, видела все не раз, но ей нравится запах, что царит на этой улице, и она идет, наклонив голову, вдыхая аромат свежего теста и сладкого сдобного и простого дрожжевого теста. Идет и думает о своем. Она даже поначалу не слышит, как кто-то кричит ей:

— Прекрасная госпожа, возьмите кренделек!

Нет, она не обращает на это внимания, идет себе и идет быстро, чтобы добежать поострее до портного.

— Госпожа, госпожа, — доносится настойчивый голос. — Да погодите вы! Остановитесь!

Только тут она поняла, что кричат это ей, и подняла голову, чуть обернулась на крик. За ней спешил молодой человек.

— Погодите, госпожа, я хочу вас угостить новыми кренделями, они не такие, как обычно. Они сверху не солены.

Агнес только потрясла головой, мол: «Нет нужды, спасибо».

Но человек не отставал, шел рядом и говорил.

— Добрая госпожа, это бесплатно, испекли новые кренделя, хозяин желает знать, будут ли они людям по вкусу или нет, попробуйте, они сладкие.

Он протягивал ей крендель, и что ей понравилось, так это что рука его была чиста, а ногти коротко стрижены.

Агнес остановилась, подняла голову и впервые взглянула ему в лицо. То был совсем молодой человек лет семнадцати, он держал крендель и улыбался ей. Лицо его было на удивление чистым, ни единого прыща и главное — зубы. Зубы его были почти белы и хороши. Сам он был крепкий и ладный, сбитый. Плечи его были широки, а руки сильны. Невольно Агнес сравнила его… Нет, конечно, не с господином, куда булочнику до него. Но вот с Максимилианом, да, наверное. У того тоже на лице прыщей почти не было, и зубы были хороши. Но вот Максимилиан был выше, а еще он носил военную одежду, пояс и меч. Конечно, Максимилиан был получше, но от него всегда пахло лошадьми, а от этого, кажется… маслом топленым. Девушка чуть подумала и взяла угощение. Сказал ему:

— Благодарю вас, молодой господин.

— Ах, как вы добры, — воскликнул юноша, — никто меня не звал еще добрым господином. Как же зовут вас, прекраснейшая из дев, что появлялась на нашей улице?

— Меня? — Агнес даже, кажется, удивилась. И поначалу не придумала, что ответить, молчала.

— Ну, назовите же имя, прекрасная молодая госпожа, — настаивал булочник, — вот меня зовут Петер Майер, я работаю у Ганса Вальдера, лучшего пироженщика Ланна.

Конечно Петер Майер, ну, ни Августом и ни Карлом, ни Иеронимом и ни Максимилианом же ему быть. Глупо было бы ждать чего-то другого от юного мужчины, перепачканного мукой. Тем не менее, он был мил и улыбался своими белыми, прекрасными зубами.

— Сивилла, — негромко произнесла Агнес, спроси ее кто, зачем выдумала такое имя, так и не ответила бы она.

Наверное, стеснялась она того, что платье сейчас было ей коротко и в подоле, и в рукавах, она же себя высокой делала. А может, вовсе и не от этого. Еще и узко, так узко, что груди наверх лезли наголо.

— Ах, какое удивительное у вас имя, прямо под стать вашей удивительной красоте, — продолжал юноша, не отрывая от ее лица своих глаз, — Сивилла. Звучит как колокол на колокольне, что в монастыре на соседней улице.

А Агнес подумала вдруг такую глупость, что покраснела от нее невольно. Девушка подумала о том, что, если пригласит этого пекаря, или кто он там, к себе в дом, будет ли это достойно. Она еще сильнее покраснела:

«А если она… Ляжет с ним? С булочником? С булочником?! Да хоть и ляжет, вон, Брунхильда с кем только не ложилась, а теперь с графом ложится. Просто в тайне все это нужно будет держать».

От мыслей этих и краснела девица, уже прикидывая, как ляжет в постель с булочником, какие условия ему скажет и что будут они перед постелью делать. Столько мыслей сразу в голове.

— Госпожа, любите ли вы пирожные? — продолжал Петер Майер, не догадываясь, что пирожные уже особо и не нужны.

— Люблю, — ответила Агнес, отрываясь от своих постыдных помыслов. — И как будет время, так зайду сюда и найду вас.

— А не смеетесь ли вы надо мной, прекрасная госпожа, — не верил пирожник, даже руки сложил как в молитве, всем видом говоря, что уже ждет ее прихода, — когда же вы зайдете? Скажите же, до воскресения зайдете?

— Не знаю, — улыбалась Агнес. — Но обязательно зайду к вам, Петер Майер, думаю попробовать ваших пирожных.

Она повернулась и пошла, кусая на ходу крендель.

— Я буду ждать вас каждый день, прекрасная госпожа, — кричал ей вслед пирожник.

А она шла и улыбалась, вот как, значит, работает красота. И зелий удивительных не надо, и платьев по росту, и золотых колец с сережками.

Глава 28

Госпожа Ланге, не в пример жене, ему рада была, нежна, неугомонна. Улыбалась и ластилась, наготы своей не стеснялась, а, наоборот, при всяком случае себя показывала.

Уже давно ночь была, а она все не унималась. То погладит по щеке, то поцелует. В новом доме все удобно было, жена в опочивальне, он у Бригитт был. Глаза у Волкова уже закрывались, спать хотелось после стольких дней в дрогах и делах, за одну ночь не отоспался. Он на кровати сел, стал сапоги искать. Лампа тусклая, шарил в темноте, едва нашел один.

— Куда? — сразу спросила она.

— К себе пойду. — ответил кавалер. — Иначе тут засну.

— Не уходите, господин, — Бригитт обняла его сзади, крепко обняла, вцепилась, хоть ручки у нее и тонкие, а обнимает сильно. — Спите. Оставайтесь тут спать.

— С ума сошли вы, что ли? — он даже сапог выронил на пол. — Как мне тут спать, что жена подумает? Что слуги подумают?

— Холопское дело — молчать, а то, что думает он, так то никому не интересно, — сразу заговорила госпожа Ланге, она перелезла с его спины и умостилась ему на колени, голая, гибкая, изящная, зашептала жарко прямо в лицо ему, — а жена… Так благоприятные дни для обременения прошли уже, теперь стараться вам не к чему, чего вам у нее спать, а что она говорить будет, так разве не все вам равно.

При этом поглаживала его по щеке, как горячего коня успокаивала.

— А вам? — он удивился и посмотрел на нее. — Неужто вам все равно, что ваша подруга о вас скажет?

— Подруга? — она засмеялась, но совсем невесело. — Какая я ей подруга. Я ей… Даже не знаю, кто. Я при ней и при ее сестрах, а их еще две было, сызмальства состояла, я старшей у них была и за всех отвечала. Вместо няньки у них была. И мамаша их, графиня покойная, так не раз мне лицо перстнями в кровь разбивала. То одна упадет с качелей, то другая дорогое платье кровью месячной испоганит, то третьей молодой дворянин в саду под подол залезет, И каждый раз за них мне или волосы дерут, или лицо бьют. Как холопке.

— Вот как, а я думал, вы ей родственница какая-то, — чуть удивленно произнес Волков.

— Родственница-родственница, — продолжала Бригитт, — я ей сестра двоюродная. Только неправильная сестра, укладочная. Мамаша моя, родная сестра старого графа, опростоволосилась. Слюбилась с низкородным, совсем с низкородным, с ним сбежать хотела, да поймали их. С папаши моего, говорят, кожу спустили на конюшне, а мамашу в монастырь сослали. А меня потом граф из великой милости в дом взял, не то родственницей, не то холопкой.

— Вот как, значит, — повторил опаять кавалер.

Ну, а что тут еще можно было сказать? А вот Бригитт было, что добавить.

— Так и росла у них, и от Элеоноры я обид стерпела больше, чем от других ее сестер, так как те подобрее были, чем эта змея спесивая. — говорила она, беря его правую руку и кладя себе на грудь. — Так что все равно мне, что Элеонора обо мне думать будет, лишь бы вы, господин, мною довольны были.

Грудь у нее небольшая, но формы идеальной, как раз ему под ладонь. Но нет, он ее легко поднял, как дитя, и рядом на кровать посадил:

— Нет, пойду я. Просыпаться я должен в постели с госпожой Эшбахт, чтобы не было кривотолков ни у холопов, ни у людей.

— С госпожой Эшбахт, значит? — вдруг со злой издевкой спросила она и улыбнулась. — Может, вы и храбрец, как о вас сказывают, может, и воин искусный, да только не видите того, что под носом у вас. Слепец вы.

— И что же под носом у меня? Чего я не вижу? — недовольно спросил кавалер.

— А то, что со змеей вы в постели просыпаться хотите.

Волков только пренебрежительно рукой махнул, этот бабий вздор слушать ему не очень-то хотелось, он снова стал сапог искать возле кровати во тьме.

Тут она вскочила, хоть и темно в покоях, а видно волосы ее пружинами, спиралями вьются вокруг стройного стана, даже в тусклом свете пламенеют дорогой медью. Движения ее быстрые, ловкие, стала в одежде своей копаться и достала оттуда клочок бумаги:

— Вот, хотела вам отдать, еще когда приехала, да вы заняты были со своими офицерами, не подступиться. Да и Элеонора меня от себя не отпускала.

Бригитт протянула ему бумагу.

— И что это? — Волков взял, но не разворачивал. Смотрел на красавицу, у которой из одежды были лишь рыжие вьющиеся волосы.

Бригитт схватила лампу и поднесла ее к нему, сама примостилась рядом, подбородок положив ему на плечо:

— А вы прочитайте.

Он развернул лист. Лист был исписан самым мелким почерком почти полностью, в письме было много помарок и ошибок.

Голубка моя сизокрылая, дня не проходит, что бы ни помнил я вас, арфа мне грустна и лютня мне не мила. Не беру их в руки, а коли беру, так только печальные мелодии родятся у меня. Граф просит веселить его за обедом новыми стихами, а у меня только грустные выходят. И все из-за того, что вас, госпожа сердца моего, рядом нет. Плачу я ночами и не сплю, вспоминая те ночи, что были вы со мною рядом. Как подумаю я, что волею судеб отданы вы в чужбину, человеку свирепому и злому, который рыцарство свое вымучил лишь грубостью и жестокостью, как страдаете вы там, среди злых, грубых и низкородных людей его, так сна лишаюсь я сразу. А как вспомню я, что берет он вас в постели без любви и ласки, а только лишь грубостью и правом мужа, так я вскакиваю и от ярости и стоять не могу, хожу по покоям из угла в угол, хочу пронзить ему сердце тут же.

Волков оторвался от письма, посмотрел в темноту взглядом тяжелым и мрачным и сказал:

— Ишь, какой! Прямо сердце пронзить хочет.

И продолжил чтение.

И нет у меня мысли иной, как освободить вас от грубого человека. И освободить ценою любою. Как счастливо тогда мы зажили бы. Каждый бы день мог я ваши руки в своих руках держать, каждый день мог глядеть бы в глаза прекрасные ваши, и не было бы счастья для меня большего. Если вы так же страдаете, если вы жить не можете без меня, как я без вас, так напишите, готовы ли вы. И буду я думать, как освободить вас от грубого мужа вашего. Живу с помыслами только о вас, и в сердце у меня только вы.

Вечно ваш, Леопольд фон Шауберг

Волков оторвал глаза от бумаги и поглядел на госпожу Ланге. Она сидела рядом с ним с видом гордым, ждала похвалы, но он не торопился ее хвалить:

— Так вы не отдали Элеоноре Августе это письмо?

— Отдала, она уже сожгла его при мне, но перед тем, как отдать письмо, я распечатала его и переписала, это я писала.

— Распечатали? И она не спросила у вас, почему сургуч сломан?

— Спросила, я сказал, что неловка была, когда письмо прятала под корсет. Она мне поверила, — отвечала госпожа Ланге.

Волков отвел ее спиралями падающие волосы от лица, поцеловал в висок. Погладил по спине и по заду. Похвалил ее:

— Вы не только красивы, вы еще и умны, Бригитт.

Хотя он не был уверен, что письмо это она не написала сама, не выдумала его, он ею был доволен. Очень доволен. Кажется, она была ему предана, как говорится, и душой, и прекрасным телом.

Она улыбалась от удовольствия.

— И что решила госпожа Эшбахт, ответ она ему уже писала? — продолжил Волков, вновь начиная читать текст.

— Элеонора, хоть и глупой кажется, да не так глупа, — сказал Бригитт. — Элеонора знает, что если вас извести раньше, чем у вас наследник родится, так феод будет опротестован и вернется в домен герцога.

— Это она вам сказал? — спросил Волков, отрываясь от чтения и задумываясь.

— Она, — кивала госпожа Ланге. — И тогда она останется без поместья. Прежде, чем вас изводить, нужно ей наследника родить. Законного. Тогда и поместье будет ее, будет принадлежать вашему сыну по праву сеньората, ваш наследник станет вассалом герцога по наследству, а уже она может выходить замуж за кого захочет, и будет госпожой Эшбахта до совершеннолетия сына.

— Вот оно, значит, как, этот шут собирается стать господин Эшбахта? — Волкова начинала заливать ярость. Он стал еще мрачнее, голос его стал холоден, а слова были словно тяжелые камни. — И как же он собирается меня извести, на поединок позовет? Неужели не побоится ссору затеять?

— К чему это ему, — Бригитт едва не засмеялась, — не дурак же он, все о вас знают, что сильны вы, зачем ему рисковать на поединке, ему поместье нужно ваше, а не помереть.

— А как иначе, войной пойдет? — не понимал кавалер. — Где денег на людей возьмет?

— Вы все по себе людей считаете: поединок, война! — с укором отвечала ему Бригитт. — говорила уже вам, вы как дитя малое, когда это Малены на поединках дрались, вся земля Ребенрее собрана ими браками выгодными, да убийствами подлыми. Отравят они вас, просто отравят. Вы и знать не будете, когда и кто вам яда в стакан кинет.

«Верно! — Волкова как осенило. — Верно-верно, и епископ про семейство Маленов говорил, что они отравители старинные».

Он поднял на нее глаза и сказал:

— Знаю я, кто яда мне в стакан кинет.

— Да, — сказал Бригитт, — я тоже знаю, сама она на такое не пойдет, — она обняла его за шею, — мне поручит.

— Тебе, — согласился Волков. — Больше некому.

— Я лучше ей кину, — сказала она спокойно.

— Никто никому яда кидать не будет, — произнес он строго. — Нет, не опущусь я до яда, не допущу я, что бы в моем доме травили кого-то, тем более мою жену. Нет, невозможно сие.

— А что же делать будем? Будем ждать, пока она сама решится?

— Нет, сделаем то, что вы сначала предлагали.

— А что я предлагала? — спросила Бригитт.

— Вызовете его сюда, а тут я его убью.

— Может, так и хорошо будет, — как-то нехотя согласилась Бригитт.

— Заманите его сюда, надо придумать только, как мы это сделаем.

— Придумаю, — отвечала госпожа Ланге и заговорила быстро, с озабоченностью в голосе. — Только убейте его как пса, на поединок не зовите, не достоин он, отравитель и вор он, раздавите его как вошь. Не нужно с ним благородным быть.

— Ладно-ладно, — обещал ей кавалер, обнимая красавицу и целуя ее в губы, — а что вы за помощь и преданность хотите?

— Чего хочу я? — сразу оживилась Бригитт. — Так со мной спать ложитесь, вот чего хочу я. И пусть все о том знают.

— Нет, этого не просите, другого чего хотите?

Она сразу, вроде, и расхотела просить, сидела, чуть от него отвернувшись.

— Ну, неужто другого ничего нет, что вам хотелось бы? — он продолжал гладить ее по волосам.

— Платье хотела, в городе видела, да дорого оно.

— Сколько стоит?

— Из зеленой парчи оно, с лифом из атласа зеленого, который расшит бисером и жемчугом мелким, красивое это платье очень. Мне к лицу будет.

— Сколько стоит? — повторил он.

— Просит подлец-портняжка за него семнадцать талеров. Думаю, за пятнадцать уступит, — ответила Бригитт.

Волков встал.

«Чертов портной, и вправду подлец, такие цены заламывает, слыхано ли дело, женское платье за целое стадо коров продавать».

Он нашел на полу свой пояс с кошелем, достал оттуда гульден, подошел и протянул его Бригитт.

Он и заметить не успел, как она быстро схватила золотой, словно кошка лапой сгребла, секунду, меньше даже, подержала его пред глазами и спрятала в кулачке, сидела теперь счастливая.

Он нагнулся и поцеловал ее, сказал:

— Вот, гульден меньше, чем за восемнадцать талеров, не отдавайте. Вы, конечно, большего стоите, но пока я вам большего дать не могу.

Бригитт, кажется, была горда. Мало когда и мало от кого слышала она такие слова в своей жизни, а может, и никогда не слышала.

Когда он пришел в покои, жена, конечно, давно спала. Он взял лампу и подошел к ней, стал рядом, смотрел и думал, как эта женщина, которая со своим любовником замышляет его извести, может так спокойно спать.

Глава 29

Следующим утром, едва завтракать сел он, прибыл гонец из Ланна. Кто ж мог ему прислать гонца из Ланна? Простой бы человек так почтой бы послал письмо, а тут гонец. То мог быть только один человек. Конечно, письмо было от архиепископа. Писано, естественно, не его рукой, но оттиск был от его кольца:

Возлюбленный сын мой, ведаю я о деяниях ваших, знаю, что преуспеваете вы в них, так как слава ваша и до нас доходит, и вижу я в этом промысел Божий и молюсь за вас ежедневно. Бейте и дальше псов безбожных, что с гор своих поганых ересь несут, да укрепит Господь ту руку, что меч карающий сжимает. Храни вас Бог, сын мой.

Жалею я лишь об одном, о том, что позабыли вы о просьбе моей. Жаль, что о купчишках моих нерадивых вы не вспоминаете, а пока вы о них не помните, они и обо мне не помнят. А мне нужно, что бы помнили они, кто их покровитель.

Видно, архиепископ опять нуждался в деньгах, а купцы юга Фринланда сверх положенного давать ему не желали. И для этого Волков должен был грабить их, чтобы они побежали к курфюрсту своему искать защиты, побежали с подарками. Только вот кавалеру сейчас было не до фринландских купцов. Только их ему сейчас недоставало: с герцогом едва-едва разобрался, а уже горцев ждать надо, к ним, проклятущим, готовиться, а тут еще купцами архиепископа займись. И не известно, как еще на это посмотрит этот грубиян фон Финк, а то ведь и войной пойдет. И будет у Волкова не только два врага на севере и на юге, а еще и третий на востоке появится. Случись нужда, ему и бежать тогда некуда будет.

Он поднял глаза от письма и заметил, как на него смотрит Бригитт. Смотрела она с заметной тревогой. Рыжая красавица, видя, что письмо его озадачило, есть перестала, сидела замерев. И впрямь волновалась за него. Даже госпожа Эшбахт, что к его делам и к нему самому равнодушная, и та не ела, тоже смотрела на мужа.

— Мария, — крикнул он, — тарелку человеку поставь. Гонец, садись, ешь. Увалень, монаха найди.

— Какого из них, кавалер? — отвечал Увалень, вылезая из-за стола.

— Молодого, пусть бумагу и чернила несет.

Волков отодвинул тарелку, не до еды ему стало, и госпоже Эшбахт стало не до еды. Она резко поднялась. Волков знал, из-за чего. Знал, что не будет дочь графа сидеть за столом с каким-то гонцом, в другой раз и отпустил бы ее, раз так горда, но на сей раз он сказал жене:

— Сядьте, госпожа моя, ешьте спокойно.

И тон его так был тверд, что перечить жена не осмелилась. Даже не сказала ничего. Села на место. Хоть и есть уже не стала.

А он взялся дочитывать письмо от архиепископа:

А мне нужно, что бы помнили они, кто их покровитель. Так вы, любимый из сынов моих, уже напомните им, что без меня им ни радости, ни достатка не будет. Что дни их будут горьки, а торговля скудна. А я уже за вас похлопочу при случае, а молиться и дальше буду ежедневно.

Архиепископ Ланна. Август Вильгельм

фон Руператль, фон Филенбург,

курфюрст Ланна и Фринланда, герцог Фринланда

Личной подписи Его Высокопреосвященства не было, только экслибрис — оттиск его кольца. А дальше шла приписка:

Бумагу сию по ненадобности сожгите.

Волков свернул бумагу, положил ее на стол перед собой.

Увидев это, тут же встал гонец и сказал:

— Велено мне напомнить вам, что бы вы исполнили то, что в конце письма писано.

— Не волнуйся, ешь, все я сделаю, — обещал Волков. — Только еще раз прочту письмо.

Потом он молчал и думал. Архиепископ настаивал на грабежах, но пока кавалер не собирался затевать грабежей. Конечно, деньги ему сейчас очень нужны, очень. Но не слишком ли многого хотел от него знатный поп? Хотел архиепископ и горцам докучать, и герцогу Ребенрее покоя не давать, и купчишек учить уму разуму. И все это Волков должен делать во славу Церкви? Служение Святой Матери Церкви — дело, безусловно, благое, но и у кавалера свои интересы были. И уж ими-то он не собирался пренебрегать.

Если попу так надобно, что бы он его купчишек потряс, то пусть и поп ему послужит. Волков смекнул, что тут у него появляется неплохая возможность…

Он собирался ею воспользоваться. Брат Ипполит поторопился и принес ему письменные принадлежности, разложил перед ним бумагу, поставил чернильницу, положил три хорошо точеных пера и сел на другом конце стола, ожидая, вдруг что еще кавалеру понадобится. А Волков взялся писать архиепископу ответ.

Отец мой и сеньор мой по Господу, рад вашей похвале, как ничему другому не радуюсь, уповаю на заботу вашу и молитву вашу, тем и живу. Все хлопоты только ради вас и затеваю. Все труды и заботы про Святую Матерь Церковь и про вас, отца моего.

Просьбы ваши о врагах Матери Церкви я выполняю, дважды уже бил их и у них на земле, и на земле своей. И оба раза бил их с позором, чтобы знали они, что Господь не с ними, а с нами. И рвением своим я уже сеньора своего обозлил, обозлил так, что он за мною присылал добрых людей, насилу от них отделался. И при этом ваш капитан фон Финк брался мне помогать, а за помощь взял с меня серебра премного больше, чем помог. И когда я просил его часть серебра вернуть, так капитан браниться стал грубо. Обиды говорил, как пьяный простолюдин, все при людях моих и при солдатах моих, все его лай слышали. Убивать я его за то хотел, да не смог, он человек ваш, только то его и спасло. И теперь мне просьбу вашу никак не выполнить, я уже воюю за вас и за Церковь и с горскими псами, и с сеньором своим. Еще одного врага мне не осилить. Может, вы, отец мой во Господе, найдете управу на капитана своего, тогда я сразу возьмусь ваших купчишек в разумение и уважение приводить. А иначе мне с тремя воевать, так и конец мне будет быстрый.

А еще, отец мой, я напомнить вам осмелюсь, монах брат Семион уже писал и вам, и архиепископу Малена о деле канонизации, прошу вас поторопить дело, прошу вас ускорить по возможности причисление невинно убиенного брата Бенедикта к лику святых. Сие очень важно и для меня, и для людей местных будет. Уповаю на заботы и молитвы ваши.

Рыцарь божий,

Иероним Фолькоф фон Эшбахт

Брат Ипполит помог ему запечатать письмо, Волков взглянул на гонца, который уже доедал то, что ему положила в тарелку Мария.

— Отдашь господину своему, — сказал кавалер, когда брат Ипполит передавал гонцу конверт. — А на словах скажешь, что я тотчас исполню его просьбу, как только он урезонит человека своего. Но только я точно должен знать о том, что человек тот мне больше не помеха.

— Передам слово в слово, — обещал гонец, вставая из-за стола.

А еще Волков подумал и решил, что жечь письмо архиепископа не будет, пусть полежит пока. Он положил его в сундук, не в большой сундук, где обычно хранил мешки с серебром, а в малый, заветный, к стеклянному шару и золоту. У этого сундука был хитрый и надежный замок. За него он был спокоен. Да, пусть письмо полежит пока… Мало ли что…

Едва он ушел, как Волков оглядел стол, словно ища чего-то и не находя. Потом сказал:

— У нас никогда не бывает риса.

— Риса? — с удивлением спросила Бригитт.

— Да, никогда не бывает риса. Я, когда воевал на юге, часто ел рис.

— Ну, да, рис вкусен, — согласилась рыжая красавица.

— И никогда у нас не бывает кофе, вы пили когда-нибудь кофе, госпожа Ланге?

— В доме графа подавали кофе как-то раз, но он никому не понравился, — ответила Бригитт.

Госпожа Эшбахт же смотрела на него с интересом, ей этот разговор был любопытен.

— А я люблю кофе, — заговорил Волков, явно вспоминая что-то приятное, — при осаде Фрего мы на полгода стали в одном городке на зимних квартирах, там был маленький порт, а в этом порту таверну держал один мавр, там сарацинские купцы все время варили кофе, у них я к нему привык. К нему и к рису, тушеному с сарацинскими специями.

— Рис еще есть можно, коли совсем голодна, — скривилась Элеонора Августа. — А кофе… так это пойло, что пить невозможно. Горькое и терпкое, словно отвар коры дуба, что в детстве лекарь от хвори в животе мне давал. Только маврам да грубым солдатам оно может прийтись по вкусу.

— Одна госпожа подавала его с сахаром и сливками, это было вкусно, — продолжал Волков, не замечая слов жены. Он уставился на Бригитт. — Госпожа Ланге, прощу вас взять на себя управление домом, так как госпожа Эшбахт сильно занята своим вечным рукоделием.

Бригитт с удивлением перевела взгляд с него на Элеонору Августу, не решаясь дать согласия. Элеонора скривила губы, она была зла и не скрывала этого.

— Госпожа Ланге, — продолжал кавалер, — Мария старается, но она не может управлять домом, она из мужиков, ей управлять благородным домом не под силу, а вам под силу. Отчего же вы не соглашаетесь?

Бригитт встала, сделал книксен с поклоном и ответила, все еще поглядывая на Элеонору Августу:

— Как пожелаете, господин Эшбахт. Отказаться я не смею. Для меня служить вашему дому — честь. А не соглашалась я оттого, что боялась, что не справлюсь.

— Кто ж справится, если не вы? — произнес с улыбкой Волков, он полез в кошель и достал оттуда золотой, положил его на край стола, — приступайте немедля. Я хочу, что бы в доме у меня были специи, рис, кофе и сахар. Хочу пить кофе по утрам, узнайте у купца, как его варят.

— Да, господин Эшбахт, — Бригитт снова сделала книксен и взяла со стола монету, — отправлюсь в город сейчас же.

— Только экономьте мои деньги, госпожа Ланге.

— Буду беречь их, — обещала Бригитт.

— Кстати, езжайте не на телеге, на карете езжайте. — сказал кавалер, когда Бригитт уже поворачивалась, чтобы идти. — Возьмите с собой Увальня.

— На карете? — возмутилась Элеонора Августа. Она не была довольна всей этой затеей, а уж то, что госпожа Ланге еще и ее карету возьмет, так это вовсе был вздор! Наглость! Она стала говорить с жаром и с гонором. — Это моя карета! Я не дозволяю ей ездить на моей карете, с моими лошадями и с моим кучером. На телеге поедет!

— Нет, — спокойно и холодно отвечал ей ее супруг, — она дом мой представлять будет и имя мое. И поедет она на карете, а вы не будьте так жадны, не то в следующий раз сами на телеге поедете, госпожа сердца моего.

Элеонора вскочила, что-то хотела сказать, но Волков жестом прерывал ее:

— Будет вам, прекратите оспаривать мои слова, я хозяин Эшбахта, а вы жена моя. И всегда тут будет по-моему. Вы упрямством своим и дерзостью только позорите себя.

Элеонора Августа ответила невежливым, почти невидимым кивком ему, повернулась и пошла из обеденной залы, она была зла. А вот госпожа Ланге была оживлена и едва могла скрывать радость. Она пошла на конюшню, чтобы отдать распоряжение запрягать карету и седлать коня вместе с Увальнем, хоть тот и один мог управиться.

Волков остался сидеть за столом. Мария с помощницей стали убирать со стола, а к господину пришел Еган говорить о делах, и о том овсе, что у них остался, что до следующего урожая его может и не хватить с такими расходами.

А когда госпожа Ланге спускалась сверху, уже облачившись в дорожный плащ, она украдкой показала кавалеру бумагу. Всего на мгновение мелькнула в ее руке бумага и исчезла под плащом, но кавалер знал, что это.

Конечно, он не мог разглядеть ни почерка, ни слов, что были на конверте, но он и так знал, кем и для кого написано это письмо.

Да, это было письмо его жены, которое она написала своему любовнику. И ничего другого тут и быть не могло. Он едва заметно кивнул Бригитт, и та пошла на двор, пряча бумагу в одежды. Увалень шел за ней.

Глава 30

Торговое дело, дело купеческое, быстро затягивает тех, кому оно пришлось по душе. Деньги есть деньги, мало кому удается избегнуть их чар. Еще недавно, месяц назад, хрупкий, худой мальчишка-недокормыш стоял перед ним и едва не рыдал, когда кавалер сказал, что военное дело ему не надобно, что дело мальчику он хочет дать торговое. А теперь… Нет, мальчик почти не потолстел, хотя заметно подрос, колет короток в рукавах был. Но теперь это был другой юноша. Все было в нем иное, и говорил не так, как прежде, уверенно говорил:

— Дядя, я опять к вам телег просить, телеги с лошадьми сейчас не заняты, хлеба с полей давно свезли, они без дела стоят, дозвольте взять пять телег, те, что покрепче, те, что из вашего военного обоза, меринов тоже.

Ловкий, по лицу видно, пройдоха Михель Цеберинг в разговор дяди и племянника не лез, стоял сзади, берет в руках держал.

Волков молчит, решение принимать не торопился, конечно, он даст телеги, но он хочет знать, что затевают эти двое. А Бруно Дейснер, его племянник, продолжал говорить:

— Дело вышло удачное, господин де Йонг сразу у нас весь брус и всю доску купил, что мы привезли. Прямо здесь, нам даже не пришлось везти товар в Мален.

— А кто такой этот господин де Йонг? — поинтересовался Волков, ему было интересно, кто это у него в его земле стал торговать по крупному строительными материалами.

— Да как же, дядя, это же ваш архитектор, что сейчас церковь у вас строит, — удивлялся племянник.

— Ах, вот кто это, — кавалер, признаться, никак его имя запомнить не мог, хотя отвечал на поклоны архитектора.

— Да, и господин де Йонг сказал, что нужно ему будет леса втрое больше того, что мы ему продали, и готов у нас все купить, так как цену мы ему дали лучшую, — сообщал Бруно Дейснер по-мальчишески радостно.

Тут у кавалера мелькнула одна мыслишка, опасение одно, он решил дальше спрашивать:

— Лес вы продали, а зачем же вам телеги с меринами?

— А мы кроме леса еще взяли шестьдесят корзин угля. Стоят они сейчас в Амбарах, прямо на пирсах, — с радостью и не без гордости рассказывал племянник, — а от дождя древесный уголь портится, мы, конечно, его накрыли рогожами, но нужно быстрее его в Мален везти, там отличную цену за него дают, будем иметь по двенадцать крейцеров дохода с корзины!

Волков помнил эти корзины, такие стояли в Милликоне во множестве, когда он грабил ярмарку. Те корзины были велики, едва ли не в рост человека.

— Шестьдесят корзин? — переспросил он. — А как же вы привезли ко мне в Амбары шестьдесят корзин угля да еще и леса, никак баржу нанимали?

— Нанимали, дядя, конечно, нанимали, — кивал племянник.

— А денег где столько взяли, чтобы целую баржу товаров купить? Я вам, племянник, столько денег не давал.

Племянник тут и осекся, он повернулся и посмотрел на своего компаньона, мол, а что сейчас говорить?

И тут заговорил Михель Цеберинг:

— Господин, денег нам дали купцы из Эвельрата и Лейденица.

Тут пришлось Волкову удивиться:

— Прямо вот так вот просто купцы из Фринланда дали вам денег? — не верил кавалер. — Пришли вы, кланялись им, попросили у них денег, а они от щедрот своих легко выдали вам серебра на целую баржу товаров?

— Ну, — замялся Михель Цеберинг.

Он не закончил, посмотрел на Бруно Дейснера, и тот за него договорил:

— Они знали, что вы мой дядя. Мы им сказали…

Вот тут все и прояснилось. Волков помрачнел сразу:

— То есть вы от великого ума своего заняли под мое имя денег, взяли их и поехали за товаром… Куда вы поехали?

Купцы молчали.

— Где вы купили товар, болваны, где вы взяли лес и уголь, который привезли сюда? — уже повышал голос Волков.

— Ну, дядя… Мы поехали туда, где лес дешев… — Начал объяснять племянник.

— Куда?

— В Рюммикон, дядя.

Так он и знал, так он и знал. Волков помолчал и начал.

— А знаете ли вы, господа купцы, что недавно я грабил ярмарку в Милликоне?

— Да, дядя, — отвечал Бруно.

— А после этого бил горцев на своем берегу?

Племянник невесело кивал головой, про это он слышал, конечно.

— То есть известно вам, что я воюю с кантоном, а Рюммикон один из городов кантона, и вы, мой племянник, тем не менее, берете деньги под мое имя и плывете к моим врагам за товаром?

И юноша, и молодой купец молчали, не было у них ответа на такой вопрос. А кавалер все так же злобно продолжал:

— А знаете, что будет с вами, узнай горцы, что вы мой племянник?

Бруно потряс головой:

— Нет, не знаю.

— Узнай они об этом, так вы бы тот час были бы в колодках на базаре в Милликоне у позорной стены. И с меня за вас требовали бы огромный выкуп и мир на позорных условиях. А с тобой, — Волков указал пальцем на Михеля Цеберинга, — с тобой и церемониться не стали бы, переломали все кости железным прутом да бросили бы в канаву на радость бродячим псам.

И племянник, и Гренер смотрели на него с грустью и даже со страхом, с раскаянием. Продолжать отчитывать их было бессмысленно, кажется, до обоих дошло понятие глупости своего поступка.

— Подводы и меринов берите, — продолжал Волков, чуть успокоившись, — уголь везите в Мален. С купцами, что вам дали деньги, рассчитайтесь сполна. И ищите себе прибыток тут, не залезая в земли моих врагов.

— Очень жаль, дядя, — сказал Бруно грустно и вздохнул, — уж очень хороши были прибыли с леса и угля.

Прибыли. Кавалер понимал, отчего юноша так вздыхает. Прибыли. Да, прибыли были ему тоже нужны, очень нужны, он чуть подумал и сказал:

— Так вы помните тех купцов у кого в Рюммиконе покупали лес и уголь?

— Помним, — купцы приглянулись, — да, дядя конечно помним.

Волков опять немного подумал и начал:

— Так пишите им письма. Пишите, что я, Иероним Фолькоф, рыцарь божий и господин фон Эшбахт гарантирую им неприкосновенность на моем берегу, пусть их лодки и баржи швартуются в Амбарах, что обещаю не брать пошлину с их товаров, если товары они будут продавать моему племяннику Бруно Дейснеру.

— Ах, дядя, что за прекрасная мысль! — воскликнул юноша. — Они согласятся, у них непроданных товаров, горы стоят на берегу. Говорят, что до весны так стоять будут. А лесу и углю долго стоять нельзя, отсыреет.

— Да-да, господин, — поддержал компаньона Михель Цеберинг, — думаю, что поплывут они сюда, только вот не будет ли граф или герцог против, что товары мы к ним везем без пошлины в Мален.

— Так поговорите с купцами в Малене, как лучше к ним возить товары, чтобы не платить герцогу пошлины, — произнес кавалер, — тамошние купцы тоже не большие любители лишний раз платить, они подскажут, а у меня на границе таможен нет, путь до Малена свободен.

— Мы сейчас же напишем купцам из Рюммикона письма, дядя, — сказал Бруно и тут же призадумался, — но кто их отвезет туда?

— Об этом не волнуйтесь, идите, пишите, — ответил Волков. — Кстати, племянник, в этом доме покоев лишних нет, будете жить в старом доме, там живут господа кавалеристы, не ссорьтесь с ними.

— Да, дядя.

Когда купцы ушли, Волков крикнул:

— Максимилиан!

— Да, кавалер, — пришел в обеденную залу оруженосец.

— Найди-ка мне Сыча, давненько он мне на глаза не попадался.

— Он в новом кабаке прохлаждается целыми днями. В кости там играет да с бабами гулящими валяется на конюшне.

— Он еще и в кости стал играть?

— Брат Семион говорил, что Сыч все время там играет.

— Интересно, — сказал кавалер, удивляясь, — а брат Семион что там все время делает? Неужто Сыча от грехов отговаривает?

Максимилиан засмеялся, пожал плечами и ничего не ответил.

— Пусть Сыч ко мне идет, — сказал Волков.

— Да, кавалер.

* * *

Волков услышал в прихожей тихую ругань, даже Мария вышла глянуть, что там. За нею и кавалер пошел. Там, в прихожей, препирались Максимилиан и Сыч. Сыч идти не хотел, а Максимилиан тащил его едва ли не силком и говорил при этом:

— Иди уже, кавалер ждет… Зол с утра.

— Да он всегда зол, дурья твоя башка… — бубнил Фриц Ламме и упирался. — Дай мне умыться хоть. Мария, дай воды теплой.

У Волкова отличные были глаза, он как Сыча увидал, так сразу скривился. По вороту куртки у Сыча ползла вошь, крупная такая, отъевшаяся.

— Максимилиан, вы что, не видите, что он во вшах, гоните его к черту отсюда, весь дом мне завшивит, — разозлился кавалер.

— Извините, кавалер, не увидал, — сказал Максимилиан. — Он валялся в кабаке, таким и взял его там.

Фриц Ламме зарос щетиной, от него даже за два шага воняло старым перегаром и чесноком.

— Вот и я ему о том говорю, экселенц, — забубнил Сыч, — дай, говорю, хоть в себя прийти, дай хоть помыться, а он тащит, дурень, здоровый вырос…

Волков только плюнул:

— Висельник, бродяга, сволочь, как тебя в дом пускать такого грязного, денег же полные карманы серебра, а не можешь себя в человеческом обличии держать…

— Экселенц, после обеда буду как принц, клянусь распятием.

— Вон пошел, еще и распятием клянется, богохульник, черт вшивый! Через час, чтобы был в одежде чистой, выбрит был, вымыт и без вшей. Через час у меня! — сказал Волков и пошел в залу из прихожей.

— Ну, рад, балда? — выговаривал Сыч Максимилиану. — Зачем тащил только.

— Видел же, что он зол. Вот и тащил, чтобы еще больше не злился, — объяснял ему Максимилиан.

— Балда ты, он всегда зол… Вот теперь времени нет на помывку, одежу чистую нужно искать, помогай теперь, — бубнил Фриц Ламме, выходя на двор и снимая с себя колет. — Мария, вода-то есть у тебя горячая?

— Одежу со вшами можно в кипятке выварить, — сказала Мария, едва удерживаясь от смеха.

— А с ним самим что делать? На нем тоже вши копошатся, — заметил Максимилиан.

— Так и его в кипяток, — засмеялась девушка.

Максимилиан тоже посмеивался.

— Дура, — ругался Сыч, раздеваясь, — одно слово — баба, дурь какую скажет и «ха-ха-ха»… Смешно ей очень. И этот дурень тоже смеется, ей Богу, как дети…

Пришел он к Волкову в мокрой одежде, хоть на улице совсем не жарко было. Был выбрит и даже причесан, но все равно господин смотрел на него с неудовольствием.

— Экселенц, да не серчайте вы так, — объяснял он кавалеру, — дома у меня нет, а в старом вашем доме не повернуться. Там и монахи, и кавалеры живут всякие, и солдаты их в людской спят, и ваши дворовые, спят там все плечом к плечу, не развернуться, не продохнуть, вот и ночую иной раз в кабаке на лавке. Вот и подцепил зверей от бродяг каких-то.

От него даже уже и пивом не так несло, но Волков смотрел на него все равно неодобрительно и спросил вдруг:

— Дома, говоришь, у тебя нет? А куда ты тогда все деньги свои деваешь?

— Деньги, что за деньги? — не понимал Фриц Ламме.

— Не крути, деньги, говорю, куда деваешь, у тебя денег должно быть чуть меньше, чему офицеров, ты от меня серебра получал кучи, за одно дело на ярмарке гору серебра взял, на них дом можно было поставить не хуже, чем у Брюнхвальда.

— Эк, вы хватили, дом как у Брюнхвальда, — Сыч даже засмеялся, — там такие хоромы, у него жена, что гусыня золотая, деньги носит и носит, а у меня и вовсе нет жены.

— Оно и видно, все деньги на кости, на девок кабацких да на выпивку спустил. Максимилиан говорит, что ты живешь в кабаке. В кости играешь, на местных девках там едва не женился уже.

— Брешет, экселенц, если три раза в неделю там отдыхаю, так и то хорошо, — Сыч явно врал. — Играю совсем по маленькой, а девки… Люблю, конечно… Трачу, оно, конечно, так. Ну, а как не тратиться на них, без них жить невмоготу, жены-то у меня нет.

Волков не хотел и дальше с ним пререкаться, отвернулся, махнул на него рукой, черт с ним. Потом вздохнул и сказал:

— Знаешь, зачем звал?

— Да уже догадался, — невесело сказал Сыч и без приглашения господина, а, когда речь пошла о деле, уже было можно, сел к нему за стол, — на тот берег плыть.

— Да, на тот берег плыть, — произнес Волков. Конечно, больше всего думы его занимали горцы, ни жена с любовником, ни герцог, ни архиепископ с купцами со своими. Он немного медлил, обдумывая слова. — Проверишь людишек своих. Они там зажились за мой счет, спроси, что делали, что узнали.

— Ясно, спрошу, экселенц. И вправду хорошо они устроились, живут, хлеб жуют да пивко попивают за наш счет, ничего не делают, — соглашался Фриц Ламме.

— Должны горцы затевать что-нибудь, не могут они так все оставить, — продолжал Волков.

— Быть того не может, чтобы не затевали, — уверенно говорил Сыч, — я как на них погляжу, сразу вижу, обидчивые сволочи, злопамятные, нипочем они нам не спустят, что мы им на реке резню устроили.

— Вот, и мы должны точно знать… — он замолчал, ожидая от Сыча продолжения.

— Где, когда и сколько их будет, — договорил Сыч.

Пьяница, распутник, игрок в кости, грубиян и грязнуля — все, конечно, так, но при том Фриц Ламме дело свое знал крепко, за то Волков его и держал при себе, не то давно бы погнал.

— Да, еще тебе письмо купчишкам тамошним передать нужно будет.

— А письмишко от вас будет? — сразу насторожился Сыч.

И Волков прекрасно его понимал, попади с таким письмом в руки стражи, не весело Сычу придется.

— От меня, поэтому сам его не носи, не знаю я, как на мое письмо купцы те посмотрят, может быть, и стражу кликнут, — продолжал кавалер задумчиво.

— Ясно, велю кому-нибудь из людей моих письмо отдать, а сам издали посмотрю, что дальше будет.

— Верно, собирайся, сегодня, сержанту Жанзуану скажи, пусть переправит тебя ночью на лодке, чтобы ты в воде не мок, холодно уже на улице.

— Экселенц, — не уходил Фриц Ламме, улыбался, смотрел на господина настолько застенчиво, насколько только мог при всей своей бандитской морде.

Волков знал, чего он ждет, полез в кошель, достал две монеты. Серебра у него уже больше не было, это были гульдены:

— Это на троих. Тебе и людям твоим.

— Вот теперь и на тот берег не страшно, — сказал Сыч, скалясь в подобии улыбки и жадно хватая золото. — Сегодня же переплыву.

— Письма дождись.

— Конечно, господин.

Глава 31

Сыч отъедался на три дня вперед, пока дождался писем от Бруно Дейснера и Михаэля Гренера. Ел все, что Мария ему приносила. С набитым ртом рассказывал кавалеру о дурацких нравах, что царят за рекой у еретиков. Волков слушал его в вполуха, плевать ему было на то, как молятся горцы, какие у них церкви и как они ведут себя в трактирах. Он просто слушал Сыча из уважения, зная, что дело у того будет нелегкое. Опасное дело.

Пришел трактирщик, за которым он посылал, разменял Сычу золото на серебро, пытался жадничать, да кавалер его приструнил.

— Ну, теперь все, — сказал Фриц Ламме, пряча деньги и едва переводя дух после съеденного, — можно собираться в путь.

— Максимилиан, проводите Фридриха Ламме до сержанта Жанзуана, — Волков, чтобы проявить уважение, назвал Сыча полным именем, Сыч это заметил, был горд, — проследите, что бы сержант переправил его на тот берег.

— Да, кавалер, — привычно ответил оруженосец, и уже обращаясь к неспешащему вылезать из-за стола Сычу, сказал:

— Ну, пошли, что ли. Собирайся, только вшей своих не забудь.

Он потянул Сыча за локоть.

— Но-но, повежливее, — сказал Сыч с важностью, — ты что, не слышал, как ко мне обращается экселенц?

Беззлобно препираясь, они ушли на конюшню.

Вечером приехала Бригитт. Уже стемнело, уже ужин подала Мария, Волков думал, что госпожа Ланге останется ночевать в городе или в поместье у графа, когда услыхал со двора грубый голос Увальня и стук в ворота:

— А ну, отпирай, говорю, спите что ли, ленивые?

Элеонора Августа, что до сих пор сидела за столом, глаз не подняв за весь ужин, вдруг встрепенулась. Проворно выскочила из-за стола и поспешила на двор, даже не накрыв плечи платком, хотя уже зябко на улице было.

И вскоре приволокла за руку госпожу Ланге, хотела ее дальше наверх увести, но Бригитт остановилась, сдала перед Волковым книксен и поклонилась:

— Господин, все, что велено вами, я исполнила, все, что нужно, купила, хоть и поискать пришлось ваш кофе.

Госпожа Эшбахт, видно, на дворе в темноте не разглядела, а тут увидала и спросила растерянно:

— А вы платье себе купили новое?

Бригитт улыбалась и цвела. То ли от нового, необыкновенно богатого платья зеленых тонов, то ли от того, что Элеонора так растерялась, увидев ее в новом платье, то ли просто от счастья. Госпожа Ланге буквально сияла, как новенький золотой флорин. Волков не отрывал глаз от нее. Может… Может, в это мгновение эта рыжая женщина не уступила бы в красоте даже Брунхильде, и дело тут было вовсе не в платье.

— Так где вы платье взяли? И сколько такое стоит? — вернула госпожу Ланге из счастливого забвения Элеонора Августа. Вернула тоном недобрым, даже, кажется, завистливым. — У вас что, кавалер завелся?

Она смотрела на нее внимательно и недоверчиво, с непониманием, словно та совершила что-то предосудительное.

— Ах, — краснела Бригитт и махала ручкой, — есть у меня поклонник. Достойный человек.

Она это так сказала, будто дальше ничего говорить не хочет. Только покосилась на вошедшего в покои Увальня.

Она еще что-то хотела сказать уже не о платье и поклоннике, а что-то тайное и только Волкову. Но госпожа Эшбахт, тоже поглядев на Увальня, схватила Бригитт за руку и поволокла наверх. Видно, распирало ее любопытство.

— Вы бы хоть дали госпоже Ланге поужинать, — крикнул им вслед Волков.

Но жена не соизволила даже ответить ему.

* * *

Он долго ждал, пока женщины наговорятся. Мария поставила приборы на двоих, но госпожа Ланге сверху в обеденную залу не спускалась, Элеонора ее, видно, не отпускала. Увалень ел один и по возможности рассказывал, где они сегодня были и что делали. Александр Гроссшвюлле был плохим рассказчиком, и кавалер начал уже засыпать, когда, шурша роскошными юбками, на лестнице появилась Бригитт.

— Ах, как я голодна, — говорила она, садясь за стол и многозначительно поглядывая на Волков.

Живая, голодная, кажется, веселая, она стала с удовольствием есть остывшую уже давно жареную кровяную колбасу с луком и рассказывать, как торговалась за рис, как искала кофе, как торопилась и требовала у портного, что бы он тотчас подогнал платье ей по фигуре. И все это делать так, что бы еще заехать в имение к графу и до ночи успеть вернуться домой.

Он любовался ею молча, слушал, почти не задавая вопросов, только уже когда Увалень откланялся и ушел спать, он ей сказал негромко, беря при этом украдкой за руку:

— Кажется, вы даже лучше, чем я думал о вас.

На столе горела лампа, Мария затихла где-то на кухне. Стало тихо в доме. Бригитт залилась краской так, что даже веснушек на лице и шее не видно стало, а потом поднесла его руку к губам, поцеловала и ответила:

— Тогда, ночью, у колодца, я клялась, что буду вам верна и душой, и телом, я свою клятву не забыла.

— Вас Бог мне послал, — сказал он.

— Бог, Бог, — весело согласилась она и отпила пива, поставила стакана и продолжила: — и сегодня я докажу вам это.

— Вы опять переписали письмо… от этого… — он даже не хотел произносить имя любовника жены.

Она кивала, жуя колбасу и хлебом собирая жир с тарелки:

— Леопольд написал письмо, я переписала. Снова сломала сургуч, но Элеонора не обратила на это внимания, волновалась очень.

— Леопольд, — Волков скривился. Ему даже это красивое имя было противно. — Что он ей пишет? Дело уже решенное? Дайте письмо.

Бригитт отодвинула тарелку, настроение у нее, было, кажется, игривым, она опять краснела:

— Дело еще не решенное, бумага у меня спрятана под юбками. Прикажете здесь доставать, или поднимемся в покои мои?

Ему было сейчас совсем не до веселья, он желал знать как можно быстрее, что затевает жена и ее любовник, но обижать Бригитт ему не хотелось, он ответил:

— Я сам хочу достать письмо, только вот уснула ли госпожа Эшбахт?

— Она еще при мне начала зевать, — радостно сообщила Бригитт, вставая из-за стола, схватила его за руку и потащила наверх в свои покои.

Он завалился на ее кровать, а она стала перед ним, задрала подол, и достала переписанное письмо. И он видел ее чулки, подвязки и ляжки, но сейчас, к ее разочарованию, его интересовало только письмо, Бригитт опустила подол платья, вздохнула и села рядом.

Волков развернул бумагу.

Горлица моя сизокрылая, день за днем проходит жизнь моя в тоске, пусты все дни, ибо вас я не вижу. Не вижу глаз ваших сияющих, уст ваших алых.

Кавалер хмыкнул, где этот мерзавец увидал сияющие глаза и алые уста на его жене? Она вечно недовольна, глаза злы, губы блеклые, вечно искривлены в пренебрежении. Он продолжил читать.

Страдаю я в ожидании видеть вас и прикасаться к вам. Целовать руки ваши и лицо ваше. Все надеюсь я, что одиночество мое может закончиться.

— Одиночество его может закончиться, — мрачно ухмылялся Волков.

— Да не одинок он, врет он ей, — сказала Бригитт, говорила это она с заметной радостью, — мне верные люди во дворце сказали, что одна знатная госпожа к нему благосклонна, когда бывает при дворе у графа, а когда ее нет, так он ко вдове мельника ходит, там и ночует иной раз по три ночи к ряду. А ей врет, голову морочит, уж в этом он мастак.

Волкова это не удивило, он посмотрел на Бригитт, та сидела рядом, прижимаясь к нему плечом. Он погладил ее по щеке и продолжил читать:

Одиночество мое может закончиться лишь по одному слову вашему. Для того решено все уже, верные люди уже назвали мне хитрую старуху, что сильна в тайных знаниях. Нужно мне лишь ваше согласие и то, что бы особа одна, вам известная, согласна на дело была…

— Уж не вы ли та особа, что тут вспоминается? — сказал Волков, снова глядя на Бригитт.

— И я так подумала, сама-то Элеонора в деле таком мараться не пожелает или побоится, вот они на меня и думают, — улыбалась не без гордости госпожа Ланге. — Думают меня уговорить на такое, даже интересно, что они мне за это предложат? Предлагать-то им нечего, если только обещать на будущее будут.

Волков кивнул, соглашаясь со всем, что она говорит. Бригитт действительно была умна. И он продолжил чтение:

… и если она согласна будет, то я начну искать деньги, чтобы заплатить старухе.

Кавалер опять с презрением хмыкнул. Что это за ничтожество — собиралось его изжить со света. Что за низкий и жалкий человек, у которого даже нет трех или, может, пяти талеров, чтобы отравить мужа своей возлюбленной. Волкову все это было очень неприятно.

Неприятно, что жена ему не верна, он бы понял Элеонору, будь ее избранник иным. Если бы писал он ей: «Я приеду и вызову вашего мужа на поединок». Или даже: «Я приеду и зарежу его, как только он отвернется». Даже и это он понял бы. «Я пойду займу денег на яд, а вы уговорите компаньонку, чтобы она налила яда в стакан вашего мужа…» — такого он не понимал.

Это было отвратительно, и больше всего ему было омерзительно то, что Элеонора выбрала это ничтожество. Предпочла ему отравителя.

Бригитт словно почувствовала его настроение и положила свою руку на его, стала заглядывать ему в глаза. Волкову совсем не нужно было ни ее участия, ни ее жалости. Ему сейчас нужен был топор в руки и этого ничтожного человека сюда. Ярость и обида клокотали в нем.

Но Бригитт, умная и красивая Бригитт, заслуживала его внимания как никто другой, она заслуживала того, что бы он задавил в себе свою ярость и повернулся к ней. Он кинул письмо на перины, что там еще читать, обнял ее за плечи и поцеловал в висок и в щеку.

И повалил на перины. А она вдруг стала вырваться из его рук:

— Стойте, стойте мой господин, да подождите вы…

— Что? Что не так? — Волков еще больше помрачнел, у него и так было дурное настроение.

— Платье, — сказал госпожа Ланге, вставая с кровати и начиная быстро снимать платье, — испачкаете платье мое или, не дай еще Бог, порвете, вы же яростный как медведь.

Глава 32

Ноябрь зарядил холодными дождями. Дороги размокли, через глину вода не уходила. Лужи стояли повсюду. Как это ни удивительно, но холодные ветра в этих местах дули не с севера, а с юга, с гор.

Кавалер не мог спокойно сидеть дома, дом-то как раз получился теплый, без сквозняков. Но даже в теплом доме попробуй посидеть за одним столом с женою, которая со своим любовником затевают тебя убить. И не просто убить, а отравить. Он не очень хотел ее видеть. И не потому, что не мил ей, сердцу не прикажешь, конечно. А потому, что предпочла ему какого-то мерзавца. Иной раз, забываясь, он так смотрел на жену зло за обедом, что госпоже Ланге приходилось делать ему знаки, чтобы он успокоился и не пугал всех своей злостью, так как все домашние и ближние люди его мрачность замечали.

Бригитт, конечно, в последние дни стала потихоньку брать в руки управлением домом, стала командовать, осмеливалась и ему что-то выговаривать. Она даже стала проявлять характер. Каждый вечер упрямо просила его остаться у нее в покоях спать, а когда он не соглашался, обиженно замолкала. Отчего-то ей все больше хотелось показать всем, что господин к ней благосклонен. Делала многое то, что он скрыть хотел, делала напоказ. Вечером, как-то, оставшись с кавалером за столом одна, стала его волосы трогать и по рассеченной правой брови пальцем водить. Будь то в спальне, пусть бы трогала хоть сколько, но тут, в обеденной зале… При том, что Мария собирала посуду со стола прямо в трех шага от них.

