Елена Кочешкова

Зумана

Часть первая

Наследница

1

Чаша для умывания была из тяжелого белого фарфора с мелкими синими цветами по широкому краю. Когда-то неосторожная служанка уронила ее, и на месте одного из цветов осталась лишь глубокая щербина. Рождаясь из нее, тонкая длинная трещина прочертила чашу почти до дна, но та отчего-то не раскололась. Глядя на нее, Элея всякий раз думала, что удар можно и пережить, но шрам останется навсегда…

Она поставила чашу на край постели и, промокнув тряпицу в теплом отваре из душистых трав, принялась осторожно обтирать ею сначала эти руки, столь ловкие прежде, но теперь безжизненные, точно ветви высохшего дерева, а затем — исхудавшее лицо с глубокими темными кругами у глаз. Такое родное, такое до боли знакомое… За минувший месяц она изучила каждую его черточку, каждую линию.

«Мой шут… мой Патрик…»

Он был здесь, но его все равно, что не было.

Никто не неволил Элею приходить в эту комнату, просто ей хотелось находиться рядом с человеком, который был так дорог… делать для него хоть что-то, пусть даже эти действия не имели большого смысла. Обычно за шутом ухаживала служанка Ваэльи — мыла, убирала, проветривала комнату, поила живительными настоями. Она словно излучала доброту, эта матушка Кера, ее забота могла отогнать любой недуг. Но шут не был болен. Ни один лекарь в мире не сумел бы исцелить его, ибо тело господина Патрика осталось невредимым — но дух покинул его…

Элея отложила тряпицу и тихо вздохнула. Да, она бывала здесь часто. Слишком часто. Давно могла бы с закрытыми глазами найти все в этой небольшой светлой комнате, расположенной на втором этаже особняка. Привыкла к ее особенным, не похожим на другие, звукам — шелесту ветвей за окном, вздохам огня в камине, тишине… такой безнадежной тишине. Привыкла к ее запахам бесконечных отваров и лекарств. Вот и сейчас тоже… мята, ромашка, шалфей… Отгоняя дыхание болезни, комнату наполнил тонкий аромат трав, исходящий от чаши для умывания. Жаль… сам Пат не чувствовал его.

Ваэлья полагала, шут переступил ту грань, что всегда отделяет настоящих магов от потери разума. Дар, которым он пользовался, поглотил его самого без остатка. Со слов наставницы Элея знала, что такое случается, когда маг теряет над собой контроль и более не способен сопротивляться божественному зову того источника, из которого черпал энергию. Иные способны вернуться обратно, если поток силы увлек их не слишком далеко. Или с помощью другого человека, наделенного Даром. Только Пат к Ваэлье попал слишком поздно. Его душа оставалась привязана к телу тончайшей ниточкой, но была недосягаема.

Ни живой, ни мертвый…

Непонятная сила отбросила его на такую глубину, с которой нет возврата.

Почти нет.

Элея зажмурилась, пытаясь отогнать очередной приступ боли, которая всегда теперь жила в ее душе, порой затихая, а потом вновь вспыхивая. Несколько минут принцесса просто сидела, спрятав лицо в ладонях. Она не плакала. Не пристало наследнице плакать. К тому же… кончились давно все слезы, осталась только пустота. И у этой пустоты не было границ.

Когда она узнала о беде, постигшей шута, Элею захлестнуло такое чувство потери, подобное которому она испытала лишь однажды — при смерти матери. Ни измена Руальда, ни ожидание его казни, ни угроза на всю жизнь оказаться в монастырском заточении не повергали принцессу Белого трона в столь безысходное отчаяние.

С улицы донесся дребезг колес и цокот копыт. Элея, вздохнув, поднялась с края постели. Она подоткнула цветное лоскутное одеяло и, стиснув губы, мгновенно заставила себя преобразиться в наследницу. Осеннее солнце еще стояло высоко, и Ваэлья не ждала гостей в этот час, а значит приехали за дочерью короля, хотя та велела кучеру вернуться только после ужина.

Догадка оказалась верна: вскоре легкий стук в дверь нарушил безмолвие этой комнаты.

— Ваше Высочество, за вами посыльный от короля, — голос служанки был приглушен плотно закрытой створкой.

«Что там могло случиться?..» — Элея встревожено оправила свое длинное темно-синее платье, бросила взгляд на зеркало, проверяя все ли в порядке, а потом решительно открыла дверь. Выходя, она не обернулась, хотя больше всего хотела именно этого. Детское чудачество… ей всякий раз казалось, что Пат может вдруг очнуться, когда никто не видит…

— В чем дело, матушка? — спросила она Ваэлью, стремительно спускаясь по широкой деревянной лестнице в гостиную.

— Не знаю, — наставница сидела у окна с книгой, она вовсе не выглядела обеспокоенной. — Мне не доложили. Посыльный только сказал, что король желает видеть тебя.

— Как странно… — бормотала Элея, спешно набрасывая теплую меховую накидку. — Отец не устраивает суеты из-за пустяков. Он же знает, я не люблю, когда меня тревожат в твоем доме…

— Не волнуйся, — заложив книгу пальцем, Ваэлья улыбнулась ободряюще. — Я не думаю, что это дурные вести.

Как всегда, она не ошиблась.

Суету, собственно, поднял вовсе не отец. Просто в Брингалин прибыл дядя Элеи, который жил на Солере, соседнем острове. Граф Риварн был человеком жизнелюбивым, шумным и очень толстым — не всякая лошадь унесет. Элея любила его и всегда с радостью ждала в гости, а дядя, едва прибыв, неизменно первым делом желал видеть дорогую племянницу. Ему не терпелось вручить ей какой-нибудь удивительный подарок из числа тех, которые действительно запоминаются надолго.

Но на сей раз Элее пришлось собрать в кулак все свое обаяние и дружелюбие, чтобы дядя не почувствовал того равнодушия, которое на самом деле владело ею. Хотя, может статься, это было даже не равнодушие… может, просто принцесса разучилась чувствовать…

Но, так или иначе, а семейный ужин она высидела вполне достойно: живо поддерживала беседу, улыбалась, даже шутила… И радовалась, что неяркий свет от камина и высоких канделябров на столе скрывает печаль, затаившуюся в глубине ее глаз.

А дурные вести и в самом деле приходят иначе, она знала это.

Когда ужин с дядюшкой подошел к концу, когда песни и шутки остались в трапезной, которую Элея наконец покинула, она вдруг так отчетливо вспомнила, как именно беда постучалась в двери…

В тот день она, по обыкновению, рано проснулась и вышла в сад, когда солнце только-только поднималось над морем. Этот сад был значительно скромней того, что тешил взоры обитателей Солнечного Чертога. Но Элея любила его ничуть не меньше, а может статься, и больше… В нем была своя тайна, свое неповторимое очарование. Особенно осенью…

Медленно ступая по ковру опавших листьев, она любовалась их ажурным разноцветным узором и радовалась последнему теплу. Но была к этой радости примешана немалая доля печали: минуло уже более полугода, с того момента, когда Элея последний раз видела своего шута… И ни единой весточки — ни письмом, ни на словах. От осведомителей из Золотой она знала, что оклеветанный в убийстве принца, Пат подался в бега. И исчез. Никто не ведал, где он. Элея молилась о том, чтобы ее люди нашли шута раньше королевских сыскарей, но того словно демоны покрали.

Разлука была тяжелым испытанием, но еще хуже оказалась тревога об этом непутевом чудаке… Элея знала его достаточно хорошо и с трудом представляла, как избалованный дворцовой жизнью господин Патрик сумеет выжить за пределами чертога. Если только прибившись к каким-нибудь артистам, таким же сумасбродам не от мира сего… Но и все попытки найти его среди бродячих комедиантов ни чем не увенчались. Иногда Элее казалось, что он сам вот-вот объявится на Островах. Просто приплывет однажды утром на каком-нибудь торговом коге и заявится к ней в Брингалин как ни в чем не бывало…

Увы, мечты оставались мечтами, а наяву принцессу Белых Островов поджидали тревоги, да бесконечная грусть. И только годами отточенное умение скрывать свои чувства позволяло хранить это в тайне ото всех. Глядя на Элею, ее подданные, как обычно, видели сдержанную и, аж скулы сводит, до чего хладнокровную наследницу престола.

Поднимая с земли багряные листья черемухи, Элея подумала о том, как далеки на самом деле от реальности представления людей об истинной сущности друг друга. Быть может, и сама она ошибалась, привыкши видеть Патрика беззащитным мальчиком. Ей хотелось в это верить…

Слуга отца нашел ее у фонтана. И так-то не слишком улыбчивый, он выглядел еще более хмурым, чем обычно: просьба немедленно прийти в кабинет Его Величества прозвучала из уст верного Тайрила как грозный удар колокола. Невнятное чувство тревоги опалило горячей волной, заставив принцессу внезапно оступиться на ровной тропинке.

Давиан встретил дочь с печалью в глазах и узким длинным свитком, какие обычно доставляют птицы-вестники.

— Что случилось, отец? — предчувствие беды из колокольного боя превратилось в грозовые раскаты.

— Сядь, милая, — Давиан указал на высокое деревянное кресло у открытого окна, и Элея послушно опустилась на мягкое сиденье, пытаясь успокоить дыхание, которое внезапно стало слишком частым. Некоторое время отец молчал, просто смотрел вдаль, словно хотел увидеть что-то в темных переливах волн или в полете чаек над скалами. Легкий бриз шевелил его пшеничные волосы, точно играл с ними, а солнце беззаботно рассыпало искры по драгоценным камням на тонком обруче непарадной короны… но лицо короля оставалось суровым. — Дурные вести принесла нам птица, — промолвил он наконец, обернувшись к дочери, — печальные вести из Закатного Края, — короткая пауза, похожая на вечность… — Королева Нар мертва. Наследник Руальда, скорее всего, тоже.

«О боги, — глупая радость взметнулась в душе Элеи, — неужели вся беда лишь в том, что ведьма, лишившая меня мужа и трона, отчего-то покинула сей бренный мир?»

Нет, она никогда не желала зла этой маленькой воровке — мстительность была чужда принцессе Белых Островов — но и оплакивать соперницу не собиралась. Впрочем, Элея испытала неподдельную жалость к Руальду: что бы там ни было, а колдунью свою он любил по-настоящему…

И ребенка ждал, как высшего чуда в жизни…

А для государства, конечно же, очень скверно потерять наследника.

— Отец, но что значит «скорее всего»? — она была сбита с толку. — Срок рождения этого младенца еще не настал, верно ведь? Я не понимаю. Если погибла мать, ребенок очевидно должен был разделить ее участь…

Давиан сумрачно кивнул и снова устремил взгляд за горизонт. Он стоял, тяжело опершись о подоконник, и на широких его ладонях, покрытых россыпью веснушек, отчетливо проступили темные жилы.

— Это очень странная история, которую не только ты — никто не может понять до конца. Я расскажу по порядку… Как тебе известно, все минувшее лето Руальд со своей женой провел за городом. Лебединый дворец — место тихое, почти глухое… Да ты сама не раз там бывала, лучше меня знаешь… В тот день король отправился на охоту. Когда он покидал усадьбу, его жена прогуливалась по саду в обществе своих слуг, была радостна и полна жизни. Но не успел Руальд загнать оленя, как ему сообщили, что королева пропала. Нашли ее быстро, в тот же день… Говорят, Руальд едва не лишился остатков своего разума, когда увидел, что стало с его колдуньей. Королева Нар разбилась, упав со стены старого храма. Ее тело было совершенно изломано, и для всех остается загадкой, как ей удалось разрешиться от своего бремени, но… Чрево погибшей оказалось пусто, а ребенок пропал. Что именно произошло и по чьей вине — никто не знает.

Давиан замолчал, но Элея понимала — он сказал не все, и частые удары ее сердца горячо отдавались в висках. С тяжелым вздохом король отошел от окна, и сразу же погасли брызги солнца на золотом обруче, без прикрас оставив горечь в глубоких складках у глаз, в бровях, сведенных к переносице, в плотно сомкнутых губах, которые никак не решались произнести то, что она откуда-то и так уже знала…

— Там же, в лесу рядом с храмом, нашли беглого преступника… придворного шута, — Давиан подошел к ней и, крепко взяв за плечи, посмотрел прямо в глаза. — Элея… прости… твоего Патрика больше нет.

Нет…

Нет?

Ветер по-прежнему шелестел за окном, кричали над морем чайки, где-то в соседних комнатах негромко переговаривались служанки. Элея слышала все — каждый звук, каждый удар своего сердца. Но слова отца не доходили до ее сознания.

— Элея… — Давиан обнял ее и бережно прижал к своей груди, как будто это могло помочь спрятаться от беды… Милый отец, он знал, все знал… Он понимал, какой кромешный мрак породили в ее душе эти слова. — Дворцовый лекарь из Золотой сказал, что твоего шута сразил колдун. Очень сильный колдун. И удар был направлен не на тело, а на разум. Это похоже на какое-то сильное проклятье или просто злые чары. Внешне он невредим, но… эта оболочка пуста…

— Отец… — она схватила его за руку, вспыхнув надеждой. — Но он жив? Жив?!

— Дитя мое… — Давиан глубоко вздохнул, — лучше бы он умер. То, что случилось с Патриком — ужасно. Это хуже смерти, ибо без души тело его — лишь пустой сосуд. Все лекари и ведуны, которых сумел отыскать Руальд, говорили ему лишь одно — надежды нет. А твой бывший супруг все надеется на чудо… Кроме его шута некому рассказать, что там случилось на самом деле. Да только глупо это… глупо ждать невозможного. Всего гуманней было бы просто перестать поддерживать жизнь в его теле. Я не понимаю, почему так не сделали до сих пор.

О, этот холодный расчет Белых королей… Мудрые речи отца показались ей нестерпимы как никогда! Элея оттолкнула его и бросилась прочь из кабинета. Не видя перед собой дороги, задыхаясь от слез, бежала так, будто могла обогнать время… повернуть его вспять. И даже мысль о том, что поданные увидят ее в столь неподобающе виде, не останавливала.

Всю ночь Элея провела без сна, глухо рыдая в подушку. Быть может, впервые позволив себе не сдерживать боль, как это положено дочери короля. Но на утро пришла к отцу, надев привычную с детства маску каменного хладнокровия. Она желала знать лишь одно — что будет с телом человека, которому она обязана жизнью и свободой.

— Не знаю, дочь моя, — сухо ответил ей Давиан, не отводя взора от каких-то мудреных документов со множеством таблиц и чисел. — Наши осведомители не сочли эту информацию важной.

Элея прекрасно поняла посыл короля: ей тоже не следовало занимать свой ум подобными вопросами. Наследницу не должны волновать чужеземные шуты. Но в этот момент ей было глубоко безразлично мнение отца. Да чье угодно мнение…

— Так узнай, пожалуйста, — ответила Элея столь же коротко и дождалась, пока отец взглянул на нее из-под хмурых бровей. Взгляды их скрестились, едва ли не вспыхнув искрами. Король сокрушенно покачал головой:

— Хорошо, — он тяжело вздохнул, всем своим видом давая понять, как глубоко печалит его упрямство дочери, и снова уткнулся в свои замысловатые свитки. Словно она и не стояла рядом.

Через несколько дней Давиан вызвал Элею к себе и предоставил возможность лично пообщаться с прибывшим пару часов назад осведомителем. Сам он вновь сидел, углубившись в бумаги и отчеты, делая вид, что этот разговор не имеет к нему никакого отношения.

Как и все люди своей профессии, мужчина, ожидавший Элею в королевском кабинете, показался ей удивительно неприметным: весь от сапог до выражения лица он был скучен и сер, хотя при ближайшем рассмотрении, наверняка, открылся бы умным собеседником. Такова уж была его работа… Завидев Элею, осведомитель витиевато, как это принято в Закатном Крае, раскланялся и, приложив руку к сердцу, изрек:

— Смею ли я получить несколько минут внимания Вашего Высочества? — темные волосы, темный костюм, тихий голос… такого и в самом деле никогда не выделишь из толпы.

— Сколько пустых слов… — соглядатай почему то раздражал Элею, а от излишеств этикета она устала еще сидя подле Руальда в Золотой. — Вас затем и пригласили, чтобы вы рассказывали, — она смерила осведомителя бесстрастным холодным взором. — Я слушаю.

— Ваша Светлость изволили знать, какая судьба постигла придворного шута короля Руальда, — мужчина вздохнул, вероятно, на ходу пытаясь подстроиться под манеру общения, принятую на Островах. — Увы, доля его незавидна. Господин Патрик сейчас пребывает в храмовой лечебнице при дворце. Однако, по словам лекарей, нет никакой надежды, что он оправится. Король пытался вернуть господина шута к жизни… золота извел немерено… Но безуспешно. Все лекари и ведуны, которых ему удалось найти, признавали свою полнейшую некомпетентность в данном вопросе. Они не только не способны предпринять какие-либо действия, но даже не в силах понять, что именно произошло с господином Патриком. Причина, повергшая его в нынешнее состояние, по-прежнему не установлена. Осмелюсь только добавить… ведуны все как один сошлись во мнении, будто удар этот придворному шуту нанес настоящий маг. Из тех, которые якобы сохранили знания древних. И многие склонны считать это делом рук покойной королевы, ибо больше некому. Что касается обвинений в убийстве принца и приговора, то все это король Руальд аннулировал. После смерти жены Его Величество будто ото сна очнулся, к нему вернулась прежняя способность мыслить разумно… Он уже пересмотрел многие свои решения, принятые в период… — осведомитель на миг замялся, — после расставания с вами. В том числе, проанализировал все улики с доносами и пришел к выводу, что его шут был намеренно оклеветан. Ваше Высочество… — низкий поклон обозначил конец доклада. Осведомитель все сказал и замер в ожидании вопросов. Элея на миг прикрыла глаза.

«Ваше Величество, а знаете, чем отличается королевский двор от птичьего? — серые глаза дерзко сверкнули из-под хвостатой шапки, веселый смех рассыпался, вторя нежному звону бубенчиков. — На птичьем только одного не достает — меня!»

Патрик…

— Что Руальд намерен делать с ним? — спросила она, скручивая в узел невыносимую боль.

— По нашим сведениям ничего, — осведомитель не заметил, как наследница сжала пальцы, скрытые пышным кружевом рукавов. Он говорил спокойно, и в голосе его не было ни сочувствия, ни сожаления. — Все возможные способы спасти господина Патрика уже испробованы. Надежды и в самом деле больше нет. Всего верней, это скоро признает даже король, и тогда тело шута отправят в какой-нибудь дальний монастырь, где служители богов позаботятся о последних днях этого человека.

«Последних днях… Много ли их останется? Он никому не нужен там. Никто не проследит за теплом в комнате, за чистотой постели… — Элея больше не смотрела на стоявшего перед ней человека. Мысли ее лихорадочно метались. — Но ведь его еще можно спасти, я чувствую это! Матушка Ваэлья наверняка способна вернуть… Ее дар силен, она должна хотя бы попытаться!»

— Отец…

— Нет! — Давиан сердито махнул рукой, отсылая осведомителя. Едва лишь тот покинул кабинет, король ударил ладонью по столу так, что дрогнул тяжелый чернильный прибор. — Нет, Элея! Не проси. Это дважды глупость. Нелепейшее безумие, которого я от тебя не потерплю! Его никто не смог вернуть там, и ты ничего не изменишь здесь. Бесплодные надежды лишь сведут тебя с ума. Нет и еще раз нет!

— Да! — в ее голосе звенела не просьба — ультиматум. Элея с трудом сглотнула, в горле у нее пересохло, лицо застыло, точно его сковал лед, только глаза горели яростным огнем. Она уже приняла решение. И никто не мог его изменить.

2

Когда прибыл корабль из Золотой, ей достало и выдержки, и благоразумия не появляться на пристани. Все заботы были поручены стороннему человеку, который сопровождал шута от самого Закатного Края. У причала его встретил слуга Ваэльи: без лишней огласки, тихо забрал бесчувственное тело господина, и, погрузив в свой экипаж, отвез к дому ведуньи. Таково было решение Элеи — после недолгих размышлений она поняла, что лучше, чем у наставницы, Патрику не будет нигде.

Корабль прибыл вечером, и встретиться со своим шутом ей удалось только поутру, после бесконечной бессонной ночи.

Еще в гостиной Ваэлья предупредила Элею, что выглядит Пат, мягко говоря, не очень… Но когда принцесса увидела его, она не сдержала отчаянного возгласа:

— О боги! Что они делали с ним? — Элея во все глаза смотрела на того, кто еще совсем недавно был «страсть до чего хорошеньким» ловким акробатом… — Матушка, что же эти изверги с ним делали?!

— Успокойся, — Ваэлья мягко привлекла ее к себе, — успокойся. Это не страшно. Это просто корень черницы. Его используют, когда не хотят тратить время на уход за безнадежным больным. Черница поддерживает жизнь в теле, но, в отличие от нормальной пищи, не дает ему сил. Сама понимаешь, поить больного таким отваром гораздо проще, чем кормить его и выносить бесконечные горшки…

— Патрик… — Элея с трудом заставила себя успокоиться и, обойдя наставницу, медленно опустилась на колени перед кроватью. Укрытый цветным одеялом, так похожим на его обычные наряды, шут выглядел почти ребенком, походил на истаявшую свечу… Ничего не осталось от того сильного молодого мужчины, каким он был еще совсем недавно. И вряд ли фрейлины из Чертога польстились бы теперь на своего любимчика. Едва ли хоть одной из них пришла в голову идея навестить бывшего похитителя сердец, с которым случилась такая беда…

«Должно быть, ты долго жил в том лесу, перед тем, как случилось несчастье, — Элея вглядывалась в любимое лицо, пытаясь рассмотреть в нем следы минувших дней, всех тех долгих дней, что он провел вдали от нее. Прочесть историю скитаний и встреч, случившихся вдали от Золотой… Летний загар поблек, но шут все равно был гораздо смуглей обычного, а волосы его выгорели на солнце, став почти белыми. — Наверное, ты был удивительно красив тогда… еще месяц назад…»

Но корень черницы не знал жалости… Сердце Элеи замирало от боли при виде этого истощенного тела, которое — что ужасней всего — больше не было вместилищем удивительной личности.

Какой-то отстраненной частью сознания, все еще позволяющей трезво мыслить и оставаться наследницей престола, она отметила, что Ваэлья тихо вышла из комнаты. Услышала, как с тихим стуком закрылась дверь. И тогда, не в силах более сдерживать себя, Элея дотронулась до руки, безжизненно лежавшей поверх лоскутного одеяла. Горячие, мокрые от слез пальцы принцессы сплелись с холодными пальцами шута… Впервые она видела их столь близко, могла рассмотреть без утайки. Такие длинные и тонкие, никогда не знавшие прикосновения стали… Какими сильными они были, как ловко подбрасывали разноцветные шары… Элея и не догадывалась, что прикосновение к этой ладони — обычной человеческой ладони! — может вызвать такой неудержимый приступ нежности. С головой опрокидываясь в это чувство, она поднесла его руку к своей щеке, коснулась губами…

Лишенная жизни, пустая плоть.

— Патрик… — нет, он не слышал ее. Как не слышал и ни одного из тех лекарей, что пытались вернуть придворного шута к жизни. — Вернись… Ну пожалуйста… прошу тебя… Пат…

В тот вечер она была почти уверена — все как-нибудь наладится. Ее шут непременно придет в себя, исцелится от этого пугающего недуга. Ведь теперь он здесь, и мудрая наставница наверняка отыщет способ помочь ему. Но уже на следующий день, когда, окрыленная надеждой, Элея вновь примчалась к ведунье, та еще у порога вручила принцессе кружку с настоем валерианы, а потом тихо коротко объяснила, почему она не в силах сделать хоть что-нибудь для своего любимого ученика. Казалось, за минувшую ночь Ваэлья постарела на несколько лет, голос ее звучал спокойно и безжизненно.

«Он слишком далеко, — промолвила наставница, пряча скорбь за чуть прикрытыми ресницами. — Я не в силах последовать за ним. Здесь нужен маг такого же уровня, как сам Патрик, только во много крат опытней. Маг, который справится с Потоком, унесшим нашего мальчика. За всю свою жизнь я не встречала таких… Впрочем, мир велик — может статься где-то он и есть, этот маг… Где-то есть…»

Им оставалось только верить и ждать, рассылая с каждым заезжим купцом призыв помочь, откликнуться… Однако время шло — ничего не менялось, и пучина беспросветного отчаяния затягивала все глубже и глубже… Жизнь стала серой, точно дождь за окном, плоской и бессмысленной, как старый рисунок в забытой книге. Элея знала, что не имеет права на уныние, вот только ничего не могла с собой поделать. Во дворце она по-прежнему оставалась бесстрастной наследницей, но сердце ее теперь всегда было исполнено печали. И эта глухая непроходящая боль становилась особенно острой, стоило лишь приехать к наставнице и переступить порог безмолвной комнаты, где только пылинки нарушали покой, кружась в свете осенних лучей. Да еще порой вздыхала матушка Кера, приходя с очередным живительным отваром, который только-то и мог, что поддерживать жизнь в пустом сосуде…

Король сперва молча терпел эти ее визиты к ведунье. Лишь хмурил брови, видя, как Элея покидает замок в своем неприметном городском плаще. Однако вскоре он понял, что такие поездки уже вошли у дочери в привычку и отнюдь не подразумевают каких-либо полезных уроков. После этого все их с отцом беседы стали сводиться к одному — король требовал от Элеи оставить бессмысленные надежды и смириться.

Позволить прощальникам забрать шута.

Прощальники… Они добровольно принимали ношу, которая иногда казалась непосильной обычным людям.

Забирали мертвых.

Мертвых или тех, кого уже нельзя было спасти. Забирали, чтобы вернуть тела земле, даровавшей жизнь всему сущему…

Нет… Элея не могла допустить даже мысли о таком расставании.

«Нужно просто набраться терпения и ждать, — пыталась успокоить она себя. — Однажды призыв, переданный с купцами, обязательно дойдет до настоящего мага. Вот минует сезон штормов, и этот зов о помощи приведет на Острова человека, который сумеет вернуть шута…»

Ваэлья, в отличие от отца, ни разу не попыталась упрекнуть Элею. Она понимала — слова пусты. Она понимала — другого такого Патрика больше не будет. Не будет этих ясных глаз, которые, не смотря на все невзгоды, сохраняли детскую чистоту. Не будет летающих яблок и восхитительно смешных выдумок. Да что там… не будет больше мага, отмеченного богами, рожденного сделать этот мир лучше…

Элея знала — всю боль того глубокого раскола, что прошел через душу ее ученицы, Ваэлья ощущала как свою собственную. Они были точно две странницы, потерявшие свою дорогу. И оставалось им только одно — держаться друг за друга, чтобы не свалиться в пропасть.

Хуже всего оказалось притворство.

Дядя Риварн, по обыкновению, не спешил возвращаться на свой остров, предпочитая наслаждаться королевским гостеприимством, и Элее стоило больших трудов выносить его неизменное веселье… Одно дело просто не выдавать своей печали, и совсем другое — каждодневно изображать на лице радость. Она стала избегать совместных трапез и все чаще надолго уезжала к наставнице.

Впрочем, проблема заключалась не только в дяде: гораздо хуже оказался его «подарок»… Граф Риварн никогда не отступал от своих привычек, и на сей раз он решил подарить принцессе… менестреля. Это был очаровательный юноша, ясноглазый, с голосом чистым, как весенний ручей… Он виртуозно играл на лютне и знал бессчетное количество романтических баллад и сказаний. Дядин Тьеро приводил в восторг всех дам от фрейлин до служанок. Всех, кроме Элеи, которая ни на миг не усомнилась, что за этим «подарком» стоит Совет во главе с ее отцом. Ах, наследнице нравятся артисты?.. Что ж, давайте доставим ей такое удовольствие!

Глупцы… они всерьез полагали, будто эта грубая подмена способна восполнить утрату.

Элея распорядилась, чтобы менестреля устроили со всеми удобствами. Дали ему слугу, место за столом и хорошую, теплую комнату. Как можно дальше от ее собственных покоев. Парень, конечно, искренне старался угодить наследнице трона, но откуда ему было знать, что для принцессы существует только один голос… самый ласковый и добрый…

Когда миновал почти месяц со дня появления шута в Тауре, дядя, наконец, покинул Брингалин. И сразу же в королевском доме стало тихо, словно жизни убавилось вполовину. Трапезы больше не напоминали состязание на лучшую шутку, а бедняга Тьеро, лишившись покровителя, совсем перестал понимать, кому он нужен в этом большом замке. Прежде он привык быть любимчиком и баловнем у своих хозяев, теперь же оказался настолько предоставлен самому себе, что даже внимание фрейлин не радовало менестреля. Фрейлины — это ведь не госпожа… которая оставалась ледяной и неприступной, словно ни одна песня в мире не могла тронуть ее сердце. Да и то сказать… разве это придворная жизнь? Ни вам пышных приемов, ни турниров… Что поделать — Брингалин никогда не был средоточием праздного веселья: Давиан уже много лет как охладел к этим расточительным светским забавам, а Элея после возвращения из Золотой вовсе не имела к ним склонности…

Пожалуй, именно менестрелев удрученный вид стал последней каплей в тот день, когда терпению Давиана все-таки настал конец. Тьеро как раз сидел под дверью личной королевской столовой и настраивал свою лютню. Наверное, он надеялся скрасить господскую трапезу, но Элея лишь церемонно кивнула в ответ на его «доброе утро!», и менестрель сразу же потух взором. Что не укрылось от короля. Во время тягостно-молчаливого завтрака с дочерью он некоторое время хмуро глядел, как вяло она взбалтывает ложкой свою кашу, а потом со всей силы шарахнул кулаком по столу, даже стоявший у него за спиной Тайрил невольно вздрогнул:

— Хватит! Хватит, Элея! Пора положить конец этому позору! Скоро уже и пастухи на Литто будут знать о том, что наследница престола сменяла служение своему народу на бессмысленную скорбь по безродному чужаку! Остановись! Опомнись! Ты — будущая королева! Мать тысяч детей! Твоя жизнь не принадлежит тебе, и ты это знаешь! Как ты могла забыть все, чему учили тебя столько лет?! Ни один мужчина в мире не стоит такой жертвы, будь он даже королем! — под руку Давиану попалось сваренное вкрутую яйцо, и он в гневе стиснул его так, что на скатерть посыпалось мелкое белое крошево. — Элея, Совет Мудрых в тревоге — они не слепые и не глухие! Корону не может наследовать тот, чей разум помрачен горем.

«Мне не нужна ваша корона», — хотелось крикнуть ей, но Элея проглотила постыдные слова и лишь низко склонила голову, пытаясь спрятать слезы. Отец был прав. Подозрения Совета — это уже действительно серьезный довод.

Ее жизнь никогда не принадлежала ей.

И прежде дочери короля даже в голову не приходило перечить судьбе: она с молоком матери впитала, что долг рожденного для трона — забота о своем народе. Элея рано осознала всю величину ответственности, скрытую за титулом. И когда возникла необходимость, безропотно пошла замуж за Руальда, которого видела лишь единожды — на портрете. Она знала — это ее долг. Боги, какой смешной наивной девочкой была она тогда! Не познавшей еще ни боли, ни страсти… Ни иссушающей тоски, что порождает невозможность быть рядом с тем, кого так жаждет душа. И как же все разом переменилось, едва только она покинула родной дом… Призрачные понятия, взятые из книжек и рассказов подруг, вдруг обернулись живыми чувствами. И когда они с невероятной силой опалили маленькую снежную принцессу, Элея поняла, что такое на самом деле чувство долга — что такое невозможность выпустить это пламя наружу, медленно сгорая от него внутри…

Она почти не умела лицемерить, поэтому обманывать приходилось в первую очередь себя. Это себе, а не окружающим королева Элея внушала, будто на дух не переносит двуличного шута со всеми его уловками и ужимками. Себе ежедневно доказывала, что Руальд — лучший мужчина в мире. Самый умный, самый храбрый, самый добрый и внимательный. Пока, наконец, и вправду не поверила. Пока не привыкла если уж не любить в полной мере, то хотя бы ценить и уважать своего мужа. Видят боги, не так это было и трудно… Руальд обладал почти всеми чертами характера, которые делают мужчину — мужчиной, короля — королем. Грех ей было жаловаться… Только вот сердце обманывать оказалось так же глупо, как и мудрую наставницу, которая всегда видела ее насквозь. Сердце не знало правил этикета и законов притворства. Каждый раз, когда Элее казалось, что она, наконец, избавилась от непозволительного чувства, случалось одно и тоже — сны… Красочные и удивительно живые, они являлись по ночам незваными гостями и в клочья разрывали наивную убежденность королевы, что она сумела-таки погасить этот потаенный огонь…

О, сколько нежности было в тех снах, сколько страсти и свободы… Она просыпалась — как будто падала с небес на землю. Лежала с закрытыми глазами, каждой частичкой своей души впитывая волшебство невозможного, несбыточного счастья. Спеша запомнить то, чего не будет никогда.

Эти сны были счастьем и наказанием, ибо после них Элея вновь со всей ясностью осознавала, чего на самом деле жаждет ее душа. Душа не королевы, но женщины…

— Что же мне делать, папа? — справившись, наконец, с постыдными слезами, загнав их обратно, она подняла глаза на отца, ища его поддержки. Элея и в самом деле не видела ответа на этот вопрос, ожидание изводило ее хуже любого недуга. Она так нуждалась в мудрости своего короля… Но Давиан был суров:

— Ты знаешь — что, — он сердито стряхнул остатки яйца с ладони и вытер ее салфеткой. — Одно твое слово — и прощальники заберут его сегодня же.

Одно лишь слово…

Одно слово — и больше не будет этих бессонных ночей, бесплодных надежд…

Ничего не будет.

Ее шута не будет.

Элея молча встала из-за стола и вышла, не взглянув более на отца. Да, возможно, он был прав, возможно, ей давно следовало отказаться от веры в чудо. Но сказать это единственное слово было выше ее сил.

За спиной у нее молчаливый Тайрил принялся собирать со стола приборы. Он служил Давиану уже почти тридцать лет и за это время ни разу не позволил личным беседам членов королевской семьи стать всеобщим достоянием. Отец Элеи доверял ему, как Руальд Патрику…

«Я больше никогда не смогу стать королевой, — думала она, медленно, точно слепая старуха, бредя в свои покои. — Я должна отречься от трона. Это будет честно… Бедный мой отец, любимый мой отец… Прости меня, прости…»

Позже Элея долго стояла у высоких перил каменного балкона, смотрела на море и в тысячный раз пыталась представить себе, как прощальники входят в дом Ваэльи, без усилий поднимают легкое тело и, завернув в белый саван, выносят прочь. Они не позволят следовать за повозкой, это запрещено. Ей останется только стоять в проеме двери — так чтобы никто не узнал принцессу за сумеречной вуалью вечернего полумрака — и смотреть им вослед.

Нет.

Нет. Нет. Нет!

Покуда у ее шута оставался хоть призрачный шанс вернуться, она не могла позволить прощальникам забрать его.

3

Поздно вечером, когда Элея уже расплела косу, вежливый стук в дверь отвлек ее от созерцания своего бледного лица в слишком уж правдивом зеркале.

Она со вздохом встала и, пройдя через всю комнату, отворила высокую створку, ожидая увидеть одну из своих служанок. Они как раз вышли, чтобы принести горячей воды для вечернего умывания и теплого молока с кухни.

На пороге стоял отец…

И был он вовсе не таков, как утром. Давиан будто снял ту невидимую корону, которая неизменно покоилась на его царственной голове. Элея робко отступила, пропуская его внутрь.

— Прости, я тревожу тебя столь поздно… — отец прошел в комнату и остановился у камина. — Сердце мое не в силах выносить твою печаль, дитя мое. Ты можешь прятать ее как угодно глубоко. Но я-то прекрасно знаю, что на самом деле с тобой происходит. Весь день я думал об этом… — Элея видела, как нелегко королю говорить. Он думал об этом не весь день, а гораздо дольше. С того самого часа, когда птица принесла горестные вести из Золотой. — Я… вспоминал твою мать, Элея. Пытался представить себе, как бы я поступил, случись с ней такая же беда, как и с Патриком… Это… жестокий выбор, — отец глубоко вздохнул и по привычке потянулся за трубкой, но вспомнил, что сидит не у себя в кабинете — рука его совершила какое-то странное движение и легла на край каминной полки.

Элея молчала. Сама она неоднократно утешала себя малодушной мыслью, мол, будь на месте шута королева Таэна, речи велись бы совсем другие… О том, как сильно любил Давиан свою жену, знали все. Но Патрик не был супругом принцессы Элеи. Он не был даже ее подданным. Просто пришлый шут. Да, герой, но… по сути — никто.

— Папа…

Король протянул к ней руки, и Элея шагнула ему навстречу, прижалась к старому темному камзолу, пропахшему табаком и дымом. Совсем как в детстве, когда объятия отца казались спасением от любых бед. — Я чувствую себя такой беспомощной, такой глупой… недостойной своего титула. Мое сердце словно проткнули раскаленной иглой… — она не видела больше смысла скрывать это… Но и выразить словами все, происходившее в душе, было невозможно. Может быть, именно поэтому Элея вдруг сказала то, чего говорить не собиралась и не должна была: — Отец… Патрик ведь наделен Даром. Он — маг… истинный маг. Не ведун, не лекарь-самоучка… Он — маг от рождения, отмеченный богами… — и зажмурилась, испугавшись того, что произнесла. Ваэлья строго-настрого запретила открывать тайну шута кому-либо. Хотя теперь-то… какая уже разница?

— Мда… — Давиан глубоко вздохнул, качнув головой. Он отошел к камину и все-таки достал свою трубку. Не разжигая, закусил короткий темный мундштук и какое-то время молча терзал его в зубах, а потом воскликнул с досадой: — Ах, демоны! Ну как же так?! Я должен был догадаться. Должен был! Эти волосы, эти чудачества на грани безумия, — Элея с удивлением отметила, как много королю, оказывается, известно. Даже про цвет волос.

— Тогда, зимой… Патрик… он не просто так вернулся в Закатный Край, — Элея решила, что теперь уже терять нечего и можно рассказать все без утайки. — Он хотел снять проклятие с Руальда. И он ведь это сделал, отец!.. Все говорят: «Руальд прозрел, Руальд опомнился!»… Никто только не знает, от чего… — она не смотрела на отца, охваченная своими чувствами. — Наверное, ты слышал, что маги — настоящие маги, не такие, как наш Тирой — они всегда должны свою силу… удерживать, ограничивать. Иначе их может «унести». И Пат… Это не колдовство, папа, не злые чары, не проклятье. Ваэлья сказала, кто-то просто толкнул его в магический поток, слишком сильный для него. Она, как и все, винит в этом колдунью Руальда… Но… я чувствую иначе! Не ее тут рук дело… кого-то другого… — Элея не лгала. Как ни больно ей было это осознавать, но она необъяснимым женским чутьем знала, что коварная степнячка не могла причинить зла шуту. — И если кроме Нар в нашем мире остались такие сильные маги… значит можно найти одного из них! Того, кто сумеет вернуть Патрика.

— И ты ничего не сказала о своих ощущениях наставнице, — Давиан посмотрел на нее так, словно Элея была неразумной девочкой.

— Не сказала… Она мудра и больше меня знает…

— Она-то мудра, а ты?! — едва скрывая волнение, король принялся мерить спальню широкими шагами. — Вот что значит владеть обрывками информации! Мне давно следовало заняться твоим шутом вплотную. Я-то, дурак, наивно полагал, будто моя дочь справится сама. Подумать только — маг! Ведь это объясняет так много… Я должен, должен был догадаться! Значит, не чары и не проклятье… Почему я сам не поговорил с твоей наставницей до сих пор?! О, Элея, ты и впрямь еще глупое дитя! Ты, конечно, полагаешь, что я разбираюсь в этих вопросах меньше твоего… И напрасно! Мне случалось прибегать к услугам людей, владеющих Даром. Не думай, будто Ваэлья появилась в твоей жизни случайно. И я полагаю, она тебе уже говорила, что хоть в Королевствах древние знания и потеряны, жители Диких Княжеств, такие как Нар, их все еще хранят. И если ты намерена не слезы лить, а действительно что-то делать, нужно искать помощи именно там. И кабы не твое молчание, еще до начала штормов можно было послать туда людей на поиски. Простого человека, лишенного жизни чарами, уже и впрямь никто не сумел бы вернуть, но потерянного мага… его же в самом деле можно вытащить! По крайней мере, такой шанс есть. Глупая, глупая моя девочка… А Ваэлья тоже хороша… — бормотал себе под нос король, — Ладно ты… но она-то! Неужто до сих пор не догадалась, что делать?! Старая лисица… уверен, она давно все обдумала, только почему-то не пожелала сказать тебе. Это странно… Очень странно. Были, значит, причины, остановившие ее. Были, — Давиан посмотрел на дочь так, будто та могла знать ответ на этот вопрос. Но Элея лишь недоуменно пожала плечами. — Вот и думай. А еще лучше, пригласи-ка Ваэлью сюда. Побеседую с ней лично.

Элея кивнула.

— Значит… тайкуры, — она не смела поверить, да только сердце уже, сбиваясь с ритма, зачастило, заспешило куда-то, торопя бежать и делать. И Элея даже забыла удивляться, откуда отцу столько известно о Даре и его проявлениях.

— Да, — ответил он, — тайкуры, аголы, ксархи. И все остальные… Дикие народы помнят магию древних, и ты это знаешь не хуже, чем я. Королева Нар была не единственной в своем роде, хотя не исключено — одной из сильнейших, — посмотрев на дочь, он с сомнением спросил: — Тебе претит мысль, что Патрика может исцелить человек, единой крови с тайкурской колдуньей?

— Нет, отец, о чем ты… Не в том дело, — но на самом деле новая радость и впрямь была насквозь пронизана страхом. Элея и сама не знала, как это объяснить. Одна только мысль о Диких княжествах повергала ее в смятение. Перед глазами сами собой вставали образы, которые хотелось бы просто стереть из памяти… Кровавые жертвоприношения, безумные пляски у костра, обезображенное ритуальными узорами лицо шамана… На все эти проявления дикой магии она налюбовалась в тот раз, когда Руальд впервые поехал к тайкурам и зачем-то взял молодую жену с собой. Элея помнила ту поездку так ясно, как будто вернулась только вчера…

После их свадьбы и года не прошло. Принцесса Нар тогда была еще совсем ребенком. Она носилась по становищу, неотличимая от целого гурта темноглазых, отчаянно смелых и безжалостных мальчишек. Элея и рассмотрела-то ее толком лишь на приветственном пиру, когда юную таргано, всю обвешенную кинжалами и черепушками степных ящериц, усадили за стол подле отца и представили как наследницу. Могла ли королева Закатного Края помыслить в ту пору, что это дикое создание через несколько лет возжелает и самого Руальда и корону его молодой супруги… Тем горше ей было узнать об измене мужа… А тогда, после возвращения в Закатный Край, Элея заявила Руальду, что больше никогда, никогда не переступит рубежей Диких Княжеств. Ей на всю жизнь хватило и острых ощущений, и наизнанку вывернутых иноземных нравов.

Снова столкнуться лицом к лицу с этими чуждыми законами жизни? Довериться зловещим колдунам, что заливают кровью алтари своего Небесного Повелителя?

Вернуть Патрика…

Вновь услышать его смех. Увидеть его улыбку.

Она подошла к туалетному столику и взяла в руки гребень. Просто, чтобы занять их чем-нибудь. Чтобы отец не видел, как ее пальцы отчаянно терзают друг друга.

Но король и сам был взволнован.

— Уже поздно… — сказал он негромко. — Давай, милая, спать, пожалуй, — ласково взял ее за плечи и поцеловал в макушку. — Такие вещи лучше обсуждать на свежую голову.

Когда он скрылся за дверью, Элея вдруг поняла, что случайно сорвавшееся с губ откровение, возможно, спасло сегодня ее шута. Отец приходил не просто так… он хотел убедить свою наследницу отпустить Патрика… И она чувствовала — на этот раз король нашел бы правильные слова, чтобы Элея согласилась позвать прощальников.

«Боги хранят тебя, Пат, — думала принцесса, радостным взглядом встречая Саэль, которая вернулась с кувшином, полным горячей воды. — Почему-то они очень тебя любят…»

4

Ветер глухо выл за окном, срывая с ветвей остатки сухих листьев.

Элея появилась на свет в середине осени, и каждый раз к годовщине ее рождения деревья неизменно лишались своего багряно-золотого наряда. Еще буквально накануне дворцовый сад радовал глаз пышным убранством, но в свой праздник принцесса неизменно смотрела на голые ветви, серое небо и свинцовое море.

В детстве Элея любила этот день, однако после смерти матери он потерял для нее свою ценность.

Так почему же в этом году она ждала его столь сильно?

На Белых Островах никогда не было принято получать подарки по случаю годовщины рождения, поскольку появление на свет — еще не повод чем-то гордиться. Обычно в этот день чествовали родителей, да и то лишь в том случае, если из их чада вырос хороший человек. Однако принцесса — это все-таки дочь короля… Элею всегда одаривали щедро, ибо предполагалось, что подобное земное воплощение дано лишь избранным. Большую часть подарков Элея по наущению родителей и наставников раздавала тем, кто в них нуждался более, чем обеспеченная всем наследница. И в первую очередь надлежало отдавать именно то, что понравилось больше всего. Так в ней воспитывали непривязанность к вещам, щедрость и умение жертвовать собой ради других. Но никогда не принуждали, нет… И не упрекали в случае, если принцесса не могла расстаться с каким-нибудь особенно полюбившимся подарком. Всякий раз это было ее личное, осознанное и порой выстраданное решение.

Словом, ценность праздника заключалась вовсе не в подарках. Что подарки — лишь красивые вещи… Зато, согласно народному поверью, желание, загаданное именно в годовщину рождения, могло на самом деле воплотиться в реальность. Королева Таэна рассказала об этом дочери, когда та была еще совсем маленькой. «Твое желание, — говорила мать, — это и есть самый ценный подарок, не измеримый ни золотом, ни серебром. И если ты мечтаешь о чем-то очень сильно, сохрани свою мечту до годовщины рождения, чтобы в этот день послать ее богам прямо в уши».

Глядя в холодное осеннее небо, Элея помянула мать в своей утренней молитве и, возвращаясь из прошлого в настоящее, подумала, что на сей раз ее желание не будет сюрпризом для богов, ибо она твердила его каждый день.

Традиция требовала от принцессы активного участия в собственном чествовании по случаю праздника, но мысль об этом повергала Элею в ужас. Меньше всего ей хотелось слушать хвалебные речи и с утра до вечера держать лицо растянутым в улыбке.

«Скажусь больной, — думала она, провожая глазами очередной каскад листьев, сорванных ветром. — Оно, конечно, недостойно наследницы… и подарит членам Совета очередной повод усомниться в моих правах на трон. Ну, да и пускай. Не желаю я этих празднеств, — Элея прислонилась щекой к оконной решетке, стекло приятно холодило кожу, прогоняя остатки сна. — Подумать только, через несколько дней мне исполнится двадцать…Так много…»

В двадцать лет королева Таэна уже учила свою маленькую дочь, как вести себя за столом и что говорить при встрече с высокородными гостями.

— Здравствуй, Ваэлья, — король раскурил трубку и указал на кресло подле себя. Гостью он пригласил в свой кабинет, и это означало серьезный разговор. — Присаживайся. Чаю изволишь?

При взгляде на ведунью так и казалось, что она идет по узкому мосту над пропастью. Наставница была бледна и серьезна до такой степени, точно от этой встречи зависела вся дальнейшая судьба Белых Островов. Элея, стоявшая чуть в сторонке, только моргала от удивления — раньше Ваэлья не испытывала ни малейшего волнения при общении с королем.

На сей же раз она церемонно поклонилась и, молча отказавшись от угощения, села, куда было велено. Прямая, как гувернантка за шитьем, в лице — ни намека на обычную улыбку.

Давиан некоторое время рассматривал гостью пристально, потом хмыкнул в усы и изрек:

— Что-то наводит меня на мысль, госпожа ведунья, ты прекрасно знаешь, о чем пойдет наш разговор, — Ваэлья не отвела глаз, лишь вздохнула и чуть опустила ресницы, подтверждая правоту короля. — Ну и что же ты имеешь сказать нам? — отец приподнял бровь, выжидательно уставясь на собеседницу.

Он делал вид, будто совершенно спокоен, но Элея знала наверняка — любопытство и волнение распирают короля. Ваэлья же словно была напугана… Воздух между этими двумя напряженно сгустился. Сама принцесса точно и не присутствовала в кабинете отца — так… маячила где-то бледной тенью.