Служанка, скорее всего, все видела, да виду не показала, умная была. А Волков обозлился на Бригитт. Высказал ей за глупость ее и пошел не к ней в спальню, а сразу к жене. Но утром уже опять был ей рад, снова любовался ею украдкой. А она каждый день спрашивала его, решил он, что делать с женой и любовником, или нет. И он не мог никак решиться. Все думал об этом и думал. Как не злился он на жену, ее он виноватой все равно не считал. Что с нее взять, Бог ее такой создал, ничего тут не поделаешь.

А убить шута этого… Как кавалер его вспоминал, так кулаки сжимались. Вот его бы, его он с удовольствием убил бы, но не топором, не мечом, не арбалетным болтом, нет. Стилетом. Чтобы кровь на руку лилась. Вонзал бы свой любимый стилет ему в кишки до самой рукояти раз за разом, а потом радовался бы его крови на своих руках. Но и на это решиться было не просто. Как ни крути, а это придворный графа, человек его дома. И, кажется, даже близкий его человек, настолько близкий, что ужинает с графом ежедневно.

Не осерчает ли граф, если просто его убить? Осерчает, конечно. Еще как раз графа ему во враги не доставало.

Значит, только на поединок шута звать. А поединок — дело серьезное. Только Бог знает, чем может он закончиться. Тем более что Бригитт сама говорила, что шут чертов в залах фехтовальных пропадает часто с другими придворными, а сам Волков сто лет уже не упражнялся. Да, поединок — вещь серьезная. Надо все было обдумать. А Бригитт каждый день спрашивала и спрашивала, словно подгоняла его, словно понукала.

И из всех ее вопросов стало казаться кавалеру, что не столько она не любит фон Шоуберга, сколько не мила ей Элеонора Августа. Что именно графскую дочь Бригитт считает главной виновницей измены, хотя и выглядит ее лучшей подругой, когда та рядом.

В общем, сидеть с двумя этими бабами даже в теплом доме ему не хотелось, он взял с собой Максимилиана и рыцаря фон Клаузевица и поехал по дождю на юг своей земли, к сержанту Жанзуану, забрать у того деньги, что он собирал с проплывающих плотов.

Деньги были, конечно, но было их мало, едва двенадцать монет набралось. А еще на пригорке, за Рыбацкой деревней, Жанзуан и его люди поставил форт. Да нет, не форт, конечно, заставу. И застава была плохонькая, так как дерева вокруг почти не было.

Но стояла она высоко, и окопали ее неплохо, так что с наскока заставу взять было нельзя. Хочешь — не хочешь, а лестницы делай.

А попробуй их сделай, если вокруг одни кусты. В общем, лагерь на удобном этом берегу просто не поставишь, пока заставу не возьмешь, а на заставу время потратишь точно.

Волков подумал. Хоть и жалко ему было, но все деньги, что собрал сержант, он ему вернул:

— Подели с людьми, я пришлю вам провианта и полдюжины арбалетчиков. Следите за тем берегом. Не может быть, что они снова не соберутся.

— Премного благодарны вам, господин. — говорили солдаты, радуясь нежданной прибыли. — Вы не волнуйтесь, господин, мы за ними все время следим, как за этими псами не следить, нам и самим наши жизни дороги.

— Воистину, — сказал Волков, — храни вас Бог.

* * *

Когда промокший и усталый он приехал домой, увидал в Эшбахте, у трактира, толпы народа, на улицах телеги в ряд, а люди были все новые, неместные. Кавалер узнал не без радости, что это вернулся Роха из Ланна, привез пушки, привез новые мушкеты от кузнеца. Немало их привез, двадцать две штуки. Еще он привел много народа с собой, более полусотни, то были бродяги, каких в огромном Ланне множество. Солдат среди них почти не было, за то всех взял за корм, кров и талер в месяц, пока войны нет. Очень дешево. А еще привел капитана Пруффа с его людьми. Тех еще было три десятка.

Сторговался Роха с Пруффом, вроде, и недорого. Тот за последнее время, что Волков его не видел, почти не изменился. Усы его были так же жестки, лицо такое же красное, вот только платье его заметно пообтрепалось, видно, что не жировал капитан артиллерии, поэтому и недорого Роха его сторговал. Волков пригласил капитана и Роху к себе на ужин. Угощал от души, но Пруфф сидел, насупившись. Только с женщинами был приветлив, насколько умел, Элеоноре Августе и Бригитт отвечал, как подобает человеку вежливому. А Рохе и ему не очень. Кавалеру казалось, что он так его и не простил за дележ добычи, что досталась им в Ференбурге. Видно, капитан злопамятный был, пошел снова в наем к Волкову из большой нужды.

Тем не менее, Волков был ему рад, как рад и людям его, и пушкам, и мушкетам.

Как женщины ушли, так за стол были приглашены молодые господа из города и господин Гренер, кавалер фон Клаузевиц, все офицеры, Максимилиан и Увалень. А еще позвали сержантов Хельмута и Вильгельма, они должны были обучать новоприбывших солдат.

Когда все собрались, места за столом едва хватило, садились все по рангу: Брюнхвальд, Рене, Роха, Пруфф и Бертье первые от Волкова сидели, дальше шли все остальные, Хилли и Вилли мостились на углу стола, но все равно были горды, что их звали на совещание.

Мария и дворовые девки-помощницы расставляли стаканы и тарелки, носили еду, пиво, вино. А за ними стояла старшей сама госпожа Бригитт. Красивая, в роскошном новом платье, она не стеснялась указывать прислуге, так и хотела показать всем присутствующим, что это она домом управляет. Она, а не кто-то другой.

А вопросов и дел было много у господ офицеров. Первые — куда прибывших людей деть. В лагере на улице оставить, под дождем да на ветру с гор — так это погубить их немалую часть еще до Рождества. Решили бараки строить. Снова деньги… Кирпич свой есть, так еще же и лес нужен, брус, доска — все привозное. Немалые деньги. Провиант на восемьдесят человек купить. Деньги. Башмаков и одежды доброй у них нет, оборванцы. Деньги. Доспех хоть какой-то, шлемы, стеганки. Большие деньги. Порох нужен, много пороха, чтобы учить стрелять прибывших. Пули для мушкетов, для аркебуз, арбалетные болты, ядра, картечь, картечь мелкая. Посчитали, так пороха одного нужно двенадцать бочонков.

Это только для упражнений, а еще и на войну держать запас надобно. Деньги. Деньги. Деньги. Волков слушал, прикидывал, сколько серебра нужно, так потом плюнул, монахов звал, те примостились на лавке рядом за его спиной, стали считать, записывать все. Как все посчитали, монахи положили перед ним бумагу, кавалер глянул в нее и чуть в глазах у него не потемнело.

Как говорится, вынь да положь четыреста тридцать шесть талеров.

Офицеры еще что-то говорили, а он и не слушал их больше. Смотрел на расчеты. И знал, что серебра у него уже нет, и что ему придется тратить свое золото. А он даже не знал, сколько у него этого золота осталось. На одни бараки нужно было сто восемьдесят талеров, это считал брат Семион, может, и прикрутил лишнего, чтобы украсть, но не слишком много, это точно. Тут не сэкономишь, на башмаках, одежде, стеганках тоже, ну, можно мяса новобранцам не давать, на бобах и просе проживут, так тоже экономия не велика. Порох? Не сэкономишь. Пули, болты, картечь, ядра? Тоже ничего.

А офицеры все еще что-то говорили, делали предложения, обсуждали что-то. А он тер лицо руками. Отрывал руки, открывал глаза и хоть снова закрывай. Тяжко было, тяжко. Только один взгляд он находил сочувственный. Жалели его только одни глаза. Глаза зеленые. Госпожа Ланге стояла у стены, в разговоры мужчин не лезла, только и делала, что на него смотрела. И, кажется, жалела его всей душой.

Пока он с рыжей красавицей в гляделки играл, так офицеры и монахи ему еще десяток талеров насчитали. И приплюсовали их к этой немалой сумме. Нужно было это заканчивать все. Во-первых, устал он, а во-вторых… Очень ему хотелось к госпоже Ланге. Хотелось обнять ее, зарыться в длинные пружины ее медных волос, вдыхать их запах и забыть про всех этих суровых и нудных мужчин. И про их правильные, быть может, придумки.

Он долго сидеть не стал, вскоре закончил ужин, предложив господам разойтись. Но и в эту ночь он не остался у госпожи Ланге спать, а ушел в спальню к жене.

* * *

Как он его увидел, так понял, что произошло, что-то плохое. Волков его сразу признал, это был один из людей сержанта Жанзуана. Был он мокр от дождя, накрыт таким же мокрым плащом, сидел на мокром коне.

— Ну, чего? — спросил у него кавалер, не спускаясь с крыльца.

— Сержант велел вам вот этого доставить, ночью переплыл с того берега, — сказал солдат, кивая себе за спину.

И из-за лошади, торопясь, кланяясь и стягивая с головы шапку, к нему вышел человек, накрытый промокшей рогожей. И его кавалер признал сразу. Это был один из тех двух ловких людей, что Сыч ему представлял, перед тем, как отправить за реку. Имени, убей Бог, он его не помнил, но лысую и ушастую голову помнил отлично.

Как только Волков увидал его, сразу понял, еще больше стал думать о плохом. Он стал думать, что горцы переправляются. То было самое плохое, что только быть могло.

— Ну, они собрались, а вы не узнали? — с угрозой в голосе спросил у лопоухого кавалер.

— Кто? Еретики? А, нет, господин, слава Богу, нет, — затараторил приехавший с того брега, — но дела тоже плохи.

Он покосился на солдата и на мужиков дворовых, что тоже тут стояли и смотрели на них.

— Пошли в дом, — пригласил его Волков.

Когда пришли, предложил человеку, указывая на стул подле себя:

— Садись.

— Сюда? — не верил лысый. — С вами?

— Садись, говорю, — сурово продолжал кавалер.

— Спасибо, господин, — говорил лысый, с опаской садясь на дорогой стул грязными штанами, — судья никогда не предлагал сесть с ним.

— Госпожа Ланге, распорядитесь дать ему еду.

Бригитт даже приказывать не пришлось, Мария сама принесла лысому миску отличной фасоли с мучной подливой на крепком говяжьем бульоне. Он сразу взялся есть, будто не ел три дня к ряду.

— Говори, что случилось, — не давал ему забываться Волков.

— Да, господин, конечно, — отрывался от еды лопоухий, — господина Сыча и товарища моего Малька взяли. Ну, Малька-то я точно не знаю, думаю так, а вот господина Сыча точно взяли. Сам видал.

— Взяли? Кто взял?

— Известно кто. Стража, господин, стража.

— Рассказывай.

— Ну, приехал господин Сыч, так и так, говорит, письма нужно важным господам от господина нашего передать. Поехали мы в Рюммикон, нашли тех господ, кому письма отдать нужно, и господин Сыч говорит, что дело не простое, опасное, пойдет Малек с письмом к одному, а Еж, то есть это я, понесет письмо другому. А я вас тут покараулю. И остался в кабаке одном нас ждать. Я сразу своего купчишку нашел, письмецо ему сунул да ушел, господин Сыч ответа ждать не велел. Пришел в тот кабак, сел за стол один, господина Сыча вижу, но мы как бы не знаемся с ним.

Я сам по себе, вроде. Я полкружки выпить не успел, как приходят стражники, да не одни, а с офицером, зашли, сразу к господину Сычу, как знали его. Офицер так и сказал: «Вот он, берите его, ребята». И пальцем на него показал.

Волков молча продолжал его слушать.

— Господин Сыч ушел бы, он этих дуроломов так покидал на пол всех вместе с офицером, сам побежал из кабака, но стражники, паскуды, стали кричать, что бы держали его, а тут в дверях как раз лесорубы оказались, ему никак через них не пройти было. Схватили его. Били, — продолжал лопоухий, не забывая про фасоль.

Вот так вот. Волков на сей раз даже не знал, что и делать. Признаться, растерялся даже. Фриц Ламме, эдакий похабник, хитрюга, подлец, такой грязнуля, что вонял невыносимо иной раз, еще и вшей носил. Пьяница и бабник, игрок в кости, а может, и вор, а вот его нет, и кавалеру словно глаз выбили.

Лопоухий Еж уже и фасоль доел, тарелку отодвинул, а Волков все молчал в растерянности.

— Господин, так что делать будем? — спросил его, наконец, лопоухий.

— Еж, Сыч, Малек. У вас всех, у судейских, клички как у собак или бандитов? — спросил вдруг Волков.

— Так уж повелось, — отвечал лопоухий Еж. — Всегда так было.

— Имя-то у тебя есть, господин Еж? — все еще он словно пытался не думать о деле серьезном, словно хотел говорить о пустяках всяких ненужных.

— Есть, господин, кличут меня Гансом. Я Ганс Круле из Малена. Но привычнее мне, когда зовут меня Еж, господин. Так лучше, господин. Так мне привычнее.

— Ладно, Еж, — кавалер стряхнул с себя оцепенение, Сыча, конечно жалко, людей и соратников всегда терять жалко, даже если ты их не знал, но дело не было кончено. — Ты скажи-ка, Еж, мне вот что. Кантон собирается со мной воевать?

— С вами? — как будто удивился лопоухий, как будто в первый раз это слышал. — С вами да, конечно, их ландсраат, земельный парламент, выделил сорок флоринов на райслауферов[4].

— Что ты несешь? — не поверил Волков. — Они что, против меня собираются еще и наемников нанимать? У них и своих людей много, без труда и тысячу смогут набрать.

— Да, господин, было так, да на той неделе король еще призыв объявил, прислал денег, многие из местных подались на юг воевать за короля.

Волков даже перекрестился, хоть какая-то хорошая новость:

— Славен будь, Господь милосердый.

Еж тоже перекрестился и продолжил:

— Аминь. Так они уже начали наемников собирать.

— Начали? — задумчиво переспросил кавалер.

— Да-да, начали уже, — говорил лопоухий.

— Сорок флоринов, говоришь?

— Да, господин. Сорок золотых.

— Из других кантонов людишек набирают?

— А откуда же еще?

— А горцы — солдаты дорогие, больше двух сотен на месяц им на такие деньги не нанять, — вслух размышлял Волков. — Или сотню на два месяца.

Он посмотрел на Ежа. Только кавалер глаза на шпиона поднял, как тот, кажется, сразу понял его взгляд. Лицо лопоухого стало сначала испуганным, а потом и жалостливым сразу. Чуть-чуть и заплачет.

И Волков знал, отчего так. Он полез в кошель, достал оттуда гульден. Повертел его перед носом Ежа:

— Вот, что я тебе скажу, Ганс Круле, по прозвищу Еж. Ты сам понимаешь, что не могу я сейчас без глаз остаться, война идет ко мне, и мне очень нужно знать, сколько людей хотят нанять, сколько их будет всего. Понимаешь, Еж? Ты мой последний глаз на том берегу.

— Господин, уж больно опасно там стало, — морщился шпион, поглядывая на столь близкое к нему золото, — господина Сыча и Малька палачи начнут кромсать, так они и про меня вспомнят. Искать будут. Схватят меня, господин.

— Нет у меня сейчас больше никого, понимаешь? — говорил кавалер, кладя золотой на стол перед лопоухим. — Нет никого, некого мне туда послать. На тебя вся надежда.

— Эх, — Еж сгреб деньгу, — ладно, попробую. Ей Богу, господин, схватят меня, золото свое все равно, что в реку бросаете.

— Ты осторожней будь.

— Да уж придется.

Еж встал.

— И если будет возможность, узнай, куда они Сыча дели.

— А тут и узнавать нет нужды, в столицу кантона их повезли, в Шаффенхаузен.

— Точно?

— Точно-точно, конечно, я слыхал, что там лучшие палачи кантона, — заверил кавалера Еж.

Глава 33

Думай о Сыче или не думай, плач, злись, грусти, а дни, как Богу угодно, дальше идут. Жалко Сыча, как без глаз остался без него, но дела-то нужно было делать. За него, за господина, эти дела делать никто не будет. Хотелось бросить все и забыться, но он звал монахов к себе, те брали бумаги, чернила, перья, шли к сундукам, садилась с ними рядом, начинали считать, что в них осталось.

Словно мало ему было потери Сыча, так еще одна печаль выявилась. Дело с деньгами было еще хуже, чем он думал. От гор серебра только пустые мешки остались, на дне валялись. Золото, то золото, что он занял у банкиров, купцов и других патрициев Малена, было все цело. А вот из того, что он вывез из Хоккенхайма, он уже потратил немало. Было у него больше четырех сотен золотых монет, а осталось всего триста шестьдесят. И дело шло к тому, что будут и дальше они тратиться и тратиться. Если другим офицерам он жалованья не платил, землей откупился Пруфу и его людям, то всем людям Рохи надо хоть немного, но платить, а еще корм им надобен, а едят они каждый день. А еще все господа из выезда его, что живут с монахами в старом доме, да еще их послуживцы.

От них просом и жидким пивом не отделаешься, им мясо, колбасу подавай. А кони их? Все здоровенные, крепкие. Сеном такие не наедаются, от сена такие худеть начнут, это не коняга, меринок мужицкий, это кони боевые, овсом их корми. А еще дом его. Содержание дома, пиво, вино, пряности, а теперь еще рис и кофе.

Стали с монахами считать. Монахи умные были, все посчитали, всех людей его, всех коней его, все сосчитали, что не забыли. Пока считали, говорили и советовались. Посчитали — замолчали. Монахи молчали, сидели, боялись слова сказать, молча брат Семион сунул ему листок, а он глядел на цифры и ужаснулся. Траты его были огромны! Четыре с половиной серебряных талера в день! Четыре дня — нет злотого гульдена! Четыре дня — еще одного гульдена нет! Золото течет сквозь пальцы его, война выпивает из него все деньги. И ни перерывов, ни праздников в этом течении не предвидится. Четыре дня — нет злотого гульдена! Четыре дня — еще одного гульдена нет! А монахи, еще не посчитали проценты, что шли от взятого в долг золота.

Сидел кавалер и думал, брат Семион сказал, что нужно поискать, на чем бы сэкономить, но Волков ему не ответил, это и так ясно, да только на чем? Наконец, он спросил:

— Архитектор твой, кажется, церковь начал уже строить?

— Котлован для фундамента вырыл, да я просил его часовню, для убиенного монаха начать созидать, — ответил брат Семион.

— Пересчитайте смету на церковь, уменьши ее на сто восемьдесят талеров, пусть бросит часовню, пусть бараки строить начнет, людям под дождем да на ветру спать не сладко. И пусть дешево строит, Рохе и капитану Пруффу скажи, что бы людей своих на строительство дали.

— Как прикажете, господин, — отвечал брат Семион.

— Ступайте, — сказал кавалер.

Брат Семион и брат Ипполит ушли, а он сложил золото в сундук, запер его, задул свечу и остался сидеть в полумраке. За окном был день, но тучи висели низко, мелкий дождик медленными каплями стекал по стеклу, настроение у него было под стать погоде.

Все, все висело на плечах его тяжким грузом, собиралось огромным комом, давило и давило к низу. И чем дальше все шло, тем тяжелее становился этот ком. Вот теперь еще и Сыча у него нет, когда он нужнее всего. А деньги? Чертовы деньги. Как, как без них жить? Да жить-то еще ладно, он бы прожил, будь он один или даже с этой женой, пропитался бы на то, что поместье давало. Но он-то не один, у него три сотни, да больше даже, всяких людей: и простых, и благородных. Как тут без денег быть? Ах, да еще и жена у него есть, как он забыть про нее мог. Точно, точно испытывает его Господь, не иначе. Не то другую бы жену ему дал. Женушка спать с ним не желает, дескать, груб он для дочери графской, кривится от него, словно он прокаженный какой, а еще с ничтожным человеком извести его задумывают. И герцог после пустой попытки его взять озлобится только, а как иначе, всякий бы озлобился, если младший тебе перечит и при всяком случае непокорность показывает. Тут любой сеньор осерчает. А ко всему этому архиепископ просит, что бы он его купцов вразумлял. Просит. Этот поп так попросит, что попробуй еще отказать ему в просьбе его. Впрочем, дело с деньгами складывалось так, что кавалер, кажется, начинал склоняться к удовлетворению просьб епископа. Но нужно было все как следует обдумать.

Волков сидел и думал, думал о делах своих. Дела его были нехороши. Положение его, конечно, было незавидным, но вот в чем он силен был, так это в упорстве своем. За все годы в солдатах и гвардии ему ни разу не приходилось сдаваться. Ни в осадах, когда без хлеба приходилось есть старую, твердую конину. Ни в проигранных сражениях, когда почти в безвыходных ситуациях он все-таки пробивался к своим или дожидался темноты и уходил с поля боя, пока победивший враг грабил мертвых. В общем, не умел он сдаваться раньше, да и сейчас учиться не собирался.

Все бы у него могло выйти, все получиться, лишь бы горцы не затягивали с новым вторжением. Сколько бы их не пришло, много или мало, лишь бы не тянули. Победа или поражение, пусть все рассудит Бог, но лишь бы побыстрее, лишь бы не ждать.

Четыре дня — нет злотого гульдена! Четыре дня — еще одного гульдена нет!

* * *

Сидеть-высиживать да тосковать он не хотел, не любил он этого, попы правильно говорят: уныние — грех. Нужно дело делать, нужно знать все самому, а не со слов кого-то. Решил разобраться, сколько сена и овса в день на лошадей его уходит. Из всех трат хотя бы про эту трату узнать. Да и узнать до точности, сколько всего коней у него разных. У него ведь и боевые кони, и тягловые для обоза, и мерины рабочие для пахоты есть. Конюшни все битком, а он даже не знал, кто у него главный конюх. Кавалер спустился вниз, там госпожа Ланге дворовую бабу по мордасам охаживает, как он из слов понял, за посуду плохо мытую. Он был рад, что нашел Бригитт занятие важное: и она при важном деле занята, и дом будет в порядке. Ведь госпожа Эшбахт домом не занималась, не приучена графская дочь ко всякой работе.

Он звал с собой Максимилиана, пошел в конюшню посчитать лошадей. Спросил у оруженосца:

— Кто у нас за всех коней отвечает?

— Отвечает? — не понял сразу Максимилиана.

— Да, кто у нас главный конюший в поместье? — спросил Волков, понимая, что такого нет. Он же сам такого назначить должен был.

— Нет у нас такого, — подтвердил юноша. — Вашими конями я и Увалень занимаемся, а рабочими Еган, его мужики. А всеми конями, что для кареты госпожи, так кучер госпожи и занимается.

— А овес, сено для корма, все Еган дает?

— Да, кавалер, — сказал Максимилиан.

Во дворе как обычно все, один мужик носил воду в дом от колодца, баба тут же хворост с дровами, мужик у конюшни с телеги вилами сено в конюшню носил. Волков пошел к нему и почти уже дошел, но тут во двор въехал верховой. Был он не беден, хоть и не богат, конь у него был неплох, но ни парчи, ни бархата на господине не было.

Кавалер и Максимилиан остановились, стали на приезжего смотреть. А тот их увидал, они оба при мечах были, подъехал, спешился и поклонился:

— Надеюсь, вижу я господина Эшбахта?

— Да, я Эшбахт, чем обязан? — вежливо спросил Волков.

— Я капитан Тайленрих из Лейденица, глава военной гильдии стражей Южного Фринланда.

— А, соседи, рад видеть, прошу в дом, — произнес Волков, — Максимилиан, примите у господина Тайленриха коня.

Хорошо, что он велел госпоже Ланге руководить домом. Госпожа Эшбахт, увидав гостя, так едва кивнула ему, сидела, нахохлившись, как курица на насесте в холод, губы в презрении поджала, все своим рукодельем дурацким занималась. А Бригитт сама подошла к капитану, шляпу у него взяла, не погнушалась, была вежлива и приветлива. Как только мужчины сели за стол, так велела вина принести и тарелку капитану, так как он с дороги мог быть голоден. Умница, все правильно делала, Волков виду не показывал, но был ей очень доволен. А еще ему было интересно, зачем этот капитан приехал к нему. Но он его не торопил, ждал, пока тот сам начнет рассказ, и тот начал:

— Просили меня о визите к вам уважаемые люди.

— Уважаемые люди какого места? — спросил Волков.

— Те люди, что на нашей реке и в наших местах хорошо известны, — сказал капитан, глядя, как Мария под присмотром госпожи Ланге кладет капитану на тарелку хорошую еду.

Но Волков ждал имен, и Тайленрих их назвал:

— Господа Плетт, Фульман и сам господин Вальдсдорф о том меня просили.

— Плетт — это торговец углем, кажется, — сразу вспомнил Волков, это ему писал письмо его племянник.

— Именно, известный и богатый лесоторговец и торговец углем, — отвечал капитан.

— А Вальдсдорф — это толстяк из городского совета города Рюммикон, — вспоминал Волков этого неприятного человека.

— Именно, именно, — кивал капитан, — а еще он глава Линдхаймской коммуны лесорубов и лесоторговцев. С ними еще и господин Фульман был, он тоже крупный купец и владелец пристаней и складов в Рюммиконе.

— И что же нужно этим достойным господам от меня? — Волков поначалу даже и предположить не мог, к чему этот визит и весь этот разговор.

— Эти достойные господа огорчены тем, что ваших людей, что привезли в Рюммикон письма от племянника вашего, взяла стража.

— А уж как я огорчен, — сухо заметил кавалер, он уже начал догадываться, что сейчас у него будут просить деньги за освобождение Сыча.

Волков был готов отдать много денег за своего человека. И не только потому, что Фриц Ламме был ему очень полезен, но и потому, что успел к нему уже привыкнуть. Тем не менее, он собирался хорошо торговаться. Теперь нужно было узнать цену.

Но капитан вдруг сказал:

— Господа из Рюммикона просили сказать, что письмо, адресованное одному из купцов, пришло не вовремя. Он недавно потерял племянника в сражении на реке, когда вы разбили горцев. Траур еще не прошел, боль еще не утихла. Вот он и позвал стражу. Но господ, Фульман, Плетт и Вальдсдорф хотят знать, ваш интерес к углю и лесу еще не охладел?

— Интерес моего племянника к углю и лесу еще не охладел, — отвечал Волков, он был рад, что дело продолжается.

— В таком случае господа спрашивают, не соблаговолите ли вы и ваш племянник встретиться с ними?

— Я так полагаю, что встретиться они хотят на вашей территории?

— Да, именно, — кивал капитан. — Они считают, что не могут приплыть к вам, а вам неблагоразумно будет ехать в кантон. Потому они просили меня быть посредником и организовать встречу в Лейденице, а уже там обговорить все вопросы. Я со своей стороны гарантирую вам безопасность.

Это было то, что ему нужно, ему нужны были связи в кантоне, даже если и торговля не выгорит.

— Я буду у вас.

— Тогда в воскресенье, допустим, пополудни я жду вас на пирсах в Лейденице.

— При мне будет дюжина людей.

Капитан помолчал, а сказал потом:

— Что ж, я понимаю ваше недоверие. Хорошо, пусть будет двенадцать людей.

— Ну, тогда выпьем, — сказал Волков, поднимая стакан, он был доволен. — Ваше здоровье, капитан!

Конечно, его могли заманивать в ловушку, ну он-то подготовится к ней. А если то не ловушка, то очень и очень нужное дело.

— Конечно, — отвечал капитан, поднимая стакан, — ваше здоровье, господин фон Эшбахт, и здоровье вашей прекрасной супруги.

Он поклонился госпоже Ланге, что была тут же, хотя за стол из скромности с мужами и не садилась. Бригитт от слов этих вся расцвела.

Глава 34

Кавалер фон Клаузевиц, Максимилиан Брюнхвальд и Александр Гроссшвюлле были избраны им в ближний круг, то есть должны неотлучно при нем быть, куда бы его ни пригласили. Все остальные: и братья Курт и Эрнст Фейлинги со своими шестью людьми, и Карл Гренер, и оруженосец кавалера Клаузевица — все должны были быть наготове и рядом. После того, как кавалер объяснил всем им их обязанности, он сказал:

— И приведите, господа, свою одежду и доспехи в порядок.

Это были, конечно, еще не все приготовления, еще на рассвете он отправил лодку с Брюнхвальдом и десятком его людей в Лейдениц на всякий случай. Пусть там, возле пирсов, будут. А еще два десятка людей и Бертье должны были сидеть в лодках на его берегу, а еще одна лодка со стрелками и сержантом Вильгельмом тоже с ними. Конечно, кавалер не думал, что это будет западня, но, даже если и не думаешь, готовым нужно быть всегда.

Сам он еще с утра велел достать из ящика и стал смотреть свои доспехи и фальтрок, решил ехать в них. И, честно говоря, не потому, что боялся, а потому что уж очень были роскошны его доспехи, да продлит Господь дни Его Высокопреосвященства.

Пока он завтракал и рассказывал жене, которая слушала его вполуха, о своих ближайших намерениях, госпожа Бригитт делала ему знаки, давая понять, что у нее к нему есть разговор.

Как им только удалось уединиться, так она начала с жаром и волнением:

— Кажется, Элеонора решилась, — говорила она быстро, так как времени было у них не много.

— На что? — спросил Волков, хотя сам прекрасно понимал, на что решилась его жена.

— Утром я ей волосы расчесывала, а она у меня и спрашивает: «Бригитт, а ты меня любишь?» Я ей говорю: «Конечно Элеонора, кого мне тут любить, как не вас». А она говорит: «А предана ли ты мне, можешь дело одно для меня сделать?» Я ей говорю: «Конечно, а что за дело?» А она мне: «Я тебе пока сказать не могу, но дело такое, что очень важно для меня, и ты, если сделаешь его, то щедро вознаграждена будешь». Я ей говорю: «Так хорошо же, только скажите уже, что за дело». А она говорить сама не стала, говорит мне: «Как постылый тебя пошлет в город, так заедешь к отцу моему в поместье, найдешь Леопольда, он тебе скажет, что сделать надобно». Я ей говорю: «Как пожелаете, Элеонора». А она вскакивает, обнимает меня и плачет, говорит, коли дело я сделаю, так она вечно мне благодарна будет. Не иначе, как приеду туда, Шоуберг меня на дело мерзкое подбивать будет. Может, яд он уже прикупил.

Бригитт замолчала, стояла, заметно волнуясь, ожидая, что скажет кавалер. И он сказал, вернее, спросил о том, о чем госпожа Ланге и подумать не могла:

— А она меня всегда постылым зовет?

Бригитт растерялась сначала, а потом и ответила:

— Постылым? Да почти всегда вас так величает. Мужем редко зовет вас и господином редко, супругом тоже. Обычно постылым и зовет, — и тут у Бригитт сделались глаза злыми, и злилась она вовсе не на него, — а когда на вас сердится, так зовет вас хамом.

Это Волкова не удивило, может, он для дочери графа и хам, хотя так звать мужа при других — это большая грубость, неуважение явное. От этого ему стало печально, а еще от того, что так все с его женой складывается плохо. Не по любви все, да и Бог бы с ней, с любовью, было бы хоть все по согласию, по чести. Ведь все, что ему нужно от нее было, так это что бы детей она без противления рожала, как велит закон человеческий и Божий. Но не хотела Элеонора Августа ни чести, ни согласия. Каждый раз приходилось ему свое брать, как на войне. И в этом он винил только поганца Леопольда фон Шоуберга, придворного шута и певца графа фон Малена. Только его. И все это дело стало ему вдруг омерзительно, так омерзительно, что даже красивая Бригитт, что смотрела на него сейчас с преданностью и ждала его решения, как причастная ко всему этому, была ему сейчас не мила.

— Вы знаете, где госпожа Эшбахт хранит письма от этого мерзавца? — наконец спросил Волков у рыжей красавицы.

— Конечно, господин, — отвечала та, — там она хранит их, куда не один муж не полезет, в сундуках с нижними юбками и рубахами, на самом дне.

— Пока пусть там и лежат, не трогайте их, но как нужно будет, так возьмете их для меня, — сказал, наконец, он.

— Конечно, господин мой, — сказала Бригитт и рукой хотела погладить его по щеке, — не печальтесь так, не выйдет у них ничего.

Но все еще не мила была она ему, он руку ее схватил, отвел от лица своего и тут же понял, что напрасно так был груб с ней.

Быстро поцеловал ее в губы и сказал:

— Поеду по делам в Лейдениц, приеду, так решу, что делать.

— Как пожелаете, мой господин.

Бригитт сделала низкий книксен, она бы и руку ему поцеловала, да не отважилась на то.

* * *

Он позвал своих оруженосцев, и они помогли ему облачиться в доспех, поверх надел фальтрок, штандарт брать не стал, не на войну же едет.

Но после разговора с Бригитт Ланге был он печален из-за жены, на коня садился, а не шла она из его головы, и не от того он грустил, что Элеонора Августа его не любила, тут уж ничего не поделать, а вот ее предательство сильно его расстраивало. Так и ехал он, мрачен и хмур. Племянник и все его люди видели его хмурость, поэтому расспросами его в дороге никто не донимал.

* * *

Капитан Тайленрих ждал его прямо на пристани. Как только лодка с Волковым и его многочисленной свитой пристала к пирсам, капитан подошел и протянул кавалеру руку, помогая вылезти из лодки.

— Господа купцы прибыли? — Волков гремел латами и мечом, вылезая на пирсы.

Бруно Дейснер, его племянник, и молодой купчишка Михель Цеберинг шли за Волковым и заметно волновались. Один совсем мальчишка, другой еще недавно был солдатом, одет как простолюдин. Еще бы им не волноваться при такой встрече.

— Господин Эшбахт и вы, господа, — говорил им Тайленрих, — господа купцы уже ждут вас.

Племянник расширенными глазами косился на дядю, а тот был серьезен и сосредоточен. А то, что Бруно и компаньон его волнуются, так то хорошо, серьезнее буду относиться к делу, урок им будет.

Волков едва заметно кивнул Карлу Брюнхвальду который был тут же и проследовал со своими людьми туда, куда приглашал его капитан.

А приглашал он его в закрытый большой склад:

— Купцы очень просили сохранить в тайне встречу с вами, сие предприятие для них небезопасно, — продолжал капитан. — Поэтому было решено, что встреча пройдет в тихом месте, где нет зевак.

— Я понимаю, — ответил кавалер.

* * *

Конечно, он помнил советника Вальдсдорфа этого неопрятного толстяка как же забыть. А вот то, что он уже знаком с господином Фульманом, Волков не знал, пока его не увидал. Вспомнил он этого господина, уже с ним как то встречался у графа, когда разбирался из-за сплава плотов. При купцах были добрые люди при железе, было их шесть человек, но держались они поодаль, за спинами купцов, и в дело не лезли.

Все поздоровались. Капитан Тайленрих указал им на их место за столом, кавалер излишнюю вежливость показывать не стал, сел первый. Он не купчишка какой. Купцы тоже стали садиться.

Племянник и его компаньон Цеберинг сели возле Волкова. Он пожалел, что не взял с собой брата Семиона. Этот умник сейчас был бы кстати. Не подумал, ладно, и без него поговорит.

— Думаю, что выскажу общую мысль, если скажу, что время для распрей проходит, — начал советник Вальдсдорф.

Толстяк, кажется, привык везде говорить первым. Пусть говорит, Волков не стал оспаривать его слова. А еще по не писаному кодексу советник должен был говорить извинения за то, что люди Рюммикона схватили людей Волкова. Так было бы вежливо. Но и на это смолчал кавалер, не стал он толстяка вежливости учить.

— Да, время распрей прошло, война нам не нужна, но не о ней собрались мы тут говорить. — сказал он. — Мой племянник выбрал своим ремеслом дело купеческое, и побывав у вас, решил, что выгодно будет ему покупать у вас лес и уголь.

— И мы тому рады, видим мы, что ваш племянник не по годам умен, — отвечал кавалеру лесоторговец Плетт, заодно кланяясь юному Бруно Дейснеру.

Мальчишка покраснел, вытянулся и от волнения даже не ответил тому поклоном. А Плетт продолжал улыбаясь:

— Жаль, что меж нами распря, иначе все было просто. Но даже так мы готовы поставлять вам и лес, и древесный уголь по хорошей цене. По самой хорошей цене, если вы…

— Если я что? — спросил кавалер.

— Если вы возьмете на себя все таможенные расходы.

— Таможен Его Высочества на моей земле нет, — сказал Волков, — а уже дальше племянник сам с таможнями разберется. Так что мы будем просить самую низкую цену, что вы готовы давать.

— Коли так, то мы просить будем всего восемнадцать крейцеров за корзину угля, дешевле никто вам на нашей реке не предложит, — заявил Плетт. — И лес для вас самый дешевый будет.

— А у вас мы готовы брать все седла, всю сбрую, какая бывает, и всю кожу, что готовы вы нам продать, но и у вас мы будем просить цену низкую, — добавил господин Фульман.

— Мы выясним цены на кожу и все остальное, только вот как мы все это будем возить друг другу? Моему племяннику к вам ездить небезопасно, а у вас на меня могут увидать и донести, — сомневался кавалер.

— Верно-верно, — кивали купцы головами, и за всех отвечал советник Вальдсдорф, — но если по цене мы сойдемся, если таможня нас не обложит, то есть купеческие способы, всем давно известные.

— Я не купец, мне они не известны.

— У нас есть доверенные люди из местных, — сказал советник, — капитан Тайленрих их знает. Это местные купцы и хозяева лодок. Они и к нам заплывать могут, и к вам без боязни. За свою долю они с удовольствием за дело такое возьмутся.

— Ах, вот как, значит, купцы и лодочники из Фринланда будут возить товары, — произнес кавалер, — что ж, это мудро.

Он на мгновение замолчал, раздумывая. А подумать было о чем.

Для герцога пока что он был всего-навсего ослушником, нерадивым вассалом, что затевает войны на границах. Дело, конечно, неприятное, но нередкое и простительное. Воинственным вассалам многое прощалась. Война для благородного человека — вещь обыденная. А непослушание сеньору — проступок, конечно, но проступок не из тех, за которые сразу рубят голову. А вот контрабанда — этот уже совсем другое дело. Это удар не по престижу сеньора, а по его кошельку. Вот тут сеньор и впрямь может обозлиться не на шутку. На кой черт человеку такой вассал, который его совсем не слушается, затевает войны да еще его же и обворовывает. Да, не нужен был герцогу такой вассал, но к сожалению, Волкову были нужны деньги. И он сказал:

— Да, нам нужна самая низкая цена на все, а про таможню забудьте.

— Вот и отлично, — обрадовались купцы, — значит, дело будет. Дело пойдет.

Глава 35

Кажется, толстяк Вальдсдорф не был таким уж неприятным человеком. Наоборот, всячески старался расположить к себе кавалера. Он рассказал ему некоторую важную информацию о том, как собирают пошлины в Малене и на границах земли Ребенрее. Купцы также советовали Волкову, как складировать и разгружать товар.

Оказалось, что его прекрасные, новые амбары, что стоят возле пирсов, совсем не подходят для хранения угля и леса.

Ему придется строить навесы для их хранения, так как уголь и лес не терпят дождя. А еще у него слишком короткий пирс для приема барж с длинными досками и брусом, ему нужно будет удлинять его. В общем, он понял, что его ждут новые траты. Но он был на них согласен, так как и прибыли маячили весьма и весьма значительные. Купчишки и сами загорелись, он это видел. А эти господа чуют прибыль как никто другой. Когда встреча, наконец, закончилась, и Волков шел уже к пирсам, он сказал племяннику:

— Хорошо, что вы заехали в Рюммикон, хорошо, что познакомились с купцами, теперь уж не упустите выгоды, кажется, большие деньги в этом деле могут быть.

— Да, дядя, — говорил Бруно Дейснер, юноша был взволнован, — я все буду делать сам, за всем сам буду следить, и Михель мне поможет.

— Не дай вам Бог испросить мне дело, — сказал кавалер им обоим.

Михель Цеберинг шел рядом, косился на кавалера, и вид у него был едва ли не испуганный. Волков невольно усмехнулся. Этому Михелю вряд ли было больше двадцати. А дело, в которое он влез, было для мужей солидных, мужей опытных. Как те, с которыми они только что встречались.

И племянник, и Михель Цеберинг должны были волноваться.

— Завтра же поутру поезжайте в Мален, там поговорите с теми, кто покупает уголь и доски. Нужны твердые цены, — сказал Волков. — Возьмите с собой монаха, брата Семиона. Он премудр. Нужно все посчитать, как следует.

— Я уже говорил, дядя, цех оружейников-латников готов брать уголь, они же взяли у нас первую партию, — говорил Бруно. — А еще один купец готов у нас забирать весь уголь по тридцать четыре крейцера.

— Один цех и хитрый купчишка, что готов у вас покупать товар задешево? — Волков поглядел на юношу и скривился. — Да вы, мой дорогой родственник, дурень! Город кишит кузнецами, там несколько цехов и даже коммун, которые покупают уголь. Полгорода — это кузни. Так узнайте, почем будут брать самые крупные цеха. А этого хитрого купчишку, что обещает вам тридцать четыре крейцера, посылайте к черту.

— Я выясню, дядя, — говорил племянник так, как будто пытался запомнить указания. — А купчишку, значит, к черту…

— Вы платили ввозной сбор, когда провозили товары в город?

— Платили, дядя.

— Сержант на воротах не спрашивал вас о земельных пошлинах?

— Нет, не спрашивал.

— Если повезете целыми обозами — спросит, нужно выведать у местных купцов, как получить бумаги от таможенников, узнайте в городе, кто этим промышляет, всегда есть люди, с которыми можно договориться, ищите таких людей.

— Да, дядя, — мальчишка кивал, но вид у него был такой, что готов он был, кажется, запаниковать. Уж больно много ответственности для его лет выпало ему.

Но кавалер не собирался его жалеть или щадить. Сам он в его возрасте пошел в солдаты и в этом своем тяжком ремесле он не встретил ни одного человека, что его пожалел. Ничего, разберется, брат Ипполит говорил, что он смышлен и хорош в цифрах, а значит, разберется. Тот, кто дружен с цифрами, во всем разберется.

Они уже дошли до пристани, кавалер сделал знак Брюнхвальду, что надо уходить, потом повернулся к капитану Тайленриху:

— Спасибо, капитан.

— Рад был услужить вам, господин фон Эшбахт, — сказал капитан кланяясь.

Волков не поспешил сесть в лодку, он огляделся и спросил капитана:

— Много народа, баржи, лодки, весь пирс завален товарами, бочки и тюки всюду, словно весна. Купчишки у вас что, и зимой торгуют?

— Да, река в наших местах не замерзает, торговля идет круглый год. Сейчас император с королем снова воюют, а по весне говорят, так еще жарче война пойдет, вот все готовятся, ежедневно одной солонины вниз по реке уходит целая баржа, не считая всякого иного.

— Значит, процветают купцы местные? — продолжал расспросы Волков.

— Процветают, если не сказать, что зажрались, — усмехался Тайленрих.

— Ну, и вам, наверное, перепадает что-либо, а капитан?

— Нет, наша гильдия небогата, раньше бывало, да, хорошо жили, когда горцы озоровали на реке, так никакой купец без охраны не то, что баржу, а лодку с сеном вниз не отправлял, а теперь тихо тут стало, купчишки с нами на этот год ни одного контракта на груз не заключили.

— И никто их не трогает? — удивлялся кавалер.

— Если и щиплют этих жирных каплунов, так не тут, — он махнул рукой, — там, на севере, у Хоккенхайма, а тут тихо все.

— Может, все еще переменится, — произнес Волков, протягивая капитану руку.

— Молим о том Господа ежечасно, — отвечал тот, пожимая ее.

* * *

Волков уселся в лодку, племянник прыгнул за ним, уселся рядом, так и крутился возле него, надеясь улучить момент и поговорить. Мальчишка волновался и все хотел его расспросить о том, как дела делать, что и у кого можно спросить в городе, к кому обратиться, ведь дядя всех нобилей городских знает, всех важных людей, но сейчас дяде было не до племянника, и говорить с ним не собирался. Опять стал хмур, даже не глядел на Бруно. Да вообще ни на кого не глядел.

Поездка была очень полезна, купчишки из Рюммикона ему еще пригодятся, даже если торговля и не заладится. А еще он просил их выяснить, где его люди, которых недавно схватили. И купцы обещали это сделать. Для укрепления дружбы, так сказать. Если это они сделают, то можно будет похлопотать и об освобождении Сыча с товарищем. Ну, хотя бы попытаться. Все-таки, что там не говори, а Сыч ему нужен, да и привык он к нему. Привык. Не мог он его оставить в тюрьме. Тем более что тюрьма эта закончится плахой. В общем, нужная это был встреча. Нужная и важная. Возможно, это был маленький шажок к прекращению войны. Нет-нет, он не питал глупых иллюзий. С таким остервенелым врагом, как горцы, все так быстро закончиться не могло, но… Но ведь у всего есть конец.

Все, в лодку сел и забыл он про встречу. Больше она мысли его не занимала. Поэтому и бесполезны были все усилия племянника. Дядя про дела купеческие больше не думал, а думал он теперь только о жене и ее любовнике. Ему предстояло принять решение. Дело было не простое, и решение простым не выходило.

* * *

Когда он вернулся домой, уже стемнело. Никого к ужину звать не стал. За столом с ним были лишь жена и госпожа Ланге. Бригитт что-то пыталась говорить про домашние делам, но он ее не слушал, и почти не отвечал ей, просто ел. Бригитт тоже замолчала. А он продолжал есть, изредка поглядывая на жену. Так в тишине ужин и прошел. А как прошел, госпожа Эшбахт встала и, сухо попрощавшись, ушла, оставив госпожу Ланге и Волкова вдвоем. Кажется, Бригитт этого и ждала, ей не терпелось что-то ему сказать. Но Волков, глядя вслед жене, что поднималась в покои, негромко спросил у нее:

— Когда у госпожи Эшбахт лучшие дни для зачатия?

— Лучшие дни? — переспросила Бригитт. Кажется, этот вопрос застал ее врасплох, но она тут же нашлась. — Так на той неделе у нее была кровь, значит, уже для зачатия дни хорошие.

Он все не мог никак принять решения, что же ему делать с женой и ее любовником. Как это ни странно, но жену ему бы даже жалко, она была тут одна, в чужом для нее доме, с чужими для нее людьми. И была у нее одна Бригитт, на которую, как Элеоноре казалось, она может положиться. Да, а на Бригитт как раз ей полагаться было нельзя.

— Сегодня я к вам не приду, — сказал Волков госпоже Ланге.

— К жене пойдете? — Бригитт была, кажется, даже удивлена его решением.

Волков не счел нужным отвечать на этот вопрос, а красавица подождала ответа и, не получив его, полезла себе под юбки и на стол перед кавалером положила пачку исписанных бумаг.

Положила и замерла, ничего не поясняя ему. А ему и не нужно было пояснять, он взял их, небрежно посмотрел, читать не стал, бросил их обратно на стол и спросил:

— Это письма фон Шоуберга к моей жене?

— Да, господин, — говорила Бригитт и, кажется, она была очень довольна собой.

А Волков вдруг разозлился:

— Я же велел вам не трогать их пока, — тихо и сквозь зубы выговаривал он ей.

— Я… Я положу на место, она не заметит, что их брали, — растерянно говорила Бригитт.

Да, кавалер был зол, и не только из-за того, Бригитт его ослушалась, а еще и из-за того, что Бригитт… предавала свою подругу, сестру или кем там ей доводилась Элеонора Августа.

Но не взять письма он не мог, не мог он их оставить, не прочитав. Да и кто бы мог устоять на его месте, он поднял бумаги и начал читать одно письмо за другим.

Как он думал о Шоуберге плохо, так еще хуже начинал думать о нем после каждой прочитанной строчки. И каждая новая сточка стала менять его отношение и к Элеоноре. Теперь она не казалась ему такой уж несчастной и одинокой. Вся жалость к этой женщине пропала уже после первого письма.

То, что любовники ненавидели его, это и так было ясно, но то, что Шоуберг в письмах над ним смеялся, выдумывая ему презрительные прозвища, терпеть было не просто. Он едва сдерживался, чтобы не разбить стакан об стол. И еще более обидным оказалось то, что, судя по всему, и жена над ним смеялась в ответных письмах, которые Волкову были недоступны. Но и по тем бумагам, что сейчас он держал в руках, кавалер понимал, они его призирают, надсмехаются над ним.

А еще они собираются его убить.

Он дочитал до конца все бумаги и нашел в себе силы не сделать чего-либо глупого. Волков даже похвалил себя за такую выдержку.

Наконец он спокойно положил бумаги на стол и поднял глаза на Бригитт. Красавица смотрела на него, не отрываясь, и в ее взгляде он находил и сочувствие, и понимание, и жалость. Она положила свою руку на его руку, стала гладить нежно. Едва заметно прикасаясь своими изящными пальцами к его тяжелой, словно каменной руке. А Волков вдруг подумал, что она очень красива, ее зленые глаза так добры, добры… И тут он словно книгу открыл и прочел в ней о том, о чем не знал до последней секунды.

За зеленью прекрасных глаз Бригитт пряталось глубокое коварство, живой ум и удивительная, присущая только женщинам хитрость.

Волков удивился, как он этого раньше за ней не замечал. Кавалер захотел узнать, что же эта женщина задумала. Он поднял ее руку, поцеловал красивые пальцы и спросил у нее:

— Так что же мне делать, госпожа Ланге?

— Убить, — сразу ответила она. — Чего же еще делать, когда вашу честь задели?

— Убить? — Волков хотел знать, что она думает. — Кого убить?

Теперь он ее видел по-другому, это все благодаря письмам. Неспроста она ослушалась его и взяла их. Она думала, что письма его разозлят, подтолкнут туда, куда ей нужно. Осталось только узнать, куда она собиралась его подталкивать.

— Так кого же мне убить? — повторил он, видя, что Бригитт раздумывает.

— Шоуберга, кого же еще, — наконец ответила красавица. — Он вам бесчестье доставляет.

Нет, не дура эта рыжая красотка. Он думал, она скажет, что убить нужно обоих: и Шоуберга, и Элеонору. Но она не глупа. Хотя Волков был уверен, что Элеонору Бригитт ненавидит намного больше, чем шута графа.

— Думаешь, легко это? — спросил кавалер.

— А чего же сложного? — искренне удивилась госпожа Ланге.

— Так расскажите, мне интересно, — спрашивал Волков, все еще не выпуская ее руки.

— Просто все. Завтра скажете за завтраком, что уезжаете на несколько дней. Хоть куда, по делам. А меня пошлите в город за какой-нибудь безделицей, хоть за вином. Элеонора обрадуется и Шоубергу письма писать станет. А я отвезу ему письмо и уговорю его приехать сюда, пока вас нет. Скажу, что тут сядем втроем да все дела и обсудим.

— Дела? — не понял Волков.

— Ну, как с вами быть, решим. Они, вроде как, меня о чем-то просить хотят. Так его уговорю, чтобы приехал. И день ему назначу.

— А… — теперь он понял, о чем она.

— Вот, а вы уж ждите его, людей у вас там сколько, легко его убьете, — продолжала Бригитт. — Убейте да киньте в кусты, волки его и растащат за неделю, никто подлеца и не найдет боле. Был, да сплыл шут графский. Волки съели, авось, не первый кого они кушают.

Она закончила и, кажется, была довольна и горда своей придумкой.

Волков только теперь отпустил ее руку. Думал он о глупости своей, о том, что до сих пор не мог разглядеть в Бригитт такого ума и хитрости.

— А вы уверены, что сможете уговорить Шоуберга приехать?

— Господин мой, я постараюсь, я все сделаю, чтобы вам угодить, — обещала Бригитт.

— Ну, что ж, так и поступим, — не то, что бы эта затея ему нравилась. Но после прочитанных писем ничего другого он не хотел так горячо. Даже победить горцев не так желал. — Убьем негодяя.

Он поднялся.

— Убьем, господин мой, — с радостью согласилась Бригитт.

Она тоже встала.

— Письма пока положите на место, но потом они мне понадобятся, — он поцеловал ее в щеку и пошел наверх. — Спокойной ночи, госпожа Ланге.

— Господин мой, а вы разве не в мою спальню пойдете? — спросила Бригитт.

Волков остановился на лестнице, поглядел на нее. Красавица стояла у стола с бумагами в руках, и вид у нее был удивленный, растерянный.

— Вы же сами сказали, что сейчас у госпожи Эшбахт хорошие дни для зачатия, — ответил он.

— Так и есть, запамятовала я, — вспомнила она и сделала глубокий книксен с поклоном.

* * *

А жена, кажется, делала вид, что спит, и как только он разоблачился и стал к ней прикасаться, так перестала претворяться и стала в обыкновении своем причитать и отнекиваться. Но он был неумолим в настойчивости своей, хоть обладать этой женщиной ему вовсе не было охоты. А ее стоны, причитания и упреки раздражали, вызывали гнев, который ему приходилось гасить в себе, так это бесконечное нытье и гнев его еще и крепкому телу мешали. Но ему нужен был наследник. Ему нужен был наследник и ничего ему не должно стать помехой в этом деле. И кавалер сдерживал в себе злобу, старался не слушать причитания и ругань, старался не видеть слез. Ему нужен был наследник. Все! И пусть госпожа Эшбахт потерпит его общество.

Когда дело было кончено, она отвернулась от него и накрылась периной, он тоже не сказал ей ничего, но злоба клокотала в нем.

Даже сегодня эта женщина унижала его своими стонами, слезами и нытьем. Даже в малом не могла терпеть она его и выказывала свое пренебрежение мужем, хотя в благосклонности супружеской был ее долг перед Богом и людьми.

Больше не было у него к ней никакой жалости, никакого сочувствия. А была эта все еще всхлипывающая рядом баба ему чужда до невыносимости. Так неприятна, что он встал, взял одежду и вышел из опочивальни. А иначе от ярости, он мог бы не сдержаться и разбить ей лицо тяжеленным солдатским кулаком после очередного ее тяжкого проклятого стона или жалостливого всхлипа. Страдалица чертова.

Прошел по дому и постучал в дверь покоев Бригитт. Та словно ждала за дверью, стояла уже с лампой в тонкой нижней рубахе, простоволосая, была рада ему. И не собиралась этого скрывать.

— Господин мой, — она обвила его рукой за шею, стала целовать.

— Погодите, Бригитт, я просто спать пришел, — сказал он.

— Конечно-конечно, идите в мою постель, — сразу сказала она и повела к своей кровати.

Кровать у нее была узкая, не то, что в его спальне. Красавица была рядом, прикасалась к нему, была она горяча, как печка, жарко с ней было лежать под перинами. Она прислонялась к нему, гладила его по лицу и целовала. И шептала при этом:

— Спите, мой господин, спите. Жарко вам, так я откину перину.

— Бригитт, — произнес он, перед тем как заснуть.

— Что, господин?

— Я убью Шоуберга, убью свинью.

— И поделом псу, пусть не зарится на чужое, — сразу ответила госпожа Ланге. — А то он, небось, ваше поместье уже под себя примеряет.

— Ты уж уговори его, чтобы он приехал.

— Уговорю господин, уговорю, они с Элеонорой мне верят. Не волнуйтесь, спите, мой господин.

Глава 36

Утром, еще до завтрака, что-то бахнуло невдалеке. Волков удивленно уставился на Максимилиана.

— Капитан Пруфф. Вчера вечером порох привез, видно, решил поучить людей своих, — сразу догадался тот.

— Болван, он что, на околице палит? — выругался Волков, он не хотел, что бы все купчишки, что приезжают в Эшбахт, знали про его пушки, эдак, и горцы про них узнают через три дня. — Ступайте, найдите его и скажите, что бы отъехал подальше от деревни.

Роха никогда так близко свои учения не проводил, он забирался в один большой овраг на востоке от Эшбахта и там упражнял своих людей в построениях и стрельбе, иной раз за день расстреливая пол бочонка пороха, но об этом мало кто знал. А это старый дурень… Еще бы прямо у дома его стрелять бы начал.

Жена спустилась к завтраку, как и обычно, едва удостоив приветствием и его, и госпожу Ланге. Ей, кажется, было все равно, где ночевал муж, а может, она и не знала, что он не спал сегодня в своей постели. Все было как обычно.

И когда дворовая баба стала носить еду на стол, кавалер сказал:

— Я уеду на несколько дней, может, на пять дней, а вы, госпожа Ланге, сегодня езжайте в Мален, купите мне вина.

— Какого вина купить, господин? — спросила Бригитт.

— Токайского, — ответил он.

— Хорошо, у нас еще и базилик закончился, — произнесла госпожа Ланге, — как позавтракаю, так и поеду.

А госпожа Эшбахт так вся в лице переменилась. Кажется, заторопилась куда-то, кажется, и завтрак ей не нужен. Она что-то шепнула Бригитт, вышла из-за стола и пошла наверх.

— Пошла письмо писать, — прошептала Бригитт.

Он ждать жену не стал, ушла и ушла, завтракал без нее. И Бригитт тоже ела, хотя и не так, как обычно, почти без аппетита, Волков понял, что красавица немного волнуется. Когда он выходил из-за стола, так он украдкой сжал ее руку, ободрить хотел, чтобы она не волновалась. Оставил ей денег в талер мелочью, а на выходе сказал:

— Увалень, поедете с госпожой Ланге в город.

— Как пожелаете, кавалер, — ответил тот.

Он видел, что Бригитт все еще волнуется, ему хотелось ее обнять, но это было невозможно при людях, он только поглядел на нее и вышел.

Сначала они с Максимилианом поехали на окраину Эшбахта посмотреть, как строятся бараки. Архитектор был молодец, строил быстро. Они с ним раскланялись, но лезть к нему с разговорами Волков не стал, занят человек.

— А где Роха сейчас? — спросил он у Максимилиана.

— Каждый день в овраге порох изводит со своей бандой, — отвечал оруженосец.

— Поехали, посмотрим, как у него получается.

* * *

Овраг был недалеко от Эшбахта, вешние воды размывали его много лет, края в нем были пологи, а сам он широк. Там Роха и проводил свои учения. Удобное было место, что ни говори.

Сам Игнасио Роха, по прозвищу Скарафаджо, сидел на пустом бочонке из-под пороха, вытянув удобно свою деревяшку. В руке, видимо, вместо завтрака он держал большую глиняную кружку с темным пивом. Тут же стояли стол, кувшин и тарелка с вареными яйцами и хлебом. Волков был уверен, что тренирует Роха своих людей далеко не первый день, яичной скорлупы на песке и глине вокруг него было предостаточно. Два его сержанта Хельмут и Вильгельм занимались с солдатами, а Роха за этим наблюдал. И Роха, и сержанты сразу заприметили Волкова и Максимилиана, когда те появились на краю обрыва. Роха хотел встать, но кавалер жестом руки сделал знак: «Сиди там».

И стал спускаться вниз.

Появление господина внесло некоторую нервозность в ряды солдат.

— Аркебузиры, первый ряд, на линию, — звонко кричал сержант Вильгельм. — Второй ряд, заряжать аркебузы. Мушкетерам готовиться!

— Первая линия, фитили палить! — кричал молодой сержант Хельмут.

Первая полоска солдат с аркебузами стали на линию, подняли мушкеты и стали раздувать фитили, что были привязаны к их правым рукам.

— Целься! — орал Хельмут.

Волков подъехал к Рохе, не слезая с коня, протянул ему руку, тот привстал и пожал ее. Рукопожатие — знак расположения, кавалер хотел дать понять людям Рохи, что их командир — человек уважаемый.

— Порох пали! — прокричал сержант.

Один за другим покатились по оврагу хлопки, клубы серого дыма с резким шипением вырывались из стволов.

— Первый ряд, назад, оружие заряжать, второй ряд, на стрельбу! — командовал Вильгельм.

Волков смотрел, как рассеивается серый дым, и там, за дымом, он видел вбитые в глину темные колья. Кое-какие из них белели свежими надломами и выщерблинами.

— Кажется, кот-то попал, — произнес Волков, разглядывая колья.

— Болваны, — махнул рукой Роха. — Столько пороха уже перевали, а они все едва попадают, — но он тут же успокоил кавалера, — но раньше вообще не попадали.

Волков подумал, что попасть в кол в человеческую руку толщиной с тридцати шагов не так уж и просто. В общем, не так плохо солдаты и стреляли.

— Порох пали! — кричит Хельмут.

Снова залп покатился по оврагу. Снова поплыл темно-серый дым.

— Мушкетеры, первый ряд, на линию, — командовал Вильгельм.

— А у тебя что, оружия на всех не хватает, что ли? — удивился кавалер, разглядывая шеренги солдат.

— Здравствуйте, проснулись они! — язвительно говорит Роха. — Иной раз думаю, что ты совет собираешь, а то, что тебе на нем говорят, не слушаешь. Я ж тебе сто раз говорил, мушкетов у меня сейчас сорок два, аркебуз пятьдесят шесть, двенадцать арбалетов. А народа сто тридцать шесть человек.

— Много ты набрал народа.

Волков смотрел на солдат Рохи. Первые, те, что пришли с ним из Ланна, уже пообтесались, уже и в стеганках были, что достались им после ярмарки и сражения на реке, и в шлемах были, а кое-кто и в кирасах. И обувь у них хорошая была. Они и были с мушкетами. А те, что привел Роха совсем недавно, и на солдат похожи не были. Кому-то достались старые поношенные стеганки, и все, обувь — рвань, одежа такая, что мерзли они, стоя на осеннем ветерке.

Волков был недоволен видом новых солдат.

— Что, разогнать лишних? — спрашивает ротмистр.

— Нет, пусть будут, а ты чего им обувь не купил, я ж денег дал.

— Целься! — орет Хельмут.

— Завтра собирался их в город вести, там все и купить. И обувь, и, может, еще на одежку кому хватит. Заодно и посмотреть, как они на скором марше идти будут, не будут ли падать. Хотел без обоза идти, но с оружием и порохом.

— Хорошая мысль, ты их не жалей, особенно новых, пусть Хилли и Вилли им поблажек не дают.

— Порох пали! — орет Хельмут.

Глухие и мощные выстрелы проносятся по оврагу. Это не аркебузы, это мушкеты, и даже дыма от них, вроде как, больше.

— Второй ряд на линию, первый назад, заряжаться!

— Жаль, мушкетов мало, — говорит Волков, глядя, как солдаты пристраиваются.

Мушкетеры все делают проворнее, движутся, меняются местами на линии, заряжают мушкеты быстро. Сразу видно, эти уже неоднократно все это делали, уже в привычку движения у солдат входят. Это хорошо.

— Так я все, что были у кузнеца, забрал, он говорил, что если ему ученика нанять и покупать уже кованые заготовки, так будет делать два мушкет за неделю, — сказал Роха.

— Знаешь, что, — говорит Волков задумчиво, — ты завтра солдат в город не води.

— Нет? — удивляется Скарафаджо.

— Нет. Ты мне тут понадобишься.

— Я? — снова удивляется Роха.

— Ты-ты, — говорит кавалер. — Кто у тебя лучшие стрелки?

— Хилли и Вилли, они уже поднаторели. Лучше них никого нет, — сказал ротмистр. — С тридцати шагов в кол две из трех пуль кладут.

— Отлично. И еще четверых возьмешь, на дело одно со мной пойдете.

— За оборотнем, что ли? — с опаской интересуется Роха.

Волков смотрит на него нехорошо, не отвечает.

— Я просто интересуюсь, как одеваться, кирасы, шлемы брать? — поясняет Скарафаджо. — Как на войну идем?

— Да. Все брать, идем, как на войну.

— Целься! — кричит сержант Хилли.

— Значит, нашел ты зверя? — спрашивает Роха.

— Может быть, — уклончиво отвечал Волков.

— Порох пали! — орал молодой сержант.

И снова загрохотали выстрелы в овраге.

Не хотел кавалер брать своих людей из выезда на это дело. Он собирался просто убить Шоуберга, просто взять и убить без лишних церемоний. А всем этим юношам из хороших семей такое ни к чему. Они еще носы воротить будут. Особенно такой, как фон Клаузевиц. Посчитают это убийство унижением своего достоинства, пятном для их чести.

Нет, тут ему был нужен такой, как Роха. Это был простой солдат, хоть и хвастался всем, что он идальго. Но если надо будет, так горло кому угодно перережет без всякой этой глупой чести, и плевать ему на всякое достоинство. А уж приказать пальнуть из мушкета, так это для него как пива выпить полкружки. Да, лучше Рохи на это дело никто не подходил. С ним он и пойдет. С ним, а не с Максимилианом или фон Клаузевицом.

— Хорошо, Фолькоф, — сказал Роха, — что бы ты там ни задумал, я буду с тобой.

Это были как раз те слова, что кавалер и хотел от него слышать.

— А ну, Хилли, Вилли, — заорал Роха, — гоните их копать пули.

— Копать пули? — удивился Волков.

— Да, я велел им выкапывать пули из песка и глины за кольями. Не то мы тебя еще и на пулях разорять будем, — похвастался придумкой Скарафаджо.

— И много пуль вы так откапываете?

— Не очень много, но половину, думаю, откапываем, часть из них еще и не расплющена, еще разок стрельнуть ими можно.

— Жаль, что порох откапать нельзя, — сказал кавалер.

Дорого стоил порох.

— Порох! — Роха засмеялся. — Нет, дорогой мой кавалер. За порох тебе придется платить сполна.

— Мне за все приходится платить сполна, — ответил ему Волков и поехал из оврага.

* * *

— Кавалер, — окликнул его Максимилиан, когда они выехали из оврага и уже направлялись к Эшбахту.

— Что?

— Я слышал, что вы с ротмистром и его людьми собираетесь ехать за зверем?

— И что? — неохотно ответил кавалер.

— А нельзя ли мне с вами?

— Зачем вам? — рассеяно спросил Волков.

— Хочу с ним поквитаться.

— Думаю, что с таким зверем, за которым я поеду, вам квитаться еще рано.

— Рано? — удивился оруженосец, в его голосе звучало непонимание.

Волков посмотрел на него осуждающе, но ничего не ответил, а Максимилиан больше ничего и не спрашивал.

Глава 37

Вечером приехала Бригитт, едва до темноты успела. Карета въехала во двор, еще остановиться не успела, как она уже дверь открывала. Волков по случайности тут же во дворе был и увидал рыжую красавицу. И увидал ее не такой, какой привык видеть. Он ее видел, но она его нет. Дверь кареты она распахнула сама, а прямо перед ней лужа, не сошедшая еще после дождя, а на ней платье, хоть и не любимое — драгоценное, но тоже хорошее и новое, жаль подол пачкать, она и крикнула:

— Увалень, руку-то дайте мне.

Властно крикнула, строго.

А Александр Гроссшвюлле еще только с коня слезал, так госпожа Ланге поморщилась от досады из-за его нерасторопности и мужика дворового, что рядом был, позвала:

— Ну, что пнем встал, не видишь, что ли, сюда ступай, помоги сойти.

А в голосе звон железный, не у каждого мужа такой.

Мужик кинулся ей помогать, да неловкий был. Побоялся ее ухватить как следует да снять с подножки кареты, госпожа подол в луже и намочила. Бригитт отчитала его, дурака криворукого, чуть по щекам не дала. И лицо ее не было мягким и добрым, было оно, хоть и красивым, но злым. И глаза ее, такие ласковые обычно, стали глазами голодной и хищной кошки. Смотрит с прищуром, у мужика от взгляда такого душа в пятки. Стоит, лопочет оправдания. А она уже не смотрит на мужика, она Волкова увидала. И сразу другая Бригитт, сразу покорная и послушная, господина чтущая, сразу ноги ее в низкий книксен скрестились, голова в долгий поклон опустилась. И ничего, что подол в луже, ничего.

Поднимается — другая женщина. От злой кошки и запаха не осталось. Щеки алые, глаза как у лани, на него смотрят, любуются им, не налюбуются. И говорит она ласково ему голоском своим нежным:

— Господин, все, как велели вы, сделала, вина вам привезла токайского. И всех, кого надобно, видала.

— Пойдемте, — говорит Волков, ему не терпится все знать.

— Человек, из кареты вино возьми, на кухню неси, — говорит госпожа Ланге и спешит за Волковым, поднимая промокшие понизу юбки.

— Ну, отвезли письмо от Элеоноры этому… — спросил кавалер, когда они остались одни в прихожей зале.

— Отвезла, и переписала все для вас. И то, что он ей послал, тоже переписала, все здесь, у меня, — она похлопала себя по животу.

— Говорили вы с ним о поездке в гости?

Этот, именно этот вопрос волновал его больше всего. Отважится ли проклятущий Шоуберг ехать к его жене, как только он отлучится, отважится ли его жена принимать гостей в его отсутствие.

— Наглый он, как сказал ему, что вы дом покинуть думаете, так он сегодня со мною ехать хотел, — радостно сообщила госпожа Ланге. — Едва отговорила наглеца, сказала, что вы только завтра поутру уедете. Так он еще посмел смеяться над вами. Говорил, что вашу постель ему проверить пора.

Вот оно как. Злоба хладная залила сердце кавалера. Значит, постель он его проверить хотел. Ну, теперь по-другому уже никак. Иначе, кроме как убийством подлеца, дело это разрешить ему не удастся. Не получится по-другому, и пусть он хоть трижды будет придворным графа. Он должен сдохнуть.

А как по-другому? Как жену одну оставить, когда вокруг такие мерзавцы рыщут? Ждут его отъезда.

Как на войну ехать? Как воевать, если ты думаешь все время: а не проверяет ли такой подлец твою постель? И не сядет ли ублюдок этого подлеца на твое поместье вместо твоих детей?

Если и были в нем какие-то еще сомнения, если и хотел поначалу он как-то завершить это дело без крови, то теперь-то уже без крови как? Рука его левая на эфес меча легла. Только не стал бы он меча о поганца марать, будь он тут, зарезал бы свинью стилетом. Пять-шесть ударов, но не в сердце, в брюхо, чтобы свалился, но сразу не подыхал. Чтобы бледнел с каждым часом, чтобы дышал все реже, чтобы исходил своею поганой кровью до утра. А впрочем, нет, будет все по-другому. Нечего ему мараться.

Снова мрачен он был: как мысли о жене, так ангелы печали и ненависти одолевали его. Он голову опустил и смотрел на все исподлобья, не видел ничего вокруг, только думал одно и то же: «Что ж, для людей Рохи будет завтра работа».

Каждому за добрый выстрел по талеру даст он. И бросит этого мерзавца в кусты, пусть его поганый труп волки жрут и птицы, иного Шоуберг не заслуживает.

— Спасибо, госпожа Ланге, — наконец сказал он холодно и пошел в обеденную залу.

Может, и не такой малой благодарности ждала красавица. Но о большем просить не стала. Подумала она, что еще подождет свою награду.

За ужином он почти не ел ничего, только пил, так был мрачен, что даже жена это заметила. Но после ужина все равно пошел в спальню с женой. Ненависть, злость, презрение — то все эмоции. Он сколько душе угодно мог презирать эту женщину, но ему нужен был наследник. И он все для того делал, он брал свою жену и думал о том, что завтра устроит засаду ее любовнику. Может, от этого, видя его взгляд, полный холодного презрения, она не причитала и не плакала, а сносила его страсть безропотно в этот раз.

* * *

Еще небо не стало светлым, утро едва пробиралось сквозь осеннюю серость, как на дворе уже был Роха. С ним были сержанты Хельмут и Вильгельм, а с ними еще четыре человека.

Все при мушкетах, в панцирях и шлемах.

— Мои лучшие стрелки, — сказал Роха, увидев, что Волков рассматривает солдат.

— Максимилиан, — крикнул кавалер.

— Да.

— Всем им лошадей, — он указал на солдат, — мне сделайте гнедую, она спокойная.

— Кавалер, может, и меня возьмете? — попросил оруженосец на всякий случай, вдруг получится.

— Выполняйте, что вам велено, — холодно ответил Волков и пошел в дом завтракать.

— Да, кавалер, — поклонился ему Максимилиан.

* * *

Завтрак ему так же пошел, как и вчера ужин. Едва смог он съесть вареное яйцо, запить его теплым молоком с медом. Жена сидела тихая, а вот Бригитт так ерзала на кресле, словно угнездиться не могла. Кулачки свои сжимала над тарелкой. Тоже волновалась, глядела и глядела на кавалера. И, как и он, почти не ела ничего.

Волков хотел уже вина попросить, но тут пришел Максимилиан и сказал, что кони оседланы. Волков отодвинул тарелку и пошел к себе одеваться. На улице холодно уже было. Он надел рубаху шерстяную, грубую, теплую. Такие же, но только из худшего сукна мужики носят. Но сейчас именно такая ему и нужна была. Поверх рубахи кавалер надел свой новый «тайный» колет, тот, что сверху изящен и красив, а изнутри крепок, как железо. Потому крепок, что под дорогой материей была тонкая и крепкая кольчуга. Застегнул пуговицы, подошел к зеркалу. Колет отлично сел на него. Кирасу и другой доспех он брать не собирался, авось, не воевать шел, шел охотиться на вора поганого. Поэтому колет пришелся кстати. Он также надел перчатки, которые тоже были с кольчугой внутри. Тоже хороши были. Сверху черная замша дорогая, а под ней тончайшее, абсолютно не мешающее руке кольчужное плетение. Он сжал и разжал кулаки — перчатки сидят отлично. Серебряную цепь с гербом Ребенрее, которой наградил его герцог, берет черного бархата, позолоченный эфес меча, шоссы, панталоны, сапоги, великолепная шуба из тех, что захвачена была на ярмарке. Сапоги, правда, не самые роскошные надел, грубые, те, что с большими каблуками. Эти сапоги лучшие для езды верхом. Еще раз поглядел на себя в зеркало.

Хорош, не к чему придраться. Он разглядывал себя в зеркало и надеялся, что Шоуберг сразу не сдохнет, что перед смертью он увидит того, кто приказал его убить. Нет-нет. Не сам убил! Не сам! В том много чести будет подлецу. Приказал убить! Убить, как убивают пойманного вора, как бешеную собаку или как свинью.

Обычно он одевался просто, как солдат. Если тепло, то простой колет, если холодно, то нет ничего лучше крепкой солдатской стеганки, на плечах и боках обшитой войлоком. Разве что только шуба может быть теплее. Но стеганка много удобнее.

Носил он удобные, простые сапоги с большими каблуками, которые так цепко держат стремя во время долгой езды верхом. Сапоги, а не изысканные туфли. Зачастую мужицкие штаны предпочитал он благородным шоссам. Может, поэтому жена упрекала его в низкородстве, называла его солдафоном. Ей, привыкшей к роскоши придворных кавалеров, его повседневный вид претил. Хотя, конечно, не поэтому. Точно не из-за одежды.

А теперь он выглядел роскошно, ничем не хуже, чем его соседи барон фон Фезенклевер и барон фон Дениц. А шуба его, может, была даже лучше, чем у них. Его-то шуба была из соболя. Так и спустился он из верхних покоев в обеденную залу.

И жена, что занималась, привычным ей рукоделием, и госпожа Ланге, что сейчас оказалась тут вопреки делам, обе смотрели на него с удивлением.

Не привыкли они видеть его таким. Волков прошел и сел в свое кресло, ему нужно было сделать неприятное дело, дальше тянуть он его не хотел, ему это было в тягость. И поэтому он начал:

— Госпожа Эшбахт…

Элеонора Августа почувствовала по холодному тону его и по важному его виду, что разговор будет сейчас серьезный, и отложила рукоделие.

— … давно уже известно мне, что состоите вы в подлой связи с шутом вашего батюшки, с неким Шоубергом.

— Что… Что вы такое говорите? — пролепетала Элеонора Августа.

— Не лгите мне и не изворачивайтесь, — строго произнес кавалер. — Я все знаю.

Госпожа Эшбахт поглядела на замершую госпожу Ланге. Та стояла у стола, чуть поодаль от нее, лицо Бригитт было удивленным и даже испуганным. Видно, и для нее этот разговор был неожиданностью. Сама она не шевелилась, кажется, даже не дышала.

— Я не понимаю о чем вы? — наконец с вызовом сказала Элеонора Августа. — То все глупые наветы, я уже и не помню, когда видела господина фон Шоуберга.

— Значит, не видались с ним давно? — зловеще переспросил ее кавалер. — Что ж, может, вы с ним и не виделись, с последней вашей встречи в замке вашего отца, но письма вы ему пишите постоянно.

— Вздор! — Элерона Августа вскочила. — Навет и вздор!

Женщина покраснела, она смотрела на мужа и просто пылала, словно ее поймали на низком и постыдном поступке.

— Навет? — Волков усмехнулся, ему ее сейчас даже жалко не было. И он сказал твердо. — Госпожа Ланге, ступайте в покои госпожи Эшбахт и возьмите бумаги, что лежат в сундуках у нее.

— Не смейте, Бригитт! — воскликнула госпожа Эшбахт. Повернулась к кавалеру и заговорила возбужденно. — Неужели вы осмелитесь? Это низкий поступок даже для вас!

Бригитта с ужасом смотрела на него и не двигалась.

Волков опять усмехнулся, его начинала забавлять эта ситуация. Наглость его жены не знала пределов.

— Ступайте, госпожа Ланге, ступайте, и принесите мне бумаги, что лежат в сундуках госпожи Эшбахт.

— Я сама пойду, — воскликнула Элеонора Августа и стала выбираться из-за стола.

— Остановитесь, — рявкнул Волков и ударил рукой по столу, — я запрещаю вам двигаться. Идите, госпожа Ланге, и принесите мне бумаги.

— Не делайте этого, Бригитт, — прошептала Элеонора Августа.

— Принесите мне бумаги, госпожа Ланге, не то я велю моим людям их принести, неужели вы хотите, что бы мужчины капались в сундуках госпожи Эшбахт.

Бригитт колебалась, и тогда Волков повысил голос:

— Ступайте, госпожа Ланге, немедля, я приказываю вам.

Она поклонилась молча и пошла, а Элеонора Августа рухнула на свой стул, закрыла лицо руками и зарыдала. Но слезы эти не вызывали у кавалера жалости. Опять ему было скорее смешно, чем жалко.

Он еще ночью решил, что убьет Шоуберга, но скрывать этого не будет. Скрывать это низко, ему скрываться нет нужды, не вор он. Наоборот, он всем об этом заявит. Пусть все знают о том, что кавалер Фолькоф приказал убить этого подлеца. И для этого ему и нужны были письма Шоуберга.

Бригитт, наконец, спустилась в обеденную залу, неся пачку знакомых Волкову бумаг. Молча положила письма пред ним на стол. Да, это были те самые письма.

— И что вы собираетесь с ними делать? — оторвала руки от заплаканного лица Элерона Августа. — Отвезете их отцу, чтобы он судил его, или, может, отвезете их вашим любимым попам, чтобы просить развода?

— Зачем мне это, мне не нужны чужие суды: ни мирские, ни церковные. Здесь, в Эшбахте, я сам сеньор, сам судья, — отвечал кавалер, улыбаясь ей. — Я сам вас осужу и повешу на воротах.

— Вы… — глаза Элеоноры округлились, она не могла поверить в это. — Вы не посмеете казнить женщину.

— Отчего же? — он вдруг резко встал, и на его лице и тени благодушия не осталось, он стал страшен, лицом стал темен. — Видно, вы не слыхали о прозвище моем, не знаете того, с кем делите стол и постель. Так узнайте, кличут меня Инквизитором, но не потому что я сан святой имею или Святому Розыску служу, а потому, что я уже жег подлых бабенок, — он произносил эти слова, тщательно выговаривая их, — казнил их огнем еще до того, как меня святые отцы к себе в Розыск пригласили. Неужто думаете, вас не казню? Вы, наверное, уже по одежде моей поняли, что дело серьезно, ведь не часто я так одеваюсь, поняли уже, что собрался я вас судить.

— Вы не посмеете, — прошептала Элерона Августа, — я дочь графа, я из дома Маленов, весь мой дом на вас ополчится.

— Дом ваш? — говорил он все так же холодно. — Я кантонов горских, и тех не боюсь, хотя знаю, что они никого в плен не берут, вы и вправду думаете, что я семьи вашей испугаюсь?

— Все будут против вас, все, и церковь тоже, — шептала она в ужасе. — Не смеете вы меня судить.

— Все будут против меня? — он, наконец, успокоился и снова опустился в кресло.

Элеонора Августа до сих пор держалась за край стола, чтобы не упасть, она была бледна и голова ее кружилась. Как супруг ее сел, так и она хотела сесть, ноги ее не держали, но Волков ударил по столу ладонью:

— Не дозволяю вам сидеть, стойте!

— Я… Я Элеонора Августа фон Мален, — прошептала она, — я не буду стоять, когда вы сидите.

— Будете стоять, пока я вам велю, — рычал Волков, — вы, Элеонора Августа фон Мален, отравительница. И вы будете стоять в моем доме, пока я не дозволю вам сесть.

Она раскрыла рот, словно не хватала ей воздуха, словно вода кругом, и нечем ей дышать.

В доме висела гробовая тишина, госпожа Ланге тоже словно не дышала, дворовые люди не шевелились в кухне, даже кони за окном, и те не храпели и не звенели уздой.

— Это… Это неправда, — наконец произнесла Элеонора Августа. — Это не правда, я не отравительница. Вы на меня наговариваете. Пусть люди решат, так ли это… Пусть суд меня судит. Люди, а не вы…

— Люди? — Волков засмеялся. — Все дураком меня считаете, думаете, суд графства Мален судить вас будет? Суд с вашими судьишками, что вашему батюшке руки целуют? Нет, я попрошу сюда Священный Суд Инквизиции, — он наклонился к ней и сообщил радостно. — Святые отцы судить вас будут. Такого суда вы хотите?

И, чтобы вы знали, по закону земле Ребенрее отравителя казнят через варение в кипятке.

Элеонора Августа покачнулась, схватилась за грудь, глаза ее были раскрыты широко, смотрела она на мужа, и в глазах был ужас. Не подхвати ее госпожа Ланге, так упала бы она мимо кресла. Бригитт усадила ее, а Волков с удивлением заметил, что в красивом лице Госпожи Ланге и намека на жалость нет. Презрение, злорадство, холодность — все, что угодно, но только не жалость. И подхватила она ее не из дружелюбия, а больше по привычке.

— Успокойтесь, госпожа Эшбахт, — наконец произнес Волков. — Никакого суда не будет. Госпожа Ланге, принесите супруге моей пива.

Бригитт быстрым шагом ушла на кухню, а Элеонора смотрела и, кажется, не верила ему.

— Благодарите Бога, и помните, я прощу вас и больше в том не упрекну, вас я не виню, во всем виноват шут вашего батюшки, и коли вы свой супружеский долг обязуетесь выполнять, — продолжал кавалер, — то все меж нами впредь будет хорошо.

И тут она негромко, но так, что отлично слышал он, сказала:

— Леопольд фон Шобуерг никакой вам не шут, а человек благородный, он благороднее вас вдесятеро.

Больше говорить было не о чем. Он взял письма, что так и лежали перед ним, расстегнул колет и спрятал бумаги на груди.

Бригитт тем временем принесла пива, дала его Элеоноре. Та отпила пару глотков и поставила стакан на стол. Она подняла глаза на Волкова, и увидел он, что никакого согласия, никакого раскаяния в них нет. Так и смотрела она на него с ненавистью, как на врага. И ничего не говорила ему больше. Но в ее некрасивом лице и так он читал все мысли и чувства ее. И не было там того, что ему было нужно. И близко не было.

Кавалер встал:

— Что ж, пусть будет, как будет. И каждому пусть воздастся то, что должно.

Он вышел из залы и пошел во двор.

Глава 38

Он велел одного коня расседлать, а вместо него запрячь телегу, так и поехали они по дороге на север, на Мален. Роха ничего у него не спрашивал. Бородатый и одноногий старый солдат и сам был неболтлив. Молчит кавалер, значит, так надо, приедем — узнаем, зачем ехали. Но, как ни крути, а поговорить в дороге придется, ехать-то долго.

— Так что мне с лишними людьми в роте делать? — спрашивал Роха.

— А что с ними делать, почему они лишние? — рассеяно спрашивал в ответ Волков.

— Ну, как же, — удивлялся Скарафаджо, — ты же видел у меня в роте людей без оружия, может, их в роту Брюнхвальда перевести?

— А, ты про это? — вспомнил кавалер. — Нет, поедешь в Мален, купишь аркебуз, сколько нужно будет.

Он тут остановил коня. Стал оглядываться. Роха, а за ним и все остальные тоже остановись.

Два холма, макушки лысые у подножия чуть барбарисом поросли, и дорога рядом с ними извивается. Разъезженные лужи в колеях. Кустов мало, только на восточной стороне дороги. Отличное место для убийства.

— Отличное место, — повторил Волков уже вслух.

— Для чего? — спросил у него Роха, он просто так это спросил, он и так все понимал. Место было пустынное, тихое и мрачное.

— Для убийства, — ответил кавалер и достал из седельной сумки пистолет и зарядный мешок, что подарил ему епископ. Протянул все это сержанту Вилли. — Знаешь, как заряжать?

— Разберусь, господин, — ответил тот, беря оружие.

Пока он заряжал пистолет, кавалер произнес, все еще оглядывая местность:

— Здесь поедет один господин… Один мерзавец, мы его просто застрелим. Стрелять будете с холмов, но я выйду к нему на встречу.

Он указал на дорогу:

— Вот сюда, вот здесь я его встречу.

Вилли поднял глаза на холм, потом посмотрел на место, что указывал кавалер:

— Двадцать шагов, стрелять сверху, отличная позиция, любой из нас попадет этому господину в голову.

— Вы только мне в голову не попадите, — мрачно сказал Волков.

Солдаты приняли это за шутку и засмеялись.

— Телегу и коней за этот холм, — указал рукой Волков. — Хилли, бери двух людей, сядьте на том холме, мушкеты зарядите, но фитили пока не запаливайте.

— Да, господин, — ответил сержант и с двумя солдатами пошел на дальний холм.

— Хилли, — окликнул его Волков. — Это хорошие стрелки?

— Лучшие в роте, господин, — отвечал молодой сержант, обернувшись.

— Хорошо, — Волков повысил голос, чтобы его слышали все, — знайте, коли дело закончится так, как нужно, каждый получит по монете.

— А мне на тот холм, господин? — спросил сержант Вилли.

— Да, попадешь в верхового с того холма, если он будет стоять тут?

— Думаю, что попаду, господин, — отвечал Вилли. — Только вы его не загораживайте.

— В конце концов, убьем ему лошадь, так никуда он отсюда не денется, — сказал Роха, — не волнуйтесь, кавалер. — Он тоже огляделся. — Это отличное место для кладбища.

— Стрелять только как я подниму руку, не раньше, — крикнул Волков уходящим на холмы солдатам.

— Да, кавалер, — кричал ему Вилли.

— Да, господин, — кричал ему Хилли.

Холмы из размокшей глины скользкие, попробуй еще влезть на такой, если ты хром да еще в дорогущей шубе, которую не хочешь пачкать.

Пока залез — вспотел, хорошо, что надел грубые кавалерийские сапоги с большими каблуками. Подошва у них к тому же подбита гвоздями. Будь на нем сапоги дорогие, изящные сапоги с гладкой подошвой, что носят знатные люди, так, наверное, не смог бы влезть на холм.

Один солдат расседлал лошадь, внес на холм седло, накрыл седло сложенным потником. Получилось кресло какое-никакое. Волков сел, удобно вытянув ногу. Такое же кресло соорудили и Рохе.

Только они уселись, как Роха сказал:

— Эй, Хилли, пошли кого-нибудь к моему коню, там у меня фляга, забыл ее сразу взять.

Так и сидели они с флягой. Ничего, сидеть можно, грязно только было и сыро, но шубу не снять, ветерок ноябрьский весьма прохладен был.

Проехал мужик, вез бочку с чем-то. Он удивленно и с опаской поглядывал на господ, что сидели на холме. Но, узнав в них господина, успокоился, поклонился и поехал дальше в Эшбахт.

Во фляге у Рохи был портвейн, он всегда его пил. Дрянь, не столько для веселья и удовольствия, сколько для пьянства вино. Винцо забористое было, а он пьянеть не хотел, кавалер сделал всего пять или шесть глотков. Смотрел на север, туда, где кончаются его владения и начинаются владения графа. От этого места до поместья Мелендорф верхом, если не спешить, то за два часа доедешь. Учитывая, что это придворный шут, который ночи напролет таскается по кутежам и пьянкам, то встает он не с рассветом. И если он встал даже после утреней молитвы, то вот-вот должен появиться на дороге. Волков сидел и вычитывал часы.

Должен, должен он уже появиться. Но проехали два купчишки. Может, это один был с помощником, просто на двух телегах товары вез.

— Слушай, — заговорил Роха негромко, так чтобы солдаты и сержант не слышали, — а кого мы убиваем? Что за господин?

Волков мог бы не говорить, зачем Рохе знать про его семейные дела. Он бы не сказал ему из-за позора, как не хотелось бы ему поделиться своей бедой. Выглядеть обманутым мужем, ничтожным человеком и посмешищем ему очень не хотелось. Но Роха, все-таки, был его доверенным лицом и чтобы показать, как он ему доверяет, как ценит его, кавалер произнес:

— Это придворный графа. Любитель залезть под подол моей жены.

Рот Скарафаджо раскрылся, но ни единого звука оттуда не донеслось. Глаза были круглы от удивления.

— Я сказал жене, что уезжаю на несколько дней, так она ему писала, и он решил ее навестить.

— Ах, он ублюдок! — сказал Роха с такой яростью, будто это к его жене ехал любовник. — И ты всего на всего решил его застрелить?

— Да, — сказал кавалер и вздохнул. — Решил застрелить.

— Ты слишком добрый, Фолькоф! — говорил Роха с жаром. — Слишком добрый.

Волков посмотрел на него, и в его глазах Скарафаджо увидал вопрос:

— Давай возьмем его живым, слышишь, лучше не стрелять в него. Возьмем живым, разденем ублюдка и посадим на кол.

— На кол? — Волков даже удивлялся тому, как Игнасио Роха принял близко к сердцу его беду.

— На кол, на кол ублюдка, — повторил Роха скалясь в предвкушении, — я сам загоню кол ему взад, сам срублю, сам заточу и сам обжогу кол на огне, я знаю, как это делать, я знаю, как загонять кол в зад, чтобы он сразу не подох, чтобы покорячился на палке живым пару дней.

— На таком холоде он два дня не протянет, — разумно заметил кавалер.

— И черт с ним, вкопаем кол прямо тут на холме, чтобы все с дороги видели, как лазить под юбку госпоже Эшбахт. Пусть сгниет на этом колу, а ты не дозволишь попам его отпевать.

— Хорошая мысль, Скарафаджо, хорошая мысль, — задумчиво говорил кавалер, — только вот ублюдок этот из ближайшего круга графа. Граф с ним ужинает каждый день. Посадим на кол его шута, так он и обидится, хоть и родственник мне.

— Сволочь, — разочарованно выругался Роха то ли на графа, то ли на его шута.

— Так что придется его просто пристрелить, — не менее разочарованно произнес Волков.

Он хорошо видел и вблизи, и вдали. Глаза его не подводили практически никогда. Он еще не договорил свою фразу, как уже понял, что просто пристрелить фон Шоуберга, скорее всего, не получится. Роха что-то еще говорил ему, он его уже не слушал, он вглядывался вдаль, на север, где на дороге появилось темное, вернее, почти черное пятнышко.

Человек с обычными глазами мог сказать, что это кто-то едет. А Волков уже мог сказать, что это всадники, сколько их, он еще разглядеть не мог, но это были всадники, их было больше двух, и были эти всадники людьми благородными. Ни секунды он не сомневался, что один из них Шоуберг, ни секунды он не сомневался, что его отличный план уже не работает. Нельзя убивать кучу дворян, даже если они на твоей земле и один из них едет к твоей жене.

Он встал с седла, Роха, что-то еще говоривший, замолчал на полуслове. Он стал приглядываться, но видно не мог рассмотреть приближающихся всадников.

— Эй, Хилли, глаз у тебя молодой, что там увидел кавалер? — спросил он молодого сержанта.

— Там? — Хилли тоже стал вглядываться вдаль. — Там всадники, кажись, из благородных. Трое. Или нет… А, да, трое, трое их.

Теперь и Волков уже их разглядел. Их действительно было трое. Что за дурак! Как он мог не подумать об этом, это же было так очевидно. Этот ублюдок Шоуберг не поедет один. Нипочем один не поедет. Просто из соображений безопасности.

Эх! Ничего и никогда у него не выходило так, как ему хотелось бы. Так, как он задумывал. Всегда все шло не так.

Роха тоже встал:

— И кого из них убивать?

Волков не ответил ему, он присматривался и присматривался к подъезжающим всадникам, пока не сказал:

— Фитили запалите и спускаетесь чуть попозже за мной. Стреляйте только, когда крикну или подниму руку.

— Да в кого же, в какого из них? — в след ему кричал Роха. — Или всех бить? Что? Всех бьем?

Тем и хорош был Роха, тем и хорош, тем и отличался он от молодых, благородных господ, что были в его выезде, что плевать ему было, кто там, коли сказал бы Волков бить всех, так и бил бы он всех без всякого разбора и всякой жалости. За то и ценил его Волков.

Но сейчас кавалер не мог ему сказать, кого бить. Он и самого Шоуберга помнил плохо, а тут их трое. Надо было спуститься с холма, надо было увидеть их, различить, надо было решить, кого из них бить и бить ли вообще кого-нибудь. И кроме него никто бы этого не сделал.

И стал по скользкой глине Волков скатываться вниз, к своему коню.

Он не знал, что теперь делать, как быть дальше. Он жалел о том, что никогда и ничего у него не получалось так, как он задумывал.

И главное — худшее, что могло с ним сейчас произойти, кажется, происходило. Кажется, начинало сердце его биться намного чаще, чем нужно.

Кажется, начинал он волноваться от одной мысли о том, что сейчас он увидит лицо его. Сейчас он будет говорить с тем, кто за глаза оскорблял его, кто насмехался над ним, кто поносил его в письмах, которые писал его жене. С тем, кто раздевал его жену, укладывал ее на постель, кто раздвигал ей ноги.

Нет, он ничего не мог с собой поделать. От этих картин и этих мыслей, как ни пытался он это остановить, но наливался он лютой, холодной злобой. Такой сильной злобой, которая и рассудок на мгновение помутить могла.

И не было у него ни сил, ни способов бороться с этим всеобъемлющим чувствам. У него руки дрожали, когда он садился в седло. Дал шпоры слишком резко, конь так вперед рванул, что он едва не выпал из седла. Вот смеху-то было бы.

«Возьми себя в руки, дурак», — прошептал он, выезжая из-за холма на дорогу, и тут он вспомнил то, что успокаивало его хоть немного даже пред самыми тяжкими сражениями.

— «Отче наш, Иже еси на небесех, Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое…»

Да, это всегда срабатывало. Не сказать, что совсем успокаивало, но кое-что давало. Не зря он выучил еще в молодости эту молитву на непонятном еще тогда ему языке.

Теперь же, дочитав ее до конца он, нет, не успокоился, но взял себя в руки, как перед делом, перед боем.

Волков остановился на дороге и похлопал коня по шее:

— Ну, успокойся, тебе-то точно ничего не грозит.

И трое господ, что ехали к нему его уже увидали. Все трое смотрели на него пристально и, судя по их лицам, они не рады были его тут видеть.

Молодые красавцы, щеголи, шубы, замша, парча, белоснежные перья на беретах. Дорогие лошади в дорогой сбруе. Слава Богу, слава Богу, что он не отдал приказа стрелять. Одного из этих господ он узнал первым, еще издалека, еще Шоуберга не рассмотрел, а его уже признал. Признал и еще раз поблагодарил Бога, что отвел руку с оружием. Это был младший сын самого Конрада Густава фон Мелендорфа, Восьмого графа Фердинанда фон Мален, зятя и тестя кавалера Фолькофа. Да, это был он, родственник Волкова, юный Гюнтер Дирк Мален фон Гебенбург.

Избалованный графский сын, этот родственничек шестнадцати-семнадцати лет тоже узнал его, еще издали он помахал ему рукой. Подъехав и едва заметно поклонившись, сказал с мальчишеским вызовом:

— А, брат мой, вы? А мы как раз к вам, я решил проведать мою сестру. Примете нас?

Волков не сразу ему отвели, он смотрел на двух других господ, одного он не знал, и Бог с ним, а вот второго видел и слышал не раз, в общем, знал его. Да, это и был мерзавец Леопольд фон Шоуберг. Красавчик, что не говори. Лицо открытое, черты правильные. Улыбается, все зубы целы. Тщательно подстриженная бородка, белоснежные кружева вокруг горла, в ухе серьга, как у бабы, с большой жемчужиной серьга. Куда там Волкову, с его шрамами. У кавалера шрам на лбу, с правой стороны, под левой скулой темное пятно, на шее еще новая, едва зажившая рана. Нога хромая, левое больное плечо, если приглядеться, ниже правого.

Нет, и рядом ему с эти красавчиком не встать. Да еще и лютня за спиной у него под плащом. Какая женщина устоит?

Тут кавалер словно проснулся и, вежливо улыбаясь юному своему родственнику, ответил:

— Вам, брат мой, я всегда рад. Прошу вас быть моим гостем, — и тут он уставился на Шоуберга. — А вы, господин менестрель, тоже хотите быть моим гостем?

Ничего больше ему и говорить не пришлось, взгляд его за него все сказал. Шоуберг, наглец, глаз не отвел, но ему не ответил, и тогда он продолжил:

— Или, быть может, вы желаете быть гостем моей жены?

— Что? — переспросил фон Шоуберг, и в его вопросе так и сквозило презрение. Презрение и насмешка. — Что вы такое говорите? Или вы пьяны, господин Эшбахт?

Напряжение росло, сын графа и неизвестный господин видели это.

— О чем вы, брат мой? — тоном, которым он пытался смягчить ситуацию, сказал Гюнтер Дирк фон Гебенбург. Хоть и был он самым младшим, но сейчас он тут был самым разумным. — Господа, кажется, у нас тут есть недопонимание.

Неизвестный господин молчал, разумно предпочитая не встревать в такие неприятные разговоры, но мерзавец Шоуберг смотрел на все происходящее с надменной улыбкой, которая все больше раздражала кавалера. Он-то как раз все понимал.

— Недопонимание?

Волков скривился. Он начинал закипать. Недопонимание?

— Кажется, у нас тут действительно есть недопонимание.

И тут лица господ путешественников изменились. И неизвестный господин, и юный сын графа смотрели Волкову за спину. И взгляды их были столь серьезны, что кавалер невольно повернулся, чтобы взглянуть — что там?

А там, в десяти шагах за ним, в вязкую глину воткнул рогатину Вилли, а на развилку деловито положил мушкет. И лицо молодого сержанта было столь выразительно, что ни у кого не осталось сомнений в его решимости выстрелить, если надобно будет. А за ним, чуть поодаль, также клали на подпорки свое оружие другие люди Волкова. Становились они полукругом так, что бы приезжие господа были под прицелом, но кавалер не был на линии огня, а за ними на коне сидел мрачный человек при доспехе и железе, в старой шляпе, с деревянной ногой и черной бородой.

Молодец Роха, правильно сделал, что подошел и подвел людей, очень вовремя вышло.

Наконец, Гюнтер Дирк Мален фон Гебенбург, оторвав взгляд от вооруженных людей, удивленно спросил у Волкова:

— Что все это значит, Эшбахт?

Тот пожал плечами и спокойно ответил:

— Вам не о чем волноваться, брат. Я просто ловлю воров, — он снова поглядел на Шоуберга и добавил холодно. — Вернее, одного вора.

— Вора? Какого вора? — удивленно спросил фон Гебенбург.

— Того вора, что шатается по моей земле и приходит в мой дом, когда хозяина нет, — холодно и твердо говорил кавалер, — и берет то, что ему не принадлежит.

— О чем вы, брат мой? — недоумевал сын графа.

— Вы не знаете, брат мой? — с притворным удивлением произнес Волков. — А вот, кажется, господин музыкант знает.

При этом он смотрел и смотрел на Шоуберга. А тот также смотрел на него. Смотрел все с той же омерзительно ухмылкой, полной презрения.

— Шоуберг, вы понимаете, о чем говорит Эшбахт? — спросил Дирк фон Гебенбург.

— Я же говорил вам, господа, что он пьян, — с презрением сказал поэт и менестрель графа.

Мало того, что форма этой фразы граничила с неучтивостью, так еще на его губах была все та же отвратительная ухмылка.

Это и предрешило дело. Если Волков до сих пор про себя никак не мог решить, как ему быть в этой ситуации, что ему делать. То теперь он понял, чего хочет. Да, он принял решение, он решил закончить все это дело тут и сейчас немедля.

Он чувствовал, что мерзкая ухмылочка поганого шута выводит его из себя, да какой там, она просто начинает сводить его с ума. Он поймал себя на мысли, что хочет подъехать к нему и перчаткой, всей пятерней, схватить того за лицо, стереть ее с его губ. И ему уже все равно стало, как он ее сотрет с ненавистного лица: при помощи мушкетов его людей или при помощи своего собственного меча.

— Вы ехали к моей жене, надеясь, что меня нет дома, — произнес кавалер на удивление спокойно.

Шоуберг даже не соизволил ответить, он опять ухмылялся, почему-то этот человек не чувствовал опасности или был безрассудно храбр.

И именно это буквально взорвало Волкова. Этот мерзавец даже не счел нужным оправдываться. Он просто ухмылялся.

— Вы любовник моей жены, — продолжал кавалер, которого уже просто бесило высокомерие мерзавца, Шоуберг был так нагл, что даже не отвечал ему, и Волков, все еще надеясь на ответ мерзавца, продолжал. — Вы бесчестный человек.

Но Шоуберг снова молчал.

А еще кавалер вдруг понял по лицам спутников Шоуберга, что они знали, что жена Волкова ему не верна. И незнакомый господин это знал, и Гюнтер Дирк Мален фон Гебенбург, брат Элеоноры Августы, тоже.

Они все это знали, они ехали к нему в надежде, что его нет дома.

И тут ярость, клокотавшая в нем, полыхавшая словно пламя большого костра вдруг утихла, как будто кто-то залил костер холодной водой. Он понял, что у него нет выхода, они все знали про порочность его жены, они все считали его посмешищем. Кавалер понял, что его позор никак не смыть иначе, чем кровью.

Шоуберг не должен уехать отсюда живым, иначе на его репутации навсегда будет поставлен крест.

— Шут, а как вы очаровываете женщин? Поете песенки? Наверное, много песен знаете? Вы, шуты, такие мастера попеть.

— Что? — ухмылка сползал с лица Шоуберг.

— Брат мой, это было неучтиво, — сказал Гюнтер Дирк Мален фон Гебенбург.

— Вы, кажется, при своем инструменте? А ну-ка, спойте мне, — продолжал Волков, не обращая внимания на слова фон Гебенбурга. — Ну, берите свою виолу, лютню, как там у вас, у шутов, называется эта ваша чертовщина.

— Надеетесь меня оскорбить? — наконец заговорил фон Шоуберг, прищуриваясь.

— Пытаюсь, да видно, оскорбить подобного господина будет не просто, — заявил кавалер, теперь пришло время усмехаться ему.

— Вы напрасно это затеваете, Эшбахт, — сказал неизвестный господин. — Леопольд один из лучших мастеров графа.

Волков даже не взглянул на него. Ему уже было все равно, ему некуда было отступать.

— Отнюдь, вам это удалось, — наконец сказал фон Шоуберг. — Только драться мы будем по правилам и не тут.

— Вы при оружии и не больны, — твердо сказал кавалер, — драться мы будем здесь и сейчас.

— Я сказал нет, — твердо ответил Шоуберг.

— Он вправе выбирать оружие и место, брат, — напомнил Волкову Гюнтер Дирк Мален фон Гебенбург, которому все происходящее жутко не нравилось.

А Волков вдруг достал из-за пояса пистолет и взвел курок:

— Драться мы будем здесь и сейчас. Если вы, господин шут, надумаете повернуться и уехать, я выстрелю вам в спину без всякого поединка. Если я вдруг промахнусь, то я прикажу моим людям стрелять в него.

— Вы забываетесь, Эшбахт, — проговорил фон Гебенбург. — Вы забыли, что господин фон Шоуберг личный друг графа.

— Он подлец и мерзавец, он здоров и при оружии, — твердо сказал кавалер, — либо он будет драться, либо я убью его как труса.

— Я не понимаю… — начал было незнакомый господин.

Но Шоуберг прервал его:

— Я буду драться, если господину обманутому мужу так будет угодно. — Он замолчал, а потом прибавил негромко. — Эти низкородные господа до смешного заносчивы.

В его голосе опять сквозило и высокомерие, и презрение.

— Вот и славно, — сказал Волков и подозвал к себе Хилли, — возьми поводья.

Глава 39

Когда он служил в гвардии герцога де Приньи, герцог поощрял занятия своих гвардейцев в атлетических и фехтовальных залах. Господин поощрял выездку, стрельбу, фехтование и даже игру в мяч. Он часто устраивал конкурсы на владение тем или иным оружием с неплохими призовыми. Меньше всего Волков упражнялся как раз с мечом, разумно полагая, что в сомкнутом строю против закованных в железо людей меч ему может понадобиться в последнюю очередь. Пика, копье, алебарда, молот, тесак — да все, что угодно, все нужно, все может пригодиться. Но не меч. И поэтому во владении мечом он был далеко не среди первых. Кто ж мог знать, что ему предстоит стать господином и с мечом в руках отсеивать свою честь. Знай бы он об этом в те времена…

Подъехал Роха, забрал у него шубу и пистолет:

— Может, ты зря это затеял, а, Фолькоф? — негромко говорил он.

— Может, и зря, — ответил кавалер, отвязывая ножны от пояса и предавая их товарищу.

— Хочешь, я прикажу Хилли и Вилли пристрелить его, а ты будешь в стороне, вроде как, — предложил Скарафаджо, забирая ножны.

— Не неси чушь, дурень, — сказал Волков и зло глянул на него, — это мое дело.

— Черта с два это твое дело, — также зло отвечал ему Роха, чуть склоняясь к нему с коня, — тебя, дурака, сейчас зарежут, а что будет со всеми теми, кто живет на твоей земле? Появится новый хозяин и всех разгонит оттуда, заберет у нас у всех наши наделы, и куда нам с офицерами и солдатами идти?

Волков промолчал, он сделал несколько движений, разминая кисть. Да, давно он не занимался этим делом. Кисть может и устать с непривычки.

— К тому же ты хромой, а он вон, молодой бык, здоровый, — продолжал бубнить Роха.

Волков невольно глянул на фон Шоуберга, тот уже слез с коня и снимал плащ. Да нет, на быка он не тянул, высок, но ниже Волкова, крепок, но и тут Волков заметно крепче. Да, кавалер хром, но он с удовольствием отметил, что Шоуберг поскользнулся на мокрой глине, когда перекидывал плащ через седло. Его изящные сапожки были предназначены для паркетов бальных зал, а не для поединков на мокрой глине. И Волков благодарил Бога за свои грубые и некрасивые кавалерийские сапоги с каблуками и гвоздями в подошве. И ничего, что он хром, эти сапоги сглаживали преимущество шута в подвижности.

Но больше, чем Господа, он благодарил старого епископа Мален отца Теодора, за его роскошные подарки. За колет и перчатки со вшитой в них кольчугой. Вот! Вот на них-то он больше всего и уповал. Поэтому и требовал он поединка здесь и сейчас, а не когда-нибудь в фехтовальном зале, где пришлось бы снять все до рубахи, и где на них смотрела бы куча народа. Нет, именно тут и сейчас он хотел драться с шутом, пока его тело затянуто тончайшей и незаметной кольчугой от паха и до подбородка. А его руки в перчатках черной замши, могут перенести безболезненно прикосновение даже самого остро отточенного железа.

Ну конечно, этого можно было ждать. У шута этот новомодный меч, что на родине Рохи зовется эспадой, а тут зовется дворцовым мечом. Он узок, его гарда почти полностью закрывает руку. Он легок и быстр. И на первых минутах, пока Шоуберг будет свеж, преимущество будет за ним. Главное для Волкова в эти первые минуты не дать ему возможности понять, что на кавалере кольчуга.

Волков, рассекая мечом воздух, пошел на открытое место между холмом и дорогой, где не было кустов. Он остановился там, продолжая разминать руку.

Шоуберг что-то сказал своим спутникам, и тоже пошел на то место.

Кавалер с удовольствием наблюдал, как тот не спешит, почти семенит по грязи, боясь делать большие шаги.

— Господа, — кричал юный Гюнтер Дирк Мален фон Гебенбург, — возможно ли примирение между вами, может ли что-либо предотвратить поединок?

Голос его чуть не срывался, молодой человек заметно волновался.

— Нет, — крикнул Волков.

— Обиженные мужья никогда не могут успокоиться, пока не начнут харкать кровью, — язвительно произнес фон Шоуберг.

Он опять ухмылялся.

Волков уже взял себя в руки после недавнего приступа ярости, он был уже почти спокоен, это было важно, очень важно. Но это замечание снова его задело, и словно видя это, Шоуберг продолжал:

— Эти низкородные господа очень переживают из-за того, что их жены предпочитают раздвигать ноги пред другими мужчинами.

Даже его спутники не засмеялись над этой шуткой. А Волкова снова залило ненавистью, аж в глазах побелело, и это было плохо. Ярость в поединке к беде. Ему нужно было собраться. Собраться и держать себя в руках. Особенно в первые секунды.

— Не убивайте этого несчастного, Шоуберг, — крикнул неизвестный господин.

— Хорошо, — кричал тот в ответ нагло, — отрежу кое-что ненужное ему и отпущу.

Волков пропустил это, он делал глубокие вздохи, пытаясь привести себя в состояние холодного покоя.

Гюнтер Дирк Мален фон Гебенбург поморщился от таких разговоров, он почему-то не был так весел, как его приятели:

— Господа, разрешите уже свой спор.