— Мне был сон… — первые слова со стороны ее наставницы, до того не проронившей даже приветствия, прозвучали неожиданно спокойно и как-то… обреченно. — Давно. Еще когда Элея носила девичьи платья. Я видела ее королевой и рядом с ней двух мужчин. Один был коронован и сидел на белом жеребце, второй — сиял как небесный посланник, но одежду его покрывали не Жемчужины Мудрости, а золотые бубенцы. Полагаю, нет нужды говорить, кем каждый оказался в реальности… То был лишь первый сон из череды многих. Сияющий мужчина являлся мне неоднократно. И я была убеждена, что однажды встречу его наяву. Так оно и вышло. Последний сон о нем я увидела незадолго до известия о беде, постигшей Патрика. Во сне рядом с ним вновь была Элея, а сам он стоял на распутье с завязанными глазами и оковами на руках и ногах. Этот сон имел два конца. В первом ваша дочь набросила на голову человека с бубенцами белый саван и ушла по одной из двух дорог навстречу солнцу. Во втором она разомкнула оковы и сняла повязку с его глаз. И тогда для них остался только второй путь — в самое сердце грозовой бури…

Тишина повисла в кабинете на несколько долгих минут. Король сидел, буравя взглядом пустоту перед собой. Элея считала удары сердца. Ваэлья прикрыла глаза и казалась каменным изваянием.

— Выходит, я был прав… Ты с самого начала знала, что этого парня можно вернуть, — проронил, наконец, король. И принцесса увидела, как ее наставница медленно кивнула.

Еще несколько минут тишина полнила кабинет. Элее казалось, она сейчас растает, растворится в ледяном безмолвии. Осознание, что все это время ведунья и в самом деле знала, где искать спасения для шута, но почему-то молчала, повергло принцессу в настоящее оцепенение. Потрясение было сродни тому удару по голове, который Элее пришлось пережить однажды, упав с ветки дерева.

Она медленно села на скамью для служанок…

— Да… я не имела права решить за нее, — печально сказала Ваэлья королю. А затем перевела взгляд на Элею: — Это только твой выбор, дитя. Только твой. И ты сделала его, когда рассказала отцу об истинной сущности Патрика. Ты выбрала свою дорогу… Не смотри на меня так, прошу тебя. Если бы ты знала, какую боль испытывала я, храня молчание… Хвала богам, ты не в силах этого даже представить. Все то время, что ты мучилась выбором между его жизнью и смертью, я переживала гораздо худшее. Ибо ты не могла собраться с духом позвать прощальников за почти мертвым человеком. Я же своим молчанием лишала его совершенно реального шанса выжить. Хотя прекрасно знала, как можно спасти этого сияющего мага…

Элея молчала. Она не находила слов, чтобы выразить все, что творилось в душе.

— Охо-хо… — только и сказал отец, крепко зажмурив и вновь открыв глаза. — Чего же нам теперь ждать, Ваэлья?

— Вышло время ожидания, Ваше Величество — с неожиданной решимостью ответила ведунья. — Теперь — черед принимать решения.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я спросил, — король устремил сердитый взгляд на гостью. — Как ты истолковала этот сон? Что будет с моей дочерью?! — голос отца был подобен громовым раскатам, но Элея слышала его будто сквозь ватную подушку.

— Я ведь не гадалка, Ваше Величество, — ответила Ваэлья. — Я не знаю. Мне лишь показали, что судьба ее не будет легкой, если Патрик останется в живых.

— И это все?! Ты ничего больше не можешь сказать? Нелегкая судьба? Да у кого из нас она легкая?! — король в гневе схватил каминные щипцы и принялся яростно ворошить все угли, чтобы достать один единственный для своей прогоревшей трубки.

Ваэлья пожала плечами и, посмотрев на блуждающую в прострации Элею, вдруг сказала то, чего, судя по всему, изначально говорить не собиралась:

— В том сне… когда она уходила одна и к свету, в волосах ее сверкала корона. Но за сияющим человеком Элея шла с непокрытой головой. Лишь держала корону в руках. Я думаю, символика этого послания понятна и без объяснений.

— Я не могу этого допустить, — так и не достав угля, Давиан с грохотом отбросил щипцы в сторону и шагнул к Ваэлье. Он уже открыл рот, чтобы, сказав еще лишь пару фраз, поставить точку на жизни шута… И тогда звонкий голос принцессы взрезал тишину, которая возникла на мгновения перед следующим словом короля:

— Нет! Ты не посмеешь! — Элея вскочила, едва не упав от того, что наступила на подол своего платья. — Он больше не безродный дурак при дворе Руальда! Ты привык думать, будто его жизнь — ничто! А он маг! И может статься, это корона на моей голове — лишь прах рядом с теми деяниями, которые ему предначертаны, — она чувствовала свою правоту. И знала, что отец это понимает ничуть не хуже. Что одно лишь отчаяние заставляет мудрого короля Давиана говорить столь ужасные вещи.

— Ваша дочь права, — эхом ее мыслей прозвучал голос Ваэльи, — Выбор сделан. Теперь вы уже ничего не сможете изменить. Совесть и честь не позволят вам поднять руку на беспомощного человека, который и в добром-то здравии никогда не был вам равным противником. И о чем бы ни говорил пророчество, вторая дорога у ж е не существует для нашей принцессы.

Застонав, отец обхватил голову руками. Это был один из тех редких моментов, когда королю не достало сил сдержать свои чувства.

— А что значит корона в руках? — спросила Элея, которая, не испытывала ни тревоги, ни сожаления, но, напротив, стала вдруг спокойна, как заснеженный утес над зимним морем.

Наставница бросила на нее острый взгляд, исполненный сомнения.

— Я не могу открыть тебе этого. Не сейчас. Скажу лишь одно — этот знак подарит тебе то, чего ты не ждешь. Как бы ни был труден твой путь, корона в твоих руках осияет его великой радостью.

— Загадки! — воскликнул король. — Что за нелепость! Неужели нельзя сказать ясней?

— Нельзя, Ваше Величество, — отрезала Ваэлья. — И даже не пробуйте меня убеждать. Уж это я знаю наверняка.

Элея отвернулась к окну и, наблюдая за тем, как рассыпается клочками сухих листьев последняя красота осени, негромко, но твердо сказала:

— Завтра. Сегодня мы обсудим детали, а завтра начнем подготовку к плаванию. Если я не ошибаюсь, осенние шторма затихают только у земель княжества Дерги. Там мы сможем высадиться. Насколько я помню, огибать Закатный Край от Островов до Материка — это два десятка дней пути в спокойное время. Значит, сейчас поход займет почти месяц…

— Ошибаешься, — хмуро ответил король. — Кратчайший путь на Материк приведет к землям Ксархана. А погода нынче такова, что и за месяц можно не доплыть. Но я не ослышался? Ты куда-то собралась? Интересно, какая нужда гонит наследницу престола в самое сердце Диких Княжеств?!

— А ты придумай, отец… Ты же умный… — у нее не было ни желания, ни повода спорить. Для себя Элея уже все решила.

— Это немыслимо! Моя дочь дерзит мне… — король негодующе качнул головой и прикрыл глаза. — Моя умная ответственная девочка готова забыть обо всем на свете ради спасения одного единственного мужчины, который не способен дать ей взамен ничего, кроме тяжелой судьбы! О боги, чем я заслужил такую кару? — он сердито махнул рукой. — Оставьте меня! Оставьте обе.

— Как ты могла? Ну как? Как, матушка?! Он ведь… он ведь тебе тоже… как сын! Почему ты молчала?! — Элея даже не пыталась сдержать гнева, и едва только они с наставницей отошли от королевского кабинета, принцесса горячо высказала все, что думала. Чей-то паж испуганно шарахнулся в сторону, когда женщины стремительно прошли мимо него. Всю дорогу до опочивальни Элея пыталась выразить свое негодование. Но так и не смогла подобрать слова, которые бы отразили ее недоумение сполна.

— Ну, хватит уже! — сказала Ваэлья, едва за ними закрылась дверь спальни. — Хватит. Не должна я тебе говорить, да что же делать… Ты думаешь, твой отец мог просто так отдать на воспитание свою дочь? Думаешь, я много отличаюсь от твоих хранителей? Элея… я точно так же принесла ему — и тебе — свои слова верности. И слова эти держали меня крепче, чем любые путы. Я дала клятву, никогда не совершать того, что причинит тебе вред. Вред не девочке Элее, которую я так люблю, а наследнице престола, чьи желания и привязанности учитываются меньше всего…

Элея растерянно молчала. Она не была глупа, и догадывалась о чем-то подобном, но предпочитала оставаться в неведении, ибо действительность и в самом деле оказалась слишком неприглядной.

— Значит… — голос у нее почти срывался, — значит все, что ты делала для меня, ты делала лишь для короны?.. — Элея отчаянно стиснула губы и рывком отвернулась от наставницы, которая жалобно протянула к ней ладонь.

— Ну что ты, милая… Зачем ты… Знаешь ведь — это не так. У меня нет никого дороже тебя. Тебя и этого мальчика… — ладонь тронула ее за плечо, но в тот же миг соскользнула, и Элея с ужасом поняла, что голос ведуньи тоже звенит от подступивших слез. — Боги наделили меня Даром, дитя мое… и порой я вижу дальше, чем другие люди. Порой они просто отдают мне свои веления, и я знаю, что не внять им — это хуже, чем нарушить клятву, данную твоему отцу. Есть наказания страшней, чем смерть… Поверь! Поверь мне, я не могла… просто не могла. Губы мои были запечатаны знанием, что слова лишь сделают хуже…

Элея зажмурилась изо всех сил, вдохнула поглубже. Нет, никто не увидит ее слез.

— Прости, матушка, — произнесла она так твердо, как только могла. — Я знаю, ты говоришь правду, но мне сейчас слишком трудно принять ее… С твоего позволения, я бы хотела побыть одна.

5

Разумеется, за один день все не решилось.

Чтобы снарядить корабль требовалось не менее недели: в штормовой сезон на Материк ходили редко и почти все команды были распущены, а суда по обыкновению отогнаны в доки на ремонт. Торговали Острова по большей части только с Закатным Краем, а он на протяжении как минимум половины осени оказывался безнадежно недосягаем из-за сплошных неутихающих бурь, взбивающих пену у берегов Золотой Гавани и всех прилегающих к ней земель. В прежние времена купцы не обходили вниманием и Герну, но… стараниями отца нынешнего гернийского монарха добрые отношения между королевствами стали фактом истории. В портах этой северной земли островитян больше не привечали…

Сборы затянулись, и Элея очень быстро поняла, что избежать празднования собственной годовщины рождения все-таки не выйдет. Сказаться больной тоже. Предвидя такую ее уловку, король заранее позаботился созвать как можно больше гостей. Он знал — сколь бы ужасно ни вела себя его дочь, а обидеть почти сотню знатных господ ей совесть не позволит. Встреча же с ними — хорошая возможность уделить внимание каждому, напомнить, что корона благодарна им за добрую службу.

К тому же всем этим родовитым гостям надлежало как-то объяснить, почему принцесса отправляется в плавание к Материку. Им ведь не скажешь о ее личном желании найти мага-лекаря для своего полумертвого шута. К слову, целый день ушел только на то, чтобы выдумать благопристойный повод для этого нелегкого и небезопасного путешествия. А прежде король потратил несколько часов стараясь убедить дочь: мол, наследнице не подобает принимать участие в столь сомнительном деле. Но что бы он ни говорил, Элея стояла на своем. Те перемены в ее характере, которые начались год назад, не только не обернулись вспять, так еще и укрепились за минувшие месяцы. Прежняя Элея осталась далеко в прошлом, в том каменном лабиринте, где она впервые пережила все самые ужасные чувства, сплавленные воедино — от трусливой боязни за свою жизнь до острого, как жала диких пчел, страха потерять шута.

Она прекрасно понимала — и отец, и Совет Мудрых отнюдь не рады этим переменам. Но вместо угрызений совести Элея испытывала лишь радость от того, что более ничья воля не способна согнуть ее собственную. Предательство Руальда словно разбило оковы смирения. Да, осознание долга осталось, но теперь оно обогатилось новым пониманием — через любой запрет можно переступить. Ну, или почти через любой.

Если очень захочется.

Все мысли Элеи теперь были заняты предстоящим плаванием, она почти ничего вокруг не замечала, охваченная предвкушением этого пути. И весьма удивилась, когда однажды утром вдруг обнаружила под дверью опочивальни дядюшкин «подарок». Тьеро действительно сидел у самого порога, прижимая к груди свою лютню. Едва лишь принцесса шагнула в коридор, как менестрель грохнулся на колени и воскликнул в отчаянии:

— Ваше Высочество! Умоляю, пощадите меня!

Элея оторопело уставилась на него, пытаясь понять к чему этот спектакль. Видят боги, Патрику подобные выступления удавались лучше… Но Тьеро не отступил, даже увидев смятение и неприязнь в глазах принцессы. Только сильнее сжал пальцы на грифе своей красивой лютни и заговорил так быстро, словно был уверен — его сейчас просто оттолкнут и пройдут мимо:

— Я знаю, что немил вам, — жарко говорил музыкант, — но, пожалуйста, скажите отчего? Прошу вас, позвольте мне искупить мою вину, в чем бы она ни крылась! — он был такой нелепый… напомаженные волосы, модный зеленый дублет, лакированные туфельки… Слишком ухоженный, слишком любезный. Ну как объяснить этому соловью, что он всем хорош, только… не для нее.

— Довольно, — Элея тряхнула ладонью, веля менестрелю подняться. С досадой посмотрела, как он медленно, пряча полные отчаяния глаза, встает с колен и… вдруг поперхнулась заготовленной колкостью. Вдруг увидела себя со стороны — жестокую, бессердечную, ледяную статую в человеческом облике.

«Когда я стала такой? Когда я перестала видеть чужую боль, заблудившись в своей собственной?»

Она протянула руку и взяла менестреля за плечо.

— Тьеро… — он вздрогнул, впервые услышав из ее уст свое имя. — Ты прекрасный музыкант. Я никогда не слышала, чтобы на лютне играли так… так виртуозно. И поешь ты замечательно. Просто… я не люблю музыки, — это была ложь, но она слетела с языка почти без труда. — Раньше любила, а потом… Потом много всего случилось. Ты и сам знаешь. С тех пор мне милей тишина. И одиночество, — последнее было правдой. И проверкой для этого человека. Элея должна была понять, насколько он в самом деле может быть верным, насколько способен молчать об услышанном.

Менестрель вздохнул. Конечно, что еще ему оставалось…

— Ваше Высочество… — он замялся. — А правда, вы покидаете Брингалин?

Элея усмехнулась. Этот замок, как и любой другой, полнили слухи.

— Правда, Тьеро, — и улыбнувшись ему, направилась прямиком к отцу, чтобы узнать, как продвигаются сборы.

Она и сама не смогла бы точно объяснить, почему ей было так важно оказаться на этом корабле, уплывающем на поиски надежды. Сказать по чести, Элея устала… Устала от бесконечного ожидания: нет ничего хуже, чем события, слова и мысли, которые повторяются изо дня в день. Ей хотелось сбежать, просто сбежать от всего. От негодующего расстроенного отца, от обманувшей ее наставницы и даже от Патрика, существующего в своем бесконечном нигде. Но главным образом — от необходимости каждый день смотреть на море и искать у горизонта парус. И не видеть ничего, кроме этого сулящего надежду паруса, который долгое время будет существовать лишь в воображении…

Элея точно знала — для нее нет ничего хуже, чем еще несколько месяцев ожидания. Именно это она и предъявила отцу главным аргументом. «Я не желаю и в самом деле лишиться рассудка, — сказала она. — А это непременно произойдет, если я и дальше буду сидеть и ждать! Мне нужно покинуть Острова, узнать другую жизнь. Отец, ну что я видела, кроме Тауры и Золотой Гавани? Разве не имею я права на нечто большее, чем одиночество наследницы, у которой не будет ни мужа, ни детей, ни даже воспоминаний о чем-то особенном? О чем-то за пределами дворцовой жизни?». И, как всегда, они оба знали, что слова эти — не выдумка и не уловка. Что они абсолютно правдивы… Именно поэтому Давиан, хоть и скрипел зубами, но подключил к подготовке похода всех, кто только мог принести ощутимую пользу. Корабль дочери короля должен был стать неуязвимым, быстрым и надежным. А команда, сопровождающая принцессу — способной оградить наследницу от любого зла.

Официальным поводом этого, как говорил отец, безумия, объявили необходимость создания новых торговых связей. Мол, чтобы меньше зависеть от Закатного Края. В конце концов, это было на самом деле важно: влияние Руальдова королевства стало излишне велико в последние несколько лет. Разумеется, Совет мудрых отнесся к идее с большим скептицизмом, но у них не оказалось явных причин для протеста, ведь присутствие принцессы среди послов имело большое значение для успешного результата. Поэтому сборы шли полным ходом.

А в самом замке в это время с неменьшим усердием готовились к празднику. И пока король выбирал людей для экспедиции, Элея была вынуждена столь же серьезно отнестись к приготовлению нарядов для бессмысленного пафоса, который именовали ее годовщиной рождения.

Фрейлины кружились вокруг принцессы, точно пчелы у цветка — впервые за долгое время у них появился настоящий повод угодить наследнице, которая с момента своего возвращения на Острова не проявляла не малейшего интереса к обычным дамским делам и развлечениям. Вместо того, чтобы сидеть с пяльцами в кругу верных подруг, она то затворялась в замковой библиотеке, то часами изучала доходные книги, то общалась с самим канцлером и его подопечными. Те пять лет, что Элея провела в Закатном Крае, жизнь на Островах не стояла на месте. А ей, как дочери монарха и первой претендентке на трон, надлежало быть в курсе всего, что происходило в королевстве. Элее много нужно было наверстать, пересмотреть, узнать по новой. На вышивание цветочков не оставалось ни времени, ни желания. Прогуливаться она предпочитала в одиночестве, а трапезничать — с отцом. В остальное свое свободное время принцесса постоянно находилась за пределами замка. Если быть точнее — у Ваэльи. Но об этом мало кто знал.

Дамы огорчались. Но поделать они — как и Совет в случае с путешествием — ничего не могли, ибо не имели объективных оснований. Не обвинять же наследницу престола в том, что она уделяет столько внимания государственным делам и размышлениям, требующим уединения…

Зато подготовка к празднику давала фрейлинам полное право захватить почти все время принцессы. Они усердствовали так, будто ожидалась по меньшей мере свадьба, а не обычная годовщина рождения. Поначалу Элея пришла в ужас от подобного внимания, а потом ей стало стыдно. Совсем как тогда, перед Тьеро. И в самом деле — до чего нужно было довести дворцовых женщин, чтобы они так отчаянно бросились доказывать свою нужность? Осознав это, Элея стала более спокойно относиться к дамскому кудахтанью и стараниям фрейлин подобрать ей лучшие туфельки в тон платью. Она вздыхала лишь об одном — что среди них не было ее дорогой сестры. Иния дохаживала последние дни беременности и уже давно не покидала фамильного замка своего супруга.

За всеми праздничными хлопотами не осталось у принцессы и возможности наведаться к наставнице. Поэтому она не особенно удивилась, когда вечером накануне праздника к ее покоям пожаловал посыльный от ведуньи.

Увидев его, Элея чуть встревожилась — Ваэлья никогда не вызывала ее сама, если только на то не было особых безотлагательных причин. Принцесса молча пропустила слугу в опочивальню, откуда, хвала богам, уже успели убраться все эти назойливые графини и баронессы.

Ведунья послала к ней Раола, молодого сметливого парня, которого потихоньку обучала разным целительским премудростям. Симпатичный кареглазый Раол был из простой ремесленной семьи, но наставница прочила ему особенную судьбу, далекую от той, что была суждена всем братьям и сестрицам этого юноши.

— Ваше Высочество, — Раол отвесил принцессе глубокий красивый поклон. Выучился… а по началу-то был такой увалень, забавно вспомнить. — Госпожа Ваэлья имеет для вас очень важную новость. Она хочет видеть вас по возможности скорее.

Элея не удержала изумленного возгласа:

— Неужели завтра?! Раол, что за новости, ради которых я должна покинуть собственный праздник?

— Не имею чести знать, Ваше Высочество, — молодой слуга вежливо опустил голову. У него были вьющиеся каштановые волосы и глубокий низкий голос.

«Жаль, что я не умею лазить по карнизам, как Патрик, — подумала Элея. — Сейчас мне бы очень не помешало незаметно исчезнуть из дворца и все выяснить уже сегодня». Она устало обхватила пальцами висок, поймав себя на том, что делает это точь-в-точь как наставница.

— С вашего позволения… — Раол прервал ее терзания. — Госпожа Ваэлья предположила, вы пожелаете навестить ее сегодня. Если это действительно так, карета ждет внизу, — он неловко замялся, — а я могу сделать так, что вас никто не заметит по пути до нее.

Элея недоверчиво уставилась на старого знакомца. Вернувшись на Острова, она постоянно видела Раола у Ваэльи, но это было что-то новенькое. Неужели наставница решила выйти за рамки простого лекарского искусства, обучая своего молодого слугу? Увидев ее сомнения, паренек робко улыбнулся и вытащил из складок плаща какой-то небольшой предмет.

— Это не мой амулет, но он меня слушается, — Раол смущенно протянул ей странную вещицу — неровный шарик размером чуть больше лесного ореха, во множество слоев опутанный цветными нитями. — Госпожа Ваэлья дала его мне, чтобы я помог вам незаметно покинуть замок, — он осторожно, почти даже робко улыбнулся. Да… этот человек и в самом деле мало походил на того хмурого коротко стриженного мальчишку, которого Ваэлья нашла у ворот гончарной лавки почти семь лет назад. Тогда Элея думала, что наставница попросту сглупила, подобрав на улице неуклюжего дурня, которого выгнали из подмастерьев за перепорченный товар… Но уже в первые дни мальчишка покорил ее своим отчаянным, доходящим до безумия, желанием выбиться в люди… Больше всего он боялся тогда, что госпожа ведунья отошлет его обратно в семью, где еще пять голодных ртов и вечно пьяный злющий отец…

Вернувшись на родной остров, Элея не сразу узнала этого парня, который, уж по всему видно, давно добился своей цели — научился не только хорошим манерам, но и кое-чему большему…

«Подумать только! Что еще там есть в запасе у этой женщины, которую я полагала, будто знаю? Отводящее заклинание… Она ведь сама мне как-то говорила — это уже магия, а не просто ведовство. То, что якобы под силу Патрику, но не ей самой. Ох, странно!»

Элея все еще не могла до конца простить наставнице ее предательское молчание, хотя в глубине души прекрасно понимала, чем оно было вызвано и какие, в самом деле, страдания доставляло самой Ваэлье. Но все же… Всегда так горько осознавать, что тебя даже не обманули, нет — просто оставили в неведении, точно малого ребенка…

Элея потянулась к шарику, однако в последний момент передумала и, качнув головой, опустила руку. Сама же Ваэлья ее и учила не трогать то, что неизвестно. Вот и ни к чему…

— Хорошо, — сказала она, — идем.

И, не раздумывая более, окликнула своих девочек-служанок, которые, притихнув, сидели в дальней части комнаты.

— Ничего не видели и не знаете, — сказала она им. — Подайте мой плащ.

Этим двум Элея доверяла — уж боги знают почему, но они были искренне преданы своей принцессе.

6

— Нынче холодно, Ваше Высочество, и слякоть… — Раол заметил, что Элея осталась в легких, только для дворца и подходящих туфлях. Едва они сели в экипаж, юноша скинул свой плащ и, не сказав более ни слова, обернул им ноги принцессы. Эта мимолетная, как будто вовсе незначительная забота вдруг так тронула ее… Элея поспешно отвернулась к окну, словно не было в мире ничего занятней ночной темноты… Она всерьез испугалась, что в кои-то веки не справится с лицом. Никто не считал нужным проявлять по отношению к наследнице такие простые человеческие чувства — все привыкли видеть в ней сильную личность, хотя на самом деле Элея была просто женщиной…

Всю дорогу до дома Ваэльи они ехали молча. Раол сидел напротив принцессы прямой, как солдат на построении. Сама же она, прикрыв глаза, устало откинулась на сиденье экипажа. День был такой длинный и такой бессмысленный. С самого раннего утра — только и разговоров, что о бале, последних веяниях моды да перспективных кавалерах.

На ухабах булыжной дороги коляску потряхивало — возница спешил доставить важных господ до места. Это был обычный наемный экипаж, какие развозят подгулявших горожан по домам. Вероятно, Ваэлья сочла лишним посылать Раола со своей каретой. И правильно. Может, чудесный амулет и отводит глаза, да только так оно верней. Не хватало еще Элее заспинных разговоров о ее странных отлучках из Брингалина в столь поздний час.

— Чуу… — звякнув вожжами, кучер остановил лошадку. Он тоже не знал, кого везет — лицо Элеи скрывал капюшон. — Приехали.

Раол споро выскочил из экипажа и, придержав дверцу, помог выйти принцессе, а потом подхватил свой плащ. Оглядевшись, Элея поняла, что коляска остановилась почти в квартале от дома ведуньи. Это тоже было правильно, только вот очень холодно… Она зябко переступила с ноги на ногу и укорила себя за бестолковость — надо ж было не надеть сапожек!

Расплатившись с возницей, Раол легко, будто невесту, подхватил Элею под локоть и увлек в темноту ближайшего переулка. Минувшим днем осень, похоже, надумала повернуть вспять, и снег всюду подтаял — Элея отчетливо разглядела, какая непролазная слякоть и грязь ждут ее буквально в двух шагах. Долго придется объяснять, отчего это ее новые парчовые туфельки пришли в полную негодность… Но едва только оставленная позади улочка вновь наполнилась звонким цокотом копыт, как Ваэльин посланец обернулся к Элее, сверкнул неожиданно яркими глазами и вдруг, по-мальчишески улыбнувшись, подхватил свою титулованную спутницу на руки. Словно и не знал о том, что прикасаться к королевской особе можно только с ее позволения. Впрочем… этот старый закон уже давно не соблюдался так рьяно, как прежде. И нарушение его не каралось слишком строго.

Элея так опешила, что лишь вскрикнула изумленно и крепче ухватилась за широкие плечи. Это тогда, в первый год их знакомства, Раол, будучи младше принцессы на пару лет, едва доставал ей до переносицы, а теперь вон какой вымахал…

— Держитесь, Ваше Высочество! Незачем вам грязь топтать, — весело прошептал этот дерзец и резво побежал в ту сторону, где под сенью старых лип стоял знакомый, родной дом Ваэльи. Ох, видели бы это члены Совета!

Ветер свистел в складках капюшона, а сильные мужские руки обжигали даже сквозь ткань… и Элея, взволнованно держась за своего похитителя, вдруг представила на его месте совсем другого человека… Нет, плечи шут не были такими широкими, да и ростом он сильно уступал Раолу, но если закрыть глаза…

«Глупая! — одернула она себя, — Все-то ты выдумываешь… Этот Патрик существует только в твоем воображении… Вот вернется в наш мир настоящий Пат — и не вспомнит о тебе. Кто такая Элея? Бывшая королева… Прошлая жизнь… Может статься, его улыбка давно принадлежит другой, той, которая и мужа у тебя похитила…» — от этой мысли вдруг стало так нестерпимо горько, что внезапно заморосивший дождь, осыпавший лицо Элеи мелкими колючими каплями, оказался весьма кстати…

Ваэлья все равно догадалась, что она плакала. Взмахом руки отослала Раола прочь и сама развязала плащ Элеи. Бросив его на сундук у входа, ведунья крепко обняла принцессу.

— Ну, что же ты, девочка, опять себя мучаешь?.. — твердые узкие ладони прикоснулись к ее лицу, смахнув слезинки вместе с каплями дождя. Элея прерывисто вздохнула и попыталась что-то объяснить, разложить по полочкам, как положено человеку умному и вполне владеющему собой. Но вместо этого вдруг ухватилась за Ваэлью и расплакалась еще пуще. — Эк же тебя… — наставница держала ее крепко, бережно покачивая из стороны в сторону точно малое дитя. — Ну, полно, полно. Вижу, ты опять накопила в себе больше печали, чем способно вынести твое сердце. Успокойся, моя милая. И прекрати изображать из себя ледяную королеву. Ты научилась делать это слишком хорошо… Признайся, даже оставшись одна, ты не позволяешь себе просто поплакать?

Элея кивнула. Как и Руальд, она ненавидела слабость в себе и по возможности старалась загнать ее глубже.

— Знаешь, что я тебе скажу… — Ваэлья усадила принцессу в ее любимое кресло, а сама подошла к невысокому комоду и принялась что-то искать в одном из его ящиков. — Этот урок ты выучила. Даже слишком хорошо. Теперь попробуй понять обратное. Прими свои чувства, как есть. Не гони их и не прячь. Толку от этого мало. Ты и сама, наверное, уже поняла. Если долго копить слезы внутри, однажды они все равно прорвутся наружу. И это может произойти в самый неподходящий момент. Ты просто сорвешься. И тогда все действительно увидят, что наследница престола — вздорная дуреха, которая на ровном месте может впасть в истерику, — задвинув ящик, наставница вернулась к креслам и протянула Элее мягкий кружевной платок. — Утри слезы. И впредь не держи их в себе. Разумеется, придворные не должны видеть твои чувства, но наедине с собой ты больше не будешь их прятать. Пообещай мне это.

Элея слабо кивнула и высморкалась. Дышать сразу стало легче и думать тоже.

— Уже поздно… — вздохнула Ваэлья, — у тебя не так много времени. В следующий раз лучше поплачь, когда будешь дома, а то мы опять не успеем поговорить о главном.

Элея смутилась и сразу взяла себя в руки.

— Матушка, но о чем ты хотела поговорить со мной?

— А ты уже успокоилась?

— Да… — принцесса вздохнула. — Вполне. Извини.

В ответ Ваэлья лукаво улыбнулась и будто в нерешительности тронула пальцем губу.

— И впрямь, — рассмеялась она вдруг. — Любопытство лечит лучше любых утешений. Ох, Элея! Новости мои таковы, что в пору не плакать, а плясать от счастья, — наставница опустилась в кресло напротив принцессы и качнула головой, будто сама до конца не веря своим словам. — Я получила письмо. Вернее сказать, послание. В это трудно поверить, но… На Островах откуда-то взялся маг.

— Маг?! — Элея так порывисто подалась вперед, что нервно дернулся огненный лепесток свечи, стоявшей на столике между двумя женщинами. Тени метнулись от стены к стене…

— Да. Маг, — Ваэлья, и сама уже не скрывала волнения, ее голос звучал отрывисто, а пальцы рук сплетались в непредсказуемом нервном ритме. — Очень странный маг, который знает о беде, приключившейся с нашим Патриком. И… и осведомлен он слишком уж хорошо… Этот человек, — наставница сделала глубокий вдох и взглянула на Элею с улыбкой, дрожащей на губах, — он желает помочь нам… Только скрывает свое имя. Требует полнейшей секретности.

— О, боги… — Элея до боли закусила костяшки пальцев, совсем как в детстве. — О, боги… Матушка, это правда?!

— У меня есть все основания полагать именно так, — Ваэлья осторожно тронула Элею за локоть и та, опомнившись, отдернула руку ото рта.

— И… Когда?! Когда он придет?! — мир вдруг стал в сотни раз огромней и ярче. Как будто после долгой зимы в темной комнате сняли дубовые ставни с окон… Как будто ворвался свежий ветер, напоенный запахами моря, несущий с собой хлесткие взмахи парусов на ветру и звонкие крики чаек.

— Завтра, — улыбка уже не сходила с лица наставницы. — Завтра ночью…

— Боги… — Элея нервно рассмеялась. — Мне опять придется покидать Брингалин втайне от всех.

— Я знала, что ты не захочешь это пропустить, — усмехнулась ведунья. — Потому и послала за тобой. Завтра Раол вновь придет, после полуночи. Будь готова. А теперь ступай, ступай домой и спи. Новый день не будет легким, тебе нужно набраться сил. Одевайся пока, я позову кучера.

— Матушка! Постой, — Элея ухватила наставницу за руку. — Я не понимаю, как же так? Ведь корабли сейчас почти не ходят. Откуда он взялся?! И… почему именно сейчас?

— Не знаю, дитя… Могу сказать лишь то, что тебе известно и без напоминаний. Ты начала действовать. Теперь сила течет в твою сторону. И она несет тебе то, в чем ты нуждалась. Одного желания было мало, требовалось его проявление в нашем, материальном, мире. И, возможно, этот корабль, что готов принять тебя, стал той важной частицей, той движущей силой, которая повлекла за собой изменения судьбы. Теперь многое будет переписано…

— И я никогда не стану королевой? — Элея отчего-то вовсе не испытывала терзаний по поводу пророчества Ваэльи. Скорее, ей было любопытно.

— Велика вероятность, — невесело усмехнулась наставница. — Но как знать… возможно, в следующий раз уже Патрик перепишет твою судьбу по новой. Нам неведомы все пути богов.

7

Ваэлья была права — новый день принес столько хлопот, что Элея едва успевала оказываться во всех местах, где требовалось ее присутствие. Гости, живущие на других островах архипелага и просто в дальних уделах Таана, начали прибывать с самого утра и каждому, невзирая на степень его родовитости, следовало уделить внимание, позаботиться, чтобы покои соответствовали статусу, а сам гость чувствовал себя как дома. Ко всему в придачу ей приходилось выслушивать бесконечные потоки комплиментов — стараниями фрейлин наряды Элеи были продуманы до мелочей и действительно заслуживали внимания. С утра и до начала праздничного пира ей предстояло встречать гостей в одном платье, небесно голубом с сапфирами, на вечер же было подготовлено другое, еще более роскошное. Сшитое из золотисто-белой парчи и отделанное жемчугом, оно ниспадало до самого пола, скрывая изящные туфельки. Осенние волосы Элеи, диадемой уложенные вокруг головы, оставляли открытыми шею и чуть обнаженные плечи. И под оба наряда полагался корсет… Жесткий, немилосердно сжимающий бока. Элея его ненавидела. Зато дамы были довольны результатом и улыбались пуще самой принцессы, когда за ее спиной раздавались восторженные восклицания на тему «как хороша, будто снова невеста!». Нельзя сказать, будто эти слова особенно радовали Элею — ей уже хватило одного замужества. Впрочем, она понимала неизбежность подобных тем в дворянских кругах. Наследница и без мужа… Ну и мало ли, что бездетна? На Белых Островах бастарды никогда не считались большим преступлением…

В какой-то момент Элея, поразившись своей беспечной наивности, с внезапным прозрением поняла, что фрейлины неспроста выписывали вокруг нее круги и так старались нарядить покраше. За всеми этими невинными дамскими штучками как всегда неприметно маячили длинные руки Совета… А она-то, глупая, полагала, будто вся суета и впрямь только из-за того, что наследница стала на год старше! Какая слепота! Вот как бывает, когда все время думаешь только об одном…

«Меня хотят выдать замуж, — эта мысль была ясней ясного и пронзила сознание обжигающей молнией. — И отец все знает. О, боги!» — она быстро перебрала в уме список приглашенных и с ужасом осознала, что как минимум три почетных гостя могут попытаться сделать ей очень недвусмысленное предложение. Конечно, такие вопросы как замужество наследницы не решаются одной встречей и одним днем, но в этом деле ведь главное положить правильное начало… Элею прошиб холодный пот при мысли о грозящих ей витиеватых речах родовитых господ и их настойчивых попытках пофлиртовать с принцессой. И ведь никуда от них не денешься…

Опасения эти не замедлили обернуться реальностью.

Первым к Элее подошел граф Диорн. Как и все гости из ближних владений, он прибыл в Брингалин ближе к вечеру, когда в тронном зале уже накрывали роскошные столы. Кириан Диорн был богат, молод, красив, даже умен и, как следствие, невероятно высокого о себе мнения. Граф полагал, что весь мир должен ежедневно падать к его ногам, а уж дамы — в первую очередь. Да они, в общем-то, и падали… Только вот принцесса никак не относилась к числу этих соискательниц графского расположения. К сожалению, красавчику Кириану еще предстояло это осознать. И к еще большему сожалению, Элея должна была донести до него эту мысль так, чтобы ни честь, ни самолюбие графа не пострадали.

Диорн уже успел облобызать руку принцессы и отсыпать очередную порцию комплиментов, когда Элея явственно почувствовала исходящее от него то самое намерение заложить фундамент более интересных отношений. Логическое мышление и чутье не подвели — Диорн был из числа тех троих, кого она сразу определила как вероятных женихов.

На цветистые слова Кириана надлежало отвечать столь же утонченными фразами, ни в коем случае не лишающими претендента надежды. Элея подобным фокусам была прекрасно обучена, но боги, как ей не хотелось опять начинать эти нелепые игры…

Положение спас непонятно откуда возникший придворный лекарь. У Тироя вообще была манера появляться неожиданно и совершать разные нелепые поступки. В Брингалине нередко язвили: мол, взяв на службу этого человека, король, что называется, попал по двум мишеням одной стрелой — завел себе и лекаря и шута. Впрочем, Тироя при дворе ценили и уважали, не смотря на его пристрастие к кумину, легкую распущенность и язык без костей. Лекарь никогда не пытался кого-то обидеть, а обязанности свои выполнял более, чем хорошо. И когда он вдруг образовался между принцессой и графом, Элея простила Тирою даже те примочки для лица из вонючего бажельника, с которыми ей как-то пришлось пролежать почти полдня.

— Ваша милость… — лекарь отвесил принцессе грациозный поклон, взмахнув сорванным с головы беретом. Длинные алые перья чиркнули по каменному полу, а в следующий миг уже вновь задорно торчали над темно-русыми короткими вихрами Тироя. Лекарь был старше наследницы лет на десять, но лукавые демоны у него в глазах неизменно выдавали готовность к мальчишеским проделкам.

— У тебя что-то срочное? — Элея отвела взгляд от графского лица, изобразив глубокое неудовольствие, однако будь мысль материальна, все вокруг заметили бы, как отчаянно ухватилась она за возможность прервать беседу.

Тирой возвел очи к высокому каменному своду и огорченно причмокнул, изображая нечто вроде сожаления:

— Да, Ваше Высочество. Леди Райми оскользнулась на ступенях и повредила лодыжку, — в отличие от других гостей, лекарь уж точно догадывался, что на самом деле Элея рада ему до нервической дрожи под коленками. Демонстративно сожалеющий взгляд в сторону графа был тому неоспоримым доказательством. — Она глубоко опечалена, но ей придется покинуть этот славный праздник. Посему баронесса желает видеть вас, чтобы лично вручить свой презент и выразить все слова почтения, — казалось еще чуть-чуть и ухмылка таки расцветет на этой не особенно симпатичной, но такой обаятельной физиономии.

«Слова почтения! Сколько еще их будет сегодня?..» — впрочем, Элея испытала искреннюю жалость к тетушке: пожилая родственница была добра по натуре и приятна в общении. Несмотря на целый букет хронических болезней, с которыми ей приходилось бороться на протяжении половины жизни, леди Райми редко позволяла себе нудное стариковское брюзжание, в отличие от тетушки Байри.

— Граф, — Элея вновь одарила Кириана Диорна своим милостивым взором и едва заметно склонила голову, — было так приятно поговорить с вами. Надеюсь, вы не обидитесь, что мне приходится покидать вас. Выказать почтение леди Райми — мой долг. К тому же, полагаю, мои фрейлины не позволят вам заскучать. Дина, Мирела, — она окликнула двух самых миловидных незамужних баронессок, — будьте любезны, составьте компанию графу Диорну, — Элея посмотрела на девушек долгим выразительным взглядом, давая понять, что это не просто просьба, а важное поручение на весь вечер, упаси боги ослушаться. — Идем, Тирой. Проводи меня к тетушке.

Сбежать из тронного зала, где уже собрались почти все гости, было настоящим счастьем. Едва только дверь его скрылась за поворотом коридора, Элея вздохнула с облегчением и позволила себе на пару мгновений прикрыть глаза, прислонившись к беленой стене.

— Вам нехорошо, Ваше Высочество? — бесстыжий лекарь тронул ее за пальцы, пытаясь заглянуть в лицо. Но Элея отвернулась и устало махнула рукой.

— Нет, Тирой. Все в порядке. Просто немного утомлена, — она невесело усмехнулась. — Попробовал бы ты целый день походить в корсете!

— От корсетов один вред, — хмуро заявил лекарь. — Я бы вам очень не рекомендовал пользоваться ими, — он все-таки исхитрился и поймал Элею за руку, плотно прижав пальцы к запястью. На миг стал совсем серьезным, что-то там выслушивая, а потом вздохнул и отпустил принцессу: — Еще час. Ну, может быть два. Не больше. Потом э т о надо снимать.

— Тирой! — она не выдержала и фыркнула сердито. — Избавь меня от моралей! Я знаю все не хуже тебя, — Элея глубоко, насколько могла, вздохнула и кивнула в сторону гостевых покоев. — Веди уже.

«Он и впрямь чем-то походит на Патрика, — думала она, идя за лекарем, — только старше и не такой… светлый, — при одной лишь мысли о шуте сердце застучало быстрей, а к лицу прилила кровь. Да, Пат всегда, даже когда насмехался над индюками-дворянами, оставался непостижимо светлым. От него будто исходили невидимые потоки радости и чистоты. Как будто на малыша смотришь… Руальдов любимчик, хоть и вышел давно из молочного возраста, каким-то чудом сохранил этот внутренний божественный свет. — Впрочем, — одернула себя Элея, — не исключено, что мне просто все кажется. И Пат нисколько не лучше того же Тироя. А эти мои ощущения обычны для всякой влюбленной женщины. И даже Ваэлья может быть субъективна, она ведь тоже любит его…» — задумчиво глядя на пышные алые перья, реющие над головой лекаря, Элея не в первый уже раз с сожалением подумала, что совсем ничего не знает о своем шуте. Лишь раз он обмолвился о монастыре и жизни в бродячем балагане. Но почему так вышло? Кто его родители? Каковы были те люди, с которыми Патрик вырос и научился своим удивительным трюкам?..

Ничего-то она не знала.

Посещение тетушки заняло не слишком много времени — все-таки принцесса не могла долго отсутствовать на собственном празднике. Но немного отдохнуть, беседуя с леди Райми, Элея все же успела. И подарок ей неожиданно пришелся по сердцу.

Да что там по сердцу…

Седая хромоногая тетушка подарила своей титулованной родственнице маленькую статуэтку из потемневшего от времени серебра. Эта вещь не имела никакой ценности, но при одном взгляде на нее у Элеи пресеклось дыханье.

Шут. Маленький смеющийся мальчик в костюме с бубенцами.

У серебряной фигурки величиной не больше пальца было живое доброе лицо в обрамлении летучих, едва заметно вьющихся волос. Мальчик шел по канату… такому же невидимому, как и ветер, растрепавший его вихры и рубашку. Видно мастер был настоящим чудесником — не имея подставки, фигурка не падала, маленький акробат твердо держался на ногах. И вся статуэтка казалась удивительно живой и легкой, даром, что весила вполне соответственно материалу.

Элея даже думать разучилась на несколько долгих минут. А тетушка лишь похлопала ее по руке своей сухой морщинистой ладошкой и пожелала счастья…

Между тем, гости уже успели потерять виновницу торжества. Пока Элея сидела у леди Райми, на остров опустились густые синие сумерки, а в тронном зале зажгли свечи в огромном канделябре под потолком и еще множество факелов вдоль стен. Не успела наследница войти под его высокие своды, как ее стремительно окружили фрейлины, упрекая в забывчивости — Элея совсем упустила из виду, что ей необходимо переодеться в вечерний наряд. Хорошо хоть ответственные дамы в последний момент успели изловить принцессу прежде, чем она явилась на торжество.

Словом, еще какое-то время ушло на переодевание.

Когда Элея, наконец, появилась в тронном зале, гости, восседавшие за широкими столами, разом отвлеклись от созерцания пока еще нетронутых блюд, шумно обрадовались и наперебой принялись рассыпаться в комплиментах. В ответ принцесса лучезарно улыбалась, искренне стараясь в этот момент быть как Пат — просто дарить людям свой свет, свою доброту, все лучшее, чем богата душа. Они ведь не виноваты, что наследница не любит шумных праздников. Что в этот день она больше всего на свете желала лишь одного — поскорей сесть в неприметный уличный экипаж и оказаться рядом с тем единственным человеком, ради которого ей хотелось бы блистать нарядами и даже терпеть несносный корсет.

А вечер казался просто бесконечным. Одно угощение следовало за другим, вино лилось рекой, музыканты играли без остановки. В том числе и Тьеро, который наконец перестал напомаживать волосы и носиться со своей печалью, превратившись из ходячего недоразумения в приятного со всех сторон человека. Под веселый звон его лютни Элея перетанцевала в этот вечер с половиной мужчин. И, конечно же, от половины из этой половины приходилось выслушивать бесконечные похвальбы.

Мужчины… Они присматривались к ней, просчитывали каждое ее слово, изучали… чтобы понять наверняка, откуда и когда лучше всего пойти в атаку.

Подарков тоже было много. И все до неприличия роскошные, как будто и впрямь на свадьбу. Дорогие украшения, меха, наряды. От барона Свела — чистокровный жеребец, от маркиза Гармеля — отборнейшие листья кумина. От семьи Файра — бесценное золотое вино. Впрочем, традиции нарушать не след — Элея уже догадывалась, кому и куда будет передарена большая часть этих подношений. И пусть — хвала богам. У господ потенциальных женихов останется меньше поводов думать, будто их дары в самом деле что-то значат для принцессы.

Несколько раз Элея ловила на себе взгляд менестреля. Тьеро в этот вечер был, наверное, по-настоящему счастлив. Его лютня звучала не смолкая, а звонкий голос услаждал слух самых знатных людей в королевстве. И все же почему-то он ждал одобрения именно той, кому был «подарен»… Что ж, он заслужил это. Смешной чудак… Когда затихла очередная мелодия, украшенная переливами флейт, Элея подошла к Тьеро и незаметно поманила его за собой. Выйдя из зала, она дождалась музыканта в полумраке соседнего коридора.

— Ваше Высочество… — Тьеро как обычно попытался упасть перед ней на колено, но не успел. Элея ухватила его за локоть и отвела в сторонку, подальше от освещенного прохода. Приложив к губам палец, она улыбнулась юноше и сняла с себя золотой медальон, украшенный королевским гербом. Элея надела его на шею своему менестрелю и нежно поцеловала его в лоб. А потом, не оглядываясь, поспешила обратно в тронный зал.

Она знала — теперь Тьеро поймет наконец, что милость принцессы не обошла его стороной. А дворянам этот медальон на груди музыканта даст богатую пищу для домыслов и сплетен. И прекрасно — меньше останется шансов догадаться об истинных заботах наследницы.

Между тем, близилась полночь. Элея понимала, что странный неведомый маг не будет ее дожидаться в отличие от Раола, который уже наверняка нанял экипаж и велел кучеру хоть всю ночь караулить.

А еще она устала. Устала так, что ноги то и дело норовили заплестись одна за другую. Корсет превратился в орудие пытки — тугие шнуры многократно усиливали остальные неприятные ощущения — громкие голоса, яркий свет, обилие всевозможных запахов и звуков… Мир вокруг превратился в какой-то кошмарный сон, из которого надо было бежать как можно скорей. По опыту Элея знала, что гости угуляются только ближе к середине ночи, но, к счастью, ее партия в этой игре уже была исполнена. Оставалось только красиво раскланяться и с достоинством удалиться. Впрочем, кланялись как раз ей, а сама принцесса только благосклонно кивала каждому, кто еще был способен объективно воспринимать действительность и интересоваться чем-то кроме вина, кумина и обольщений.

Иные кавалеры изъявили желание проводить принцессу, но тут уже король недвусмысленно дал понять, что его дочь и без того уделила гостям достаточно внимания. Элея была ему очень благодарна. Поняв, что никто не увязался за ней следом, она скинула туфли и, подхватив подол, побежала к своим покоям. Желание поскорей избавиться от корсета придало сил, и вскоре она уже захлопнула за собой дверь спальни, громко выкрикивая имена служанок. Заспанные Рия и Саэль опрометью бросились к принцессе, которая неистово пыталась расстегнуть застежки на спине. В четыре руки девочки быстро расшнуровали платье, а затем и корсет. Когда он, наконец, упал на пол, Элея застонала от облегчения и, вышагнув из юбок, повалилась на кровать.