Все, дело началось. И Волков, и Шоуберг подняли оружие и стали сближаться. Уже по тому, как враг держал оружие, уже было все ясно. Шоуберг развернулся к нему правым боком, упор на правую, чуть согнутую в колене ногу, левая подпирает как бы сзади, меч он держал на первых шагах острием вниз, к земле, так можно экономить силы в руке. Без всяких сомнений, это был сильный и опытный фехтовальщик.

У Волкова не было сомнения, что враг знает много хитрых приемов, которые он часами, а может, и днями разучивал в зале с такими же, как и он. И эти приемы он не преминет использовать против него, Волкову нужно было быть настороже.

Еще шаг и Шоуберг поднял меч. Все, сейчас кончики оружия соприкоснутся. И они не соприкоснулись, быстрым и длинным выпадом вперед, обойдя железо кавалера, враг ударил его прямо в кисть. Острая сталь сразу распорола ткань рукава, чуть выше кисти. Не будь под ней кольчуги, кровь бы уже полилась на желтую глину.

Может, и не полилась бы, может только капала бы, но удар он пропустил, хоть и готовился к нему. Шут действительно был ловок, действительно был мастером.

Он еще нанес два удара вслед первому, но теперь кавалер уже был готов. Удары были как раз туда, где у Волкова не было защиты, Шоуберг дважды пытался колоть ему его здоровую праву ногу. Колол в бедро. Волков шагнул назад, отбил и первый, и второй, после сам быстро ударил. Как ему казалось быстро. Но недостаточно быстро для шута, тот легко отскочил назад. Меч рассек воздух. Только теперь кавалеру стало ясно, настолько опасный стоял перед ним человек. А ведь поединок только начался. Шоуберг водил мечом туда и сюда, словно ища хода к телу Волкова. Поводил, поводил и снова шаг к нему, и снова шаг очень быстрый, снова удар, удар, удар. Звон железа, снова враг кидает жало своего меча в него. По бедру, по бедру и вдруг прямой и длинный выпад, укол в живот.

Все, что мог сделать Волков, так это только отвести все три удара, Шоуберг был так быстр, что о контрвыпаде он даже и не помышлял. Только защищался. Да, легкий меч давал шуту большое преимущество.

И снова враги замерли. Снова острие вражеского меча маятником качается пред глазами кавалера. Туда-сюда. Из стороны в сторону.

Шоуберг делает шаг вперед и тут же делает шаг назад. Сволочь, отчего же ты не скользишь по мокрой глине, как ты так легко движешься.

И снова длинный шаг, снова удар в правое бедро, кавалер отбивает. Еще один, кавалер снова отбивает, этот шут так приучает Волкова, старый прием, теперь все будет начинаться с удара в бедро.

Удар, снова длинный выпад.

Кажется, новый секущий удар справа, удар все в тоже правое бедро, кавалер наготове, его меч готов отвести и парировать выпад. А парировать, вдруг, нечего, его оружие разрезает воздух, оружия врага не встречая.

Едва-едва какими-то своими древними навыками, теми, что он обрел в годы своей молодости и не позабыл до сих пор, теми навыками, что приходили из глубины сознания, он пользовался в этот момент, чтобы просто отпрянуть. Отскочить назад у него не выйдет, с его левой ногой не слишком попрыгаешь. Отпрянуть и попытаться поднять меч, чтобы… Чтобы не умереть.

Узкая и быстрая шпага Шоуберга, делая воздухе полукруг снизу вверх, с неимоверной быстротой летит ему в голову с права.

То, что он резко начал клонится влево, то, что он успел хоть как-то заслониться своим мечом, спасло ему жизнь. Меч смягчил удар, но это не уберегло его от раны. Хоть и потеряв силу, острое лезвие меча врага рассекло ему кожу на правом виске и поранило ухо.

Боль? Да какая это боль — ерунда. Шок? Что за бред, никакого шока. Старый солдат не стал бы старым, испытывай он шок из-за каждой царапины. Растерянность? Да к дьяволу вашу растерянность.

Он не видел, как Гюнтер Дирк Мален фон Гебенбург восхищался выпадом и хлопал в ладоши, как неизвестный господин кричит:

— Блестяще, Шоуберг, это было блестяще!

Волков всего этого не слышал и не видел, он, собравшись с духом уверенно, отвел еще два удара шута. Отвел и сам сделал вполне себе не плохой выпад. Такой, что пришлось и шуту напрячься, чтобы его отразить.

— Эшбахт, вы весь в крови, — кричал Волкову Гюнтер Дирк Мален фон Гебенбург. — Может, остановитесь?

Но Волков только помотал головой.

Шоуберг отскочил и остановился:

— Ну, что, муж обиженный, вам еще и вправду мало?

Волков не собирался ему отвечать, заметно припадая на свою больную ногу, он сделал два шага к врагу.

Шут сделал шаг назад:

— От вас куски отваливаются, глупец, может, вам уже хватит?

Волков чувствовал, что его правая часть лица и шеи залиты кровью, но не знал, что верхняя треть его правого уха болтается на остатках кожи. Нет, даже пусть все ухо отрублено будет, он не собирался останавливаться. Он опять сдал шаг вперед.

Глава 40

И снова продолжился поединок. Снова Шоуберг коротко и быстро атаковал его. Теперь же наученный горьким опытом Волков не пытался парировать все его удары. Он, заливаясь кровью, пытался отходить настолько, насколько это позволяла ему его нога. А Шоуберг наседал, думал, дурень, что кавалер старше его да еще теряет кровь, быстрее устанет. Нет. Ветер быстро высушил рану, она саднила, но кровь уже не шла из нее. Рана пустячная, Волков, полон сил, он до вечера так топтаться сможет.

Удар, удар, длинный выпад. Волков отбивает и отходит на два шага. Выпад приходится в пустоту. Кавалер отмахивается, шут останавливается, чтобы не попасть под отмашку. Пауза, снова они собираются с силами. И снова шут водит клинком из стороны в сторону, ищет, откуда начать. И начинает.

Шаг! Удар, удар и вдруг снова попытка закончить серию коварным, рубящим ударом в голову справа. Нет, дорогой шут, второй раз старый солдат на такой красивый фокус не попадется. Мало того, удачно встретив меч врага и поймав его на противоходе, Волков делает шаг ему на встречу, они сталкиваются плечами. Оружие у обоих опущено вниз. Глаза в глаза, мгновение, но старый солдат опытнее шута. Сейчас ему плевать на усмешки и на презрения во взгляде Шоуберга. Кавалер той же правой рукой, что он сжимал меч, вернее, локтем этой руки, неожиданно бьет шута в лицо, в левую часть.

Ах, как это хорошо у него получилось!

«Что, шут, не ждал ты такого грубого солдатского приема. Такому тебя в манежах и фехтовальных залах не обучат».

Шут явно такого не ждал.

У Шоуберга от неожиданности округлились глаза, он потерял равновесие и Волков нанес первый отличный удар. Вернее, укол, он колол его точно в брюхо. Но слишком хорош был шут графа.

Даже, почти падая, перебирая по скользкой глине своими дорогими сапогами, он все равно отвел клинком страшный укол кавалера в сторону и смог сделать шаг назад. Волков делал шаг к нему и снова колол его, но тот снова отводил удар, отходя еще на шаг. Кавалер колол еще раз, и снова каким-то чудом Шоуберг отводил опасность, словно дьявол помогал подлецу. И уже надрывая ногу, вытягиваясь, как только можно, чтобы дотянуться до врага, он выкинул руку с мечом вперед, понимая, что уже рискует, что сам уже находится в уязвимой для контратаки позиции, он все еще тянулся к врагу…

И тут, наконец, хвала Господу, дорогой и почти без каблука сапог Шоуберга наконец поехал по глине, а сам он опять потерял равновесие. Левая нога его задержалась всего на мгновение. Именно этого мгновения Волкову было достаточно. Он дотянулся до его ноги. Острый, как бритва, меч, прошел через тонкую кожу сапога, как через бумагу. Прошел он через ткани, не задев кости.

— Ах, дьявол, он, кажется, попал! — воскликнул незнакомый кавалеру господин.

Волков успел вытащить из раны лезвие и отвести руку, прежде чем Шоуберг отмахнулся. Лезвие меча Шоуберга промелькнуло в ногте от правой брови кавалера. Но кавалер успел отпрянуть, выпрямиться и встать, расправив плечи. А потом отошел на два шага назад. Теперь он мог переводить дух и злорадствовать. Теперь и на его мече были капли крови.

— Шоуберг ранен, — не унимался незнакомый господин.

Гюнтер Дирк Мален фон Гебенбург ничего не говорил, он был весь во власти зрелища. Смотрел во все глаза, не отрываясь.

Хотя пока смотреть было нечего, противники замерли, Шоуберг, видно, привыкал к новым ощущениям в ноге, не атаковал, а Волкову теперь это и вовсе было ненужно. Теперь он мог ждать, пока противник истечет кровью. Кавалер очень надеялся, что проколол важную жилу в ноге врага, ведь он так удачно попал.

«Что-то ты, кажется, печалиться начал, шут».

Нет, не печалиться. Лицо Шоуберга не было печальным, но уже и не было столь высокомерным и заносчивым. Теперь он был просто зол. И ничего в лице этом не было, кроме желания убить Волкова.

Наконец, враг сделал шаг. Да, он еще был достаточно тверд, ногу ставил уверенно.

«Ну, ничего, посмотрим, надолго ли тебя хватит».

Выпад, кавалер отбил. Шаг, длинный выпад, быстрый и опасный, едва Волков его успел отвести, как рубящий удар. Кавалер отпрянул и отмахнулся, чтобы не было следующего удара. Да, этот шут прекрасный мастер. И, кажется, рана в ноге его не так уж и беспокоит. Единственное, что порадовало Волкова, так это то, что после этой атаки шут опустил меч к земле.

Это верный признак того, что рука у него начинает уставать. Меч его, конечно, легче, чем у Волкова, но Волков был сильнее, а главное — выносливее его. Кавалеру нужно было тянуть время.

Шаг, выпад — Волков отводит удар, отходит. Шаг, удар, шаг, выпад, Волков отводит, отходит назад.

Но Шоуберг не унимается, он стал торопиться. Значит, с ногой не так все хорошо. Значит, кавалеру нужно тянуть и дальше. Хотя от всей этой забавы и у него самого начинает крутить левое колено, очень не вовремя, очень. Он надеялся, что это начнется попозже. А теперь уже неизвестно, кто из них первый остановится и будет не в силах дальше передвигаться.

Чертов Шоуберг наседает, словно понял, что у Волкова начала болеть нога.

Шаг, удар, Волков пятится. Шаг, удар, удар. Волков отбивает, снова пятится. И снова серия ударов и вдруг, казалась, вот она и закончилась, вдруг выпад!

Простой, незатейливый, длинный, выпад. Это одно из первых упражнение в фехтовании. Это быстрый укол на всю длину меча и с приседание на опорную ногу. Очень опасный прием, рассчитанный на верное попадание, иначе наносящий этот удар боец оказывается в позиции, в которой почти невозможно защищаться. Но это простой прием наносил мастер, настоящий мастер. Он с филигранно рассчитал все, он знал, что тяжелый меч кавалера не успеет блокировать укол, а больная нога не позволит ему быстро отпрянуть. И Шоуберг дотянулся, попал. Единственное, что не учел шут, так это, что под дорогой тканью колета противника спрятана тончайшая и прочнейшая кольчуга. Иначе кончик его шпаги вошел бы Волкову в грудь, под левую ключицу, на целый палец.

— Отлично, Шоуберг! — воскликнул неизвестный господин.

Он не знал, что кавалер невредим. А молодой сын графа все молчал, в волнении терзая свои перчатки.

Волков поздно среагировал и ответил на выпад, когда нога шута уже распрямилась, он снова был в удобной для обороны стойке.

А еще лицо Шоуберга выражало досаду, он не понял, что попал в кольчугу, кажется, он думал, что просто попал в кость, которую не смог разрубить.

Все-таки, этот мерзавец был очень опасен. Волков собрался, ему опять везло, но везение не могло быть вечным. И опять он заметил, что шут опустил меч на мгновение. Потряс им, как бы расслабляя кисть.

«Что? Устает ручонка? А у меня еще нет, да у меня меч можно держать и двумя руками, эфеса хватит».

— Шоуберг, заканчивайте, он ждет, пока вы устанете, — волнуясь, кричал неизвестный господин.

Но шут и не собирался тянуть, видно, в его рукаве были припрятаны еще пара фехтовальных фокусов. И он опять пошел вперед. Волков отражал удары и пятился.

И тут он после двух быстрых ударов снова сделал выпад. Почти такой же, что и тот, который был почти успешен. Но Волков отвел удар. Два раза он на один и тот же фокус попадаться не собирался. А это был уже другой фокус.

Когда кавалер отвел удар, Шоуберг исполнил мечом полукруг, такой же, как и вначале поединка, ударил Волкова наотмашь в лицо, только теперь с левой стороны.

Это получилось само, остановить бритвенно-острое железо своим железом он уже не мог, он просто поймал его перчаткой и зажал.

Это прием у Шоуберга вызвал удивление. Он смотрел и не понимал, как это Волкову удалось остановить его оружие. И пока тот удивлялся, Волков быстрым взмахом поднял меч и, потянув на себя клинок шута левой рукой, рубанул ему по руке. Шоуберг попытался убрать руку из-под железа, но Волков дотянулся и рассек ее чуть выше кисти самым кончиком меча.

Шоуберг с силой дернул свое оружие и выдернул лезвие из руки кавалера. Отскочил. Волков поднял перчатку, посмотрел на «ладонь». Замша была рассечена. Не будь под ней кольчуги, у него сейчас, возможно, не было бы пальцев, а может, и половины ладони. А так рука просто побаливала, он протряс ее, сжал и разжал кулак. Ничего, все в порядке. Он снова готов был драться.

Неизвестный господин на сей раз даже не сказал ничего, он и сын графа просто с ужасом смотрели на происходящее, понимая, что дела у их спутника были плохи.

Рука Шоуберга была залита кровью. Он переложил меч в левую руку и собирался продолжить поединок. Теперь и намека на пренебрежение на высокомерие или на насмешку в его лице не было.

— Что, уже не кажутся вам обманутые мужья ничтожными и смешными? — спросил его Волков.

Но шут только сверкнул на него глазами и не соизволил ответить. Теперь у него не было времени и сил на перепалки, он хотел побыстрее продолжить, ведь положение его было удручающим, он терял кровь и вынужден был драться левой рукой.

И он пошел в атаку… но поскользнулся. Нога в дорогом сапоге опять поехала по глине. Чтобы удержать равновесие, он взмахнул рукой с мечом, слишком поднял ее… И поединок был закончен.

Волков быстро сделал простой шаг ему на встречу и коротким движение выбросил меч вперед. Укол пришелся в левый бок под ребра. Меч вошел на ладонь. Шоуберг не устоял и упал на колено.

Он взмахнул своим мечом и попытался ответить, но кавалер уже отступил на шаг обратно.

— Боже мой! Шоуберг! — кричал неизвестный гражданин. — Вставайте!

— О Господи, Шоуберг, — даже Гюнтер Дирк Мален фон Гебенбург заговорил. — Держитесь, друг мой.

— Ну, наконец-то, — прорычал даже Роха. — Фольков, дьявол, вот нужно было столько тянуть с этим хлыщом? Я аж взмок.

Но Волков не слышал ни друзей шута, ни своего старого приятеля, он смотрел, как окровавленной правой рукой, шут пытается закрыть рану в левом боку.

Он знал, что сейчас Шоуберг пойдет в последнюю атаку. Ему нужно было быть настороже. Он был собран и сосредоточен, ему не хотелось из-за небрежности или нелепости умереть в выигранном поединке.

Шоуберг встал и кинулся, именно кинулся на кавалера, видно, сил у него совсем мало оставалось. И при этом весь свой удивительный фехтовальный багаж он как будто позабыл. Он просто бросился на Волкова, замахнувшись мечом. И это на скользкой глине. Волков сделал шаг в сторону и коротким рубящим движением с оттягом рубанул его по глупо вытянутой вперед руке. Он не знал, как это его движение, его этот прием выглядит со стороны. А выглядел он страшно.

— О, мой, Бог! — прошептал неизвестный господин.

Гюнтер Дирк Мален фон Гебенбург схватил свою перчатку зубами.

Даже суровый Роха и тот им восхитился:

— Хорош, чертов проныра, всегда был таким.

Шоуберг упал на землю, окровавленной правой рукой он держался уже не за левый кровоточащий бок, он сжимал ею обрубок левой руки. И он кричал:

— Ах, дьявол, дьявол… Будь ты проклят, чертов выскочка.

Волков был весь забрызган кровью шута, все лицо его было в красных каплях. Он наклонился к Шоубергу и сказал:

— Проклятые, проклясть не могут.

— Безродный пес, чтоб ты сдох.

— После вас, добрый господин, — отвечал он ему.

— Думаешь, ты победил меня, да? — шипел сквозь зубы от боли шут. — Нет, не думай так! Даже когда я умру, ты будешь помнить, что я задирал подол и раздвигал ноги твоей жене, и мы с ней смеялись над тобой, чертов ты безродный выскочка.

Кровь он зажать не мог, из руки она текла и текла. Но Волкову после последних его слов этой крови было мало. Он распрямился, взмахнул мечом, и разнес Шоубергу лицо, всю нижнюю челюсть превратил в кровавое месиво с обломками костей и зубов.

— Что вы делаете?! — кричал неизвестный господин. — Это бесчестно. Это низко! Остановитесь!

— Удар милосердия, — прошептал Гюнтер Дирк Мален фон Гебенбург, выпуская из зубов перчатку. — Удар милосердия.

— Удар милосердия! — услышав его, закричал неизвестный господин. — Слышите, Эшбахт. Удар милосердия.

И только после этого Волков склонился над Шоубергом. Встал на колено. Нижняя часть лица у того была просто свежесрубленным мясом с обломками костей, но глаза его были живы, он смотрел на кавалера с ненавистью. И кавалер сказал ему, доставая из сапога стилет:

— Плевать мне на вас, да хоть сто раз вы задирали подол моей жены, меня это мало заботит, моя честь восстановлена, а вы сейчас умрете. И умрете вы с мыслью о том, что на мне была кольчуга, — он усмехнулся. — Умрите, глупец.

Волков воткнул свой старый стилет прям в сердце мерзавца и смотрел, как в глазах того затихает жизнь. Раз, два, три… Все.

Кавалер вытащил оружие из тела шута, вытер его об одежду мертвеца и спрятал в сапог, на место. Не без труда поднялся с больного колена и пошел к товарищам Шоуберга. Он весь был в своей крови и крови врага. Все платье, все лицо и волосы. И по роскошному лезвию драгоценного меча скатывались последние капли. Он был страшен, и это он видел по их лицам. Когда кавалер подошел к господам, он спросил с удивительной для него вежливостью:

— Надеюсь, господа, вы все еще мои гости?

— Что? — удивился неизвестный господин.

— Господа, мое приглашение все еще в силе. Думаю, что госпожа Эшбахт будет рада вашему визиту, — продолжал Волков, почти улыбаясь и смотря при этом на сына графа.

— Полагаю, что визиты в данной ситуации будут неуместны, — выдавил из себя Гюнтер Дирк Мален фон Гебенбург.

Он был бледен, ему совсем не хотелось ехать с этим окровавленным человеком куда-либо.

— Очень жаль, господа, но я всегда буду рад вас видеть у себя в имении, — сказал Волков и не очень-то галантно вырвал из рук неизвестного господина узду коня Шоуберга. — Извините, но это теперь мой конь.

Неизвестный господин ничего ему не ответил.

Глава 41

Он стал разглядывать то, что было на седле коня, первым делом взял плащ Шоуберга, плащ был хорош.

— Вилли, — он полуобернулся к своим людям, — тебе нужен новый плащ, отличный плащ?

— Конечно, господин, — отвечал сержант. Подойдя к Волкову, он взял у него прекрасный и теплый плащ, стал его с удовольствием рассматривать.

Явно плащ пришелся ему по вкусу.

— Хилли, — продолжал кавалер, беря с седла музыкальный инструмент шута, — на, может, научишься играть! А нет, так продашь, вещь, видно, не дешевая. И берет. Возьми берет у любителя чужих жен, тоже недешевый. Вон, какой бархат.

Хилли чуть не бегом к кавалеру побежал за подарками.

Все это он делал на глазах у господ, это зрелище им было явно не по вкусу, но это ему и нравилось.

К Волкову подъехал Роха и сказал:

— Постой чуток.

Он достал из-за пояса кинжал, склонился к кавалеру, наклонил ему голову и что-то сделал. Это было Волкову явно неприятно:

— Что там?

— Вот, — Роха протянул ему окровавленный кусочек.

— Что это? — поморщился кавалер и взял кусочек в руки.

— Твое ухо, — сказал Роха, — болталось на коже.

— Выброси его, болван, на кой черт ты мне это суешь?

— Ну, мало ли… Вдруг твой волшебный умник монах тебе его пришьет, — Роха выбросил кусок уха. — Да и голова за ухом у тебя разрублена так, что костяшка видна, тебе и впрямь нужно к монаху, само не зарастет. Зашить это нужно.

— Ну, хорошо, едем домой, — сказал кавалер.

— Эшбахт, — окликнул его Гюнтер Дирк Мален фон Гебенбург, — а что будет с прахом?

— Не волнуйтесь, у меня телега, — сообщил кавалер. — Я заберу эту тушу.

— Тогда, до свидания, — сказал молодой сын графа с заметной неприязнью.

— Храни вас Бог, господа, — Волков даже помахал им рукой, ведь у него, в отличие от Гюнтера Дирка Малена фон Гебенбурга и его спутника, сейчас было прекрасное настроение.

Пусть и впредь у него будет хорошее настроение, а не у них.

Когда господа развернули коней и поехали обратно, он крикнул:

— Эй, Хилли, скажи людям, что бы мертвяка закинули в телегу и куски от него не забыли, и главное — меч, меч его не забудьте.

— Ты бы умылся, ты весь в кровище, — сказал Роха и достал флягу со своим отвратительным портвейном. — Подойди сюда.

Волков подошел к нему и тот залил его рану крепким вином. А кавалер осторожно попытался смыть засохшую кровь. Потом помыл вином и руки.

Затем один из солдат принес из телеги воду и Волков умылся и смыл вино.

— Вот, так будет получше, — сказал Скарафаджо, глядя на него и допивая остатки портвейна. — И насчет плаща…

— Что еще? Насчет какого плаща? — спросил кавалер, просовывая руки в рукава шубы, которую держал солдат.

— Жирно будет сопляку Вилли такой плащ таскать, угробит он его. Будет в нем на земле у костра валяться. Лучше бы мне отдал.

— Оставь плащ Вилли, — сказал Волков, садясь в седло, — коня себе возьми.

— Коня? — переспросил Роха и повернулся, чтобы взглянуть на коня Шоуберга. — Коня это ублюдка? Мне?

Он, кажется, не верил, что ему может достаться конь стоимостью в пятьдесят талеров.

— Бери, — сказал Волков. — Только дашь своим солдатам, что были с нами, по талеру из своего кармана.

— Дам, — сразу согласился Роха. — Тогда и поеду на нем прямо сейчас.

— Поехали уже, мне к монаху надо, — сказал кавалер, — а то ухо горит.

Нет, не только из-за уха торопился он домой, была у него еще одна причина.

* * *

Он выслал одного человека в Эшбахт, чтобы заранее нашел брата Ипполита и тот успел приготовиться. Иной раз лекарь бродил по домам простых мужиков или солдат, не сразу его разыщешь, а тут он еще на въезде ждал хозяина.

— Покажите, — потребовал монах, когда Волков подъехал.

Тот склонился к нему с коня, показывая рану.

— Матерь божья, заступница наша, да когда вы уже перестанете драться? У вас еще шея до конца не зажила, а вы…

— Ну, хватит тебе причитать, — Волков выпрямился в седле, — ты приготовил все, что нужно?

— Дома у вас все уже готово.

Они поехали к дому, а следом за ним бежали деревенские мальчишки и кричали:

— Господин мертвяка привез. В телеге у господина мертвяк! Весь порубленный.

Волков и Роха проезжали вперед, а люди, которые были на улице, подходили к телеге взглянуть на рубленного мертвяка. Охали, крестились, отходили. Шептались:

— Кто это его так?

— Это господин его порубал, они с ним на мечах дрались, — поясняли солдаты, что шли за телегой.

— Ишь ты, вон оно как!

— Крепко порубал бедолагу!

— А господин, вроде, цел весь.

— Не цел, — говорили солдаты, — мертвяк господину ухо отрубил.

— Ишь ты, ухо! — удивлялись люди и спешили догнать господина, чтобы увидеть, как ему с отрубленным ухом.

Когда к дому подъезжали, за телегой шло полтора десятка людей всех возрастов и всякого пола. А что же? Событие, все-таки, в скучной деревенской жизни. Тем более в такое скучное время, как поздняя осень.

Такого, кажется, не было никогда, но Элеонора Августа встречала его на пороге. То ли рукоделие ей осточертело, то ли… Он стал с коня слезать, а она смотрела на него, не отрываясь. А тут и телега с мертвяком во двор въехала. Въехала и встала у забора. А дворовые в телегу заглядывают и крестятся в ужасе. И сразу она про него забыла, пошла к телеге быстрым шагом, юбки подобрав. Подошла и замерла. Смотрела, смотрела, а потом снова на Волкова взглянула, и взгляд был такой, словно не понимала она, что это и как такое быть может. Волков смотрел на нее. Но взгляд у него другой был, с насмешкой был взгляд, а в нем вопрос:

«Ну, что, узнаешь своего любовничка, нравится он тебе такой? Залитый поганой своею юшкой и с разрубленной мордой, с отрубленной рукой, нравится? С ним ты хотела жить, когда меня со света сживете?»

Госпожа Эшбахт потрясла головой, словно наваждение отгоняла, а потом не выдержала, закрыла рот рукою, а другой рукой стала мертвеца касаться, гладить его.

При всех! При всех трогала мертвого мерзавца, стыд позабыв! При муже, при Рохе, при сержантах, при монахе, при дворовых людях. Даже при местных людях, что зашли на мертвеца поглазеть. А потом не выдержала и зарыдала в голос. Завыла! Не заплакала тихо, как положено дочери графа сокрушаться над мертвым мужем, а завыла, как простая баба крестьянская воет, мужа своего потеряв. Так и стояла она, воя и не убирая руки от мертвеца.

Большего позора Волову в жизни не приходилось испытывать. Но, на удивление, он легко это пережил. Пусть все знают, что она распутна. То ему упрек был, пока был жив любовник, но любовничек за мерзость свою поплатился, теперь это только ее позор, только ее пятно на честь.

Но не мог он этого оставить, выворачивало его от злобы, и, чтобы досадить ей, он окликнул сержанта Хельмута:

— Хилли!

— Да, господин, — сразу подошел тот. У него за спиной болтался музыкальный инструмент.

— Возьми мертвяка, найди веревку и повесь его.

— Повесить? — удивился Хилли, но тут же спохватился и спросил. — А куда?

Волков на мгновение задумался, но, взглянув на рыдающую жену, ухмыльнулся и сказал:

— На забор его повесь со стороны улицы. И человека поставь, чтобы всем говорил, что это Шоуберг — вор. За чужим добром ехал, да господин его поймал. И что со всеми иными ворами так же будет.

— Да, господин, — кивнул молодой сержант и пошел за веревкой.

Волков уже пошел в дом, когда раздались крики, он обернулся.

Кричала Элеонора Августа, она пыталась не дать солдатам вытащить тело Шоуберга из телеги:

— Вон пошли, не троньте его. Пошли прочь, псы.

Но тут на дворе появилась госпожа Ланге и чуть не силком оторвала Элеонору от телеги и повела в дом, приговаривая:

— Госпожа, на вас все смотрят, утешитесь. Госпожа, вы позорите свое имя.

Элеонора, еще оборачивалась назад, тянула руку, словно прощалась с Шоубергом, и рыдала еще громче, видя, как солдаты бесцеремонно вытащили его труп из телеги и вяжут ему на шею веревку.

Она закричал, но Бригитт закрыла ладонью Элеоноре рот и, схватив за одежду, буквально волоком потащила ее в дом.

Оказывается, немало сил было у Бригитт, хотя не казалась она сильной, наоборот, даже хрупкой казалось.

На всю эту мерзость, что вытворяла его жена, когда на людях прощалась с воем и слезами со своим любовником, на все это Волков смотрел молча, смотрел с холодным презрением, даже с брезгливостью. Но на Бригитт он смотрел с удовольствием и благодарностью.

Красивая, холодная, беспощадная Бригитт знала, что делать. И все сделала быстро и как надо. Он был благодарен этой красивой рыжей женщине. Волков был благодарен ей, что она прекратила весь этот балаган, этот позор. И готов был опять награждать ее. Ведь это она все так хорошо устроила с Шоубергом и женой. Он пока не знал еще, чем ее наградить.

— Господин, надо уже заняться вашим ухом, — попомнил ему брат Ипполит.

— Да-да, — сказал он и крикнул, — Роха, захвати меч мерзавца, он в телеге.

Прежде, чем зайти в дом, он все же остановился и посмотрел, как солдаты вынесли со двора труп Шоуберга, а потом перекинули через забор веревку, подтянули и привязали ее со стороны двора. Вскоре в воротах появился Хилли и сказал:

— Господин, все сделано. Висит, как вы и приказали.

Вот теперь можно было заняться и ухом.

Пока монах брил ему правую сторону головы, чтобы наложить на рану швы, Роха кричал на кухню:

— Мария, твой господин, думается мне, голоден, у него был нелегкий денек, неси что-нибудь нам уже.

Волков всегда молча переносил лечение, но тут спросил:

— Что там? Чего так долго возишься?

Монах взял щипцы и что-то вытащил из раны, что-то маленькое, в ноготь длинной, и розовое.

— Что это? — спросил кавалер.

— Кость вашего черепа. Хорошо, что такая маленькая. Он не только вам пол уха обрубил он еще и чуть череп вам не раскроил.

— Чертов ублюдок, надо его было просто пристрелить, — прорычал Роха и, помолчав, добавил. — Слушай, Фолькоф, заканчивай ты с этими дуэлями. Не ровен час, и не повезти тебе может.

Кавалер промолчал, ему было не до того, монах шил ему ухо, это было неприятно. Он буквально слышал, как толстая игла с хрустом проходит через твердый хрящ.

А тем временем дворовая баба стала быстро носить еду. Мария сама принесла и поставила на стол сковороду с жареной свининой с луком.

— О! — сказал Роха. — Хвала всем святым, удачный денек: и коня получил, и свинину. А пиво? Мария, где пиво?

Он не стал ждать хозяина дома, не такой уж Игнасио Роха был галантный человек, чтобы знать всякие такие тонкости. Он с удовольствием стал есть свинину и запивать ее пивом. И вовсе его не смущали окровавленные тряпки на столе возле него и медицинское шитье, что происходило рядом. А кавалеру еще пришлось посидеть пока и помучаться. Лечение — дело не из приятных.

Наконец, когда монах закончил, они уселись за стол.

— Надеюсь, у тебя поста нет, — спросил он у монаха.

— Шесть дней еще до Рождественского поста, — сообщил монах.

— Слава Богу, — сказал Роха и перекрестился, — а то я уже думал, что нарушил пост.

— А я что-то не припомню, что бы ты постился, — сказал Волков, выкладывая себе в тарелку мясо.

Он не успел приступить к еде, как дворовая баба пришла и сказала, что пришел к нему господин.

— Господин? Какой еще господин? — не понимал кавалер.

— Из ваших, — сообщила баба.

— Ну, зови.

Это был Георг фон Клаузевиц. Рыцарь остановился в трех шагах от стола и поклонился.

— Прошу вас, кавалер, — сказал Волков, указывая ему на стул за столом.

— Благодарю вас кавалер, я сыт, — сказал молодой рыцарь. — Я по делу… Вернее…

— Говорите, — произнес хозяин Эшбахта.

— Я видел, что на вашем заборе висит человек.

— Висит, — согласился Волков.

— Лица я его не разобрал, оно разрублено сильно, но солдат сказал, что это фон Шоуберг. Я хотел бы знать, что это за Шоуберг. Это Леопольд фон Шоуберг?

— Кажется, да, имени я его в точности не помню, но, кажется, его так звали, — произнес кавалер. — Лучше вам справиться у моей жены.

— У жены? — удивился фон Клаузевиц. — Она его родственница?

— Ну, наверно, можно и так сказать, а что вы хотели, кавалер?

— Просто я его знал.

— Я тоже, но больше по письмам, — сказал Волков.

— Просто я не понимаю, вы повесили его тело на заборе…

— Да, и что, у вас от этого аппетит пропал?

— Я не понимаю, неужто он заслуживает такого обращения? Почему вы так с ним обходитесь, он был благородным человеком.

— Думаю, либо вы не все знаете, либо у нас разные представления о благородстве.

— Вот поэтому я и здесь, я хотел бы разъяснений.

— Разъяснений? — переспросил Волков.

Лицо его изменилось. Вот именно этого он терпеть не хотел. Именно из-за этого он и не хотел брать слишком благородных молодых людей к себе в учение и в оруженосцы. Теперь каждый благородный из его выезда будет требовать у него объяснений его действий, потому что его действия, видите ли, могут не соответствовать их пониманию чести или еще какой-нибудь чепухе. Но на сей раз он решил объясниться.

— Ну, что ж, — начал Волков, — значит, по-вашему, Шоуберг был человеком благородным?

— Безусловно, иначе я бы не пришел сюда и не начал бы этот разговор, — отвечал молодой рыцарь.

— В таком случае у нас разные представления о благородстве, так как ваш Шоуберг был любовником моей жены, и на сей раз он ехал к ней в надежде, что меня не будет дома.

— Этого не может быть, — спокойно отвечал фон Клаузевиц.

Волков вытащил из сапога стилет и положил его на стол:

— Прежде чем я воткнул этот стилет ему в сердце, он улыбался и говорил мне, что с радостью думает о том, что я до конца жизни буду вспоминать, что он задирал подол и раздвигал ноги моей жене.

Фон Клаузевиц не ответил, кажется, он не верил в это.

— Может, желаете прочитать письма, что он писал моей жене? — вдруг с улыбкой предложил Волков молодому человеку.

— Нет-нет, — поспешно отвечал рыцарь, — не желаю.

Он молчал, глядел то на хозяина Эшбахта, то на Роху, а потом сказал:

— Если так, то вы имели полное право его убить, но вывешивать его на заборе, как конокрада излишне.

А Волков вдруг обозлился:

— Он ни чем не лучше конокрада или какого-то другого вора. Он вор, который ехал брать мое, и он будет висеть на моем заборе.

— Что ж, вы тут хозяин, вам решать, — ответил фон Клаузевиц.

Он поклонился и вышел.

А Волкову даже есть расхотелось после этого разговора. Видя это, монах налил в стакан воды, накапал туда капель и поднес кавалеру стакан:

— Выпейте?

— Что тут?

— Успокоительное.

Волков выпил.

— Может, и вправду снимем этого хлыща, — предложил Роха. — А то еще граф разобидится за него.

— Пусть висит, — сказал кавалер таким тоном, что просить дальше у Рохи желание отпало.

Он хотел, что бы жена знала, что ее Шоуберг еще висит на заборе.

Да, пусть еще повисит. Волков встал и пошел к лестнице, что вела в спальные покои.

— Спокойной ночи, кавалер, — сказал ему Роха.

— Храни вас Бог, — сказал ему монах.

А он им ничего не ответил, словно не слышал их. Он дошел до покоев, открыл дверь. Там, на кровати, валялась в слезах госпожа Эшбахт, рядом, как и положено лучшей подруге, сидела госпожа Ланге и гладила ее по голове.

Бригитт увидав его, сразу встала, сдала книксен и быстро вышла из комнаты. А Элеонора подняла заплаканное лицо и увидала мужа. Ее его появление явно не обрадовало:

— Да как вы смеете? Убирайтесь!

— Убираться? — притворно удивился кавалер. — Отчего же я должен убираться из своей спальни?

— Убирайтесь, я прошу вас, — всхлипывала она.

— Черта с два, — холодно ответил он, — кажется ваш любовничек не в духе, я попытаюсь его заменить.

— Вы никогда не сможете его заменить, — рыдала женщина.

— Но уверяю вас, я буду пытаться, — сказал кавалер уже насмешливо, подходя к кровати и снимая пояс.

— Неужели даже в такой день вы не оставите меня в покое?

— Для меня это счастливый день, — отвечал кавалер, садясь на кровать и снимая сапоги.

— Я ненавижу вас, — воскликнула госпожа Эшбахт, продолжая рыдать. — Ненавижу. Понимаете?

— Ну, я вас тоже не обожаю, ничего страшного, не всем удается брак по любви. Такие, обычно, только у холопов выходят.

Он откровенно смеялся над ее слезами:

— Ну, идите сюда, моя дорогая, ваш Шоуберг перед смертью рассказывал, как раздвигал вам ноги, мне самому даже захотелось.

— Я не хочу вас видеть, не хочу вас видеть, — выла Элеонора Августа.

Но Волков тянул ее к себе:

— Это легко устроить, повернитесь ко мне… Спиной.

— Вы просто вонючее животное, просто животное, — кричала она ему.

— Мы отличная пара, вонючее животное и распутная бабенка-отравительница, — со смехом отвечал он ей. — Не зря Господь свел нас.

Глава 42

Конечно, капитан гильдии стражи Тайленрих видел висевший на заборе труп. Не мог не видеть, ведь мимо в обед проезжал. Поглядел — подивился. Но речи об этом не заводил. Поднаторевший в переговорах и политике человек считал, что у всех свои обычаи, и ежели нравится какому-то сеньору вешать на заборе своем изувеченных мертвяков в дорогих сапогах, то пусть вешает, сколько ему заблагорассудится — сам он хозяин в своих пределах.

И рассеченную голову сеньора он тоже предпочитал не замечать. Ну, порубили ему голову и порубили, дело обычное для человека со стремлениями. Все известно, что сеньор Эшбахта воинственен. Был бы тих, была бы и голова цела. Сеньоры разные бывают, бывают тихие, бывают воинственные и буйные, что или из войн, или из турниров не вылезают. Вот этот так в войнах и сварах живет, отчего же его голове целой быть.

И вообще, не для того он сюда приехал, чтобы мертвяками на заборе и ранами сеньора интересоваться. У господина Тайленриха было свое дело.

В доме пахло кофе. Тайленрих к запаху такому был не привычен, и он показался ему, хоть и не противным, но резким. Волков с утра сидел, теплое одеяло на плечи накинув, хотя в доме тепло было. Перед ним стола чашка с кофе, в которой плавал и таял большой кусок самых густых сливок. Кавалера знобило с утра, и от этого монах был неспокоен. Не отходил брат Ипполит от хозяина Эшбахта, был тут же, все мешая и мешая снадобья в толстой глиняной миске.

Обедать было еще рано, а от предложенного кофе капитан отказался, согласившись на хорошую кружку пива, с дороги хорошо выпить пива.

А господин Эшбахта начал было гадать о цели визита капитана из Фринланда. Разумно полагая, что его купчишки прислали с новостями о затеянном недавно торговом деле.

Нет, не угадал он. Капитан был по другому делу, по очень приятному для кавалера делу:

— Недавно вышел меж вами и капитаном фон Финком раздор, — заговорил Тайленрих после того, как Волков предложил ему сесть.

Волков кивнул: «Да было такое».

— Капитан обдумал все на досуге и согласился с тем, что правы были вы, а не он.

«Обдумал на досуге? Ничего он не обдумывал. Видно, что письмо кавалера дошло до архиепископа, и тот в свою очередь написал фон Финку. Так ласково написал, что уже и гонец от фон Финка у Волкова сидит».

— Что ж, лучше поздно, чем никогда, — произнес кавалер.

— И помня, что раздор вышел из-за пустяка…

«Богатый вы, видимо, человек, Тайленрих, если для вас пятьдесят талеров это пустяк».

Тайленрих полез под плащ и достал оттуда увесистый кошелек.

— То капитан фон Финк просит принять эти пятьдесят монет с его глубочайшими сожалениями о раздоре и с извинения за его несдержанные слова.

Он положил деньги на край стола.

— Рад, очень я рад, что капитан нашел в себе мужество признать свою ошибку, — заговорил Волков. — Вот только одно меня удручает.

— Видимо то, что он сам к вам не приехал, — сразу догадался Тайленрих.

— Именно, именно, — соглашался кавалер. — Поэтому денег я этих от вас не приму, и жду капитана ко мне в гости.

— Вот как, — нейтрально и без всякой эмоции произнес капитан.

— Да, так и передайте господину фон Финку, скажите, что я жду его в гости, — он чуть подумал и добавил. — И был бы я рад, если бы был он ко мне без промедления.

Тон, которым Волков сказал это, немного обескуражил приезжего капитана. Он показался ему излишне заносчивым. Но кавалер знал, что делал. У него не было никаких сомнений, что не доброю волею капитан фон Финк ищет примирения. Никак тут не обошлось без писем архиепископа, и поэтому он продолжал:

— Скажите, что жду я его к себе в гости и буду рад ему, как другу. Только пусть поторопится.

— Я предам господину капитану ваши пожелания, — не без удивления отвечал капитан наемной стражи.

* * *

В этот день это был не последний гость, что посетил имение Эшбахт. Не успел Тайленрих уехать, как приехали трое господ.

То были люди графа. Были они злы, хотя и вели себя вежливо.

Начали было возмущаться тому, что тело господина фон Шоуберга висит на заборе его дома, как будто это какой-то подлый человек или холоп, провинившийся перед господином. На что Волков им ответил:

— Может, и по рождению он был благороден, но по сути души своей ничем от подлого люда он не отличался. Был он любовником моей жены и кичился этим, и воздалось ему по заслугам.

— Все равно нельзя вешать благородного человека на заборе как вора, — тем не менее говорили ему приехавшие господа.

И Волков им отвечал:

— Я хочу, что бы знали все! Все те, кто думает, что залезать под юбку жены хозяина Эшбахта дело приятное и забавное, знали еще, что дело это и опасное.

— Всей округе, всему графству о том уже известно, хотя молодой граф хочет узнать причину дуэли доподлинно, — говорили ему господа. — И мы просим вас отдать нам тело Леопольда фон Шоуберга для погребения по закону божьему.

— Тело забирайте, — отвечал Волков. — А причину я уже сообщил вам.

Господа раскланялись и ушли, но по их тону их взглядам Волков понял, что дело совсем не закончено и ему впредь без охраны в имение графа лучше не ездить. Убить одного из придворных — верный способ обозлить всех остальных. Те господа, что состоят при дворах и не имеют своих уделов, всегда будут недолюбливать тех, у кого удел есть. А тут еще и повод для нелюбви такой замечательный.

Труп Шоуберга они сняли и, уложив его в телегу, которую, кстати, дал им Волков, уехали. А госпожа Эшбахт, стоя в своих покоях у окна, смотрела на уезжающую телегу и опять рыдала, она по глупости бабьей даже порывалась бежать вниз и прощаться с Шоубергом, да умная Бригитт не пустила ее.

* * *

На следующее утро Роха взял десяток своих людей и сержанта Вилли, взял денег у кавалера, который чуть не плакал, отдавая ему золото, и еще затемно отправился в Мален, чтобы купить недостающих в роте аркебуз, а заодно пороха, пуль и болтов для арбалетов.

Может, Волков и сам бы поехал в город, не доверив Рохе столь важно дела, как покупка новых аркебуз, но с утра его стал бить озноб. И, кажется, начался жар. Монах снова осмотрел раны, и взгляд его был весьма выразителен.

— Что? — спросил у него кавалер.

— Швы в состоянии хорошем. Не воспалены, — монах внешней стороной ладони прикоснулся к щеке Волкова. — Значит, дело не в них. Сейчас будет вам отвар из шиповника с медом, будете пить большую кружку три раза в день. А еще будете есть его, толченый шиповник с медом еще полезнее, чем отвар будет, а шиповник тут лучший, что я встречал.

Волков морщился, слушая его, он не любил отчего-то весь этот шиповник, но у монаха с недавних пор появился союзник, то была госпожа Ланге, она поддерживала брата Ипполита:

— Господину болеть нельзя, хворый господин — хворый дом. И коли ученый человек говорит, что надобно для выздоровления, так и слушайте его.

* * *

После обеда он решил даже пойти прилечь, но тут вернулся Роха из города.

«Быстро он сходил туда и обратно, а ведь с ним пешие были, видно, люди у него готовы к таким переходам», — отметил про себя Волков.

А Роха сказал ему:

— Слушай, там, в городе, прохлаждались людишки, по виду хорошие людишки, слышу их говор — ламбрийцы. Дай, думаю, спрошу, кто и откуда. Оказалось арбалетчики. Ищут работу на зиму, говорят, что совсем без денег остались. Сказали, что денег нет даже на дорогу домой.

— Сколько их? — сразу заинтересовался Волков.

— Сказывали, что их пять дюжин, — отвечал Роха. — По виду очень хорошие людишки.

И он, и Роха знали, что арбалетчики из Ламбрии лучшие арбалетчики, что известны в мире, который чтит истинного Бога. Только вот и ценник у этих господ был наивысший, что бывает у арбалетчиков.

Волков поморщился теперь вовсе не от шиповника, что был у него в кружке.

— Они обдерут меня, обглодают, как волки труп лошади. У меня нет денег, чтобы нанимать ламбрийцев.

— Я их ротмистру так и сказал, — скалился Роха, — я сказал ему, что ты прижимист и даже жаден, но он сказал, что все равно хочет с тобой поговорить.

— Ладно, — кавалер махнул рукой, — не до того мне, все равно я не поеду сейчас в город, завтра тоже. Мне монах не велит садиться в седло.

— А тебе и не придется, — улыбался Роха, — ротмистр их сам приехал со мной.

— Он тут? — Удивился кавалер.

— За дверью, — кивал Скарафаджо. — Ждет дозволения войти.

Но Волков вдруг разозлился, он не собирался нанимать столь дорогих солдат, для него был каждый золотой дорог, мало того, что утром Роха взял кучу денег на аркебузы, так еще и это:

— Какого дьявола ты его сюда приволок?

— Поговори с ним, поговори, — уговорил кавалера ротмистр, — от тебя же не убудет.

— Ну, зови, — без всякой радости сказал кавалер.

Ему бы сейчас прилечь, а не людей принимать.

Арбалетчик был невысок, не стар, но крепок. Смугл, но сероглаз, как и многие выходцы из Ламбрии. Носил он маленькую бородку. Одежда его еще сохраняла некоторые черты шика, но была уже весьма потрепана. Волков сразу взглянул на пальцы.

Нет, сам этот господин из арбалета не стрелял. Арбалетчиков всегда можно узнать по самым загрубелым в мире пальцам. Руки тех, кто всю жизнь натягивает тетиву арбалета, можно использовать как грабли или даже как заступы. Когда-то Волков удивлял девушек тем, что, немного покрутив в пальцах грецкий орех, мог раздавить его скорлупу. У этого господина были пальцы совсем не такие.

— Стефано Джентиле, ротмистр Фарнийской сотни арбалетчиков, рад приветствовать вас, сеньор, — вежливо произнес вошедший с поклоном человек.

— Кавалер Фолькоф фон Эшбахт, — отвечал Волков, он вставать из кресла не стал, лишь кивнул головой. — Так вы из Фарно?

Он указал на стул возле себя.

— Да, — сказал ламбриец, — я и вся моя рота из Фарно.

— Я был там, — Волков перешел на ламбрийскй язык, ему нравилось говорить на нем, — я осаждал это город.

— О! Как прекрасно! — восхитился Джентиле. Но не было понятно, восхищался ли он тем, что слышал родную речь, или тем, что Волков принимал участие в осаде его города. — А в какой из осад вы участвовали?

— А что их было много? — в свою очередь удивлялся кавалер.

— На моей памяти четыре, — отвечал Джентиле.

— Я был в той, которую устроил Базил де Авгута де ла Силва. Роха, ты ведь же тоже там был?

— Да, был, как раз нашу терцию[5] привезли тогда с Острова и высадили у Фарно, — сказал Роха на ламбрийском.

Но его язык был намного хуже, чем у Волкова.

— Ах, так это была вторая осада, я в ней участия еще не принимал, — сообщил ламбриец, — король тогда еще не поссорился с папой и не платил нам. Так что мы не были с вами, господа, на разных сторонах поля боя.

Даже если бы и были, это ничего не меняло, люди воинского сословия не испытывали неприязни к своим коллегам, даже если когда-то и воевали за разные флаги. Ну, если не считать поганых безбожников горцев или других еретиков.

— Мария, подай вина, — крикнул Волков и продолжил: — Я слышал, вы ищете контракт, сеньор Джентиле?

— Да, мы оказались в бедственном положении, Его Высочество не смог расплатиться с нами и мы решили уйти, но в дороге поиздержались.

Мария поставила стаканы, разлила по ним вино, и арбалетчик с видимым удовольствием взял свой стакан и отпил из него.

— Мне нечего вам предложить, — сразу сказал кавалер.

— Но я слышал, что вы воюете с соседним кантонам, — не собирался сдаваться ламбриец. — И война ваша не закончена. Или вы думаете, что до весны они не начнут?

— Думаю, что начнут, — произнес кавалер, — но какая разница, что я думаю, главное — что я знаю. И знаю я, что у меня нет денег на таких солдат, как ваши. А обманывать своих братьев-солдат я еще не научился. В общем, кроме хорошего ужина мне нечего вам предложить, ротмистр.

— Ах, какая досада, — произнес Джентиле. — Мы согласились бы даже за двенадцать флоринов в месяц вам послужить.

— Нет, это невозможно, — твердо отвечал Волков, — я трачу только на еду и содержание коней своих людей в день четыре талера, и, если я отдам вам двенадцать флоринов, мне придется распустить всех остальных моих солдат уже к весне.

— Дьявол, — задумчиво сказал ламбриец, — нам бы только найти денег на дорогу. Сами понимаете, через земли горцев мы пойти не можем, а идти через земли императора — немалый крюк. Идти придется месяц.

— Да, именно так, — сказал кавалер.

— Тут не пограбишь, вот и ищу я хоть немного денег, — он замолчал и, посмотрев на Волкова, продолжил. — Если хотите, мы возьмемся поработать и за шесть флоринов. У нас четыре телеги в обозе, двадцать щитов, две тысячи болтов с разными наконечниками. И всего попросим за месяц шесть флоринов, стол, кров, овса и сена.

Волков только покачал головой:

— Будь у меня эти шесть лишних флоринов, так согласился бы, не задумываясь.

Он опять покачал головой. Нет.

Джентиле поужинал, и Волков предложил ему остаться ночевать в старом доме с господами кавалеристами, не гнать же человека на ночь глядя.

А когда все разошлись, пришла госпожа Ланге и без объяснений поставила перед Волковым на стол странную вещицу из темного стекла и положила красивый небольшой кошелек из красного шелка. Встала рядом, ожидая, что скажет господин, стояла и молчала. Как по виду ее, так была она собою довольна.

Кавалер подумал, что это шахматная фигура, но пригляделся — нет.

Гадать ему не хотелось, раньше он сидел, крепился, а тут болезнь начинала его донимать, во рту все сохло, он спросил, чтобы не тянуть:

— Что это?

— То людишки ваши у Шоуберга нашли, а я их порасспросила про это. Хоть и запирались они поначалу, но потом сознались, и я у них это забрала, но думается мне, что деньги они не все вернули, а это… — Бригитт взяла в руки вещицу и потрясла ее перед носом Волкова. — Не видите разве, это яд. Это флакон Шоуберг мне вез. — Она помолчала и добавила многозначительно: — Это для вас.

Волков взял кошелек, на флакон с ядом не взглянул. Кошель был тяжел.

— Правильно вы подлеца убили, — сказала Бригитт, — подлый он человек был. — И тут ее лицо переменилось, она вдруг заметила, что Волкову нехорошо. — Что это, господин? Дурно вам?

Она позволила себе то, что до сих пор не позволяла. Прямо при монахе взяла и приложила руку ко лбу кавалера:

— Бог мой, господин, да у вас жар! — она уставилась на монаха. — Брат Ипполит, что же это? Отчего так?

— То от раны, — сказал монах, заметно удивляясь фривольному поведению госпожи Ланге. — Я уже даю господину лекарство.

Волков бросил на стол кошелек с деньгами, а флакон с ядом у Бригитт забрал. А она вдруг стала ласково гладить Волкова по голове и что-то шептать, совсем при этом не стеснялась монаха.

* * *

А как идти ко сну, кавалер расхворался совсем, жар у него стал столь высок, что брат Ипполит остался ночевать при нем в доме, а кавалеру потребовал отдельную кровать, чтобы спал он отдельно от жены. Бригитт отдала ему свою, сказав, что место себе найдет, но спать она не собиралась, велела принести стул, села рядом с ним. Жар не давал Волкову уснуть, и он просил у Бригитт пить. И все пил и пил отвар из шиповника, ворочался, откидывая перины из-за жары. Так и не заснул бы, наверное, до утра, не разбуди Бригитт монаха, и накапай ему монах сонных капель.

Глава 43

Утром, как обычно бывает, ему стало легче, жар уменьшился. Госпожа Ланге была довольна ровно до того момента, как монах сказал ей, что ничего еще не кончено, что болезнь еще не отступила и только вечером будет ясно, выздоравливает ли господин. Госпожа Ланге, стала невесела и ушла распоряжаться о завтраке.

* * *

Видно, Его Высокопреосвященство курфюрст Ланна написал своему капитану фон Финку письмо весьма проникновенное. Настолько проникновенное, что после просьбы Волкова прибыть к нему лично, тот не стал тянуть. Капитан приехал с утра и ждал, пока Волков его примет. Хоть кавалер и был еще не в полной силе, он решил быть веселым и радушным, сделал вид, что позабыл все дурные слова, которые говорил ему фон Финк. Сейчас нужно было задавить в себе все обиды, капитан фон Финк был ему очень нужен. Он встал ему навстречу как старинному приятелю и первым протянул ему руку:

— Рад, что откликнулись вы на мое приглашение, искренне рад, — говорил он, сжимая руку капитана, — идемте к столу.

— Уж я хотел извиниться… — бубнил капитан. — Приехал… Думаю, извинюсь… Думаю, нехорошо тогда получилось…

— Садитесь, садитесь, — усаживал его за стол Волков.

Фон Финк сел:

— Я уже хотел сказать вам, что те слова мои обидные были глупостью…

— Да бросьте, — Волков махнул рукой, — мы оба не сдержаны на язык были, как будто мы с вами дураки двадцати лет.

— Да-да, — кивал капитан, — как дураки, как дураки…

— Но я отметил, что вы отчаянный храбрец! — продолжал кавалер. — Не побоялись поединка со мной, не многие молодые люди так же храбры.

— Я храбрец? — говорил фон Финк. — Ах, да, да… Я слышал, что вы недавно дрались опять, вон, рана у вас еще не зажила.

— Да, пришлось. Оказалась, что жена мне не верна и водит шашни с одним придворным графа фон Малена, пришлось вызвать его и убить, — быстро рассказал историю кавалер.

— Каков подлец, поделом ему! — воскликнул капитан. Кажется, он был обескуражен той легкостью, с которой кавалер рассказывал об этом пикантном, мягко говоря, случае в своей семье. Не каждый вот так будет рассказывать о том, что жена ему не верна.