— О, боги… — она прикрыла глаза, и мир тотчас же завертелся вокруг, тело показалось ей невесомым, а кровать медленно начала таять, превращаясь в облако.

Ее разбудили осторожные прикосновения одной из служанок. Рия, виновато опуская глаза, пробормотала, что явился давешний посетитель. Приподняв голову, Элея услышала, как в соседней комнате приглушенно звучит голос Раола.

— Ох… — она с трудом села, стиснула лицо руками, пытаясь отогнать сон. — Сколько я проспала?

— Лишь несколько минут, Ваше Высочество, — Рия протянула ей кружку с теплым молоком. В белом напитке медленно таял золотистый мед.

— Что ж… И то хорошо, — Элея взяла кружку, но едва сумела сделать глоток — сердце уже стучало как молот по наковальне, хотя она еще даже замка не покинула. Стучало, спешило — к Патрику… А умница Рия стояла наготове, ждала приказаний. — Будь добра, подай мне платье для прогулок, только поскромней. И сапоги! — ей вовсе не хотелось снова оказаться в таком же глупом положении, как вчера.

8

В гостиной горел только очаг, да и тот — не в полную силу, поэтому вся комната была окутана густым полумраком. Ваэлья отослала Раола в его каморку на чердаке и велела не высовываться оттуда до утра. Тоже самое касалось и остальных слуг — все трое давно спали. Наставница сама вскипятила воду и почти силком заставила Элею выпить целую кружку какого-то отвара с душистым ароматом луговых трав и слабым привкусом кумина. После того, как кружка опустела, принцесса почувствовала себя почти живой. Невыносимое напряжение минувшего дня немного отступило, и даже отчаянное желание забыться беспробудным сном как будто стало не таким острым.

Впрочем, наставница полагала, что немного вздремнуть Элее не помешает. Она принесла теплый плед и заботливо укрыла им свою дорогую гостью. Обида между ними прошла сама собой — Элея попросту не умела долго держать камень на сердце. Да и не хотела.

«Самое ужасное — это ждать, — подумала она, сворачиваясь клубком на мягкой софе. — Но неужели этот день все-таки настал?..»

Элея боялась даже представить себе, как все случится. Каким вернется ее шут… Она много мечтала об этом. Представляла себе, как они встретятся в первый раз, как Пат обрадуется ей… Нет, конечно Элея не была насколько глупа, чтобы верить в эти свои фантазии. Прекрасно понимала: такой Патрик и в самом деле — лишь плод ее воображения. И все самое чудесное, что связанно с ним — не более, чем сладостная игра ума. Не будет он никогда ее мужчиной. Потому что королева может выйти замуж за безродного шута только в детских сказках. А наяву такое не случится никогда.

Он никогда не прикоснется к ее устам своими смешливыми мальчишескими губами.

Никогда не подхватит на руки и не прижмет к груди.

И никогда не станет отцом ее детей.

Зато он будет жить.

Он будет жить…

Элея была уверена, что минуты — или часы — до прихода таинственного мага обернутся бесконечностью, но стоило лишь прикрыть глаза, как сладкий сон окутал ее нежней пледа, унес в те миры, по которым, возможно, блуждал и Патрик…

— Вставай, дитя. Вставай. Наш гость пришел, — голос наставницы вплелся в волшебное сновидение, развеяв его, и Элея распахнула глаза, одновременно чувствуя, как лихорадочно застучало сердце — то ли от внезапного пробуждения, то ли от предвкушения долгожданного чуда. Поднимаясь со своего уютного ложа, она видела, что ведунья поспешно направилась к двери. Похоже, минутой прежде звякнул входной колокольчик, которого принцесса не услышала сквозь крепкий сон.

Когда Ваэлья вернулась в комнату, за ней следовал невысокий человек, с головы до ног укрытый темным плащом. Вероятно, он не ожидал встретить в этом доме кого-то еще: увидев Элею, гость застыл на мгновение, а потом с достоинством склонил голову и, не говоря ни слова, направился к лестнице на второй этаж, где лежал Патрик. Ваэлья лишь указала ему, где находится спальня и отступила в сторону, позволяя пройти. Она не пошла следом и ничего не спросила. Когда дверь за странным незнакомцем закрылась, Элея схватила наставницу за руку и крепко сжала.

— Матушка! — горячо зашептала она. — А если у этого человека недобрые намерения? Если он замыслил дурное?!

— Нет, милая… нет. Я, конечно не маг, я всего лишь имею в себе искру Дара, но этого достаточно, чтобы почувствовать истинные намерения человека. Наш гость пришел с чистыми помыслами. Он не причинит Патрику вреда. Успокойся, — Ваэлья привлекла Элею к себе и легонько похлопала по спине. — Если будет на то воля богов, все у нас теперь наладится…

Но Элея все равно тревожилась.

— Матушка, отчего же он так прячется? И не сказал ничего!

— Как раз последнее наводит меня на мысль, что он не просто скрывает свою личность, но боится быть узнанным, — Ваэлья бросила на закрытую дверь долгий пристальный взгляд. — Даже если лицо закрыто, голос может выдать… Я почти уверенна, что этот человек — из твоего бывшего окружения. Из Закатного Края. Среди моих знакомцев никогда не было истинных магов… Кроме Патрика. А этот… он действительно силен, от него исходят такие волны энергии, что свойственны лишь немногим обладателям Дара.

Наставница вдруг замолчала на полуслове. Она вскинула палец, предостерегая Элею от каких-либо вопросов, и замерла с напряженным лицом. В глазах ведуньи плясали огненные точки — отражение тлеющих в камине углей, но взор ее застыл, будто темная вода, подернутая льдом. Казалось, весь дом вдруг попал в эти ледяные оковы — время замедлилось настолько, что Элея не ощущала ни своего дыхания, ни биения сердца. Но она видела, как медленно, точно во сне, шевелились губы Ваэльи, как задрожали ее ладони, обращенные пальцами к небу.

«О, боги… Она помогает ему! — поняла Элея. — А я ничего не могу сделать, я ничего не смыслю в этих делах… — она зажмурилась, как никогда осознавая собственную неполноценность, мучительно пытаясь почувствовать неощутимое, уловить эти волшебные потоки, наполнившие старый дом. — Патрик! Свет мой, счастье мое… вернись! Вернись, милый, молю тебя! Вернись!..»

Может быть, ей только показалось, а может, этот отчаянный призыв и в самом деле вплелся в беззвучную песню двух наделенных Даром людей, что изо всех сил пытались вытащить шута с того света. Может быть, ей только почудилось, но на краткий миг Элея увидела его… эти ясные глаза цвета осеннего неба…

«Патрик! Патрик… Иди к нам! Иди обратно. Пожалуйста… Этот мир пуст без тебя… Возвращайся!..»

Она не знала, как долго это продолжалось. Просто в какой-то момент раздался крик, вернувший ее в реальность. Крик, исполненный боли и страха: так мог бы кричать человек, сорвавшийся с большой высоты и стремительно падающий на землю.

И все кончилось.

Время снова застучало маятником старых часов, притаившихся в углу комнаты. Элея вдохнула глубоко, как после долгого пребывания под водой, а потом медленно открыла глаза.

Ваэлья все еще стояла посреди комнаты, но по всему было видно, что она держится на ногах из последних сил. Наставница с трудом подняла опущенную голову и не села — рухнула на софу рядом с Элеей.

— Иди… — услышала принцесса еле различимый шепот. — Иди, он вернулся.

У дверей спальни Элея столкнулась с магом. Даже многочисленные складки одежды не утаили безмерной усталости, сковавшей его тело. Как и Ваэлья, этот человек едва стоял, плечи его ссутулились так, что не особенно рослый, он казался теперь почти карликом.

Элея протянула ему руку, чтобы поддержать, но маг решительно качнул головой и, тяжело ступая, прошел мимо. Она проводила его взглядом и медленно, словно во сне, обернулась к двери, за которой остался Патрик. Также как и гостиная, его комната была окутана полумраком, который робко рассеивала одна единственная маленькая свеча, догоревшая почти до основания. В ее свете Элея без труда разглядела своего милого шута… Он оставался недвижим, но в его напряженной позе, больше не было прежней мертвой окаменелости. Всего лишь сон… Обычный сон, необходимый телу, чтобы вернуть утраченные силы. Шут спал, свернувшись, как дитя в утробе, одеяло почти соскользнуло на пол, укрывая лишь ноги, да и то наполовину.

Элея стояла и смотрела на него, а по щекам двумя бесконечными дорожками текли слезы… Чтобы не заплакать в голос, она накрыла губы руками и тихонько давилась всхлипами.

«Патрик…»

Патрик… Это имя всегда казалось ей таким подходящим для шута. Таким ласковым и звучным, что хотелось произносить его, как заклинание. Чем она и грешила порой…

Наконец Элея нашла в себе силы оторваться от дверного косяка и подойти ближе. В тусклом свете, едва исходящем от огарка, шут походил на ребенка с лицом старика. И хотя спал он очень крепко, это лицо было искажено болью и страхом. Страхом таким, что у изможденного шута достало сил сжаться в комок подобно испуганному зверенышу.

«Бедный мой, милый Патрик… Что же такого с тобой сделали?»

Элея подняла одеяло и, бережно укрыла шута, подоткнув лоскутные края, как когда-то это делала ее мама. Нежно прикоснулась ладонью к исхудавшей щеке… И почти сразу же лицо любимого мага утратило гримасу отчаяния, напряжение покинуло его, равно как и все тело спящего. Вскоре дыхание шута стало глубже, а спустя еще пару минут он распрямил руки и ноги, свободно вытянувшись под одеялом. Все это время Элея, склонившись над ним, ласково гладила своего шута по голове и тихо пела старую колыбельную песню, которая, конечно, тоже досталась ей от матери… Пела и плакала, улыбаясь сквозь слезы. Еще никогда в жизни ей не приходилось испытывать такого глубокого безграничного счастья.

А потом, уже в который раз за эту долгую ночь, сон коснулся и сознания принцессы. Почти бездумно она пересела с кровати в кресло, где прежде провела столько горестных часов, и уснула едва ли не в тот же миг…

Последнее, что Элея слышала перед тем, как глубокая пучина сна без сновидений поглотила ее сознание, был громкий крик петуха, возвещающий скорый рассвет.

Часть вторая

В плену сновидений

1

Свет…

Яркий солнечный свет щекотал глаза сквозь сомкнутые веки.

Как давно не было света…

Он глубоко, будто первый раз в жизни вдохнул и осторожно приподнял ресницы.

Незнакомая комната… Цветное одеяло… И королева.

«Элея…»

Не отнимая головы от подушки, все еще плывя в нежном сиянии дремотной неги, он смотрел на безмятежное лицо Ее Величества, робко пытаясь осознать происходящее. Понять, где он, и отчего рядом с ним королева… Шут чувствовал себя таким легким, таким свободным от всего — от мыслей, чувств, даже собственного тела. И созерцание прекрасного образа королевы наполнял его душу необъяснимой теплотой, которой Шут не искал ни определения, ни причин.

Но в следующий миг что-то неуловимо изменилось — случайный звук ли за окном или потемневшее вдруг небо стало тому причиной — и пелена блаженного неведения тотчас оказалась разорвана в клочья обрывками воспоминаний столь ужасных, что они могли быть только кошмарным сном. Шут вздрогнул всем телом, широко распахнув глаза, которые больше не видели ни королевы, ни комнаты. Сердце горячо забилось, наполняя дыхание жаром.

Нар…

Люди в масках…

Истошный плач ребенка…

И чудовищная боль изнасилованного сознания.

«Нет! Все это был только сон! Сон!!!»

Шут попытался вскочить с кровати и немедленно убедиться, что ему на самом деле просто привиделся весь этот ужас.

…И тотчас понял — нет… не привиделся. Он был едва способен оторвать голову от подушки. В глазах потемнело и поплыло… Его сильное выносливое тело не слушалось более своего хозяина, оно было слабей, чем у младенца!..

«Что со мной?! Боги, что это?!» — Шут, дрожа, попытался поднести к глазам руки, но те оказались неподвластны повелению ума, точно он крепко отлежал их во сне и теперь с трудом мог пошевелить даже пальцами. Едва приподняв голову, Шут с недоумением уставился на эти сухие птичьи лапки, лежащие поверх одеяла. Он не верил своим глазам. Еще одна попытка хотя бы просто сесть в постели окончилась полным крахом — при первом же движении голова закружилась так, что стена перед глазами резко качнулась вниз, и Шут, потеряв всякое чувство равновесия, брякнулся обратно на подушку. Это он-то… акробат, канатоходец… Шут судорожно дернул пересохшим горлом, чувствуя, как непроницаемо-темная волна страха наполняют все его существо. И когда это ощущение достигло своего апогея, развеяв последние иллюзии, Шут как будто заново вернулся в ту точку, после которой мир перестал существовать.

Он вспомнил все.

Все, что было наяву. И что было после. В том, другом мире…

Не то стон, не то всхлип сорвался с его губ, но даже этот исполненный отчаяния звук, не имея в себе никакой силы, оказался лишь сиплым шелестом…

Однако же, его хватило, чтобы разбудить королеву.

Со своей клятой постели, ставшей его узилищем, Шут увидел, как распахнулись глаза Элеи. Будто и не тронутые сном, они мгновенно наполнились искренней радостью. А в следующий миг — болью… Той самой, что была отражением его, Шута, беспредельного желания перестать существовать.

— Патрик… — она поднялась и осторожно шагнула к его кровати. Как будто хотела что-то сделать, но не решалась, как будто хотела сказать что-то, но передумала в последний момент. Элея просто села рядом и накрыла его ужасную худую ладонь своими теплыми нежными пальцами, легонько стиснув ее. — Ты вернулся… Как я рада…

Пожалуй, если б не эти медовые глаза, Шут уже проклял бы весь мир, породивший столько зла и страданий. Но они сияли в самую душу и удерживали на краю бездны, что жадно разинула свои недра, стремясь поглотить его.

Шут медленно развернул ладонь и еле ощутимо сомкнул свои пальцы вокруг запястья королевы. Он почувствовал, как торопливо пульсирует тонкая жилка под бархатистой кожей. Почувствовал тепло исходящее от этой руки. И что-то еще, для чего столь трудно подобрать слова.

— Спасибо… — прошептал одними губами. Ему многое хотелось бы сказать, но Шут боялся, что голос предаст его также, как это сделали мышцы, не пожелавшие поднять тело с кровати.

Ему о многом хотелось спросить… И Элея, эта удивительная женщина, заговорила сама, отвечая на непрозвучавшие вопросы. Она рассказала Шуту все, начиная с того дня, когда Руальд нашел его в лесу, и заканчивая вчерашним приходом загадочного целителя. Шут слушал молча, время от времени он прикрывал глаза, чтобы Элея не увидела в них боль, терзавшую его душу. Он уже решил для себя, что не позволит всему этому мраку протянуть свои когти к его доброй королеве. Когда она закончила рассказ, Шут, до предела утомленный долгим мучительным бодрствованием откуда-то нашел в себе силы взять ладонь королевы и поднести к губам, после чего рука его упала на грудь, словно бы Шут только что поднял непосильный груз. Увы… это все, чем он мог отблагодарить свою спасительницу за заботу. Элея ни разу не упомянула о том, что причастна к его возвращению, но это было очевидно…

Он только не понял, почему ее глаза наполнились слезами. Ведь Элея всегда была так сдержанна и хладнокровна…

Неужели обидел ее?

Но нет, обиженная Элея никогда не показала бы своей слабости, и никогда не провела бы рукой по его лицу с такой неподдельной нежностью. Впрочем… она вообще не делала подобного прежде…

«Наверное, со стороны я больше напоминаю мертвеца, а не живого человека, — подумал Шут с тоской. — Чем еще объяснить такие проявления жалости?»

— Ты устал… — королева оправила его одеяло и встала. — Да и мне пора возвращаться. Полагаю, все уже давно потеряли наследницу престола, — она печально улыбнулась. — Сегодня мне предстоит еще делить все вчерашние подарки… А это нужно сделать так, чтобы никого не обидеть. Завтра я приду навестить тебя. Возможно, даже утром или ближе к обеду. Поправляйся скорее, мы с Ваэльей так соскучились по твоим смешным историям.

Когда она ушла, Шуту показалось, что в комнате сразу стало холодно и неуютно. Медленно, из последних сил, подтянув колени к груди, он сжался в комок и тотчас провалился в сон.

2

Назавтра Элея не пришла. И два дня спустя тоже. А Шут не счел приличным спрашивать у Ваэльи почему. Между тем наставница вела себя с ним так, словно потерянного сына заново обрела, не меньше. Шута это повергало в еще большее отчаяние: он не считал себя вправе быть любимым, быть радостью для кого-то. Все что ему хотелось — просто уснуть и больше не просыпаться.

Никогда.

Еще будучи подростком Шут всякий раз приходил в недоумение, когда слышал о людях, решивших свести счеты с жизнью. Он не понимал, как можно отказаться от этого чудесного дара, от возможности дышать, любить, созидать… Сколь бы худо ему ни приходилось, он искренне верил, что горести закончатся, и солнце снова воссияет над его головой. Да, Шут всегда был ранимым и слишком уж чувствительным, ему ничего не стоило расстроиться до глубины души и впасть в уныние, но даже самые горестные минуты не могли погасить его жажду жизни. Какая-то часть Шутова сознания всегда ухмылялась и точно бы говорила: «Э, нет, братец! Ты только притворяешься, что тебе ничего не хочется. А на самом-то деле ты слишком любишь жизнь!». И проходили все печали очень быстро. Порой бывало, вот он сидит с квашеной физиономией, а уже в следующий миг, увидев эту мину в зеркале, мог махнуть на все рукой и, показав ей язык, искренне посмеяться над собственным умением пострадать.

Так оно и было.

Однако теперь Шут понял, что двигало теми людьми, которые отказывались от жизни…

Пустота.

Темная пустота величиной с бездну. Она поглотила его целиком, не оставив и крошечной лазейки, куда могло бы заглянуть солнце… Шут просто не понимал, зачем ему дальше жить. Он всего лишился — своего короля и места в жизни, своей силы и даже сына. Он больше не верил, будто тучи разойдутся, и боги подарят ему новый смысл существования.

Ваэлья все это видела, конечно, и без устали взывала к его осознанности, напоминая, что уныние есть погибель для души. Притом, погибель недостойная мага. В перерывах между вливаниями в своего ученика супов и отваров она постоянно пыталась отвлечь его от тягостных мыслей. А на замечание Шута об утрате Дара, лишь пожала плечами и сказала, мол, это вполне закономерно, переживать не о чем — все вернется, когда окрепнет само тело.

Да он, впрочем, и не переживал. Это было так мелко по сравнению со смертью Нар и пропажей мальчика… Мысли о том, что он стал причиной гибели их обоих стали для Шута его кошмаром, его персональной плахой, на которую он поднимался каждый день, стоило лишь проснуться и открыть глаза. Отвлекающие маневры Ваэльи, ее настойчивые попытки занять Шутов ум неизменными упражнениями для концентрации внимания позволяли забыться на время и не погрузиться в черную яму отчаяния с головой. Но это было подобно попытке удержаться на поверхности болота — только непрерывное движение позволяло избежать стремительного ухода в трясину. Стоило лишь на миг остановиться, задуматься — и все… И хуже всего оказалось то, что для спасения требовалось желание самого Шута удерживаться, а оно существовало только до тех пор, пока наставница подогревала его. Стоило Ваэлье отвлечься на другие дела — и Шутом вновь овладевало чувство бессмысленности всего происходящего, а следом и нежелание жить.

Единственным, от чего удивительным образом становилось легче, стали мысли о его спасительнице. Только вот за целую неделю Элея так и не нашла больше времени заглянуть к Ваэлье и порадовать Шута своей улыбкой, похожей на прикосновение солнечного света. Конечно… она ведь не знала, что ее прихода он ждал, как засыхающее дерево ждет ливня.

Утра были хуже всего. Ночь приносила забвение, если только его не нарушали кошмары. Но они, хоть и ужасные, случались не всегда. А вот утра наступали каждый день, заставляя Шута вновь и вновь возвращаться в реальный мир, где его ждали болото и персональная плаха. И телесная немощь добавляла этой картине мрачных красок. У Шута не доставало сил даже подняться с кровати, и он сгорал от стыда, когда приходилось дергать колокольчик для горничной и, отводя глаза в сторону, звать Пера, пожилого, но все еще крепкого слугу, который у Ваэльи не только выполнял обязанности кучера, но и делал по дому разную мужскую работу. В том числе этому доброму человеку приходилось таскать Шута в уборную, благо та была недалеко…

Наверное, именно поэтому, не в силах больше терпеть унижения и стыда, на четвертый день Шут попробовал встать. Окончилось это тем, что он с грохотом брякнулся об пол, не сделав и пары шагов. На шум, разумеется, прибежала матушка Кера и, причитая, позвала хозяйку. В результате, как будто ему было мало ущемленной гордости и отбитых коленей, пришлось еще выслушивать сердитые наставления — Ваэлья взяла с Шута честное-расчестное слово «не сметь вылезать из постели, пока она сама не разрешит, и ничего страшного, Пер уж как-нибудь не надорвется».

О том, что случилось у заброшенного храма, ведунья не спрашивала. А сам он не имел достаточно решимости рассказать ей об ужасных событиях, ставших причиной гибели Нар, пропажи ее сына и странной «болезни» самого Шута. Ему казалось, стоит лишь начать говорить и от падения в бездну не спасет уже ничто — ни мысли о королеве, ни мудрые слова наставницы.

И Шут молчал. Лежал, часами глядя в потолок и почти неосознанно пытаясь заново овладеть своим телом. Нет, жить-то он, конечно, не хотел, но оставаться беспомощной обузой считал и вовсе немыслимым.

А чего же в таком случае ему хотелось? Шут задумался об этом в один из ясных утренних часов, когда тоска чуть отступила, а руки вдруг отчаянно потребовали чего-нибудь, чем можно жонглировать.

Что теперь имело смысл?

Найти сына? Вернуть Силу и стать настоящим магом? Возвратиться к Руальду, вымолить у него прощение за все и снова быть придворным дураком?

Шут снова и снова думал о том, ради чего пришел в этот мир. Какую цель назначили ему боги при рождении и отчего не забрали к себе, но руками Элеи вернули обратно в эту обитель страданий?

Ведь не просто же так?..

Чем больше он размышлял, тем сильней проникался убеждением, что бессмысленная его жизнь, похоже, имеет какое-то значение, сокрытое от него самого. Но какое? Уж, наверное, не ублажение господ глупыми шутками. Да пусть даже и умными… Шутом может быть кто угодно, и господину Патрику просто повезло оказаться при дворе в Золотой Гавани.

Может быть, права была Ваэлья, когда говорила, что ему дано больше, чем другим. Может быть, права была Нар, когда уверяла Шута, что он должен следовать своей судьбе мага? И, может быть, именно эта судьба приведет его к решению загадки…

«Но ведь я не маг… — тут же начинал спорить сам с собой Шут. — Ну какой я маг? Это ведь смешно… Во всех сказаниях маги, вон, были вершителями судеб, они решали, каким путем должен двигаться мир. У них были цели. Было понимание. А я?.. Я даже за себя-то никогда толком решить не мог. Разве есть у меня право брать ответственность за других? Разве могу я перестать быть шутом? Разрисованным дурачком?..»

Ведь и в самом деле не настолько он был глуп и слеп, чтобы не осознавать, как много значила та маска… Еще живя в лесу, Шут понял, что совсем не знает жизни. Весь мир его много лет оставался ограничен дворцовыми стенами, которые давали и защиту, и пропитание. А за их пределами… кем он был без своих бубенцов? Как сложилась бы судьба монастырского найденыша, выживи он тогда в свои пятнадцать, но не окажись под сенью Солнечного Чертога? Что сделал бы мир с мальчишкой, который шарахается от оружия и не умеет драться? Который не может постоять не только за себя, но даже и за свою возлюбленную, случись такая в его жизни… Да что там возлюбленную — просто любую женщину, которую обидели бы на его глазах.

Почему-то представилась Элея… Ярко вспомнилась ночь их побега. Эта беспомощность… ничуть не лучшая теперешней, порожденной недугом.

И стало Шуту так беспокойно, так щемяще-тревожно от этой мысли, что он ужом завертелся на своей опостылевшей перине, а потом не выдержал — отбросив одеяло, решительно сел и свесил ноги на пол.

От щели под дверью тянуло холодом, и пальцы тут же замерзли. Шут поморщился и, поджав их пару раз, осторожно перенес вес тела на обе стопы. На сей раз он не спешил. Глупо падать больше не было охоты.

«И кто бы мог представить, что мне надо будет заново учиться ходить. Думать, как это делается…»

Ему действительно приходилось осмыслять всякое движение, всякое напряжение мышц. Зато через несколько минут Шут стоял. Стоял спокойно и прямо, не колыхаясь из стороны в сторону, точно былинка на ветру. Для этого пришлось собрать все свое сосредоточение в узел и не думать больше ни о чем.

И прекрасно.

Он медленно поднял руки, разведя их в стороны, точно крылья. Шут слушал свое тело. Каждую его частичку. Каждую, мышцу, связку, сухожилие… Он заново возвращал себе себя. И знал, что вернуть тело — не самое сложное. Гораздо трудней будет собрать воедино душу, искалеченную убийством Нар, насилием людей в масках и двумя месяцами блуждания по бесконечным лестницам и лабиринтам того мира, куда забросила его чужая сила.

Но тело было первично. Для начала следовало восстановить именно его.

3

— Мне кажется, дружочек, ты, наконец, принял для себя какое-то решение, верно? — сказала Ваэлья на следующий день. Рано утром она, постучав, заглянула к Шуту и теперь смотрела на него внимательно, крутя в руках пучок какой-то травы.

Шут кивнул. Он сидел, прислонясь спиной к высокой подушке, и мог видеть, как могучие порывы ветра клонят из стороны в сторону ветви липовых деревьев за окном.

— Выбрал жить, если я не ошибаюсь… — ведунья смотрела серьезно. Очень серьезно.

— Да… — он вздохнул, отбросил с лица непослушную прядь, мимолетно подумав, что надо бы попросить ленту перевязывать волосы. — Только вот… не знаю я, матушка, как жить с этим всем…

И обхватив голову руками, он, наконец, выпустил свою боль наружу. Рассказал все. Начиная с того, как много значила для него странная дикоглазая колдунья Нар, и заканчивая ее смертью, не поддающейся никакому пониманию. Никакому для него прощению…

— Патрик, милый, но разве же это твоя вина?! — Ваэлья, до той поры, тихо сидевшая на краю его постели, от возмущения даже вскочила со своего места. — Мальчик мой дорогой, ты разве не понял, что она сама накликала на себя беду? Эта твоя маленькая ведьма… прости, но она была глупая. Верней… неопытная. Она дважды подписала себе смертный приговор. Первый раз — когда закрепила заклятье Руальда на свою жизнь. А второй — когда позволила тебе вернуть магическую силу.

— Как это на свою жизнь? — Шут удивленно уставился на Ваэлью. Нет, он не надеялся найти себе оправдание, но и просто понять, что случилось, на самом деле, было для него так важно…

— А то и значит… — наставница со вздохом села обратно на кровать. — Эта степнячка рискнула всем. Накладывая чары на Руальда, она взяла за основу собственную жизненную силу. Заклятье нельзя было разрушить иначе, как вместе с ее жизнью. Именно поэтому, королева Нар получила такую власть над своим мужем. Именно поэтому конец ее был предначертан в тот миг, когда она открыла тебя твоему Дару. Она сама обрекла себя на смерть.

— Если бы только я знал… — он зажмурился, пытаясь понять, как совсем иначе могли бы сложиться их судьбы. Но вместо этого снова увидел окровавленные камни и тонкую детскую ладошку, выскальзывающую из его рук…

— И что тогда? — наставница, почуяв неладное, крепко ухватила его за запястья и вернула в реальность. — Ты смотрел бы, как твой король медленно сходит с ума? Как власть прибирает к рукам чужеземная ведьма?

— Не знаю… — Шут качнул головой. Он все еще пытался представить себе, как жил бы сейчас, кабы догадался заранее об истинной сущности Руальдова проклятья. — Быть может, нашел бы способ помочь ей снять свое колдовство… она ведь и сама уже была ему не рада…

Ведунья лишь усмехнулась горько.

— Полагаешь, эта строптивая девочка стала бы тебя слушать? И ей хватило бы опыта исправить содеянное? Пусть даже с твоей помощью? Патрик… время не воротишь вспять. И что было — то было. Ничего нельзя изменить. Глупо занимать свой ум фантазиями о несбыточном. Грех это. А винить себя — грех еще больший. Грех перед твоей душой. Что ей толку от твоих терзаний? Разве они что-то исправят? Сделают мир лучше?

Шут пожал плечами и вздохнул.

— Я не могу, матушка… просто не могу простить себе этого… как бы мудро ни звучали ваши слова. Простите, — он отвел глаза в сторону и, отгоняя страшные видения того дня, стал пристально разглядывать одинокий сухой лист на голой ветке за окном. А потом тряхнул головой и решительно взглянул на наставницу: — Вы не думайте, я все понимаю. Конечно, слезы лить толку нет… Но я… я сделаю все, чтобы теперь исправить хоть что-то.

Ваэлья кивнула, будто заранее ждала этих слов.

— Ребенок? Полагаешь, он жив, верно?

— Я надеюсь…

Ведунья помолчала несколько мгновений, а потом промолвила негромко.

— Значит, хочешь искать его… Но как, Патрик?

Он и сам не знал. Однако лелеял надежду, что вернув силы своему телу, а постепенно и духу, вновь обретя свой Дар, сумеет почувствовать, где находится его сын.

Нет. Не так. Не его…

Нельзя больше считать его своим. Даже в мыслях.

Это сын Руальда. Наследник Крылатого Трона…

— Пат? Ты в порядке?

— Да… Да. Я не знаю, матушка, — он опустил голову и уставился на край лоскутного одеяла, которое нервно теребили его пальцы. Они будто жили отдельно, выдавая все мысли и чувства. Прежде, чем Шут осознал это, Ваэлья осторожно накрыла его руку своей теплой ладонью.

— Полно, Патрик… Не терзай себя. Если твердо решил — значит, выход найдется. Ты мне лучше расскажи, что было дальше. После… ее смерти. Кто сотворил с тобой это зло?

Загнав боль поглубже, вновь отводя глаза в сторону, чтобы не выдать свой страх, Шут как мог коротко поведал наставнице про людей в масках.

— О, Пат! — Ваэлья не сумела скрыть удивления и тревоги. Она взволнованно поднялась, едва только Шут сказал про тот удар, после которого не помнил уже ничего. А если быть честным, то даже не сказал, а выдохнул еле слышно, обхватив лицо ладонью, отчаянно борясь с черным кошмаром воспоминаний. — Уму не постижимо!.. Настоящие хранители древнего знания… Они все-таки есть! Верно я подозревала… — ведунья торопливо мерила шагами маленькую спальню. — Патрик… — она стремительно подошла к нему и схватила за плечи, — это не колдуны из Диких Княжеств! Я знаю, я чувствую… — ведунья упала в кресло у кровати, стиснула виски пальцами, недоуменно покачивая головой. — Мальчик мой… да… теперь мне становится понятно, о чем были те знаки… Я прошу тебя, будь осторожен отныне! Эти люди — не знаю, кто они — но им не будет спокойно, покуда ты жив. Ты — свидетель преступления, ты преграда на их пути… Ох, Патрик… сынок… Оставайся на Островах! Здесь тебе будет безопасней!

«Почему бы и нет?» — подумал Шут. Но отрешенно, даже не вникая особо, хочется ли ему этого на самом деле или нет. Страх все еще скручивал тошнотворной судорогой его нутро, и потому спросил Шут о другом:

— Матушка… А что они сделали? Отчего я… попал туда?

— Я не знаю точно… — ведунья смотрела на него с плохо скрытой тревогой. — Могу лишь догадываться. Судя по тому, что ты сказал… они… как бы тебе объяснить… эти люди сломали твою защиту. Твою оболочку света. И изнутри открыли тебя Потоку. Источнику Дара. Помнишь, я говорила тебе, как это опасно? Трудно выбраться обратно… А ты… ты упал очень глубоко. И это такое чудо, что вернулся…

— Запределье… Это Запределье… — произнес Шут еле слышно. Он сам не знал, откуда у него в голове возникло это слово. Он принес его с собой о т т у д а.

— Пат… — Ваэлья крепко стиснула его ладонь. — Не нужно. Не думай сейчас об этом!

Он кивнул. Мысли о Запределье были слишком… уносящими.

— Матушка, — спросил он, — А почему… почему они меня… ну просто не… убили? — Шут с трудом смог выговорить это слово.

Наставница задумчиво поглядела куда-то вглубь себя, будто искала ответ или просто думала, как его выразить.

— Они не могли, — сказала она наконец. — Это… запрет положенный на заклятье. Маг не может убить подобного себе. Если он это сделает — с ним случится… что-нибудь очень скверное. Он может лишится своего Дара. Или просто погибнуть. Нелепо и неожиданно. Никто не знает, отчего так сложилось, но это уже доказанная истина. И лишний раз никто не желает попытаться опровергнуть ее.

— Да?.. — Шут задумчиво чертил пальцем загогулины на одеяле. — Вот как…

— Да, — кивнула Ваэлья. — Но то, что они сделали с тобой, было равносильно убийству. Ты выжил случайно. Вопреки всему… Хвала богам… Но если те люди забрали ребенка Руальда, а не убили его… Пат, ты понимаешь, что это значит?

Да… он понимал. Нар не ошиблась… Мальчик унаследовал их силу…

— Вот так, Патрик… — наставница вздохнула. — Я думаю, наследник жив. Жива и надежда, — она взяла отложенный в сторону пучок травы и протянула Шуту. — Это семисил, его аромат разгоняет печаль. Только понюхай, как чудесно пахнет! Будто снова лето, — наставница улыбнулась, и тонкие морщины множеством лучиков разбежались от уголков ее глаз. — Давай положим ее на спинку кровати. Вот так. Скоро Кера подаст тебе завтрак. А потом… как ты смотришь на то, чтобы немного подышать свежим воздухом?

Шуту до смерти надоело валяться в постели, и это приглашение он расценил как отмену указа о лежачем образе жизни. Ему показалось, Ваэлья знает, что он вчера вставал и снова пытался ходить. Знает и не осуждает. Что-то, видать, и впрямь в нем изменилось.

Пока готовились к прогулке, и тетушка Кера пыталась сама, точно младенца, обрядить Шута в огромное количество теплых вещей, он впервые за все минувшие дни набрался храбрости узнать, почему же королева так и не навестила его.

— Матушка, — обратился он к Ваэлье, отбирая у Керы шерстяные чулки и натягивая их на тощие ноги, — отчего Элея не приходит?

Ваэлья, стоявшая с его новым камзолом наготове, вздохнула и призналась:

— Не хотела тебя огорчать, но раз уж спросил… Приболела наша наследница. Слишком много всего на нее свалилось, — ведунья развернула камзол и подобно тетушке Кере попыталась натянуть на Шута. Одежда, в которой его привезли на Острова, пришла в полную негодность после путешествия на корабле, насквозь пропитавшись запахами болезни. Она была из старого Шутова гардероба и, небось, пришлась бы в пору, но Ваэлья призналась, что давно выбросила эти «отвратительные кружевные тряпки». Все новые вещи для Шута купли пару дней назад в обычной портняжной лавке, где их подогнали под размеры одеваемого господина лишь в соответствии с описанием, что дала служанка. Сидела эта одежда не слишком ладно, к тому же имела какой-то неприятный болотный оттенок, якобы модный нынче на Островах. Шут, впрочем, оставался почти безразличен к подобным глупостям, а Ваэлья и вовсе была озадачена совсем другим. — Ох, и исхудал же ты, парень. Долго придется тебя откармливать. Дай-ка, — не обращая внимания на протесты, наставница все-таки сама надела на него теплый камзол и принялась застегивать многочисленные пуговицы. Шут сердито сморщил переносицу. Ему нравилась забота, но постоянно быть в роли беспомощного дитяти отнюдь не хотелось. Он мягко, но решительно отстранил руки ведуньи.

— Я сам могу, матушка. Правда. А что с Элеей? — спросил он, по-прежнему думая про королеву.

— Да ничего серьезного. Не бери в голову, — Ваэлья усмехнулась, но суетиться над его костюмом перестала. Она окинула Шута критическим взглядом и вздохнула. — Ладно, на первое время сойдет. А там Элея тебя к их дворцовым швеям сводит. Да все с ней в порядке, не смотри на меня так, — и наставница как-то очень странно и хитро подмигнула ему: — Соскучился, да?

Шут почему-то смутился, промычав в ответ невнятное «ну…».

Когда его, точно девицу, вывели под руки на крыльцо, Шут в первый миг даже зажмурился от яркого солнечного света, что искрился, отражаясь от снега, укрывшего все вокруг. Холодный воздух обжег лицо и руки, наполнил легкие живительной свежестью. Шут замер, ошарашенный переменами, постигшими мир за время его болезни. Конечно, он видел из окна — на улице давно царствует холод, но вот так столкнуться с ним наяву было вовсе не то же самое, что наблюдать через оконные стекла.

— Как красиво, — выдохнул он, в ответ на озабоченный взгляд наставницы, которая решила, будто Шуту опять поплохело. — В Золотой никогда не бывает столько снега… И он не такой… чистый.

— Ну, так не даром ведь — Белые Острова, — Ваэлья быстро кивнула стоявшему рядом Перу и тот помог Шуту спуститься к открытому экипажу, который по велению хозяйки заботливо устелил теплыми одеялами. Ноги все еще были слабы, а потому Шут, хоть и стыдился ужасно, но был рад этой помощи. Сев в коляску, он невольно вспомнил, как когда-то очень давно катался по улицам Тауры вместе с Элеей… То был день, когда он познакомился с наставницей, когда узнал про себя столько нового… Когда жизнь казалась ему восхитительным праздником, который только начался.

— А ведь еще неделю назад шел дождь, — сказала Ваэлья, едва Пер пустил лошадей по главной улице, и подковы звонко застучали о мостовую. — В этом году осень задержалась в наших краях.

Шуту же при взгляде на высокие снежные сугробы, лежащие вдоль дороги, казалось, что зима была здесь всегда. Он не помнил этого места иным.

А город вокруг, как и год назад, был прекрасен — ажурные карнизы домов и арки, высокие окна, башенки, мосты, заметенные снегом чаши фонтанов… Конечно, Шут понимал, что в бедняцких районах его глазам предстали бы совсем другие картины, но все же… Все же он чувствовал, как проникается любовью к Тауре.

Какое-то время ехали молча. Шут просто смотрел по сторонам, вглядывался в фигуры людей, в окна домов. Сотни различных судеб… Сотни радостей, печалей, желаний и надежд. Мириады мыслей… Жизнь текла своим чередом, вне зависимости от того был ли в ней Шут или не был.

— Патрик, — голос Ваэльи показался ему странно напряженным, — скажи мне, ты видел лицо того человека, что приходил вернуть тебя?

— Нет… — Шут немного растерялся. Он вообще ничего не помнил о своем возвращении. О чем и сообщил наставнице. Ведунья со вздохом покачала головой.

— Я так и знала… Жаль. Мне кажется, в нем — ключ к твоим поискам. Этот человек знал тебя прежде. И Элею знал. Не спрашивай меня, почему я так решила. Объяснить не смогу. Просто чувствую.

Шут прикрыл глаза. Сверкающий город внезапно поблек, хотя на небе не было ни облака. Темень заполнила самую Шутову душу, когда он вновь вспомнил о ребенке, клятых колдунах, которые его забрали и беспросветном пути, что лежал впереди.

— Пат…

— А?.. — он вернулся в реальность. Тряхнул головой… — Нет, все в порядке. Все в порядке.

— Патрик, не позволяй этому владеть тобой! — Ваэлья схватила его за плечи и тряхнула со всей силы, у Шута аж голова дернулась. — Не смей распускаться! Мне теперь что же еще тебя учить самообладанию?

Шут виновато улыбнулся.

— А кого еще вы учили? Элею?

— Элею. Пат, не заговаривай мне зубы. Я ведь серьезно. Прекрати холить свою печаль. Это недостойно мага.

— Да какой я маг… — Шут вздохнул, криво усмехнувшись. — Летом — да, я чувствовал в себе Силу. Это было… удивительно. Мне казалось, я стал… легче света. Казалось, мог все, чего пожелал бы. Но тогда я желал лишь одного — сделать Руальда прежним. И сейчас мне кажется, вся моя Сила ушла в это намерение. И покинула меня, когда чары были разрушены.

— Дурень, — наставница закатила глаза, — твоя сила никуда не делась! Ты даже не отделен от источника, как это было раньше. У тебя всего лишь не хватает сил обычных, физических. Без них невозможно почувствовать что-либо! Ты сначала ходить толком научись, чашку в руках держать, чтоб не дрожала.

Шут еще ниже опустил голову и почувствовал вдруг, что действительно еще невыносимо слаб. Он прислонился затылком к мягкой стенке экипажа и прикрыл глаза.

— Вот видишь, — издалека донесся до него голос Ваэльи, — уже хватило тебе… Пер, поворачивай домой.

4

На следующий день Шут доплелся до кухни и стащил у Ваэльиной стряпухи три луковицы. Вернувшись к себе в комнату, он долго глядел на них, перекладывал из одной руки в другую.

Навряд ли еще когда-нибудь ему придется снова быть придворным шутом, но жонглирование давно уже стало неотъемлемой частью его жизни. Как для иных людей молитва или пристрастие курить трубку. Шут не мыслил себя без этого.

Он вспомнил, как бесконечно давно большие грубые пальцы Виртуоза придерживали его маленькие неумелые ладони, направляли, ловя ими крепкий кожаный мячик. Сначала один. Потом два. Три… Шут не сразу научился. Набитые зерном мешочки размером с крупную сливу постоянно летели не туда и падали в разные стороны. Но главное было понять принцип… остальное пришло со временем. С четырьмя предметами оказалось сложнее, но он освоил и этот трюк. А вот пять… ему понадобился почти год, чтобы овладеть пятью мячами, не говоря уже о булавах или вовсе каких-нибудь кружках и кувшинах.

Шут подбросил луковицу, пытаясь определить, насколько руки послушны ему. Увы… луковица полетела криво, как будто он снова только учился. Что ж… за первой попыткой всегда следует вторая, третья… и так пока не получится.

Одна луковица.

Две.

Три.

На четвертом обмене они столкнулись и разлетелись в разные углы комнаты. Первая укатилась под кровать, а вторая — за кресло. Третья осталась у него в руке. Шут со вздохом положил ее на столик у изголовья и устало откинулся на подушки.

Желание подбрасывать и ловить было сильнее жажды. Сильней отчаяния. Желание владеть своим телом… Это умение всегда было для него сродни пению, внутренней музыке, которая наполняла существование смыслом и радостью.

Но теперь он оказался лишен этой магии… И знал, что со второго раза не сделает даже трех обменов. Шут натянул на себя одеяло и, привычно уже, свернувшись клубком, закрыл глаза.

Вновь обретя свое тело, он много спал. И всякий раз видел странные обрывчатые сны, будто кусочки мозаики из чужих жизней. То он был мальчиком-пастухом в южных степях на границе с Тайкурданом, то женой рудокопа, делящей лачугу с целой оравой детей, то бродячим рыцарем без земель, без имени и без чести. Он был седой знахаркой, был пьяным рыбаком на торгах, дочкой баронессы и сыном уличной шлюхи. Был стражником, старухой, учеником сапожника, уродливым карликом и девочкой из Диких Княжеств… Кем только он ни был. Но стоило открыть глаза, как диковинные образы таяли, а вместе с ними и мысли, чувства, желания, что принадлежали тем людям, чьи тела он делил во сне. Сначала Шута это пугало, ему казалось, он вновь теряет себя, растворяется в чужих сознаниях, но вскоре он понял, что его собственному уму ничего не грозит, и смотрел эти сны, точно представления на сцене бродячего балагана. Иной раз за спинами людей ему чудились длинные нити в пальцах Виртуоза…

Гораздо хуже были другие видения. Те, что приходили только по ночам.

В них он всегда был собой, и грань между сном и явью оказывалась столь тонка, что Шут всякий раз, даже пробуждаясь, никак не мог поверить, будто кошмар остался за чертой иного мира…

Он видел этих людей в масках. Совсем рядом с собой. И не в лесу, где все случилось… Они подходили к его кровати, именно этой кровати в доме Ваэльи, тянули к Шуту руки, живые теплые руки… нависали над ним… он даже чувствовал запах их тел, слышал хриплое дыхание… И сердце заходилось от страха, что вот еще миг — и его вновь настигнет удар.

Невыносимый, бесчеловечный, слишком жестокий, чтобы вытерпеть его…

Шут просыпался от собственного крика, весь в поту и с заходящимся сердцем. Лежал, до судорог стиснув губы, слепо глядя в темный потолок, и на подушку, неслышные, невидимые никем, скатывались горячие слезы. Они просто вытекали из глаз и, сбегая вдоль висков, исчезали в прядях его волос.

Потом он долго не мог уснуть, вздрагивал от каждого шороха, от каждого темного силуэта. В очертаниях кресел ему мерещились фигуры в плащах. Они чудились за шторами, за дверцами шкафа и даже под кроватью. Шут, дрожа, выбирался из постели и на десятый раз проверял, запреты ли окна и двери в его комнату…

…Но днем этот кошмар не снился ему никогда, поэтому, спрятав под одеяло пропахшие луком ладони, Шут беззаботно отдался во власть сладкой дремы, смежившей его веки. Он плыл в мерцающем свете позднего утра, радуясь легкости сознания, избавлению ото всех мыслей и тревог.

Что его разбудило, Шут так и не понял, ибо ни единый звук не нарушил тишину комнаты. Он просто распахнул глаза и не сдержал улыбки — кутаясь в кружевную белую шаль, рядом с постелью стояла королева.

— Ваше Величество… — он провел рукой по лицу, прогоняя сон и, смущенный своим заспанным видом, поспешил подняться.

— Патрик… — улыбка тронула и ее губы, — не нужно. Не нужно вставать.

Но Шут уже отбросил одеяло и все-таки поднялся, спеша приветствовать свою чудесную гостью как подобает. Ему даже удалось отвесить поклон, правда, несколько неуклюжий — опять, как всегда после резкого движения, закружилась голова. Пришлось поспешно опуститься обратно на край постели.

— О, Пат… — Элея отвела взгляд, пытаясь скрыть промелькнувшую в нем горечь. — Ну, что ты, право…

— Я так рад вас видеть, — просто ответил Шут. Жалость в ее глазах вызывала огорчение, но по большому счету он уже давно отучился слишком серьезно относиться к своей персоне. Подобные взгляды были привычны ему с детства. Привычны и потому почти не ранили.

— И я рада… У меня для тебя подарок, — она склонилась к корзинке, которую успела поставить на пол. — Возьми, пожалуйста…

Шут принял небольшой легкий сверток. Под темной суконной тканью скрывалось что-то мягкое.

— Что это?

— Взгляни сам, — Элея улыбнулась.

Когда он осторожно развернул сукно, в руках его оказалась белая как снег, почти невесомая рубашка из тончайшей шерсти.

— Боги… — Шут и сам не понял, почему эта простая вещь — всего лишь вещь! — вызвала у него такую бурю эмоций. Словно отголосок прежней жизни, в которой было место и нарядам, и красоте… Прикосновение воздушной ткани — сродни дуновению свежего летнего бриза… — Ваше Величество, у меня нет слов.

Элея тихо рассмеялась от удовольствия, и Шут подумал, что видеть радость на ее лице гораздо приятней, чем жалость.

Он скинул ту рубашку, которая была куплена служанкой — простую и добротную, но слишком большую для его тощего тела — и торопливо, чтобы королева не разглядела отвратительной худобы, надел новую. Обнова скользнула по плечам, окутав невесомой нежностью и теплом. Широкий отложной воротник и длинные рукава были украшены незатейливым скромным кружевом, а с кончиков шнуровки на груди свисали два маленьких едва заметных золотых бубенца. Рубашка пришлась ему так впору, точно ее шила сама Госпожа Иголка из Солнечного Чертога.

— Я рада, что тебе понравилось, — едва уловимым движением Элея оправила на нем ворот и, склонив голову на бок, удовлетворенно сказала: — Не зря я потратила столько времени, растолковывая нашей портнихе, как и для кого надо шить. Она очень талантливая. Нет, правда, Пат! Не ухмыляйся! Я знаю, мадам Сирень для тебя — эталон мастерства, но наша Ланна тоже не просто так попала ко двору.

Шут и не думал принижать достоинства работы незнакомой ему портнихи из Брингалина. И улыбался только от того, что был несказанно рад подарку. Он так и заявил королеве, не стыдясь этой своей по-детски искренней радости:

— Ваш подарок чудесен, — добавил Шут, проводя рукой по нежной шелковистой ткани рукава. — С того момента, как очнулся, я не знал большей радости, чем сейчас. Впрочем, — он задумался на миг, — для меня одно ваше присутствие — уже радость, — Шут говорил от чистого сердца, полагая, что королева и сама понимает, какая честь для него каждый ее визит. Но Элея почему-то странным образом смутилась, и, зардевшись, отвела глаза в сторону.

Шут удивился. Ему и раньше случалось делать королеве комплименты, однако прежде она неизменно одаривала его насмешливым взглядом полным небрежения, как будто все слова господина Патрика не имели под собой ни капли искренности.

Впрочем, с того момента, как он набрался смелости извинится перед Элеей, их отношения изменились… Он уже и сам не знал, кем видит его королева — другом или слугой, отголоском прежней жизни или призрачным гостем настоящей…

— Спасибо, — промолвил Шут, пряча растерянность за беззаботной улыбкой, и тотчас постарался перевести разговор в более понятное и привычное им обоим шуточное русло: — Да только ведь это я должен дарить вам подарки. День вашего рождения я столь бездарно пропустил, валяясь в этой кровати.

— О, Пат! — Элея махнула на него рукой. — Мне и так хватило этих даров и подношений. До сих пор не знаю, куда девать особенно оригинальные… — она усмехнулась своим мыслям, и Шуту представилась гора несуразных вещей посреди аккуратной, почти аскетичной спальни королевы. — Вот, например один барон подарил мне отделанный бриллиантами капкан на лисицу… Сам, разумеется, без охоты жить не может. Угодья у него — сплошные леса, и времени этот господин проводит там больше, чем с женой. И что, скажи, мне делать с его презентом? Ни в дело, ни для забавы. Или еще другой… привел мне ученую козу, которая умеет танцевать под дудочку. Патрик, ты представляешь — козу! С бантом на шее и золочеными копытцами.

Шут улыбался, слушая Элею, однако, все, что говорила королева, было неважно… На самом деле он просто радовался ее смеху, любовался этим милым лицом, которое так хорошело от улыбки и румянца. И чем дольше Шут смотрел на свою чудесную гостью, тем очевидней становилась ему оглушительная, невозможная истина. Ясная, как день за окном…

Та истина, которую давно можно было бы понять, позволь он себе это понимание.

«Боги!.. — все внутри у него замерло, и мир поплыл цветными пятнами. — Да я схожу с ума… Нет! Нет!!!»

Но он мог хоть закричаться, а факт оставался фактом — из неприступной ледяной жены Руальда Элея превратилась для него в женщину, улыбка которой наполняла жизнь смыслом…

Это открытие потрясло Шута настолько, что он совершенно перестал слышать, о чем говорит Элея.

— Патрик? Эй! Ты в порядке?

О да… Он в порядке. Насколько это возможно для человека, который осознал, что желает лишь одного… быть рядом с той, чья судьба столь же далека от его собственной, как небо от земли… Что жаждет бесконечно видеть не кого-нибудь, а саму наследницу Белого трона.

Сердце его ударяло в грудь, точно взбесилось, Шут не знал что сказать. Он мог только смотреть на нее, отчаянно до слез вглядываясь в каждую черточку лица, которое вдруг стало совсем иным, чем прежде. Таким родным. Таким… единственным…

«Господи, я ли это?..»

— Пат?

«Элея… королева моя… Как же так вышло? В какой момент? Я слепой дурак… Руальд оказался прав, тысячу раз прав… тогда, в подземелье Брингалина. Ты всегда была в моем сердце. И это т ы держишь меня на краю обрыва. Ты, а не чувство долга, не ребенок, не желание стать магом… Все пустое… Все лишено смысла. Все, кроме тебя, моя светлая… Кроме тебя…»

— Патрик, тебе плохо? — Элея протянула руку и осторожно коснулась его плеча. Так осторожно, словно Шут был соткан из стеклянных нитей. И эти медовые глаза… почудилось ему, или они действительно наполнились неподдельной тревогой?.. Он замер, боясь прервать хрупкое мгновение, наполненное такой неожиданной и такой бесценной нежностью. И все смотрел, смотрел в янтарную глубину, не умея оторвать взгляда, вымолвить слово… погружаясь все глубже… — Патрик…

Шут и сам не заметил, как встал и, дрожа, взял ее руку в свои ладони.

«Моя королева…» — в горле стоял горячий комок, и хотелось упасть перед ней на колени, чтобы вновь, как тогда год назад, ласковые пальцы прикоснулись к его голове…

Глаза в глаза.

Ему показалось, он видит в них целый мир. Мир, полный света и любви. Такой дивный, такой близкий…

И эта горячая ладонь в его руке… Шут не видел, но чувствовал, как солнечный поток энергии струится из пальцев Элеи в его тело, возвращая ему жизнь.

«Моя королева… Боги, как же ты прекрасна!.. Почему я понял это только сейчас?»

На подоконник с шелестом слетела птица, ударив крыльями о стекло. Шут вздрогнул и отвел глаза.

И сразу это наваждение — наваждение, не иначе!.. — ослабло.

Впрочем, он уже понял, что пропал. Врать себе больше не было никакого смысла.

Шут глубоко вдохнул. Прикрыл веки на мгновение.

— Пат? — милая… она ничего не понимала. Пугалась. Ждала от него ответа.

— Все в порядке, Ваше Величество, — Шут сглотнул и, не решаясь больше смотреть Элее в лицо, уставился на подол ее платья. — Простите… Я… просто расчувствовался что-то, — он таки взметнул глаза на королеву и жалобно улыбнулся, будто извиняясь за свою слабость. — Простите, — и поднес ее ладонь к губам, бережно коснувшись ими тонких белых пальцев.

Элея покачала головой. Она тоже не смотрела на него и, казалось, была растеряна. Ее взгляд блуждал в каких-то неведомых далях.

Когда королева ушла, Шут еще долго лежал, уткнувшись лицом в мягкий рукав, и вдыхал едва уловимый запах ее духов и чего-то еще, нежного и дарящего покой.

«Как же так? — думал он, слушая громкий стук своего сердца, которое все никак не желало успокоиться. — Столько лет я был рядом с ней. Столько лет терпел ее насмешки, думал, что она мила, красива, но… не более того. А на самом деле…» — он перебирал в уме все их встречи, разговоры, взгляды. И давние, и те, которые имели место после побега из Золотой. И чем больше Шут думал, тем больше убеждался — все годы он испытывал настоящее счастье, лишь когда Элея была рядом. Неосознанное, недозволенное счастье. Скрытое от него самого так глубоко, что со стороны и то было заметней…

Он никогда не признался бы себе в этом прежде.

Никогда. Нет! Нет…

Но предательство Руальда все перевернуло.

Король вычеркнул их из своей жизни — сначала Элею, а потом и Шута. Изменил судьбы некогда самых близких своих людей до неузнаваемости. Их характеры и взгляды на мир стали иными…

И в этом новом мире не было и половины прежних границ.

Шут перекатился на спину. Разметав руки в стороны, просто лежал и смотрел в потолок, глупо улыбаясь. Он не искал больше ответов на свои вопросы, потому что знал теперь, чего хочет.

И что должен.

«Я найду твоего сына, мой король. Найду и верну тебе. А потом вернусь сам. На Острова. И до конца жизни буду самым верным слугой этой женщины. Мне ведь не дозволено большее. В отличие от тебя. Ну и пусть. Зато я буду рядом с ней. Всегда…»

5

— О, Пат! Сколько же можно спать? — голос Ваэльи выдернул Шута из его странных видений. Сладко потянувшись, вновь ощутив нежное прикосновение новой рубашки, он улыбнулся и промолвил:

— А я и не заметил, как задремал, — пожалуй это было одно из тех немногих пробуждений, когда он не испытал смертельной тоски от возвращения в реальность. Шут сел, потирая глаза ладонью.

Ваэлья оглядела его придирчивым взглядом и довольно хмыкнула:

— Кажется, кому-то давно стоило навестить нашего бедного больного сиротку, потерявшего смысл жизни.

Шут смутился. Он открыл рот, дабы возразить, но в последний момент понял, что ничего кроме глупостей сказать не сумеет и лишь пожал плечами, продолжая робко улыбаться.

— Вставай, дружок. Обед стынет, — Ваэлья похлопала его по ноге, укрытой одеялом и выплыла из комнаты такая довольная, точно повстречала по меньшей мере какого-нибудь небесного посланника.

Дважды звать не пришлось. Таким голодным Шут не был уже очень давно… с прошлой жизни.

В гостиной, залитой солнечным светом, вовсю суетилась Ваэльина кухарка. Эта женщина, прозываемая Микой, была ничем не примечательна не только на первый, но даже на двадцать первый взгляд — тихая, молчаливая, невысокого роста, непонятного возраста. Она носила невзрачные платья, волосы убирала под скромный чепец и на глаза появлялась только, когда приходило время подавать еду. Но боги, что это была за еда! Всякий раз, смакуя очередной кусок Микиной стряпни, Шут неизменно осознавал, как мало значит внешняя оболочка… как много сокрыто внутри. Ваэлья умела разглядеть в людях жемчужины их талантов или просто характеров. Как умел это и капитан Дени, и мадам Сирень, шившая свои наряды не для тела, но для души.

Увидев Шута, Мика сокрушенно покачала головой и демонстративно подлила в одну из тарелок еще целый черпачок своей похлебки. Шут даже на миг не усомнился — это именно его тарелка.

Впрочем, он не стал возмущаться: запах от миски исходил такой, что хотелось опустошить ее немедленно. Удивительно, но аппетит к нему, наконец, вернулся. Поэтому Шут показал кухарке язык и скользнул за стол, усевшись напротив Ваэльи, которая уже расправила на коленях широкую салфетку и всем своим видом демонстрировала, что ждет только Шута.

Точно такая же салфетка лежала рядом с его тарелкой, но Шут на нее внимания не обратил, за что и поплатился немедленно.

— Пат! Ты под деревом вырос? Столько лет при дворе, а хорошим манерам так и не обучился! — наставница смотрела на него сердито, но в глубине ее глаз плескались смешинки. — Я понимаю, что жизнь в лесу пришлась тебе по душе, вот только в моем доме изволь вести себя как подобает человеку твоего положения, — она кивнула на салфетку. — Возьми, пока не уделался. Знаю я вас, мальчишек… даже нарядную одежду ничего не стоит обляпать жирным соусом. А матушка Кера должна потом отстирывать!

Шут старательно изобразил покаяние, нацепив на лицо примерно такое же выражение, какое было у внучка мадам Сирень, когда тот разбил кружку. А потом почел за лучшее послушно завязать салфетку себе на шею. Новая рубашка действительно стоила того, чтобы ее поберечь.

— Я исправлюсь, — сказал он голосом примерного маленького баронета и отправил в рот полную ложку супа. На несколько минут, пока не опустела тарелка, Шут забыл обо всем. Только вычерпав похлебку до дна, вспомнил про Ваэлью и решил, что теперь можно и беседы беседовать. Оторвав взгляд от миски, он увидел на лице наставницы ту самую женскую улыбку, которая означала нечто вроде «ну вот, я все-таки добилась своего!». К чему эта улыбка относилась, Шут не понял, а спрашивать не рискнул. Просто улыбнулся в ответ и задал совсем другой вопрос:

— Матушка, а что там путешествие, которое затеяла Элея? Она говорила, будто из-за меня… Но теперь ведь нет нужды плыть так далеко, верно? Да еще и в эти шторма. Скверное время для морских походов, — Шут был искренне уверен, королева считает точно так же. Не говоря уже о ее отце…

— Да, Патрик, — Ваэлья кивнула, — нужды нет. Но отменять что-либо теперь поздно. Как ты понимаешь, существует официальная причина путешествия на Материк. И официально принятые советом решения относительно этого вопроса. На скаку с коня не слазят. Плавание состоится… Просто его начало было отложено из-за недомогания нашей дорогой наследницы. Она ведь умудрилась всех убедить, что ее присутствие среди послов совершенно необходимо.

— О… — растерянно произнес Шут. — Значит, скоро она покинет Острова?

Радость истаяла мгновенно, как дым от свечи, которую внезапно задул ветер.

— Боюсь, что так, — ведунья смерила его обеспокоенным взглядом, почуяв неладное. Да и было бы чего там чуять… Шут даже не пытался справиться с выражением отчаяния на лице.

— Ведь это надолго… — он развязал салфетку, положил ее на стол перед собой, пытаясь вникнуть в суть замысловатого узора из темно-синих завитков. Пытаясь не думать о том, что очень скоро боги лишат его единственной радости в этой клятой жизни…

— Патрик… Ну ты чего опять? — Ваэлья встала из-за стола и, обогнув его, подошла к Шуту. Встала за стулом и тихонько опустила его голову себе на грудь, прижала прохладные пальцы к вискам. — Тонкий совсем стал… Хрупкая ты душа…

Шут замер, растворяясь в живительном потоке энергии, окутавшем его. Почти мгновенно разум очистился от всякой суеты, стало спокойно, и захотелось просто молчать до бесконечности. Чтобы ни одна мысль не нарушила целительную тишину.

— Тебе сколькому еще нужно учиться, — негромко прозвучал голос наставницы. — Ты многое забыл, из того, что я тебе говорила. Многое просто не понял. Но понять придется. Понять и научиться. Сейчас ты такой дохлый… мне даже страшно выпускать тебя из дому. Но ты и сам ведь уже осознал, что жизнь не будет прежней. Ведь осознал, верно? Пришло время стать сильным. Достаточно сильным, чтобы постоять за себя, когда рядом не будет ни защитника-короля, ни наставницы, которая вправит душевные переломы. Теперь ты — сам за себя.

Увы… Шут знал, что это так.

6

Ваэлья пообещала узнать точней, когда корабль Элеи покинет Острова. Она оставила Шута со своей библиотекой, зная, что тот всегда был охоч до книг, и до вечера уехала в город по делам.

Но Шуту, который и на свою собственную жизнь смотрел теперь с тоской, чужие истории более не казались ни волнующими, ни даже просто интересными. Впрочем, он честно попытался занять себя полезным чтением, да только вот строки расплывались перед глазами, а слова были лишены всякого смысла. Какое-то время он упрямо пытался вникнуть в содержание книги, которую уже давно искал и вдруг нашел у наставницы, но вскоре понял, что это совершенно бесполезно. Каждая новая фраза не увязывалась с предыдущей, и ему несколько раз приходилось заново пробегать глазами одни и те же предложения. Осознав всю тщетность этого занятия, Шут со вздохом отложил книгу и, подперев опущенную голову руками, уставился в никуда. Волосы, как обычно, свесились ему на глаза, скрыв от взгляда половину комнаты. Шут бездумно двигал носком ноги, катая туда-сюда позабытый матушкой Керой клубок темной шерсти. После того, как Ваэлья «поработала» с ним, мыслей по-прежнему было мало, и Шута это устраивало. Конечно, он без труда мог бы по новой начать обдумывать все, что так заботило и волновало, но зачем?

Скрипнула створка двери, и Шут, вскинув голову, увидел, как в гостиную вошел рослый парень в скромном темно-зеленом наряде. Модный болотный цвет…

«Слуга Ваэльи», — узнал его Шут. Год назад он уже видел этого работника мельком, но тогда наставница очень быстро отослала парня из дома на все то время, пока занималась со своим новым учеником.

Слуга вежливо, но без особой расторопности поклонился и, подойдя к полкам с книгами, принялся искать что-то, перебирая корешки фолиантов так уверенно, точно они были его собственными. Шут с любопытством разглядывал парня, пытаясь понять, каков этот человек, и почему он позволяет себе подобное. Ваэлья ничего не рассказывала о нем, только порой, беседуя с другими обитателями дома, упоминала имя слуги — Раол…

Парень, судя по всему, никак не мог найти искомое, и Шут не то догадался, не то на ухо кто шепнул…

— Эй, — дружелюбно окликнул он слугу, — тебе не это случайно надо? — и показал ту самую книгу, которую так и не осилил дальше первой страницы.

Раол нахмурился. Разглядев пухлый томик в руке у Шута, он кивнул, но не подошел, а остался стоять у полок. Лицо слуги отразило всю палитру эмоций от разочарования до привычного Шуту небрежения, которое у парня не достало умения скрыть.

Странно. Уж этому человеку господин Патрик при всем желании не успел бы попортить жизнь. Раола, в отличие от старого добряка Пера, ни разу не просили возиться с хворым гостем Ваэльи. А в прошлый раз, только познакомившись с ведуньей, Шут видел молодого слугу всего несколько раз, да и то все больше издали.

Может просто он по природе своей такой хмурый?

Шут встал сам и протянул книгу:

— Возьми. Мне все равно сейчас не нужно, — увесистый томик заметно подрагивал в его вытянутой руке. А Раол стоял, будто примерз. — Ну как хочешь, — Шут пожал плечами и, оставив книгу на столике у кресла, направился к двери. Он не испытывал никакой радости уговаривать этого чудака, да и вообще находиться с ним в одной комнате.

«Ваэлья, похоже, много ему позволяет, — подумал он, покидая гостиную. — Ну, да это не мое дело».

Шут вернулся в свою комнату и, отыскав по углам вчерашние луковицы, принялся отрешенно подбрасывать их. Руки его стали несколько послушней, а траектории полета «шариков» уже не походили на результат нервных конвульсий. Впрочем, до нормального узора было еще так же далеко, как до прыжков через голову и здорового цвета лица.

Но Шут об этом не думал.

«Я могу, — говорил он себе, посылая очередную луковицу в полет. — Я могу».

Эта мысль становилась его молитвой.

«Я могу»

Но, в конце концов, уставшие пальцы не удержали скользкую головку, и та упала, по обыкновению закатившись под кровать. Шут вздохнул и наклонился, чтобы поднять беглянку. Однако в тот момент, когда он протянул руку к луковице, в глазах у него резко потемнело, а цветной половик, сшитый из таких же лоскутов, как одеяло, вдруг крутнувшись, ринулся навстречу. Шут едва сумел удержаться на ногах, вцепившись в край своей постели. Он с досадой помянул демонов и аккуратно сел на пол. Несколько минут пришлось просто хлопать глазами, в ожидании, пока исчезнут из поля зрения острые колючие искры.

— Вот так… — пробормотал Шут, осторожно поднимая голову. Вставать с половика было боязно. Ему очень не хотелось, чтобы фокус с головокружением повторился. С другой стороны — сидеть так посредь комнаты тоже не в ходило в его планы. Упаси боги, явится еще матушка Кера и застанет в таком виде. Начнет причитать на весь дом. И даже этот сыч Раол услышит, что болезный господин Патрик опять изволили всех напугать своей немочью.

Шут не сдержал смешок, представив брезгливое выражение на физиономии молодого слуги. Но смех — смехом, а на самом деле ему вовсе не хотелось напоминать всем о своей слабости. Крякнув, Шут поднялся, стряхнул луковую шкурку, приставшую к ладони, и вдруг замер, настигнутый мыслью, которая должна была прийти ему в голову еще в обед, но отчего-то подзадержалась…

«Зачем оставаться на Островах? — думал он с нарастающей радостью. — Что меня держит здесь?»

Шут озадаченно посмотрел на свое отражение в зеркале, будто ища ответа у того тощего человека с темными синяками вокруг глаз. У этого бледного незнакомца, что насмешливо кривил губы по другую сторону стекла.

«Да… красавчик, — подумал он, показывая язык двойнику, который, разумеется, ответил тем же. — Барышни из Чертога в обморок попадают от восторга, когда увидят своего дорогого господина Патрика… А впрочем, я давно уже им не дорог»

Но и на Островах его в самом деле ничто не держало.

Кроме того, Шут подозревал, что нескоро попадет во дворец к Руальду. Нечего там делать без мальчишки. Да, все обвинения с королевского дурачка сняли, Шут это знал. Но понимал и другое — появление в Золотой все равно повлечет за собой многочисленные допросы, которые, может, и назовут из вежливости как-нибудь иначе, но сути малоприятных бесед это не изменит… А что он скажет? Поведает о неведомых магах, чьи лица были сокрыты масками? Глупо… Кто ему поверит? Всем известно, что такие маги только в детских сказках остались. Да и спросят обязательно, зачем это, мол, они так с вами обошлись, господин Патрик? Чем беглый шут поднапакостил могущественным колдунам?

Нет… как ни крути, а отчитываться перед Торьей Шут не испытывал ни малейшего желания! И уж вовсе не представлял, как посмотрит в лицо королю… Знал, что груз вины и без того едва выносимый, раздавит его окончательно, когда он увидит полные безысходной тоски глаза Его Величества.

Но Шут скучал. Сильно скучал по Руальду. И боль короля, стоило лишь задуматься о нем хоть на миг, чувствовал так остро, будто все еще был связан со своим другом невидимой нитью.

Слишком нестерпимая боль, чтобы впускать ее в себя, где и своей-то невыносимо много…

Так что Шут старался пореже вспоминать о Руальде. Как бы сильно ни тосковал о нем.

На следующее утро он проснулся от запаха лука, который распространялся не иначе, как из-под кровати. Вероятно, вчерашний «мячик» основательно пострадал при падении и за ночь его мятые бока успели подгнить, ибо в комнате стараниями матушки Керы всегда было тепло.

Шут поморщился и, потирая сонные глаза, выполз из постели. Опустившись на четвереньки, он заглянул под кровать и вытащил причину своего малоприятного пробуждения. Сердясь на себя и на луковицу, он открыл окно и зашвырнул злополучный овощ прямо в сад, где тот бесследно канул в сугроб. Однако уже в следующий момент Шут словно очнулся… Он рассмеялся над собой и, сладко потянувшись, возблагодарил богов за утро, которое началось с луковой вони. Пусть запах был противен, но сам факт такого пробуждения означал, что силы вновь возвращались к нему. Прежде Шут спал до полудня, не взирая ни на яркий солнечный свет, ни на гомон детей за окном, ни даже на появление в комнате Ваэльи, которая, как выяснилось, все эти дни приходила и потихоньку лечила его, пока Шут блуждал по обрывочным дорогам чужих жизней. Она призналась в этом только вчера вечером, когда они на пару наслаждались вином у очага гостиной. Шут даже не удивился, однако от смущения едва не уронил кубок и долго смотрел только на свое отражение в его мерцающей рубиновой глубине, не решаясь поднять глаза. В тот момент он отчаянно силился понять, чем же заслужил такую заботу. Но спросить об этом постеснялся.

В тот же вечер Ваэлья сказала ему дату отплытия. Совсем близкую… не пройдет и недели, как корабль покинет гавань и, подставляя паруса сердитому ветру, устремится к берегам Материка.

Шут понимал, что неделя — это слишком, слишком мало… У него почти не оставалось времени восстановить силы. Но… Когда потом выпадет шанс доплыть напрямую до Диких Княжеств? Ведь если и начинать поиски, то там: Нар говорила, в ее родных землях все еще живо знание о Силе… Шут решил — это знак ему от богов. Указание, что делать.

Оставалось самое главное — убедить королеву взять его с собой.

Она ведь обязательно воспротивится…

7

— Нет, Пат! Не будь безумцем! — Элея стиснула губы и отвернулась так резко, что подол синего платья еще с шелестом рассекал воздух, когда она уже замерла неподвижно, обхватив себя за плечи.

— Ваше Величество… Ну право, не нужно спорить. Я так решил, — Шут мучительно хотел прикоснутся к этим затвердевшим плечам… Ему не нравилось видеть Элею сердитой. И уж тем более — расстроенной. А вышло все именно так…

Он собирался начать издалека и умными околотками подвести беседу к неизбежному логичному выводу — ему надо плыть на этом корабле. Но Элея все поняла молниеносно и даже весомых доводов не позволила привести: сверкнула гневно своими медовыми очами и заявила Шуту, что он дурак. Это была, конечно, не самая свежая новость… Но дальнейшие попытки убедить ее в обратном оказались уже бессмысленны…

— И прекрати называть меня «величеством»! — она вновь метнула в него острый, как удар кинжала, взгляд. — Ты не хуже других знаешь, что я давно не королева!

— Для меня вы всегда королева, — простодушно ответил Шут. Брови у Элеи дрогнули. Странно так, жалобно…

— Пат… Ты… ты невыносим! — она устало опустила руки, отмахиваясь от него. — Делай, что хочешь…

Шут растерянно моргнул.

— Ну, я ведь правда должен… — тихо произнес он, будто пытался оправдаться. Однако королева — его удивительная милая королева — больше не желала ни видеть, ни слышать «невыносимого» господина Патрика. Шелестя своими юбками, она покинула гостиную, оставив Шута бессильно смотреть ей вслед.

— Элея… — прошептал он, когда шаги наследницы стихли за дверью в кабинет Ваэльи. — Я же сказал правду…

«Наверное, боится, что я стану обузой в пути… — подумал Шут с горечью. — Или вовсе не хочет видеть рядом с собой такого убогого. Конечно. Стыдится меня…»

Он опустил голову, и понял в этот миг — на самом деле холодная тоска все это время хищно таилась у него за плечом. А теперь она, самодовольно ухмыляясь, выползла из тени и стиснула в своих железных объятиях, увлекая на самое дно трясины…

Шут вернулся в свою комнату и ничком упал на кровать, до боли в пальцах сдавил подушку, уткнулся в нее лицом, желая лишь одного — исчезнуть. Перестать быть. Раствориться в этой тоске и кануть в небытие.

Зачем ему жить? Зачем все, если в этом мире ему не за что зацепиться, не за что удержаться…

Все бессмысленно. Глупо. Бесцельно…

Когда в дверь коротко стукнули, Шут попытался сделать вид, будто спит и ничего не слышит, но голос Ваэльи, прозвучавший за его спиной, был верным доказательством того, что обман не удался.

— Хватит Пат. Похоже, ты и в самом деле набрался сил. Ведь тебе их хватает даже для такого вдохновенного саможаления. Думаешь, я ничего не чувствую? От твоей печали скоро цветы завянут.

Шут едва не залез под одеяло от стыда, но поскольку он давно вышел из того возраста, когда это допустимо, пришлось оторваться от измятой подушки и встать, отводя глаза в сторону, смущенно оправляя скомканную рубаху. В этот момент он даже порадовался, что вечно непослушные волосы, упав на лицо, скрыли его вместе с мокрыми ресницами.

Стоило сказать что-нибудь умное… объяснить… Но Шут стоял молча, смотрел в пол, только за грудиной тяжело ухала зажатая в комок боль.

— Пат… — наставница не попыталась заглянуть ему в глаза. Просто подошла и обняла. — Что мне с тобой делать? — теплые руки скользили по затылку, по плечам, по спине, стряхивая всю хмарь, возвращая надежду. — Куда ты силы тратишь, мальчик?..

Шут понимал, ведунья права. Но как объяснить, что он и хотел бы, да не может справиться с этим своим болотом?..

— Не обижайся на Элею, — Ваэлья откуда-то все знала… Вздохнула, будто раздумывая, стоит ли продолжать. — Поверь… она будет рада твоему присутствию на корабле гораздо больше, чем это могло тебе показаться.

Шут почувствовал, как полыхнули щеки, и еще ниже опустил голову, надеясь, что наставница ничего не заметит.

— Дети… какие вы оба еще дети… — промолвила Ваэлья, отпуская Шута. — Тебе действительно нельзя сейчас никуда плыть, но… ох, боги… я знаю, твое решение правильно… — Шут вскинул удивленные глаза, не веря в то, что услышал. Но Ваэлья не глядела на него, она прижала кончики пальцев к бровям и похоже видела нечто совсем далекое от этой комнаты… — Ах, Пат, как мне не хочется снова отпускать тебя!.. — ведунья горестно качнула головой, но тут же взяла себя в руки и печально улыбнулась Шуту. — Я соберу тебе с собой разные травы. Будешь заваривать каждый день, пока не кончатся. Они дадут тебе силы и помогут вернуть утраченные способности. А сейчас идем, хватит предаваться печали. Все ведь хорошо, — и отвечая на его немой протест, повторила: — Она действительно будет рада тебе. И ты, дурень, это знаешь.

Элея на Шута не смотрела. Делала вид, будто его вообще нет. Ему это показалось по меньшей мере странным — зачем подобные фокусы, если все уже решено?

Что ни говори, женская душа — потемки.

Ваэлья, напротив, вела себя так, словно они просто собрались попить чайку. Развлекала невинными светскими беседами, пока напряжение в комнате не перестало быть таким ощутимым, точно оно соткано из невидимых острых игл. Отметив, что Элея снова улыбается, а Шут любуется на снегопад за окном, наставница глубоко вздохнула и выдала фразу несколько неожиданную:

— Ну вот, теперь, когда разум снова вернулся к вам обоим, пора обсудить главное. Чего вы, дорогие мои, должны опасаться в этом путешествии.

Шут удивленно приподнял бровь. Он понимал, что Дикие Княжества — не самое спокойное место в мире. Что там все иначе, и ухо надо держать востро. Но это было очевидно и не требовало особых дискуссий. И если уж говорить про Элею, то у нее, вон, целый отряд хранителей будет для компании. А сам он, неприметный одинокий странник, навряд ли привлечет чье-либо внимание, если только специально поперек не полезет. А он не полезет… зачем ему это надо?

— Я вам честно скажу… — Ваэлья выбила пальцами нервную дробь на фарфоровом боку своей чашки, и Шут понял, что на самом деле наставница все это время скрывала за беспечными разговорами нешуточную тревогу. — Мне снились странные сны про вас двоих, — Ваэлья посмотрела сначала на королеву, а потом на Шута, будто связывая их своим взглядом. — Вы должны приложить все усилия, чтобы до последнего быть вместе.

Тишина, наполнившая комнату после этих слов, показалась Шуту звенящей и пронзительной, словно дрожь натянутой тетивы. Ни сам он, ни Элея не знали, как реагировать на такое заявление. Шут-то и рад был бы последовать совету, но подозревал, что у королевы имеется свое мнение на этот счет. К тому же он теперь не был волен распоряжаться собой и своими желаниями. По крайней мере, до тех пор, пока не вернет Руальду того, кого должен был сберечь, да не сберег…

А Элея… Элея смотрела в свою чашку и мучительно боролась с желанием сказать что-то. Все-таки не выдержала:

— Матушка, у тебя были видения, да? — она умоляюще поглядела на наставницу. — Скажи нам, о чем. Пожалуйста! Не томи…

Ваэлья лишь головой качнула.

— То, что я видела, — промолвила она, — никак вам не пригодится. А может быть даже и помешает, если расскажу.

Шута такой ответ не удивил. И, в принципе, вполне устроил. Он давно уже уяснил для себя: нельзя — значит нельзя. Чего тогда лишний раз перетряхивать воздух всякими вопросами и уговорами. Но Элея, судя по всему, считала иначе. Подобно всякой женщине, она не терпела оставаться в неведении, получив хотя бы крошечный обрывок информации. Хотя бы намек на то, что эта информация существует.

Вейка была такой же… Если маленькому Шуту хотелось ее подразнить, стоило лишь сказать, будто ему известно «кое что… особенное… и это большой секрет!». Потом он, конечно, все рассказывал…

Но Ваэлья на уговоры — сначала сердитые, а потом жалобные — не поддалась.

— Просто будь готова к испытаниям, — спокойно сказала она своей воспитаннице. — Все они должны быть тебе по силам. Иных боги и не посылают…

Поняв, что спорить бесполезно, наследница обиженно отвернулась к окну. Она смотрела на снег, а Шут — на нее.

В комнате стало совсем тихо.

— Молчите… — вздохнула Ваэлья. — Ну что ж, это тоже хорошо. Надеюсь, думаете над сказанным.

8

Оставшиеся до отплытия дни Шут провел, силясь вернуть себе достойный вид. О настоящих занятиях речь, конечно, не шла — он упал бы, выдохшись в самом начале обычного круга упражнений. Но хоть немного укрепить ослабленное тело было ему вполне по силам — ежедневные многочасовые прогулки по городу стали делом обязательным и неотменным.

Таура была построена так, что бродить по улицам ее центральных кварталов оказалось для Шута настоящим удовольствием: у него, наконец, появилась возможность вблизи и не спеша рассмотреть все красоты этого удивительного снежного города. Ваэлья позаботилась о том, чтобы одежда Шута надежно уберегала его от холода, а если накатывала усталость, он просто выбирал местечко поуютней и проводил некоторое время за бокалом легкого горячего вина, которое отлично восполняло утраченные силы.

Особенно полюбилась Шуту одна тихая неприметная улочка, как будто сотканная из его детских снов и сказок о волшебном городе. Почему-то казалось, что за окнами домов там живут особенно добрые, славные люди. Может, причиной тому были старые, прошлого века фасады, украшенные барельефами из цветов и голубей. Может — звонкие голоса детей, катающих друг друга в самодельных санках. А может — уютные скамейки под витыми чугунными оградами, они теперь всегда были ему очень кстати… Шут мог подолгу сидеть, прислонясь к изогнутой спинке и щуриться, подставляя лицо необыкновенно яркому слепящему солнцу. Дети пробегали мимо, кидаясь снежками. Порой Шуту тоже случайно прилетало, и тогда он, смеясь, отвечал тем же. Если успевал. На третий день юные обитатели улицы привыкли к нему настолько, что стали приветливо махать ладошками, завидя странного господина, который, в отличие от остальных взрослых, почему-то никогда не спешил по своим делам.

Шут и впрямь никуда не торопился. В доме у Ваэльи было хорошо, но там всегда оставался риск столкнуться с этим чудаком Раолом, неизменно маячившим угрюмой физиономией. Будто заморский Ваэльин гость таки успел ему чем-то неугодить. Или с Элеей… Ее-то увидеть всегда было радостью, но у Шута сложилось впечатление, что королева тяготится его присутствием. Да еще сама Ваэлья так и норовила усадить за умные книги, дабы непутевый ученик успел хоть немного полезного понять… Вот только Шуту и без чужих мыслей своей каши в голове хватало.

Словом… поводов сбежать было достаточно.

По вечерам наставница делала вид, будто сердится, но Шут чувствовал, что на самом деле она вовсе не против этих моционов. Зато после ужина ведунья подолгу не отпускала его, гоняла по комнате невидимые потоки энергии, от которых у Шута появлялось ни с чем несравнимое чувство легкости, граничащее с желанием оторваться от кресла и воспарить к потолку. Ничего такого с ним, конечно, не происходило… Он, по сути, вообще едва улавливал магическое воздействие. Но Ваэлья очень просила его не заострять на этом свое внимание и просто позволить ей делать свое дело.

Из Брингалина же, как и было обещано, прибыл помощник дворцовой портнихи — снять мерки и обсудить предпочтения господина относительно его новых платий. Таковых у Шута особенно не оказалось, кроме одного — одежде полагалось как можно лучше скрывать убогое состояние его тела. Парень уверил, что просьба будет учтена и исполнена в лучшем виде, но сразу предупредил не ждать скорого выполнения заказа. Дескать, только к самому отплытию и поспеют — портнихе с ее подопечными предстояло пошить для господина целый комплект нарядов от панталон до теплого плаща. Шут, жалея чужое время и усердие, конечно, воспротивился, попытавшись уверить, что запросто обойдется своими простыми вещами из швейной лавки. Но посыльный лишь головой качнул — нет, нельзя. Приказание наследницы не обсуждается.

Вот так.

Оставалось лишь пожать плечами и передать мастерице сердечную благодарность за чудесную рубаху. К слову сказать, Шут не снимал ее ни днем, ни ночью и Ваэлья уже косилась неодобрительно на потемневшие манжеты. А он делал вид, что не замечает выразительных взглядов — так ему не хотелось снова надевать простую сорочку.

Впрочем, заботы о нарядах занимали Шута меньше всего. Сошьют — спасибо. Ну а не оказалось бы ничего — тоже не беда. Гораздо больше его волновало странное отчуждение королевы, которая была вежлива, но так холодна, будто решила оборвать все те ниточки, что связывали их… Необъяснимое чувство вины, горькое, как полынь, стало неизменной приправой Шутовой жизни. И хуже всего было то, что он не понимал, чем обидел Элею, а потому не знал, как вернуть прежнюю теплоту отношений. Шуту казалось, он просто надоел королеве, как сломанная игрушка…

Да тут еще Ваэлья со своими недвусмысленными намеками… Дескать, не пора ли тебе, дружок, появиться в Брингалине? Выразить королю свое почтение, обсудить с ним детали путешествия… Шут как мог отбрехивался, ссылаясь на ничтожность своей персоны, отнюдь не достойной времени Его Величества, а когда понял, что наставница всерьез намерена усадить его в экипаж и хоть силком, но отправить в замок, то попросту малодушно удрал. Покинул дом прежде, чем Мика начала готовить завтрак.

Шут отчаянно стыдился своего нынешнего вида, а тут еще неизвестно, что пришлось бы выслушать от мудрого повелителя Островов. И что — рассказать…

Конечно, ему было совестно… но до отплытия оставался один день… только один… Шут знал, что уже завтра после полудня он покинет Белый Архипелаг. А вместе с ним — и необходимость перед кем-либо объясняться да оправдываться, снова рискуя угодить в сети собственных тоскливых мыслей.

9

Утро выдалось хмурое, ни единого просвета в сером небе. По улице мело холодной крупой — начался ветер, тот самый, которого ждали, чтобы отправиться в путь. Ведуны предсказали его еще несколько дней назад, когда Шут валялся в своей постели, нервно терзая обессилевшими пальцами края цветного одеяла.

Он плотней запахнул подбитый мехом плащ и с огорчением подумал, что в такую погоду много не нагуляешь. Сидеть бы сейчас у камина, пить горячее вино, рассказывать веселые байки, смотреть, как смеется милая королева…

Только вот… все равно не жалует Элея больше его шуток.

Он вздохнул и зашагал совсем не в ту сторону, что обычно: ноги сами несли его куда-то вниз, где, как он знал, кипит жизнь рабочих кварталов. Постепенно высокие каменные фасады и безмолвные заснеженные сады сменились канавами, серыми стенами мастерских и шумом торговых прилавков — ветер ли, снег, а рыбу продавать надо… Надо коптить ее, чинить сети, смолить лодки…

Улочка плавно изогнулась, ощерившись полусгнившими досками тротуара и грязными воротами, ведущими в проходные дворы. Шут оскользнулся на мутной буроватой наледи и, едва удержавшись на ногах, помянул крепким словом ту хозяйку, которой вздумалось выливать помои посредь дороги. Привычные запахи простой жизни, коими точно так же всегда полнились улицы Золотой Гавани, заставили его вспомнить веселые попойки в «Жаровне», где, впрочем, он больше болтал, чем пил. Шут невольно заоглядывался в поисках таверны поприличней. Ни гроша в кармане он не имел, но это еще ни разу не стало причиной, чтобы не побаловать себя вином и мясом — хвала богам, язык у господина Патрика оставался таким же неутомимым, как и раньше. Ему, в отличие от рук да ног, никакие хвори страшны не были. И, как ни крути, а способность таким образом заработать себе на обед Шут не утратил. Чем и занимался все эти дни, постепенно восстанавливая в себе уверенность, что с ним все еще не так уж и плохо. Поначалу, конечно, было трудно перешагнуть через тот невидимый барьер, который всегда отделяет погруженность в себя от свободы делать и говорить любые глупости. Но единожды преодолев его, было уже совсем нетрудно снова надеть маску беспечного балагура и выдумщика. Хотя бы на время.

Ежась от холода, Шут загодя предвкушал, как возьмет полную кружку яблочного эля, как подсядет к огоньку, где всегда греются самые озябшие гости, да разная малышня — дети кухарок и слуг.

Несмотря на ранний час, в таверне было людно: много нашлось гостей подобных Шуту — замерзших, жаждущих горячей еды и тепла, пусть чужого, мимолетного, но все-таки способного хоть ненадолго отогреть душу.

Звонкий медяк стукнул и покатился по деревянному прилавку — это седой матрос заказал вина с мясом. Пышная и румяная, как свежая булка, хозяйская дочь ухнула перед моряком увесистую глиняную кружку. Вино плеснуло через край, оставив на прилавке темное пятно. Шут глядел на него пару мгновений, а потом подмигнул девице и, легко оперевшись на руки, подпрыгнул, чтобы усесться туда, где пару минут назад перекатывалась монета. Верней сказать, он сделал вид, что это было легко — на самом деле, будь прилавок чуть выше, ослабевшие руки могли и подогнуться, не выдержав веса тела. Но Шут верно оценил свои силы, поэтому все обошлось. Только грудастая трактирщица покосилась на него недовольно и открыла рот, чтобы громко возмутиться. Однако ничего сказать она не успела — Шут приложил палец к губам и одарил пухлую деву таким лучезарным взглядом, что та лишь губами хлопнула и смущенно зардевшись, ухмыльнулась в ответ. А Шут поболтал немного ногами и, к радостному удивлению жующего люда, громко запел одну из тех веселых песен, которые всегда хороши в портовой таверне. Куплетам этим он научился еще от Виртуоза, за что был тому премного благодарен — смешная история про рыбака, который возомнил себя рыцарем, неизменно пользовалась успехом в подобных местах. Вот и на сей раз, не успел он как следует распеться, а из разных углов таверны уже послышались сначала сдержанные смешки, а вскоре и громкий хохот.

Едва лишь песня закончилась, гости, шумно стуча кружками, потребовали продолжения. Шут пожал плечами и сказал, что он не прочь, только вот беда — в горле совсем пересохло. Намек был понят — ему быстро налили горячего эля, кто-то догадался и куриную ножку сунуть. Шут сделал порядочный глоток и без лишних отступлений завел другую песню, малость неприличную, ну да не в монастыре все-таки… А что дети тоже слушают — так это нестрашно, все равно не поймут о чем речь.

К тому часу, когда полдень миновал, у Шута в кармане звякала целая горсть медяков, и он, вполне довольный собой, перебрался за стол, чтобы спокойно пообедать. Через мутные толстые куски стекла в окнах таверны было не разобрать, какова погода на улице, но когда дверь открывалась, он видел, что снежная круговерть поутихла. Даже солнце время от времени пыталось проглянуть сквозь завесу туч.

«Надо идти, — подумал Шут, облизывая, перепачканные жиром пальцы. — Побродить еще по белым улицам… Ведь когда потом снова увижу их?»

Народ в таверне успел смениться — кто-то ушел, иные только отряхивали снег с меховых капюшонов. Дочка трактирщика разливала вино, бросая на Шута долгие задумчивые взгляды.

«Дурочка… — думал он. — На кой я тебе? Нелепый чужестранец в наряде с чужого плеча? У меня же на лице написано — неприкаянный и нищий…»

Шут вздохнул, сделал последний глоток из тяжелой — двумя руками только и удержать — кружки, а потом со вздохом встал и набросил плащ.

Солнце еще было высоко, но тени уже стали длинными. Идя по широкой проезжей улице, Шут задумчиво смотрел на своего темного двойника, что рвано метался по стенам домов, спеша обогнать его самого. И непонятно почему, но эта тень вызывала смутную тревогу…

«Оставайся на Островах! Здесь тебе будет безопасней»…

Если бы он мог…

Вспоминая людей в масках, Шут по-прежнему всякий раз прикрывал глаза, пытаясь загнать внутрь животный страх. Страх, сжимающий горло, обрывающий дыхание. Он даже отдаленно не мог себе представить, что будет делать, если снова встретится с ними. Не обделаться бы… Раньше Шут думал, это образное сравнение, но после того, как один раз в толпе на рыночной площади ему примерещилась фигура в маске, он понял, что сие выражение — отнюдь не метафора… Благо хоть рядом нашелся постоялый двор с отхожим местом на улице.

Страх опять стал верным спутником Шута, только на сей раз он был гораздо хуже того, который преследовал господина Патрика, скрытого под личиной служанки, в Чертоге.

Ваэлья убеждала Шута изменить свой облик. Остричь коротко волосы, отпустить бороду… Он понимал — ведунья права… Но был совершенно уверен, что такое вольное обращение с внешностью сделает его — и без того-то страшного после болезни — еще более отталкивающим.

Шут смотрел на свою тень и думал о том, как неизбежно теперь жизнь его превратится в сплошное бегство. Думал о страшных людях, которым ничего не стоит ворваться в чужой разум и сделать с ним все, что угодно. И чем дольше вглядывался в темный силуэт, тем отчетливей видел, как сквозь его собственный профиль проступает хищное лицо в маске…

«Нет!»

Он зажмурил глаза, а когда открыл, морок растаял, будто и не было его вовсе. Шут смотрел на обычную тень. Падали редкие снежинки — ветер сдувал их с крыш и деревьев. Мимо шли люди. Кто-то случайно толкнул его, одинокого чудака, нелепо застывшего посреди улицы. Шут вздрогнул и отступил в сторону, прислонился к каменной стене чьей-то лавки. Усталость вдруг разом навалилась на него.

— Эй, господин, вам плохо? — голос донесся как сквозь одеяло. Повернув голову, Шут увидел юного послушника из храма. Паренек зябко кутался в тонкую рясу из коричневой шерсти и смотрел с участием. В иной раз общительный «господин» пожалуй бы даже завел приятное знакомство с будущим служителем богов, но не теперь…

— Нет… — он едва услышал себя. — Нет, все в порядке.

Обратно Шут добрался в легком открытом экипаже, на который у него как раз хватило монет. Едва только повозка остановилась у крыльца Ваэльиного дома, дверь особняка распахнулась, и ведунья собственной персоной стремительно вышла Шуту навстречу.

— Боги! Пат… — она схватила непутевого ученика за отвороты плаща, как только тот ступил наземь. — Где ты был?!

— Гулял… — в экипаже Шута совсем укачало, и голова кружилась так, что хотелось лишь одного — поскорее упасть на кровать.

— Гулял?! Да на тебе лица нет! Как нужно было гулять, чтобы довести себя до такого состояния?! — наставница подхватила его под локоть и затащила в дом. — Каждый раз, когда мне кажется, что мои ученики хоть немного поумнели, они делают все, лишь бы убедить меня в обратном!

В голосе наставницы звенела тревога, и насколько Шут догадался, причиной тому было не только его отсутствие. Какая-то еще напасть приключилась, пока он шатался по городу.

— Матушка… Что не так-то? — спросил он, устало опускаясь в кресло у камина. Плащ, как обычно, остался валяться на сундуке у входа.

— Что не так! Ты еще спрашиваешь! Исчез, будто в море канул! А тут наша ненаглядная наследница вся в панике: «Ах, мне дурной сон приснился, ну такой дурной, хоть плачь!». Бледная до икоты. И еще не знает, что я сама полночи не спала — кошмары разгоняла…

Шут виновато отвел глаза. Сам-то он давно привык просыпаться в поту от ужасных видений. И не придавал этому большого значения, полагая их лишь следствием старательно задрапированной ото всех тоски. Только теперь вспомнил — ведь Ваэлья давным-давно велела с особым вниманием относиться к ночным снам.

— И что? — спросил Шут еле слышно. — Все ведь в порядке… Я ведь каждый день ухожу…

— Ох, Патрик… — наставница смотрела на него с укоризной, — ты все как дитя. В прятки решил играть… Как будто это не тебе самому надо. Как будто и впрямь так много людей, которых король в любой день готов принять и наставить добрым советом… — Шут вздохнул. Ваэлья была права. Она всегда была права. Да только иной раз от этой правоты аж скулы сводит… — Собирайся, Пат. Хватит срамиться. Пер отвезет тебя во дворец.

Шуту чего собираться — только плащ опять накинуть. Он устало поднялся, постоял еще немного у камина, впитывая тепло огня, и совсем было повернулся, чтобы выйти, когда наставница спросила его:

— Пат, скажи честно, с тобой ничего сегодня не случилось? — он дернул бровью, закусил губу. Тот морок на улице… Шут не знал, стоит ли говорить о нем. Но Ваэлья уже заметила его колебания. — Ну-ка выкладывай!

— Да чего выкладывать… просто примерещилось что-то. Так… ерунда, матушка, — но под требовательным взглядом наставницы он сдался и коротко рассказал, как накатил на него средь бела дня страх, и как его собственная тень почти превратилась в нечто непонятное и злое.

Ваэлья слушала, хмуря брови.

— Значит так, — сказала она, едва только Шут умолк. — Сегодня я сделаю тебе оберег. И ты пообещай мне, что нигде и никогда не будешь его снимать. Понял? — он кивнул, озадаченный. — Хорошо. И еще. Если это опять повторится, позови меня. Мысленно. Попроси меня о помощи.