Тут капитан полез за пояс и достал оттуда кошелек:

— Вот, я привез вам то, что послужило поводом нашей распри.

— Пятьдесят талеров? — догадался Волков.

— Именно, именно, — фон Финк протянул кошелек кавалеру. — И преподношу вам их с моими глубочайшими извинениями.

Он поклонился Волкову, протягивая ему кошель.

И страшно удивился, когда кавалер отвел от себя руку с кошельком и сказал:

— Не надобно мне того, оставьте серебро себе.

— Не надобно? — искренне удивился капитан. — А что же тогда? Зачем же тогда вы меня звали?

— Да уж не из-за этих жалких пятидесяти монет, — усмехался кавалер.

— Так для чего же? — недоумевал капитан, начиная подозревать, что этим серебром дело не кончится.

Вот теперь только и начинался настоящий разговор. Волков подводил дело к тому, зачем и пригласил фон Финка. Кавалер сделал паузу и начал:

— Деньги эти оставьте себе, дорогой мой капитана, мне надобно от вас другое.

— Что же, говорите уже, — капитан уже волновался.

Тянуть дальше смысла не было, кавалер сказал:

— Мне нужны ваши солдаты…

— О! — только и смог ответить капитан. — Опять?

— Да. Я хочу, что бы вы пришли ко мне и привели двести тридцать своих людей, когда, то будет мне надобно.

Фон Финк молчал, стал тереть щетину на подбородке. Волков видел, что эта затея и это его пожелание капитану совсем не нравится, но не торопил его, ждал ответа, а капитан после долгой паузы спросил:

— А нужны они вам будут как в прошлый раз, для показа, или для дела?

— Да уж не для показа, капитан, не для показа, — говорил кавалер, видя, что это еще больше фон Финку не нравится. Но он продолжал. — Скоро ко мне явятся горцы, я хочу, что бы по первому моему зову вы явились ко мне на помощь.

Фон Финк выпрямился, стал важен:

— Нет, — твердо ответил он. — Волею сеньора мне запрещено ввязываться в свары с соседями. Велено мне хранить мир, тем более с кантонами.

— Так и будет, мира вы не нарушите, — тут же произнес кавалер, зная, что капитан так скажет, — вы же будете воевать не под знаменами Фринланда, а под моими знаменами, я вам дам денег. То есть это будет не война Фринланда и кантонов, а просто вы и люди ваши будут у меня на контракте. Фринланд будет не причем.

Нет-нет. Фон Финку все равно это не нравилось, не хотел он влезать в эту войну. Скорее всего, он попросту боялся, что горцы побьют много его солдат, а за горцами такое водилось, уж воевать они умели.

— К сожалению, все, что я могу сделать для вас, — он снова протянул Волкову кошелек, — это вот…

— Нет, друг мой, нет, — кавалер и не думал соглашаться, он не собирался принимать отказ, по сути, он только начинал разговор, — это не вы мне дадите денег, это я вам предложу четыреста монет, если вы придете мне на помощь.

— Это невозможно, — помотал головой фон Финк.

— Возможно, мой друг, возможно, — улыбался ему кавалер, он знал, что капитан будет отказываться, кому охота лезть в свару с горцами, поэтому заранее приготовил слова, что скажет капитану в случае отказа. — Иначе мне придется опять писать архиепископу. Буду писать, что вы в деле моем мне не помогаете, а противитесь всячески и волю курфюрста не выполняете. Я же помню, что писал он вам в самом первом письме, что я вам привез, а писано было там, что бы вы помогали мне по мере сил.

Кавалер сказал это и замолчал: «Ну, а теперь что ты скажешь?»

Лицо капитана сразу стало таким же, как в тот день, когда они ссорились. Он поджал губы и скривился.

— Не думаю, что это вам поможет, — с неприязнью произнес фон Финк.

Он глядел на Волкова неодобрительно. Весьма неодобрительно.

Но кавалера это не остановило, нужно было и дальше давить на этого упрямца:

— А еще завтра же, слышите, завтра же, я начну грабить ваших купцов, что плавают мимо моих берегов, — с улыбкой продолжал Волков. — И каждому из них я буду говорить, что причина их бед — вы! Что граблю я их для восстановления справедливости и чести. Обещаю вам, что буду забирать у них десятину с каждой баржи и с каждой лодки, что проплывет мимо меня, и каждый раз вспоминать при этом ваше имя.

Лицо капитана сразу стало серым. Он встал со стула и положил кошелек с талерами на стол возле руки кавалера.

— Так ли поступают достойные люди? — произнес он.

Волков тоже встал и продолжил гнуть свое, не обращая внимания на упрек:

— Выбирайте, капитан, друга в моем лице, пятьдесят этих талеров и еще двадцать гульденов золотом, или врага, раздражение архиепископа и озлобленных торговых людей, многие их которых ваши знакомые.

Теперь, кажется, фон Финк стал сомневаться. Конечно, сейчас он стоял и ненавидел кавалера, но тот знал, что золото потом сведет на нет всю эту ненависть… Если, конечно, ему удастся победить горцев.

— Ну, капитан, решайтесь, — сказал Волков.

— Сначала вы сказали, что дадите четыреста талеров, а теперь говорите, что дадите всего двадцать гульденов. — произнес фон Финк.

— Хорошо, двадцать два гульдена, даже двадцать три, — сказал кавалер. — За двадцать три гульдена вы согласны помочь?

— Солдаты не пойдут за мной, если я скажу что мы идем воевать с горцами, и офицеры не пойдут, — наконец ответил фон Финк, он все еще сомневался.

— Пойдут-пойдут, — заверил его кавалер, он достал из-под рубахи маленький кошелек, из него высыпал на стол злотые монеты, там было меньше двадцати трех, но даже эти монеты произвели на капитана впечатление, — скажите, что я уже бил горцев и в следующий раз побью. И покажите им это. И они пойдут за вами, капитан. А деньги я заплачу вам вперед. Забирайте золото, капитан. Сейчас я принесу вам остальные.

По лицу капитана Волков понимал, что он его ненавидит. Губы капитана скривились еще больше, уж не плюнуть ли он собирался в ответ. Нет, не плюнул. Кто ж сможет плюнуть на золото, гнев архиепископа и на злобу купцов. Капитан, наконец, разлепил свои губы и сказал:

— И когда же будет дело, к какому дню мне готовить людей?

— До рождества они должны начать, так что начинайте готовить уже сейчас. Соберите как можно быстрее их со всех зимних квартир поближе к берегу. Держите наготове.

Фон Финк сгреб золото в ладонь и забрал серебро со стола и, покачивая головой, произнес, вздыхая:

— Дал же Бог такого соседа.

— Какого такого? — интересовался кавалер.

— Такого… — капитан не сразу подобрал слово, видно, на уме у него слова были все бранные. — Такого… Неспокойного.

— Ну, капитан, потому я и не спокоен, что беден, будь я богат, так вы бы обо мне и не услышали. Вот как разбогатею…

Волков улыбался ему как лучшему другу, хотя жар у него, кажется, снова начинался, и фон Финку он не очень-то доверял.

Ведь было видно, что фон Финк не был доволен тем, что против его воли его вовлекают в такое неприятное и опасное дело, но перед тем, как уйти, он все же сказал:

— Людей начну собирать сегодня же, но фураж и продовольствие, что пойдет им сверх обычного, вы оплатите.

— Оплачу мой друг, все оплачу, — заверил его кавалер.

* * *

Он был так учтив, что вышел провожать капитана, хоть физиономия у того была весьма не приветлива. И не уходил, пока фон Финк со своим сопровождающим не уехал со двора.

А на дворе у конюшни как раз оказался Роха, он болтал с Максимилианом и фон Клаузевицем о коне, что достался ему после дуэли Волкова с Шоубергом. Те осматривали подарок кавалера и восхищались конем, советовали Рохе, как такого коня кормить и как поить, как седлать, когда в долгую дорогу едешь.

Кавалер постоял, немного подумал, сейчас он вывалил фон Финку целую кучу золота за не самых лучших солдат. Волков прикинул, что переплатил как минимум вдове. Да, переплатил, да вот деваться ему было некуда. Он аккуратно потрогал рану на голове и ухе. И крикнул:

— Роха!

— Да, кавалер! — откликнулся тот и повернулся к нему.

— Нравится конь?

— Лучший, что у меня был, — отвечал ротмистр.

— Ну, так садись на него и скачи в город.

— В город? — спросил Роха.

— Да, найди ламбрийца, скажи, что я нашел шесть золотых. Пусть идет ко мне вместе со всеми людьми.

И Клаузевиц, и Максимилиан замерли, стояли и смотрели на него, а Роха спросил:

— Что, кавалер, дело скоро будет?

Волков ничего ему не ответил. Если лопоухий Малек не соврал и не ошибся, и кантон Брегген выделил деньги и уже начал собирать райслауферов-наемников, значит, дело будет скоро.

— Господин, мой, — выскочила на крыльцо Бригитт, была она зла, — что же вы встали на улице, в одной рубахе на ледяном ветру стоите, неужто жар у вас спал совсем?

Она подбежала к нему и, взяв его под руку, поволокла в дом как будто ребенка.

— Роха, — кричал Волков, — скачи немедля.

— Да, господин Эшбахт, уже еду, — кричал Роха ему вслед.

Глава 44

Можно было все это и пораньше начать, да, пораньше. Ему же сказал лопоухий Ганс Круле, по прозвищу Еж, что земельный совет кантона выделил деньги на наемников, и наемников уже стали брать на контракт.

Можно было сразу начать приготовления, да не получалось. Фон Финк не спешил с извинениями и ламбрийские арбалетчики еще тогда не появились. В общем, все началось неожиданно и завертелось быстро.

Когда госпожа Ланге укладывала его в постель, а брат Ипполит повторял ей, как и когда ему давать снадобья, что стояли на комоде рядом с кроватью, в дверь покоев постучали.

— Уходите все, — крикнула госпожа Ланге. — Болен господин.

— Кто там? — отозвался Волков.

Пришел Максимилиан и, явно стесняясь того, что беспокоит больного, произнес:

— Кавалер, вас там какой-то холоп видеть желает.

— Господин Максимилиан, — строго сказал Бригитт, — у господина третий день жар стоит, ему в постели лежать и снадобья пить, а гости все едут и едут. Так-то всякие важные гости, а тут вы уже и о холопах докладываете?

Максимилиан сам все понимал, он поклонился и хотел уйти, но кавалер остановил его:

— Что за холоп?

— Мальчишка, оборванец, не из наших, даже не знаю, откуда он тут, говорит, что к вам у него очень важное дело, — ответил Максимилиан.

— Пусть подождет пару дней, — продолжала строго говорить Бригитт под одобрительные кивки брата Ипполита.

— Оборванец, говорите, не из наших? — насторожился Волков.

— Точно так, кавалер, — сказал Максимилиан, — не из наших.

— Давайте его сюда.

Госпожа Ланге смотрела на него с укоризной, даже сдержанный брат Ипполит, и тот был, очевидно, недоволен. Но дело, кажется, было слишком серьезным, чтобы ждать. Волков это чувствовал.

Как ему казалось, так и вышло, пред ним был худой мальчишка лет четырнадцати в драной одежде и в деревянных башмаках на толстый вязаный носок. Да еще и говорил он с заметным акцентом.

— Ты свинопас из Мелликона? — сразу догадался Волков, увидав его.

— Нет, господин, я свинопас из Бирлинга, — сказал мальчишка, кланяясь.

— Бирлинг?

— Деревня такая — Бирлинг, я как раз оттуда. Это за две версты по дороге к горам от Мелликона, господин.

— Звать как?

— Клаус Швайнштайгер, господин.

— Говори быстро, что хотел сказать, Клаус Швайнштайгер, — строго сказал госпожа Ланге. — Господин болен, ему надобно отдыхать.

Свинопас понимающе кивал, он и сам все видел.

Госпожа Ланге, Максимилиан, Волков и брат Ипполит ждали, пока мальчишка начнет, а тот не сразу смог сказать, что хотел, он волновался оттого, что приходилось говорить ему в присутствии стольких знатных господ.

— Ну! — прикрикнула Бригитт. — Давай уже, дурень, скажи, зачем пришел, или язык у тебя отсох?

— Сказать? Нет, госпожа, не отсох, не отсох… Да, да, — кивал головой и поглядывал на всех свинопас. — Ага. Вот, что я хотел сказать, добрый господин и добрые господа. Человек один, господин Сыч, сказал мне, что если я увижу, что на берегу… Ну или где-то близко от реки будут собираться ратные люди и я об том скажу господину Эшбахта, то он даст мне три талера Ребенрее.

— Три талера! Экий ты болван… — начала Бригитт.

Но Волков ее перебил, остановил ее жестом:

— Ратные люди?

— Да, господин, так и сказал, если много будет людей при броне и оружии на берегу, так беги в Эшбахт, к господину. Он даст тебе три талера.

Волков, который уже удобно устроился в перинах сел на кровати, опустил ноги на пол. Бригитт готова была испепелить мальчишку взглядом, а тот продолжал:

— Господин, я долго к вам бежал, целый день, а перед тем еще реку переплыл, холодно мне было, на коряге плыл. Господин Сыч сказывал, что вы мне три талера дадите… Вы хоть один талер мне дадите?

— Сколько было тех людей? — спрашивал кавалер, ища у кровати панталоны.

— Господин, я не знаю, у меня больше двух дюжин свиней никогда не бывало. Я дальше и считать не умею. А людей было больше двух дюжин, много больше.

— Как же ты деньги считать будешь, дурень, если господин тебе их мелочью даст? — усмехалась госпожа Ланге.

Но Волкову было не до шуток, он был абсолютно серьезно:

— Палатки, шатры были?

— Были, господин. Много.

— Сколько?

— Не считал, господин.

— Телеги видел?

— Видел, господин.

— Тоже не посчитал?

— Не посчитал, — тряс головой мальчишка.

— Коней тоже не считал?

Мальчишка начал понимать, что задание свое выполнил плохо, он стал корчить жалостливое лицо и снова тряс головой:

— Нет!

— Флаги были?

— Были, были. Красные с черными медведями, что на задних лапах стоят.

Наемники. Райслауферы. То были соседи кантона Брегген, флаги кантона были другие.

— Далеко от берега реки те люди?

— В версте, господин. Стоят у дороги.

— На одежде белые кресты были, на ляжках, на куртках нашиты у них?

— Точно, господин, нашиты, нашиты кресты, — вспомнил мальчишка.

Волков напяливал панталоны:

— Не заработал ты, пока, три талера, будешь, пока, при мне. Тут.

— Господин мой, неужто дело не подождет? — произнесла госпожа Ланге, она прикоснулась к щеке кавалера внешней стороной ладони. — Вы горите.

— Это как раз то дело, что не будет ждать, — отвечал Волков, вставая, — шоссы мои найдите и сапоги. И собирайтесь в дорогу, госпожа Ланге.

— В дорогу? — спросила Бригитт удивленно.

— Да, возьмете Увальня и отвезете мои сундуки и жену к епископу в Мален. Сами вернетесь, вы мне тут будете нужны, дам вам двадцать злотых, поменяете на серебро, оно мне может понадобиться.

— Как пожелаете, — сказал Бригитт с волнением.

— И госпожу Эшбахт не в имение к отцу отвезете, а именно к епископу. Просите, чтобы следил за ней и не отпускал ее.

— Все исполню, господин мой, — произнесла красавица.

— Максимилиан, вы седлайте коней, едем к реке смотреть, как там дела, поговорить с сержантом Жанзуаном. Может, он что-то видел. Но перед этим отправьте человека к капитану фон Финку в Эмельратт. Пусть срочно ведет всех людей ко мне, пора. А к вечеру соберите всех господ офицеров и сержантов, пусть будут к ужину в моем старом доме.

— Монах, снадобье какое-нибудь, чтобы я лучше в седле сидел, сделай мне, кажется, придется мне поездить.

Бригитт с надеждой посмотрела на брата Ипполита, надеялась она, что скажет тот господину, чтобы дома сидел, в кровати лежал, что нельзя с жаром в седло садиться. Но монах дольше знал кавалера, чем рыжая красавица. И он ответил ему:

— Дам вам снадобье такое, есть у меня отвар, что будет бодрить и сил придавать. Но перед этим я хотел бы вам шов за ухом вскрыть, покраснел он, набух, я хотел посмотреть пару дней, может, отек спадет, но если вы в седо надумали сесть, то лучше я сразу вам рану почищу.

— Да, режь, я чувствую, как будто тянет кожу, — сказал кавалер. — Давай, пока Максимилиан коней седлает.

— Господин мой, — Бригитт сложила руки на груди, — так зачем же вы собираетесь куда-то, вам лежать надо, монах, скажи ему. Чего же ты потакаешь такому безрассудству?

Последние слова, что обращены были к брату Ипполиту, Бригитт сказала строго, даже сурово.

Монах замер, теперь он и не знал, что делать. Смотрел то на нее, то на Волкова.

«Ишь ты, как она взяла все тут под себя, — удивленно думал кавалер, — неужели теперь еще и монах слушаться будет ее больше, чем меня».

А монах и впрямь стоял в нерешительности.

— Ну, чего ты? — повысил на него голос кавалер. — Давай, неси свет, инструменты, ты же шов вскрыть хотел?

— Может, вам вправду дома лучше быть? — произнес брат Ипполит.

Волков привстал с кровати и прямо на виду у монаха и мальчишки свинопаса поймал красавицу за руку и притянул ее к себе. Обнял за талию и, заглядывая ей в глаза, произнес:

— Госпожа Ланге, время пришло, которое и решит сейчас все наши судьбы. Горцы уже наняли людей, значит, уже скоро начнут. Думал, надеялся, что после Рождества начнут, так нет, уже люди их у реки лагерь поставили. Люди те за деньги воевать пришли, им в радость, когда войны нет, а серебро платится, только вот горцы скупердяи еще те, они просто так деньгу платить не будут, наемников всегда нанимают в последний момент, чтобы не переплачивать лишку. Значит, они вот-вот начнут. Нет у меня времени в постели лежать и болеть. Нужно ехать к реке: смотреть, гадать, где они высадятся, когда начнут.

— Так у вас офицеров полдюжины и, кажется, хорошие среди них есть, — говорила Бригитт, явно понимая его и уже сдаваясь. — Пусть Брюнхвальд едет за вас.

— Некому за меня мою работу делать. Никто лучше меня ее не сделает, — ответил он ей.

Да, можно было послать кого-нибудь, но в этот раз он хотел все видеть сам. Это дело, наверное, было главным делом в его жизни, сложнейшим делом его жизни. Кому он мог его передоверить? Не было таких людей у него. Брюнхвальд — приспешник дисциплины, но простодушен, иной раз как ребенок, его любой обманет, Рене хитрее, но слишком уж осторожен, будет сгущать краски, Бертье — храбрец, но человек неосмотрительный, просмотрит что-нибудь обязательно. Роха никогда не был даже сержантом. Пруфф — артиллерист. И никто из них не имел такого опыта, как он. Даже Рене и Брюнхвальд, которые были много старше него, не воевали столько лет, сколько воевал он.

Нет, некого ему было послать. И Бригитт, хоть и говорила послать кого-нибудь, но чутьем женским понимала, что не зря кавалер среди офицеров пользуется таким уважением. Неспроста. Не за красоту кирасы и шлема офицеры так уважали Волкова. Поэтому никого он не пошлет, а поедет на место сам. Сам будет все смотреть.

— Дозволите ли вы мне с вами поехать? — спросила она.

— Что за глупости? — строго ответил он, отпуская ее и отодвигая от себя. — Место ли женщине на войне? Тут останетесь. Если буду я бит, так вы с Еганом будете добро увозить. Людей, скот уводить. Вам будет, чем заняться и тут.

Она промолчала, а кавалер взглянул на монаха:

— Ну, ты так и будешь стоять как истукан, ты же хотел швы вскрыть, рану чистить. Или передумал? Давай, а то скоро Максимилиан придет звать меня.

— Нет-нет, — вспомнил монах. — Сейчас все сделаю.

Видно, Максимилиан кому-то сказал из его выезда, что он едет, так за ним все увязались. И фон Клаузевиц, и братья Фейлинги, и Карл Гренер. Думали развеяться от осенней скуки верховой прогулкой. Волков не стал господ отговаривать. Пусть едут, не все им его провиант проедать. Монах снова зашил ему рану, она саднила. Донимала. Монах обезболивающее питье давать не стал. В дорогу такое не дают, не то и заснуть можно в седле. Наоборот, дал бодрящее, чтобы слабость от жара кавалера в пути не донимала.

Волков посмотрел, как вырядились молодые господа, что собрались ехать с ним, так ухмыльнулся. Он-то надел простую, грубую рубаху, длинную стеганку почти по колено. Никаких беретов на голову: стеганый подшлемник. Широченные солдатские штаны вместе шоссов. Свои крепкие кавалерийские сапоги. Кольчугу на всякий случай. Максимилиан оделся почти также, понимал, что сейчас не до красот. А остальные дурни вырядились как на прогулку. Даже, казалось бы взрослый и умный фон Клаузевиц, и тот напялил шубу и берет с самым дорогим пером.

Но ничего, поехали. И поехали не медленно, кавалер надеялся вернуться засветло, ведь на вечер у него было запланировано совещание с офицерами.

Местность свою он уже приблизительно знал. Не раз уже тут ездил.

Теперь, правда, большинство кустов потеряло листву, земля его от этого выглядела еще мене привлекательно.

Везде лужи ледяные, мутные, в глине вода стоит долго. Морозов еще нет даже ночью, лужи не замерзают, но холодно все равно. Ветер пробирает. Хорошо, что надел стеганку.

Волков смотрел и смотрел вокруг, все запоминал, пока ехал. Иной раз останавливался на холмах, чтобы оглядеться. И многое ему нравилось. Особенно нравилось, что много воды в низинах между холмами и на дне оврагов. Даже хорошо подкованные кони и те тут скользят и вязнут в лужах. А пешему человеку в тяжком доспехе так и вовсе будет не просто.

Тем более что вода в ложбинах и оврагах может и до колена доходить. Земля его тяжела для всякого путешественника. А уж для пешего…

Да, именно на это он и рассчитывал. Не на людей Рене, Бертье или фон Финка, не на мушкеты Рохи и не на пушки Пруффа, а именно на воду и глину, на холмы и овраги, на бесконечные страшные и корявые кусты. Отъехав от Эшбахта, уже на полпути к реке, он не без труда загнал коня на самый высокий холм, что тут был. За ним осмелился заехать только Максимилиан.

Волков осмотрелся и спросил у оруженосца:

— Знаете, в чем сила горцев?

— Это всем известно, — отвечал тот, — они лучше всех держат строй в баталии. И они самые твердые в бою, никогда без приказа не отступают. Поэтому они и лучшие.

Кавалер усмехнулся:

— Будь тут кто-нибудь из ландскнехтов, вы бы получили зуботычину после последних слов, — усмехнулся Волков. — Ладно, вы правы, а где бы вы тут построили баталию в пятьсот человек?

— Баталию в пятьсот человек? — переспорил Максимилиан и удивленно посмотрел на него. — Кавалер, баталию построить тут негде. Овраги одни, холмы с кустами.

— Верно, — продолжал кавалер задумчиво, разглядывая при этом окрестности. — Коли они встанут правильно с пиками, с копьями, с алебардами, арбалетчики и аркебузиры по флангам, так нам и конец сразу будет. Нет у нас солдат, чтобы выстоять против них. И пушек у нас мало, и мушкетов. Они нас за полчаса поломают, сомнут.

— Так вы думаете их сюда привести? — спросил Максимилиан.

— Сюда, если на высадке не удастся их перехватить, как в прошлый раз. Или не сюда, а к большому оврагу, что отсюда чуть на юг будет.

— Тут драться тяжело и нам будет, — сказал оруженосец. — Эх, хорошо бы их и впрямь на высадке поймать.

— Два раза с ними такого не получится, не дураки они, — не верил кавалер.

— А как же мы их сюда заманим?

— Сам бы знать это хотел, — он, несмотря на сильный и холодный ветер, снял подшлемник и стал выбирать лицо рукой.

— Кавалер, вам плохо? — спросил Максимилиан.

— Ничего, до вечера должен продержаться, — ответил Волков.

— Тогда нужно спешить, — сказал Максимилиан.

— Да, едем, — согласился кавалер.

Глава 45

Поехали быстрее, остановились только в одном месте, у большого оврага. Это был самый большой овраг на всей его земле. Самый глубокий. Он тянулся от границы его земли и почти до реки на востоке. Глубиной он был в человеческий рост. И единственным местом, где можно было его легко перейти, была ложбина меж двух высоких холмов. Именно тут Бертье и Роха вели солдат, тащили обоз перед сражением на реке.

Но даже тут дорога не была простой. Нужно было спуститься с одного холма в этот самый овраг и подняться по склону другого. Тут и телеги проходили. Но то было летом, когда было сухо. Во всех других местах стены оврага были почти отвесны. По скользкой глине даже пешему человеку в доспехе выбраться из оврага было непросто.

Волков снова заставил коня буквально карабкаться на северный холм, с него он смотрел на запад. Нет, там точно не пройти, сплошной стеной по краю оврага рос барбарис. Вот на востоке другое дело, там есть пологие места, есть выходы из оврага.

Там, на востоке, хоть и не без труда, но овраг можно перейти.

Максимилиан заехал на холм и тоже огляделся, потом, наконец, спросил:

— Драться будем тут?

— Если сильно повезет. — ответил кавалер.

— А может повезти?

— Будем надеяться на то, что среди них не будет людей, которые тут уже были, и нам удастся их сюда завести.

После поехали дальше. И чем южнее ехали, тем спокойнее становилась местность. Кусты сменялись кое-где деревьями, поляны появлялись, овраги были не так глубоки. Здесь враг мог легко найти место для боя. Места эти были неровные, но вовсе не такие непроходимые для солдатских колонн, как те, что лежали чуть севернее. Здесь ни в коем случае нельзя было ввязываться с горцами в драку.

* * *

Еще до полудня приехали в Рыбацкую деревню. Сержант Жанзуан вышел их встречать. Вывел свих людей для смотра. Жанзуан был отличный сержант, все его двенадцать солдат и шесть арбалетчиков выглядели хорошо, все вокруг казалось уже не таким заброшенным, как раньше, все казалось обжитым.

Особенно кавалера порадовала застава. Видно, что сержант не давал солдатам сидеть, сложа руки. Застава, хоть и совсем не напоминала крепкий форт, но уже было видно, что с налета ее не взять. Частокол, конечно, был дрянной, что говорить, но откуда ему взяться хорошему, если леса-то вокруг хорошего не было совсем, лепили стену из кривых жердин. Но даже они выглядели крепко. Удобные ходы на частоколе, укрытия, места для стрелков, как положено. Но главное — этот частокол был хорошо окопан. Вся застава по периметру окопана рвом в человеческий рост, рогатки повсюду. Нет, непросто будет ее брать. Это надо высаживаться, искать лес для лестниц, идти на штурм, терять людей и время. Молодец сержант Жанзуан.

— Деньги с плотов собрал, есть серебришко? — спросил кавалер у сержанта.

— Да, господин, есть, девять талеров с мелким серебром, — сержант достал деньги, завернутые в тряпицу.

— О, значит, лес плывет? — удивился Волков.

— Плывет, господин, почитай каждый день по плоту тут проплывает.

— А кроме леса? — спросил Волков, проходя и разминая на ходу ногу.

— Вот! — вдруг сказал сержант. — Тихо было, вроде, проходила баржа в день да пара лодок, может, три или четыре за день. И все груженые плавают туда-сюда. А тут уже третий день к ряду плывут и плывут на юг, к Мелликону. И все пустые, пустые. И баржи, и лодки. Я бы и не задумался, да обратно-то не плывут они. Ни пустые, ни полные. Странно это.

— К Мелликону плывут пустые? — спросил кавалер задумчиво.

— Пустые, господин, все пустые. Полную баржу завсегда видать, она в воде по самую кромку сидит. А пустая она вся на виду, вся из воды торчит. Ну, а лодку и так видно, пустая или полная.

— И что ты думаешь?

— А думать ту нечего, господин, может, они каждую зиму так плывут, кто их знает. Но я решил вчера оного человека вниз по реке отправить, посмотреть. Он поехал, в землю соседа вашего заехал, доехал до самого Мелликона. Там они все. На пирсах в Мелликоне стоят и лодки, и баржи. Человек наш посидел, посмотрел, что на них грузят. Грузят на них солонину и горох, овес в мешках.

— Вот как? И зачем им солонина? — спросил Волков, хотя и сам знал ответ.

Сержант Жанзуан засмеялся:

— Господин, чего же вы спрашиваете, уж кому, как не вам, знать, зачем нужны солонина и горох. То любому известно, что это еда солдатская. А овес берут для кавалерии и обозных лошадок.

— Значит, воевать собираются? — опять задал кавалер вопрос, на который не нужно было отвечать.

Но сержант ответил:

— Да нет, господин. Если они уже провиант грузят, то уже не собираются, уже воюют. И если овес грузят, если обоз с собой потянут, то это не в набег идут, решились воевать не на шутку.

— Думаешь? — Волков усмехнулся, нравился ему этот умный сержант.

— Думаю, что вы тут неспроста. А если к этому еще и горцы, поганцы, затеяли провиант грузить, значит, началось.

Кавалер молча покивал головой. Да, верно. Все верно. Верно, что началось и что готовятся воевать не в шутку. Молодец сержант.

Теперь и у него самого не было сомнений. Он продолжил:

— Человека, что ездил туда, опять туда отправь, пусть на берегу сидит и считает, сколько и чего. Главное, что мне нужно знать, сколько телег и сколько лошадей будет.

— Сейчас же отправлю, — сказал сержант.

Волков помолчал, оглядывая берег. Потом посмотрел на сержанта:

— Если они с телегами будут, то удобнее, чем тут, места для высадки поблизости нет.

— Истинно, господин, — отвечал сержант. — Тут вылезут, безбожники чертовы.

Отвечал он с удивительным спокойствием.

Оба они были старыми солдатами. Они все понимали без лишних слов. Оба понимали, что те полтора десятка солдат, что есть у сержанта, высадку не остановят. Они даже свою хлипкую заставу не смогут отстоять, если ее будет штурмовать больше пяти десятков человек. Заставу их возьмут, это только дело времени. И сержант это понимал, и Волков это понимал. Они оба все понимали. Прекрасно понимали, что горцы по обычаю поганому своему пленных не берут.

— Я пришлю тебе еще десяток людей, — сказал Волков, все еще глядя на холодную реку.

— Вот это дело, господин, очень они уместны будут, — ответил Жанзуан.

И тут Волков сделал то, что господа обычно не делают, он протянул сержанту руку:

— Держись тут.

— Простою, сколько смогу, — ответил сержант, по-солдатски крепко пожимая руку Волкова.

— Храни тебя Бог.

— И вас, господин, и вас.

* * *

До дома еле доехал, ногу опять крутило, жар опять пришел. Перед Эшбахтом его уже качало в седле. Хорошо, что темнело, а его спутники устали и не видели, но у дома Максимилиану пришлось его придерживать, чтобы не опозорился господин и из седла не выпал.

Хоть его ждали все офицеры, среди которых теперь был еще и ротмистр Джентиле, совет решено было перенести на утро.

Бригитт, то причитая, то ругая, укладывала его в кровать. Она и монахи, теперь к нему приперся еще и брат Семион, готовили ему лекарства и еду. Лекарства он кое-как выпил, а вот съесть почти ничего не смог, воротило. После этого заснул, а госпожа Ланге в ярости пошла и ругала Максимилиана за то, что он не берег господина. Она кричала на него, звала его «болваном» и «бездельником».

А тот стоял перед ней, хлопал глазами и лишь повторял дурень:

— Простите меня, госпожа. Простите меня, добрая госпожа.

Она же насладилась его смирением и ушла наверх, в покои к господину, насилу там женщина успокоилась.

* * *

Утром он смог едва встать. Нет ничего хуже, чем немощность командира. Кто за тобой пойдет на смерть, если тебя трясет в ознобе? Кого ты сможешь увлечь, если ты едва можешь говорить?

— Монах, дай мне вчерашнего пойла, — шептал он, едва усевшись на краю кровати.

— Да, господин, но это средство выпивает силы из человека, — отвечал, волнуясь, брат Ипполит. — Все время его пить нельзя.

— Господи, отчего же вы не лежите? — начала плакать Бригитт. — Зачем вы встаете?

— Молчите, не донимайте меня, — шептал Волков, — ступайте, принесите мне воды, чтобы мыться и одежду.

— Господи, господи… — плакала Бригитт.

— Не донимаете меня, делайте, что велено!

Она ушла, причитая и молясь Господу.

— Увалень! Офицеры собрались?

— Ждут с самого рассвета, — отвечал молодой человек.

Это было понятно, но сейчас его волновал главный вопрос:

— Вчера посылали человека к фон Финку, он вернулся?

— Да, кавалер, фон Финк обещал быть в самом скором времени.

Это ровным счетом ничего не значило. Пока он сам, собственными глазами не увидит солдат из Фринланда, он не сможет успокоиться.

— Арбалетчики прибыли?

— Вчера к ночи пришли. Ох, какие красавцы! — отвечал Александр Гроссшвюлле. — Кавалер, дозволите сказать.

— Да.

— К вам просится фон Клаузевиц с самого утра.

— Что ему? — Волков поморщился, его потрясывало.

Сейчас он не хотел видеть этого чересчур правильного рыцаря.

— Он хочет уехать в Мален.

В этот момент брат Ипполит поднес Волкову чашу с зельем, так он от удивления, хоть и болен был, пить не смог:

— В Мален? Он хочет уехать?

— Говорит, что… Говорит, что в Малене у него есть дружки, что готовы будут помочь нам. Говорит, что они добрые молодые люди, среди которых есть и рыцари, — рассказал Увалень.

— Ах, вот как, — сказал кавалер, забирая лекарство у монаха, — зови.

* * *

Фон Клаузевиц поклонился, стал у двери. Он глядел на кавалера, кажется, был удивлен его состоянием.

— У вас есть друзья, что готовы помочь нам? — сразу спросил кавалер.

— Да, — кивнул фон Клаузевиц. — То мои друзья, люди лучших семей города и графства. Они ищут турниров и дуэлей, предложу им войну. Уверен, что кое-кто согласится.

— Отлично, хорошее дело, может, кого и уговорите. А вот на обратной дороге, будьте добры, заскачите в замок Баль, к барону фон Деницу, он хвалился, что готов сражаться, если горцы придут. Скажите, что горцы уже грузятся на баржи.

— Они уже грузятся? — удивился молодой рыцарь.

Волков кивнул, отпивая противное зелье и продолжил:

— А потом заскочите к барону фон Фезенклеверу. Сам он, конечно, не поедет, но один из его рыцарей, не помню, как его зовут, тоже обещал приехать. Вдруг он не забыл о своем обещании.

— Я все сделаю, кавалер, — фон Клаузевиц поклонился и открыл дверь.

— Клаузевиц, — окликнул его кавалер.

— Да.

— Никому о моей болезни ни слова, — сказал Волков. — Никто об этом знать не должен.

— Разумеется, кавалер, — ответил рыцарь, снова поклонился и вышел.

— Увалень.

— Да, кавалер.

— Никто не должен знать, что я болен.

— Ага, я понял, кавалер. Понял.

Глава 46

От зелья монаха, вроде, становилось легче, кажется, появлялись силы, вот только от заметной дрожи, которая иной раз пробегала по спине волной, зелье не избавляло, а глаза продолжали слезиться. Но это все ерунда. На совет он пришел, и никто не замечал, что он болен. Ну, или все делали вид, что не замечают его хвори.

Все собрались в старом доме, в новом для стольких людей удобного места не было, пришли офицеры, старшины, знаменосцы. Офицеры расселись за столом, все остальные стояли у стен.

Совет к его удовольствию не затянулся. Он рассказал собравшимся, в чем дело. Говорил коротко и по делу. Так и так, враг уже поставил лагерь невдалеке от реки, скорее всего, это не люди кантона, а райслауферы. У Мелликона на баржи и лодки грузят солонину и овес. Овес! Никому не нужно было объяснять, зачем грузится овес в мешках. Затем представил ротмистра Джентиле, чем откровенно порадовал офицеров. Господа офицеры и старшины знали, что шесть десятков арбалетчиков, тем более ламбрийских, в бою точно лишними не будут. Всем все было ясно, и никто, ну, кроме нудного капитана Пруффа, лишних вопросов не задавал. Все понимали, что происходит, и знали, что делать. Решение приняли быстро. Решили попытаться, как и в прошлый раз, поймать горцев на переправе, первыми оказаться на берегу реки и выяснить, где враг думает вылезти на него. Нужно было действовать быстро. Конечно, никто этого вслух не сказал, но над столом, за которым сидели офицеры, так и летало выражение: «Ну, наконец-то». Видно, что ожидание нападения тяготило не только его.

Совет завершился, все разошлись собирать солдат, готовить провиант, телеги, лошадей. А Волков пошел домой собираться.

Волков решил не ждать никого со своим выездом и без обоза выехать тут же к реке. Ему нужно было выяснить, где решат высадиться горцы.

В доме царила суматоха. Господин опять уезжал на войну. Мария и кухонные бабы под руководством госпожи Ланге готовили еду в дорогу. Господ молодых ехало с кавалером много, и еды нужно было много. Пеклись во всю хлеба, резались куры, толклось сало с чесноком и солью, резались кусками отличные сыры, что делала жена Брюнхвальда, из погреба выносилось пиво. Молодые господа из выезда кавалера уже в доспехе ходили по дому, звеня латами и мечами, они приносили с собой большие кавалерийские фляги, в них наливалось пиво. Юноши были взволнованы и веселы.

Это была их первая война.

Еган и дворовые мужики выдавали пришедшим сержантам лошадей из конюшен господина, телеги для обоза, тут же быстро и умело подправляли колеса, мазали ступицы дегтем и салом. Путь был неблизким, дорога нелегкой. Да ее, впрочем, как таковой, и не было.

Он сел на табурет и сидел пока Максимилиан и Увалень надевали на него стеганку и кольчугу под кирасу.

— Монах, мне надобно будет много твоего зелья.

— Я приготовил, господин, — со вздохом отвечал брат Ипполит. — только еще раз говорю вам, все время бодрить оно вас не будет.

— Ничего, если горцы уже грузятся, значит, будут со дня на день, — отвечал кавалер. — Мне бы три дня на нем продержаться. Как думаешь, продержусь?

— Человек вы на удивление крепкий, — отвечал монах, — может, и продержитесь… Если…

— Если? — произнес Волков, пытаясь вертеть головой после того, как Максимилиан затянул горжет.

— Ну, если ваша горячка на свалит вас, и вы не впадете в лихорадку и беспамятство. Господин, поймите, зелье мое не лечит вашу болезнь, а лишь бодрит вас, — отвечал брат Ипполит.

Волков покосился на него, взгляд его был весьма хмур:

— Монах, сейчас нужно мне в силах и в памяти быть. Понимаешь?

— Понимаю, — ответил брат Ипполит. — Так пейте тогда мое лекарство, что и я и госпожа Ланге вам дает. И не отказываетесь, ешьте, как следует, вы же есть перестали.

— Хорошо, буду есть, ну и пить твою бурду, — обещал ему кавалер, хотя это было для него непростым делом. Он всегда любил поесть, а в последние дни из-за жара едва что-то мог проглотить. А если это и получалось, проглоченное тут же просилось обратно.

— Я намешаю вам жирного молока с медом, — сказала появившаяся в покоях Бригитт.

— Да, это будет хорошо, — согласился монах.

Волкову даже думать о таком пойле сейчас не хотелось, он поморщился, но не ей он ответил, а сказал Максимилиану:

— Максимилиан, отстегните горжет, не поеду я в нем, мне в нем голову не повернуть.

* * *

Ничего не бывает просто, когда дело доходит до настоящей войны. Люди не всегда делают то, что обязаны. Приехал Рене и доложил:

— У нас почти тридцать человек на войну идти отказываются.

— Как так? — искренне удивился кавалер. — Я же дал им наделы, коров и свиней покупал им, я помогал им кормом, я одного гороха за осень девятнадцать возов купил, сала три бочки. Как же они теперь отказываются. Я же им дома дозволил строить на моей земле.

— Некоторые говорят, что больны, другие, что женаты. Мол, жены у них брюхаты, им помирать и калечиться никак нельзя, — рассказывал Рене.

— Ладно, разберусь с ними после, — сказал Волков и добавил негромко, — перевешаю псов. Не до них сейчас.

То услыхал брат Семион, что был тут же при разговоре.

— Господин, людей понять можно, боятся они.

— Солдаты они! — заорал кавалер. — Им бояться по ремеслу не положено. — Схватил монаха за рукав, притянул к себе и заговорил зло. — Ты все говорил им, что я Длань Господня. Чего же им бояться, если я рука Господа?

— Обженились они, зажили мирной жизнью, домишками и имуществом обросли, не хотят больше хлеба солдатского, — пояснял умный монах.

— Больше не будет им мирной жизни, не для того я им наделы и скот раздавал, чтобы они теперь, как враг идет к нам, по домам сидели, и в этом… — Волков погрозил пальцем брату Симону, — в этом я и твою вину вижу. В кабаке сидишь, серебро краденое пропиваешь с потаскухами, а должен по дома ходить, с солдатами и их бабами говорить.

— Может, и правы вы, — смиренно закатывал глазки к потолку брат Семион.

Вот только кавалер не верил этому его смирению, как и его раскаянью.

— Иди, ободряй людей, — зло сказал Волков.

То же самое было в и отряде Брюнхвальда, но у этого офицера все было иначе. Отряд его был много меньше, чем отряд Рене и Бертье, отказников было всего двое. Один солдат преуспевал в деле обжига кирпича, считал, что война ему больше не нужна. А у второго солдата жена была беременна, не хотела, что бы тот шел воевать. Брюнхвальд жаловаться к кавалеру не побежал, а поступил просто, сначала предложил им занять место в строю. И когда эти двое опять отказались — принял решение. К тому, у которого была беременна жена, он был милосерден, просто выгнал его.

— Бери свою бабу и ступай куда хочешь, больше тут тебе ни дома, ни надела не будет.

А со вторым он уже не церемонился. Зажрался солдатик, в купцы выбиваться надумал, так не получится.

— Сержанты, скажите людям, что братского суда не будет, так как кавалер уже нас призвал и уже война идет. Поэтому судить буду сам. И сужу одно. Повесить подлеца, так как дезертир он.

И ни один из его людей ему не возразил, никому не хотелось в грязь и холод идти воевать с горцами. Но все шли, а этот умный самый, видите ли, отказывался. Ну, так пусть и получит офицерский суд и петлю. Этим дело и закончилось, об этом Волков узнал уже позже.

* * *

И это было не все. Никогда ты не знаешь, что тебе нужно, пока ты не начал воевать. Оказалось, что часть лошадей больна, а еще нужно оставить лошадей и подводы на случай поражения, чтобы Еган и госпожа Ланге могли вывезти ценности из Эшбахта. А ценностей у него оказалось не так уж и мало, одной серебряной посуды и шуб на целый воз. Сундуки, одежды, другая посуда, скатерти и простыни, все не перечесть, все это вывозить нужно будет. Но не это волновало сейчас кавалера. Черт с ним, с добром, самое главное и самое ценное Бригитт увезет в карете. Он волновался лишь о капитане фон Финке. От него так и не было вестей.

«Придет или не придет? Придет или не придет?» — так крутилось в голове, не покидал его этот вопрос.

А еще пушки. Пришел капитан Пруфф и с глупым вызовом и претензией стал говорить, скорее даже выговаривать, что четырех лошадей для огромной полукартауны[6] мало будет. И хоть раздражал он кавалера, кавалер понял, что он прав. Один бронзовый ствол пушки поднимало не без труда восемь человек, а еще лафет. Он вспомнил дорогу, которой нет, вместо которой были глинистые лужи, тянущиеся меж кустов, так сразу Волкову стало ясно, что четырех выделенных лошадей для такой большой пушки будет мало, хотя для кулеврин[7] хватило и по паре.

Согласился на шесть, а под шесть лошадей упряжи нет, придется веревками вязать. А еще оказалось, что мало лошадей для картечи, ядер и бочек с порохом, все нужное не увезти, по такой грязи очень легко будет лошадей надорвать. Лошадей требовалось еще больше. Так и шло все: одно за другим, одно за другим.

Но все это было не страшно. Лошадей не хватало? А когда их в обозах хватало? Ничего, просто медленнее пойдет обоз. Грязь и дороги нет, а у солдат обувка плоха? Всегда так было. Враг страшен, а еще и неизвестно, сколько его? И это дело привычное. На то он и враг, что бы в тайне себя хранить и страшным быть. Все это обычнее дело, волновало Волкова только одно, и то даже не болезнь его была. Болезнь? Он выдержит, выдержит, стиснет зубы и держаться будет, сколько нужно. Лишь бы у монаха бодрящее зелье не кончалось, сейчас он был как раз бодр, на коня садился.

Молодые господа из его выезда уже дожидались его. Монах, брат Ипполит, тоже с ним ехал. И тут… Истинное чудо свершилось. Словно солнце хмурь с неба разогнало и осветило двор. На крыльцо вышла сама госпожа Эшбахт. Была она в черном платье из бархата, лиф из серебра. Это платье ей шло. Он уже и забыл про нее, последние ночи в покоях Бригитт спал и не виделся с женой, живя с ней в одном доме. Она же вниз почти не спускалась с того дня, когда он Шоуберга на заборе повесил. Общалась лишь со слугами, Бригитт да братом Семионом. А теперь вышла, стояла у дверей. Лицо ее было бледное, холодное, руки сцепила на животе. Стояла и смотрела на него. Он уже уселся в седо, подъехал к ней и сказал:

— Рад видеть вас, госпожа моя.

— Слышала, вы на войну едете, супруг? — вежливо, но холодно спросила она.

— Да, горцы, мерзавцы, опять затевают свару. Опять желают к нам на наш берег переплыть.

— Так угомоните их уже, господин мой, чтобы неповадно было им впредь, — произнесла Элеонора Августа.

Это ее поведение, хоть и удивляло кавалера, но и радовало его.

Не было в поведении ее некой приязни, что иногда бывает меж мужем и женою, которые любят друг друга, но и не было злобы и спеси. Ни в словах, ни в жестах ее.

— Я постараюсь, чтобы они до Эшбахта не дошли. Чтобы вас, супруга моя, эти нечестивцы не побеспокоили, — сказал кавалер.

На пороге дома появилась и Бригитт, но, увидев Элеонору, она повела себя как должно, была скромна и молчала.

— Я буду молиться за вас, супруг мой, — все также холодно сказала Элеонора Августа и сделала глубокий книксен с поклоном.

Бригитт сделала то же самое и произнесла:

— Я тоже буду за вас молиться, господин.

Он тоже склонил голову, отвечая женщинам.

* * *

А на выезде из деревни нагнал его всадник незнакомый:

— Вы господин Эшбахта?

— Да, что тебе?

— Я послан капитаном фон Финком, — произнес посыльный.

Сердце кавалера зашлось, и не от болезни, а от волнения. Но вида он не показал:

— Что предал капитан?

Спросил, а сам боялся, что посыльный скажет, что капитан фон Финк извиняется, что быть он никак не может, или что будет позже, так как солдат собрать быстро не может, или ли еще что-нибудь такое. И посыльный сказал:

— Капитан спрашивает вас, как ему солдат переправлять, на лодках или баржи ждать.

— Что? — не понял еще слов его кавалер.

— Капитан фон Финк говорит, что на лодках может начать солдат переправлять, но это дорого будет, а может баржи ждать, они дешевле получатся, но их сейчас свободных нет.

— А что, солдаты уже пришли к реке?

— Пять часов назад, когда я был на берегу, так еще их не было, но были они на марше. А сейчас думаю, уже к Леденицу подходят.

— И фон Финк с ними? — боясь радоваться, спросил Волков.

— Нет, фон Финк еще раньше в Леденице был, задолго до прихода солдат, искал перевозчиков заранее. Ну, так что мне ему сказать? — спрашивал посыльный.

— Про что?

— Про деньги, фон Финк спрашивает, если на лодках будет солдат перевозить, вы за лодки заплатите, или ему баржи искать?

— Ладно, пусть перевозит на лодках, я заплачу, — ответил кавалер, у него от сердца отлегло.

Черт с ними, с деньгами, лишь бы вел солдат. Очень, очень на этих солдат рассчитывал Волков.

* * *

До сумерек едва добрались до заставы. Рыбачья деревня, встретила их тишиной, солдаты уже предпочитали спать за стенами заставы. Хоть и не Бог весть какие, а все равно стены. Мало ли что. А то тихо придут с того берега, пристанет к песочку пара лодок и все. Вылезут из них три десятка человек, молодые и лихие, до крови жадные… Нет, лучше на заставе, там хоть и неудобно, но спокойнее.

Кавалер и его свита ночевала там же. Вечером действие зелья брата Ипполита закончилось. Оно заканчиваться началось, когда они еще в пути были, а там на заставе стало его трясти, руки так тряслись, что из стакана расплескивал питье, поесть толком не смог. Напоил его монах лечебным и снотворным, так и уснул, не поев.

Утром снова трясло, монах целый котел снадобья еще до рассвета стал варить, думая, что того, что он взял с собой, не хватит. На этот раз кавалер заставил себя есть. Ел телятину холодную с хреном и горчицей из кислых яблок. Раньше бы вдовое больше съел бы и не заметил, но сейчас монах и этому был рад.

Утром по ледяной росе, что от реки за утро налетела, поехали по своему берегу на запад во владения Гренеров.

— Эти места ваши, — сказал он Карлу Гренеру, что служил при нем, — ведите, я-то тут был всего один раз.

— Да, кавалер, я все покажу вам, — юный Гренер был рад, что к нему в гости едут, старался быть радушным хозяином. — Думаю, отец нам обрадуется и присоединится, если и впрямь горцы осмелятся к нам сунуться. Следующую ночь можем переночевать в имении отца.

Волков, честно говоря, рассчитывал на то, что старший Гренер тоже к ним присоединится. Отец Карла, Иоахим, был, кажется, опытным кавалеристом и немало повоевал за герцога и императора.

Но первым делом они на берегу реки, напротив Мелликона, разыскали солдата, которого сержант Жанзуан отправил считать лошадей, что погрузят на баржи горцы.

— Лошадей нет пока, господин, — сообщил солдат Волкову, когда тот подобрался к нему в удобное для наблюдения место. — Но во-о-он на ту баржу затолкали четыре телеги, на ту еще две. А лошадей не видал.

— А что грузят?

— Жратву, господин. А овса нет, вчера не грузили, сегодня тоже. Я так кумекаю, что народу будет немало, а кавалерии вряд ли много у них будет, — говорил старый опытный солдат.

Горцы никогда и не славились кавалерией. Не было у них рыцарей, вернее, почти не было.

Глава 47

Отца Карла Гренера, хозяина поместья, им дома застать не удалось, он с сыновьями отъехал. Но управляющий поместьем, дородный и седой Кулинс, был весьма гостеприимен и в отсутствии хозяина радушно кормил их простой, но сытной крестьянской едой. И кормил их лошадей. Юноша очень хотел дождаться отца, но Волков сказал, что нужно ехать. Он хотел вернуться в Рыбацкую деревню, по его расчетам уже к утру следующего дня туда должны были подходить солдаты Рене и Бертье. И как ни просили его Карл Гренер и управляющий поместьем остаться ночевать, они все-таки поехали обратно.

И зря, в дороге ему стало тяжко, темнело в это время быстро. Немного не успели они, на подъезде к границе владений их накрыла ночь. Ночь была холодной, ветреной и безлунной. И он, хоть и не ехал первый, все равно рисковал упасть, так как заметно ослаб.

У одного из оврагов уставшая лошадь его наткнулась на впереди стоявшую лошадь, и он так сильно покачнулся, что едва не выпал из седла, его под руку схватил фон Клаузевиц.

— Кавалер, вы устали? — спросил молодой рыцарь.

— Да нет, задумался, — заговорил Волков.

Сейчас он не очень хорошо понимал, что происходит. Все остановились, собрались вокруг него. Скрывать недуг было бессмысленно, все присутствующие давно про его болезнь уже прознали. Еще на обеде за столом в поместье они замечали, что ему нездоровится. Когда все молодые люди из его выезда, голодные с дороги, ели за троих, он едва ковырялся в пище. И монах к нему подходил, что-то наливал кавалеру в стакан. Да и вид его не был обычным.

Волков склонился, почти завалился на луку седла, на шею коню. Нет, конечно, он не упадет, он не ранен и не мертв, он не вывалится кулем, как старик или пьяница, просто ему нужно несколько минут отдохнуть.

— Монах, — крикнул фон Клаузевиц, — езжай сюда, где ты там?

Брат Ипполит ехал на своем стареньком меринке последним. Мерин был слеповат и видел в темноте плохо, поэтому монах его не гнал, авось, и так поспеет за кавалером и его молодыми спутниками, тем более что уж недалеко было до места.

Он подъехал к Волкову в темноте, нашел его щеку. Сразу понял — к ночи жар вернулся, действие зелья закончилась.

— Дай мне выпить настойки, монах, — сказал Волков.

— Нет, господин, больше нельзя, вы окончательно силы потеряете, микстура сильна неимоверно, аралия сама по себе, хоть и слабый, но яд, а я делал ее, дважды перегоняя. Удивляюсь я, как вы до сих пор еще не слегли. Нет-нет. Никак больше нельзя вам ее пить.

— Глупый монах, — сквозь зубы из последних сил ругался кавалер, — ты что, не видишь, что мне она нужна, я даже до места не доеду без нее, болван ты ученый.

— Мы поможем вам, кавалер, — сказал Клаузевиц, — господин Брюнхвальд!

— Да, — отозвался немного растерявшийся Максимилиан.

— У вас хорошие глаза, езжайте первым. Господин Гроссшвюлле.

— Я тут, — отозвался Увалень.

— Езжайте от кавалера справа, а я поеду слева, следите за ним. Так и будем держаться. Тут, кажется, недалеко уже.

— Да, я буду за ним следить, — обещал Увалень.

— Господа, держитесь за нами, а ты, монах, тоже не отставай, чтобы потом не пришлось тебя искать в темноте. — Распорядился фон Клаузевиц.

Так и поехали. Как они доехали до заставы, Волков не знал, вспомнить потом не смог бы.

* * *

Утром у него не было сил встать, хотя жара сильного у него и не было.

— Это оттого, что вы плохо ели последнее время, — говорил монах, снова что-то намешивая ему.

— Не могу есть, — сказал Волков, — мутит от еды.

Он лежал на охапке веток, на которые была положена попона, а укрыт он был старым солдатским одеялом. Сарай из жердин с дырами в палец толщиной мало защищал от холода.

Поэтому на полу тлел костер.

— Монах, — наконец произнес кавалер.

— Тут я.

— Неужели это от этой раны такая хворь у меня?

— Других причин я не вижу, — отвечал брат Ипполит, отставляя ступку с желтоватым порошком.

— Рана же пустячная.

— Да уже не пустячная она. Рана глубокая была, до кости. И опять набухла, я уже думаю, не вскрыть ли ее снова.

— Чертов Шоуберг, — Волков потрогал рану за ухом. — Может, у него был клинок отравлен?

— Не думаю так. Яды иные хвори приносят.

— Надо было рану землей сразу замазать.

— Дикость! От вас, от образованного человека, слышать такое мне странно, — нравоучительно произнес модой человек. — Уже если нечем зашить рану, так промойте ее настоем шалфея, зверобоя или на худой конец кипяченой водой.

— Не было у меня никакого шалфея.

— Ехали драться, так взяли бы, или меня с собой позвали, я бы взял.

— Кто ж знал, что я драться буду.

— Зная свой глупый норов, вам все время нужно с собой аптечный ящик возить.

— Да, надо было, — согласился Волков.

— Надо вам было дома остаться, раз уж рану получили, — с укором продолжал монах.

— Болван ты, монах, — произнес кавалер устало, — знаешь же, враг рядом, как можно мне дома лежать.

Эта «усталость» в голосе господина напугала монаха побольше, чем жар. Он обернулся и уставился на него с удивлением:

— Толку от вас не будет, если меня не будете слушаться, завтра вы уже и ругаться не сможете, сил не останется, хорошо, если в памяти будете.

Тут к ним в сарайчик заглянул сержант Жанзуан.

— Чего тебе, сын мой? — сказал молодой монах старому сержанту.

— Слыхал, что неможется господину, — стал говорить сержант, — вот думаю, дай загляну, может, что нужно будет.

— Бульон крепкий можешь сварить? — спросил Монах. — Мясо выварить хорошо сможешь?

— Мяса у нас тут давно не было, а вот рыбы наварить смогу, у нас тут ее навалом всякой. И лук в достатке, и соль есть. Варить?

— Вари, и покрепче.

— Сделаем, святой отец, — сержант прикрыл за собой полог, что был вместо двери.

— Вы пока это пейте, — сказал монах, протягивая кавалеру чашу.

— А что это? — спросил кавалер, увидав сероватую бурду в чашке.

— Пейте, — настоял брат Ипполит.

* * *

То ли от нового лекарства, то ли от хорошей порции бульона с вареной рыбой, которую ему удалось съесть, но к обеду у Волкова получилось встать и выйти из сарая. Рыбу он не особо жаловал, а речную и подавно, считал ее холопской едой, а тут съел все.

Пришел солдат и доложил, что с севра идут люди. Он, откуда силы взялись, взобрался на мостки, что приставлены к стене для арбалетчиков, оттуда увидал всадников. Сразу узнал Роху и Бертье. За ними шла колонна солдат, а за солдатами стрелки Рохи. Обоза видно не было.

Он сел на коня и выехал их встретить, заехал на ближайший холм, с ним приехал и Максимилиан. Он додумался развернуть знамя. Сейчас было очень важно, что бы солдаты видели своего командира здоровым и сильным под развевающимся на холодном ветру знамени.

А вот жар даже после хорошей еды не отступил. Он сидел на этом ветру в распахнутой стеганке и без головного убора, смотрел на солдат, что шли у подножия холма и приветствовали его.

— Запахнитесь немедленно, — запыхавшись, говорил брат Ипполит.

— Жарко, — отозвался Волков.

Видно, бежал на холм, перевел дух и продолжил:

— Ветер ледяной. Немедля запахнитесь и шапку наденьте. Если к горячке вашей вы еще кашлять начнете, то не подниму я вас уже не только к войне, а совсем не подниму.

Волков запахнулся, надел подшлемник, но все равно не стал завязывать тесемки. Ему и вправду было очень жарко.

— Максимилиан, что вы не следите за ним? — продолжал монах. — Болен господин.

— Да-да, — растерянно говорил оруженосец. Честно говоря, не знал он, как следить за своенравным господином.

— Приглядывайте за ним. Хворь его нелегка, не каждый смог бы с постели встать при такой хвори, а он на ветру на коне сидит.

— Да-да, я понял, буду приглядывать, — обещал оруженосец.

* * *

Они поздоровались.

— Все хорошо в пути было? — спросил кавалер.

— Все хорошо, — сказал Бертье. — Только обозным непросто — грязь.

— Там так кусты растут, что иной раз их рубить приходится, иначе телеги не пройдут, — продолжил за Бертье Роха, — мы обоз ждать не стали, взяли провианта немного и налегке пошли, мало ли, пораньше будем нужны.

— Нет, вчера я посмотрел на них, они только грузятся на баржи, — сказал Волков. — Вы лагерь ставьте подальше от берега, чтобы вас не было видно с той стороны.

— Мы так и думали, — произнес Бертье.

— Что, опять думаете их на высадке поймать? — спросил Роха.

— А вдруг получится, — ответил кавалер, но его сейчас волновал только один вопрос. — А фон Финка видели?

— Нет, там, как вы и приказывали, остался Брюнхвальд, он сказал пред нашим уходом, что фон Финк уже начал переправлять свих людей на нашу строну, — Рассказал Бертье.

— Брюнхвальд сам вам это сказал, он сам видел? — все еще не верил Волков.

Он хотел знать наверняка, что фон Финк со своими людьми придет.

— Да-да, — кивали и Бертье, и Роха уверенно. — Сам Брюнхвальд приехал и сказал нам про это.

От сердца отлегло, но не до конца, все еще сомневался он. Так и будет дальше сомневаться, пока не увидит людей фон Финка здесь, на берегу.

— А Пруфф что? — спросил он.

После этого вопроса Бертье засмеялся, Роха скорчил гримасу.

— Редкостный человек этот Пруфф, — сказал Гаэтан Бертье. — Много говорит разного.

— Черт бы его драл, ноет и ноет, — более конкретно выразился Роха. — Все ему не так, все не эдак, все неправильно.

— Он вышел вслед за вами, кавалер, — продолжал Бертье, — на следующий день вышли мы на заре. Так до полудня мы его нагнали, он еле плелся.

Роха продолжил рассказ:

— Говорю ему: «Капитан, надобно идти быстрее». А он собачиться начал, орал, черт красномордый. Что б его…

— Когда мы его обогнали, он и четверти пути не прошел, — теперь опять говорил Бертье.

Вот! Вот еще один повод ему поволноваться. Мало ему болезни, мало ненадежного фон Финка, так еще теперь и этот вечно недовольный спесивый дурак Пруфф. На кой черт нужно тащить пушки, если к началу дела они не успеют? Вся надежа на то, что еще пару дней горцы дела не затеют, и этот болван все-таки притащит сюда его артиллерию.

— Бертье.

— Да, кавалер, — отозвался ротмистр.

А Волков молчал, думая, но тот догадался сам:

— Вернуться и поторопить его?

— Да… Вы же везде тут охотились, все знаете тут лучше меня, возьмитесь за это дело.

— Не волнуйтесь, кавалер, возьму десяток людей, пару лошадей из обоза и помогу капитану Пруффу.

— Да, именно. Поторопитесь, Гаэтан, пушки могут нам очень пригодиться, если до дела дойдет.

Бертье поклонился и стал поворачивать коня.

— Стойте, Гаэтан, — окликнул его кавалер, — поешьте сначала хотя бы.

— Ничего, на ходу поем. — ответил Бертье.

* * *

А к вечеру ему опять стало хуже, что он едва смог поесть, выйти встретить прибывшего Рене и Джентиле с его арбалетчиками и обозом он уже не смог. Обрадовался, что обоз наконец дотащился, и лег спать.

Забылся дурным, беспокойным сном, вот только до утра он не проспал. Ночью проснулся от того, что брат Ипполит и сержант Жанзуан переговаривались прямо у входа. Монах не хотел будить кавалера, но сержант настаивал.

— Сержант, — хрипло со сна спросил он, — что там?

— Господин, кажись, они тронулись, — ответил сержант через плечо монаха, который уже понял, что сна больше не будет, и разжигал лампу.

Волков сразу сел на своей постели, словно забыл про жар и озноб. Не до хвори ему, раз начинается дело:

— Откуда знаешь?

— Человек мой пришел, тот, что у реки сидел у Мелликона, говорит, что баржа одна отошла.

— Одна баржа?

— Одну он видел.

— Сюда его зови, — сказал кавалер вставая.

Солдат был тут же за пологом. Вошел, поклонился.

— Ну, говори, — произнес кавалер, которому монах помогал обуть сапоги.

— Я уже спать надумал, — начал солдат, — а тут шум.

— Шум?

— Ага, шум, топают по пирсам. Спать, вроде, должны, а топают, ветерок-то притих, тихо было, весь их топот слышно. Я подошел поближе, сморю там суета вовсю, лошади ржут неподалеку. В общем, людно, хотя ночь уже была.

— Дальше, — требовал кавалер.

— Посидел малость, смотрю, кричат, мол, отваливай. Куда, думаю, отваливают. Плыть решили? И точно, в темноте думали проплыть, но как раз тут чуток светлее стало. Посветлело, я и увидал ее, пошла баржа.

Волков уже был одет и обут, на вид бодр, но его немного трясло, непонятно отчего, от волнения или от болезни, никак не мог меч привязать от дрожи в руках. От этого раздражался:

— Монах, зелье приготовь. Эй, солдат, а поплыла баржа сама или потянули ее? Надобно знать, куда она поплыла.

— Не скажу, господин, темно было, поначалу я смотрел, как она от берега отваливала, а потом я ушел, к вам поспешил.

— Давно это было?

— Я в часах, господин, не разбираюсь, — сказал солдат. — Но начали они почти сразу после заката, и я не останавливаясь шел до вас.

— Два часа, — прикинул кавалер. — Сержант, буди мой выезд и беги в лагерь, буди офицеров.

Монах был в дурном расположении духа, еще вечером ему казалось, что господин уснул в поту. Это был хороший знак, знак, что господин пошел на поправку и что к утру будет в здоровье его улучшение, а тут вот как все обернулось. Он налил в чашку бодрящего зелья и вздохнул, протягивая его кавалеру.

Тот выпил все разом. Даже по виду его брат Ипполит понял, что уговаривать его беречь себя, смысла нет никакого.

Глава 48

Все зашевелилось вокруг, несмотря на темноту. На заставе солдаты просыпались, и выезд его просыпался. Почти тут же из лагеря, что был в трехстах шагах от берега, за холмами, пришли Рене и Джентиле, за ними приковылял Роха.

— Кажется, поехали они, одна из барж отошла два часа назад от пирсов.

— А где думают высадиться? — спросил Рене.

— Знать бы, — мечтательно ответил ему кавалер. — Поеду по берегу посмотрю. Вы же будьте готовы, если найду, сразу пришлю за вами.

— Брюнхвальда и фон Финка ждать не будем? — спросил Роха.

— Да как же их ждать, если горцы уже начали высадку? — ответил Волков. — Будем ждать, так они все тут вылезут, попробуй потом сбросить их в реку. Нет. Ударим сразу, ударим тем, что есть. Готовьтесь, господа. Чтобы к рассвету были готовы.

На этом совет и закончился. Максимилиан и Увалень на удивление быстро облачили его в доспех, только шлем надевать не стал. Он за делом этим съел хлеба с кровяной колбасой и луком, что монах ему принес, но не все, только то, что смог. А вот молока с медом выпил столько, сколько положено пить перед трудным днем.

Все люди его выезда уже были в седлах, он и сам сел. Усевшись в седло, он сказал:

— Я первый не поеду, господа, коли враг высадился, так поставил уже секреты. Мне сейчас в засаду попадать нельзя, перед сражением погибать и раны получать — недосуг. Даже если ранен буду я, сражение уже проиграно. Господа Гренер и Фейлинг старший, поедете впереди вы, прошу вас смотреть во все глаза, особенно пока не рассветет. Едем на восток, вдоль берега, ищите баржи и лодки у нашей земли.

Молодые люди волновались. Враг рядом. Но не так рядом, как им думалось. Думали они, война — это лихие рубки и пиры.

Нет, совсем не так выглядит война, война — это большая суета. Пока до рубки дойдет, так ноги стешешь свои, ну, или коню ноги собьешь. Война начинается в суете, в беготне, в поисках, в волнениях. И состоит она сплошь из отставших обозов, из нерадивых офицеров, из вечно недовольных солдат. А еще состоит она из плохих дорог и хитрых врагов, норовящих ударить неожиданно. Вот это и есть война. Большая, большая суета. И суета эта будет длиться и длиться, не закончится до самого того момента, когда противники встанут друг перед другом, лицом к лицу.

Но до этого врага нужно найти.

Хлопотно? Да. Но ничего, хотели войны — вот она. Вот и первое дело. Первое дело на войне — выведать, где находится враг. С важностью этого дела ничто не сравнится. Так что вперед, господа!

Поехали по темноте неспеша. От воды холод шел, но холодно никому поначалу не было. Когда за каждым кустом хитрый затаившийся враг мерещится, не до холода. Отъехали от Рыбачьей деревни — никого. Луны почти и не видно. Как назло еще и туман ледяной от реки пополз.

Совсем плохо стало видно. Поехали еще медленнее, темные места у зарослей объезжая. Нет, тишина на реке гробовая, ни ночных птиц не слыхать, ни всплеска. Нет никого, никто не может так тихо высаживаться. Едут они дальше, камыш едва слышно от ветра шуршит. Ночь. Нет никого.

Так и ехали, пока светать не начало. Так неспешно и осторожно ехали, что у Волков даже ноги стали в сапогах мерзнуть. И от его жара следа не осталось, он вскоре весь зябнуть стал.

На рассвете доехали до самого Линхаймского леса. Того самого, из-за которого вся распря с кантоном и началась. Не было тут врага. Нигде. И ни лодка, ни баржа вверх по течению мимо них не проплыла. Вниз по течению проплыла одна на рассвете, тяжко груженая досками, и все.

Дальше ехать смысла не было. Остановились, кавалер думал и оглядывался, но толку не было. Берег девственно чист и пуст. Ни следов, ни шорохов. А люди смотрели на него и ждали решения.

Ничего он не понимал, уже думал, что солдат, может, что-то перепутал. Что та баржа, которая отбыла из Мелликона ночью, была торговая. Может, купчишки в ночь решили отплыть, солдат всполошил всех зря.

— Ладно, — наконец произнес он, — едем в лагерь, господа.

Молодые господа с тихой радостью приняли его приказ, всем хотелось слезть с коней, за ночь-то наездились уже. И еще поесть чего-нибудь теплого и выпить, за ночь-то намерзлись. В общем, обратно ехали и веселее, и быстрее.

А как доехали, так все и разрешилось. Все стало понятно.

Отец Карла Гренера, Иоахим Гренер, по-отцовски быстро поцеловал сына в висок и потрепал по шее.

— Ну, как ты, не позоришь отца?

— Нет, батюшка. Стараюсь во всем быть, как вы велели, — отвечал молодой человек.

Иоахим кивнул и повернулся к Волкову:

— Кавалер, я два часа как жду вас, ваши офицеры сказали, что вы всю ночь горцев искали на своем берегу, в то время как они вылезли на моей земле.

Вот этого как раз Волков совсем не ожидал. Он даже растерялся на мгновение:

— На вашей?

— На моей, да, на моей, — продолжал сосед. — Я еще спал, как прибежал одни мой мужик, Ганс Кноле, — Гренер обратился к сыну, — ты же его помнишь, Карл, это тот Кноле, что живет у реки.

Молодой Гренер кивал, он помнил мужика. Гренер старший продолжал:

— Прибежал — кричит: «Господин, кто-то рубит ваш лес. Я в темноте не видел кто, но все слышал. Рубят сволочи». А лесу-то у меня кот наплакал, меньше, чем у вас, господин Эшбахт, я конечно же на коня, сыновей с собой взял. Еду к реке, тороплюсь по рассвету, а как доехал, так увидал…

Он сдал паузу, а Волков молчал и ждал, пока он продолжит.

— А там все в лодках. Весь мой берег в лодках, палатки уже поставлены. И лес мой, собаки, рубят на рогатки и частокол.

Дьявол! Дьявол! Дьявол! Ну как он мог быть таким глупым. Как он мог не подумать о том, что эти псы высадятся не на его, а на чужой земле. Им, поганым, все равно ведь! Что его поместье, что Гренера, им все равно, кого разорять. Если надо, высадятся у Гренера и порубят его лес, даже если он им ничего плохого не делал. Додумайся он до этого, пойди он туда ночью, как только солдат ему рассказал про баржу, так уже победу бы праздновал, уже скинул бы еретиков в реку, уже бы трофеи по берегу собирал. Дьявол! Перехитрили они его. Казалось, торопился он, гнал солдат и успел, но перехитрили его враги. Он готов был расцарапать себе лицо. Верная победа была упущена. Упущена! А как будет дальше — неизвестно.

— Но я вам вот, что скажу, пусть они мой лес рубят, пусть подавятся, черт с ним, — продолжал Гренер, не замечая задумчивости кавалера и его печали, — я буду драться с ними, поэтому и привел двух своих сыновей и своего слугу, считайте, что у вас, кавалер, четыре хороших всадника.

— Я признателен вам, друг мой, — рассеяно ответил Волков, — буду ждать вас к завтраку.

Все не шла у него из головы эта вражья хитрость. Даже хворь его не так печалила, как эта оплошность.

Но в это утро у него случились и две радости. Хоть и не перевесили они его неудачу, но утро скрасили. Солдаты поставили его шатер, обозные кашевары приготовили завтрак. Монах навел ему новое зелье, от которого у него проснулся аппетит.

Когда он сидел за завтраком с Гренером, офицерами и другими господами, пришел один из сержантов и сказал:

— Господин, с севера идет кто-то под вашим штандартом.

Все вышли смотреть, кто идет, и увидали большой отряд, спускающийся с холма. И действительно, впереди его ехал офицер со знаменосцем.

— Это отец! — сказал Максимилиан не без гордости.

Да, это был Брюнхвальд, и, судя по величине отряда, там был еще и фон Финк.

— Господа, а где Пруфф, где Бертье, где мои пушки? — спрашивал Волков у фон Финка и Брюнхвальда, когда они уже усаживались за стол завтракать.

— Мы обогнали их вчера, когда они только думали, как переправить через большой овраг картауну, — отвечал капитан фон Финк, с предвкушением и желанием беря себе кусок холодной жареной курицы.

— Не думаю, что они сегодня будут, — добавил ротмистр Брюнхвальд, тоже накладывая себе курицу. — Дорога слишком плоха для больших пушек. Грязь. Если бы только кулеврины у него были, так уже был бы здесь.

— Да, так и есть, — согласился фон Финк.

Пока сидели и решали, что и как, пока прибывшие солдаты становились лагерем, случилась еще одна радость. С той же северной стороны показался немалый отряд кавалеристов.

Увалень позвал Волкова поглядеть на отряд. Тот поспешил и увидал всадников. Вот это была и вправду неожиданная радость. Три десятка кавалеристов двигались к ним, а еще вели с собой не менее дюжины коней в поводу.

— Рыцари? — спросил Увалень у Волкова. — Неужто фон Клаузевиц собрал столько?

— Рыцари, — ответил тот, продолжая вглядываться. — Значит, собрал всех, кого смог. Больше, чем я думал.

Он стал спускаться от заставы к ним на встречу. Как командир и как благородный господин, он должен был встречать их лично.

Одним из первых, рядом с фон Клаузевицем, ехал Альфред Фридрих Баль, барон фон Дениц. Волков сразу заприметил красного льва на щите, который держал его оруженосец. Сам приехал воевать, не соврал. С ним с такими же красными львами были еще два человека, видно, его выезд. Одного из них Волков помнил, это был кавалер Редль. Он издали помахал Волкову рукой, как старому приятелю, тот махал ему в ответ. Были еще неизвестные господа, гербов он их не знал. Их было пятеро, кажется, это были те городские рыцари, которых обещал привести фон Клаузевиц. А еще было два рыцаря с гербами Фезенклевера. Со всеми с ними шли оруженосцы и послужильцы на конях, все при хорошем доспехе.

Но шесть человек, включая барона фон Деница и кавалера фон Клаузевица, были в доспехе отличном, они были как раз из тех, кого называют рыцарями первого ряда. Теми рыцарями, что становятся в первый рад при атаке.

Их прибытие было большой удачей. И даже не сам их вес в бою был сейчас значим, до боя еще было далеко, а значимо было то, что видели их солдаты. Вот это было важно. Всякому солдату, кавалер это знал по себе и по старой памяти, легче дышится, если с тобой кавалерия, а тем более рыцари. Хоть и ненадежны они в бою, хоть уходят с поля боя первыми, все равно хорошо, что знать, с ног до головы закованная в железо, воюет на твоей стороне. Их прибытие в лагерь подняло боевой дух, а это сейчас было важно.

И когда он готов был уже, улыбаясь, распахнуть объятия для прибывших, послышались крики от реки. Он обернулся и увидал двух солдат, что бежали к нему от берега и кричали, указывая на реку:

— Господин, господин, вон они.

Волков только тут разглядел на воде лодку, а в ней человек шесть на веслах и пара праздных, наверное, офицеры. Один из них даже встал во весь рост, чтобы лучше все рассмотреть, все остальные тоже смотрели на приближающихся рыцарей.

— Арбалетчики, — заорал Волков. — Чего ждете?

Те, что были на стенах в заставе, кричали и ему в ответ:

— Не достанем, господин. Неблизко до них, ветер от них к нам.

Он и сам это понимал, поморщился, увидал Роху, выходящего из-за стен заставы:

— Роха, мушкетеров сюда.

— Уже послал, — сразу ответил тот.

Но это все было долго. Люди в лодке спокойно смотрели на то, что творится на берегу, не торопились убегать. Пока кто-то добежал до лагеря, пока нашел сержанта Вилли, пока тот с дюжиной мушкетеров прибежал к реке, лодка уже развернулась и поплыла вниз по течению. Пара человек пальнула им вслед, но это были больше выстрелы для острастки. Лодка отплыла далеко.

— Что, они видели нас? — спросил барон фон Денниц, слезая с коня.

— Да, — ответил кавалер, протягивая ему руку, — к сожалению. Я хотел, что бы вы были для них сюрпризом.

— Черт! Какая у вас горячая рука, друг мой. Вы не больны?

— Немного нездоровится, — соврал Волков. — Пустяки, хорошая война пойдет мне на пользу.

— Надеюсь, надеюсь, — улыбался барон. — Позвольте, я представлю вам моих людей, кавалер.

Началось знакомство с прибывшими, всех, конечно, Волков не запомнил. Последним к нему подошел фон Клаузевиц. Волков обнял его и сказал негромко:

— Спасибо вам, друг мой, большую услугу вы мне оказали, собрав всех этих господ.

— Людей было бы в два раза больше, — отвечал ему Георг фон Клаузевиц со скептической миной на лице, — не повесь вы Шоуберга на заборе. Многие господа из-за этого отказалась ехать.

Волков кивнул понимающе и повторил:

— Все равно вы сделали очень много. Я не ожидал.

* * *

Все-таки госпожа Ланге была умницей. Волков и не знал, а она положила в телегу бочонок вина. Хоть и не очень хорошего, но вина. А еще, когда он собирался, велела зарезать свинью самую большую и освежеванную тушу этой свиньи тоже велела класть в обозную телегу к вину. Словно знала, что кавалеру придется встречать знатных гостей, многое другое нужное для хорошего стола положила. Умница.

Кашевары рубили свинину большими кусками и жарили ее на углях. Выбили у бочки дно, разливали вино. Но людей для такой небольшой бочки оказалось много. Офицеры, рыцари и оруженосцы быстро выпили все вино и перешли на пиво. Половина свиньи не продержалась долго, но к вечеру все перезнакомились, а как обед перешел в ужин, так он превратился в совет. И ни пиво, ни вино помехой ему не стало. Волков пил немного и был почти трезв.

— И как же мы будем воевать? — спросил у него один из молодых рыцарей, который только что приехал из города.

Вопрос был важный, все замолчали, даже совсем молодые люди из оруженосцев и свиты господ. Только тогда Волков заговорил:

— Господа, я искренне признателен вам, что вы пришли по моей просьбе, но это не значит, что я допущу разброда и глупого многовластия. Хоть вы мне не вассалы, а я вам не сеньор, но прошу вас всех решения мои принимать неукоснительно и не оспаривать их. Те, кто считает себя в деле войны опытнее меня, пусть сразу об этом скажет.

— Вряд ли есть тут кто опытнее вас, — за всех сказал Брюнхвальд. — Думаю, что даже ротмистр Рене с вами в опыте не поспорит.

— Нет-нет, — сразу сказал Рене, — у меня всего девять кампаний за плечами, мне с вами, кавалер, не тягаться.

Но это было и так понятно, Волков боялся, что барон начнет что-либо говорить, будет его старшинство оспаривать, он среди собравшихся был самым знатным, но барон тоже его поддержал:

— Никто не оспорит ваше руководство. И первая победа ваша над горцами свидетельство, что воин вы опытный.

Больше никто ничего не говорил, этим кавалер был удовлетворен, он добавил:

— Отныне мои пожелания, господа, прошу воспринимать до конца кампании как пожелания отца или старшего брата. Не иначе! Кто с сим не согласен, тому надобно поутру из лагеря отъехать.

— Это мудро, — сказал барон фон Дениц.

И этим очень порадовал Волкова, ведь барон среди местной знати был большой авторитет.

— Да, это мудро, — повторил за ним Брюнхвальд.

И все остальные господа с этим соглашались, в знак согласия поднимали кубки с пивом. Он тоже поднял свой кубок. Если бы еще не болезнь и не дрожащие пальцы, можно было считать себя счастливым человеком.

Это было признание его командиром. И он был горд. Вот только, кажется, ему нужна была новая порция микстуры, но он готов был потерпеть. Ну не станет же он пить лекарства при всех! Что подумают эти знатные молодые люди, если он начнет тут пить лекарства. Нет, он потерпит до конца ужина.

Глава 49

На бочки были положены доски-днища из телег: таковы были столы. По периметру столов, на вбитых кольях натянуты полотнища от палаток, чтобы защитить сидящих от холодного ветра — таковы были стены. Разожжены костры для тепла — таковы камины и печи. Так пировали и совещались господа офицеры и господа кавалеры. На столах блюд и тарелок нет, на всех бы их не хватило, поэтому решено было совсем не ставить, чтобы никого не выделять. Прямо на досках лежат куски жареной свинины, сыры, хлеба, рубленый лук, яблочная горчица в плошках и пиво простых кружках. Все без излишеств, по-военному. Все были уже сыты.

* * *

— Так что, дадим сражение тут? — спросил Рене, когда с вопросом старшинства было решено.

— Нужно обязательно дождаться пушек, — сказал фон Финк.

— Да, дождемся орудий, тогда можно будет и подраться, — соглашались другие.

— Надо будет подготовить позицию, — предлагали третьи.

Волков молчал, слушал предложения и молчал. На первый взгляд казалось, что офицеры и рыцари говорят дело. Вот только, видно, нечасто дрались они с чертовыми горцами. А уж он-то их повидал, не раз сталкивался, знал как они дерутся. Если на удобном месте дать им построить свою баталию в сто человек в ряд и в шесть рядов в глубину, так их будет не остановить. Ощетинятся пиками, копями и алебардами, как железный еж, поставят арбалетчиков и аркебузиров по флангам, так и покатятся под барабанный бой вперед — медленно, но неотвратимо. Как двинется эта «коробка» из людей, так и будет идти безмолвно, только барабаны будут бить да сержанты кричать. И эта масса народа опрокинет на своем пути всех, кого встретит. Ни арбалеты, ни аркебузы, ни даже пушки в расчет принимать горцы не будут, никакие потери их никогда не останавливали. Живые переступят через павших и своим приставным шагом продолжат путь дальше.

Единственные, кто эту их баталию в поле останавливал, так это ландскнехты или соотечественники Рохи с их крепкими терциями.

А кто у него был? Солдаты Рене и Бертье? Солдаты фон Финка? Волков усмехнулся про себя. Горцы, наверное, и не заметили бы ни тех, ни других. Прошли бы по ним, как по пшеничному полю. Хорошие солдаты были у Брюнхвальда, так их было меньше сорока. Нет, все то, что предлагали другие, никак для победы не годилось.

И предложения наконец стихли, все ждали его решения. Те, что сидели от него вдалеке, склонялись над столами, чтобы увидеть его, когда он начнет говорить. И он начал. Говорил громко, чтобы все его слышали, даже те, кто сидел на конце стола.

— Господа, коли дождемся тут горцев, так проиграем неминуемо, даже все наши молитвы Господу нас не спасут. Не допущу я, что бы самые храбрые люди графства, а другие не посмели бы кинуть вызов свирепым горцам, — эта фраза вызвала одобрительный гул среди рыцарей, — и лучшие мои друзья-офицеры погибли на этом холодном берегу. Не подарю я легкую победу этим горным псам. Не хочу я, что бы вы, господа рыцари, погибли на пиках и под алебардами этих мерзавцев, половина из которых еще и еретики.

Он льстил им, конечно, случись тут беда, так эти благородные господа первыми покинут поле боя, как всегда и делали благородные, оставляя солдатню на забой в случае поражения.

Но эти его слова снова вызвали одобрение у собравшихся. И он продолжал:

— И сначала, прежде чем я приму решение, я попрошу господина Гренера, — Волков ладонью вверх, как положено по этикету, указал на него, чтобы все знали, о ком идет речь, — попрошу его провести разведку.

Иоахим Гренер встал, чтобы его увидели, и поклонился всем присутствующим на три стороны.

— Иоахим Гренер — хозяин поместья Гренер, в котором сейчас находятся горцы, — объяснил кавалер, — нет никого, кто лучше бы знал эти места. Господин Гренер, возьмите себе десяток людей из кавалеров или благородных юношей и произведите рекогносцировку, узнайте, сколько врага пришло. Вам по силам такая моя просьба?

— По силам, кавалер, — отвечал старый кавалерист. — Я все выясню.

— Это хорошо, надобно мне знать, сколько их всего пришло и сколько у них коней, сколько из тех коней строевых, а сколько обозных.

— Отъеду до зари, кавалер, — отвечал Гренер.

— Нет, — вдруг твердо сказал Волков, — надобно мне знать это утром. Я хочу, что бы все было ясно мне до завтрака. Прошу вас, добрый мой Иоахим, ехать немедля.

— Немедля? — спросил Гренер, для которого, видно, эта просьба была неожиданна.

— Да, друг мой, немедля, хочу завтра начать дело после завтрака, — все также твердо продолжал кавалер.

— Да-да, поеду, раз так, — отвечал Гренер. — А кого же мне взять с собой?

— Любого, кого пожелаете, — сказал Волков, заканчивая с ним. — Ротмистр Рене.

— Да, кавалер, — Рене тоже встал.

— Прошу вас, дабы обезопасить нас от ночной атаки, на восточной тропе поставить пикет в тридцать человек и два секрета там же. А еще два секрета на севере и два на востоке от лагеря. И поставить в секреты лучших сержантов.

— Будет сделано, господин кавалер, — покосился ротмистр.

— Господин фон Финк, — продолжал Волков, — прошу вас выставить наблюдателей на реку на всю ночь, на всем протяжении лагеря.

— Как пожелаете, кавалер, — отвечал капитан, привставая с места.

— Ротмистр Роха, а вас попрошу выделить десять стрелков в пикет и по два стрелка в каждый секрет.

— Будет сделано, кавалер, — отвечал Роха. Даже он привстал, хоть с его палкой это было и нелегко.

— Господа, разрешите откланяться, — теперь встал и сам Волков, он поклонился всем собравшимся. — Завтра будет день нелегкий, прошу вас всех долго не сидеть.

После он ушел, но не только потому, что завтрашний день обещал быть тяжким, но и из-за того, что сидеть там было ему тяжело, и становилось еще тяжелее с каждой минутой. Максимилиан проводил его до шатра, а там кавалера уже ждал брат Ипполит.

— Монах, — Волков сел на кровать, — дай мне такое зелье, такое крепкое, чтобы завтра я весь день мог просидеть в седле и не свалиться ни разу.

Монах скептически поджал губы.

«Где бы такое зелье взять?»

И протянул кавалеру чашку с бурой жидкостью.

— Снотворное, — узнал Волков.

— Снотворное и потогонное, — сказал брат Ипполит, — буду молить Господа, чтобы завтра вы хотя бы смогли встать с постели.

* * *

Утром монаху снова пришлось его поить лекарствами, Волков, не вылезая из-под одеяла, пил всю эту мерзость, что мешал ему брат Ипполит, а иначе он не встал бы с постели, его заметно трясло. Максимилиан и Увалень смотрели на него так, как ему не совсем нравилось. Увалень с жалостью и испугом, а юный Брюнхвальд удрученно или даже опечаленно. Но ни жалость, ни печаль ему были не нужны. Во-первых, он этого не выносил, не нужна была ему их жалость. А во-вторых, это были совсем не те чувства, что должны испытывать его подчиненные перед большим, большим делом. Его неожиданно накрыло волной раздражения, и этому раздражению он был рад. Сам внутри себя стал его распалять. Он смотрел на них зло и сипло и слабым голосом стал им выговорить за то, что доспех его не был вычищен. То ли от лекарств, то ли от этой своей злости, но стало ему лучше. Юноши кинулись чистить латы, а монах помог ему одеться. Вскоре он облачился. Доспех весь был на нем, не считая шлема и перчаток. Поверх доспеха надел свой бело-голубой роскошный ваффенрок. Вышел из шатра с непокрытой головой и пошел по лагерю. Ничего, что холодно, что ветер, он так и шел, неся подшлемник в руке. Все должны были видеть, что он полон сил и здоров.

За ним шли Увалень и Максимилиан. Максимилиан нес его шлем, Увалень его перчатки. Взгляд кавалера был хмур, на всех смотрел он взглядом таким, каким ищут в подчиненных недочеты и упущения. Солдаты при его приближении вставали, подтягивались, становились серьезны, желали ему здоровья и просили Бога беречь его.

— Храни вас Бог, господин, — кричали они ему.

Все они знали, что от него зависит их жизнь в бою, как тут не пожелать, что бы Господь его уберег. Они смотрели на него с уважением и даже с боязнью. Вот! Вот так подчиненные должны смотреть на своего командира. Он отвечал им кивком головы. Этого солдатам было достаточно. Но и встречающимся на его пути кавалерам и офицерам он не сильно кланялся. На их приветствия отвечал тоже кивком, но более долгим, но не останавливался и ничего не говорил. Только встретив фон Деница, он остановился, с бароном пришлось поговорить.

Он обошел весь лагерь, посмотрел заодно и на людей фон Финка.

Хоть и не его это были люди, но, кажется, и у них он пользовался уважением. Они тоже вставали в его присутствии, тоже приветствовали его.

Обойдя весь лагерь, он решил завтракать. Завтракал он не в шатре, сел на улице. Так, чтобы его было хорошо видно.

На завтрак кашевар принес ему кусок вчерашней отличной жареной свинины. Молодец, сберег для господина. Также подал вареные яйца, кусок серой ливерной колбасы с луком и пиво. К завтраку он никого не позвал, ел один.

Волков пожалел, что сел у всех на виду. Есть ему не хотелось совсем. Даже отличный, жирный, хорошо прожаренный на углях кусок холодной свинины аппетита у него не вызывал. Но он ел, ел все, что было на столе. Иной раз давился, иной раз его едва не выворачивало, но он запивал все пивом, заедал свежим луком и проглатывал. Было непросто, но он как следует поел и наелся.

Только после этого он встал и пошел в свой роскошный шатер.

* * *

Приехал Гренер из разведки. Кавалер велел всем офицерам собраться на совет. Из кавалеров он позвал только фон Деница. Молодежь звать не стал.

Как только расселись, Иоахим Гренер заговорил:

— Они снялись. Но идут не к нам.

— Что? — как будто не расслышал Волков.

Он был застигнут врасплох этой новостью.

— Снялись и пошли по дороге на север. К Фезенклеверу, — произнес Гренер.

Стало тихо, офицеры смотрели на то, как был растерян кавалер. Молчали все, молчал Волков, молчал Гренер. Стало тихо. Только ветер трепал полотно, что закрывало господ от холода да в кострах щелкали дрова.

Этого не могло случиться. Так не должно было быть. Он никак не ожидал, что они так быстро начнут. Мало того, он никак не ожидал, что они пойдут не на него, а на север. Он надеялся, что они двинутся к нему, чтобы драться. Но враг не захотел давать бой, а пошел на север, во владения фон Фезенклевера, а оттуда пойдет во владения фон Деница, откуда свернет на восток и уже через два дня будут в Эшбахте. Через два дня! Они будут в его Эшбахте!

Лицо его по-прежнему было непроницаемо, но он выдавал себя тем, что сжимал и разжимал кулаки, все видели, что эта новость оказалась для него весьма нежданной.

Барон фон Фезенклевер с ними воевать не станет, зачем ему это, да и они с ним тоже. Нечего им злить всю знать в округе, когда враг у них только он. В замок барон их не пустит, но они с ним договорятся. Горцы пообещают не трогать его добро в его поместье, а он пообещает не трогать их обозы, горцы просто пройдут через его землю. Дальше фон Дениц. С ним они не договорятся, потому что он сидит по левую руку от Волкова. И бежать договариваться с ними сейчас ему не позволит честь. Те его кавалеры, что остались в замке, ворота ему не откроют, но они беспрепятственно пропустят этих сволочей дальше. Конечно, покричат им что-нибудь обидное со стен, да и то не обязательно.

И что ему в этой ситуации остается? Что? Только одно. Ему срочно придется сейчас же бежать в Эшбахт и там ждать их. Конечно же, нужно попытаться успеть докатить до Эшбахта пушки быстрее, чем горцы придут туда. И там ему придется дать сражение. Нет, совсем не дураки эти сволочи. В первый раз ему удалось их перехитрить, но на этот раз все будет иначе. К его глубокому сожалению нужно побыстрее послать в Эшбахт гонца, чтобы люди уходили оттуда и уводили скот. Все, что у них есть из вещей, придется уносить, ведь все телеги он забрал в свой обоз.

Да-а, это был очень удачный ход врага, он рушил все, все, все его планы. Все то, на чем он собирался выигрывать у них, все это осталось в стороне.

Хорошо, что его лицо с утра было угрюмо и теперь оно не изменилось. Все тот же тяжелый взгляд из-под бровей. Даже еще более тяжелый. И этот взгляд его спасал, иначе сейчас его лицо выглядело бы растерянным.

Ему хотелось, что бы сейчас тут никого не было, что бы он был один, в одиночестве ему хорошо думалось. И еще ему нужно было время, много времени, чтобы все обдумать хорошенько. Но времени у него и не было. Дальше молчать было нельзя.

— Иоахим, друг мой, — наконец начал кавалер, — а сколько же их всего?

— В лагере я начитал пятьдесят палаток, — отвечал Гренер. — Или, может, еще пара была.

Пятьдесят? Волков приободрился. Даже если палатки большие, то это пятьсот человек. И это не считая того, что офицеры живут в отдельных палатках. Но сосед его тут же разочаровал:

— Но многие спали в лодках.

— В лодках? — уточнил кавалер.

— Нет, друг мой, нет, их вовсе не так мало, — продолжал Гренер, — как они построились утром в маршевую колонну, так я посчитал штандарты, их пять!

— Пять?

— Пять, четыре штандарта — это кантон Брегген, а один штандарт — это людишки из Фульда. Я их знамена знаю.

— Красное поле с черным медведем? — уточнил Волков.

— Точно, да. С черным, мать его, медведем, — кивал Гренер.

— И сколько же их всего?

— Не хочу ошибиться, друг мой, но их не менее семи сотен.

— Семь сотен? — тут даже хладнокровный Брюнхвальд не выдержал.

— Да, семь сотен, — кажется, Иоахиму Гренеру надоело, что его переспрашивают после каждого слова, и он добавил. — И это без арбалетчиков, арбалетчиков еще восемь десятков. Кавалерии нет совсем. Лошади только обозные. А аркебуз едва десяток будет.

Гренер закончил. Никто больше его ни о чем не спрашивал, и Волков молчал. Думал.

Кавалерии нет. Думают, что обойдутся. Не взяли, чтобы овес с собой не тащить. Ну, хоть какое-то утешение. Но все равно цифры удручающие. Семь сотен отличной горной пехоты и восемь десятков неплохих арбалетчиков. Это слишком для него.

У Рене и Бертье едва двести человек собралось. У фон Финка, хоть он и обещал привести двести тридцать человек, всего сто девяносто солдат и восемнадцать арбалетчиков. Три десятка у Брюнхвальда. Ламбрийских арбалетчиков было всего пятьдесят восемь вместе с ротмистром Стефано Джентиле и его офицером.

Конечно, у Рохи было сто шестьдесят человек. Но это все были стрелки, да и не самые хорошие к тому же. Стрелки были даже неопытные. В общем, в прямом столкновении Волков против горцев и часа не простоял бы даже с пушками.

— Ах, да, чуть не забыл, еще человек пятьдесят в лагере осталось, — вспомнил Гренер.

— И думаете вы, друг мой, что пошли они быстрым маршем на север, в Фезенклевер? — задумчив спросил Волков.

— Самым быстрым маршем, сосед, — отвечал Иоахим, — при двенадцати телегах в обозе они быстро пойдут.

— Что? — вдруг оживился кавалер. — У них в обозе двенадцать телег?

— Да, двенадцать.

— Этот точно? — не верил Волков. — Точно у них всего двенадцать телег?

— Да, точно, — воскликнул Гренер, его действительно уже злило то, что после каждого слова его переспрашивают, — я сам считал. Всего двенадцать телег у них в обозе.

У кавалера вдруг родилась надежда. Как маленький язычок пламени на ветру она колебалась, вот-вот готова была потухнуть, но была.

— Значит, всего двенадцать телег, — задумчиво повторил Волков.

Двенадцать телег на восемь сотен человек? Что они смогут увезти в них? Полная телега возьмет съестного столько, сколько двести человек съедят за день. А ведь нужно не только еду везти, нужны котлы, палатки, запасное оружие, арбалетные болты, запасные колеса и ступицы. Пусть они идут без овса для лошадей, пусть лошади жрут зимнюю жухлую траву, все равно телег очень мало.

В общем, еды они взяли с собой на три дня, не больше. Или они собираются разбить его за три дня и поживиться в Эшбахте, или им придется грабить всех вокруг.

Волков поднял голову и в первый раз за день улыбнулся:

— Друг мой и сосед, снова буду я вас просить об одолжении.

— Да кавалер, говорите, — произнес Гренер.

— Надобно мне точно знать, что они ушли все в Фезенклевер. Прошу вас ехать к вам в землю и убедиться, что они ушли.

— Сейчас? — удивился Иоахим Гренер.

— Умаляю вас ехать немедля.

— Что ж, раз для дела надо… — сказал Гренер, вставая, он был человек конечно немолодой, но еще крепкий. Может, и тяжело ему было, ночь просидев в седле, снова туда садиться. Но отказаться он не мог. — Я поеду и все узнаю.

— Прекрасно, — произнес Волков и обратился к офицерам, — а вы, господа, поднимайте солдат. Лагерь снимать не будем, обоз трогать не будем, идем через час, пусть все будут готовы. А пока помолимся, чтобы господин Гренер все удачно разведал, и все было именно так, как он говорит.

А пока они собирались, в лагерь приехал Гаэтан Бертье. Он сказал кавалеру:

— Пруффу я больше не нужен, он уже близко, сам свои пушки дотащит. Вечером тут будет с ними. Я лучше с вами, кавалер, поеду, Рене говорит, что дело намечается веселое.

Он улыбался. Он всегда улыбался, этот веселый человек. Надо было Волкову ему, конечно, высказать за то, что дело не довел до конца, что оставил Пруффа. Но разве этому, храброму и веселому человеку, можно высказывать что-то?

— Я буду рад, что вы идете со мной, Гаэтан, — отвечал ему Волков.

Глава 50

Он оставил в лагере почти пятьдесят человек под руководством сержанта Жанзуана со строгим наказом — быть настороже. Половине людей — быть за стенами заставы и следить за рекой, а второй половине — выставить караулы и секреты и делать обходы. Главное — сторожить лагерь и обозных лошадей с телегами.

Сам же скорым шагом пошел на восток, в землю Гренеров.

То с юга, с гор, то с запада дул ветер, принося то дождь холодный, то снег, земля раскисла совсем. Хорошо, что обоза не взяли с собой. У солдат промокла одежда и башмаки, но никому холодно не было. Наоборот, командир гнал всех так быстро, что всем было жарко. Не гнать было нельзя. Волков очень, очень надеялся успеть. Он не верил, что горцы с запасом еды на три дня отважатся пойти на Эшбахт. Чересчур это самоуверенно. Поэтому они могут вернуться, а до того, как они вернутся, он должен был сдать то, что дало бы ему хоть какой-то шанс на победу в этой кампании. Поэтому кавалер и гнал солдат едва не бегом.

Иоахим Гренер встретил их в назначенном месте. Волкова в это тихое местечко привел его сын Карл.

Они аккуратно выехали из зарослей:

— Нет их, ушли, я проехал чуть по дороге на север, они так и шли по ней, — говорил Иоахим Гренер, показывая в сторону севера плетью.

— А там ваше поместье? — спросил кавалер, указывая на запад, где виднелись строения.

— Точно, оно. Сволочи как раз мимо него прошли. Греха на душу брать не стану, скажу, что ничего моего не тронули. Управляющему сказали, что ко мне у них злобы нет, — продолжал сосед.

— А лагерь их где? — спросил Волков. Он сильно волновался, хотя этого никто бы не заметил. Разве что наблюдательная госпожа Ланге, но ее тут сейчас не было. Потому волнение его осталось для всех тайной. Не волноваться он не мог, это был очень важный момент. — Там?

Он тоже поднял плеть. Указал на запад, на реку.

— Точно, прямо за теми ивами, миля отсюда. Стоит на холмике, а под ним лодки и баржи, — сказал Гренер.

— И вы считаете, что в лагере пятьдесят человек?

— Точно не скажу, но думаю, что так.

Все было ясно, Волков тянуть не стал, каждая минуты была важна:

— Максимилиан, просите господ офицеров ко мне.

Долго ждать не пришлось, офицеры были невдалеке, за кустами. Выехали и стали рядом.

Волков указал на строения:

— Господин фон Финк и господин Роха, там, — он указал на север, — вдоль имения господина Гренера идет дорога, я был бы вам обязан, если бы вы перекрыли ее.

— Там удобное есть место, — сказал хозяин поместья. — Как раз промеж холмов.

— Господа, велите рубить рогатки, — продолжил кавалер, — перегородите дорогу, выставьте пикет на пятьсот шагов на север и секрет еще на пятьсот дальше.

Фон Финк и Роха внимательно слушали, фон Финке еще и головой кивал в знак понимания. Волков продолжал:

— Коли появится враг, так задержите его, но не упорствуйте сильно, коли начнет наседать, так отойдите. Главное — предупредите меня, что враг на дороге. Главным в отряде будет капитан фон Финк. Максимилиан, просите молодого господина Гренера быть с капитаном фон Финком, капитану не помешает человек, знающий эти места.

— Все выполним, кавалер, — поклонился фон Финк.

Роха поклонился молча.

Их люди стали быстро выходить из зарослей и хорошими колоннами и скорым шагом направились на север, к поместью.

— Барон, — окликнул Волков фон Деница.

— Да, кавалер.

— Прошу отправить полдюжины из молодых господ, из тех, что рассудительны, вдоль берега, на запад, мы идем на лагерь горцев, я не хочу, что бы где-то на пути нас неожиданно встретил неприятель. Пусть проверят наш путь.

— Я распоряжусь немедля, — обещал барон.

— Господа офицеры, — теперь он говорил всем остальным, — велите людям своим скорости шага не понижать. Идем на их лагерь. Очень нужно нам его взять. Сеньор Джентиле, пусть арбалетчики ваши идут первыми не колонной, а рассыпным строем, пусть болты и арбалеты держат наготове.

Волков отъехал чуть в сторону, чтобы не мешать выходящим на берег колоннам. Стоял под знаменем, пропуская солдат вперед.

Он был немного удивлен, что Брюнхвальд, Рене и Бертье вдруг, отстав от своих частей, подъехали к нему, и Брюнхвальд, видимо, на правах старшего заговорил:

— Кавалер, мы подумали и решились вас просить… — он замолчал, видимо, не находя нужного слова.

— О чем, господа? — спросил он у них.

— Мы хотели вас просить о том, что бы вы вперед сами не шли, — за Брюнхвальда договорил Бертье. — Нет нужды вам биться самому.

— Да-да, — сказал Брюнхвальд. — В том нет нужды. Храбрость ваша и так всем известна, солдаты и так вас уважают и чтут. А коли лично нужно будет солдат увлечь, так мы сами увлечем. Вы при знамени будьте.

— Именно. Лучше вам быть под штандартом. Так нам всем спокойнее будет, — закончил Рене.

Это было немного обидно, получается, что его офицеры считали его сумасбродом или даже искателем показной храбрости, но он обиды не показал и отвечал милостиво:

— Что ж, возможно, и правы вы господа, пусть по-вашему будет. Стану у штандарта своего.

А еще он не показал своего волнения, хорошо, что перчатки латные надел, в них не видно как пальцы дрожат.

* * *

Фон Дениц по недоумению своему отправил в дозор шестерых самых молодых господ. Среди них старшим он поставил такого же молодого. И умных среди них не оказалось. Господа, что посланы были дозором вперед, первыми добрались до лагеря врага и решили из глупой отваги своей захватить вход в лагерь. И не дожидаясь всех остальных, эти храбрецы кинулись с копьями на стражу, что поначалу их не заметила.

Одного из стражников им сразу удалось убить, но один из господ сразу налетел на рогатку, сам упал наземь весьма крепко, а конь его тут же на рогатке и умер. Стражники сразу подняли тревогу и звали подмогу, а тому господину, что стался без коня, пришлось нелегко. Хорошо, что другие не ускакали и помогли ему отбиться от наседавших горцев. Когда арбалетчики Джентиле подоспели к ним на помощь, так трое из этих господ были ранены, и все они потеряли своих коней.

После такой глупости по-хорошему нужно было сделать выговор их командиру. Как он додумался ни одного взрослого с ними не послать? Но кто будет выговаривать барону? Волков, конечно, не стал ничего говорить барону, а вот Гренеру сказал:

— Вы, сосед, приглядывайте за ним, сдается мне, что это… — он едва не сказал «турнирный воин». — Не самый опытный командир в графстве.

Гренер покосился, все поняв, но ничего не ответил, только кивнул.

А в проходе, у частокола, уже началась давка. Волков думал, что Гренер ошибается, так и оказалось. Вовсе не пятьдесят горцев осталось в лагере, а сто как минимум. Другие побежали бы сразу к лодкам и уплыли отсюда, а эти нет. Решили упереться, видно, среди них офицер был. Крепко встали, сержанты у них всегда хороши были, построили солдат быстро. Сразу перестраиваясь из походной колонны, на них навалился Рене, у которого людей было вдвое больше. Но горцы и на шаг не отошли. Джентиле велел стрелять своим арбалетчикам с десяти шагов. А горцы падали, но все равно стояли. Они бы так полчаса продержались, да Брюнхвальд со своими людьми уже обошел частокол по воде и уже хозяйничал в лагере. А именно убивал всех, кто попадался ему под руку. А попадались ему хозяева лодок и барж, обозные и кашевары.

Видя, что делу конец, офицер горцев велел отступать к лодкам, ну, а как они из прохода отошли, так арбалетчики и люди Рене стали заходить к ним во фланги и бить их без всякой пощады. До лодок едва дошло человек шестьдесят, а у лодок еще и офицер у них убит был, убил его сам Бертье. Пробился одним из первых к лодкам и разбил ему шлем и голову топором. Горцы прыгали в лодки и отплывали, да и то лишь те, кого не успевали схватить, а и уплывшие еще свое получали от арбалетчиков. Так и уплывали, утыканные болтами. Пленных не было, пощады никто не просил, ну кроме лодочников. Их не убивали, многие из них были вообще не из кантона, а из Фринланда. Шли по найму, зачем таких убивать. У таких только лодки отбирали, чтобы впредь неповадно было врагу служить. А вот из горцев милости никто не просил, на милость никто из них не рассчитывал. Плохая война.

На берегу и в воде осталось лежать пятьдесят три человека. И это из солдат, а сколько других было, так никто того не считал. Тут же на берегу было три баржи и еще восемь лодок. А еще мешки с овсом, просом, горохом, мукой, масло в бочках, пиво, вино, солонина и сухое мясо, сухофрукты с изюмом и сыры. А еще палатки, котлы, телеги запасные. Даже дров, и тех собрали возов пять. Всего было в достатке. Нет, не в Эшбахт отправились горцы.

— Грузите все, что сможете, в баржи, — приказал кавалер, — только быстро, вернуться они должны.

— И просо брать? — спрашивал Бертье. Видимо, не хотел он терять время на такой невкусной еде.

— Все грузите. Но сначала ценное. Просо в последнюю очередь.

Солдаты хватали палатки, котлы, бочки, кучей накидывали их в лодки, вязали к лодкам веревки и тут же впрягались в них. И волокли их вверх по течению.

Волков спешился, уселся на бочку. Максимилиан со штандартом встал за ним, тут же при конях был и Увалень. Все они смотрели, как три сотни людей грузят лодки и баржи. Внешне он был спокоен, но он очень волновался. Так и подмывало его вскочить и закричать что-нибудь. Хоть сам руководи погрузкой. Ведь обязательно среди этих сотен людей были те, что делали что-то не так, как надо, или медленно. Но он сидел, молчал или вздыхал над человеческой глупостью.

Набили одну баржу кое-как, тоже поволокли вверх по реке. Лодки почти все ушли уже. Грузили еще одну.

Пришел Брюнхвальд и сказал:

— Вон в той барже вода, в нее ничего грузить нельзя, потонет, как отплывет. Кажется, там дыра.

— Сжигайте, — сказал кавалер.

— И все забрать не сможем, — продолжил Брюнхвальд. — Даже если бы баржа была цела, все равно все не влезло бы.

— Все лишнее жгите.

Прибежал мужичонка тут же. Стал просить не жечь баржу, он ведь сам из Фринланда, не горец, баржа — его единственный прокорм, а у него четверо детей.

Волков дальше слушать не стал, разозлился только, и Увалень мужика того гнал взашей с тумаками.

И двух часов не прошло, как все, что можно было забрать, сложили в лодки и баржи и уволокли к себе.

Оставшееся просо, как и муку, высыпали на песок. Горох сыпали в реку, пусть рыбам корм будет. Пиво сразу солдаты выпили, а все остальное подожгли.

И только когда стали выходить из дымящегося лагеря, как языки стали подниматься над телегами с дровами, так только тут он успокаиваться стал. Он видел довольные от пива лица солдат, видел улыбающихся офицеров и понимал, дело вышло.

Теперь не только противник ослаблен, оставлен без продовольствия, теперь еще он и победил его в очередной раз.

Да, это хоть и маленькая, но победа. Его солдаты еще больше убеждаются в его умении воевать. В его офицерах крепнет понимание того, его приказы не обсуждаются. И все они верят, что он и вправду Длань Господня. Ну, а иначе как у него все получается?

* * *

Дойдя до условного места, он отправил людей снять заслон с дороги и сказать, что бы фон Финк и Роха отходили побыстрее.