— Как?

— Просто позови по имени.

Он снова кивнул, гадая про себя, как работает этот фокус. Вправду ли наставница услышит его, или просто ее хранители обратят свои силы на того, кто просит о помощи… Впрочем, в этот момент Шута больше занимал другой вопрос.

— А… — он замялся, боясь признаться. — Матушка, я не говорил… Мне тоже снятся дурные сны. Только я думал, это потому что… ну из-за Запределья…

— Дурные сны… — Ваэлья вздохнула и убрала с Шутова лица прядь волос, заглянула ему в глаза. — Отчасти ты прав. Тот мир не отпускает так просто. Но все же будет лучше, если сегодня вечером ты расскажешь мне об этих снах.

— Хорошо…

— И еще, Пат. Во сне тоже можно просить о помощи, запомни это. Если ты вдруг почувствуешь, что кто-то пытается навредить тебе за пределами яви, зови меня. Ты сейчас слишком слаб справляться с нападениями в одиночку. А я так понимаю, без нападений все же не обошлось, — Ваэлья оправила ворот его рубашки и промолвила: — Тебе пора ехать. Когда вернешься, поговорим об этом. Договорились?

— Да…

Снаружи крытый экипаж ведуньи выглядел на редкость малоприметной и невыразительной коляской. Зато внутри он оказался теплым и уютным — Шут ничуть не замерз по дороге до дворца. И у него было достаточно времени, чтобы перебрать в голове с десяток различных вариантов предстоящей беседы с королем. Ни один из которых, увы, не сулил ничего хорошего… Шут был почти уверен — Давиан до сих пор не простил ему спасения Руальда. После суда повелитель Белых Островов смотрел на «спасителя и героя» так, что тому хотелось забраться куда-нибудь под стол и не высовываться. Правда, во время прощального ужина короли меж собой общались уже вполне мирно, но Шут все равно обходил Давиана по кривой дуге.

Странно и тревожно было слышать теперь, что повелитель Островов ищет с ним встречи. Уж верно не с возвращением поздравить…

Королевский кабинет Брингалина оказался уютным и обжитым — совсем не таким, как Шут себе представлял. Едва переступив порог этой комнаты, он испытал странное ощущение, точно попал не в комнату, где решаются важные государственные вопросы, а в старый добрый фургон бродячего балагана, хотя ничего напоминающего жилье артистов здесь, конечно, не было. Полки с книгами, камин, крепкий письменный стол, пара кресел и широкая софа — вот как выглядело убранство королевского кабинета. Почти никаких украшений… Только несколько прекрасных гобеленов на стене.

Давиан сидел в одном из кресел — невысоком и весьма удобном, как представлялось со стороны. Когда Шут вошел, он как раз закончил набивать трубку табаком и теперь прикуривал ее, держа в руке длинные, изящно выгнутые щипцы с ярко-красным тлеющим углем. Король кивнул на соседнее, точно такое же кресло, озаренное огнем камина:

— Садись, Патрик, — Шут сел. Он изо всех сил пытался удержать на лице то непроницаемое выражение, которое так хорошо удавалось Элее. — Холодно нынче… Замерз?

— Немного… — Шут едва сумел разнять губы. Он не страдал от холода в этот момент, но все нутро его сотрясало ознобом, будто и впрямь продрог до костей.

— Рядом с тобой вино. Архейское. Очень неплохое. Еще теплое, полагаю.

Шут обернулся к длинному столу, заваленному кучей бумаг и книг. Взял кувшин и неловко плеснул себе в кубок. Держа его двумя руками, уткнулся в бронзовую посудину, с облегчением спрятав лицо за ее широким краем. Когда он попытался сделать глоток, зубы стукнули о металл и Шут обреченно понял, что его внутренний озноб прекрасно заметен со стороны.

— Отчего наша встреча так страшит тебя, Патрик? — Давиан смотрел на него спокойно и вдумчиво, едва заметно склонив голову на бок. — Ты думаешь, я причиню тебе вред?

Шут печально изогнул губы в нечто, весьма отдаленно напоминающее улыбку:

— Ну что вы, Ваше Величество… вовсе нет. Как я могу?

— Тогда отчего так старательно откладывал этот визит? — король не выглядел сердито, и в голосе его не прозвучало упрека. Шут ничего не понимал, эта встреча представлялась ему совсем другой. Не поднимая глаз, он поставил кубок на пол перед собой и тихо промолвил:

— Я не хотел расспросов. И не хотел упреков.

— Гм!.. — голос Давиана прозвучал удивленно и как будто даже весело. — За что я тебя люблю, парень, так это за простоту. Все-то ты готов выложить напрямую, честная душа… — он невесело усмехнулся и спросил почти ласково, будто у малого дитяти: — Каких упреков, Патрик?

— Ну как же… — Шут вздохнул, бросил украдкой взгляд на монарха, все еще не веря до конца в удачный исход этого разговора. — Я на суду влез и все испортил, потом казни помешал… Не за что вам меня жаловать…

— Охо-хо… — теперь настал черед Давиана вздыхать. — Дурак ты, Патрик, видят боги, как есть дурак. Ну да не беда… Главное, не подлец.

Шут нервно стиснул пальцы. Да что он знал о нем, король Давиан?.. Что он знал о тех грехах, которые камнями лежали на сердце у «дурака»?

Но продолжать эту тему король не стал. Вместо того задал совсем иной вопрос.

— Ты ведь с Элеей плывешь, верно?

Шут кивнул. А сам подумал: вот оно… Сейчас Его Величество и даст понять дурачку из Золотой, что тому совсем не место подле наследницы Белого трона… Демоны знают почему, но Шуту казалось, будто все его чувства совершенно очевидны. По крайней мере, для отца Элеи.

— Мда… — Давиан смерил гостя долгим непростым взглядом. Словно пытался понять, что он из себя представляет, этот господин Патрик… Шут уже внутренне напрягся в ожидании слова, резкого, как удар бича. Но король лишь качнул головой и вздохнул еще тяжелей прежнего: — Я уверен, она рада.

Шут нервно усмехнулся.

— Мне так не показалось.

— Женщины — загадочные существа, — пожал плечами король. — Впрочем, я ее понимаю. Вид у тебя, Патрик… не для дальней дороги. И не дело тебе хворому после всего, что было, в Дикие Княжества соваться. Но, как бы то ни было, ты, похоже, накрепко связан с моей дочерью… — от этих слов Шута бросило в жар. У него почти не осталось сомнений на счет проницательности короля. — Да, я знаю, у тебя свои планы относительно этого путешествия. Но часть пути вы все же пройдете вместе… Однажды королевский шут уже доказал свою верность. Полагаю, я и в будущем могу на это рассчитывать, — внезапно король подался вперед и крепко ухватил Шута за плечи: — Береги ее, Патрик! Очень тебя прошу…

Когда Шут уже подумал, что аудиенция окончена, Давиан потянулся за кувшином и щедро плеснул себе архейского. А потом кивком головы указал своему собеседнику на его собственный недопитый кубок. Шут не заставил себя упрашивать — в молчании, под аккомпанемент ветра, шумящего за окном, они сделали по глотку. Знаменитый напиток из южных уделов почти не имел вкуса…

Король вдруг встал и подошел к своему столу, решительно открыл один из ящиков. Достав что-то, пару мгновений держал неизвестный предмет в руке, смотрел на него пристально, а потом вернулся к Шуту.

— Возьми.

В открытую ладонь увесисто лег небольшой округлый предмет. Свет от камина был не слишком ярким, и Шут поднес вещицу к самым глазам. Больше всего она напоминала обычный кулон, но с крупным выпуклым узором, более подходящим для печатки — герб Белого трона в обрамлении замысловатой вязи слов из древнего наречия. Шут не настолько хорошо знал язык этого королевства, чтобы разобрать смысл незнакомых изречений.

Никакой цепочки или даже петельки для нее на кулоне не было. Просто овальный кругляш из золота размером не больше половинки крупной сливы. Шуту казалось, ему кто-то рассказывал про подобную вещь… но сколь ни напрягал память, вспомнить, что именно, он не сумел.

— Это тиола, — негромко произнес Давиан. — Разве ты никогда не слышал про знак покровительства?

Шут слышал. Вот только не предполагал когда-нибудь увидеть упомянутый знак воочию. И уж тем более — стать его обладателем. Тиола вполне заменяла слова «именем короля», она открывала любые запертые двери и давала своему владельцу право голоса, равное половине голосов Совета. Шут читал об этом символе в книгах по истории Островов, но ни разу не встречал упоминания о конкретном применении тиолы.

— Но почему? — вырвалось у него. Золотой знак казался раскаленным углем в ладони.

Давиан долго молчал. Перекатывал свой кубок из одной ладони в другую. А потом посмотрел на Шута долгим взглядом мудрого старца и изрек:

— Потому что он тебе пригодится, мальчик. Очень пригодится, — а после секундной паузы добавил: — К тому же я уверен, ты не будешь им злоупотреблять.

— Ну что, разве это было так уж страшно? — спросила Ваэлья, когда Шут, наконец, справился с запутавшимися завязками плаща и, отбросив его в сторону, поспешил за стол. Мика как раз накрыла все к ужину.

— Нет, — улыбнулся он наставнице, а сам с вожделением уставился на целиком запеченного гуся в центре стола. Еда в этот момент занимала Шута гораздо больше, нежели рассказы о короле.

Ваэлья, однако, полагала иначе.

— Пат. Эй, парень, ну-ка посмотри на меня, — она ухватила Шута за рукав на полпути к столу. — Что тебе сказал Давиан?

«Все-таки все женщины одинаковы, — усмехнувшись про себя, подумал Шут. — Любопытные, как кошки. Пока не узнают желаемого — покоя вовсе не дадут»

Правда, от Ваэльи он не ожидал подобных вспышек нетерпения. Что за вожжа под хвост ей попала? Ведь сама же говорила — ничего особенного, просто визит вежливости…

— Он дал мне вот это, — Шут решил начать с главного. В конце концов, не о том же поминать, как король назвал его дураком.

Королевский знак блеснул, отразив свет высоких дорогих свечей, украшающих стол в гостиной.

— Боги… — выдохнула Ваэлья. — Глазам своим не верю! Пат, ты хоть знаешь, что это? — Шут кивнул. — Но почему?

Осталось лишь руками развести.

— Я спросил то же самое. Но Его Величество не изволили сказать ничего конкретного, — запах от гуся исходил совершенно сводящий с ума, поэтому Шут бочком скользнул к столу и в следующий миг уже повязывал себе неизменно обязательную салфетку. Сразу откуда-то возникла Мика и живенько сунула Шуту острый нож для разделки мяса. Где тут устоять перед соблазном!

Пока он кромсал и метал в себя куски гуся, наставница молча на него смотрела, но едва только ненаглядный ученик сыто откинулся на спинку стула, как ведунья сочла своим долгом испортить ему все удовольствие от трапезы.

— Пат, — о да, этот голос не сулил ничего хорошего. — Тебе не кажется, что нам нужно было о чем-то поговорить?

Ну да… Забудешь об этом, как же… Дурные сны.

Улыбаться ему расхотелось в тот же миг.

— Давай, Патрик, — ободрила его ведунья. — Я знаю, что это не самое приятное… Но занозы вытаскивать тоже больно.

10

В день отплытия на причале собралось немало народу. Экипаж, в котором приехал Шут, появился одним из последних. Все уже были здесь — и Элея, и стражи-хранители, и сам король. Конечно, Шут не рассчитывал оказаться в порту столь поздно, но порой обстоятельства так складываются — остается только руками разводить. На полпути к причалу у кареты лопнул обод колеса… Глупая случайность. И ни одного кучера поблизости, чтобы пересесть в другой экипаж.

Шут счел это плохим знаком. Равно как и те дурные сны, которые преследовали теперь не только его, но и Ваэлью, и даже Элею. Однако менять планы было поздно.

Пока он нашел другую повозку, пока добрались до места, оказалось, что только его одного все и ждут.

Шут выпрыгнул из экипажа, едва тот подкатил к причалу. С возницей он рассчитался загодя, поэтому, не оглядываясь, поспешил к кораблю.

Горожане плотным кольцом обступили отплывающих, Шуту пришлось проталкиваться через эту живую преграду. Когда он, наконец, выскочил на открытое пространство у самых сходней, то сразу увидел торжественно-прощальные лица членов Совета, задумчивого короля, который что-то втолковывал одному из хранителей, и Элею… Его милая королева стояла, зябко кутаясь в плащ — ветер с утра свистел такой, что только подставляй паруса. Она первой заметила Шута и обрадовано указала на него стоящим рядом стражам. Те дружно кивнули и в следующий миг уже спешили к опоздавшему.

— Господин Патрик! Все в порядке? Вы задержались… Где ваши вещи? В экипаже?

Шут быстро качнул головой:

— Нет. Все при мне, — они приблизились к королю, и Шут опустился на колено. — Ваше Величество, простите… Обстоятельства задержали меня против воли. Я спешил как мог.

Он стеснялся взглянуть в лицо Давиану и, нервно кусая губы, рассматривал доски причала.

— Патрик… — король положил ему руку на плечо и крепко стиснул. — Встань. И поторопись занять свое место на корабле. Вам пора отчаливать… — Шут поднялся и взметнул глаза на отца Элеи. — Помни, что я тебе сказал. Береги ее. Береги, парень!

Король говорил очень тихо, и за воем ветра в раскрывающихся парусах едва ли кто-то слышал его, кроме Шута.

Только почему в голосе Давиана звучало столько обреченной грусти? Шут не знал.

Прощальную церемонию он, конечно, бездарно пропустил. Торжественные слова уже были сказаны, наставления получены. Едва только господин Патрик возник на берегу, как остальные участники путешествия, вздохнув с облегчением, поторопились подняться на борт. Проклиная все колеса в мире, Шут направился следом за ними.

«Вилерна» была военным судном, эта крутобокая трехмачтовая красавица покачивалась на волнах и словно бы тоже в нетерпении предвкушала путешествие. Оказавшись на ее палубе, Шут точно в настоящий водоворот попал: всюду сновали матросы, у бортов столпились почетные спутники королевы — по большей части хранители из стражи Брингалина. Все они уже давно разместились и теперь могли спокойно наблюдать за отправлением корабля.

Элея взошла на борт одной из последних. Казалось, король до конца не хотел выпускать ее из своих объятий. Шута она вниманием не удостоила — сразу прошла в кормовую часть и скрылась за дверями, ведущими к верхним каютам. Будто и не было того обрадованного взгляда… Наверное, ему просто показалось.

Внезапно Шут так остро почувствовал себя брошенным, ненужным среди всей этой радостной суеты. Он облокотился плечом о какую-то деревянную тумбу и с тоской смотрел на медленно отдаляющийся берег. Прожив в портовом городе целый десяток лет, о кораблях Шут знал непростительно мало. Спроси его, к примеру, как эта тумба называется, он бы только плечами пожал. Морской мир бы непонятен и чужд Шуту, который мог с завязанными глазами пройти по канату меж двух домов, но никогда не чувствовал себя уверенно, зная что под ногами покачивается широкая деревянная палуба. Он уже понял это, путешествуя по морю прошлой зимой. Нет, Шут не испытывал страха перед бескрайними водами, но и в безопасности себя не ощущал. Только в далеком детстве жизнь на корабле казалась ему необыкновенно романтичной. А в реальности матросы ужасно смердели, постоянная качка очень быстро оборачивалась пыткой, а необходимость справить нужду в таких условиях — настоящим испытанием. Если к этому прибавить еще и неутихающий ветер, что способен выдуть все тепло, а также сырость, насекомых и крыс, которые населяют даже капитанские каюты на судах, то в целом картина выходила не особенно привлекательная. К тому же Шут сознавал, что терпеть все это ему придется в одиночестве — Элея ясно дала понять, сколь мало нуждается в его обществе, а кроме нее он ни с кем знаком не был. И вовсе не чувствовал в себе сил для того, чтобы заводить эти знакомства, потому и смотрел на берег с такой тоской.

Плавание обещало быть долгим и безрадостным.

— Господин Патрик! — громкий голос вывел Шута из оцепенения и вернул в реальность. Он обернулся и увидел рядом с собой одного из хранителей. — Не изволите ли пройти в свою каюту?

— Изволю, — вздохнул Шут, по привычке пытаясь натянуть на лицо улыбку. Которая, впрочем, никому особенно не была здесь нужна.

— Корабль, как вы заметили, невелик, — хранитель направил его к лестнице, ведущей на нижнюю палубу. — Отдельные каюты — только у принцессы и капитана. Всем остальным придется тесниться.

Шут лишь плечами пожал. Он и не рассчитывал, что ему снова выделят такие хоромы, как год назад — при нем больше не было короля, а геройские заслуги на этом корабле имелись почти у всех.

На нижней палубе и впрямь оказалось тесно, зато тепло — сюда не задувал этот ужасный ветер. Для парусов-то он может и хорош, но вот для таких хворых господ, как Шут — не особенно…

Хранитель подошел к узкой невысокой двери, ведущей в одну из обычных кают для воинов. Коротко стукнув и не дождавшись ответа, он отворил ее и, не заходя, кивнул Шуту вглубь небольшого помещения. В неярком свете фонаря Шут увидел три койки — две друг над другом у правой стенки, и еще одну — у левой. Все это очень напоминало нутро той посудины, на которой год назад королеве пришлось возвращаться на Острова. То же тесное пространство с низким потолком, запах смолы, отсутствие окон, да топот над головой. К тому же, в отличие от Элеи, Шуту предстояло делить каюту с другими участниками похода. Хотя двое попутчиков — это еще не так уж плохо. Шут знал, что матросы, к примеру, и вовсе спят в одном большом кубрике, где на двух человек хорошо, если придется три квадратных метра голого пола, да подвесные гамаки… И тут подумать надо, что хуже — твердые доски или болтанка.

Не имея представления, какая из коек свободна, он нерешительно опустился на край одной из них, поставив свой походный мешок у ног. Пол ощутимо качался, за стенкой слышался плеск воды, над головой поскрипывал фонарь с толстыми стеклами, покрытыми многолетней копотью. Он едва рассеивал полумрак маленькой каюты. Шут вздохнул и в очередной раз подумал, что это плавание, по всей видимости, будет просто бесконечным…

А в следующий момент, широко распахнув дверь и фальшиво насвистывая какую-то лихую песню, в каюту шагнул невысокий смуглый паренек.

Он со смехом кинул на сундук свой плащ и только потом заметил Шута.

— Господин Патрик! Это вы! — едва не споткнувшись о соседнюю лежанку, мальчишка бросился к Шуту и вдруг повис у него на шее, едва не повалив. А Шут… Шут неожиданно понял, что мир не так уж плох. И путешествие, хвала богам, не покажется ему слишком длинным…

11

— А я-то! Я-то как обрадовался, господин Патрик! — Хирга все никак не мог успокоиться, скакал вокруг Шута, не в силах усидеть на одном месте. — Принцесса говорила, будто на корабле меня ждет сюрприз! Но я бы в жизни не догадался, что увижу здесь вас!

Шут, улыбаясь, смотрел на мальчика. Хирга повзрослел за этот год, но не слишком сильно. Да, сил набрался, окреп и над губой уже пробился едва заметный темный пушок. Но его тело еще оставалось по-мальчишечьи тонким, а в глазах, как и прежде, светилась ребяческая живость и простота.

И искренняя радость.

Да… надо отдать должное Элее, сюрприз ей удался дважды. Шут тоже едва ли мог помыслить, что повстречает на «Вилерне» своего юного сообщника и товарища.

— Как же ты попал сюда? — спросил Шут. — Ведь в поход взяли самых опытных воинов.

— Да, наверное, как и вы! По протекции Ее Высочества! — нет, Хирга и в самом деле ничуть не изменился, его дерзость и прямота заставили Шута рассмеяться. — Ведь принцесса до сих пор считает, будто мы с вами заслуживаем особых привилегий.

— Да уж… — вздохнул Шут. С некоторых пор ему так вовсе не казалось. — Но признайся, что заставило тебя покинуть своего сэра рыцаря и примкнуть к отряду Элеи?

— Ну… — Хирга смущенно повел плечом. — Я напросился.

— Надоели упражнения с мечом?

— Не… Я того… ну просто хотел быть с ней рядом в этом пути. Мне… сердце подсказало.

— Гм! — только и смог ответить на это Шут. Довод — не поспоришь. — И долго ты уговаривал ее взять тебя? — он вспомнил свою собственную кривую попытку объяснить Элее, почему должен плыть в Дикие Княжества.

— Неа! — Хирга мотнул головой так, что черные пряди взлетели, закрыв на мгновенье глаза мальчишки. — Я отправил прошение самому королю. Мой господин к нему поехал по своим делам, и я упросил передать. Кабы сэр Даран знал, что в том письмеце!.. А Его Величество сразу и согласился. Почему-то… — закончил Хирга слегка растерянно, и в лице его Шут снова увидел смущение. — А вообще-то… — паренек неожиданно стал серьезным, — вообще-то сэр Даран — очень хороший человек. И мне совестно, что я не испросил его разрешения перед этим. Но… он ведь мог отказать и даже выдрать меня своим деревянным мечом по заднице за такие послания королю. А мне очень надо было. Нет, господин Патрик, не смейтесь! Я правда считаю своим долгом быть рядом с принцессой. Пусть проку от меня мало, да только как знать, что важней — опыт или преданность.

Шут слушал мальчика с удивлением. Хирга хорошо научился складывать свои мысли в слова, и мысли эти были достойны любого мужчины.

— Я не смеюсь, Хирга, — он с теплотой улыбнулся своему неожиданному попутчику. — Я просто радуюсь, что боги снова свели наши пути.

Как выяснилось, Хирга ничего не знал про испытания, выпавшие на долю Шута. Сэр Даран был не особо охоч до турниров, пиров и прочих господских забав, где обычно делятся слухами и сплетнями. И хотя сам он наверняка знал о событиях, потрясших Закатный Край, при своем оруженосце рта на эту тему не раскрывал. А больше Хирге и не от кого было узнавать новости — жили они в стороне от многолюдной Тауры, гости в замке появлялись редко, а слуги, если чего и слышали о пропавшем младенце и беглом убийце принца Тодрика, то навряд ли поняли, кем являлся тот «преступник». Для них он никакого значения не имел, равно, как не имел и имени.

Шут ничего не стал говорить мальчику. Не было у него ни желания, ни сил для таких разговоров.

Может когда-нибудь потом.

Очень потом.

Он лишь растрепал Хиргины волосы в ответ на вопрос, как ему случилось оказаться на островах. И юный оруженосец сэра Дарана, этот забавный мальчишка с удивительным чутьем, понял все без слов. Хирга больше ни о чем не спрашивал — ни о делах в Золотой, ни о короле Руальде, ни о том, почему сам Шут выглядит столь плачевно. Впрочем, нужно отдать должное портным из Брингалина — комплект одежды, который они прислали едва ли не засветло с утра, действительно отвечал запросам заказчика: новый наряд — простой, но изысканный костюм из темно-синей ткани — помогал утаить от сторонних взоров болезненную худобу его владельца. Да только вот ни одна рубашка в мире не сумела бы скрыть темных кругов у глубоко запавших глаз и натянувшейся на скулах кожи…

Вскоре дверь вновь отворилась, и в каюту шагнул ее третий обитатель — мужчина средних лет с лицом благородным, но каким-то очень уж усталым. Хирга поспешно вскочил и отвесил глубокий поклон. Судя по всему, он хорошо знал этого человека с воинской выправкой и ранней сединой в волосах. Шут тоже поднялся со своего места, полагая, что именно та одноярусная койка, на которую он присел, уже занята вошедшим господином. Поклон у него получился не такой старательный — Шут опасался, что при попытке изогнуться ниже у него опять непременно закружится голова.

— Оставьте эти почести, молодые люди, — усмехнулся их новый попутчик, махнув рукой. — Мы не во дворце. Давайте-ка лучше познакомимся, — он подмигнул Хирге: — Ну тебя-то, дружок, я помню отлично, а вот вас… — и он перевел взгляд на Шута.

— Патрик, — ответил тот, вновь слегка склоняя голову.

— Просто Патрик? Ни титула, ни родового имени?

Шут улыбнулся и пожал плечами:

— Не нажил пока, — тогда, год назад, этого человека не было при дворе, иначе он, конечно же, запомнил бы дерзкого шута, который помешал казни короля Руальда. Вероятно, как и сэр Даран, этот господин не относился к завсегдатаям Брингалина. Шут также понял, что Элея никому особенно не рассказывала о возвращении чудаковатого господина Патрика на Белые Острова.

— Что ж… — промолвил его собеседник, — прошу простить эту глупую бестактность. Мое имя Теримваль Сайдэн. Но вы можете звать меня просто сэр Тери. Рад знакомству с вами… — он пристальней вгляделся в лицо Шута, хмуря седеющие брови, такие же темно-русые, как и его забранные в косицу волосы. — Но знаете… я вспомнил. Не вы ли тот господин, о котором у нас прошлой зимой ходили столь красочные байки?

Шут вздохнул. Хотя фраза про байки, сказанная без лишнего пафоса, ему понравилась. Зато Хирга, не дожидаясь Шутова ответа, воскликнул:

— Это он! — самого мальчишку вовсе не тяготил тот факт, что их имена стали слишком уж широко известны.

— Что ж, рад знакомству, — рыцарь улыбнулся и спросил этак запросто: — Значит, вы, господин Патрик, решили перейти на службу к нашей принцессе?

Шут совсем посмурнел. Рыцарю молчанием не ответишь, это не Хирга.

— В некотором роде, сэр Тери. Но я буду вам очень признателен, если вы позволите мне не углубляться в рассказ о том, почему я оказался на этом корабле.

Рыцарь не был тугодумом, он понимающе кивнул, соглашаясь тем самым не лезть в личную Шутову жизнь. И вместо этого предложил разобраться со спальными местами, которые, оказывается, еще никто не делил. Хирга, само собой, пожелал разместиться на верхней койке, Шуту вообще было безразлично, где именно наслаждаться корабельной болтанкой, поэтому сэр Тери с удовольствием занял ту лежанку, которая стояла отдельно. Под личные вещи в каюте имелся большой сундук — один на всех, туда Шут и забросил свой скромный походный мешок, в котором всего-то ценного и было, что смена белья, да запас лечебных трав.

Да, о травах надлежало подумать отдельно и получше. Потому что пообещать пить отвары было гораздо проще, нежели делать это на самом деле. По опыту прежних плаваний Шут уже знал, что на корабельной кухне всегда царит суета, вся посуда занята, и вообще пришлым господам с их просьбами там не место. А больше кипяток взять негде. У Шута заранее портилось настроение, когда он начинал думать на эту тему.

Зато Хирга был так весел и беззаботен, что его искренняя детская радость невольно передавалась и остальным обитателям каюты.

— Господин Патрик! А пойдемте на палубу! Скоро Безлюдные острова будем проплывать, они, говорят, зимой шибко красивые, — Шуту наверх не хотелось, там свирепствовал ветер, но и сидеть без толку в тесной каморе — удовольствия мало. Он согласно кивнул и, набросив теплый плащ, последовал за Хиргой.

В глубине души Шут глупо надеялся увидеть на палубе Элею…

Разумеется, ее там не оказалось. Зато матросы сновали повсюду, занятые своими малопонятными делами. Хирга смотрел на них с восхищением и несколько раз порывался завести знакомство, но никак не мог набраться достаточно храбрости, чтобы остановить хоть одного из этих деловитых, грозных на вид людей. Шут наблюдал за мальчиком, и не мог удержать улыбки — так много жизни было в нем, так много того, что сам Шут, казалось, безвозвратно растерял.

— А вот здорово же, наверное, быть моряком! — мечтательно вздохнул оруженосец, провожая взглядом ловкого юнгу, который точно кошка, карабкался по вантам.

«Светлые боги, — подумал Шут, — неужели и я когда-то был таким? Таким беззаботным… Неужели я также верил, что жизнь будет дарить мне только радостные приключения и бесконечную удачу…»

Каким далеким и почти невозможным казалось теперь это время.

Грустные Шутовы раздумья прервал сердитый окрик. Он обернулся и увидел, как один из матросов схлопотал увесистую оплеуху от своего старшего товарища. Нерасторопный парень хмуро тер отшибленное ухо и выслушивал сердитые наставления. Речь эта была столь щедро пересыпана особенными корабельными словечками, что Шут не понял и половины произнесенного. Но одно оставалось очевидным — молодой матрос допустил какую-то совершенно глупую ошибку, за что и поплатился. Хирга при виде этой сцены заметно поугас.

— Что, уже не очень хочется быть моряком? — понимающе ухмыльнулся Шут.

— Ну… — протянул Хирга, а потом шмыгнул носом и рассмеялся: — Да нет, господин Патрик, я же не всерьез это говорил. Так… знаете, хочется иногда прожить много жизней. Разных. Иногда совсем даже невозможных. Ну и вот… А трепки-то мне сэр Даран тоже устраивал, да куда как почище. Иной раз я вовсе спать не мог после этого…

Шут вспомнил те колотушки, которые доставались в свое время и ему. Теперь-то он понимал, что это было обычным делом… Мастера и наставники почему-то всегда уверенны, будто бестолковым мальчишкам с ветром в голове иной раз может помочь только хорошая порка.

— Ты рад, что он взял тебя в ученики? — спросил Шут, отвлекая себя от не слишком радостных образов прошлого.

Хирга вздохнул.

— Рад. Конечно, рад. Может быть, я и в самом деле однажды стану рыцарем. Вдруг повезет. Ну а если и нет… быть оруженосцем всяко лучше, чем чистить конюшни, — в этот момент юный вартау вовсе и не выглядел наивным мальчишкой, глаза его стали по-взрослому задумчивыми. И куда подевалась щенячья суета?.. — Только вот… стыдно мне, господин Патрик… — Хирга замялся, не зная, как сказать, а Шут не спешил допытываться. — Ведь принцесса предлагала мне стать ее пажом… А я отказался. Я, наверное, не имел права так делать. Вот вы… вы ведь не отказались бы на моем месте? Правда? — он отчаянно посмотрел в глаза Шуту. Бедный мальчишка, ему в самом деле казалось очень важным то, что скажет бывший королевский дурак.

— Видишь ли, дружок… — Шут почесал переносицу согнутым пальцем, — если бы я это был я, то конечно не отказался бы. А если — ты, то, видят боги, сбежал бы к твоему сэру Дарану еще быстрей. Какой прок в пажеской должности, если хочется быть рыцарем, а не придворным баловнем?..

Хирга кивнул, но взгляд его все равно оставался задумчивым.

«Да… — подумал Шут, — у каждого из нас есть поступки, которые мы не в силах себе простить, даже если никому до них давно нет дела…»

12

Ему было почти двенадцать, когда родилась Тинне.

Маленькая беленькая девочка с огромными синими глазами, крошечными пальчиками и необъяснимым страхом одиночества. Тинне не выносила, когда ее оставляли в колыбели. Казалось, она способна уснуть только на руках. Порой Дала сама не могла удержать слез от отчаяния — своим бесконечным криком дочка не давала ей ни поспать, ни заняться хоть какой-нибудь простой работой. Это было тяжелое время. Пока Тинне не научилась ходить, вся их большая балаганная семья по очереди таскала девчонку на руках. Ведь стоило только положить ее, как она просыпалась и начинала голосить так надрывно, что сердце заходилось от жалости. Дала совсем исхудала, руки у нее болели от постоянной тяжести, и Шут все чаще ловил себя на мысли, что без младшей дочки Виртуоза мир был бы гораздо лучше. Нет, он никогда не причинил бы ей зла. И даже в мыслях не пожелал бы чего дурного. Но, боги, как он устал от этого нескончаемого плача, бессонных ночей и сердитых окриков ее раздраженных родителей…

Когда они остановились в Рыжем Холме, чтобы дать несколько представлений для обитателей этого небольшого, но оживленного городишки, Шут не выдержал и едва только смог — сбежал со стоянки. Он знал, что вечером ему влетит от Виртуоза, и спать придется только на животе, но больше уже не мог выносить такой жизни.

Ему нестерпимо хотелось хоть ненадолго отрешиться от всего.

В кармане у Шута позвякивало несколько медяков, и с ними он чувствовал себя богачом, ибо мог купить себе медовую булочку, или горсть жареных орехов, или даже какую-нибудь славную безделицу вроде свистка с птичьим голосом. В первый день по приезду они редко давали представление, особенно теперь, после рождения Тинне, поэтому Шут решил, что вернется только к вечеру. Глядишь, на тот момент Виртуоз уже опрокинет пару кружек пива и будет не таким злым.

Петляя по незнакомым улочкам, как всегда благоухающим всеми теми запахами, что так сильны в городах, Шут и сам не заметил, как вышел к большому базару. Торговый гомон мгновенно окружил его, увлек в самое сердце этого мира соблазнов. Шуту не часто выпадало одному вот так погулять среди богатых прилавков, заваленных товарами на любой вкус. Украшения, отрезы ткани, оружие, расписная посуда… И здесь же еще сочащееся кровью мясо, и живые покуда птицы, беспокойно кудахчущие в корзинах, и визгливые поросята, и телеги с мукой или даже навозом… Шум, толкотня, зазывные крики и дикая смесь ароматов — от шибающего в нос рыбьего смрада до тонкого благоухания заморских специй.

Шут от всего этого совершенно обалдел и, после того, как его чуть не затоптал чей-то конь, почел за лучшее присесть на пустой бочонок возле небольшого трактира с неизменной вывеской в виде поросенка. Рядом валялось недоеденное кем-то яблоко, и Шут без лишних колебаний поднял вполне еще аппетитный огрызок. На пробу он оказался так себе, кисловатый, вероятно, потому и выбросили, но приемыш Виртуоза не был избалован сладостями, так что находка пришлась ему по вкусу. Шут уже представлял себе, как будет рассказывать Вейке про этот интересный день. Разумеется, когда она перестанет обижаться, что названный братец удрал один, оставив ее помогать старшим с бесконечными делами по хозяйству.

Люди сновали мимо, порой бросая на него любопытные взгляды — Шут был одет в свое старенькое трико для выступлений. Темно-синяя когда-то ткань вылиняла до голубизны, оборванные края штанин болтались над щиколотками, да и рукава давно не доходили до запястий. Шут в этом костюме не выступал — вытертое на локтях и коленках трико служило ему повседневной одеждой, удобной и для упражнений, и для походов в город. В таком наряде Шут испытывал странную, необъяснимую уверенность, что никто его не обидит. Он был как будто из другого мира. Трико акробата — пусть даже старое и застиранное — облекало его доспехом причастности к чему-то, что было загадочным и привлекательным для обычных людей. К миру артистов. Перекатывая во рту яблочную сердцевинку, он с улыбкой провожал взглядом этих рыночных зевак, беспечно болтал ногами и щурился от яркого весеннего солнца. Впрочем, было уже почти лето…

— Эй, парень! Хочешь заработать? — Шут понял, что это его окликнули и, обернувшись, увидел тучную хозяйку трактира. Тетка торопливо спускалась с лестницы, по одной переставляя толстые ноги. — Видишь того господина в чудной шапке? — рука, указавшая на рыночную толпу была шириной с обе Шутовы ноги. — Чужестранца? Догони-ка его скорее! И сюда верни! Скажи, он забыл сдачу! Да быстрее же! Уйдет…

Выплюнув в кулак огрызок, Шут сорвался с бочонка и нырнул в человеческий водоворот. Мужчина со странной конической шляпой на голове уже скрылся из виду, но через пару мгновений Шут нагнал его у прилавка с табаком.

— Господин! — он беззастенчиво схватил мужчину за рукав и вскрикнул от удивления, когда тот обернулся. Чужестранец был темен, как орех, а в руке его сверкнул острый кинжал. Испуганно отшатнувшись, Шут споткнулся и едва не упал. Недожеваная яблочная серединка вскользнула из руки и полетела в рыночную грязь. Хорошо, что смуглая ладонь ухватила мальчишку за плечо, не дав ему и самому растянуться в этом вонючем месиве.

— Просэти, мальчик, — чужак смотрел виновато. В самом деле виновато. — Я привык к опасно, — Шут хлопнул глазами и, сглотнув, кивнул. Взгляд его был прикован к лезвию клинка, который бронозовокожий господин поспешил убрать в ножны. — Не боися. Я не убиваю детей. Что ты хотешь?

— Вас трактирщица звала, — Шут сердито шмыгнул носом, стыдясь своего страха.

— Зачемэ? — чужестранец удивился. У него были яркие живые глаза, длинный нос и черные кучерявые волосы до плеч. Наверное, для своих земель — красавчик, но в Закатном Крае таких всегда побаивались. Непослушным детям говорили, что за дурное поведение их украдут темнолицые южане. Дала с Виртуозом не выдумывали таких баек, зато брат Бареон в монастыре любил стращать маленького найденыша глупыми россказнями про похищенных мальчишек.

— А я почем знаю? — все еще сердитый, Шут дернул плечом и кивнул в сторону трактира. Выдумки там или нет, а взгляд у чужестранца был непонятный и потому пугающий.

Мужчина выпятил губы в недоумении, но повернулся и пошел назад. Памятуя про обещанную награду, Шут не отставал от него, только держался чуть поодаль.

О чем толковала с южанином трактирщица, он так и не узнал, но медный пятачок получил и, довольный, хотел уже было уйти, когда вновь услышал окрик. На сей раз его позвал сам чужестранец. Кивнул к себе за столик, где остался сидеть после разговора с хозяйкой. Шут пожал плечами и подошел.

В конце концов, не бояться же ему и правда всяких выдумок.

— Ты чудэной, — сказал ему этот смуглый белозубый иноземец, одетый в странные широкие штаны и носящий на голове шапочку, больше похожую на перевернутую кружку. Шут не удержал ухмылки. Зеркало бы ему показать! — Отэкуда ты? Какое твое имя? — и, вынув из кармана горсть сушеных абрикосов, незнакомец протянул угощение на открытой ладони.

— Из балагана, — абрикосы выглядели страсть до чего вкусно! Шут окончательно забыл про младенческие страхи и решил, что странный мужчина только на первый взгляд показался опасным. Он ловко сгреб сушеные фрукты и забрался на лавку с ногами, подтянув колени к подбородку. — Хозяин Шутом кличет. А вы?

— Мое имя Аллем Ону Хайрим. Мой дом в Суварте. Зэнаешь где это?

Ох… еще бы он не знал… Шут глубоко вдохнул и кивнул, жадно поедая чужеземца глазами.

Суварт! Подумать только!

— Твой хозяин позэволяет тебе пить вино? — спросил Аллем.

— Да, — Шут соврал, и глазом не моргнув. Иноземец покачал головой.

— Ты маленький лэжец, но Господь тебе судья. Вэпрочем, этот напиток не крепче сока, — он налил из кувшина в высокий кубок и протянул Шуту. Тот с любопытством понюхал вино и сделал большой глоток, полагая, что именно так должен пить взрослый. — Но зэнай, если твой хозяин захочет тебя пороть за запах, ты виноват сам.

Шут хмыкнул. С запахом или без, а порки ему в любом случае было не миновать. Ударом больше, ударом меньше… А так хоть найдется, что вспомнить.

Чужеземец оказался разговорчив. Смешно коверкая речь, он с удовольствием рассказывал про свою страну и так же с удовольствием слушал Шута, который от непривычного внимания соловьем заливался, только иногда умолкая — чтобы забросить в рот сушеный абрикос или отпить рубиновой жидкости из тяжелого кубка.

А потом черноглазый Аллем вдруг сказал ни с того, ни с сего:

— Хочешь со мной в Суварт?

Шут едва не поперхнулся очередным глотком вина, которое, хоть и «сок», а в голову уже дало изрядно, заставляя мир кружиться.

Суварт!.. Суварт…

Шут зажмурился.

Он очень хотел. Очень. И потому заглушив крики совести, коротко быстро кивнул.

Аллем продолжал еще что-то говорить, про время закончить путешествие и вернуться домой, про город с садами и большой дом, где будет довольно места для такого красивого белого мальчика и его выступлений, про то, что все соседи будут приходить к ним и смотреть на Шута… А Шут слушал, да не слышал. Голова у него шла кругом, а в ушах почему-то настойчиво звучал отчаянный жалобный плач Тинне…

— Пойдемэ, — позвал его наконец этот чудесный господин. И Шут, как заводная кукла, встал со своего места, едва не уронив кубок. Отрешенно шагнул следом. Аллем взял его за руку и все что-то пытался втолковать про то, как хорошо будет Шуту в новом доме, про шелковые наряды, золотые серьги, персики… Шут шел за ним, не разбирая дороги, и с каждым шагом ему было все трудней сделать вдох, и все сильней грудь сжимало непонятное, неизведанное доселе чувство.

Тинне…

Дала. Виртуоз. Вейка…

Дейра…

Он никогда их больше не увидит.

Никогда.

С криком выдернув ладонь, Шут бросился прочь… Смешавшись с толпой, бежал куда-то, не разбирая дороги, пока не выскочил на пустую улицу, где у облезлых ворот лениво брехал старый кобель. Тяжело дыша, Шут съехал по забору прямо в пыль на дороге и, закрыв лицо руками, разрыдался.

13

Проснулся он от собственного крика. И к тому в придачу кто-то сильно тряс Шута за плечи. Так тряс, что голова моталась по подушке из стороны в сторону.

Все еще во власти кошмара, он отчаянно вцепился в руки, которые его держали и, хрипло дыша, заставил себя разорвать путы ужасного сновидения. С трудом, но все же осознал, что находится на корабле… В этот миг собственная койка, да и вся каюта показались Шуту самым прекрасным и самым уютным местом в мире — здесь не было его преследователей. И смерть не пряталась за каждым углом и взглядом.

— Все, все… — пробормотал он, обмякая в чужих руках и размыкая судорожно сведенные пальцы. Невидимый в темноте ночи спаситель позволил Шуту устало повалиться обратно на соломенный матрас.

— Что же это с вами творится, господин Патрик? — услышал он голос Тери.

— Ничего… простите… Просто кошмар… — если бы «просто»!

— Мда, — хмыкнул рыцарь. — От таких кошмаров и поседеть недолго. Слышали бы вы себя… На вашем месте, я давно бы к знахарю пошел. Это ведь у вас постоянно так, да?

— Простите, — вновь пробормотал Шут, пряча лицо в подушку, и подумал, что если дело и дальше так пойдет, придется на время сна затыкать себе рот кляпом. Миновала уже неделя со дня их отплытия, и это была уже третья ночь, когда Шут будил своих спутников громкими криками. — Право, мне очень жаль…

Сэр Тери ободряюще похлопал его по одеялу и вернулся в свою постель.

Спать больше не хотелось… Шут со стоном сел, прислонившись спиной к занозистой деревянной стенке каюты. В темноте ничего не было видно, но он слышал взволнованное частое дыхание Хирги на верхней койке и печальные вздохи Тери. Всех разбудил… Шуту было стыдно и так привычно уже хотелось просто исчезнуть. Он устал от себя самого. От этих кошмаров, от необходимости каждый день по три раза наведываться на кухню, чтобы выпросить кипятка. Устал от молчаливой жалости в глазах Хирги, который, надо полагать, таки узнал о его бедах. И больше всего Шута доводило до отчаяния холодное молчание королевы. Принцессы…

Нет… для него она все равно оставалась королевой…

Но как ни называй, а сути их отношений это не меняло. Единожды рассердившись, Элея с того момента Шута почти не замечала.

Он сидел, закрыв глаза, слушал, как шумит море, как плещется вода о борт корабля, как скрипят где-то над верхней палубой снасти. Кошмар отступил прочь, но Шут знал, что он вернется. И не поможет даже оберег, который подарила Ваэлья. Этот деревянный шарик размером с ягоду вишни теперь всегда висел у него на груди. Внутри он был полый, но сквозь небольшие отверстия в нем виднелись маленькие костяные горошины. Для чего они, Шут не знал. Не успел спросить. Ваэлья надела ему шнурок с оберегом в последние минуты перед отъездом. Велела не снимать ни днем, ни ночью.

Сама она на причал ехать не пожелала. Отговорилась тем, что не любит долгих прощаний… Впрочем, все самое главное ведунья сказала Шуту накануне вечером. Да и Элея свою порцию наставлений получила еще за день до отплытия.

Когда Шут убедился, что его спутники вновь уснули, он глубоко вдохнул и сделал то, на что решался уже несколько дней — распахнул свое сознание. Также, как в Лебедином Дворце, когда искал своим внутренним взором Нар. Как и в тот раз он отрешился от всего и лишь звал, звал своего мальчика, звал по имени, которое, хвала богам, успел узнать.

«Фарр!»

Он звал и вслушивался. Изо всех сил пытался нащупать тонкую ниточку чужой жизни. Такой родной ему жизни…

Но если ребенок и слышал, если даже понимал призыв своего кровного отца, сам Шут не чувствовал в ответ ничего… Он звал до тех пор, пока голова не закружилась от тошноты, а ноги не похолодели, точно две ледяные колоды. Тогда Шут рывком вернул себя в привычный мир и устало повалился на койку.

Все бесполезно.

Едва ли эти тщетные потуги прикоснуться к Потоку можно было назвать в и д е н и е м. Лишь жалкая попытка. Такая бессильная, что даже он сам не воспринимал ее всерьез. И едва ли этот зов на самом деле мог разнестись дальше корабля.

К тому же… Шут подозревал, что его внутренняя связь с ребенком слишком слаба. Да, он помог ему появиться на свет. Да, он был его истинным родителем. Но… Но на самом деле не находил в своей душе почти ничего. Не было у него никаких отцовских чувств. Вот хоть головой об стенку бейся. Возможно, причина крылась в том, что он отрекся от мальчика еще до его рождения. Мысленно постарался порвать все связи. Только бы никому и никогда даже в голову не пришло как-либо сопоставить их двоих и найти сходство. И хоть сперва Шут был потрясен тем, что породил новую жизнь, но после, глядя на круглый живот Нар, уже едва ли осознавал всю глубину своей причастности. Как утвердил для себя, мол, этот ребенок Руальдов — так и все…

«Ну, я хотя бы попробовал, — утешал себя Шут. — А первый раз всегда мало удается. Даже луковицы не желали падать в мои ладони, чего уж говорить о магии… Буду пытаться снова. Что еще мне остается?»

Он по-прежнему едва ли мог сказать, будто действительно считает себя избранником Силы. Шуту казалось, он всего лишь причастен к ее великому источнику, но называть себя магом… это было бы слишком самонадеянно.

Наверное, он все-таки коснулся Потока. Потому что когда снова провалился в сон, то… то это едва ли можно было назвать сном.

Шут видел степь. Широкую, бескрайнюю, шумящую ветром в травах. И сам он шел по их верхушкам, не касаясь земли. И знал наверняка — где-то там, вот, может, сразу за следующим холмом его ждет… кто-то. И в шелесте трав Шут слышал его голос, хрипловатый, надрывный, глубокий, как рокот подземной реки… Слов было не разобрать, или же Шут просто не понимал их, но он чувствовал, что это и не важно. Ему просто хотелось увидеть того, кому этот голос принадлежит. И он спешил, путаясь ногами в густых травах…

Жизнь на корабле была скучна и однообразна. Чтобы хоть как-то скрасить эти дни, слишком похожие один на другой, спутники Элеи постоянно устраивали состязания друг с другом. То они затевали потешные поединки на мечах, то разводили жаркие словесные баталии. Шут на все это смотрел со стороны. В команде, где, не считая матросов, набралось три десятка лучших воинов Белого королевства, господин Патрик привычно оставался гвоздем не из той подковы. Нет, он вовсе не пытался как-то выделиться, и проявлял искреннее дружелюбие к своими попутчикам. Но… в том-то и дело — он был лишь попутчиком. Не более того. Люди королевы догадывались, что этот странный господин, который всех забавляет, но почти никогда не смеется сам, имеет какие-то свои, никому неизвестные планы. Между тем, очень быстро выяснилось, что все знают, кто он такой. А вот сам Шут почти ни с кем знаком не был, и Хирга на пару с Тери охотно рассказывали ему про людей, составивших свиту королевы.

Шут в первый же день понял, что главным на корабле является вовсе не капитан по имени Нуро, а некий лорд Этен, средних лет холодный и неулыбчивый человек, которого король назначил главным командующим в этом походе. Правой рукой лорда был сэр Дорвел, быть может, не такой опытный и родовитый, но значительно более приятный в общении. Оба они занимали высокие посты в иерархии хранителей Брингалина. Почти все остальные участники похода также были набраны из хранителей. Кроме парочки благородных мужей вроде сэра Теримваля, да еще лекаря с толмачом. Последний был нужен, чтобы давать Элее бесценные советы о нравах степняков и объяснять иноземную речь. Язык, на котором говорили посланцы Белых Островов, в Диких Княжествах разумели немногие.

Матросы жили своей обособленной жизнью. Им, в отличие от господ, некогда было скучать. А Хирга таки нашел способ признакомиться с моряками поближе и потому оказался одним из немногих людей принцессы, кого не тяготило однообразие холодных унылых дней. Мальчишка постоянно был чем-то занят, он очень быстро сумел подружиться с командой и всякий свободный час тратил на то, чтобы научиться чему-то новому. Как будто и впрямь на время позаимствовал чужую судьбу — какого-нибудь юнги или, скорее, капитанского сына, ибо у простого юнги не бывает таких поблажек, как у оруженосца, который вдруг решил выучиться морским фокусам.

Шут же свое время тратил на привычные с детства занятия. Узкая каюта была слишком тесна, да и морская болтанка изрядно мешала, но других вариантов ему никто не предлагал, так что приходилось мириться с неудобством. Поначалу Шут выполнял лишь самую малую часть положенного круга упражнений и старался не доводить себя до усталости, но постепенно, день за днем, приближался если уж не к обычному ритму, то, по крайней мере, около того. Конечно, силовые элементы давались ему плохо, ослабшие мышцы с трудом обретали прежнюю крепость, однако Шут на этот счет не волновался. Он прекрасно знал, как выносливо и живуче его тело, и ни на миг не сомневался, что восстановит все утраченные навыки. Сэр Тери относился к занятиям Шута с уважением. Порой расспрашивал о том или ином элементе упражнений и, в конце концов, задал вопрос, который мгновенно стер улыбку с Шутова лица:

— Господин Патрик, а отчего вы никогда не разнообразите вашу подготовку хорошим поединком? Полагаю, с вашим даром владения телом вы и по части фехтования были бы достойным противником многим воинам на этом судне.

Шут сморщился и со вздохом ответил:

— Потому, любезный сэр Тери, что я не могу. Не выношу даже вида оружия.

— Занятно! — рыцарь потер свою кустистую бровь. — Это жизненный принцип? Вы исповедуете заповедь непротивления?

— Да нет же! — воскликнул Шут. — Просто не могу… — он огорченно отвернулся, не желая увидеть в глазах Тери разочарования. — Это словно проклятье какое… Мне делается дурно всякий раз, когда я смотрю на обнаженную сталь. Чудится, будто вижу всю ту кровь, которую она впитала за время своей службы… — Шут крепко зажмурил глаза, отгоняя неясные тошнотворные видения, которые как всегда поспешили завладеть его сознанием. А затем почувствовал, как рука рыцаря легла ему на плечо.

— Простите меня, мой друг, — Тери вздохнул. — Я все время задаю вам глупые вопросы. Уж не знаю, какие испытания выпали на вашу долю, но, верно, хорошего в них было мало… Впрочем, все мы так или иначе обласканы этой жизнью. Кому досталось больше, кому меньше. Простите старого дурака.

Шут обернулся с улыбкой:

— Сэр Тери, нет нужды извиняться. В вашем вопросе не было ничего особенного. Откуда вам знать, что за демоны таятся в чужой душе… И почему вы зовете себя старым? Это ведь вовсе не так.

— Годами вы, наверняка, ровня моему сыну, — усмехнулся рыцарь, — а тот уже обзавелся парочкой наследников, которые именуют меня дедом… Как бы то ни было, не держите на меня зла, друг мой, — Тери отошел к своей койке и устало присел на твердое ложе. — Вы мне глубоко симпатичны, и я не хотел причинить вам боль своими словами.

Этот разговор состоялся незадолго до ужина, когда обычно все спутники Элеи собирались вместе в Большой каюте, предназначенной для трапез и отдыха воинов. Шут любил эти вечерние сходки. Большая каюта и днем всегда была полна людей, с кем можно пообщаться или переброситься в кости, но лишь по вечерам ее посещала Элея… И ради этой пары часов Шут готов был вывернуться наизнанку, только бы удивить ее чем-нибудь новым, смешным, интересным. Ради этого он забывал про все свои печали и горести. По ночам, до последнего не давая себе уснуть, выдумывал захватывающие истории, забавные куплеты или уморительные сценки, которыми можно будет вызвать улыбку на милом лице. Хотя бы улыбку. Ничего более он теперь не желал… Ни на что не рассчитывал. Шут понял, что непонятная доброта и любезность, которыми одарила его Элея в дни возвращения в этот мир, вероятней всего, были только временным помрачением ее ума. Или же ему самому все это показалось. Быть может, он все просто выдумал, ища спасения от трясины своей тоски.

Что ж… Глупо было бы рассчитывать на большее, нежели обычная милость наследницы к своему подданному. И потому Шут старался изо всех сил снискать хоть каплю одобрения в ее глазах. Но в этот вечер, после странного разговора с Тери, все неожиданно пошло совсем не так, как Шут задумал. И заготовленные байки ему не пригодились.

Он доедал свою порцию овощной каши, обдумывая между делом, как лучше начать выдуманную небылицу, а сам с интересом слушал рассказ Хирги о способах вязания узлов, когда один из рыцарей, вероятно перебравший вина, вдруг спросил:

— Господин Патрик, вот вы нас все историями про других веселите… а расскажите-ка сегодня о себе! Вы ж у нас тоже… герой! — у этого человека было простое круглое лицо с примятым носом. Шут знал, что он носит рыцарский титул и в свите королевы оказался благодаря своему легендарному умению владеть мечом. И был этот человек неглуп и вовсе не дурен характером. Но в ту минуту он смотрел на Шута так, будто тот и в самом деле значился простым слугой, чей долг развлекать господ.

Голоса за столом стихли.

Шут на мгновение сжал челюсти и отвел глаза в сторону. Что за день такой?! Почему всякий пытается залезть ему в душу и вывернуть ее на всеобщее обозрение?

— Позвольте мне оставить мою историю при мне, — проговорил он наконец, вполне овладев собой и отогнав непонятный гнев, от которого так круто сводило скулы. — Она не настолько интересна, чтобы занимать ваше бесценное внимание.

Шут знал, что взгляд у него стал острым и ощетиненным, хотя губы все еще были растянуты в улыбке. Впрочем, это скорее стоило назвать недоброй усмешкой. Но рыцарь оказался слишком пьян, чтобы заметить такую перемену и даже внезапную тишину, заполнившую каюту.

— Да ладно вам ломаться-то, господин шут! Все знают, вам есть чего порассказать. Вон, я давеча слыхал, что вас заколдовали или даже вовсе пришибли до смерти. А вы-то живехонький! Так потешьте нас рассказом, как это вам выкрутиться удалось! — добродушный, но вовсе лишенный чуткости рыцарь смотрел на Шута хмельным своим мутноватым взглядом и ждал увеселения. — Да что вы, и впрямь, как барышня в опочивальне?! — он весело хохотнул и оглянулся на товарищей, рассчитывая на поддержку. Но спутники королевы смотрели на происходящее без улыбок. Многие знали Шута еще с прошлого года и сами не раз кидали монетку менестрелю, чтобы спел «про хитроумное спасение Ее Величества придворным балагуром». Но рыцаря уже понесло… — В конце концов, зачем вы тут еще нужны, если не забавлять благородное общество? Другого-то толку от вас явно не дождешься…

Договорить благородный сэр не успел. А Шут не успел ответить ему взаимной любезностью, от которой у болтливого рыцаря язык бы надолго узлом завязался.

Воздух взрезал звенящий голос королевы.

— Сэр Инмар! Как вы смеете? Как вы смеете так разговаривать с человеком, о котором не знаете ровным счетом ничего?! Он вам не паяц и не игрушка! — боги, как полыхали в этот момент ее медовые глаза! Какой очаровательный румянец залил высокие благородные скулы… Давненько Шут не видел свою королеву такой… настоящей.

— Да ведь… — растерянно пробормотал рыцарь. — А кто же? Зачем тогда он с нами плывет?

Шуту захотелось встать и выйти. Но прежде, чем он успел наделать глупостей, их наделала Элея.

— Сэр Инмар, вы позволяете себе недопустимые дерзости, — голос ее стал холоден, как осенний ручей в стылом лесу. — Вас оправдывает только то, что говорили вы отнюдь не в трезвом уме. Впрочем, это чести вам не делает — вы рыцарь на службе, а не наемник в портовой таверне. И, будь вы пьяны или нет, я не потерплю подобных речей о человеке, который мне дорог и который достоин лучшего обхождения, — от этих слов у Шута стало жарко в висках, и он не посмел взглянуть на Элею. Зато очень хорошо увидел, как потемнел лицом сэр Инмар. Особенно когда принцесса продолжила: — Посему я буду вам очень признательна, если вы соблаговолите дважды принести свои извинения господину Патрику. Сейчас, при всех свидетелях вашего оскорбления, и завтра утром, когда хмель выветрится из вашей головы.

В каюте воцарилось молчание. Господа хранители разом обратили свои взоры на сэра Инмара, который в растерянности громко сопел и больше всего напоминал ученого медведя, что неожиданно обделался перед публикой.

«Светлые боги, что ты творишь, Элея!» — думал Шут в отчаянии. Ему уже не было нужды смотреть на рыцаря, чтобы понять, какие чувства тот испытывает. Небрежное, почти безобидное нахальство этого человека перерождалось в тяжелую злобу, замешанную на обиде. Шут чувствовал его гнев столь явственно, словно мог потрогать. И будь такое возможно, он поворотил бы время вспять, чтобы вовсе не являться на ужин. Или просто вовремя отшутиться от глупых нападок пьяного сэра. Но поскольку изменить прошлое было совершенно невозможно, Шут поспешил исправить настоящее. Он сделал то единственное, что действительно умел делать лучше всего — растянул улыбку до ушей и обратился к Элее:

— Ваше Высочество! Ведь благородный сэр вовсе не имел цели меня обидеть! Он всего лишь сказал правду! Ну посмотрите на меня, кто я, если не дурак? — и Шут глупо скосил глаза к переносице, а потом ухмыльнулся и привычным движением подкинул в воздух несколько пустых чашек, закрутив их в стремительном каскаде. Хвала богам, руки его уже давно не дрожали, став послушными.

Да, у Шута больше не было костюма с бубенцами, но тем нелепей и смешней смотрелся он в своем изысканном наряде… и с деревянной чашкой, которой позволил аккуратно упасть себе на голову. Остальные две Шут ловко поймал на горлышко бутылки, чтобы все вместе вернуть на стол. И тогда взглянул на сэра Инмара, уже вполне протрезвевшего и нахохленного, с совсем другой улыбкой — скромной и печальной. — Да, я шут. Я всего лишь тот, чей удел смешить окружающих. Но я не стыжусь своей судьбы, потому что не знаю большего счастья, чем видеть радость в глазах людей, — он обернулся к Элее и, приложив руку к сердцу, изогнулся в медленном красивом поклоне: — Чем видеть улыбку на лице Вашего Высочества. Есть ли большая награда простому комедианту из бродячего балагана? — он вновь перевел взгляд на рыцаря и с облегчением увидел, что тот больше не багровеет от злости. — И посему нет нужды извиняться. А личная моя история и впрямь не слишком интересна. Впрочем, если вы так настаиваете, я могу рассказать вам, добрые господа, о том, как спьяну пытался научить свинью танцевать. Или про мое неудавшееся путешествие в Герну, когда я во сне выпал из повозки и проснулся только с рассветом, а королевского отряда уж и след простыл. Или вот еще про то, как Руальд пытался меня женить, — проговаривая все это, Шут уморительно гримасничал и делал такие забавные движения, что вскоре все сидящие за столом уже смеялись. И сэр Инмар. И Хирга. И королева.

Ее смех был для Шута лучшим доказательством того, что он все сделал верно.

Этой ночью впервые за долгое время Шут спал крепко и спокойно. Даже чужими жизнями не жил. И только под утро дурные сны таки нашли тропинку к его сознанию. Но были они вовсе не о каменном лабиринте и не о людях, чьи лица покрыты масками.

14

— Ваше Высочество… — Шут с трудом привыкал к этому ее новому титулу, — мне очень нужно сказать вам что-то важное.

Он впервые подошел к Элее. Впервые сам заговорил с ней, после той неудачной беседы в доме наставницы. И с удивлением заметил, как глаза принцессы вспыхнули неподдельной радостью. Будто он ей букет цветов принес, а не дурные вести. Впрочем, она еще не знала о чем пойдет речь…

— Слушаю тебя, Патрик, — Элея кивнула на невысокое кресло рядом со своим. В ее каюте было светло от яркого утреннего солнца, лучи которого струились сквозь мелкие оконные стекла, вправленные в толстый переплет. Эта каюта отличалась от обычных, где обитали почти все спутники принцессы — она весьма напоминала ту, что досталась Шуту во время прошлогоднего путешествия на Острова. Только была еще уютней и богаче. «Вилерна», хоть и не обладала большими размерами, но считалась одним из лучших кораблей во флоте Давиана.

Шут осторожно сел на указанное место и, подперев подбородок кулаками, некоторое время просто смотрел на Элею. Она была красива. Красива, как всегда. И ей так шло это простое синее платье без корсета, слоев кринолина, обручей и многочисленных юбок. Пышные одежды принцесса оставила в Брингалине и на корабле носила лишь этот скромный туалет, а еще чаще — ладно пошитый костюм, более всего напоминающий тот охотничий наряд, что когда-то помог ей бежать из Улья.

Шут смотрел и не стыдился своего взгляда. Сердце его было окутано тяжелой тьмой и страхом, Элея же казалась лучиком света в этом кромешном мраке. Но потом он вздохнул, покачал головой и на миг прикрыл глаза. Никак не знал, с чего начать. И потому произнес первое, что пришло в голову.

— Мне страшно, — сказал он. Открыл глаза и посмотрел на Элею уже иначе. Без теплоты и любования во взоре. — Матушка Ваэлья когда-нибудь рассказывала вам про сны? Как отличать истинные видения от пустых блужданий спящего сознания?

— Да… — удивленно кивнула Элея, — конечно.

— Тогда вы поймете, что я не стал бы заводить разговора на пустом месте. Мне в последнее время часто снятся кошмары. Это неприятно, подчас отвратительно. Но… я понимаю их причину и не считаю чем-то особенным. Это лишь последствие… того недуга, свидетельницей которого вы стали. И из-за них я никогда не пришел бы к вам… Но сегодня под утро я увидел нечто такое, о чем не мог умолчать, ибо это касается не только меня, — Шут сделал паузу и посмотрел прямо в глаза Элеи. — Ваше Высочество, нас всех ждет беда. Я не знаю, что это будет — шторм ли, нападение пиратов… или еще какое злоключение, но что-то очень плохое случится вот-вот.

Элея смотрела на него, не произнося ни слова. Она ждала продолжения. А Шут не знал, как объяснить… Переложить свои сумасшедшие видения в слова он попросту не мог. Невозможно ведь растолковать, как звучат запахи и выглядят звуки.

— Патрик… — промолвила она наконец, — я не понимаю.

— Мм… — Шут мучительно обхватил себя за голову. Ну как ей сказать, чтобы она поверила? — Ваше Высочество, я правда не знаю, какая беда нас ждет. И в самом деле уверен — она случится непременно. Я все утро ломаю голову, что это может быть! Пираты на нас не должны напасть — это слишком глупо, мы вооружены до ушей. Шторм… Но ваш ведун сообщил бы это первым, да и капитан только вчера рассуждал, что в этой части моря не бывает таких страшных штормов… Право, я готов поверить даже в морского дракона, о котором Хирга байки рассказывал. Полагаю… полагаю, вам стоит поговорить с капитаном. Узнать у него, какие опасности могут нас поджидать. Быть может, еще осталось время что-то предпринять.

Принцесса кусала губы. Она знала Шута достаточно хорошо, чтобы переспрашивать, не выдумал ли он все. Она, конечно, помнила, что именно его звериное чутье спасло их тогда от погони Руальда. Но с другой стороны… Шут понимал, как непросто ей будет подойти к Нуро и сказать, мол, мой персональный дурачок и предсказатель нынче нам беду напророчил… Капитан ведь не знает, что Шуту и в голову не пришло бы устраивать переполох из-за обычного дурного сна.

— Хорошо, Патрик, — произнесла она со вздохом. — Я сделаю, как ты просишь. Только, пожалуйста, не рассказывай об этом больше никому. Договорились?

Шут кивнул. Но предупреждение это было излишним. Во-первых, он сам понимал, что паника на корабле ни к чему. А во-вторых, все равно уже проболтался…

Минувшей ночью, а вернее сказать, уже почти утром, его спутники опять были разбужены, но не криками на сей раз, а громким пением. Шут пел во сне. Проваливаясь в пучину смерти, он понимал, что спасти их всех может только молитва. Но ни одно из знакомых ему воззваний к высшим силам не смогло бы отвести беду, зависшую над «Вилерной». Поэтому Шут начал шептать ту волшебную песню, которую подарила ему Дала. Сначала шептать, а потом и голосить — громче и громче, как будто от силы его легких и впрямь что-то зависело.

Проснулся Шут, когда сэр Тери зажал ему ладонью рот, а заодно и нос.

Впрочем, если бы он и в самом деле пришел в себя, то уж конечно не вцепился бы в сорочку рыцаря и не начал бы в ужасе заверять того, что все они скоро погибнут. Словом, по-настоящему Шут очухался только, когда сэр Тери хорошенько тряхнул его — аж зубы клацнули и глаза распахнулись шире плошек. Испуганный Хирга к тому моменту уже успел засветить лампу под потолком каюты и теперь смотрел на Шута так, точно тот вконец обезумел.

— Как это мы погибнем?! — воскликнул он, пролезая мимо Тери к Шуту и брякаясь на колени рядом с его койкой. — Это правда?! О, скажите скорее, что вам просто приснился дурной сон! Всего лишь сон!

Шуту очень хотелось бы так сказать, но на самом деле он был испуган ничуть не меньше Хирги. Сказать по правде — гораздо больше. Ведь Хирга не видел того, что видел Шут. И уж подавно не чувствовал. Шута же одолел такой страх — он едва ли мог связно говорить. Поняв это, сэр Тери достал откуда-то меховую фляжку и, отвинтив серебряный колпачок, сунул ее в руки Шуту.

— Ну-ка пей, парень! — и куда только подевалась вся эта его никому ненужная вежливость…

Шут сделал глоток, опалив рот вкусом пряных трав, и окончательно осознал, что пока еще мир не рушится и корабль цел. Потом он понял, что успел порядком застращать своих спутников, и что они оба ждут от него разумных объяснений столь неприятной ранней побудки. Утерев губы, Шут заговорил, сначала медленно, а потом все быстрей, но речь его была странной. Странной даже ему самому…

— Беда идет. Идет из Диких Княжеств. И будет она черной и опалит смертельным пламенем. И все, кто останется на корабле погибнут… Темные волны сомкнутся над мачтами… Скроют всех… — Шуту показалось, он снова начал проваливаться в этот страшный сон, но Тери вовремя поднес к его губам мех с вином и силком влил еще своей диковинной терпкой настойки. Шут поперхнулся, закашлялся и виновато посмотрел на рыцаря: — Простите… Я сам не знаю, что все это значит. Со мной первый раз такое. Я… я думаю… нет, я уверен, — он сглотнул и закончил совсем тихо, — это был вещий сон. Мы все в опасности.

— Но что, по-твоему, нам угрожает? — рыцарь и сам приложился к фляжке. Взгляд его был напряженным, равно как и все тело. Казалось, сэр Тери готов в любой миг вскочить и выхватить свой меч, чтобы сразиться с неведомым врагом.

— Если бы я знал… — вздохнул Шут.

Тогда-то они и перебрали все возможные варианты, включая того самого морского змея, о котором взволнованно упомянул Хирга. Но это, конечно, были уже бабкины сказки.

Спустя пару дней на корабле только и говорили, что о непонятном пророчестве. Никто не знал, откуда оно взялось. Шут же мог лишь гадать, почему опасные толки разлетелись-таки по всем палубам. И очень надеялся, что причина этого таилась не в излишней болтливости двух его спутников: он огорчился бы, окажись это так. Гораздо легче Шуту было думать, будто это он сам голосил слишком громко в ту ночь, когда увидел свой вещий сон. Так или иначе, а темные слухи очень быстро расползлись среди моряков и свиты принцессы, обретя совершенно нелепые черты. До Шутовых ушей долетало, что «Вилерну» настигло проклятье некого таинственного мага, что в водах близ Ксархана завелось морское чудище, что в ближайшее время небеса разверзнутся и падут в океан огненными камнями, мимоходом раздавив и их корабль, и прочие тому подобные глупости. Словом, настроения на судне оставляли желать лучшего, а в команде «Вилерны» единодушно порешили, будто умней всего было бы поворотить назад. Только вот мнения моряков, само собой, никто не спрашивал.

Зато капитан молчал. Вел себя так, словно ничего не слышал. Так что Шут, как и матросы, мог лишь с тревогой гадать, какие меры тот предпринял. Если вообще прислушался к словам Элеи, а не высказал ей со всей учтивостью, мол, Ваше Высочество, не будьте так наивны, чтобы верить снам своих чудаковатых подданных. Спросить Элею напрямую о результатах этой беседы Шут не отваживался.

И когда беда пришла, никто об этом, конечно же, не догадался.

15

Позже со слов Хирги Шут узнал, что первым, как и должно, суденышко заприметил тот парень, которому выпало сидеть в «вороньем гнезде».

Это была обычная рыбацкая лодка — маленькая, длинноносая, не имеющая даже паруса. Лежащий в ней мужчина выглядел не то мертвым, не то у самого порога смерти. На крик «человек за бортом!» сбежалась половина команды, хотя час был ранний, и дел у всех хватало. И моряки, и стражи недоуменно переговаривались — откуда в открытом море взяться лодке? Неужто крушение случилось? Без шторма? По приказу боцмана двое шустрых парней из младших матросов резво спустили на воду юркую корабельную шлюпку, и в считанные минуты чужак оказался на палубе.

Люди «Вилерны» окружили его, беспамятного, опаленного ветром, солью и колючим зимним солнцем. Островитяне с удивлением смотрели на худого мужчину с черными волосами, заплетенными в длинную косу — на покрасневшие руки и лицо спасенного, на добротную одежду и пустой пояс, не отягощенный такой обычной для его народа кривой саблей. Чужак оказался сыном Диких земель. Судя по прическе и сизым узорам на руках — уроженцем Ксархана. И он был болен. Очень болен. Его тело горело в лихорадке.

— Эй! — один из моряков, что спускался за борт, тронул ксарха за плечо, — ты жив ли, добрый человек? — он обернулся к своим товарищам: — Дайте воды скорее! — получив в руки деревянную кружку, моряк поднес ее к иссохшим приоткрытым губам чужеземца и осторожно принялся лить воду ему в рот тонкой струйкой. Ксарх сипло вдохнул, застонал и попытался открыть глаза, налитые жаром. Несколько минут он только хрипел и кашлял, но потом, наконец, заговорил. Только вот речь его, недобрая и исполненная боли, была вовсе не знакома людям Белых Островов. Ксарх говорил на исконном языке Диких Княжеств.

— Толмача надо! — воскликнул один из хранителей. — Линту позовите! Где его демоны носят?!

Сразу несколько человек ринулись к каютам — искать означенного господина. Пока же Линта не явился, люди горячо спорили о том, что могло случиться с несчастным ксархом, и почему он так сердито, даже отчаянно на всех хрипит вместо того, чтобы обрадоваться чудесному спасению и залиться слезами благодарности.

— Разойдись! — крикнул боцман спустя несколько минут, завидя, как с нижней палубы спешно выбирается заспанный толмач.

На ходу завязывая ворот куртки, господин Линта, светлоголовый молодой мужчина, протиснулся к чужаку и осторожно сел рядом с ним на корточки. Облизал губы и выдохнул что-то совсем непонятное для своих спутников. Ксарх снова зашелся в хриплом кашле, а потом, словно из последних сил, заговорил. И чем дальше он бормотал, тем шире становились зрачки толмача, тем бледней делалось его лицо.

— Прочь! — внезапно закричал он, вскочив на ноги. — Все прочь! О, боги…

В этот-то момент выбрался наверх и Шут. Разбуженный громкими голосами, он решил узнать, что творится на корабле спозаранку. Уж не морской ли змей пожаловал исполнить темное пророчество.

Но то, что он увидел, было хуже змея.

На палубных досках лежала сама смерть в обличие человека.

Шут закрыл рот ладонью, чтобы вопль ужаса не вырвался из его груди, а потом бросился к Элее, которая ничего не понимая, пыталась протолкаться к чужаку сквозь ту сумятицу, которая мгновенно воцарилась на палубе.

— Нет! — воскликнул он. — Нет, Ваше Высочество! Подите прочь! Прочь отсюда! Не подходите к нему! Не приближайтесь! — принцесса удивленно застыла, где стояла. Люди как по команде обернулись к Шуту, и тогда толмач Линта наконец нашел в себе мужество заговорить. Услышали его все, хотя речь молодого посла больше походила на шепот.

— Не… не подходите ближе… Этот человек и в самом деле из Ксархана. Он был воином. Он… — голос у толмача дрожал, — он сказал мне, что Ксархан… Чума пришла в его земли… — крик ужаса облетел палубу, а Линта, сглотнув, продолжал: — Мы почти у цели… до материка — лишь два-три дня пути. Но нам нельзя туда плыть. Там всюду смерть. И этот человек… он тоже болен…

На миг страшная тишина воцарилась на корабле. А потом она взорвалась отчаянными криками.

— Молчать! — это взревел капитан, шагнув вперед к толмачу. — Ты, парень! Ты трогал его?

— Нет, капитан!.. — отчаянно воскликнул Линта. — Нет! — глаза его от страха стали совсем безумными.

— Вижу, не трогал. Тогда отойди подальше! А вы ребята, — обратился он к своим двум матросам, — будете сидеть в трюме, в отсеке для пленных. Но сначала сгрузите свою находку обратно в его корыто. Да пошевеливайтесь, ежа вам в глотку! Быстро! — надо отдать должное, самообладание и выдержка у капитана Нуро были прочнее якорной цепи…

Шут видел, как побледнели эти двое, как обиженно сверкнули глазами. Он понимал их… Получить такую плату за свою расторопность, за желание помочь… Сам Шут пробился сквозь столпотворение на палубе и схватил Элею за руку. Ни слова не говоря, он потащил ее прочь от людей.

— Патрик! Что ты себе позволяешь! — она попыталась выдернуть руку, но Шут уже достаточно окреп, чтобы не позволить этого. — Мне больно! Пусти!

Напрасная трата сил. Он твердо знал, что беда пришла и что от нее будет очень трудно спрятаться. И спасительными могут оказаться не минуты, а мгновения.

— Здесь… нельзя, — сбивчиво попытался объяснить Шут Элее. Силком увлекая ее за собой, он едва не споткнулся о какую-то канатную бухту, а затем — о ведро со свеженаловленной рыбой для обеденной похлебки. — Совсем нельзя. Вы не должны более покидать вашу каюту. Не должны ни с кем общаться.

— Но как же это возможно, Патрик?! — воскликнула она. — Я ведь принцесса!

— Именно. Именно! Вы — принцесса, ваша жизнь бесценна, — Шут распахнул двери каюты, где жила Элея и насильно затащил ее внутрь.

— Патрик! Ты несносен! — она почти кричала, не в силах справиться с Шутом и приходя от этого в отчаяние. — Кто дал тебе право вести себя со мной подобным образом?! Да как ты смеешь?! — принцесса вновь и вновь попыталась выдернуть руку, но Шут держал очень крепко. Он был слишком взбудоражен и еще не осознал, что пора уже и отпустить.

— Да ладно вам, Ваше Высочество… — сердито тряхнул он головой. — Что я несносен, это давно не новость. А гнев ваш неразумен и меня не пугает. Когда люди на этом корабле начнут мереть, как мухи, вы поймете, что я был прав. И сделать вы со мной все равно ничего не сможете. Не казните же за дерзость… А немилость ваша и так давно меня настигла. Уж не знаю, в чем я перед вами провинился… Да только терять мне нечего… — он вовсе не собирался жаловаться, но горькие слова вырвались сами собой.

Элея вся дрожала от гнева и, услышав эти слова, упрямо стиснула губы, но потом вдруг посмотрела ему в глаза, и рука ее обмякла под судорожно сведенными пальцами Шута.

— Патрик… — она сокрушенно качнула головой, — ты прав. Это слишком затянулось… Но отчего ты всегда делаешь поперек? Никого не слушаешь… Впрочем, — вздохнула Элея, — откуда мне знать, может быть, в этом твоя сила… Я давно не сержусь на тебя, — Шут моргнул растерянно, и наконец понял, что можно уже больше не держать принцессу. Он тихо отпустил ее руку, с огорчением увидев, что на запястье остались белые пятна. Они на глазах начали темнеть, грозя превратиться в настоящие синяки. Элея машинально потерла это место, а потом спросила, жалобно, точно и не наследница, а испуганная девочка: — Что же теперь будет, Патрик?

За стеной, на палубе слышались крики и топот, хриплый голос Нуро рокотал громче штормовой волны…

Шут не смог ответить на этот вопрос. Но он взял с Элеи слово, что она никуда не выйдет из каюты, и оставил ее на попечение лорда Этена, который опомнился-таки и тоже поспешил принять все меры для убережения наследницы. Лорд проводил Шута очень странным взглядом — вероятно, успел заметить синяки на запястье принцессы.

Когда Шут поднялся наверх, жаркие споры о том, что теперь делать, были в самом разгаре. Появился лекарь, средних лет неприметный мужичок, который, как и Линта, благополучно проспал начало этой драмы. Да и продолжение, по всему видно, тоже. Теперь же ведун что-то пытался внушить капитану, но тот, вероятно, точки зрения плешивого врачевателя не разделял, потому как едва ли не замахивался на лекаря, чье лицо было белым от страха.

— А я вам еще раз говорю, — Нуро сердито рубанул воздух ладонью, — мы не можем сейчас повернуть обратно! У нас слишком мало воды, да и пищи осталось по-хорошему на десяток дней, не больше! Мы должны пополнить запасы, иначе все отдадим тут концы!

— Но, капитан! — громыхал здоровый как лось сэр Инмар, также едва усмиряя кулаки. — Если мы сунемся в эти земли, то конец наступит еще верней! Если там чума, то пища и вода тоже заражены. Нельзя так рисковать!

— Не будем высаживаться в Ксархане, — сказал капитан, пытаясь придать голосу более спокойный тон, — пройдем до Дерги и разведаем, как обстоят дела там. Если и в Дерги все так плохо, у нас еще хватит провианта до следующего княжества — Зие. Я не думаю, что чума успела поразить все земли Диких Княжеств. Если же это так… Рискнем войти в гавань Андеи.

— Но там такие шторма… — пробормотал один из старших матросов. Андея была крупным королевством, которое отделял от Княжеств громадный скальный массив, протянувшийся на несколько дней нелегкого пути.

— Да. Шторма. И еды у нас останется чуть. Поэтому давайте молиться, чтобы уже в Дерги все было благополучно… А назад я не дам плыть. Это смертоубийство.

Как раз в этот момент из-за борта показалась голова одного из тех матросов, что спускали еле живого ксарха обратно в его лодку. Стоявшие на палубе дружно отшатнулись от бедолаги и его напарника, который выбрался следом. Но матросы — эти тертые жизнью парни — похоже, уже смирились со своей участью: без единого слова они последовали к трюму. Линта же, толмач, все топтался возле того места, где недавно лежал степной воин.

— Капитан, — робко окликнул он, — ксарх сказал, эта чума начинается как простуда. И еще он сказал, что лекарства от нее нет…

Толмач был молод и хорош собой, наверняка в Тауре у него осталась жена или невеста. Но, глядя на Линту, Шут мог с полной уверенностью сказать — домой этот парень не вернется… В вещем сне он был одним из первых, кто переступил порог смерти. Шут смотрел на него и не мог поверить в то, что этот статный красавец скоро будет охвачен тем огнем, который уже проник на «Вилерну» и затаился среди ее экипажа.

— Простуда! — рыкнул Нуро. — Да тут половина парней в соплях от этой дрянной погоды! Поди отличи!

«А я? — подумал вдруг Шут. — Останусь ли я сам в живых?»

Он наверняка знал — что бы ни пытался предпринять капитан, корабль обречен. Но какой прок говорить об этом теперь? Никакие слова не могли отвратить беды, а только лишили бы людей надежды. И подобно каждому из его спутников, Шут не мог поверить в свою смерть. Ему казалось, что угодно может случаться вокруг, но сам он останется невредим. Ибо его путь незавершен. Ибо он уже побывал за чертой, отделяющей живых от мертвых, и вернулся. Не для того же, чтобы погибнуть теперь.

«А ведь я не хочу умирать!», — изумился Шут. И впервые осознал до конца, что как и в прежние — теперь, казалось, такие далекие — времена, ему дорога его жизнь. Пусть и такая убогая, полуразрушенная, разбитая на тысячи осколков. Но он не мог себе представить, что откажется от нее. Теперь, когда смерть вдруг подошла так близко, Шут понял, как глупы и даже преступны были его мысли о ней. Желать подобного, когда рядом столько людей оказались на краю гибели — можно ли представить себе большее кощунство?..

16

Минула неделя.

Когда скалы Дергитских земель выросли на горизонте, все уже почти поверили, что беда обошла «Вилерну» стороной. Сосланные в трюм парни не только не заболели, а, казалось, были даже рады отдыху, что выпал на их долю. Коротая скучные дни в темноте своего заточения, они то и дело начинали распевать веселые песни или просто принимались шумно резаться в кости и тришу, любимую игру всех моряков. Их зычные, закаленные на вантах голоса доносились сквозь доски палубы и были неоспоримым доказательством того, чуме эти сильные здоровые матросы оказались не по зубам.

Но Элея все равно не покидала своего уединения, пищу ей приносил лично лорд Этен. И в Большой каюте уже никто не собирался. Свою еду все получали строго в свои же чашки, с которыми надлежало подходить к кухне. Помощник повара плюхал в них изрядно сокращенные порции варева, не касаясь посуды своим черпаком.

Шут, как и остальные обитатели верхних кают, старался лишний раз не высовываться наружу. Он-то прекрасно знал, что беда никуда не делась, лишь затаилась на время. И потому нередко предпочитал обойтись без еды, если не чувствовал слишком сильного голода. Его телу никогда не требовалось особенно много пищи, и теперь Шут был этому искренне рад, хотя и понимал, что такими темпами снова быстро утратит накопленные силы. К тому же теперь у него не осталось возможности пить отвары из Ваэльиных трав…

Атмосфера в их каюте была не особенно веселая. Хирга больше не бегал за матросами по палубе — капитан велел не создавать сборищ, и лишенный своей забавы мальчишка маялся от скуки пополам со страхом. Сэр Тери был просто мрачен. Он не выглядел напуганным, но и поводов для радости не находил. Сам Шут почти все время проводил за упражнениями — когда он не истязал свое тело стойками и прогибами, то часами мог сидеть, безмолвно уставясь в одну точку и пытаясь раздвинуть границы восприятия. После возвращения ему еще ни разу не удалось посмотреть на мир другими глазами, но Шут чувствовал, что этот момент уже близок, и изо всех сил старался посодействовать его приходу.

«Ну я же, вроде, маг… — думал он. — Я должен вспомнить, чему научился летом. И если мне не дано спасти всех, то хотя бы мою королеву я обязан защитить от этого зла»

И он раз за разом собирал свои мысли воедино и растворял их в молчании. А потом делал то единственное, что считал важным — создавал светящийся щит вокруг Элеи. Шут не знал, была это лишь игра воображения или же его волею в самом деле возникала невидимая защита. Но он чувствовал, что обязан продолжать странное действо.

На пятый день Шут впал в состояние такого глубокого ухода из реальности, какого ранее ему не удавалось добиться никакими способами. Он часами «смотрел в пустоту», как обозвал это Хирга, и, подобно всем остальным обитателям «Вилерны», молился. Да только его молитва не походила на обычные стенания испуганных людей — Шут был абсолютно собран, спокоен и отрешен. Он не заполнял окружающее пространство своим страхом, как это делали другие.

Он творил свой щит.

Щит для Элеи.

Шут знал, что оградить от зла весь корабль у него не достанет сил, поэтому без лишних моральных терзаний выбрал ту, которую поклялся оберегать, чья жизнь была дороже любой другой. И странное дело — чем прочней становилась его защита, тем сильней и уверенней чувствовал себя сам Шут. Он все еще шел по своему болоту, но теперь уже трясина тоски не имела над ним прежней власти.

«Я могу», — думал он, замыкая светящийся купол вокруг образа Элеи.

«Я могу!» — утверждал всякий раз, когда со стоном без сил падал на пол после десятков отжиманий.

А еще он видел сны про степь. И все никак не мог добежать до человека, чей голос теперь слышался ему даже наяву — в гудении ветра, плеске волн, скрипе снастей.

— Если я не ошибаюсь, капитан, земли Дерги начинаются уже за этим утесом, — лорд Этен смотрел на берег, приложив ладонь ко лбу, чтобы уберечь глаза от слепящего полуденного солнца. Погода в этих местах была на удивление теплая, а ветер поутих, и многие, устав бояться, поднялись на палубу. Шут тоже. Не далее, как несколько минут назад ему наконец удалось открыть глаза п о — д р у г о м у. И случилось это так просто, так спонтанно и без малейших усилий с его стороны, что он понял одну простую вещь — иногда лучше совсем расслабиться и как будто даже забыть о том, чего желаешь. И тогда все случится само. Сколько бы он ни напрягался накануне, ничего не выходило, хоть плачь. А тут, когда он уже отчаялся и махнул рукой… глаза, смеженные неспокойным полусном, вдруг сами собой открылись, и Шут увидел…

…Смерь и в самом деле походила на огонь. Словно бы тусклое пламя медленно струилось по палубам, перетекая от одного человека к другому. Этот огонь ластился к людям ручной зверушкой, чьи потаенные клыки и когти таят отраву. Но увидел Шут и кое-что другое — светящийся ореол вокруг его королевы.

У него получилось. Игра воображения все-таки оказалась спасительной.

Да только это не значило, что угроза миновала. Защита не была бесконечна. Шут это чувствовал так же, как обычно человек ощущает предел собственных сил. И еще он чувствовал теперь, что с корабля нужно убираться как можно скорее. Пока смерть не стала сильней его воли, хранящей Элею.

— Да, — услышал он голос Нуро, — это уже земля дергитов. — Белка! — капитан окрикнул крепкого рыжего парня у штурвала. — Правь к берегу. Будем спускать шлюп. Боцман! Собери пяток ребят побойчей, пусть разведают, что там да как. И пусть возьмут арбалеты.

Матросы охотно бросились выполнять приказ, им не терпелось ступить на землю. Они, быть может, и не осознавали, но тоже чувствовали, что корабль таит гибель, а на суше еще есть шанс ее избежать.

Весла громко всплескивали воду, осыпая широкие пригоршни брызг. Гребцы работали слаженно, размеренно, и лодка скользила по морю точно по шелковому полотну.

Шут сидел на скамье, опустив голову и прислонившись к большому тюку с палаткой. Он слушал плеск и старался не думать о том, что открылось его глазам пару часов назад. Мерное движение убаюкивало, и Шут этому не противился, ибо теперь всегда был рад забыться.

Дневные сны не несли кошмаров…

Наверное, он и в самом деле успел задремать, потому что вдруг очень ярко увидел перед собой Руальда… Король был печален. Он, ссутулившись, сидел в кресле и смотрел на огонь камина, безжалостно кусая кончик своей трубки. Руальд сильно изменился. Не так, как в подземельях Брингалина, но все же сердце у Шута сжалось от боли при виде друга. Король столь мало напоминал прежнего себя: глубокие складки у рта, худые щеки и глаза… Глаза стали совсем иными. Гораздо более… мудрыми. И слишком, слишком много в них плескалось безнадежного отчаяния. Того отчаяния, что лишает смысла любые действия и помыслы. Того самого, с которым жил и сам Шут…

«Руальд! Мой король…» — Шут всем своим существом потянулся к этому человеку, который всегда был так ему дорог. Но Его Величество не слышал этого зова. Он был словно за прозрачной, но слишком толстой стеной. Шут с горечью смотрел на него и ничего не мог поделать… Ни ободрить, ни утешить, ни даже просто попросить прощения.

Когда лодка зашуршала о песок, Шут очнулся. Открыв глаза, он увидел, как один из матросов забросил якорь на берег и стал подтаскивать шлюп ближе к нему, чтобы, выбираясь на сушу, не намочить ноги. То была уже пятая ходка, и теперь почти все люди «Вилерны» стояли на берегу, оглядывая место, куда занесла их судьба.

Земля эта оказалась неприветливой и унылой — избитые ветрами и солью скалы тянулись почти вдоль всего берега, уходя своими корнями в море. Над ними сотнями кружили чайки, оглашая бухту пронзительными криками. И только в одном месте каменная стена раздавалась в стороны, открывая проход в тихую песчаную бухту, где и высадились путешественники.

— Как здесь пустынно… — промолвила Элея. В этом диком чужом краю она вдруг показалась Шуту такой беззащитной и хрупкой… как нежный цветок лилии, пересаженный из солнечного сада на край каменистого обрыва, что подвластен всем бурям и грозам.

Он едва оторвал взгляд от своей королевы и все-таки огляделся.

И в самом деле, трудно было поверить, но у берега не высился шумный портовый город. Не было даже крупной деревни. Лишь несколько хижин на высоких деревянных сваях в беспорядке прилепились к скалам. Словно бы их обитатели старались держаться от воды как можно дальше. Из рассказов моряков Шут знал, что так оно и есть — дикие воины не любили моря, опасались его и с презрением относились к тем, кто селился возле кромки «соленой воды». Но все же такие люди находились, хотя было их очень мало. Они промышляли рыбной ловлей, как это свойственно всем живущим у моря, и продавали ее своим степным сородичам. Рыбу, как это ни странно, уважали все — и ксархи, и дергиты, и другие дикие народы. Уважать уважали, а самих рыбаков не жаловали.

— Да, — кивнул Нуро, — здесь нас никто не приветит. Но, если верить картам и рассказам других капитанов, мы сейчас в дне пути от крупного становища деритов. За этим хребтом расстилается долгая степь, и где-то посреди нее стоит их поселение. Там мы найдем и пищу, чтобы пополнить наши запасы, и местного управителя, чтобы вы, Ваше Высочество, все-таки смогли осуществить задуманное. Конечно, дергиты — не ксархи, с ними договориться посложней… Но зато именно это княжество славится самой роскошной шерстью на всем Материке. То ли трава здесь какая особенная, то ли солнце иначе светит, да только их овцы обрастают настоящим золотом. Хорошо будет, если удастся сговориться с дергитами, — закончив, он весомо покивал сам себе, вероятно уже прикидывая размеры прибыли от «золотой» шерсти местных баранов.

Однако другие члены экипажа были настроены не так оптимистично.

— Ну и где их искать?.. — пробурчал молодой матрос из тех, которые были отправлены на берег первыми и вернулись с вестью, что тот пуст.

— Да, не похоже, чтоб здесь кто-то жил… — негромко произнес один из хранителей, оглядывая домишки на сваях. — Никто так и не вышел нам навстречу. Не видно дыма. Ни одна ставня не скрипнула.

— Дак мы ж сразу сказали, — сердито повторил матрос, — Никого тут нету. Все ушли давно.

— Верно, — поддержал его невысокий кряжистый товарищ по прозвищу Клешня, — вон, лодки все сухие стоят, их следы уже давно песком занесло. Много дней никто на воду не спускал…

— Да, похоже, вы, капитан, погорячились думать про торговлю… По всему видно — чума и сюда пришла, — кивнул лорд Этен мрачно. — Собрала свой урожай да отправилась дальше… Ну, по крайней мере, нам ничего не угрожает на этом берегу — людей здесь в самом деле нет. Значит, нет и заразы. Будем ставить палатки. А завтра с утра отправим разведчиков в степь. Может, в становище есть кочевники. Может, болезнь не коснулась их… и нам удастся пополнить запасы провианта, чтобы плыть дальше, — он, как показалось Шуту, сам не особенно верил в то, что говорил, но старательно делал вид, будто целиком держит ситуацию под контролем. Лорд обернулся к своим подчиненным: — Орен, выстави караул, отбери тех, кто пойдет к становищу. Лист, ты отвечаешь за палатки. Надеюсь, не надо напоминать, чью первой ставить. Капитан, — обернулся он к Нуро, — пусть ваши люди займутся поисками воды, она обязательно должна быть где-то поблизости. Что-то же пили эти рыбаки. Полагаю, не росу собирали… За ту пару дней, пока не вернутся посланцы, нам надо отдохнуть хоть немного и набраться сил перед дальнейшим походом.

Все это лорд говорил, как обычно, с таким важным видом, что скулы свело, наверное, не только у Шута.

Один из хранителей, задиристый на вид господин с густой каштановой копной волос невесело усмехнулся:

— Осмелюсь предположить, ваша милость, что означенный капитаном день пути — это если верхом. А мы-то все пешие. Думаю, наши гонцы вернутся не так быстро, как вы сказали.

— Верно, — подтвердил Нуро, старательно пряча краешек ухмылки. Лорда он не слишком жаловал, особенно когда тот начинал командовать на корабле. — На дорогу туда уйдет суток трое. Может меньше. Ну, зато, если найдут кого, обратно конными как есть за день обернутся.

Шут почти не прислушивался к этим разговорам. То, что людей вокруг нет, он понял сразу. А после своего краткого, но такого яркого видения едва ли мог думать о чем-то, кроме Руальда, да их общей боли.

И желание осуществить задуманное — найти мальчика — было мучительно, как жажда.

17

В ожидании гонцов, остальные участники похода успевали охотиться на прибрежных птиц и мелких зверей, пополнять запасы воды из найденного в ущелье студеного ключа и приводить себя в порядок после долгого путешествия.

Для Элеи в первый же вечер нагрели воды и приготовили настоящую ванну, пусть даже вместо привычной бадьи была только бочка. Шут, околачиваясь рядом с палаткой принцессы, слышал ее радостный смех и плеск — это служанка старательно поливала госпожу из кувшина. Элея не позволила себе взять больше одной девушки для прислуживания, ведь даже рыцари отправились в плавание без своих пажей и оруженосцев — каждый человек на «Валерне» должен был обладать особенными талантами, и каждое место на этом маленьком корабле предназначалось для тех, кто может быть полезен наследнице.

Так что Шуту еще очень повезло, что его таки взяли с собой.

Оказавшись на берегу, он вновь и вновь думал, что же делать дальше. И чем больше думал, тем больше приходил в отчаяние. По всему выходило, что поиски его откладываются на неопределенный срок. Ведь Элея в безопасности только пока он рядом. Как ее оставить? Как уйти теперь? Совершенно невозможно… Скорее всего, придется возвращаться вместе со всеми обратно в Брингалин…

Но с другой стороны — как можно плыть на Острова с чумой на корабле?

Куда ни обернись — нигде выхода не видать… А Шут ведь не мудрец, не стратег какой-нибудь, даже не командир отряда, умеющий видеть далеко вперед и принимать верные решения. Всего лишь «маг-недоучка», как обзывала его Нар…

Нар… В последние дни плавания Шут жил той частью своего сознания, что могла думать только про Элею. Но теперь, когда он убедился в относительной безопасности принцессы, черные мысли о содеянном зле, о тяжести всей его вины вновь набросились на Шута точно стая безжалостных чаек, которые так и норовят заклевать насмерть. Он совсем замкнулся и днем почти не появлялся среди палаток лагеря, предпочитая в одиночку бродить по скалам. Даже общество Хирги больше не радовало Шута: боль, до поры запрятанная так, что прорывалась лишь во снах, на самом деле не угасла… и вовсе не уменьшилась. И утра по-прежнему были худшим наказанием. Хирга, добрая душа, видя это все, пытался развеять печаль господина Патрика, но Шут словно бы находился в другом мире, и никакие слова не долетали до его сознания. Обеспокоенный сэр Тери даже попытался напоить Шута, чтобы тот разговорился да, глядишь, и пришел в себя. Но Шут, мгновенно захмелев, прямо у костра свалился спать, и всей пользы от этой затеи было только то, что спал он очень крепко и не увидел ни одного кошмара.