Пока ждали их, повалил снег, он был все такой же мокрый, как и утром. Он падал и тут же таял. Земля стала еще более мокрой и вязкой. И это было как раз ему на руку. Вскоре из снежной пелены вышли солдаты фон Финка и Рохи. Их встречали радостными криками, а они спрашивали, как все прошло в лагере врага. А те солдаты, что были в лагере горцев, хвалились славным дельцем.

Волков поставил в арьергард Брюнхвальда и быстро пошел к себе, в Рыбачью деревню.

Ему бы порадоваться, да опять стала донимать его хворь. Ехал, старался в седле держаться ровно и не раскачиваться, чтобы со стороны все думали, что с ним все в порядке. Даже нога так его не донимала, как этот чертов жар. Он сопел и молчал, так и ехал, ни с кем не желая говорить. Роха подъезжал, что-то спрашивал, так он едва отвечал ему. Фон Клаузевиц тоже, он ему лишь кивнул. Наверное, они подумали, что он размышляет о чем-то или чем-то недоволен. Но он просто старался не упасть.

Ему было так жарко, что хоть снимай с себя все. Но раздеваться было нельзя. Так и ехал до самого лагеря.

В лагере, собрав последние силы, слез с коня, хоть и не без помощи Максимилиана. В праздновании победы, что хотели устроить барон и господа кавалеры, вежливо отказался. Собрал все силы, без помощи и, как ему казалось, твердой походкой дошел до шатра. И лишь когда полог за ним сомкнулся и он остался с братом Ипполитом и Увальнем, лишь тогда он, не снимая доспеха и не отвязывая меча, с шумом и лязгом рухнул на кровать.

Сил у него больше не было.

— Не засыпайте, господин, — теребил его монах и фамильярно тряс его за голову, схватив за нижнюю челюсть, — не закрывайте глаз, нужно выпить зелье. Не выпьете, так завтра встать не сможете. Не сможете встать! Слышите, что я вам говорю?

Только лишь это вернуло его в сознание. Нет, конечно, он выпьет зелье, выпьет. Враг не даст ему полежать и поболеть. Он должен быть в силах. Он должен к утру быть готовым ко всему, поэтому он пил. Он пил мелкими глотками мутную кисло-соленую бурду, а сам последними всполохами сознания строил планы на следующий день.

Ведь у него было много дел. Так много дел…

Глава 51

Опять зелье помогло ему. Утром он нашел в себе силы встать. Мог бы дольше валяться, да пришел Максимилиан и доложил, что Пруфф наконец притащил пушки в лагерь. Пришел на заре, и, несмотря на раннее утро, как всегда был раздражен и сварлив.

Просил Волкова принять его. Максимилиан по возможности оттягивал доклад, так как Волков спал, но капитан Пруфф сел возле шатра и ждал, пока кавалер проснется.

Монах помогал ему одеться, Увалень принес теплой воды для мытья. Волков не спешил, ему нужно было прийти в себя. К тому же рана над обрубком уха саднила. И даже горела.

— А ну, взгляни, что там с ухом, — сказал он монаху, когда уже был и умыт и одет.

— Господи! — сразу воскликнул тот, как только взглянул на рану, сразу добавил. — Воспалилась! Капитану Пруффу придется подождать еще, пока буду ее вскрывать и чистить.

— Нет, — Волков знал, что ждать капитану некогда, у него есть неотложное и срочное дело. — Увалень, зовите капитана.

Пруфф был явно недоволен. Печать из вечного его недовольства и заносчивости как обычно осеняла его лик.

Волков смотрел на него, склонив голову на бок, так как монах в это время, ничуть не заботясь встречей господ, рассматривал рану на его голове.

После низкого поклона капитан начал:

— Просьбу вашу, быть к вам со всей возможной поспешностью, я выполнил. Но хотел бы вам при том заметить…

Капитан Пруфф не договорил. Замолчал.

Брат Ипполит сильно стал давить на рану, чем вызвал у кавалера гримасу раздражения. Волков оттолкнул руку монаха и встал:

— Я признателен вам, капитан, что вы привезли сюда мои пушки, понимаю, каких трудов вам это стоило.

— Нет, вы не понимаете… — начал было Пруфф.

Но Волков прервал его жестом:

— Жаль, что не мог сказать вам об этом раньше, но диспозиция поменялась.

— Что это значит, кавалер? — насторожился капитан.

— Вчера нам удалось разгромить лагерь врага.

— Я об этом слышал и поздравляю вас с этой победой. Но…

— И оставить его без провианта, — продолжал кавалер.

— И что это значит?

— А это значит, что вам немедля придется везти орудия обратно.

— Что? — Пруфф выкатил глаза. Он стал похож на старого кота. — Обратно? В Эшбахт?

Кавалер едва сдержался, чтобы не усмехнуться. Но взял себя в руки и холодно ответил:

— Нет, не в Эшбахт. А к большому оврагу.

Пруфф несколько мгновений молчал.

— Если сие шутка, то мне она не кажется смешной, — сказал он с наивысшей степенью своего недовольства на лице.

— Мне не до шуток, капитан, — строго сказал Волков. — Мне совсем не до шуток. Враг идет в мой дом, неужто вы думаете, что я шучу? Нет, дорогой мой, мне нынче вовсе не до шуток. Враг где-то рядом.

— Идет в ваш дом? Где-то рядом? Вы ведь даже не знаете, где сейчас наш противник? — кривился Пруфф.

— Знаю, — спокойно сказал кавалер, — либо он сейчас вышел из поместья Фезенклевер и идет к замку Баль, в земли барона фон Деница, либо он возвращается к реке, чтобы посмотреть, что мы там ему устроили.

— Думаю, что послезавтра они будут в вашем Эшбахте и сожгут его, — поджимая губы, произнес капитан.

— И черт с ним, — продолжил кавалер, — еще вчера я послал туда человека с наказом ко всем, чтобы они уходили оттуда на север, к Малену, и уводили скот. Пусть горцы сожгут там все, но еды они там не найдут, а у них еда закончится уже завтра. Не мне вам рассказывать, капитан, как ведут себя солдаты, у которых пару дней не было гороховой каши с толченым салом. И как хорошо они будут шагать и воевать, когда еды у них не будет неделю.

— И вы думаете их встретить у большого оврага, когда они пойдут обратно? — капитан, кажется, оценил его план. В его лице недовольства и скепсиса поубавилось.

— Да, — коротко ответил Волков.

— А если они пойдут обратно по той дороге, по которой идут в Эшбахт?

— Мы встретим их здесь.

— То есть мне опять придется тащить пушки сюда от большого оврага? — лицо Пруффа снова стало недовольным.

— Да, мой дорогой капитан, да, если они будут возвращаться не через мои земли, а через земли соседей, вам опять придется снова тащить пушки сюда.

— Это нелепость! — воскликнул капитан. — Вы просто издеваетесь надо мной и моими людьми!

Почему? Почему? Почему он должен каждому что-то объяснять, что-то доказывать и в чем-то убеждать? Чему-то учить и уговаривать, и уговаривать. Ведь это отнимает у него столько сил. Сил, которых и так мало, которые и так сжирает его болезнь. Руки у другого опустились бы… Но ему в такие моменты на помощь, как это часто бывало, приходила его злость. Злость и природное упрямство.

— Это не нелепость, — заорал он, — это называется война! Вам бы в ваши годы пора о том знать! Вы же зовете себя капитаном, если мне не изменяет память, так и ведите себя как капитан. Выполняйте мое распоряжение!

— Не смейте на меня кричать! — Пруфф тоже вскочил. — Я вам не мальчишка-паж!

— Не паж, так идите в обоз, берите еще двух лошадей и тащите чертовы пушки на север, как вам велено!

— Это бессмысленная работа!

— Не смейте обсуждать мои распоряжения! Выполняйте! — орал Волков так, что Максимилиан прибежал с улицы посмотреть, что происходит.

Капитан ничего больше не сказал и в бешенстве выскочил из шатра Волкова.

— Максимилиан, — едва переводя дух, сказал кавалер, — проследите, что будет делать капитан. Я ему не доверяю, боюсь, как бы он не дезертировал со своими людьми.

— Да, кавалер. Прослежу.

— Только незаметно.

— Да, кавалер, — ответил оруженосец и вышел.

— Монах, так что там с моим ухом? — Волков пошел и сел на свое место.

— Надобно вскрывать и чистить, — отвечал брат Ипполит.

— Делай, — произнес Волков. — Увалень, а вы распорядитесь о завтраке.

Александр Гроссшвюлле молча кивнул и пошел из шатра к кашеварам.

* * *

Кажется, он и вправду был Рукой Господа. Волков и сам начинал иногда в это верить, сам себе удивлялся. А как иначе, если не чудом и Божьим промыслом можно было объяснить его удивительное предвидение. Нет. Не зря он орал на Пруффа, не зря гнал его обратно, не дав ни ему, ни его людям, ни его лошадям отдохнуть даже дня.

Пруфф злился и ругал его сумасбродом и грубияном при многих своих подчиненных и даже при Максимилиане, не стеснялся быть непочтительным. Но прав в итоге оказался кавалер.

Еще до обеда в лагерь влетел молодой офицер из людей фон Финка. Быстро ехал, конь в мыле. Сам был так взволнован, что нашел Волкова, и не слезая с коня, говорить начал.

Волков не одернул молодого офицера за его забывчивость. Видел, по лицу, что дело серьезное.

— Кавалер, я из секрета, что велел выставить капитан фон Финк!

— Ну? — Волков знал это, он сам распоряжался о том. Он велел поставить секрет на западе в часе ходьбы от лагеря. На дозоры и разъезды у него не было кавалерии. Ну, не рыцарей же на подобные занятия посылать. Рыцари такой работой побрезгуют. — И что же?

— Горцы, кавалер!

— И сколько же их? — Волков смотрел на молодого человека, кажется, с недоверием.

— Все идут! Не знаю, сколько, их большая колонна, идет сюда. Всю колонну с холма видел, много их, тысяча наверное.

«Тоже мне, офицер. Сопляк. Всю колону видел, а сколько их, сказать не может точно. Даже приблизительно не сосчитал! Тысяча! Наверное! Болван! Хорошо, если седло не испачкал от страха».

— С обозом идут?

— С обозом, с обозом!

— А где остальные ваши люди, что в секрете с вами были?

— Бегут следом, они пешие, а я вперед поскакал.

— Благодарю вас, — холодно сказал Волков и задумался.

— Будем драться? — спросил Рене, который вместе с Брюнхвальдом присутствовали при этом разговоре.

Но Волков ему не ответил, он опять обратился к молодому офицеру:

— Сколько у них кавалеристов? Не сосчитали?

— Кажется… — вспоминал тот. — Кажется, вовсе не видел у них кавалерии, только офицеры у них верхом.

«Кажется! Он точно болван!»

Тут даже Брюнхвальд и Рене поморщились.

— Благодарю вас, — продолжал Волков, — ступайте к капитану фон Финку и скажите, что бы срочно снимал лагерь, впрягал лошадей. Мы уходим.

— Так драться не будем сегодня? — снова спросил Рене.

— Я думал, вы шутите, ротмистр, — отвечал Волков. — Или вы вздумали умереть сегодня?

— Нет-нет, таких планов я не строю, — заверил Рене.

— Тогда бегите к своим людям, снимаем лагерь и уходим на север.

— Я тоже пойду собираться, — сказал Брюнхвальд.

— Поторопитесь, Карл, вы и ваши люди мне понадобитесь.

— Думаете поставить меня в арьергард?

— Именно, равных вам и вашим людям у меня нет, Роха будет с вами. Джентиле тоже.

— Я не очень силен в этом деле, — признался Брюнхвальд.

— Не волнуйтесь, Карл, я тоже буду с вами.

— Раз так… — Брюнхвальд кивнул и ушел к своим солдатам.

Враг близко! И пяти минут не прошло, как все об этом знали. Враг близко, и командир не хочет сейчас с ним драться.

Он ходил по лагерю, смотрел на все, лез во все, ругал всех. Кого за глупость, кого за нерасторопность. Враг близко! Но за руганью, даже когда отчитывал сержантов, он не волновался и не спешил, он был спокоен. И хотел, что бы все, все до последнего кашевара и обозного мужика видели его спокойствие. Никакой суеты! Спешка? Да, надо спешить! Но и намека не должно быть на панику. Ни намека! Враг близко, но командир спокоен и знает, что делает.

Лагерь собирался. Лошади впрягались, палатки, кухни и провиант собирались в телеги. Боевые кони седлались.

Приковылял Роха, тут же за ним пришел Джентиле. Они остановились у телеги с большими ротными котлами.

— Что ты надумал? — с привычной ему фамильярностью начал Скарафаджо. — Возню затеваешь, что ли?

«Возня». Все они: и Волков, и Роха, и ламбриец Джентиле прекрасно знали, что это значит. У любого из них за плечами был десяток, а то и больше лет разнообразных войн. Они все понимали. «Возней» на солдатском языке называлась нудная и изматывающая тактика беспрерывных мелких стычек, беспокоящих малокровных, но нудных и сковывающих противника атак и засад.

— Именно, — сказал Волков, — не хочу, что бы эти собаки думали, что это будет прогулкой.

— Пойдут только стрелки и арбалетчики? — спросил Роха.

— Нет, еще с нами будет Карл.

— С нами? — переспросил Джентиле.

— Колонну поведет фон Финк, в авангарде пойдет барон и Гренер с кавалерией. Я останусь с вами, — ответил Волков.

— А, так ты останешься с нами? — сразу переменил тон Роха, теперь он был доволен.

И эта перемена в настроении старого товарища польстила Волкову.

Роха ценил его как командира и не скрывал этого.

Роха сразу приободрился, чем придал уверенности и ламбрийцу.

Тут прибежал к ним сержант Жанзуан, бесцеремонно встал в трех шагах от разговаривающих офицеров, стал ждать, пока на него обратят внимание.

Волков обратил, кивнул ему:

— Ну?

— Кавалер, дозволите спросить?

— Спрашивай, сержант, только быстро.

— А мне, что делать?

Вопрос был непростой. Кавалер на секунду задумался. Конечно, было бы правильно оставить гарнизон заставы тут.

Лодок у горцев сейчас нет, продовольствия нет. Но со временем, завтра или послезавтра, они найдут новые лодки. Втридорога, но найдут, и решат возить провиант сюда, на берег, поближе к своей армии. И тут очень будет им мешать эта застава на холме.

Они ее непременно возьмут. Потратят время, день или два, угробят людей, но обязательно возьмут. И обязательно убьют всех, кто там окажется.

Жанзуан смотрел на Волков, затаив дыхание. Видно, что очень не хотелось ему оставаться охранять заставу.

— Собирайтесь, — наконец сказал Волков, — пойдете в роту ротмистра Брюнхвальда.

Он отвернулся к офицерам, а Жанзуан все понимал, сразу не ушел:

— Спасибо вам, господин, от всех людей моих поклон вам в ноги. Храни вас Бог, господин.

— Ты еще тут? — разозлился Волков. — Бегом к Брюнхвальду, не то передумаю.

* * *

Когда лагерь был уже почти собран и первые телеги с первой колонной уже пошли на север, пришел Бертье и сказал:

— Лодки уже ушли, все лишнее мы в них сложили. Но вот баржи…

— Что с ними?

— Больно тяжело они груженые. После дождей и снега течение в реке сильное. Тянули их вчера не без труда. Медленно. И сегодня воды прибыло.

Волков и сам это знал:

— Ну?

— Не утянем мы их. Сержант, что тянул их вчера, говорит, что догонят их горцы.

Очень, очень было ему жалко такого хорошего добра, что лежало в баржах, но отдавать столько провизии врагу было категорически нельзя:

— Значит, не утянут баржи ваши люди?

— Нет, кавалер, — отвечал Бертье. — Не утянут, боюсь, догонят их чертовы собаки.

— Пробейте им днища и оттолкните от берега.

Жалко было, ну, а что еще можно было с ними сделать?

Тут с запада прибежали солдаты фон Финка из тех, что были в секрете, сразу нашли его.

— Близко? — спросил он их.

— Близко, господин, — говорил старший, едва отдышавшись после быстрой ходьбы.

— Много их?

— Много, господин, семь сотен или больше чуть.

Вот этому немолодому солдату Волков верил больше, чем молодому офицеру.

— Спасибо, догоняйте своего командира.

Солдаты ушли, а кавалер обратился к Брюнхвальду, Рохе и Джентиле:

— Господа, пришло наше время. Надеюсь, вы готовы.

Глава 52

Стрелков с аркебузами, старшим у них был сержант Хельмут, которого все звали Хилли, он рассадил по кустам, что были севернее Рыбачьей деревни, с ними оставил Брюнхвальда с его людьми. Роха с Вилли и мушкетерами встали на холм, прямо отличное для них место было. По той самой тропе, по которой Волков ходил в земли Гренера, к нему шел враг. Как раз он должен был выйти под мушкеты. Мушкетеры должны были начать. А потом по команде враг должен был получить залп из кустов от аркебузиров Хилли. А чуть северо-западнее, в зарослях у оврага, прятался Джентиле, он прикрывал их с фланга, а заодно должен был прикрывать отход на север. Дело должно было выйти удачным.

Волков нашел себе хорошее место. Холмик, поросший барбарисом. Там ни его, ни Максимилиана, ни Увальня с тропинки видно не было, а ему видно было все.

Теперь нужно было дождаться врага. Вскоре появились люди, что шли быстрым шагом. Было их шестеро.

— Это наши, — крикнул Роха, он был ближе всего к ним, — люди фон Финка.

— Тысяча шагов за нами, — доложил один раскрасневшийся от быстрой ходьбы солдат. — Идут. Впереди отряд охранения.

— Кавалерия? — все еще сомневался по этому поводу Волков.

— Нету, нету, господин, только офицеры верхом, — заверил солдат.

— Хорошо, ступай на север за своими.

Тысяча шагов, и начнется. Кавалер ждал. Увалень и Максимилиан молчали. Волков знал, что они волнуются, хотя сам был спокоен. Если что-то его и заботило, так это его хворь. Кони от нечего делать пытались щипать с кустов оставшиеся на них листья. От реки несло сырым холодом. А он думал о Пруффе и пушках. Это точно было Провидение. Ничем другим свое решение он объяснить не мог.

Ждали не так уж и долго. У него не успели замерзнуть пальцы в латных перчатках, как на западе, там где был Джентиле со своими арбалетчиками, послышались крики, началась суета.

— Что за дьявол?! — зло сказал он.

Думал уже туда отправить Увальня, но увидал ламбрийца, бегущего к нему с арбалетом. Тот добежал и сказал, не переводя духа и тяжело дыша, на ломаном местном языке:

— Сеньор капитан, дозор… Дозор выходил на нас…

— Говори на своем, — произнес Волков на ламбрийском.

— Синьор капитан, — затараторил арбалетчик, — на нас выскочил их дозор. Дюжина с сержантом. Мы им накидали болтов — они отошли. Но те, что шли по дороге — встали. Они теперь знают, что мы их ждем.

Досада, вот как это называется. И главное — винить-то некого, сам так людей расставил. Впрочем, он понимал это, его вины тут не было, он все правильно сделал, просто враг-то у него не абы кто. Враг-то у него сильнейший, опытнейший, закаленный своим суровым горным краем и сотнями лет почти непрерывных войн.

Кавалер видел, как на западной стороне Рыбачьей деревни появились солдаты. Выходили осторожно, сомкнутыми группами, как для боя. Пики и копья вперед. Ожидали атаки. За ними россыпью арбалетчики. Арбалеты взведены, все наготове.

Теперь с ними придется драться. Настроение у Волкова испортилось окончательно. Нет, драться тут он с ними не будет, он не хотел терять людей. Ни единого человека не хотел тут терять.

— Скажи ротмистру, чтобы отходил не спеша к северной тропе, — сказал он ждущему его решения арбалетчику. — Но пусть не торопится, пусть идет медленно и сторожит фланг, пока вас Брюнхвальд со своими людьми не догонит.

— Да, сеньор, — сказал арбалетчик и убежал.

— Увалень.

— Да, кавалер, — отозвался оруженосец.

— Езжайте к Брюнхвальду и Рохе, скажите, пусть отходят к тропе. Но Рохе скажите, пусть идет не торопясь, пусть даст Брюнхвальду его нагнать.

— Да, кавалер.

И тут он увидал, как с запада из кустов выехали всадники. Сначала сердце у него забилось. Кавалерия? Неужто недосмотрели дозорные? С кавалерией шутки плохи. Догонять отступающих любимое дело всей кавалерии. Насядет на отстающих стрелков — порубит многих. Даже в кустах нелегко будет от них отбиться. Нет, кажется, нет. Нет! Слава Господу! Он перевел дух. Верховых было всего шестеро. Офицеры. И первый среди них, видно, был самый главный. Он уверенно выехал на пригорок, стал осматривать местность. И потом рукой указывал куда-то, отдавая другим всадникам приказания.

«А не ты ли тот дурень, что проспал свой лагерь?» — Волков усмехнулся.

Нет, так нельзя. Насмехаться над своим противником — любимая забава солдат. Но он-то давно уже не солдат. Тем более что засаду-то его офицер обнаружил. А значит, он правильно организовал дозоры.

Раздались выстрелы. Над кустами ветер погнал серый дым. То были мушкеты. Пустое. До врага двести шагов. Даже лошадей им не ранили. Тут же постреляли и аркебузы. Правильно, обозначили себя, дали понять, что их много. Теперь на них сходу не кинутся, должны отойти без потерь.

Дождавшись, когда его люди стали появляться у дороги, он и сам поехал с холма вниз.

Уже на тропе, что вела на север, он поравнялся с Джентиле, и тот рассказал ему, как произошла стычка в кустах. Волков еще раз убедился, что враг у него опытен.

— Вы убили хоть кого-нибудь?

— Двоих, — отвечал ротмистр, не задумываясь. — И еще троим или четверым накидали болтов в спины.

— Убитых сами видели? — не отставал от него кавалер.

— Нет, но я так думаю… Думаю, что двух мы убили, — беззаботно отвечал Джентиле.

Да, что тут скажешь, не удалась засада. Не удалась. Но Волков выиграл время. Без потерь выиграл полчаса. А значит, его пушки и горцев будет разделять лишних полчаса.

* * *

Отошли на север, нашли удобный овражек и высокий холм. Снова стали в засаду. Тут он снова почти не волновался, обойти его с флангов практически было невозможно. Он снова собирался дать пару залпов, чтобы противник перестроился из маршевых колонн в атакующие группы. И тогда он снова отойдет на север. А это время. Время. Но время шло, а горцы не появлялись. И вот тут он стал волноваться.

«Неужели они остались на берегу, разбили новый лагерь, чтобы дожидаться лодок с провизией?»

Да, это было неплохое решение. Возможно, что он и сам так поступил бы в такой ситуации. Но тогда… Нет, он не даст им спокойно ждать новых лодок на берегу. На то возня и затевается, чтобы враг ни на минуту не чувствовал себя спокойно. Нужно злить его и злить. Раздражать, убивая хоть по одному солдату за стычку. Не оставлять врага ни на минуту. Чтобы солдаты противника и его офицеры были напряжены, чтобы напряжение передалось их командиру, и тот пожелал покончить с этим как можно быстрее, чтобы поторопился, сделал неосмотрительный, необдуманный ход. Например, такой, как с лагерем.

Он уже взглянул на Увальня. День давно перевалил за середину, через два часа начнет темнеть. Но Волков не собирался ждать следующего утра. Раз враг не шел к нему, так он пойдет к врагу, он пойдет обратно на юг к Рыбачьей деревне:

— Увалень!

— Да, кавалер, — отзывался тот.

Волков не успел ничего сказать. Через кусты к ним продрался стрелок с аркебузой, и не дожидаясь разрешения, сипло зашептал:

— Господин, ротмистр Роха просил передать — идут!

У него отлого от сердца, нет, не так уж и умен враг, слава Богу! Мог бы остаться на берегу, но полез в эти дебри дальше, полез в ловушку.

«Господи, лишь бы они не останавливались и шли дальше на север».

Он перекрестился. И, глядя на него, за ним повторяя, стал креститься и стрелок, и Увалень, и Максимилиан.

— Ступай на свое место, — произнес Волков стрелку. — Скажи ротмистру, пусть мне присылает доклады.

Враг подошел. И началась на первый взгляд глупая игра. Неразбериха. Залп ружей, дым, крики. Ни враг не видел, где они, ни люди Волкова не видели, где враг.

— Кажись, справа они, за шиповником.

Следовали выстрелы.

— Слева, оттуда летят болты, там их арбалетчики.

Снова выстрелы.

— Да справа же.

Неразбериха. Дым. Пальба. Кавалер послал Увальня к Брюнхвальду, чтобы хоть тот сказал, что там происходит, но тот ответил, что сам ничего не понимает. Враг подошел, но за кустами его не видно. Слышно было, что много, но сколько, он не знает.

Нет. Так продолжаться не могло. Это не бой, это дрянь какая-то.

— Увалень, — раздраженно говорил Волков, — скажите Рохе, что бы отходил, это не дело. Максимилиан, скачите к Джентиле, пусть тоже отходит к Брюнхвальду сразу после Рохи.

«Если не знаешь, что происходит, лучше отойти», — разумно полагал он.

Черт с ним, на севере еще будут хорошие позиции, на которых он может подождать горцев, лишь бы они шли дальше.

И опять он оказался прав. Эта его осторожность уберегла ламбрийцев от беды. Как только они отошли к тропе, так сразу на тропу из кустов на видное место вышла вражеских группа солдат в хороших латах.

Их было человек шестьдесят, может быть, и больше, дальше Волкову было не видно. Они шли бодро и отрезали бы арбалетчиков от тропы, не уйди те за десять минут до этого.

Их остановил хороший залп Рохи, Волкову даже показалось, что кто-то упал. Но арбалетчики врага, тут же засыпали кусты, где были стрелки Рохи, болтами. Кавалер даже заволновался, как бы не убили кого, так густо стреляли горцы.

Нет, правильно, правильно он сделал, что решил отойти. Собаки горные даже тут слабины не давали. Снова двинулись вперед без барабанов, и при этом не рассыпая строя. Отличные у них сержанты, что ни говори. Рохе с его людьми пришлось бежать, бежать к Брюнхвальду. Даже второго залпа дать не успели.

В арьергарде дозорным он оставил Хилли с двадцатью аркебузирами, он казался ему самым умным, из молодых сержантов. А тут как раз нужен был молодой, солдаты с ним были такие же молодые.

— Я должен знать, где они. Видеть их нет нужды, но слышать их ты должен. Иди быстро, но останавливайся, слушай, идут ли за тобой. Стой, слушай, лязг лат далеко слышно. Коней тоже. Встал, услышал что идут — дальше беги.

— Да, господин, — кивал молодой сержант, дело для него было сложное, новое, он волновался.

— И не дай себя обойти по флангу, отрезать от нас, отрежут — вам конец, будь настороже. Случится что, так сразу ко мне вестового шли, я буду недалеко от тебя, ровно на север, — давал наставления кавалер.

— Да, господин.

— Не опозорь мою роту, — сказал Роха, проезжая мимо него и хлопая по шлему.

— Не опозорю, господин.

— Справится? — спросил у Рохи Волков. — Дозор и арьергард вещи сложные.

— Либо справится, либо сдохнет, — философски рассуждал тот.

— Не молод ли? — сомневался кавалер.

— Чего там, ты-то не младше был, когда в солдаты пошел?

— Так я в его годы и сержантом не был.

— Так пусть радуется, что он в свои годы уже сержант. Пусть старается.

Ну, вот так и поговорили.

* * *

Нашли новое место у ручья. Место было так себе. Не очень хорошее. Заросли кустарника были так тут густы, что даже зимой, при наполовину облетевшей листве в десяти шагах ничего не было видно. Враг сам бы тебя не увидел, но и ты его приближение не распознал бы. Волков решил, что при приближении горцев даст пару залпов через заросли и сразу начнет отходить, не дожидаясь сближения. Но пришел Хилли со своими дозорными и сказал:

— Они встали лагерем, господин.

— Точно? Прямо в кустах лагерь поставили? — не верил Волков.

— Сам видал, господин, поставили лагерь вокруг большого холма.

Кавалер задумался.

— Ну, что будем делать? — спросил Роха.

Все офицеры и Хилли ждали его решения.

— Ну, так что, пойдем к их лагерю и ночью пуганем их малость или поставим тут свой лагерь и поспим чутка? — не отставал Роха.

Понятное дело, все устали, беготня, марши, тревожные ожидание, снова беготня и марши, снова ожидание. Но Волков, в отличие от всех других, знал главную задачу. Ему было нужно, что бы враг дошел до большого оврага. Именно там он даст ему бой. Это и есть главная задача. А Роха как всегда торопился.

— Да подожди ты, не торопи! — разозлился кавалер. — Вечно спешишь. Дай подумать!

— Думай, думай, — примирительно сказал Скарафаджо.

Эх, знать бы мысли командира горцев, заглянуть бы ему в его горную башку и посмотреть, что там? Сейчас бы ему Агнес совсем не помешала.

А знать он хотел, куда пойдут горцы дальше. За ним, на север, к большому оврагу, или… Вдруг такое может случиться! Ну, мало ли, как бывает. Повернет к реке за провизией. Нет, конечно, такого быть не может. Не зря они сюда бежали, сломя голову, в надежде отомстить за разграбленный лагерь и убитых там солдат. Нет, не повернут они обратно. Не повернут.

И он решил:

— Хилли, останешься тут со своими людьми в дозоре. Караул на ночь удвой, слушай их. Как двинутся они на рассвете, так пошлешь ко мне вестового. Я хочу знать, куда они пойдут. Понял?

— Да, господин, все понял, — отвечал молодой сержант.

— А мы куда? — не унимался Роха.

— Догони колонну, нам нужно за ночь дотащить пушки до оврага.

— Значит, спать не будем? — невесело спросил Скарафаджо.

— Ты все лето спал, неужто не выспался? — сказал Волков, поворачивая коня на север.

— Выспался, выспался, — бурчал Роха, и проезжая мимо Хилли, снова хлопнул его по шлему, снова повторил: — Смотри, не опозорь роту, Хельмут.

— Не волнуйтесь, ротмистр, — уже вслед ему кричал молодой сержант. — Не опозорю.

Глава 53

Луны нет, темень, дождь моросит холодный. Под копытами коней глина скользкая, кусты в рост всадника с конем. Ничего не видно, даже неба. Но Волков гнал свою колонну на север, чтобы догнать ушедших вперед, едва ли не на ощупь. Хворь, усталость, боль в ноге — все потом, потом. Сейчас надо оторваться от противника хотя бы на один переход. Пока жар донимал его не так сильно, как день или два назад. Сейчас его мучала нога. Не мудрено, он с раннего утра из седла не вылезал, вот ее и выкручивает. Но лучше нога, чем жар. От жара в голове туман, в членах слабость, а нога… Ну, нога просто болит, иной раз приступы накатывают до зубного скрежета, но это просто боль. Боль можно терпеть. Он потерпит. Потом он отдохнет, потом отоспится.

И еще полуночи не было, когда впередиидущих окрикнули часовые:

— А ну, стой! Кто там? Отвечай, кто идет? — кричали из мрака ночи.

— Эшбахт! А вы кто?

— Фон Финк.

О! С каким удовольствием он слез с лошади, хотя и знал, что это ненадолго. Нога ниже колена ничего не чувствовала, хоть жги ее, и едва слушалась его, он уселся на бочку, вытянул ее. Пока собирали офицеров, он попросил Увальня снять наколенник и набедренную пластину, чтобы монах мог размять ногу. Пока брат Ипполит помогал ему, собрались все офицеры.

Ночной ветер рвал пламя в лампах и факелах, офицеры были хмуры со сна. Все понимали, что не просто так их разбудили. Да, не просто так:

— До горцев два часа хода, — сухо сказал Волков. Он знал, что он им скажет дальше, и знал, что они ему будут говорить. Но продолжал, этот ритуал надо было выдержать. — Поднимайте людей, до рассвета мы должны быть у большого оврага.

— Поднимать людей? Они вымотаны. Мы даже ужин не готовили, так они устали, — говорил фон Финк после небольшой паузы.

Волков знал, что именно это ему и будут говорить. А еще ему сейчас скажут, что лошади тоже устали.

— Хотелось бы вам заметить, кавалер, — едко начал капитан Пруфф, — что мои лошади падают от усталости, четыре дня надрываются, и вы опять готовы гнать их в ночь.

Он был готов к этому замечанию:

— Часть обоза бросим тут, три-четыре телеги попрячем по кустам, все ценное унесем с собой, освободившихся лошадей забирайте на смену, впрягайте в пушки.

— Но люди шли по глине… — попытался продолжить бессмысленный разговор теперь Рене.

— Я это слышал, — повысил голос Волков. — Да-да, люди устали, они тащились по глине, они не кормлены, а лошади выбились из сил, еще я знаю, что они порвали всю сбрую, и теперь она требует ремонта. Так было всегда и везде с первого дня моей службы. Я все это слышал, Рене, слышал.

Он помолчал, поморщился, монах уж очень сильно мял ногу:

— Но еще я знаю, что восемь сотен горных псов стоят в двух часа отсюда, и они в бешенстве, потому что мы разбили их лагерь и поубивали кучу их дружков И их командир жаждет встречи с нами. Да, господа, да. Они рядом, мне не удалось их задержать. И завтра, если мы не подготовим позицию для этих ваших людей, за которых вы так переживаете, горцы втопчут их в эту самую глину. Да и вас тоже, господа, вас тоже. Надеюсь, что вы все знаете о том, что они не берут пленных для выкупа.

Он замолчал, ожидая возражений, но ни один из офицеров и рыцарей ему не возразил. Все молчали, только ветер трепал пламя на факелах да шуршал остатками листвы в кустах.

— Ну, раз вы все молчите, значит, все понимаете, будите людей, господа, будите людей. У нас мало времени.

* * *

Они еле плелись. Ночью по мокрому бездорожью да с тяжеленной пушкой, с обозами да с телегами, в которых везли бочки с ядрами и картечью. Эти телеги утопали в грязи иной раз, их приходилось выдергивать людям, лошади сами не справлялись. И все это тащилось сквозь кусты со злобой, проклятьями и сквернословием.

Он знал, что солдаты его про себя костерили, не говоря уже про артиллеристов и обозных мужиков. Он сам так же ругал и ненавидел своих командиров когда-то. Давно правда это было.

Но делать было нечего. Пусть ругают, пусть проклинают, главное, что бы слушались и тащили обоз и пушки на север.

Ему нужно было до утра добраться до оврага. Конечно, поутру, по свету, горцы эту же дорогу пройдут в два раза быстрее. Да, пройдут они быстрее, но он к тому времени, когда они появятся, уже будет на северной стороне большой канавы, что проточила в глине вода, бегущая с холмов.

Он ничего никому не говорил, и никто с ним не заговаривал, он то и дело ездил из конца колонны в начало и молча смотрел за тем, как мучаются на этой адской ночной дороге, как кряхтят и ругаются, вытаскивая мокрые башмаки из липкой глины его люди. Максимилиан и Увалень мрачными тенями следовали за ним, небольшими лампами пытаясь хоть как-то освещать эту тяжкую картину.

Так и прошла вся ночь. Уже утром, за два часа до рассвета, Волков оставил свою колонну на Брюнхвальда и поехал вперед. До оврага было совсем немного.

* * *

Да, это было прекрасное место, чтобы остановить непобедимую пехоту горцев. Им тут даже построиться негде было. Им придется атаковать не баталией, а колонной не более пятнадцати человек. Им придется спускаться с южного холма по пологому спуску в овраг и по пологому спуску подниматься на северный холм, на котором он собирался поставить пушки. А перед северным холмом Волков собирался ставить людей Рене. Да. Двести с лишним человек Рене как раз хорошо тут встанут. Жаль, что пик у Рене немного. Впрочем, восемь рядов в баталии будет достаточно, с лихвой хватит, чтобы закрыть удобный подъем на холм. Он надеялся, что сил у Рене будет достаточно, чтобы остановить колону горцев. Обойти Рене тут негде, овраг глубок. Роха и Джентиле встанут у Рене по флангам. Засыплют наступающую колонну болтами и пулями. А еще прямо с холма по ней будут бить пушки. Сначала ядрами, потом крупной картечью, а потом, когда они будут в ста шагах, и мелкой.

Мелкая картечь вблизи — вещь страшная.

«Посмотрим, как вы сломаете тут зубы, чертовы собаки».

Он уже представлял, как голова колонны спустится в овраг, упрется на подъеме в Рене и встанет. И будет стоять, пока пушки Джентиле и Рохи будут прореживать и прореживать их ряды.

А еще у него будет двести человек фон Финка в резерве. И если горцы потеснят Рене, и колонна врага сдвинет его с места, то фон Финк ударит в голову колонны с двух сторон сразу.

И напоследок у него на всякий непредвиденный случай останется Брюнхвальд с его отличными, но немногочисленными солдатами и более тридцати кавалеров и молодых господ. Да, он надеялся, что до них дело не дойдет. Но пусть лучше будут.

В общем, если горцы не обойдут его с флангов, то тут, меж холмов, он сможет их становить. Остановить и нанести тяжкий урон. Он был уверен, что им придется тут его атаковать. Ведь они должны торопиться. По его подсчетам у них должна уже кончиться провизия. Они должны торопиться.

«Господи, пусть они начнут дело именно здесь».

Он прочел про себя Отче наш и перекрестился.

* * *

Многое нужно было ему увидеть. Все посмотреть своими глазами.

Заглянуть в овраги, узнать, где и как глубоко. Заехать на холм, оглядеться, посмотреть проходы меж холмов, как пологи и как мокры, как тяжело будет врагу подниматься на них. Пока осматривался, пока разъезжал туда и сюда по холмам и кустам на уставшем коне, он не замечал в себе слабости. А как все отсмотрел, как спешился, так и пришла она. Даже нога заболела. Это от усталости, наверное. Уселся на холме, там, где посуше, ногу вытянул, снял перчатку и стал сжимать кулак, а он едва сжимается. Так пальцы слабы, что, понадобись ему сейчас меч, так он не удержал бы его. А еще в глазах пятна плавают. И тихое шуршание в ушах, словно шепоты отдаленные. Так и сидел он на кочке, на грани света и сумрака, что едва услышал:

— Кавалер, колонна появилась. Наши идут, — произнес Максимилиан.

— Что? Кто? — не понял он, с трудом возвращая себя в мир света из полузабытья.

— Колонна, наши идут.

— Монаха мне, — тихо сказал он.

Так тихо, что Максимилиан не расслышал и вынужден был склониться к нему:

— Что, кавалер?

— Монаха ко мне немедля, — все также тихо отвечал ему Волков.

* * *

— Святые угодники, Святая Матерь Божья, заступница, — говорил монах, доставая из сундука банки и склянки, — он белый, как кружева, что еретики делают, вы что же, господа, не видели? Он же едва в разумении, вы что, господа, этого не заметили? Как он с коня то у вас не упал?

Увалень и Максимилиан молчали, оба хмурые, недобрые взгляды у обоих, они и сами в седлах едва держались при таком-то командире.

Монах тем временем намешал одно зелье, дал его Волкову выпить, сам приговаривал:

— Это от упадка сил. Но не поможет оно, если не ляжете отдыхать. Поспать вам нужно.

Тот пил, кажется, даже питье ему непросто давалось.

Брат Ипполит намешал другое зелье:

— Вот, а это от жара, он у вас еще не прошел.

Кавалер и то пил, а сам через край чаши уставшими глазами смотрел, как первые солдаты спускаются с южного холма к оврагу.

И не нравилось ему, что идут они спокойно. Не боятся упасть, не скользят. Идут как по мостовой. Неужто глина так от утреннего холода затвердела?

— Теперь вам нужно лечь спать, — сказал брат Ипполит.

Но Волков словно не слышит его:

— Монах, дай мне зелье, что сил придает, что бодрит. Оно мне сейчас больше других нужно.

Монах смотрит и в глазах его упрямство:

— Нельзя вам, преставитесь. От усталости и хвори преставитесь. Нет у вас сил, нет жизни больше в вас для зелья такого.

— Я тебе в отцы, может, сгожусь, а сил во мне вдвое против твоего, понял? — Волков говорил резко, едва ли не грубо. — Слушай меня… Мне сейчас нужно… И нельзя мне спать. Если враг за мной идет, значит, после полудня тут будет, — он потряс пальцем перед носом Брата Ипполита. — Враг не шуточный. Понимаешь? Мне готовым быть нужно. Чтобы все видели меня не спящим, а на коне, под знаменем моим. Давай мне зелье, иначе завтра к утру мне никаких зелий уже не понадобится, да и тебе, если не убежишь, тоже…

— Я вам дам зелье, — монах недовольно полез в сундук, а сам нехорошо смотрел на кавалера. — То, что Господь дал вам сил, как двоим полагалось, так это дар большой. А вы все равно на себя ношу берете, что и троим не осилить. От гордыни это или от глупости — не пойму. Но убьете вы себя такой ношей.

Волков не стал с ним спорить, он просто выпил последнюю чашу, что дал ему монах.

— Обязательно поешьте жирного сала толченого, с хлебом. Молока топленого с маслом и медом, иначе сил у вас от зелья не прибавится, — он помолчал. — Под доспехом не видать, но лицо у вас худое, такое худое, как было, когда вы в монастыре без памяти лежали.

* * *

Даже чтобы есть, ему нужно было прилагать силы. Но раз монах сказал, он ел. Давился, но ел. Сидя в седле, ел. Максимилиан держал крынку с толченым салом и чесноком подмышкой, доставал его оттуда, брал у Увальня ломти хлеба и густо клал, а не мазал на хлеб сало, и уже эти ломти подавал ему.

Простая солдатская еда всегда ему нравилась, но теперь он едва мог проглатывать ее. Приходилось запивать, одновременно еще говорить с подъезжающими офицерами.

— Рене, — он указал на склон холма, куском хлеба, — это место ваше.

— Хорошее место, — сказал ротмистр, оглядываясь.

— Прикажите рубить рогатки.

Рене опять огляделся:

— Рогатки? Но из чего их рубить, тут совсем нет деревьев?

— Рубите то, что есть, рубите кусты, какие потолще. Молодые деревья вон там есть. Чаще ставьте, глубже врывайте их, но пусть хоть что-то будет.

— Как прикажете, кавалер.

— Пруфф, тот холм ваш, — он указал как раз подъехавшему капитану на северный холм.

Тот поглядел на холм весьма удивленно, а потом так же удивленно капитан поглядел на Волкова:

— Хотите, чтобы я заволок по глине картауну на эту гору?

— Да, и картауну, и обе кулеврины, и ядра, и порох, и картечь вы должны размесить на вершине холма. Это место будет очень удобно для ведения огня. Оттуда видно все.

— Как вы себе это представляете? — снова усы Пруффа стали топорщиться от этой его проклятой гримасы. — Как мне затащить туда полукартауну?

Вот только спорить с ним сил у Волкова не было. Он повернулся к Бертье:

— Гаэтан, возьмите своих людей у ротмистра Рене и покажите капитану Пруффу, как на холм втащить пушку. Веревки и лошадей можете брать в обозе.

— Займусь немедля, кавалер, — отвечал Бертье.

Пруфф запыхтел, но Волков не обращал на него внимания:

— Капитан фон Финк.

— Да, кавалер, — отвечал капитан.

— Я видел шанцевый инструмент у вас в обозе.

— Да, у меня есть и кирки и лопаты.

— Отлично, там, — Волков поднял руку, — триста шагов на север и одна миля на юг отсюда, есть пологие места у оврага. Враг не глуп и не преминет возможностью обойти нас. Сройте пологий северный склон оврага и вкопайте на подъеме рогаток.

— Хорошо, сейчас же и начну, — обещал фон Финк.

Как хорошо, как хорошо, что никто из офицеров не стал снова ему рассказывать о том, что люди их не спали и что они не завтракали, что они едва стоят на ногах.

Он и сам все это знал.

— А моя диспозиция уже вам ясна, кавалер? — вежливо спросил на ламбрийском Стефано Джентиле.

— Да, станете по левую руку от ротмистра Рене.

— То есть, не за ним? — удивился командир арбалетчиков.

— Да, вот тут и встанете, — они как раз стояли на этом месте. — Я хочу, что бы вы били им во фланг, в бока и ляжки, а не сверху, в шлемы и наплечники.

— Что ж, как прикажете, — без особой радости отвечал ламбриец.

Волков, как старый арбалетчик, прекрасно понимал его настроение.

На южной стороне оврага сплошные заросли кустов, а тут склоны холма почти лысы. Если подойдут вражеские арбалетчики, то они будут в кустах, а ламбрийцы на склоне холма будут как на ладони.

Ничего, нет никого лучшее лабрийцев в стрельбе из-за большого щита. Они уже лет четыреста в этой стрельбе практикуются. Зато они будут чуть выше противника.

— Роха.

— Я тут.

— Станешь по правую руку от Рене, первые ряды аркебузиров, мушкетеры за ними. Ты тоже поставь рогатки перед собой, склон пологий, до тебя могут дойти.

— Я так и думал, — сказал Скарафаджо. — Еще возьму лопат у фон Финка, как он закончит, окопаю овраг перед собой.

Он развернулся, поехал к своим людям.

— Господа, — кавалер обернулся к фон Деницу, Гренеру и Брюнхвальду. — Вы мой резерв. Вы, кавалеры, езжайте на западную строну холма и спрячьтесь там. Но вы, господин Гренер, найдите место, где вы сможете перейти овраг незаметно. Вдруг мне понадобится ударить врага на той стороне оврага.

— Не волнуйтесь, кавалер, вам нужно быть спокойнее, вы так серьезно отнеситесь ко всему… Впрочем… Ваше серьезное отношение к войне достойно восхищения. Не волнуйтесь, все будет хорошо, — заверил Волкова беспечный барон.

— Я найду проход в овраге, — обещал Гренер. — И мы будем ждать ваших пожеланий, кавалер.

И они с фон Деницем уехали.

— Ну, а вы, Карл, будьте при мне.

— Да, кавалер.

Они смотрели вслед уезжающим господам:

— Как вам барон? — наконец спросил кавалер.

— Для этих сеньоров война всегда была развлечением, — сухо ответил Брюнхвальд.

— Верно, ротмистр, верно, — Волков тронул коня, — остаетесь за меня, Карл, я поеду, погляжу, начал ли фон Финк окапывать овраг, что в миле отсюда.

— Как пожелаете, кавалер.

Глава 54

Время шло к обеду, кашевары уже вовсю дымили кострами и по холмам, оврагам и кустам холодный ветер разносил дурманящий запах горячей еды. А вот ему было не до сладостных запахов. Волков уже начал волноваться, всерьез волноваться. Вестей о противнике не было. Кавалер начал уже сомневаться. Может, он зря устроил такую суету? Усталые и не выспавшиеся солдаты рубят кусты на рогатки и дрова, срывают северные склоны оврагов, делая их более отвесными, чтобы тяжелее было по ним подниматься. А враг взял и повернул обратно на юг, к Рыбачьей деревне, к реке, к провианту. И тогда вся работа, что делают сейчас люди, окажется ненужной. Он даже представить себе не мог тех слов, которыми будут его проклинать солдаты, когда командиры скажут им, что они снимаются и идут вслед за врагом, на юг.

О-о… Это будут самые тяжкие слова из тех, что знают солдаты.

Он опять молился, но только про себя. Волков совсем не хотел походить на тех командиров, что публично молятся перед важным делом. Уже тогда, когда он сам был солдатом, он подобных офицеров считал шутами, а их молитвы показухой. Кому-то публичные молитвы внушали уважение, а он над ними потешался. И сам таким набожным командиром выглядеть не желал. Конечно, он молился редко. Очень редко, полагая, что докучать Господу всякой мелочью нельзя. Просить его нужно по делу, по большому и важному делу, как, например, сейчас. И просил Господа только об одном — чтобы враг не пошел на юг, а шел сюда, к нему. Только об этом, и ни о чем другом.

* * *

Слава Господу, слава Создателю, приехал посыльный и сказал, что сержант Хилли ищет его. Осталось узнать, какие вести принес сержант. Он стоял рядом с Рохой и Брюнхвальдом, когда кавалер подъезжал.

Сердце у него замирало, но выглядел он спокойно, до самого того момента, когда Хилли, устало сняв шлем и вытерев подшлемником потное лицо, произнес:

— До них тысяча шагов… или полторы. Скоро они тут будут.

Волков не поленился тоже снять подшлемник и на глазах у всех перекрестился, подняв глаза к небу, шепотом благодарил Создателя. И лишь после этого сказал:

— Господа, Бог за нас. Он сделал для нас почти все, нам осталось доделать немногое.

— Слава Господу, — крестился Роха.

— Слава Господу, — за ним повторил Брюнхвальд.

И все, кто был тут, начали повторять за ними и креститься.

* * *

Возня, маневры, переходы, ожидание — все это волнует каждого, кто принимает в этом участие. Но ничто не волнует так, как близость врага и неминуемость сражения. Скоро, все случиться скоро. Не сегодня, так завтра все построятся, станут лицом к лицу и выяснят, кто крепче и упорнее.

И не известно, кто перед сражением волнуется больше: те, кто уже бывал в таких делах, или те, кто по незнанию еще не представляют, что будет.

А вот он не волновался. К тому времени и не без большого труда сотня людей уже затащили полукартауну на холм, окапали ее, чтобы не откатилась во время отдачи. Приготовили порох, ядра, картечь, натаскали в две бочки воды и разбавили ее укусом. Все было готово.

Волков не поленился, сам заехал на холм, посмотрел вниз, на юг, на противолежащий холм, на низину, на те кусты, откуда должен был появиться противник.

Место у Пруффа было отличным. Все как на ладони.

— Приказа не ждите, как появится хорошая цель — бейте. — сказал он перед тем, как уехать. — Они и так знают, что у нас тут есть пушки, они и так попытаются найти другой ход, чтобы обойти эту ложбину под холмами. Не думайте ни о чем, напугайте их. Убивайте их при первой возможности.

— Не сомневайтесь, кавалер, — ответил капитан Пруфф опять таким тоном, словно спорил с ним.

Волков и не сомневался. Он поехал к кухням посмотреть на настроение солдат.

— Господин! — кричали ему они. — Говорят, враг рядом!

— Ешьте спокойно, он рядом. Вот только есть ему нечего, мы же забрали у него всю провизию, так что он вам завидует. — кричал Волков.

— Господин! — кричали другие солдаты. — А они сегодня начнут?

— Будь у меня еда, я бы ждал утра, — отвечал Волков. — Но кто этих горных псов знает, тем более, когда они голодные. Не сомневайтесь, в любой момент они с удовольствием придут, чтобы заглянуть к вам в тарелки. Будьте начеку!

Люди смеялись. Они волновались, но им льстило, что командир готов отвечать на их вопросы и шутить. А он ехал дальше, чтобы словами и шутками перекинуться с другими солдатами. Ему было важно, очень важно, что бы все до последнего кашевара в лагере видели, что он полон сил и спокоен.

Когда он приостановился у котла, за которым сидели люди фон Финка и тот что-то говорил им, прямо над головой, на холме, оглушительно звонко хлопнула полукартауна.

Ядро с шипением пролетело над ними и улетело к южному холму, в кусты. Увалень вжал голову в плечи, Максимилиан чуть не выронил его штандарт, оттого, что конь испугался и затанцевал, а солдаты перестали есть, привставали и смотрели на юг. Потом с изумлением поглядели на кавалера, а один из них спросил:

— Господин, так что, началось?

Волков неодобрительно посмотрел на Увальня, на Максимилиана. Его-то конь не затанцевал и от выстрела он не вздрогнул. Конь знает, что его ездок такого не любит.

Потом посмотрел на солдат и ответил:

— Доедайте и идите строиться. Кажется, они начали.

И поехал к Рене и Рохе.

— Кавалер, так что, они начали? — не терпелось узнать Максимилиану.

И он, и Увалень заметно волновались.

— Вряд ли, — отвечал он с холодной вальяжностью. — До заката три часа, а они только пришли и совсем не знают места. Они, конечно, голодны, ни ужинать, ни завтракать им нечем, но вряд ли они начнут сразу. Нам сильно повезет, если они отважатся на атаку прямо сейчас.

Конечно, не дураки они, чтобы сломя голову кинуться с марша в атаку. Нет, они оглядятся, все рассмотрят и все обдумают.

И почти так все и было.

* * *

Первыми пришли к оврагу арбалетчики врага. Подошли так близко, что начали кидать в людей фон Финка, что сидели у подножья холма, болты. Те бросили еду, отошли, позвали ламбрийцев. Те, как положено, пришли с большими щитами, основательно разместились, принесли пучки болтов и, пользуясь тем, что они выше, стали кидать болты в кусты, туда, где прятались арбалетчики горцев.

В довершении Пруфф, прикинув, где больше всего горцев, бахнул по тем кустам крупной картечью. Судя по крикам и возне, что там началась, кажется, кого-то даже задел.

Вот так просто и началось сражение, которое брат Семион впишет в приходскую книгу Эшбахта под называнием «Славное сражение у Большого оврага».

* * *

Волков в начале дела не вмешивался. Он хотел поглядеть, как без его указаний дело пойдет, и оно пошло как надо. Все и без его указаний делали все правильно. Народ у него оказался не так уж и плох. Солдаты не трусливы, офицеры опытны.

После того, как отогнали арбалетчиков, у подножья южного холма появились всадники. На сей раз всадников было девять. Кавалер опять увидел их командира. Они осматривали его позиции.

Волков невольно улыбнулся, представляя их лица. Он был уверен, что увиденное им не понравилось. Да, это было не их место, тут негде было построить хорошую баталию в двадцать шеренг. Место узкое. Только колонна шириной в пятнадцать человек тут смогла бы развернуться. Так что по началу боя из всех их семи сотен прекрасных пехотинцев драться смогут только первые четыре ряда, только шестьдесят человек. А остальные просто будут стоять в колонне под огнем пушек, аркебуз, арбалетов и мушкетов. Стоять и ждать. Да и атаковать им придется в гору.

Волков хорошо видел их, и у него не было сомнений, что и они видят его. Позади него был Максимилиан с его знаменем, сам он был в своем прекрасном бело-голубом ваффенроке, тут и слепой его увидал бы.

Снова на холме звонко бахнула полукартауна. Волков мог поклясться, что видел, как ядро величиной с самый большой апельсин полетело в сторону всадников. Но он знал, что оно ни в кого не попадет. Уж слишком это было бы хорошо. Волков не увидел, куда упало ядро, и всадники не обратили на выстрел внимания. Они продолжали рассматривать местность и переговариваться. Сейчас они, кажется, начали понимать, что забрались в ловушку.

Кавалер не знал, что они предпримут, что им вообще делать в такой ситуации. Но он знал, что нужно делать ему. Вернее, он знал, что нужно ему не делать. Ему нужно было не суетиться. И ждать.

Любое решение противника ухудшало его положение. Атака его позиций — неминуемая неудача с потерями. Возможно, что с потерями немаленькими. Попытка обойти его, попытка двигаться вдоль оврага по кустам и бездорожью что на запад, что на восток — потеря времени и остатков провианта — голод. А их солдаты и так не жируют. Через пару дней они будут с трудом волочить ноги. Попытка вернуться к реке? Тогда он насядет на их арьергард. А стрелков у него в три раза больше, чем у них. Ближе к берегу кустов меньше, там и кавалерии есть, где развернуться. Там Роха и Джентиле будут просто рвать их арьергард. Наседая и наседая на уходящих горцев сзади. И сразу отходя, если те попробуют остановиться и дать бой.

На их месте он прямо сейчас развернулся бы, бросил обоз и самым скорым шагом пошел к провизии, к своей земле поближе, на юг, к Рыбачьей деревне. Но горцы спесивы. Они всегда мнили себя непобедимыми, они не побегут. А что они предпримут? Эх, знать бы!

Снова бахнула пушка на холме. Каждое ядро двадцать три крейцера. Пороха еще крейцеров на тридцать. И главное — с такой дистанции вероятность попасть весьма невелика. Жалко денег. Пруфф уже расстрелял талер. Кавалер вздохнул. Он знал, что артиллеристам нужно стрелять. И лучше пристреливать местность сейчас, а не тогда, когда начнется дело.

Время тянулось, а офицеры врага все не уезжали. Судя по всему, им совсем не нравилось то, что они увидали.

— Кавалер, так уже скоро темнеть начнет, они сегодня точно драку не затеют? — все еще сомневался Увалень.

Он редко задавал вопросы, кажется, волнение у молодых людей еще не утихло.

— Сейчас ляжем отдыхать. Нужно поесть и отдохнуть.

— Значит, начнут они с утра?

— Нет, они начнут ночью. Попробуют перелезть через овраг.

— А где? — удивился Максимилиан. — В каком месте?

Волков поглядел на него с укором и ответил:

— Иногда, Брюнхвальд, вы мне кажетесь умным.

— Извините, кавалер, — ответил Максимилиан.

Волков помолчал и сказал:

— Я бы заплатил пять золотых, если бы кто-нибудь мне об этом мог сказать. Пойдемте, господа, нужно сказать фон Финку и Рохе, чтобы распределили секреты вдоль оврага на ночь.

* * *

Откуда он это знал? Откуда он знал, что ночью враг попробует перебраться через овраг? Кавалер не знал этого, просто врагу ничего другого не оставалось.

Он моментально заснул. Еще не стемнело, как он, поев немного, лег в телегу прямо в доспехе и заснул. Даже зелья у монаха не просил. Тот только пришел и накрыл его одеялами от холодного ветра.

Еще до полуночи время не дошло, как его разбудили. Из секрета с запада прибежал солдат и доложил, что на той стороне оврага шум. Кони были под седлами, только подпругу подтянуть нужно.

И через три минуты он уже ехал в полной темноте на запад. Коня под уздцы вел солдат из людей Рохи. Роха был тут же, с ним еще пятьдесят стрелков. Был с ним и Брюнхвальд со всеми своими людьми. Ехали не очень быстро — темень, хоть глаз коли. А огонь зажигать боялись. Еще не доехали, как услыхали выстрелы. Били аркебузы. Одна… Другая… Чуть позже третья. А потом рассыпать из десятка выстрелов. Крики, команды. Пока добрались до места, было еще несколько выстрелов.

Но ничего страшного не произошло. Просто солдаты из секрета услышали шорохи за оврагом. Поняли, что это враг и он приближается. Подождали немного, пока шорохи усилятся.

И когда, как солдатам казалось, горцы подошли к оврагу совсем близко, стрелки начали стрелять. Стреляли не прицельно, на шум в темноту. Обратно прилетело пару арбалетных болтов, вот и все. Никого не задело. Противник отошел. Снова стало тихо, даже ветер стих.

Волков подождал немного, подождал, а потом из тех людей, что пришли с ним, отправил еще дальше на запад, вдоль оврага, вдруг враги дальше пошли. И стал возвращаться назад в лагерь.

Он только вылез из седла, как опять прибежал солдат, на сей раз с востока. И то же самое говорил — за оврагом, напротив них, кажись, шевелятся, сволочи.

Снова в седло. Это было как раз то место, которое Волкову не нравилось. Тут овраг изгибался немного, вода размыла стены.

Стены стали полги, да еще и совсем невысоки, по пояс мужчине.

Удобное место для атаки. Именно тут он приказал фон Финку срыть северный склон и набить вокруг него рогаток в землю.

Именно там и началась заваруха. Когда Волков подошел с помощью, выстрелы уже не смолкали. Еще на подходе к месту Волков увидел бивуак, тут располагался секрет. За кустами горела лампа, рядом лежал человек, над ним склонился другой.

— Он ранен? — прямо через кусты спросил кавалер.

— Нет, господин, — отвечал ему солдат, вставая, — насмерть хлопнули, болт прямо в лоб, под шлем прилетел.

Вот и первый убитый.

— Максимилиан, шлем, — приказал он. Дело, кажется, начиналось.

Пока кавалер разговаривал и надевал шлем, люди Рохи и Брюнхвальда, звеня оружием и доспехом, обогнали его, прошли дальше.

А над оврагом летали арбалетные болты и пули. Когда кавалер подъехал к месту, к нему подошел спешившийся Брюнхвальд и сказал:

— Судя по всему, за оврагом народа немало. Они к чему-то готовятся.

— Вы видели? — спросил Волков.

— Слышал. Команды слышал.

Тут же с давно знакомым им обоим звуком и быстрым шелестом прилетел арбалетный болт, звонко щелкнул Волкова под шлем, в горжет.

Конечно, его броню он пробить не смог.

— Дьявол! — выругался Брюнхвальд. — Вам лучше отъехать за кусты, кавалер, будет обидно, если ранят коня.

Это было разумное предложение. Конь кавалера стоил шесть десятков талеров.

Волков встал за кустами невдалеке, так, чтобы быть рядом, а Брюнхвальд ушел к оврагу.

И тут кавалер услыхал команду, голос знакомый, зычный, властный, с характерным своим «р», таким голосом отдавал команду Роха:

— Ребята, они целятся по фитилям, фитили прятать! И товсь! Аркебузы к плечу!

Ох, не орал бы он так. Дьявол одноногий. Волков и сам был не дурак, чтобы пустить болт на звук.

При осадах это было обычным делом. Бывало, что под стенами поутру находили вот такого вот крикуна, который думал, что темнота его укроет от смерти. А она не укрывала. И утром лежал такой с двумя болтами в животе и еще одним в ноге.

Но Роха продолжал орать:

— Аркебузы к плечу! Ребята, бери чуть ниже. Нечего нам свои пули плющить об их кирасы! Целься! Первый ряд, пали!

Залп аркебуз прокатился над темнотой ярким всполохом. И Волков сам, своими глазами все увидал. Всего в тридцати шагах от себя он увидал тусклый блеск железа. Ряды доспехов, ряды кирас и шлемов среди полуопавшей листвы кустарников.

Брюнхвальд был прав. Противник что-то тут задумывал.

— Второй ряд, видали их? — продолжал орать Роха. — А ну-ка, дайте им, псам! Целься, ребята, лучше! Целься по памяти! Пали!

Гадать, ждать и размышлять, что задумал враг, он не собирался.

Пойди, угадай, пока угадаешь, он уже перелезет через овраг. Нет, так не пойдет.

— Максимилиан, — он обернулся к оруженосцу. — Капитана фон Финка со всеми его людьми сюда. И пусть не медлит!

Стрельбы продолжалась до самого прихода фон Финка. И как только он подошел, болты с той стороны оврага перестали прилетать. Все стихло. Итог всей этой суеты — один из его людей был убит и шесть человек ранены.

Волков оставил фон Финка на этом месте на всякий случай, а сам с Рохой и Брюнхвальдом отправился в лагерь, под холм.

И только когда приехал туда, узнал, что на позиции Рене, прямо через овраг, противник совершил вылазку.

— Их было человек сто, не больше, — рассказывал Бертье, у которого рука была замотана окровавленной тряпкой. — Подошли очень тихо. Наши, конечно, их прозевали, но успели поднять тревогу. Я подошел, за мной пришли арбалетчики, в общем, отбили их. Они ушли.

— Сколько убитых? — сразу спросил кавалер.

— Двое, еще шесть ранено, — сообщил Рене.

— Проведите перекличку, — сухо произнес он.

Как он и думал, двух солдат не хватало. Теперь горцы узнают все, что им нужно.

Что ж, враг был опытен и умел. А разве он думал, что будет иначе?

Глава 55

Он давненько не просыпался от этого звука. Бог знает, когда такое было. Звук доносится издалека. Кажется, он сливается с гомоном и шумом лагеря, становится почти неуловим, но нет, этот звук он ни с чем не перепутает. Даже на смертном одре его узнает.

Бум. Бум. Бум-бум-бум…

У него затекло все тело оттого, что спал в доспехе, еще чешется спина. Он откинул одеяла, привстал на локте. Зараза, кажется, сразу закружилась голова. Уже светает. Рядом с телегой на корточках сидит брат Ипполит. Он опять что-то мешает в чашке.

— Почему меня не разбудили? — сразу спросил Волков, пытаясь хоть чуть-чуть размять члены. Он вертит головой, в шее чувствует застарелую боль, рана над ухом опять саднит.

— Я не дозволял вас будить. Ни к чему было. Горцы всю ночь и утро тихо сидели, только что зашевелились, — отвечал монах. — Вот, — он встал и поднес кавалеру чашу с мутным питьем.

Волков уже знает, что это, молча берет чашку и пьет. Затем, вытерев рот, вылезает из телеги, бросает коротко:

— Умыться.

У него чешется спина, бок. Но, чтобы почесать их, ему придется снять ваффенрок, кирасу, горжет, кольчугу, стеганку. Придется терпеть. Как в молодости.

Пока умывался, пришел Брюнхвальд и Гренер.

— Что, пора? — спросил Волков, беря у монаха зачерствевший кусок хлеба и стакан выдохшегося пива.

— Пора, кавалер, — ответил Карл Брюнхвальд.

Да он и сам знал, что пора. Там, за оврагом, барабан стал бить построение:

«Бум-бум-бум-бум-бум. Бум-буб-бум».

— Играют «в колонну стройся», — сказал Брюнхвальд.

— Я слышу, Карл, слышу. А где мои оруженосцы, где мой конь?

Они были недалеко. Уже через пару минут он был в седле и под своим штандартом. Он ехал через лагерь, в котором царила суматоха, грыз черствый хлеб и отвечал на приветствие солдат.

За ним ехали Брюнхвальд и Гренер.

Волков был спокоен, он сделал все, чтобы это сражение состоялось именно тут и на его условиях. Оставалось дело за малым — осталось выдержать страшный удар непобедимых горских пехотинцев и разбить их.

Единственное, что его волновало, так это то, что у него кружилась голова.

— Рене начал строиться, — сказал Брюнхвальд и указал рукой на склон холма. — И фон Финк уже становится в колонну.

Мимо пробежали стрелки Рохи с Вилли во главе, они тоже спешили к холму. Ламбрийцы тащили туда же свои огромные щиты и пучки болтов.

Там, на юге, барабаны все били и били «в колонну стройся».

— Гренер, — окликнул старого кавалериста Волков.

— Да, сосед.

— Я прошу вас, друг мой, я вас умоляю… — начал кавалер.

— Говорите же, сосед.

— Не дайте фон Деницу совершать сумасбродства.

— Это нелегкая задача, — не сразу ответил Иоахим Гренер.

Поэтому он и просил его. От барона можно было ждать всего.

— Пусть ждет моей команды и ничего без меня не делает, — Волков даже положил руку на поручень кавалериста. — Слышите, Иоахим, удержите его от сумасбродства.

— Я сделаю все, что в моих силах.

— Не дайте ему угробить моих людей.

— Я сделаю все, что в моих силах, сосед, — ответил Гренер и уехал.

— Карл, вы будьте при мне.

— Да, кавалер. Конечно.

* * *

Бахнула картауна. Началось. Большая проблема была в том, что вокруг южного холма растительности было намного больше, чем на их северной стороне. Арбалетчики горцев уже пришли к оврагу, и с той стороны в левое плечо баталии Рене полетели болты.

Конечно, тут же в ответ начали стрелять и арбалетчики Стефано Джентиле, они были выше противника, и прячась за щитами, стали кидать в заросли болт за болтом, но непросто, непросто попадать в тех, кто укрыт кустами. И болты, пролетая через жесткие ветки, теряли свою грозную силу. Тем не менее, после появления на склоне ламбрийцев, арбалетчики врага стали вести себя заметно скромнее.

Снова бахнула картауна. И тут же за ней следом такие же звонкие хлопки, только более высокие. Кулеврины.

Значит, противник уже рядом. Так и есть, слева от южного холма появились люди, мелькают среди почти голых веток. А над кустами четыре штандарта кантона Брегген.

А барабаны все бьют и бьют это бесконечное «в колонны стройся».

Казалось, они так и будут тянуть, тянуть и тянуть.

Быстрее бы уже. Люди Волкова все давно построились, ждут. Это начинало кавалера раздражать. И тут, отделившись от своих людей, ротмистр Бертье развернул коня и поехал к нему.

Подъезжает и, улыбаясь, здоровается. Они не виделись с утра.

— Рад вас видеть, Гаэтан, — сухо говорит Волков.

— Кавалер, — тут же по-деловому и уже без улыбок продолжил Бертье, — там флаги кантона.

— Я вижу их, ротмистр, — отвечает Волков и вдруг начинает понимать.

Да, Бертье-то прав, флаги кантона тут. А где же флаги райслауферов? Лицо кавалера сразу поменялось. Он повернулся к фон Финку:

— Капитан, вы помните то место, где я вчера велел вам срыть склон оврага и набить там рогаток поверху?

— Конечно, кавалер, ночью там была перестрелка.

— Именно. Так вот, идите туда со всеми своими людьми самым скорым шагом.

— Мне сняться с позиции? — переспросил фон Финк.

— Бегом бегите, — заорал Волков. — Роха!

— Тут я, — отзывался командир стрелков.

— Дайте капитану пятьдесят стрелков с аркебузами и хорошим сержантом.

— Выполню немедля, — сказал Роха.

А Волков стал думать, не опоздал ли он, не поздно ли послал людей к тому месту. Там, конечно, был десяток человек, но что такое десяток, когда триста человек опытных горцев-наемников полезут на них из оврага?

Люди фон Финка и сержант Вилли с пятью десятками стрелков быстро уходили на запад вдоль оврага.

«Быстрее, быстрее вы, ленивые черти», — думал про себя кавалер, стараясь делать лицо спокойным. Никто не должен был видеть его волнения.

Снова ударила картауна, и сразу после этого противник стал выходить на склон холма. Барабан стал бить уже другую команду:

«Бара-бам, бара-бам, бара-бам-пам-пам…»

Ну, вот, кажется, дело и начинается. Брюнхвальд вздохнул. Он тоже волновался и тоже старался не показывать вида, но сразу заерзал в седле, когда услышал новый бой.

И Волков, и Брюнхвальд, и Бертье, и Рене, даже все солдаты знали, что значит эта команда. И она значила: «Стройся в линии».

Следующая команда уже будет: «Шагом вперед!»

И эта команда и будет командой атаки.

Они вышли на склон и быстро построились, хоть и неровное место было, но очень быстро. Отличные солдаты, отличные сержанты.

Пики вверх. Как много у них пик, не меньше полутора сотен. Флаги на ветру, офицеры под флагами.

Вот только, кажется… Нет ему не казалось, так и было. Они немного неправильно построились. Слишком много людей в первых линиях.

Часть из них на флангах драться не сможет, они просто окажутся в овраге, они не влезут в проход на склонах оврага.

Это и хорошо.

Снова стреляет пушка. По лицу кавалера пробегает гримаса недовольства. Теперь он прекрасно видит, куда падает ядро. Оно недолетало. Плюхнулось перед строем врага, в десяти шагах от него, раскидав фонтаном жидкую глину.

Теперь-то что мешало попасть? Враг на виду, как на ладони. Стоит, собравшись в колонну. Чего мазать? Чего деньги выкидывать?

И тут же два хлопка, один за другим. Кулеврины.

Вот и первая кровь этого сражения.

Одно из ядер попадет колонну. Двум солдатам, что стояли с левого фланга в первом и втором ряду… Обоим оторвало по ноге.

Минус два из восьми сотен. И это еще неизвестно, сколько их погибло в ночных стычках.

Раненых тут же унесли обозные, а колонна построилась. Барабанная дробь. Приготовиться. Их сержанты закричали так, что даже тут было слышно. И все… Они пошли.

Наконец-то. Начали.

— Шлем, — сказал Волков.

Увалень тут же протянул ему шлем, помог застегнуть.

И уже через открытое забрало он видел, как единым движением, словно огромное животное, колыхнулась вся эта масса народа из четырех сотен людей. Колыхнулись пики. И бум… Ударил барабан.

Они все делают шаг. Словно один человек одной ногой шагнул. Бум — шаг. Бум — шаг.

От них взгляд отвести нельзя. Ровные линии железа. Даже пики, и те торчат вверх, словно их специально рукой выравнивали. Этими людьми можно любоваться, даже понимая, что это враг.

Волков переводит взгляд на людей Рене, что стоят на склоне и ждут их. И вдруг он со всей остротой ощущает страх, словно он стоит среди солдат ротмистра Рене и их глазами видит надвигающуюся на себя железную зверюгу, ощетинившеюся пиками, копьями и алебардами.

И эта самая железная зверюга, настолько совершенна и хороша, что в ее страшном теле невозможно найти изъяна.

Бум — шаг. Бум — шаг.

Волков на своей шкуре почувствовал, как страшна эта приближающаяся колонна горцев.

Бум — шаг. Бум — шаг.

Она колышется после каждого шага и приближается.

Дьявол, что же молчит Пруфф. Какого черта столько дней таскали по глине и кустам пушки, если теперь в самый нужный момент они не стреляют.

Бум-шаг. Бум-шаг.

Они с каждым ударом барабана все ближе.

Нет, не устоят люди Рене, они боятся горцев. Даже храбрец Бертье не сможет поднять их дух.

— Максимилиан, — не поворачивая головы от приближающегося врага, начал кавалер. — Скачите к фон Деницу, пусть немедля, слышите, немедля переходит овраг и строится вон у тех кустов на западе. Пусть станет на левом фланге, у колонны врага, прямо на виду у них. Пусть они его видят, но он пусть ждет, не атакует, просто станет и ждет. Вы поняли?

Он был уверен, что почти четыре десятка кавалеров во фланге, одним своим присутствием испортят настроение кому угодно. Даже пехоте горцев. Видом они не испугают, но стоять к кавалерам боком или даже спиной никому не захочется.

— Да, кавалер, — ответил оруженосец.

— Скачите.

Мимо него к телегам пронесли раненого арбалетчика, скорее всего, уже не жилец. Болт, вернее оперение болта торчало у него из правой части живота. Даже если монах и вытащит наконечник, с дырявым животом очень легко отправиться на встречу с Богом.

У арбалетчиков было жарко, у них бой уже шел во всю, все остальные все еще любовались отличной выучкой горцев. Ждали.

Снова на холме бахнула пушка. Ядро летит с шипением, а вот крупная картечь пролетает с ревом, переходящим в отдаляющийся вой. Страшный звук.

Именно для этого эти тяжеленные штуки и нужны. Для этого их и таскают с собой, надрывая коней и прислугу. Теперь все чаще и чаще пушки становятся участниками полевых сражений, а не только осад.

Крупная картечь с воем накрыла правый фланг колонны горцев. Пруфф стрелял на максимальной для картечи дальности и попал исключительно удачно.

Человек восемь или даже десять, что шли с самого края колонны, повалились наземь. Все в раз, все дружно. А за ними и на них также стали падать, держась за лицо или голову, еще столько же людей из второго ряда от края. И дальше еще падали, кто-то исчез чуть ли не из середины колонны.

Один удачный выстрел и сразу не менее двадцати врагов валяются на земле, убитые или раненые.

Обычно баталия горцев молча продолжала идти, сколько бы людей не упало. Ряды молча или под крики сержантов смыкались, и неотвратимые движения продолжалось под монотонный бой барабана. Этим они были и страшны, чертовы горцы, ничто не могло их остановить.

Но на сей раз колонна еще немного прошла, и из-за того, что правое плечо пошло дальше, а левое натыкалось на мертвых и раненых, колонну прокосило.

Барабаны забили команду «стоять на месте».

Сержанты кинулись выправлять ряды, но тут прогремел еще один удачный выстрел. На сей раз отличилась прислуга одной из кулеврин. Ядро этой пушки чуть больше яблока. Но летело оно точно в колону, чтобы убить или покалечить там еще кого-нибудь.

И на пути его попался один из сержантов горцев. Ядро ударило его в бок и разорвало надвое, кинув останки в общую кучу мертвых горцев.

Все это видели. Если после первого удачного попадания солдаты Волкова и молчали, наверное от неожиданности, то тут, как убило этого сержанта, над рядами покатились радостные крики и возгласы:

— Ну, дураки горные, как вам каша наша? — орали остряки.

— Как его разворотило!

— Ага, и кишки из него вон!

А кто-то, по голосу, кажется, это был Гаэтан Бертье, закричал, перекрикивая всех:

— Эшбахт! Эшбахт!

— Эшбахт! — отзывались в рядах стрелков.

— Эшбахт! — орали с холма артиллеристы.

«Эшбахт, Эшбахт, Эшбахт», — неслось отовсюду.

Максимилиан так разволновался, так расчувствовался, что и сам хотел крикнуть, но взглянув на лицо кавалера, сразу раздумал.

У того на лице в открытом забрале была такая кислая мина, что кислее и не придумать.

Весь его вид так и говорил:

«Чего? Чего орут? Дело и не началось еще даже. Еще и пик не опустили. Горцы еще только злее стали. Чему все радуются? Двум удачным попаданиям?»

Тем временем обозные уволокли почти всех раненых солдат с поля. Сержанты выправили строй. И снова горцы стали напоминать опасного железного зверя, ощетинившегося колючками. Снова барабаны забили «шаг».

И снова колонна двинулась вперед.

Глава 56

Горцы всегда идут молча: ни крика, ни песни, ни шутки — только барабан и крики сержантов. Резкие, как удары хлыста. Железное животное все ближе к оврагу. Скоро оно, не останавливаясь ни на миг, спустится в размытый дождями овраг и снизу, не замедляя шага, с хрустом и железным скрежетом врежется в первые ряды людей Рене. Только послушно выполнит приказ какого-нибудь старшего сержанта: «Пики вперед».

Они уже близко. Дошло дело и до Рохи. Характерным шипением хлопнул мушкетный выстрел. Это пристрелочно.

Видимо, он удовлетворил Роху, тот тут же закричал:

— Мушкеты! Товсь! Пали по готовности!

Стрелки выходят, встают ближе к оврагу, перед солдатами Рене. Там им удобнее. Ставят упоры, раздувают фитили, прицеливаются.

Хлопки, темный дым поплыл над холодной землей. Один за другим стали стрелять мушкеты. Ряд сменяет ряд, снова хлопки и дым, но враг идет, как ни в чем не бывало. Или далеко еще было, или броня крепка у первых рядов горцев, или стрелки никудышные, в общем, колонна идет и идет вперед.

— Прочь, прочь, кривые уродцы! — командует Роха.

Он поворачивается и смотрит на Волкова. Тот смотрит на него. Взгляд Волкова очень выразителен.

— Аркебузы! — уже со злостью орет Роха. — Товсь! На линию, на линию, лентяи!

Правильно злится. Если будет такая возможность, если они переживут этот день, то кавалер непременно все выскажет и ему, и этим ослам, его сержантам.

Пока мушкетеры уходят заряжать оружие, их место занимают аркебузиры. Ну, на этих еще меньше надежды. Их больше, чем мушкетеров почти в два раза, даже с учетом того, что треть ушла с фон Финком. Выстрелы аркебуз много тише, но дымом от них заволокло весь склон холма.

И как ни странно, один враг упал, а еще один, из левого флага, схватился за колено и вышел из строя. Сел на землю, стал рассматривать рану.

Ну, хоть что-то. Впрочем, и это никак не изменило неумолимое приближение врага.

«Дьявол, ну почему так долго заряжаются пушки».

Волков захотел пить, так захотел, словно не пил целый день, наверное, это от напряжения.

И вдруг, он сначала не поверил своим глазам, колонна встала.

Нет, да не может такого быть, они никогда не останавливались, а тут в одной атаке они встали второй раз. Или ему кажется? Да нет же, стоят. И барабаны бьют «Стоять на месте».

— Кавалеры! — радостно говорит Максимилиан. Почти кричит.

Говорит с облегчением. С радостью. Жаль, что шлем мешает Волкову повернуться и глянуть на оруженосца с укоризной. Но юноша прав. Там, далеко, в трех сотнях шагов от холмов, из зарослей начали выезжать кавалеры. Красавцы, даже солнца не нужно, чтобы понять, как блестят их доспехи. Даже отсюда видно роскошь их вафенроков и яркость их плюмажей.

Места для атаки рыцарей не самое удачное, придется атаковать, при том, что правое крыло будет на склоне холма, а левое почти в овраге, но лучше в его земле не найти.

Ах, какие они все-таки красавцы. Лошади в ярких попонах, на копьях длинные ленты. Выезжают один за другим, становятся сапог к сапогу, совсем рядом. В первом ряду — самые лучшие! Заглядеться можно.

«Что, собаки горные, в спеси своей высокомерной ухмылялись, поход планируя, без кавалерии шли, сэкономить хотели, думали, и так справитесь, думали, что легкая прогулка вам предстоит? Ну? И что теперь скажете?»

Он улыбался, да, у него появилась надежда. Нет, он прекрасно понимал, что четыреста горцев легко выстоят, легко отразят атаку кавалеров, если будут стоять к атаке фронтом. Но рыцари строились как раз на левом фланге колонны. И местность позволяла им вообще заехать колонне в тыл.

Главное, главное, главное — что бы фон Дениц не наделал сейчас глупостей.

«Господи, помоги Иоахиму Гренеру обуздать своенравного барона!»

Пусть так и стоит. И горцы пусть так же стоят.

Бахнула пушка на холме.

«Ну, наконец-то».

Не так хорошо, как в первое попадание, но опять накрыла горцев картечью. Валятся, валятся псы наземь.

И кулеврины стреляют, обе попадают. А еще мушкетеры Рохи, наконец, начали попадать.

— Ну, господа, — шепчет Волков. — Продолжите атаку или так и будете стоять?

Время идет, пушечки заряжаются, и мушкеты бьют все злее. Вон, один из первого ряда так и рухнул на землю и больше не пошевелился. А в первом ряду стоят люди с лучшей броней. Значит, пробивают ее мушкеты. Пробивают.

— Ну, давайте, идите вперед, позвольте фон Деницу заехать вам в спину, — снова шептал он.

Волков прекрасно знал, что кавалерам нет большего счастья, чем на всем скаку, с хрустом и скрежетом врезаться в мягкий тыл колонны или баталии.

После таких атак они хвастались на пирах, кто до какого ряда проехал и сколько при этом потоптал конем врагов. Ну, и скольких при этом нанизал на копье.

— Кавалер, — заговорил Увалень, голос его срывался, он волновался тоже, — что же они теперь будут делать?

Волков секунду подумал и ответил:

— Я бы послал арбалетчиков отгонять кавалеров и стал бы отступать.

— О-о, — с уважением говорит Увалень.

И снова бьет пушка. Какое счастье. Этот звук — звук труб архангелов.

Снова колонну накрывает картечь. Снова валятся на землю горцы. Стойте-стойте, скоро тут уже некому будет стоять.

Волков опять молил Бога, прося только об одном, только об одном.

Он просил, что бы фон Дениц так стоял, нависая над левым флангом колонны врага. Стоял и ничего больше не делал.

Волков не заметил, как на взмыленной лошади скакал воль оврага к нему один из посыльных фон Финка.

Подлетел, осадил коня, да так, что на кавалера полетели куски мокрой глины.

— Господин, дозвольте сказать.

— Ну, — через забрало приходилось кричать, посыльный остановился в десяти шагах, — говори!

— Капитан фон Финк просит помощи, на нас вышло триста горцев, уже построились, лезут через овраг. Нам их не сдержать!

Как он мог забыть про них. Радовался, как дурак, когда падали наземь горцы. А ничего еще не кончено. Ничего.

— Господин, господин… — бубнит посыльный, не дождавшись его ответа. — Что передать капитану?

Волков ему не ответил, он развернулся к Брюнхвальду:

— Карл, останетесь тут вместо меня. Увалень, скачите к Рохе, скажите, что бы послал со мной всех мушкетеров с сержантом.

— Вы заберете мушкетеров? — спросил Брюнхвальд.

— Да, попробую остановить наемников у оврага. А вам хватит аркебузиров и арбалетчиков, скоро их арбалетчики уйдут, ламбрийцы освободятся.

— Но знамя, мне кажется, лучше оставить тут, — сказал ротмистр.

Волков подумал секунду. Да Брюнхвальд был прав. Знамя должно быть тут, любой солдат, повернув голову, должен видеть бело-голубое полотнище.

— Максимилиан, вы со знаменем останетесь с отцом. Увалень, вы едете со мной.

— Да, кавалер, — отвечал Максимилиан Брюнхвальд.

— Да, кавалер, — отвечал Александр Гроссшвюлле и уже повернулся, чтобы выполнять приказ.

— Увалень, — окликнул его Волков, — просите господина ротмистра Бертье ехать со мной. Он может там пригодиться.

— Да кавалер.

* * *

Еще когда он не доехал, он увидал двух раненых, что шли ему навстречу. Они обнялись, чтобы поддерживать друг друга, и, заливаясь кровью, шли к лагерю.

Волков остановился:

— Что там?

— Тяжко, господин, у них народа на сто человек больше нашего, пик больше, наши зацепились на самом краю оврага, но многих уже побили, — говорил один из раненых, тот, который был пободрее, — спешите, господин.

— Увалень, провожатого им до лагеря найдите, — распорядился Волков и поскакал дальше.

Пешком бежать за всадником совсем нелегко, когда ты в стеганке, в шлеме, да еще и в кирасе. Ко всему еще тяжеленный мушкет, упор, пороховницы на перевязи, пули в мешке на поясе.

Нет, совсем нелегко. Но мушкетеры старались не отставать от господина, а тот не гнал коня слишком.

До места было уже не далеко, уже хороши были слышны выстрелы.

— Вон они, — крикнул Бертье, указывая рукой на восток.

И даже через забрало Волков увидал проклятый красный штандарт с черным медведем на задних лапах. Он вызывающе возвышался над зарослями.

— Ребята, — заорал Бертье, — шире шаг, мы близко, пойдем в дело, в бою отдышитесь.

Некоторые солдаты смеялись, едва переводя дух, и из последних сил прибавляли шаг.

Может, поэтому успели. Успели в самый последний момент.

Чертовы горцы не побоялись спуститься в овраг под пули аркебуз и под пики солдат, а оттуда полезли на линии фон Финка. Мерзавцы настырные, ничего не боящиеся гады. Лезли и лезли, нанизывая снизу солдат фон Финка на свои многочисленные пики. Они карабкались наверх.

Сам фон Финк уже дрался среди своих людей на правом фланге. А левый его фланг совсем размяк, слишком много тут было раненых и мало длинных пик. Люди пятились. И горцы уже вплотную подошли к северному склону оврага, уже руками пробовали глину, цеплялись за рогатки, собирались карабкаться вверх, выжидали удобный момент.

И тут к левому флангу прискакал Бертье:

— Это что такое, — сразу заорал он, — выровнялись, что это за строй, эй вы, с алебардами, ближе к ним идите, не бойтесь вы этих пик.

И чтобы доказать, что пики не так уж и страшны, спрыгнул с коня, и, даже не привязав его, пошел деловито прямо к оврагу, помахивая боевым одноручным топором.

За ним уверенным шагом и, кажется, подражая Бертье и в походке, и в поведении, шел сержант Вилли, держа на плече протазан. Он повернулся к своим стрелкам и кивнул своим людям:

— Давай, ребята, шевелись, без нас тут пропадают.

Он точно подражал Бертье, даже в интонациях.

Все сразу переменилось, как только появился Волков, Бертье и мушкетеры.

Солдаты приободрились. Бертье выровнял левый фланг, потом отобрал пику у одного из солдат, отдав ему свой топор, и встал в строй первым.

А мушкетеры начали просто сносить фланг противника. Они подходили к краю обрыва и без упора опускали мушкет, стреляли вниз с десяти-пятнадцати шагов. Убили и ранили за первый залп трех сержантов, не считая других солдат. Волков отметил, что каждый второй выстрел вычеркивает одного врага. Он сам стоял на самом краю обрыва, только шагов на пятьдесят на запад, и все видел, все считал. Нет, теперь он был в этом уверен: теперь эти псы не перелезут овраг в этом месте.

А еще на войне бывают удачи, Бог посылает так свою милость.

В общем, ему страшно повезло. К обрыву с той стороны, к самому краю подъехал капитан наемников и его знаменосец.

Подъехал он, чтобы понять, почему его люди еще не вылезли на тот край оврага, отчего дело застопорилось и нельзя ли его подправить.

И как раз в это момент Вилли увидал его, он не мог упустить такой возможности и заорал так, что было слышно всем:

— Стрелки, у кого заряжено оружие, по знамени пали!

И уставшие аркебузиры, и только что пришедшие мушкетеры, что были готовы, стали стрелять в знаменосца. И одна из первых пуль попала в него. Убила или нет, Волков не видел, но шлем с его головы пуля сорвала. Он подлетел вверх, а сам знаменосец, повалился с коня на землю мешком. Прямо на свое знамя, которое он так и не выпустил из рук. И это было еще не все, тут же несколько пуль попали в коня капитана. Раненое и перепуганное животное поднялось на дыбы, и капитан едва удержался в седле.

А глупый конь, пройдя на задних ногах несколько шагов решил вернуться в нормальное состояние, но не вышло — он слишком близко подошел к оврагу. Его передние копыта проскользнули по сырой глине, и конь с капитаном прямо вниз головой полетели в овраг, а в них стали стрелять стрелки.

Капитан, кажется, остался жив, коня тут же добили. Но за пару мгновений до этого мертвое животное придавило ногу капитана. Тот орал что-то, но больше от злобы, нежели от боли. Барахтался в грязи, пытаясь выбраться из-под коня.

Вот это было его время. Вот тут он уже должен был себя показать. Волков даже уже вытащил ногу из стремени, чтобы спешиться. Но его качнула в седле слабость. Нет, он не полезет туда. Куда ему с такой слабостью, его самого придется вытаскивать потом из этого оврага, может, даже мертвым. Очень жаль, очень, очень жаль, как хорошо бы сейчас было помахать секирой. Такое славное и хорошее дело уж точно позволило бы ему снять напряжение.

Слава Богу, при нем был Бертье. Он считался охотником и записным храбрецом у солдат и у молодых людей из выезда кавалера. Так он и повел себя подобающе:

— А ну-ка, ребята, — заорал Бертье, отбрасывая пику и снова забирая у солдат свой топор, — зарежем эту горную свинью. За мной. Кавалер даст пять талеров тому, кто ее прикончит!

Конечно, даст. Волков дал бы и больше.

И даже не посмотрев, идет ли кто за ним, храбрец спрыгнул в переполненный врагами овраг.

— Добрый господин, не хотите ли помочь ротмистру? — спросил Волков, чуть развернувшись к Увальню.

— Кто, я? — удивленно спросил тот.

— Да нет же, — едко отвечал кавалер, — брат Ипполит ему поможет, не сбегаете ли за монахом?

Увалень уловил иронию, быстро слез с коня, и бухая сапожищами, побежал к оврагу.

Глава 57

И еще три храбреца из солдат фон Финка, один из которых был сержант, спрыгнули за Бертье в овраг, и там началось дело, в котором уже не строй и выучка приносит успех, а владение оружием, сила, ловкость и качество доспеха. И тут уже с Бертье мало кто мог справиться.

К капитану на помощь бросились солдаты, что уже были в овраге, кто-то из его близких людей тоже спрыгнул туда. Одни из них пытались приподнять мертвую лошадь, другие схватили капитана за плечи и руки и пытались его из-под нее вытащить.

Одного из тех, кто поднимали лошадь, Бертье зарубил сразу, ударом топора сзади по шее, под шлем. Вторым ударом он ранил еще одного, лишь после того, как он ударил третьего, сбив его с ног, и кажется, ранив, на него кинулись другие горцы. Завязалась настоящая рубка, на Бертье посыпались удар за ударом. Ему уже на помощь пришел сержант и два солдата из людей фон Финка, но пробиться к капитану они не могли. Капитана снова начали вытаскивать из-под коня, на помощь пришли горцы, которые вышли из строя. А тут и Увалень подоспел.

Ах, этот Александр Гроссшвюлле. Волков морщился глядя на него. Он был выше Бертье на голову. Он был, кажется, выше всех, кто дрался сейчас в овраге, но вот только драться он совсем не умел.

Полез туда с тесаком, еще бы с ножом полез. Мог бы взять у кавалера хоть его секиру, что была приторочена к седлу. Впрочем, это была его, Волкова вина, мог бы сам предложить дурню топор, а не отправлять его туда почти безоружным. Но Увалень был совсем не бесполезен в деле. Здоровенный боец в отличном доспехе даже и без особого опыта будет опасен. Так и было. Он пропускал удары, но просто не замечал их и сам махал своим тесаком с завидной силой. Бертье стало намного легче, когда половина всех ударов адресовалась этому здоровяку. Он изловчился и тяжко ранил еще одного солдата горцев, глубоко разрубив ему незащищенную броней ногу. Бертье был мастер, что тут говорить, не чета здоровенному дурню. А тому все доставалось.

Один из горцев со всего размаха, старым солдатским приемом, когда бьют из-за плеча впереди стоящего товарища, со всей силы ударил Увальня алебардой. Попал бы в голову, так, может, и убил бы, но лезвие врезалось в плечо кирасы. Увалень даже не покачнулся. Со всей силы врезал солдату, стоявшему перед ним по шлему тесаком. Сбив шлем с головы.

Но ни Бертье, ни Увалень не могли продавить ту массу солдат, что была между ними и убитым конем, из-под которого горцы уже вытаскивали своего капитана. Мерзавцы уже приподняли коня и стали тянуть своего командира, но видно нога застряла в стремени, и дело не шло.

А на самом краю оврага, в десяти шагах от сечи, широко расставив ноги, стоял сержант Вилли с протазаном на плече. И пританцовывал от нетерпения, что ли. Кажется, он собирался спрыгнуть в овраг, но перед этим опасливо обернулся на Волкова. И тот, поймав его взгляд, крикнул, что было силы:

— Занимайся своим делом, сержант!

Вилли кивнул головой. Волков продолжал смотреть на него. Да-да, молодой человек, у каждого в бою есть свое дело. Именно свое! Знаменосец держит и охраняет знамя. Командир руководит, а сержант стрелков командует своими подчиненными. И они, стрелки, были сейчас там, наверху, были намного важнее для Бертье, чем сержант с протазаном в овраге.

— Цельтесь лучше, ребята, не заденьте своих! — закричал Вилли, поняв взгляд и тон командира.

Жалкую горстку людей Бертье горцы давно бы смяли и всех убили бы, если бы не стрелки, что стояли над оврагом, спешно перезаряжали оружие и стреляли, и стреляли, и стреляли в овраг.

Одному из храбрых ловкачей, который наседал и наседал на смелого сержанта фон Финка, стрелок из аркебузы влепил пулю в ляжку. Горец оскалился от боли, крутанулся на месте, выронил свой тяжелый молот и стал прыгать на одной ноге, поджав раненую, а потом и вовсе встал на четвереньки и пополз, оставляя на глине кровавый след.

Еще один боец врага получил пулю из мушкета в бок. Он охнул и на мгновение опустил алебарду, сразу получив такой же от солдата фон Финка, что бился с ним. Свалился наземь и получил еще один удар алебардой в кирасу. Колющий удар алебарды был столь страшен, что пробил железо и убил горца.

Пули из мушкетов и аркебуз сыпались на горцев дождем. Но эти мерзавцы все равно не хотели отдавать своего капитана. Падали под пулями и железом, но на место павших из строя входили новые, чтобы драться с Бертье и Увальнем и тоже пасть в овраге.

А тем временем капитану высвободили ногу из стремени, но нога была сломана, сам он видно идти не мог. Его стали тащить к краю оврага. И этого Бертье вынести не мог, неужели он тут дрался зря? И этот залитый кровью храбрец просто кинулся в кучу врагов, рубя направо и налево и расталкивая врагов, чтобы добраться до уплывающего приза. Пять шагов, даже меньше, меньшее было до раненого командира горцев, еще чуть-чуть. Еще самую малость, и он врежет ему топором напоследок. Хоть один раз, но дотянется…

Но его остановили. Он получил тяжкий удар алебарды по рукам, от которого ротмистр выронил топор, еще удар один колющий удар годендагом[8] пробил ему кирасу на плече. Его ударили в лицо кулаком в кольчужной перчатке, при том так сильно, что он не устоял и встал на одно колено.

И со всех сторон на его голову и плечи посыпались удары. Он только и мог, что закрываться рукой и пытаться встать. Слава Богу, как это часто бывает, враги больше мешали друг другу. Был бы он один, так наверное, не вышел бы Бертье из оврага живым, а тут к нему на помощь пришел Увалень. Он просто распихал и растолкал всех врагов, что были вокруг ротмистра. Он сбивал их с ног, а уже на земле их лупили солдаты и сержант фон Финка.

Но Бертье… Кажется, он был упрямее самого Волкова. Внизу, стоя на колене, в грязи и среди павших бойцов, он нашел, скорее, нащупал древко пики и сразу схватился за него.

Капитана тем временем уже подтащили к раю оврага, сверху его уже схватили за руки два солдата, тянули к себе. Бертье вдруг понял, что возле него нет врагов, вскочил, и сделав всего два шага…

Дотянулся-таки до заветной цели. Этой длинной палкой в три человеческих роста, с маленьким наконечником на конце. Дотянулся в последний момент.

Капитана тянули наверх так, что лицо его было обращено к оврагу, к Бертье, его подсаживали снизу и сверху тянули за руки. У Бертье была всего одна возможность и всего одно место, куда он мог нанести удар. Он туда и попал. Маленькое острие пики, похожее на жало, попало чуть выше паха и чуть ниже края дорогой кирасы. Оно легко прошло через кольчугу, через стеганку, вошло в живот капитана полностью. На ладонь.

Большего Бертье сделать не дали, его снова стали колотить со всех сторон, снова Увальню пришлось его отбивать. Но Бертье орал при этом:

— Я достал его! Я достал его!

Он кричал это немножко смешно, со свойственным ему акцентом. Но никто бы сейчас не подумал бы смеяться.

— Я достал его, кавалер!

Орал он так, что перекрывал, кажется, шум боя и даже непрекращающиеся выстрелы. Все, кто был рядом, слышали его крик: и люди фон Финка, и стрелки, и Волков, и враги. Горцы озверели, они кучами покидали строй, и все, кто был рядом, кинулись на Бертье, Увальня и тех храбрецов, что были там. Но те стали отступать, отбиваясь от наседавших врагов и продвигаясь к своему склону. К своим, под свои мушкеты и аркебузы. И именно мушкеты и аркебузы их и спасли. Пули просто выкашивали горцев. Даже аркебузная маленькая пуля с десяти шагов иной раз и пробивала броню, а уж кольчугу или стеганку так и запросто.

* * *

Враг отступил, храбрецам помогли выбраться из оврага. Бертье улыбался, он был страшен. Шлем измят, кираса пробита в двух местах, наручи измяты. Рука… Левая кисть вся синяя. Из-под шлема на переносицу вытекала кровь. На щеке багровыми точками отпечаталась кольчужная перчатка врага. А он улыбался:

— С вас пять талеров, кавалер!

— Пятьдесят, — ответил Волков, — и поделите с теми, кто был в овраге.

— Конечно, конечно, — обещал ротмистр.

Он улыбался.

Волков смотрел на него и восхищался:

— Как вы, друг мой?

— Нормально, все нормально, кавалер.

— А рука?

— Рука… — Гаэтан посмотрел на свою левую руку. — Рука, кажется… Да. Кажется, кости немого поломаны. Когда пику мне выбивали, так попали по руке. Думаю, ваш монах исправит.

— Исправит, не волнуйтесь, он хороший лекарь, а если нет, поедете в Ланн, там живет знаменитый костоправ, не помню, как его зовут. Уж он точно все исправит. Вы сможете сидеть в седле?

— Вы шутите, кавалер? — Гаэтан Бертье засмеялся.

Этот смех был немного наигранным. Волков это прекрасно чувствовал. Бертье досталось, досталось немало, просто он никогда не покажет, что ему плохо.

Волков кивнул и повернулся к Увальню.

— Александр, к вашей силе еще бы хоть чуточку умения…

— Я был плох? — спросил Увалень очень взволнованно. Видно, что мнение кавалера было для него важно.

— Нет, конечно, вы не были плохи, вы спасли ротмистра, без вас он бы не дошел до врага. Вы были великолепны Александр, но с оружием вам нужно будет еще позаниматься. Умей вы драться, вы бы были просто ужасающи.

Он разговаривал так спокойно со своими людьми, потому что дело, если честно, уже было кончено. Аркебузы и особенно мушкеты просто выкашивали горцев. От левого их фланга, того, где как раз и были стрелки, почти ничего не осталось. Здесь, у этой стороны оврага, у врага не осталось ни одного сержанта, офицеров тут тоже не было. Первый раз за всю свою жизнь кавалер наблюдал такую картину, когда непобедимые горцы без приказа и без строя, без знамен и барабанного боя начинали выходить из сражения. Просто поворачиваться и уходить. А некоторые еще при этом бросали пики. Он не мог поверить своим глазам, но это было правдой. Вскоре это позорное отступление приобрело лавинообразный характер. Теперь даже сержанты не останавливали солдат. А офицеров так и вовсе не было видно.

К нему подъехал сам фон Финк. По нему было видно, что старик и сам немного поучаствовал в деле.

— Поздравляю вас, капитан, — сказал ему кавалер, — не каждый может похвастать, что разбил горцев так, что они разбегались.

Капитан принял поздравление как должное, но ничего не сказал Волкову о том, что не подоспей он со стрелками и не рань их капитана, то дело кончилось бы совсем не так. Он подбоченился и со всей важностью, на какую был способен, ответил:

— Прикажете догонять их, кавалер?

— Нет, никуда они без лодок не денутся, сейчас нам лучше поспешить к Рене и Брюнхвальду.

Пока они разговаривали, солдаты фон Финка и стрелки спрыгивали в овраг, добивали раненых. Никаких пленных. Пусть горцы знают, что и с ними никто церемониться не будет. Заодно солдаты обшаривали карманы мертвецов и раздевали их. Доспех-то, если ты взял его на поле боя и надел на себя, у тебя уже никто не отберет. Это твоя добыча, которую не будут считать сержанты.

— Пусть все оружие тоже заберут, — сказал Волков фон Финку, глядя на эту картину.

— Я уже распорядился, — заверил его капитан.

А смелый сержант Вилли решил вылезти на южный склон оврага и поискать что-нибудь там. И его храбрость была вознаграждена.

Он нашел убитого знаменосца. Тот, как и положено столь уважаемому человеку, был в отличных доспехах, а под ним был великолепный флаг. Красный с черным медведем на задних лапах.

Эти болваны даже забыли про свой флаг, когда вытаскивали своего капитана.

Отличные доспехи, кошель знаменосца и знамя врага! В это день молодой сержант стрелков Вилли сразу для всех остальных солдат и даже сержантов стал уважаемым и состоятельным человеком.

Ах, какое же все-таки сладкое ремесло — война.

Волков перед тем, как повернуть коня на запад, еще раз заглянул в овраг. Весь он был завален раздетыми телами врагов, там было их не менее сорока. А значит, и раненых еще столько, если не вдвое больше. С райслауферами было покончено. Теперь он ехал, чтобы покончить с войсками кантона. Он торопился.

* * *

Они слышали, как бьют и бьют пушки, значит, бой еще шел, а когда они были уже близко, то к ним навстречу прискакал вестовой:

— Господин, — доложил тот, — ротмистр Брюнхвальд просил вам сказать, что горцы добрались до оврага и мнут его, он не простоит.

— А кавалеры что? — зло спросил Волков.

— Кавалеры кинулись на вражеских арбалетчиков, теперь я не знаю, где они, — просил посыльный. — Господин, поторопитесь, господин Рене не выстоит. Сомнут нас еретики.

Просить было не нужно:

— Офицеры, поторопите солдат, шире шаг. Шире! — кричал кавалер. — Вилли, Вилли, ты где?

Нагруженный трофейными доспехами, прибежал молодой сержант, таща за собой еще и знамя горцев:

— Брось ты это все, — говорил ему Волков. — Беги на помощь Рохе, Рене и Брюнхвальду.

— Нет, господин, побежать я смогу, но не брошу, ничего не брошу. Эй, ребята, на помощь ротмистру Рохе… Надобно будет пробежаться.

Он погнал стрелков вперед.

— Фон Финк, со всей возможной поспешностью… Со всей возможной… — крикнул кавалер и поскакал обгоняя стрелков.

— Не извольте волноваться, кавалер, — вслед ему кричал капитан, — бежим, бежим.

Рене не выдержал удара. Несмотря на страшные потери от пушек и арбалетов ламбрийцев, как только кавалеры ускакали гонять докучавших им арбалетчиков, колонна горцев пошла вперед. Пошла быстро. Не потеряв ни секунды, спустилась по пологому склону оврага и полезла на холм. Теперь пушки могли достать только ее хвост. А голова впилась в линии Рене.

Пики в пики, навал, хруст и ругань. Хоть и нужно было лезть вверх, горцы лезли с таким остервенением, что линии в центре стали сразу гнуться. Рене сам кинулся выправлять дело, но не выходило, сразу появилась куча раненых, пик у горцев было больше, доспех у них был лучше, да и самих их было больше. Пушки били, но рвали они только хвост колонны, а остальные упрямо лезли вверх. Хотя и им доставалось от арбалетчиков, бившим по ним почти в упор. Уже через десять минут линии Рене стали смешиваться. Сержанты надрывались, орали, били людей, но ничего сделать не могли. Горцы мяли их. Тут уже и Брюнхвальд полез, не поспеши он, так центр разорвали бы уже через несколько минут. Но он перед тем, как залезть в свалку, послал гонца к кавалеру.

И Роха тут был, орал так, что надувались жилы на горле под черной щетиной, его люди стреляли и стреляли, быстро, как только могли, но ничего не могло остановить баталию непобедимых горцев.

Брюнхвальд проклинал себя, думая, что поздно послал посыльного к кавалеру. Он уже сам был среди солдат, сам какое-то время помогал удержать этих настырных чертей в овраге. Но надежд у него не было. Карл думал только о сыне. Он наделся, что у Максимилиана хватит ума уехать, а не лезть в кашу, когда горцы продавят у Рене центр, только об этом думал старый ротмистр.

И тут у восточного склона холма запыхавшиеся от быстрой ходьбы появились стрелки. И перед ними в своем роскошном бело-голубом наряде на великолепном коне и в драгоценных доспехах ехал сам кавалер Иероним Фолькоф, господин фон Эшбахт, Защитник Веры, сам Инквизитор.

— Эшбахт! — заорал рядом с Брюнхвальдом какой-то солдат.

Так заорал, что ротмистр вздрогнул. Вздрогнул и подхватил клич, сам крикнул, что есть силы:

— Эшбахт! Ребята, держись, тут он, тут наша Длань Господня!

— Эшбахт! — понеслось над рядами.

— Эшбахт!

— Длань Господня!

— С нами, ребята, он с нами!

И стали подбегать стрелки, становиться рядом и раскуривать еле тлеющие фитили. Хлопнул первый выстрел, за ним второй.

И все вдруг переменилось.

— Эшбахт!

— Длань Господня!

А там, на западе, перестраиваясь из походной колонны в штурмовую, шел фон Финк.

— Эшбахт! — кричали солдаты, чувствуя, как железный натиск горцев начинает слабеть.

— Длань Господня! С нами он!

И вдруг барабаны врага заиграли «приставной шаг назад».

Нет, они не стали расходиться как райслауферы, но они поняли, что проиграли и стали отступать. Отступать, как положено истинным воинам, истинным горцам, не теряя строя под знаменами и барабанами. Отступать с честью.

По ним стали бить пушки, нанося страшные потери, стрелки Рохи и он сам, арбалетчики Джентиле вместе с ним самим кинулись за ними, как собаки за дичью, стали перебираться на ту строну оврага, подходить к колонне поближе, чтобы стрелять и стрелять в отступающих горцев.

— Увалень, — произнес Волков устало. — Помогите снять шлем.

Александр стал помогать ему, а как шлем был снят, кавалер снял и подшлемник, им вытер себе лицо.

К нему подошел Брюнхвальд:

— Кавалер, сегодня была лучшая битва, что я видел за всю жизнь.

Волков тяжело посмотрел на него и сказал:

— Карл, мне нужно прилечь. Вы… — он замолчал.

— Вы ранены, друг мой?

— Нет-нет, — Волков махнул рукой, — просто устал. Вы идите за ними, не давайте им остановиться, бросьте обоз, гоните их к реке… Главное — не давайте останавливаться. Там, — он указал на восток, — еще недобитые райслауферы. — Не допустите их соединения. Утопите их всех в реке, Карл.

— Я все сделаю, господин Эшбахт, — официальным тоном произнес Брюнхвальд.

Волков тяжело слез с коня, Увалень ему помогал, пошел прямо к ближайшей телеге. Там, с помощью Увальня, он влез в телегу и завалился прямо на мешки с мукой. Откуда-то пришел монах, брат Ипполит уже шел с расправленным одеялом, и как только кавалер улегся, монах накрыл его, а он все повторял:

— Александр, напомните Брюнхвальду, что бы не давал им останавливаться. Пусть гонит их до реки.

— Я напомню, кавалер, напомню, — обещал Увалень.

Примечания

1

Плохая война — война на уничтожение, как правило, происходила в боевых столкновениях между непримиримыми, взаимно ненавидящими друг друга противниками.

2

Идальго (исп. hidalgo от hijo de algo — букв. «сын кого-то») — в средневековой Испании человек, происходящий из благородной семьи и получающий свой особый статус по наследству, передававшийся только по мужской линии.

3

Кальвин Жан (фр. Jean Calvin) — французский богослов, реформатор церкви, основатель кальвинизма. Главное его сочинение — «Наставление в христианской вере».

4

Райслауферы (нем. reislaufer, reisende Krieger — путешествующие, кочующие воины) — наемная пехота.

5

Терция (исп. tercio) — тактическая единица, в европейских сражениях в XVI веке и в первой половине XVII века. В терции были представлены следующие рода войск — пикинеры, мечники и аркебузиры и/или мушкетеры. В теории в составе терции должно было находиться 3000 солдат, хотя на практике зачастую было меньше половины этого числа.

6

Картауна (фр. courtaud, нем. cartauneri) — осадное орудие калибром в 25 (полукартауна), 40–50 (картауна) и 100 фунтов (двойная картауна).

7

Кулеврина (от фр. couleuvre — «уж» и couleuvrine — «змеевидный») — артиллерийское тяжелое огнестрельное орудие; род пушки длиннее обыкновенной.

8

Годендаг (нидерл. goedendag, буквально «добрый день») — средневековое древковое оружие ударно-колющего действия: тяжёлая дубина в рост человека с расширявшимся вверху древком, окованным железом и снабжённым острым шипом.

Content

Борис Конофальский
ДЛАНЬ ГОСПОДНЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Примечания