Между тем, отправленные в степь гонцы все не возвращались. И когда на пятый день лорд Этен озабоченно сказал за ужином, что их нет слишком долго, капитан согласно кивнул, но говорить ничего не стал. Боялся сглазить и без того скверную ситуацию. По всем подсчетам разведчики должны были показаться в лагере еще сутки назад. Раз не показались — значит не нашли лошадей… А может вообще ничего не нашли. Или нашли, но вместе со скорой кончиной от стрел степных жителей.

Словом, тоскливое выражение Шутова лица вполне соответствовало всеобщему настроению.

Лишь еще два дня спустя часовые обрадовано доложили, что трое хранителей, отправленных в степь, появились, наконец, вдали. Но возвращались они действительно пешком… И когда усталые, покрытые пылью, гонцы приблизились к лагерю, все сразу поняли — добрых вестей ждать не стоит.

— Там никого нет, — произнес один из хранителей, утолив жажду из поданного кем-то меха с вином и утерев губы рукавом куртки. — Мы дошли до становища, но оно давно покинуто.

По рядам путешественников пронесся глухой ропот. Там, где нет людей, нет и запасов пищи. Нет лошадей, чтобы добраться до жилых мест. И уж подавно нет возможности осуществить то, ради чего, якобы, и затевалось все путешествие.

— Расскажите подробней, — услышал Шут спокойный голос Элеи. Принцесса подошла к усталым гонцам и каждого одарила благодарной улыбкой и добрым прикосновением. Лично у самого Шута от такого поощрения вся усталость прошла бы. Но воинов, милость королевы не впечатлила. Они лишь переглянулись и тот, который заговорил первым, продолжил свой рассказ.

— Капитан верно сказал, там за скалами — всюду степь. Такая широкая, что может сравниться с морем. И столь же пустынная. Только дикие птицы, да звери, да тонкие ручьи. Вдоль одного из них мы и шли, пока на третий вечер не увидели вытоптанную землю со множеством костровищ. Нашли и покинутые шатры, но мало, и все они старые… В них мы отыскали кой-какие запасы еды, но лошади, если и были, то ушли. Все выглядит так, словно люди оставили становище не поздней начала осени.

— Похоже, чума давно пришла в эти земли, — горестно качнула головой Элея. — Но если здесь никого нет, то, наверное, хотя бы зараза и впрямь не грозит нам. Что ж… значит, выбора нет. Пополним запасы и будем возвращаться… Здесь нечего больше делать.

— Простите, Ваше Высочество… — осторожно заговорил Нуро, — но мы еще не были в Зие. Возможно, там вы все-таки сумеете осуществить задуманное.

Элея лишь качнула головой.

— Полно, капитан. Боги не желают нам успеха в этом путешествии. Все говорит за то, что нужно возвращаться. Не будем больше испытывать судьбу.

Закат всеми красками полыхал над морем. А вот костер из сырого плавника никак не желал разгораться. Шут согнулся до земли и усердно раздувал пламя, то и дело отбрасывая с лица непослушные пряди, что выбились из-под ленты. За минувший год они отросли почти до лопаток.

— Дай-ка я попробую, Патрик, — сэр Тери подошел неслышно и присел рядом. Шут охотно уступил ему место возле кучки с плавником. У него самого уже давно кружилась голова от балансирования на корточках и усердного дутья. — Я, брат, опыт большой имею в этом деле… Где только не приходилось костры разводить. Раз даже в колодце дело было…

— Ой, расскажите! — тут же подскочил на месте Хирга, как раз вернувшийся с новой порцией щепок и сухих водорослей. В отличие от Шута, мальчишка на берегу ожил, к нему вернулась обычная непосредственность и искренняя вера, что все будет хорошо.

— Да это, дружок, старая история, — неспешно, со вкусом начал байку сэр Тери. Он как-то хитро переложил весь шалашик, из которого Шут пытался сотворить костер, и несколько раз уверенно стукнул огнивом. — Я тогда не намного старше был, чем ты, тоже ходил в оруженосцах, грезил походами и победами…

Веселые язычки пламени охотно затанцевали на кучке плавника, осветив благородный профиль рыцаря. Шут виновато улыбнулся и отошел в сторону. Он был слишком подавлен новостями и решением Элеи, чтобы слушать истории, пусть даже очень интересные. Ему хотелось побыть одному.

Бесцельно бредя вдоль берега, на треть занятого палатками, он привычно уже скользнул в другое видение и обежал взглядом весь лагерь. В последнее время Шут делал это почти машинально — так покупатель на рынке то и дело трогает кошель за пазухой, желая убедиться, что тот никуда не делся. Шут проверил прочность защиты, которой окружил Элею, и успокоено вернулся в обычное состояние.

Несколько дней назад, поняв, что магическая сила постепенно начала к нему возвращаться, он попытался создать подобные щиты для других людей, в ком совершенно точно не видел зачатков болезни, но, сколько ни старался, ничего не вышло. Или его внутренней энергии было слишком мало, или намерение не столь крепко, но все усилия пропадали без результата. Созданные Шутом новые сферы существовали не дольше, чем он поддерживал их Силой. Стоило только отвлечься, и они медленно, но необратимо растворялись.

Увы… Шут знал, болезнь все еще таится среди участников похода. Чума тлела так глубоко, что он не взялся бы точно сказать, кто еще здоров, а кого следовало бы «отправить в трюм», подобно тем двум матросам, которые по прошествии стольких дней были выпущены из под ареста и теперь вместе со своими товарищами жарили над костром надоевшую до оскомины рыбу.

Конечно, Шут мог бы поведать остальным, что огненная смерть никуда не делась. Да только знание не всегда дает понимание, как это исправить. Оставалось только молиться о том, чтобы иноземная зараза тронула по возможности меньше людей… Оказавшись на суше, они совсем потеряли осторожность: снова все питались из одного котелка, пускали по кругу мех с вином и, казалось, вели себя так, словно хотели поскорей забыть о страшной угрозе, которая, как им думалось, обошла их стороной.

Поначалу Шут еще мучился вопросом, стоит ли посвящать в свое знание Элею, но быстро пришел к выводу, что это будет лишним. Она только изведет себя бесконечными терзаниями о печальной судьбе своих подданных, которую уже не отвратить. А изменить все равно ничего не сможет. Поэтому Шут оставил все, как есть, и теперь пытался убедить себя, что не все еще потеряно. Что, может, еще случиться чудо, и люди с «Вилерны» останутся в живых, а сам он сумеет найти в степи то, зачем отправился в путь.

Хотя откуда бы ему взяться, чуду этому…

Когда Шут, немного успокоившись, вернулся, костер уже давно разгорелся, сэр Тери снова ушел, а Хирга, напевая, помешивал в котелке неизменную рыбную похлебку.

— Скорей бы в дорогу! Ведь правда же, господин Патрик? — сказал он, когда Шут ступил в круг света. — Скажите, а вам не любопытно узнать, что там за степь такая, и на что похоже дикарское становище? Мне, вот, очень! — Хирга зачерпнул варева деревянной ложкой и, аккуратно дуя, попробовал будущий ужин.

— Не стоит называть дикие народы дикарями, — Шут сел рядом с мальчиком на свернутое походное одеяло. — Интересно, конечно… Но я плыл сюда не затем, чтобы ходить по заброшенным костровищам…

Хирга вздохнул. Они все не за этим плыли. Ночь давно сгустилась над берегом, и в свете костра оруженосец опять показался Шуту старше, чем был на самом деле.

— Ну, все равно… — грустно улыбнулся мальчик и помахал ладонью, отгоняя едкий дым от лица, — хоть посмотреть… Завтра половина отряда уйдет в степь — за провизией. Жаль я не могу с ними… Я ведь дал себе слово не покидать принцессу.

Шут кивнул. Но сам он, в отличие от Хирги, такого слова не давал. И в глубине души все-таки надеялся на что-то… Непонятно, на что.

— А я пойду с ними, — решил он в этот момент, и мальчишка лишь вздохнул тоскливо. Ему страсть как хотелось побывать в дикой степи.

«Мне бы твои проблемы», — с печальной улыбкой подумал Шут.

18

Дорога к становищу стелилась меж пологих холмов, вдоль узкого ручья. Убегала к далеким горам мимо редких чахлых кустиков, по колено в траве. Высокий сухой ковыль стелился до самого горизонта, временами огибая пятаки каменных насыпей. Идти было легко и даже приятно. Шут без труда поспевал за крепкими выносливыми стражами Бриналина, которые сразу взяли решительный шаг. Он еще и глазеть по сторонам умудрялся, думая, как бы все это увидел Хирга… Мальчик просил рассказать ему после о степной дороге.

Странное дело, но чем дальше отдалялись берег и скалы, тем легче становилось Шуту. Словно бы железная лапа тоски ослабила свою мертвую хватку.

А увидеть эти земли и в самом деле стоило. Увидеть снежные вершины гор, далеких как другой мир, бескрайнее море трав, сияющих под солнцем, точно Шутовы волосы, и сам огненный шар солнца, что воспламенил их на закате.

Шли они без передышек. Вместо обеда — полоски сушеного мяса и вино из походной фляги. Только когда огненный шар отгорел, сэр Дорвел, назначенный старшим в отряде, скомандовал привал.

Шут к этому времени здорово устал, но об отдыхе речи не шло — все разбрелись собирать скудные колючки, сухую траву и прочий степной сор, который только с натяжкой можно было назвать топливом для костра. Шуту не особенно везло в этом деле. Он забрел достаточно далеко от лагеря, где робко и неуверенно расцветали лепестки огня, но так ничего путного и не нашел.

В какой-то момент, почти решив поворачивать обратно, он заметил чуть в стороне странный силуэт. И даже вздрогнул от неожиданности, приняв его за человека. Однако присмотревшись, понял, что это лишь очередной невысокий столб врытый в землю. Уже несколько не однажды за день путники обманывались подобным образом, но всякий раз «человек» оказывался всего лишь деревянным изваянием. Столбы были разбросаны по всей степи без какой-либо видимой логики и смысла. Хранители небрежно осмотрели пару из них и больше не уделяли изваяниям ни малейшего внимания. Шут же задолго до появления деревянных силуэтов на горизонте начинал чувствовать странную внутреннюю дрожь и как будто даже призыв. Но днем, когда нужно было спешить за отрядом, у него не находилось времени рассмотреть диковинные столбы.

Зато теперь он без колебаний направился к изваянию и вскоре уже с интересом разглядывал его. Столб и в самом деле оказался непростым. Обвязанный цветными лентами, он сверху донизу был покрыт резным узором с изображениями животных и птиц. И странными ликами людей. Глаза их смотрели как живые, а рты, казалось, вот-вот заговорят. Шут понимал — это просто сумерки играют с ним злую шутку, но ему все равно стало не по себе и захотелось к костру, чей свет мерцал поодаль. Тем более, что в сгущающейся темноте разом похолодало.

И все же…

Вместо этого Шут опустился на землю и, ведомый странным предчувствием, прислонился к столбу спиной и затылком, словно хотел отдохнуть под ним, как под деревом. И почти сразу услышал странные голоса, мерные тугие удары с перезвонами, шепотки, вздохи… Глаза сами собой закрылись и распахнулись по-другому. Вокруг по-прежнему была просто ночь и степь… но теперь Шут отчетливо слышал в этих голосах один особенно звучный. Он пел на неведомом языке и звал, звал… и не узнать этот хриплый голос было невозможно… Степные сны продолжались наяву…

Обратно Шут, чумной от своих ощущений, вернулся только когда услышал, как его кличут по имени. И долго выслушивал от сэра Дорвела сердитые нравоучения на тему беспечности и безрассудства. Впрочем, в конце концов, рыцарь пригляделся повнимательней к отрешенному взгляду своего собеседника и лишь рукой махнул — что взять с блаженного…

К становищу они пришли только на третий день. И издалека заметили, как в небо поднимается тонкая полоска дыма.

— Но там же кто-то есть! — воскликнул Линта, вглядываясь воспаленными глазами в очертания покинутого становища. За время пути парень здорово устал, гораздо больше, чем Шут, который уже к концу второго дня перехода понял, что тело его и в самом деле гораздо более выносливо, нежели он предполагал. Зато Линта теперь постоянно ловил на себе настороженные взгляды — последнюю пару дней по ночам его мучил кашель.

Все понимали, что это может быть обычная простуда.

Или чума.

Между тем, одинокая белая струйка дыма и в самом деле явственно выдавала присутствие живых людей в становище. И лишь сильней подчеркивала заброшенность этого места…

Глазам путников предстала вытоптанная земля со следами множества костровищ и полудюжиной старых покинутых шатров, чьи дверные занавеси неприкаянно трепетали на ветру. Не так давно здесь обитало столько людей, сколько бывает в хорошей крепкой деревне…

Дым поднимался от самой дальней, совсем небольшой палатки. Она стояла сильно в стороне от самого становища, там, где уже вновь начинались густые степные травы. Рядом с ней в землю был воткнут длинный шест, обвязанный множеством лент, некогда ярких, но в большинстве своем давно выцветших от солнца и ветра.

У костра неподвижным изваянием сидел человек.

Словно ждал.

Едва взглянув на чужака, Шут почувствовал странное волнение. И оно вовсе не было связано с тем, что этот дергит оказался первым, кто встретился им в безлюдной степи. Вовсе нет! Шут в этот миг испытал ни с чем не сравнимое ощущение, будто касается тех нитей, из которых ткутся судьбы. И узор полотна безысходности начал меняться у него на глазах!

Смуглый, как и все люди его народа, с темными чуть раскосыми глазами и резко очерченным орлиным носом, хозяин костра живо напомнил Шуту тайкурских воинов. Его длинные черные волосы были обвязаны серым от пыли платком с бахромой из медных бусин. Диковинно выглядел и плащ, наброшенный на плечи — весь в лоскутах и лентах. Ожерелье из косточек и перьев опоясало шею дергита, а штаны и рубаху покрывала непонятная вышивка. Сильным и ладным телом степной житель походил на воина. Но он им не был.

Перед путниками сидел колдун. Настоящий степной шаман.

Шут не взялся бы наверняка сказать, сколько ему лет — лицо дергита покрывали симметричные разводы, сделанные сажей. Они не то прятали морщины, не то, напротив, создавали впечатление того, что этот человек немолод.

Он не выказал ни радости, ни испуга, ни даже удивления, когда путники приблизились, только задумчиво поворошил свой костер и, голыми пальцами взяв жаркий уголь, запалил странного вида длинную трубку, которая больше походила на обломок ветки. Выглядело это так, словно шаман решил с самого начала произвести впечатление на своих гостей. А может быть, все дергиты умеют лазить в огонь руками…

Вперед выступил Линта. Он отвесил учтивый поклон, сопроводив его каким-то странным жестом, и произнес непонятное приветствие на языке Диких Княжеств.

Колдун прищурил правый глаз и пристально взглянул на толмача. Потом перевел взгляд на остальных, точно ощупал каждого. На Шута он смотрел дольше других, и в широкого открытом левом глазу дергита мелькнула короткая странная искра. Шуту показалось, это нечто сродни узнаванию…

Вдохнув еще дыма из своей трубки, шаман смежил веки и несколько мгновений сидел недвижим, а потом взмахнул рукой, описав ею широкий круг подле костра, и Линта быстро дернул головой, веля остальным приблизиться и сесть.

Места нашлось для всех — вокруг выложенного камнями очага остались какие-то циновки, кожаные подстилки, булыжники, вероятно принадлежавшие прежним хозяевам этой земли, которые собирались у огня целыми семьями.

Дергит еще раз приник губами к трубке, выпустил длинную струю дыма и, глядя на сэра Дорвела, в котором безошибочно угадал главного в отряде, неожиданно заговорил на языке Закатного Края:

— Меня зовут Кайзар, — голос у него оказался очень глубоким и чуть хриплым. Таким знакомым… — Я шаман этого становища. Прежде оно носило имя Земля-дарующая-жизнь, но ныне его не называют иначе как Начало-смерти. Именно отсюда по Диким Княжествам поползла та страшная болезнь, которая добралась уже и до вас, — при этих словах хранители начали испуганно переглядываться, ища друг в друге признаки чумы. Невольно взгляды их остановились на Линте, который испуганно сжался, как раз в этот момент настигнутый очередным приступом кашля. — Да, — кивнув, продолжил Кайзар, — многие из вас уже тронуты заразой, хотя и не знают об этом. Огненная Смерть захватывает свою добычу постепенно.

В тишине, нависшей над отрядом, были слышны только крики птиц высоко в небе и глухое безнадежное завывание ветра. Холодный дальновей трепал черные волосы шамана, но тот сидел почти неподвижно и потому весьма напомнил Шуту деревянного идола из степи.

— Что же это… — пробормотал сэр Инмар. — Неужто она все-таки осталась среди нас? Неужто нет спасения от этой беды?! — остальные отчаянно закивали после этих слов. Кроме Линты, которого кашель скрутил так, что он едва мог дышать. Хранители, с ужасом глядя на товарища, спешили отодвинуться от него как можно дальше.

И тогда шаман улыбнулся. И это была такая улыбка, какую сам Шут использовал, когда хотел сказать: «Ну да, я могу это сделать, но не уверен, что вам понравится!». Впрочем, может, дело было в черных узорах на лице степного колдуна…

— Спасение всегда есть, — промолвил дергит. — Люди этого становища решили искать его в бегстве. Думали, смерть не угонится за ними. А меня оставили ей на поживу, чтоб не спешила искать всех остальных, — он позволил себе кривую усмешку, за которой Шут разглядел и горечь потаенной обиды, и едкую радость победы. — Решили, что я плохой шаман — не понял сразу, как лечить заболевших, а потом и сам угодил в их число, — Кайзар ненадолго замолчал, и потому у Шута и его спутников хватило времени, чтобы осознать всю важность этих слов: перед ними сидел человек, который смог вернуться к жизни, побывав в объятиях смерти. А колдун, между тем, выпустил последнее облачко дыма и неторопливо выколотил трубку о чурбан на котором сидел. — Но они ошиблись. Я просто не успел. Люди ушли прежде, чем я нашел для них спасение. Я отыскал способ, как исцелить Огненную Смерть. И я помогу вам. Но не просто так.

«Вот оно! — подумал Шут, замирая от волнения. — Неизбежная цена. Плата за спасение…» — и сразу же ему вспомнился тяжелый ключ в бумажном конверте, и длинный каменный коридор подземелья, и застывшие в предвкушении всадники, укрытые ночными тенями Забытого сада… Однако в теперешнем волнении был не только страх, но и как будто даже… радость. Отчаянная надежда на чудо. Предвкушение небывалых перемен.

— Что же вы хотите взамен? — напряженно спросил сэр Дорвел, и странная улыбка вновь скользнула по губам дергита.

— Для начала — чтобы ваша предводительница пришла сюда, — ах, как хитро и весело блеснули его глаза!

— Н-но… откуда вам известно о принцессе!? — изумился сэр Дорвел. Пальцы хранителя непроизвольно сомкнулись на рукояти меча.

— Я шаман, — ответил Кайзар так, точно это все объясняло. Опасный жест рыцаря он будто и не заметил.

— В таком случае… — растерянно промолвил сэр Дорвел, — вы должны понимать, что она не из тех людей, которым приказывают. Та, кого вы упомянули — наследница нашего королевства. Переход сюда занял у нас почти три дня, а мы — воины. Глупо предлагать женщине проделать тот же путь пешком. Это неприемлемо для царственной особы!

— Я дам вам своего коня, — просто ответил Кайзар, а увидев, что воины Элеи медлят и продолжают негодовать, добавил: — К ночи у этого человека, — он указал на Линту, — поднимется такой жар, что вы сможете греть на нем воду. Утром он уже не поднимется с постели, а еще через два дня начнет умирать от удушья. Может, и выживет. Молодой, сильный. Но он будет не единственным. А я могу изгнать болезнь за один вечер. Сразу из всех. Я нашел духов, которые способны с этим справиться. Теперь я все сказал. Больше у меня нет для вас ничего, — и он легко поднялся со своего места, чтобы в следующий миг скрыться в глубине избитой ветрами маленькой палатки из шкур, натянутых на длинные палки. Но в самый последний момент, перед тем, как опустить за собой полог, шаман нашел глазами Шута и коротко кивнул внутрь, предлагая следовать за собой.

Несколько мгновений Шут медлил. Ему было страсть как любопытно, но и боязно тоже. О том, как такой поступок расценят хранители, Шут даже не думал. Точно заколдованный, он глядел на тяжелую полотняную занавесь, которая все еще колыхалась у двери в палатку.

— У нас нет выхода… — услышал он за спиной голос сэра Дорвела. — Этот человек — единственное спасение. Наши жизни в его руках…

— Но что, если он солгал?! — воскликнул сэр Инмар. — Если он просто хочет выгоды для себя? Быть может, мы все здоровы?! А толмач просто перемерз минувшей ночью! Может этот колдун готовит принцессе ловушку?

Слушать дальше Шут не стал — вдохнул поглубже и направился к палатке. Никто не закричал ему в спину, никто даже не заметил исчезновения странного господина Патрика, чье участие в походе так и осталось для всех загадкой.

Когда Шут осторожно отодвину занавесь и переступил порог шатра, глаза его первое время едва различали внутреннее убранство и хозяина. Тот сидел в полумраке у небольшой каменной печки, сложенной в центре жилища, и что-то мерно бормотал себе под нос.

— А! Белый колдун! — едва только полог снова опустился, шаман поднялся с колен и обернулся к гостю. Медные бляшки на платке дергита негромко звякнули, напомнив Шуту о его собственных, канувших в прошлое, бубенцах. — Рад, что ты пришел.

— Ну, вы же позвали… — нерешительно ответил Шут. Он и отдаленно не представлял, как вести себя с этим степным человеком. Почему-то хотелось просто сесть рядом с ним у очага и говорить обо всем и ни о чем. Остаться и никуда не уходить.

— Ты не понял. Я рад, что ты пришел в эти земли. Садись сюда, — Кайзар похлопал по широкому топчану, на котором расположился сам. Свой диковинный плащ он снял, но менее загадочным от этого не стал — в темноте черные узоры делали лицо шамана еще более таинственным и даже немного пугающим. Впрочем, Шут понимал, что тому виной всего лишь игра теней и мерцающего красноватого света от очага.

— Вы знаете наш язык… — не сдержал он любопытства. — Откуда?

— С нами долго жил человек вашего племени, — голос шамана внутри стен звучал иначе — не так резко.

«Надо же… — подумал Шут. — И кому это пришло в голову забираться в такую глушь?»

— А почему вы назвали меня колдуном? — запоздало спохватился он, приблизившись к хозяину шатра и присев на край топчана, поднятого от земли всего на пару ладоней — так чтоб удобно было сидеть у очага. В шаманском жилище пахло травами, дымом и овечьей шерстью. Шуту никогда не приходилось бывать в таком странном доме, но он нашел его по-своему уютным.

— Я вижу сны. И в этих снах — белого колдуна и его снежную женщину.

— Снежную женщину? — Шут, не понимая, смотрел на дергита. Глаза его уже вполне привыкли к полумраку, и он с интересом изучал своего собеседника, пытаясь разглядеть за черными узорами его истинный облик.

— Та, о решении которой так громко рядятся эти воины, — усмехнулся Кайзар.

— Элея? Ну нет! Она может и снежная, но уж точно не моя! — Шут тоже ответил усмешкой. Слова шамана показались ему удивительной нелепостью. — Элея — принцесса Белых Островов. Наследница трона. А я так… всего лишь ее бывший слуга… человек без титула и даже без родового имени.

— Кстати об имени, — Кайзар смерил Шута пристальным взглядом. — Как мне звать тебя, белый колдун?

Шут ответил не колеблясь:

— Я привык быть Патриком. Зовите и вы меня так.

— Патрик… Мне не известно, что означает это имя, но оно не то, которое тебе дали при рождении.

— А я не знаю, где родился, — без лишних околотков сказал Шут. — И родителей не знаю, — он не видел повода называть свое настоящее имя, и отбрехаться неведением было проще всего.

Кайзар хмыкнул недоверчиво.

— Тогда я нареку тебя сам, — он снова прищурил правый глаз и какое-то время рассматривал Шута так пристально, что тот нервно заерзал на своем месте. — Будешь ты у меня Зумана.

— Зумана? — Шут нахмурился, пробуя это имя на вкус, пытаясь понять, какие чувства оно вызывает. И с радостью понял, что странное прозвище нравится ему.

— На нашем языке это значит «ящерица», — Кайзар сделал стремительный жест рукой, словно и впрямь мимо Шута скользнуло это юркое создание с длинным хвостом и блестящими чешуйками… Шут сразу вспомнил Виртуоза с его ловкими, почти волшебными пальцами.

Он прибросил забавный образ на себя и не удержал смешинки:

— Ящерица? Да разве я похож на ящерицу?

— А разве нет? — Кайзар улыбнулся в ответ, и Шут вдруг понял, что шаман на самом деле все-таки молод. Пожалуй, не намного старше Руальда. — И давай уже без этих церемоний. Ты можешь звать меня просто Кайза.

19

— Господин Патрик! Где вы? — донеслось снаружи.

— О, — весело хмыкнул Шут, — вспомнили. Наверное, решили что-то. Скажи, Кайза, а ты правда можешь вылечить наших людей?

— Правда, Зумана. Ступай. Приведи сюда вашу снежную принцессу. Конь мой у ручья за холмом. Можете его взять.

«Странно! Как странно!» — метались мысли в голове у Шута. — Я должен бы тревожиться, но отчего я знаю, что этот человек не обидит мою королеву? Отчего я знаю, что он перекроит все и подарит нам не только спасение, но и выход, которого я так искал?

Когда Шут выбрался из палатки, солнце на миг ослепило его, и, пока он щурился, к нему подскочил возмущенный сэр Дорвел. Командир стражей выглядел непривычно взъерошенным и взволнованным до неприличия. Его всегда такое спокойное и маловыразительное лицо показалось Шуту незнакомым, как будто принадлежало другому человеку — столько на нем отобразилось эмоций.

— Господин Патрик! Что вы делали у этого странного человека?! — голос хранителя звенел от возмущения и тревоги.

— Беседовал, — пожал плечами Шут. Сам он уже не испытывал ни малейшего беспокойства. Как-то вдруг разом поверил, что все теперь будет хорошо.

— Беседовали?! О чем же? — рыцарь сверлил Шута пронзительным взглядом, и в глубине его светло-серых глаз отчетливо был заметен страх, порожденный бессилием. — Он сказал вам, для чего ему принцесса? Сказал, как сможет вылечить наших людей? — бедный сэр… в отличие от придворного дурачка, командир хранителей никак не мог позволить себе ребяческой веры в счастливое будущее.

— Нет… — Шут, виновато улыбнулся. — То, о чем он говорил, никак не касалось Ее Высочества. Мы просто познакомились, — и тут же быстренько перевел разговор в более безопасное русло: — А на чем порешили?

— На чем… — поняв, что ответов не будет и что принцессин паяц как всегда занимался на редкость бесполезными делами, рыцарь немного успокоился. Он бросил на Шута хмурый взгляд: — Неужто без слов не ясно?

— А… — Шут понимающе кивнул. — Ну тогда… Кайза сказал, его конь у ручья.

— Кайза… — сэр Дорвел недоуменно качнул головой. Наверное, он хотел выразить вслух все, что подумал о такой беспечности, большей похожей на безумие, но позволил себе лишь одну короткую фразу: — Все-таки вы очень странный, господин Патрик. Раз вы уже успели столь близко познакомиться с этим человеком, не будете ли любезны позвать его. У нас тоже есть свои условия.

Когда Кайза вышел к хранителям, сэр Дорвел без предисловий заявил:

— Мы пойдем на эту сделку, но сначала докажите, что ваши слова не обман. Исцелите нашего толмача.

— Тогда уж всех вас, — хмыкнул шаман. — Думаете, он один болен? Я вижу Огненную смерь почти в каждом из вашего отряда. Так что не пытайтесь меня обхитрить. Те, кого вы оставили на берегу, получать помощь не раньше, чем сюда придет ваша принцесса.

Хранителям было не по себе. Шут отлично видел это, сидя чуть в стороне от большого костра, который Кайза развел из запасенных для такого случая крупных веток и ломтей кизяка. Доблестные воины принцессы Элеи нервно переглядывались, глядя, как дергитский колдун возносит молитвы своим духам. Он медленно поворачивался на восемь сторон света, поднимал руки над головой и, сомкнув их чашей, опускал вдоль лица и груди, совершая глубокие поклоны. На сей раз лицо шамана было покрыто золой почти целиком, только глаза сверкали из-под растрепанных черных прядей, обвязанных все тем же сизым платком с медными бляхами. Степной целитель бормотал что-то и на рыцарей даже не смотрел. По велению Кайзы они сели вокруг костра, раздевшись до пояса. Стражам было холодно, но Шут подозревал, что трясло их больше от волнения. Кому же будет приятно сидеть вот так, полуголым, безоружным в чужой степи, и смотреть, как зловещий колдун бросает в огонь пучки неведомых трав! Трав, что вспыхивают белыми искрами, наполняя воздух дурманящим запахом… У Шута и самого уже порядком кружилась голова, хотя он предусмотрительно отошел подальше. Хранители же и вовсе с каждой минутой выглядели все более и более теряющими связь с действительностью. Вскоре они даже перестали вздрагивать, только, закрыв глаза, покачивались из стороны в сторону под гулкий ритм большого круглого бубна, в который Кайза мерно ударял деревянной колотушкой.

«Вот это сила! — думал Шут восхищенно. — Он держит во власти своего колдовства девять человек! Да с ними сейчас что угодно можно делать…»

Но шаман не имел дурных умыслов. Лишь выполнял то, что и обещал. Шут не понимал ни слова из его завываний, но знал это наверняка. Он чувствовал, как пульсирует воздух вокруг, как мир дышит в такт ударам колотушки. И как неведомые сущности, не имеющие в себе ни добра, ни зла, а только чистую силу, окружают сидящих у костра плотным кольцом. Призванные колдуном, они были послушны его воле, но лишь до той поры, пока он утверждал свое превосходство над ними, подобно вожаку в стае. Почти невольно соскользнув в другое видение, Шут мог различать мерцающие тени их присутствия. И дивиться могуществу человека, способного укротить подобные создания.

А Кайза все пел, все бил в бубен, мелкими притопами идя вкруг костра мимо зачарованных пламенем людей. Приближаясь к каждому по очереди, он указывал духам на него, и те обступали выбранного человека, чтобы облечь его своим сиянием, вымывающим, вычищающим всю скверну… Иные, не выдержав этой встречи, теряли сознание и падали навзничь. А бедный Линта и вовсе начал колотиться в страшных конвульсиях — возле него духи оставались особенно долго. Но когда они, наконец, отступили, Шут увидел, что сияющая оболочка толмача стала совершенно цельной и действительно сияющей, пусть даже свет этот был еще очень слаб.

Дни в степи оказались много теплей, чем на Островах или в Золотой, но вот ночи… Шут порядком замерз к утру. Неспроста сэр Инмар сказал, что Линта остыл от холода. Это была уже третья их ночевка под открытым небом, когда согревает только костер, да и тот слишком слаб — на растопку пускали одни лишь сухие колючки и ветви редких кустарников. Так что проснулись все рано, едва только солнце показалось на горизонте. И первым делом принялись рассматривать друг друга, ища заметных перемен. А не увидев таковых, двинулись к палатке шамана — проверить как там Линта. Толмачу повезло больше всех — он спал внутри Кайзиного шатра, в тепле. Когда хранители приблизились к жилищу колдуна, дергит уже сидел возле своего неизменного костра и курил столь же неизменную трубку. Черных разводов на лице стало меньше, и Шут мог бы поклясться, что их узор изменился сообразно какому-то смыслу, известному лишь шаману.

— А, — сказал Кайза, щуря и без того раскосые глаза. — Явились. Спит ваш парень еще. Не будите. Нельзя. Сам должен проснуться, тогда и лечение дойдет до конца.

— И долго он еще… спать-то будет? — мрачно спросил один из хранителей.

— Не знаю, — шаман снял с костра котелок и налил себе горячего отвара из трав. — Ждите. Вам же надо убедиться, что я не вру. А то могли бы хоть сейчас послать за вашей принцессой. Чем раньше она здесь окажется, тем скорей получат помощь те, кто остался у вас на берегу. Конь мой все там же, у ручья.

— Что ж… ваша правда, — согласился сэр Дорвел. Но позвольте мне хотя бы взглянуть на парня, — он сказал это твердо и взглянул на Кайзу с очевидным вызовом, с этим настоящим упрямством островитян во взоре.

Шаман прихлебнул из чашки и кивнул в сторону палатки. Рыцарь не стал ждать иного приглашения и быстро скрылся за расшитым пологом. Вероятно, Линта за ночь и в самом деле заметно пошел на поправку, потому что когда сэр Дорвел выбрался обратно, то без лишних предисловий отдал приказ: — Тойл! Ступай за лошадью, да веди сюда. Поглядим, что там за чудный скакун.

Хранители молча переглянулись, но спрашивать у командира ничего не стали.

Молодой рыцарь искал коня недолго — вернулся он, едва только хранители развели костер для утреннего чая. И серый жеребчик, что шел за парнем, был явно не самых чистых кровей…

— Надо бы полегче кого, — нахмурился сэр Дорвел, завидя «скакуна». — Больно хлипкая скотинка, двоих с трудом увезет.

Шуту конь не показался таким уж хлипким. Ну да, низковат в холке, коротковат в ногах, и копыта небольшие… В этом животном не было изящества и точеной грации, к которым привыкли придворные господа. Но, подобно своим хозяевам, степные кони наверняка обладали недюжинной выносливостью. А как иначе выжить на этой дикой земле, где летом — зной, а зимой — морозы?..

Несколько мгновений стражи оглядывали друг друга, прикидывая, кого послать. И невольно взгляды их останавливались на Шуте, который даже в замечательных нарядах от портнихи из Брингалина выглядел мальчишкой рядом с этими воинами.

— Поедете, господин Патрик? — без обиняков спросил сэр Дорвел.

— Поеду, — легко ответил Шут. Он был рад пронестись в седле над степными травами. Хотя и весьма удивился оказанной чести.

Как выяснилось, этот выбор смутил не его одного.

— Э…кхм… Сэр Дорвел… — тонколицый неулыбчивый хранитель по имени Нурс осторожно тронул командира за плечо и сказал приглушенно: — Стоит ли доверять этому господину? Мы ведь не знаем, о чем он шептался с колдуном. Может быть, тут заговор кроется?

— Да бросьте, Нурс! — старший рыцарь сердито дернул лицом. — Какой заговор?! Вы так и не научились разбираться в людях… Наш спутник хоть и чудак, но, конечно, не враг Ее Высочеству, — и обернулся к Шуту: — Господин Патрик, когда в дорогу?

— Да прямо сейчас, — ответил тот, ласково похлопывая коня по спине. Он уже был не здесь, не рядом с этими людьми, и их голоса звучали точно издалека. Запрыгивая в седло, Шут улыбнулся своим спутникам, улыбнулся так искренне и открыто, как очень давно у него не получалось. — К ночи буду на месте. Там отдохнем до рассвета, и, как солнце покажется, пустимся в обратный путь.

Пришпоривая пятками смирного жеребца, Шут быстро несся в сторону скал, которые издали казались лишь тонкой сизой полоской, размазанной между небом и степью. Ветер свистел у него в ушах, путая волосы и выжимая слезы из глаз. А душа пела… Душа рвалась вперед, вперед!

Едва становище осталось позади, Шут не выдержал и громко закричал от радости — от предвкушения чуда.

Путь предстоял неблизкий, но он вовсе не задумывался о расстоянии. Скорее даже желал, чтобы дорога оказалась длинней. Ведь обратно предстояло возвращаться с Элей! Целый день быть рядом с ней… Да что там рядом! В одном седле…

Взбудораженный осознанием этого, Шут с трудом мог контролировать суету мыслей в голове, и потому под частый стук копыт думал обо всем подряд — о принцессе, о загадочном шамане, том, как отнеслись хранители к решению своего командира…

Степные холмы проносились мимо — столь же стремительны были и мысли.

Шут хорошо успел рассмотреть взгляды своих спутинков. Взгляды господ, недоумевающих, как это жалкому простолюдину вдруг выпала подобная честь…

Он давно привык к таким взглядам. Но было время, когда искренне удивлялся, гадая что дает право подобным людям чувствовать свое превосходство над другими только потому, что у них есть титул…

Тот мальчишка, как и Шут, был невысокого роста — он вытягивал тонкую шею, стараясь получше увидеть, происходившее на пятачке улицы, плотно окруженном горожанами. Пока Дейра за ноги поднимал Шута над головой, тому удалось хорошо рассмотреть маленького дворянина.

Да, этот красавчик происходил из знатной семьи — и сомневаться не стоило. Его наряд говорил сам за себя: кружевная белая рубашка чуть выбилась из-под пояска бархатных штанишек с подвязками у колен, а на ногах у мальчишки были настоящие лакированные туфли с пряжками и белоснежные чулки в голубых лентах.

Привычно оперевшись рукам о Дейрины ладони, Шут вытянул свои собственные сильные ноги, затянутые в цветное трико, к самому небу. Он легко развел их на всю ширину, в то время, как старший акробат поднял его высоко над головой. Делая привычные движения, Шут не отводил взгляда от юного дворянина. Как этот нарядный богачонок забрел в шумный квартал рынков да мастерских? Почему оказался один, без нянек, без прислуги? Зазевавшись, Шут едва не пропустил момент, когда нужно было выгнуться, чтобы спрыгнуть вниз, и из-за этого больно потянул плечо. Дейра наградил его сердитым взглядом и, незаметно отвесив легкого тумака, стал кланяться публике. Шут поспешил сделать то же самое. Они выступали на свадьбе какого-то местного купца, тот хорошо заплатил Виртуозу, и Шут рассчитывал, что вечером им с Вейкой перепадет по звонкой монете или по прянику. Но это, конечно, если все пойдет как надо. А тут он едва не испортил выступление, и хозяин уж наверняка это заметил… Плакали его пряники. А все из-за этого красавчика!

Но, как бы то ни было, а номер был окончен, и Шут поспешил убраться к фургонам, котрые стояли поблизости. Богатый мальчишка никак не шел у него из головы. Шут вспоминал кружевную рубашку да напомаженные черные кудри дворянчика и пытался примерить такой вид на себя. Он был бы вовсе не прочь на время сменить цветастый наряд акробата на эти восхитительные штанишки и ленты…

«Отчего одним от рождения дано так много, — думал он, пробираясь между чьей-то телегой и прилавком, — а другим всю жизнь приходится трудиться, чтобы не помереть с голоду?» — фургоны стояли у края торговой площади, Виртуоз всегда предпочитал иметь их поближе, где бы ни давалось представление. Чихнув от налетевшего внезапно едкого перечного запаха, Шут пролез в пространство между своим домом на колесах и глухой стеной чьей-то лавки и присел на перевернутый ящик чтобы отдышаться.

Когда дворянский мальчик проскользнул между колесами фургона и, отряхнув колени, выбрался прямо следом за Шутом, тот даже не очень и удивился. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга: нарядный маленький богач и разгоряченный покрытый потом акробат в застиранном трико.

— Ловко у тебя это выходит, — сказал дворянчик. Шут улыбнулся, ему было лестно слышать похвалу, хотя он и знал, что не заслужил ее на этот раз.

— Что ты здесь делаешь? — бесхитростно спросил он мальчика.

— Я удрал, — сказал тот, щуря сердитые темные глаза. — Удрал из дому.

— Удрал? — Шут не понял, зачем надо убегать от такой прекрасной жизни, в которой тебя обряжают как принца и мажут твою голову ароматным маслом. — На кой? — досадливо морщась, он расстегнул ворот, заголил плечо и стал осторожно его ощупывать. По всему выходило, что завтра он не сумеет повторить номер… Может, только через пару дней. Ох влетит… как есть влетит.

— Скучно, — небрежно бросил мальчишка и, точно барышня какая, оправил растрепавшиеся локоны. — Дома смертельно скучно. Я увидал, как проехал ваш фургон и решил идти следом. Но как тебе это удается, а? Я бы тоже так хотел! Покажи мне что-нибудь! — у него был чистый звонкий голос, в котором, не смотря на юный возраст, отчетливо проскальзывали командирские нотки. Шут подумал, что не хотел бы встретиться с этим кудрявым красавчиком на его территории. Он, наконец, оставил плечо в покое, решив вечером показать его Дале, и, утерев мокрый лоб рукавом, ответил:

— Я устал… И руку повредил. А ты за один раз все равно не поймешь. Я, вон, уже почти три года в учениках.

Мальчишка нахмурил точеные угольные брови.

— Да, полно! Покажи! Ну, вот, хоть как колесо делать, — и он требовательно уставился на Шута. — У меня есть деньги. Я заплачу тебе! Давай! Ну же! Чего медлишь?! — и с видом хозяина достал из штанов крупную медную монету.

Вот в тот самый момент Шут и осознал впервые, каково это — стоять перед кем-то, кто с ранних лет привык чувствовать себя господином и раздавать приказы. Он устало ответил, не глядя на мальчишку:

— Я же сказал тебе, не хочу, — но поняв, что слова его летят мимо ушей собеседника, вдруг рассердился: — Да шел бы ты отсюда в свои хоромы… Я не твоя нянька! Кто ты такой, чтобы тут командовать?..

После Шут всегда с неприязнью вспоминал эту встречу. Рассерженный мальчишка гневно стиснул кулаки, сощурил темные глаза и заявил, что «не прыгать тебе больше в этом городе!». Драться он не полез, видать, трусоват был — сунул руки глубоко в карманы и, высокомерно задрав нос, устремился прочь.

Обещание свое юный дворянский отпрыск, конечно, не сдержал: наверняка, вернувшись домой, схлопотал порядочную взбучку. А может, просто никто не воспринял жалобы обиженного сопляка всерьез. Но Шут по наивности своей да глупости несколько дней боялся, что к ним и в самом деле придут стражники и велят убираться прочь.

20

Преодолев перевал и едва завидев лагерь с тропы между скал, Шут понял, что паника там в самом разгаре. Люди неистово жгли костры по всему берегу и размахивали факелами. В старых трактатах Шут читал, что чуму всегда пытались прогнать огнем… И хоть она уже очень давно не приходила в Королевства, да и на Белые Острова тоже, способ этот, вероятно, оказался первым, который вспомнился лекарю из Тауры.

Шут почти без усилий открыл глаза по-другому и отчаянно метнулся туда, ища свою королеву.

Вот она.

Сидит, испуганная, в своей палатке. Лорд Этен сам стережет выход, не позволяя наследнице покинуть сохранное, как ему кажется, место.

Но сияющий щит еще цел.

Шут с облегчением увидел, что созданная им защита хоть и истончилась порядком, но по-прежнему оберегала Элею.

«Хвала богам! Я успел…»

Когда он приблизился к палаткам и спешился, никто этого даже не увидел. Почти все люди с «Вилерны» были заняты тем, что усердно коптили друг друга, поводя факелами над оголенными телами. Тошнотворный запах паленого волоса пропитал воздух. Его не в силах был разогнать и штормовой ветер.

Шут бросил взгляд на море — ох и темное же оно было… Волны — точно хищные демоны. Они неистово налетали на береговые камни, разбиваясь в бессильной ярости.

— Эй, — крикнул Шут, подходя к кучке матросов с ошалелыми от страха глазами. — Кто заболел?

— Юнга… — ответил ему парень, которого капитан называл Белкой. — Юнга Стин. И рыжий хранитель, как его там… не помню, — постепенно взгляд матроса обрел некоторую осознанность. — А вы? Вы же были с теми, кто ушел! У вас лошадь! Вы нашил людей? А те парни? Они все здоровы?

Шут сначала открыл рот, а потом закрыл и лишь быстро качнул головой. Первым порывом его было желание успокоить парня, но здравый смысл возобладал: повторять новости по три раза — только время терять. Бесценное время.

— Мне нужно поговорить с Ее Высочеством, — коротко ответил Шут. Лорд Этен вам после все расскажет, — и стремительно зашагал к красивой белой палатке, что стояла чуть поодаль от основного лагеря.

Командир хранителей, в отличие от остальных, заметил его сразу.

— Вы! — воскликнул он. — Ради всех демонов, где вы взяли коня?! Нашли местных? А где Дорвел? Где все?

Еще один каскад вопросов…

Ответить Шут не успел — полог шатра распахнулся, и оттуда стремительно вышла Элея.

— Патрик! — она даже не пыталась скрыть безмерную радость в затуманенных отчаянием глазах. — Ох, Пат… Светлые боги, ты еще здоров…

Шут брякнулся на колени и, схватив ее ладонь, приник к дрожащим пальцам обветренными губами.

— Моя королева…

— Пат… — Элея стиснула его руку. — Ну что там? Расскажи же скорее! Идем в шатер, здесь так холодно.

Лорд Этен попробовал возмутиться. Сказать, что неизвестно здоров ли Шут на самом деле. Что нечего ему делать в палатке принцессы, которая вообще не должна ни с кем общаться… Но Элея его не слушала.

Внутри было тепло и тихо, и пахло чем-то очень нежным. Отдыхая от той вонищи, что пропитала весь берег Шут надышаться не мог этим чудным запахом. Зато сам он смердел прилично — после беседы с матросами у костра, после целого дня скачки… Лорд Этен не преминул сморщить нос, зато Элея вообще ничего не замечала. Она быстро шепнула что-то своей маленькой служаночке, и та метнулась к походным сундукам. Прежде чем Шут успел раскрыть рот и начать свой рассказ, ему уже вручили полный кубок вина и ломоть холодного мяса, судя по всему — крольчатины. Устоять перед таким соблазном он не мог, и про Кайзу Элея узнала в промежутках между довольным мычанием и жеванием своего шута. И как она догадалась, что он не ел больше суток?

На лице принцессы, вопреки обычновению, были видны все эмоции от неистовой радости до страха перед неизвестностью. Лорд Этен вовсе сидел мрачней тучи, словно бы в рассказе Шута добрых вестей не было ни на пол пальца.

— Какой бред! — воскликнул он наконец. — Я не верю, что такими методами вообще можно лечить! Без нормальных целебных зелий, за один вечер! Ваше Высочество, это ловушка! Не смейте даже думать о том, чтобы ехать к этому колдуну! Я поеду сам! И привезу его за шкирку!

Шут подумал, что это плохая идея. Очень плохая. Он не заметил оружия в жилище Кайзы, равно как и на поясе у шамана, но был более чем уверен — тот сумеет за себя постоять. Да так, что мало не покажется.

Элею вдохновенный гнев хранителя тоже не впечатлил.

— Я поеду, — коротко сказала она. — Наши люди на пороге смерти, а человек, наделенный Даром не станет лечить их из-под кнута. Я поехала бы прямо сейчас, но это значит загнать коня, что едва ли разумно. Рия, милая, — обернулась она к девочке-служанке, — собери мне все самое необходимое, чтобы влезло в походный мешок. И подготовь охотничий костюм.

Седло было не такое, к каким привыкли в Закатном Крае и на Белых Островах. Оно не имело высокой луки ни спереди, ни сзади, зато его покрывала толстая и мягкая овечья шкура. По-прежнему мрачный лорд Этен помог Элее взобраться на него, а Шута одарил выразительным прощальным взглядом, в котором без труда читалось предостережение вроде «только посмей ее не уберечь». Сам Шут легко вскочил на коня следом, сев впереди и подхватив поводья.

— Не волнуйтесь обо мне, мой друг, — улыбнулась принцесса командиру хранителей. — Со мной все будет хорошо. Степь населяют одни лишь звери да птицы, а в становище меня ждут ваши верные люди и сэр Дорвел, — Шут кивнул, подтверждая правоту Элеи, а в следующий миг его словно молния прошибла — это руки принцессы невесомо легли ему на бока… Мгновением позже он горячо взмолился, чтоб никто не успел заметить, как дернулось его лицо, как вздрогнул он сам…

— Что с тобой, Пат? — услышал Шут тихий голос возле самого уха. Такой тихий… со стороны, наверное, показалось — принцесса просто чуть подалась вперед, чтобы ловчей устроиться в седле. — Тебе больно? — ее испуганные ладони почти соскользнули.

— Нет… — выдохнул Шут. — Нет, моя королева, — и обернувшись к ней, сверкнул улыбкой, за которой скрыл все свое смущение и внутренний жар. — Я просто боюсь щекотки! Но вы держитесь крепче! Мы быстро поскачем, конь успел отдохнуть, а путь неблизкий. Надо успеть до темноты!

И не глядя более ни на кого, Шут со всей силы ударил пятками в покатые серые бока.

Да, это был удивительный день. И принцесса давно не видели своего шута таким беспечным, веселым и попросту немного безумным. А Шут и в самом деле совсем ошалел от радости и вел себя так, словно остался без хозяина в голове. Верней сказать, на месте этого хозяина оказался вдруг бесшабашный мальчишка, которому неведомы ни условности, ни приличия…

Едва только скалы остались позади, он обернулся к Элее, которая седела так, словно шест проглотила, и по-прежнему едва касалась Шута, имея все шансы вылететь из седла.

— Ваше Высочество! — воскликнул он, с головой кидаясь в это безумие. — Ну что же вы опять так меня чураетесь. Может, думаете, я чумной? Не бойтесь! Зараза меня не тронула, да и вас тоже, так что хватит уже держаться за меня, точно я стеклянный! — бросив поводья, Шут бережно взял ее ладони и прижал к своей груди, в которой сердце заходилось неистово, грозя выпрыгнуть вон. — Не то упадете ведь… — промолвил он совсем тихо. А в голове стучало горячей кровью: «Боги, что же я делаю!»…

Несколько мгновений Шуту казалось, Элея отдернется, скажет что-нибудь сердитое и такое, отчего он весь остальной путь будет молчать, как дохлая рыба. Но вместо этого принцесса лишь вздохнула глубоко и, разом отбросив свою каменную отчужденность, решительно ухватилась за него, как и подобает заднему седоку.

— Разве тебе уже не щекотно, Пат? — в голосе холодная усмешка.

Но тонкие ладони прочно сплелись у него на поясе, и спиной — каждой частицей своего тела — Шут чувствовал ее тепло, такое пьянящее… такое родное…

Радуясь, что Элея не видит его лица, он зажмурился как от боли. Ему хотелось петь, хотелось кричать, хотелось остановить коня и сделать то, чего он не делал никогда — сбросить опостылевшую маску дурака и схватить, стиснуть в своих объятиях женщину, которая была так желанна… осыпать ее лицо поцелуями, рассказать ей как она прекрасна…

«Светлые боги! — думал Шут, — Я ли это? Что же со мной случилось? Прав был Виртуоз… Пропал я теперь…» — все что он знал раньше, все его притворные воздыхания у ножек милых дам оказались даже не отблеском теперешних ощущений. Так… бледной тенью.

Но боги, конечно же, молчали, а конь, хоть и хилая скотина, стремительно несся через степь к становищу, где странный и загадочный шаман зачем-то желал видеть наследницу Белых Островов.

Чуть за полдень они остановились у ручья, вдоль которого вилась тропа, и Шут, сбросив свой плащ, разостлал его на земле, чтобы уставшая Элея могла отдохнуть. У них была с собой запеченная рыба, вино и сухие, как древесная кора, лепешки, которые приходилось размачивать в воде. После нескольких часов непрерывной скачки эта пища показалась Шуту прямо таки королевским угощением.

— Патрик, — промолвила Элея, когда с обедом было покончено, и абсолютно довольный жизнью Шут завалился прямо в сухой ковыль, позволив еде спокойно улечься в желудке, — я помню про твой дар чувствовать, как беда близится… Скажи, ты в самом деле уверен, что этот человек не желает нам зла?

— Угу, — улыбнулся Шут, щурясь на яркое солнце и покусывая стебель какой-то травинки. — Уверен — не то слово. Я с ним говорил, Ваше Высочество… Он… в нем нет зла. Только сила. Очень большая сила. Ну, вот, как в вашем отце. Или, к примеру, в Дени… Нет, не могу объяснить! — он рассмеялся, отбросив стебелек. — Это только почувствовать можно. Но он вам понравится, я знаю точно! Этот парень умеет держаться за угли голыми руками!

21

— Я предлагаю вам уговор, принцесса, — сказал Кайза и длинно затянулся, пуская дым уголками рта.

Он встретил свою титулованную гостью, удобно устроившись на том же самом месте, что и в первый раз, и также курился перед ним небольшой костер, наполняя воздух пряным ароматом. И также покрывали лицо неизменные черные узоры.

Элея сидела напротив и смотрела на дергита с решимостью воина. Она не пожелала отдохнуть и дождаться нового дня, чтобы встретиться с единственным обитателем этих земель. Едва оказавшись в становище, велела вести ее к шаману. И сэр Дорвел не сумел убедить принцессу, что для начала следовало бы отужинать да хоть немного вздремнуть после утомительной скачки. К его величайшему огорчению Элея, как всегда, все сделала по-своему.

— Я готова выслушать ваше предложение, — с достоинством ответила она шаману, и Шут от волнения закусил губу — вот оно! В ушах у него тонко зазвенело от предчувствия больших, очень больших перемен. Тех самых, на которые он так надеялся…

— Условия просты, принцесса, — сказал Кайза, спокойно и ясно глядя прямо в глаза наследнице. — Я исцелю всех твоих людей. Взамен мне нужно лишь одно — ты должна остаться здесь. До той поры, пока луна трижды не станет такой, как сегодня.

Шут подумал, что оглохнет — столь неистовый крик подняли стражи. Но сама Элея сидела безмолвно, а Кайза между тем негромко продолжал, будто и не слышал этого гомона:

— Моя сила позволит твоим людям вернуться домой живыми. А от тебя самой не так уж много требуется… всего лишь остаться ненадолго. Вместе с ним, — и шаман кивнул на Шута. От удивления тот раскрыл рот, да так и замер. Десять пар глаз уставились на него с неменьшим изумлением. Шуту от этих взглядов стало совсем неуютно, он повел плечом и осторожно спросил:

— Кайза, зачем?

— Так велят мне сны, — шаман выпустил красивое колечко дыма и нагнулся подложить в костер кизяка.

Уж кто-кто, а Шут знал, что сны нельзя игнорировать. Знала это и Элея. Она растерянно смотрела на дергита, но тот сидел с совершенно невозмутимым лицом, словно предложил принцессе прогуляться пешком до ближайшего ручья.

— Об этом не может быть и речи! — воскликнул сэр Дорвел. — Это немыслимо!

— Тихо! Тихо все, — Элея встала со своего места. — Решение принимать мне.

Она подошла к шаману и, пока Шут ломал голову, зачем же Кайзе понадобилась принцесса, Элея прямо спросила дергита:

— Я пойду на ваши условия, но прежде мне надо знать, каков смысл этого действия. Для чего я вам?

— Как скажешь, белая принцесса. Я объясню. Но только тебе, — он встал, подав руку Элее, и изумленные хранители в отчаянии смотрели, как их наследница бесстрашно последовала за чужаком. Принцесса с шаманом отошли на расстояние достаточное, чтобы ветер не донес до остальных ни слова. Как и все, Шут напряженно вглядывался в эти две фигуры, застывшие посреди высоких трав. Но Элея стояла к ним спиной, и лицо ее оставалось сокрыто.

Когда принцесса вернулась, она решительно обвела взглядом своих людей и сказала:

— Я остаюсь. А вам нужно вернуться.

Стражи расшумелись хуже стаи воронов.

— Да как можно, Ваше Высочество?! — воскликнул сэр Дорвел. — Даже и не думайте! Мы не оставим вас одну с этим сумасшедшим! Если уж вам нужно задержаться в этом месте, все хранители будут оберегать вас доколе срок не выйдет!

Кайза тихонько засмеялся.

— Не пойдет, — сказал он рыцарю. — Вы здесь лишние. Вы должны уйти. То, что предназначено вашей наследнице, нельзя взять чужими руками.

Однако сэр Дорвел ничего не хотел слышать.

— Нет! — почти кричал он. — Я не позволю! Вы ничего не сделаете со мной, я просто останусь здесь!

Кайза спокойно приподнял бровь.

— Да? Тогда сделка не состоится. Можете возвращаться к своим людям. Уверяю вас, до дому из них не дотянет и половина.

Шуту показалось, что предводитель хранителей готов рвать на себе волосы.

— Наш долг быть рядом с вами, — в отчаянии сказал он Элее. — Мы не в праве отступиться от него!..

— Вы забыли, сэр Дорвел, — грустно улыбнулась она хранителю, — у меня ведь тоже есть долг. Долг перед моим народом. Как вы поклялись в верности короне, так и я дала обет защищать и оберегать людей Белых Островов. И если бы даже мне пришлось отдать жизнь за спасительное колдовство, пошла бы на такой шаг без колебаний. По счастью, — спокойно закончила принцесса, — это вовсе не требуется.

Скулы рыцаря заходили тугими валунами желваков. На шамана он смотрел почти с ненавистью. А потом вдруг ринулся к Элее и горячо зашептал:

— Ваше Высочество! Одно слово — и мы схватим этого человека! Он сам будет умолять нас о помощи! Я не сторонник крайних мер, но если будет нужно, ваш преданный слуга каленым железом выдернет из этого колдуна его секрет! Только скажите, молю вас! Нет никакой необходимости жертвовать собой! Он один, а нас много, неужели не одолеем?!

— Нет! — Элея сердито стиснула губы и отшатнулась. Но в следующий миг ее гнев сменился печалью. — Нет, мой добрый страж… Не нужно. Этот человек в самом деле не причинит мне зла. Незачем подвергать его страданиям, он их не заслужил, поверьте.

— Да что такого он наговорил вам?! Зачем вы понадобились ему? Я не понимаю! — рыцарь стискивал рукоять меча, едва удерживаясь от того, чтобы не выхватить клинок из ножен.

Элея вздохнула устало.

— Просто поверьте мне, сэр Дорвел. Он ведь сказал — это сны. Это пророчество…

— Но что м ы скажем вашему отцу?! — воскликнул хранитель, не зная чем еще убедить принцессу. И Шут с удивлением увидел, как Элея глубоко вдохнула, на миг прикрыв глаза — словно бы перед шагом в ледяное озеро или прыжком в пропасть — а потом посмотрела на сэра Дорвела твердым взглядом королевы.

— Вы скажете ему, что я отреклась от короны.

Шума было много. Стражи голосили, как бабы на поминках. А бывшая наследница лишь устало смотрела в костер, будто и не слыша больше этих криков. Какое-то время Кайза терпел происходящее, а потом решительно подошел к Шуту с Элеей и сказал:

— Солнце село давно. А ночью спать надо. Вы со мной останетесь, в моем тэне — он кивнул на свой диковинный шатер. — А твои люди, принцесса, пусть займут один из тех, что в становище. Бывшим хозяевам это жилье уже без надобности.

Взбудораженные, злые и растерянные хранители все это слышали. Они запереглядывались, опасливо складывая пальцы в отгоняющий злых духов жест.

— Жилище мертвецов… — забормотали неуверенно.

— Ну и мерзните на холоде, как собаки! — воскликнул Кайза и, вовсе не желая их больше слушать, бросил сэру Дорвелу: — Я уеду с рассветом. Вернусь, как ночь второй раз ляжет. До той поры можете здесь оставаться. Хоть в становище, хоть в степи, мне дела нет. И уйми ты, рыцарь, своих воинов, не то я сам это сделаю. Не обрадуются, — сэр Дорвел был не дурак. Он уже понял, что все решено, и кулаками махать смысла нет. Кивнул решительно и пошел наводить порядок среди вверенных ему людей. А Кайза обернулся к Элее: — Пойдем, принцесса, я помогу тебе устроиться на ночлег, — он бережно взял ее за руки и помог встать. — Устала ты совсем. Спать будем под одной крышей — ночи в степи холодные, а мой тэн хорошо хранит тепло.

В шатре было темно и тесно. Шаман запалил масляную лампу и устало сбросил плащ на лежанку. Отвернув какой-то специальный полог, он быстро отделил для Элеи почти половину палатки, так что принцесса могла, наконец, отдохнуть в полном уединении. Плотная занавесь отгородила ее от всех бед и печалей этого дня, позволив почувствовать себя настолько хорошо, насколько это вообще возможно в подобном месте.

Шуту Кайза велел растопить очаг внутри палатки и принести воды из ручья. Само по себе это было не сложно… вот только взгляды хранителей показались Шуту такими же острыми, как их оружие. Совсем не хотелось ощущать их на себе.

Когда отвар наполнил благоуханием весь тэн, Кайза достал откуда-то настоящую мясную колбасу и суховатые лепешки.

— Ешь, Зумана. Хлеб у меня плохо получается, я не женщина, чтоб его печь, но это лучше, чем твои плесневелые сухари.

— А Элея? — спросил Шут, тревожась.

— Спит она давно. Пускай. Утром за двоих поест.

Отужинали они молча. Кайза был погружен в свои мысли, Шут — в свои. Видя, что его гость уже сидя засыпает, шаман кивнул ему на топчан.

— Спи, белый колдун. Завтра тебе нелегкий день предстоит. Ваши воины ни тебе покоя не дадут, ни твоей снежной принцессе. Я прогоню их за едой, но кто-то все равно останется, да и с вечером они возвратятся. Так что будь готов. Защищать ее тебе придется, — Шут сонно кивал, с трудом понимая, о чем толкует шаман. В тепле дергитской палатки, после сытной еды его совсем сморило. — Спи. Я отгоню от тебя дурные сны…

22

На следующий день, перед тем как отправиться к берегу, Кайза указал хранителям, где искать стадо баранов, в котором никто не хватится пропавших голов. За оставшиеся два дня людям Островов надлежало пополнить запасы пищи, прежде, чем возвращаться к своим товарищам.

Шаман оседлал своего неприметного жеребчика, окинул стражей хмурым взглядом на прощанье. Вместе с небольшим мешком, верно, полным трав да разных зелий, к его седлу был приторочен бубен. В поперечине колдовской инструмент имел не больше локтя. Он был обтянут почерневшей от времени кожей, а по краям, в сплетеньях бахромы, имел десяток медных блях, которые при ударе колотушкой, дополняли гул бубна своим дребезгом.

— Все. Поехал я, — объявил Кайза и, громко гикнув, галопом унесся прочь. Только пыль из-под копыт взметнулась бурыми клубами.

Утро было совсем раннее, Элея еще спала, да и сам Шут испытывал непреодолимое желание вернуться в тепло палатки. И раньше, чем стражи успели опомниться и пристать к нему с неизбежными вопросами, он улизнул обратно, зарылся в бараньи шкуры на лежанке и позволил себе вернуться в царство сновидений, в чарующее кружево чужих судеб…

Второй раз Шут проснулся, когда яркий солнечный свет уже во всю пытался просочиться через дверной полог. И сразу понял, что остался в шатре один. Он спешно выбрался наружу, с облегчением увидев — никого из хранителей поблизости нет. Даже Линты, который за минувшую пару дней успел порядком оклематься.

Однако радовался Шут не долго. Как выяснилось, стражи не слишком далеко ушли.

Они собрались у подножия холма невдалеке от становища и, судя по всему, активно о чем-то совещались… Поначалу Шут не понял, зачем это спутникам Элеи понадобилось уходить для разговора так далеко. А потом он сообразил… потому что дураком все-таки не был.

Но какую бы каверзу, идущую в разрез с решением наследницы, ни задумали эти люди, а только делиться планами с героическим господином Патриком навряд ли собирались. Так что Шут мог только стоять и смотреть на них издали, кусая губы от досады — оттуда, где стояли хранители, нетрудно было заметить приближение любого нежеланного слушателя, будь то сама Элея или же ее нелепый паяц.

Вот только Шут твердо знал, что услышать этот разговор надо.

Очень уж он не любил решения, принятые за спиной. И не важно, его это спина или королевы.

Время шло, между тем. Драгоценные секунды убегали. И ничего не оставалось, кроме как раздвинуть границы сознания и скользнуть в другое видение, где можно и не слышать, о чем говорят твои обидчики, зато все прекрасно чувствуется.

Шут не стал больше медлить. Сел где стоял, чтобы не торчать столбом посреди становища, закрыл глаза и, набрав в грудь побольше воздуха, распахнул их уже в ином мире.

Элею Шут нашел у ручья. Она сидела в траве и как зачарованная смотрела на сплетение ледяных струй. Заметив Шута, ничего не сказала, словно бы вовсе говорить разучилась. Потоптавшись, тот со вздохом сел рядом, и какое-то время они смотрели на ручей вместе.

А потом Шут не выдержал:

— Ваше Высочество, — жалобно заговорил он: — Я все понимаю… долг пред народом, милосердие… но… зачем же вы отказались от трона?!

Элея вздохнула. Она не посмотрела на него, не отвела взгляда от воды.

— Потому что я тоже вижу сны, Патрик… — хвала богам, она хотя бы заговорила.

— Сны?! Вы?! — Шут недоуменно заломил бровь. Ему нужно, ему было очень нужно понять истинные мотивы Элеи. Чтобы не навредить. Чтобы принять верное решение.

— А чему ты удивляешься? Это дано не только магам, — она, наконец, взглянула на Шута, и в глазах принцессы Шут увидел хрустальный отблеск, словно бы ручей отразился в них. — Да, я вижу сны. И порой они слишком очевидны, чтобы ими пренебречь… Мой бедный, милый отец… Надеюсь, он поймет, что этот выбор был предначертан мне судьбой, — она снова вздохнула и произнесла уже тверже: — Понимаешь, Патрик, как наследница я значила очень много, и действительно не имела права отсылать своих людей. Я обрекла бы их на позор. Только отказавшись от всего, от права наследования и титула, я могла сберечь их честь. Таковы законы нашей страны…

— Нет, — упрямо качнул головой Шут, — я не понимаю все равно. Какая разница, с титулом или без, вы — это вы. Дочь короля. Их любимая принцесса. Разве отказ от короны что-то меняет? Разве он дает право забыть о верности?.. Вот я бы ни за что вас не бросил, — добавил он и сам смутился этих слов, отвел глаза.

— Ты не присягал моему отцу, Патрик. И волен делать то, что велит тебе душа. А хранители приносили клятву верности. И не женщине по имени Элея, а короне в лице короля Давиана. И только король вправе освободить их от обязанности оберегать наследницу. Меня они не послушали бы. Но теперь я — лишь знатная женщина. Я дорога моему отцу, но мало значу для государства.

— Нет… — качнул головой Шут, — все равно это ничего не меняет… Ну да ладно, не мое это дело. Но… но неужели вам не жаль?

— Жаль. Жаль отца. А корона… — Элея вдруг посветлела лицом, и Шут увидел, что слезы на глазах ее высохли, уступив место чему-то иному… Тому внутреннему пламени, которое всегда неизменно делало ее королевой. — Знаешь, Патрик, я словно бы уронила с плеч тяжелый груз, который долгие годы несла, согнувшись… И теперь мне так легко. Так легко… — загадочная улыбка скользнула по губам принцессы — улыбка из тех, что направлены не вовне, а внутрь.

— Честно говоря, не представляю вас обычной дамой, — ухмыльнулся Шут, прогоняя печаль. — В вас слишком много силы, слишком много огня.

— Огня? — принцесса удивилась и смутилась. — Бесстыжий… все-то ты выдумываешь.

— Нет… — улыбнулся Шут, — это правда. И вы знаете это сами. Ну подумайте только — разве вам не наскучит простая жизнь знатной интриганки? Эти дамские посиделки за чаем и сплетнями, эти пяльца, погоня за модой… Все это слишком на вас не похоже.

Элея качнула головой, тая в уголках губ все ту же неуловимую улыбку.

— Я не знаю, что будет дальше, Патрик. И даже не берусь сейчас загадывать. Моя жизнь еще никогда не оказывалась во власти таких удивительных перемен. Я и помыслить не могла, сидя на троне рядом с Руальдом, что когда-нибудь окажусь в дикой степи. Что сама прогоню своих хранителей, что откажусь от короны и поверю словам чужеземного колдуна.

— Но вы ведь правда верите? — Шут и сам не понял, отчего вдруг так разволновался.

— Правда, — ответила Элея. — Правда, Патрик.

— И вы не жалеете о своем решении? Не хотите, чтобы колдун снял с вас обязательство? — да, ему было очень важно услышать именно это…

— Нет. Нет, друг мой. Я не жалею. И не хочу.

Вспоминая, этот разговор, Шут думал о непредсказуемых поворотах жизни. Наверное, стоило уже привыкнуть к чудачествам судьбы, которая так любила устраивать ему сюрпризы — и счастливые, и каких врагу не пожелаешь. А нынешний был таков, что Шут еще сам не понимал, чего теперь ждать. Впрочем, интуиция настойчиво подсказывала ему — переживать и волноваться никакого резону нет. Скорее уж наоборот стоило всецело довериться воле высших сил… Но одного он никак не понимал — зачем богам понадобилось впутывать в это Элею? Сам-то он, ясное дело, только того и желал — встретить человека, подобного Кайзе и упросить его о помощи. Но что за диковинная связь повела за ним и принцессу? Что такого сказал ей шаман?

Впрочем, это было уже не важно. Главное он понял — никакого права не имеют господа хранители решать за свою принцессу и осуществлять задуманное. Так что Шут незамедлительно отправился искать уважаемого сэра Дорвела, которому надлежало скорейшим образом объяснить, почему он не имеет права вмешиваться в выбор наследницы. Почему не нужно силой возвращать ее на корабль и уж тем более пытаться как-либо причинить вред шаману. Последнее было вдвойне дуростью, потому что Кайза уже наверняка почувствовал намерения своих «гостей» и был вполне готов к любым сюрпризам.

Далеко рыцари не ушли. Стадо баранов паслось за вторым по счету перевалом. Рядом с животными Шут увидел и хранителей. Они не спешили устраивать бойню, вероятно, никому не хотелось пачкать в овечьей крови свои благородные руки и белые плащи, которые, впрочем, давно стали того же цвета, что и манжеты на Шутовой рубахе.

Его заметили сразу. Насторожились. Шут почувствовал эту отчужденность и неприязнь как легкую тяжесть под затылком, но, сказать по правде, он и сам не особенно пытался натянуть маску любезности. Сначала он хотел отозвать сэра Дорвела в сторонку и тихо убедить его не делать глупостей, но потом отказался от этой мысли. Чутье подсказало, что это будет лишь бессмысленной тратой времени.

Поэтому он даже витиеватых предисловий сплетать не стал. Взял да и сказал прямо:

— Вы не имеете права этого делать.

Почти все рыцари уставились на Шута, как на полного идиота: они и не поняли, о чем тот толкует. Но сэр Дорвел понял. Он вспыхнул лицом, краска залила даже слегка оттопыренные веснушчатые уши хранителя.

«Все-таки благородство трудно в себе давить», — пожалел его Шут.

Между тем суть разговора прояснилась и для некоторых других стражей. Они запереглядывались, недоумевая, откуда этому подозрительному господину Патрику стал известен их тайный план.

Первым решил выступить тот самый сэр Нурс, который уже давно мучился от желания натыкать принцессиного выскочку во все его недостатки. Главным из которых, разумеется, было отсутствие титула…

— Вы бы, господин шут, не лезли не в свое дело, — едко произнес он, радуясь, что наконец сумеет реализовать давнее хотение. — Вы здесь вообще никто и права голоса не имеете!

«Не иначе, как младший сын или вовсе бастард, — с тоской подумал Шут. — А то откуда бы еще такая потребность на ком-то отыграться… Ну хоть на ком-нибудь, кто слабей и ниже по положению»

— Пусть я и никто, — спокойно ответил он Нурсу, — но право голоса у меня есть. Вы можете, конечно, связать меня вместе с Ее Высочеством и тоже навьючить на лошадку… или вовсе оставить здесь на поживу недобитому колдуну… Можете. Силы у вас хватит. А вот совести? — Шут обернулся к сэру Дорвелу и продолжал, уже глядя ему в глаза: — Я имею право слова. И вы отнимете у меня эту привилегию, только лишив способности говорить, — ему ужасно не хотелось пользоваться подарком Давиана, но это был как раз тот случай, ради которого королевский знак и хранился в кармане у Шута. Он достал его неуловимо и бесстрашно протянул на ладони командиру хранителей.

— Ба… — выдохнул рыцарь со сложнозапоминаемым длинным именем и почти таким же длинным носом.

— Светлые боги! — подхватили еще несколько человек.

А сэр Дорвел просто стоял и, стиснув губы, смотрел на золотой кругляш в руке у Шута. Долго смотрел. Уже все рыцари исчерпали свои изумленные возгласы, а этот немолодой умный человек сражался со своими какими-то внутренними демонами, без эмоций и взмахов руками принимал единственно верное решение…

— Почему вы против? — спросил он наконец, подняв на Шута полные грусти глаза.

— Потому что о н а этого не желает, — без колебаний ответил тот. — Потому что она никогда вам этого не простит. Потому что это сломает что-то очень важное в ее судьбе, — удивленные и скептические взгляды хранителей обжигали как холодный злой ветер. — Это правда! — сердито воскликнул Шут. — Не спрашивайте меня, откуда я знаю! Просто знаю… — сдвинув брови к самой переносице, он рывком убрал королевский знак обратно за пазуху, во внутренний карман куртки. Все равно все уже поняли, с чем имеют дело. И никому уже не надо было говорить, что вот он, Руальдов дурак, шут, игрушка для господ, имеет право не только говорить, но и решать за всех, включая даже горделивого лорда Этена. — В общем, я против, — просто закончил он и выразительно обвел взглядом собравшихся. Чуть поодаль вдруг испуганно принялся блеять баран, резкий порыв ветра захлопал плащами хранителей. Шут прикрыл глаза, чтобы их не засыпало песком, а сам подумал, что вот сейчас его очень просто будет повалить наземь и скрутить. И поминай потом как звали, дескать, был такой господин Патрик… А Элее скажут, что, мол, сгинул где-то блаженный. Мало ли куда забрел сдуру…

Но нет… ветер пронесся мимо, пыль опала, а сэр Дорвел с глубоким вздохом промолвил:

— Ваша правда. Мы не вольны противиться тому, кто говорит именем короля. Такой поступок будет верхом бесчестия. И даже если об этом не узнает никто, кроме стоящих здесь… какие из нас после этого стражи короны?.. Я… — он сокрушенно качнул головой, — я искренне надеюсь, вы не ошибаетесь, господин Патрик. Дай-то боги, чтобы было именно так…

Кайза вернулся, как и обещал — к ночи следующего дня. Усталый, пыльный и сердитый. Спрыгнул с коня, снял с него седло и, не замечая никого вокруг, ушел в свой тэн. Только на миг остановился у порога и бросил сэру Дорвелу, который взволнованно ждал хоть слова:

— Что обещал — сделал. Теперь ваш черед. Утром чтоб я вас тут не видел.

Шут направился следом, надеясь все-таки узнать, как оно там, на берегу. Но шаман с порога замахал на него руками:

— После, после расскажу! Давай-ка, лучше, сходи за водой. Котелок — вон стоит. Да не спеши особо… мне тут с твоей принцессой перемолвиться надо.

Шут кивнул, подхватил закопченную посудину и двинулся в ту сторону, откуда еле слышно доносилось журчание. Он шел, раздвигая высокие травы, и смотрел на звезды, что уже успели густо усеять темно-синее небо. Запах земли и сухих стеблей наполнял воздух. В шелесте ветра и перезвоне ручейковых струй звездная ночь опускалась на степь. Заслушавшись этой музыки сумерек, Шут неожиданно понял, что потаенная боль отступила, спряталась куда-то подальше, освободив место для простых человеческих радостей. Он глубоко вдохнул и вдруг, не сдержав внезапно накатившего мальчишечьего восторга, побежал по степи, раскинув руки, запрокинув голову.

— Э-ге-гей! — Шут взмахнул котелком, подбросив его высоко в небо, и с легкостью поймал, а потом травы расступились, и он выскочил к ручью. Шут опустился на колени и прикоснулся губами к воде. Она показалась ему удивительно сладкой, хотя от торопливого глотка зубы свело холодом, а щеки мгновенно заледенели.

— Ух! — пробормотал он, отирая мокрое лицо. — Хорошо!

Шут не спеша набрал воды, а потом еще какое-то время сидел у ручья, позволяя чистому перезвону омыть усталый ум, прогнать все мысли.

Когда он вернулся и нырнул в теплое нутро Кайзиного шатра, то с удивлением увидел, что Элея смеется. Хозяин жилища, видно, только окончил рассказывать какую-то забавную историю.

— Где тебя бесы носили, — спросил он Шута. — Давай сюда, — шаман забрал у него котелок и подмигнул. — Как ты насчет ужина, а Зумана?

— Совсем не прочь, — улыбнулся Шут.

23

Утро выдалось особенным.

Проснувшись, Шут не испытал привычной тоски при мысли о новом дне. И это было так странно и неожиданно, что какое-то время он просто слушал свои ощущения, не спеша открывать глаза и покидать нагретую постель. Одеяло, в которое Шут закутался с головой, было грубым и немного колким, но зато и теплым на удивление. Уткнувшись носом в колечки шерсти, он невольно вспомнил Нар и ее чудесный подарок…

«У них с Кайзой много общего, — подумал Шут, — но все же они разные… Нар всегда пыталась доказать всем, какая она сильная, а Кайзе это как будто и не нужно»

Сила шамана была совсем иная — спокойная, твердая, словно в мускулах дикого хищника, который, даже сидя неподвижно, остается грозным зверем.

Шут с удовольствием потянулся и в следующий миг почувствовал крепкий веселый тычок под ребра:

— А, Зумана! Да ты не спишь! — Шут распахнул глаза и уставился на Кайзу, который давно проснулся и сидел рядом, как обычно скрестив ноги, и хитро усмехаясь. Он наконец смыл с лица темные узоры, которые носил все эти дни, и впрямь оказавшись совсем молодым. Шут с интересом разглядывал не особенно красивые, но такие выразительные черты его лица.

Такие… родные?

«Как будто мы знаем друг друга уже много лет!» — удивленно подумал он и, скатившись на пол, ловко распрямился. Было раннее утро, Элея наверняка еще спала… Зябко поводя плечами, он натянул куртку и заглянул в пустой котелок:

— Кушать хочется… — Шут задумчиво покрутил посудину и перевел взгляд на шамана. — Кайза… а что же дальше? Ты так ничего и не объяснишь нам?

— А ты сам-то еще не догадался? — шаман продолжал весело щурить лукавые глаза.

Шут поколебался немного, ибо ответ у него был только один, но он очень боялся ошибиться.

— Ты… ты, наверное, будешь учить меня. Да?

— Ну вот, — довольно хмыкнул Кайза, — а то я уж засомневался, что ты умен… Впрочем, нет, не учить… просто помогу тебе лучше узнать себя. Этого достаточно. Истинное знание скрыто только в нас самих. А я вижу в тебе большую Силу и удивительную для твоих лет неспособность ею пользоваться.

— Ну да, — улыбнулся Шут чуть виновато, — я знаю, маг из меня… словом, не очень… А Сила так нужна мне сейчас… — он понимал, что следует все рассказать Кайзе, но совершенно не представлял как. Поэтому лишь качнул головой и вздохнул.

— Не печалься, Зумана, — шаман ободряюще похлопал его по плечу. — Может великим магом ты и не станешь, но и беспомощность твоя не продлится долго.

— Кайза… ты как будто знал, что я приду… — вспомнил Шут их первый разговор.

— Конечно, знал, — Кайза посмотрел на него так, словно это было очевидно. — Знал всегда. Мой дед до меня был шаманом этого становища, он научил меня всему, он же дал мне посвящение. Вот тогда я и увидел нашу с тобой встречу. Правда, я все-таки думал, ты будешь немного… — Кайза прищурил свой темный глаз, подыскивая нужное слово, — немного более воином.

Шут вздохнул.

— Да уж, наверное ты сильно разочаровался… А все-таки это очень странно… И Ваэлья, моя наставница с Белых Островов говорила то же самое… — Шут удрученно смотрел на шамана. — Она тоже видела меня в своих вещих снах прежде, чем мы встретились наяву. Но я не понимаю, Кайза! Почему? Что ли все маги так узнают друг о друге? Или это во мне есть какая-то особенность?

— Твое предназначение, Зумана.

— Предназначение? — у Шута странно екнуло внутри. — О чем ты? Какое предназначение?

— Я не знаю, — ответил Кайза. — Мне ведомо лишь то, что оно есть. И это очень сильное предназначение. Из тех, которые меняют многие судьбы.

— Н-но… но… Я же всего-навсего паяц из бродячего балагана!

— Ну да… я ведь тебе сказал, что тоже ждал воина… Но на самом деле это лишь привычка думать одинаково. Ведь никто не обещал, будто предназначенный маг непременно обязан быть таким, как эти ваши рыцари. Возможно, твое предназначение таково, что воплотить его под силу только маленькому придворному шуту, беззубому, как лягушка, — Кайза подмигнул ему, но сам Шут лишь плечами пожал — он все равно не в силах был представить, что какие-то там предназначения и пророчества могут иметь к нему отношение. Применимо к себе думать о великих деяниях никак не получалось. Ну не находил он в себе героизма ни на пол пальца, знал это прекрасно и даже не особенно расстраивался на этот счет.

Вспомнив свои странные сны, Шут осмелился еще на один вопрос:

— А ведь ты звал меня, да?

— Звал.

— Кайза… а тебе-то зачем это нужно? — не выдержав, спросил Шут. — И… зачем тебе Элея?

— Ей я уже сказал самое главное, а ты позже поймешь, — Кайза вручил ему давешний котелок и хлопнул по спине, выпроваживая из шатра. — Дорогу к ручью не забыл?

— Отправимся в путь на новое утро, — сказал шаман за завтраком, который, как и ужин, состоял из вяленого мяса и каких-то сушеных корешков, довольно приятных, впрочем, на вкус. — Как солнце встанет, двинемся к югу. Здесь оставаться больше нет смысла. Твои люди, принцесса, все равно ослушаются, я уверен. Попробуют следовать за тобой.

Элея кивнула. Да и Шут считал так же. Хранители покинули становище, но как знать — далеко ли они ушли… Стражи унесли с собой короткое письменное заверение принцессы в ее отречении и длинное личное послание королю. Шут не знал, какие слова в нем написаны, однако догадывался, что Элея как могла постаралась утешить отца и ободрить надеждой. На корабле было несколько почтовых птиц — уже через пару недель Давиану предстояло узнать, к чему привело это безумное путешествие…

— А что там, на юге? — спросила она.

— Земля Силы. Земля, где шаманы нашего народа получают посвящение.

— Далеко ли это? Без лошадей нам непросто будет добраться…

Кайза усмехнулся.

— Отчего же без лошадей? Будут лошади.

— Но откуда? — Шут с интересом уставился на шамана.

— Я призову их, — ответил тот и плеснул себе в чашку душистого отвара из местных трав.

— Призовешь? Как это?

— Эта степь слушает меня, Зумана. Я — ее хранитель и имею силу над ней. Если я попрошу — лошади придут ко мне сами.

— О… — только и смог вымолвить Шут. Все это было так интересно!

После завтрака Кайза начал неторопливо, но уверенно собираться в дорогу. Когда Элея удалилась к ручью, чтобы привести себя в порядок и немного побыть наедине, шаман отложил в сторону какой-то хитрый предмет навроде силка и подошел к Шуту.

— Зумана?

— Что? — Шут к этому моменту успел достать свои самодельные мячики из чулок, набитых зерном, и вдохновенно подбрасывал их, шлифуя узор полета. Он улыбнулся шаману, надеясь, что тому понравится представление, но Кайза смотрел пристально и серьезно.

— Я знаю, почему ты здесь, — сказал он. — Но не знаю — зачем? Зачем ты пришел в эти земли, маленький белый маг? Не пора ли все рассказать?

Шут поймал мячики. Он открыл рот, закрыл, покусал губы и снова попытался сказать, будто еще не готов об этом говорить и вообще… Но только понял вдруг, что больше не испытывает той нестерпимой боли, приходившей всякий раз, когда он не говорить — лишь подумать пытался о Нар и ее сыне… Понял, что ему отчего-то даже хочется рассказать все этому человеку, который так свободно мог перекраивать чужие судьбы.

— Я был насмешником… любимчиком у короля Закатного Края, — начал Шут тихо, — и думал, моя жизнь всегда будет состоять из прибауток для Его Величества и званых ужинов, на которых надо господ развлекать… — он повел свой рассказ с того самого дня, когда узнал, что Руальд стал жертвой чужеземного колдовства. Коротко, стараясь не вдаваться ни в детали, ни в свои эмоции, поведал о Нар. О том, как впервые осознал свой Дар, о бесконечных попытках разглядеть сущность чар, помутивших разум короля, и снять их… А после — о том, как осуществил задуманное, и что это повергло за собой. Когда же в своем повествовании Шут добрался до встречи с магами, то вновь, как всегда, испытал неконтролируемый страх, наполняющий нутро тяжестью и жаром.

Кайза слушал с интересом, который был легко читаем на смуглом живом лице шамана, но когда речь зашла о том последнем ударе, взгляд дергита вдруг стал острым, а тело приняло такую позу, словно бы опасность уже прокралась в эти степи следом за Шутом.

— Вот, значит, почему ты так скверно выглядишь, — сказал шаман, будто по-новой вглядываясь в его лицо.

— Так уж скверно? — безнадежно спросил Шут, которому казалось, что за минувший месяц он успел немного вернуть себе подобающий вид.

Кайза усмехнулся.

— Не переживай, Зумана, это самая меньшая из твоих проблем. Мясо нарастет, а вот враги никуда не денутся. Ну-ка покажи мне свой оберег.

Шут удивился, откуда шаман узнал про подарок Ваэльи, но ничего не сказал. Запустил руку под куртку и достал деревянный шарик.

— Извини, мне не велено его снимать. Придется тебе смотреть прямо так.

— Ничего, — хмыкнул шаман, — я и сам бы не взял его в руки, — он обогнул костер и встал у Шута за плечом, рассматривая оберег. А потом осторожно протянул над ним ладонь, словно ощупал невидимыми пальцами. — Он очень хороший, очень… добрый. Это колдовство хранит тебя от всяких лихих случайностей, особенно в пути. И всех, кто рядом с тобой… — Кайза положил руку Шуту на плечо и развернул лицом к себе. — Но его силы недостаточно для того, чтобы оградить тебя от злобных мыслей того человека… Того, кто ударил тебя. У него больше власти над тобой, чем ты думаешь, потому что однажды он уже познал твой разум и подчинил его себе.

У Шута нехорошо заколотилось сердце. Шаман говорил страшные вещи.

— Но… но ведь здесь он… они… все равно не будут искать меня. Эти земли далеко от Закатного Края!

— Глупый Зумана, — Кайза сердито фыркнул и отпустил Шута. — В самом деле веришь, будто расстояние что-то значит? Даже наши дети не бывают так наивны. Эх ты… подарок судьбы… Что мне делать с тобой? Да еще эта мертвая колдунья! Вина изгрызла твою душу, отнимает у тебя слишком много сил! — шаман качнул головой в смятении. — А ну-ка поди сюда, — он снова привлек Шута к себе, крепко взял за запястья да посмотрел на него так, что тот даже испугался. Испугался, ибо темные глаза шамана, распахнувшиеся на весь мир, казалось вот-вот поглотят его самого целиком без остатка. Были эти глаза столь бездонны и так горели, что Шут невольно сжался, пытаясь уйти от их огня. — Тихо, шальной! Стой ты смирно… Ах, вижу… Вижу! Проклятые бесы! Не-ет, не иметь им власти над тобой!

Когда Кайза резко отпустил Шута, тот, покачнувшись, едва устоял на ногах. Сердце у него колотилось, на лбу выступили капли пота.

— Что? — спросил он охрипшим голосом. — Что ты видишь?

Но Кайза лишь качнул головой и забормотал что-то на своем шаманском языке, громко плюя в землю и делая руками такие движения, словно отталкивал кого-то прочь.

— Завтра, — бросил он Шуту через плечо. — Думал дождать до Земли Силы, но не буду, — и, не добавив больше ни слова, быстро направился в сторону степи.

До вечера шаман привел к палатке трех лошадей.

— Они дикие? — спросил Шут, разглядывая поджарые бока двух гнедых кобыл и жеребца с белым пятном на лбу. Эти бока едва ли знали, что такое подпруга и седло.

— Они свободные, — ответил ему Кайза. — И они согласны послужить нам.

24

Костер горел ярко, и в свете его Кайза казался демоном со старинных гравюр. Шаман ходил вокруг огня и, глухо ударяя в бубен колотушкой, хриплым грудным голосом пел такую странную песню, что у Шута в голове сами собой рождались диковинные образы.

Сам он сидел на разостланной по земле накидке из бараньих шкур. Элея же, притихшая и молчаливая, сразу удалилась в палатку, чтобы не мешать. Она наверняка уже спала — ночь давно опустилась на степь. Сборы были окончены, утром им предстояло покинуть это место. Шут пытался думать о предстоящем пути, о том, что как всегда не простился с близкими людьми, что Хирга остался на берегу… Но теперь все это было так далеко — гудение бубна и звяканье его медных бляшек не давали Шуту сосредоточиться ни на одной мысли. А ритм странной песни все нарастал, голос шамана звучал все надрывней, и мир вокруг плавился подобно воздуху над костром.

Внезапно Кайза взвыл громче прежнего и опрокинул Шута наземь, словно бы не видя ничего вокруг себя. Он со всей силы бил над ним в бубен и кричал неистово грудным хриплым голосом.

Громче и громче. И от этих ударов тело Шута, в котором будто ни одной кости не осталось, сотрясало крупными судорогами. И о ребра его билась, рвалась наружу та нестерпимая, невыносимая боль вины.

Думм!

Думм!

ДУММ!

На самой высокой ноте шаман отбросил свой бубен и, схватив Шута за отвороты куртки, распахнул ее, так что отлетели все пуговицы, с треском рванул на нем рубаху и вдруг полоснул прямо по груди острым кинжалом. Горячая кровь брызнула не белую ткань, на руки Кайзы. И сгусток боли, запертый под ребрами, словно бы устремился вон вместе с этой кровью.

— Мертвые — к мертвым! — крикнул шаман. — Отпусти ее! Освободи себя! — дикими глазами Шут смотрел в черную пустоту перед собой и не чувствовал ни боли, ни страха… только отчаянное желание снова стать легким… И когда в лице шамана он вдруг увидел знакомые черты маленькой колдуньи, то закричал, молясь чтоб она и в самом деле услышала:

— Нар! О, Нар!.. Прости меня! Прости! — и в этот миг ему почудилось, будто она голыми пальцами схватила этот сгусток боли и рванула прочь…

Шут закричал. Тело его изогнулось так, что казалось, хребет вот-вот переломится надвое. А потом разом все это кончилось.

Только тихий голос прошептал: «Смерти нет…»

Шут и сам не знал, сколько прошло времени, прежде, чем он немного пришел в себя и с трудом сел, скрестив ноги, провел рукой по окровавленной груди в лоскутах рубашки. Порез оказался не такой уж большой. И боли почти не было.

Как не было ее и внутри.

— Смерти нет… — прошептал Шут. Смысл последних слов Нар теперь открылся ему. И подобно горячей крови, подобно огню, омыл, очистил душу…

А Кайза между тем опять начал глухо бормотать. Несколько осколков было собрано, но еще не все.

Пока не все.

Поставив на огонь котелок, шаман что-то мешал в нем, плюя через плечо и делая резкие движения левой рукой.

— Пей, — через пару минут дергит протянул Шуту чашу, на треть заполненную густым, темным отваром. Шут, уже почти оклемавшийся, но пребывающий в блаженном состоянии бездумья, понюхал варево и скривился — даже по запаху стало ясно, что оно очень горькое. — Пей! — он сделал глоток и едва не поперхнулся — напиток оказался не просто горьким, то была самая настоящая кровь, нагретая и смешанная с чем-то жгучим. — Это тебе не вино! Разом надо. Ну!

Шут закрыл глаза, выдохнул и опрокинул чашу себе в рот. Зелье опалило его глотку и тут же пришло таким жаром, что он отчаянно сорвал с себя куртку. Дышать стало трудно, он едва мог набрать полную грудь воздуха, а голова почти сразу закружилась, и перед глазами все замерцало. Дрожащей рукой Шут поставил чашку наземь и тупо уставился в костер. Самым краем сознания он отметил, как Кайза наполнил ее вновь, на сей раз до краев и, не дрогнув ни единым мускулом на лице, выпил мерзкое варево.

«Боги… — думал Шут. — Это даже хуже, чем вино после колдовства…»

Еще какое-то время он старался понять, что с ним происходит, но в конце концов просто позволил неведомой силе, заключенной в напитке, унести прочь остатки мыслей. Шут сидел, уставясь на пламя, и медленно соскальзывал даже не в другое видение, а едва ли не в Запределье. Кайза снова пел, неистово вертясь вокруг себя, рокот его бубна делил мир пополам.

А потом Шут почувствовал, как сильные руки обхватили его поперек груди, это Кайза сел у него за спиной и крепко обнял, прижав к себе.

«Чего это он? — удивился Шут. — Я же не барышня какая…»

Но в следующий миг понял.

Единение.

Это была та самая удивительная магия, когда сознания двух наделенных Даром сливаются воедино. То, что ему предстояло сделать, он не смог бы сделать один…

Шут вздрогнул и зажмурился, вцепившись в шкуру под ногами. Нет, Сила Кайзы вовсе не походила на то, что делала Нар. В этой Силе была железная твердость, уверенность и неотвратимость. Шаман оказался гораздо, гораздо сильнее маленькой тайкурской колдуньи. Шуту стало совсем жарко и почему-то страшно, и сердце зашлось как у пойманного в силки зверя. Он дернулся, но Кайза держал крепко, не вырвешься. Только рана на груди отозвалась, наконец, резкой обжигающий болью. Шут выгнулся дугой, замотал головой отчаянно.

— Тихо, ты! Не противься! Не причиню я тебе зла, дурень. Откройся! Дай мне вести тебя, — но Шут не мог. Это ведь было все равно, что обнажиться, да только неприкрытой оказывалась сама душа. — Не противься! Смотри в костер! Смотри! Не отводи глаз! Ну же, Зумана, не бойся меня! Дай мне исцелить твою душу!

Шута колотило нестерпимо.

Должен… должен довериться…

Сделав над собой нечеловеческое усилие, он перевел взгляд на пламя и, теряя разум в его танце, с криком распахнул сознание… Жар от рук шамана слился с языками костра, и мир вспыхнул, и сам Шут обернулся огнем.

…А потом увидел каменные плиты древнего храма и длинные тени, отброшенные пятью фигурами… Пятясь, Шут в ужасе уставился на них. Ему хотелось уползти, провалиться сквозь землю, обернуться ветром, чтобы унестись прочь.

«Я умру… — подумал он, а мир вокруг мерцал и вздрагивал в такт его неровному дыханию. — Я снова умру… Нет!»

Но что-то изменилось. Изменилось в нем самом. Теперь Шут чувствовал не только страх, но и ярость, безграничную отчаянную ярость.

И нестерпимое желание оборвать связь с этой болью, с этим увечьем, уродующим его душу.

«Нет! — закричал он — Это прошлое! Это все уже кончилось!»

Ведь он ушел тогда. Обманул их всех. Упал в Запределье.

И не разбился, не исчез.

«Нет! Я не ваш! Я не ваш!»

И стало так.

Слезы облегчения сами собой брызнули из глаз, а в груди, раздирая ее на части, зародился отчаянный крик. И, не в силах сдерживать эту сокрушительную силу, Шут выпустил его на свободу… вслед за виной, вместе с болью.

Мир содрогнулся, и фигуры магов на глазах стали съеживаться, оседать, пока не превратились в зыбкие тени, да и те просочились сквозь камни.

А с ними ушел и страх.

Тяжело дыша, давясь последними всхлипами, Шут медленно распрямился. Его руки сами собой простерлись над каменными плитами, над всем этим местом и невидимая энергия заструилась в них через кончики пальцев, через ладони. Даже хлебный мякиш не впитывает молоко так верно, как сила наполняла Шута. Он и не догадывался, сколь много оставил здесь того, что составляло его истинную сущность. Что делало его Шутом.

А когда сила наполнила его до краев, Шут перестал чувствовать себя, свое тело, и даже мысли его вновь исчезли без остатка, растворились в жарком пламени…

Проснулся он, как обычно, от холода. Не вполне понимая, где находится, и весьма смутно помня события минувшей ночи, открыл глаза и обнаружил, что лежит на давешней подстилке из овечьих шкур, тесно прижавшись спиной к шаману, который тоже, по всему видно, порядком продрог. И было ему щемяще-грустно и очень, очень спокойно. Шут не знал, сном или явью считать все то, что случилось с ним. Но наверняка понимал одно — прежнего страха уже не будет. И этой плахи, этой проклятой ежеутренней плахи больше не будет… Кайза выполнил свое обещание — Шут снова стал цельным.

Шаман спал крепко, и на лице его застыло выражение, с каким возвращаются из боя. Шут смотрел на дергита и в тысячный раз задавался вопросом, отчего этот человек оказался так неравнодушен к судьбе какого-то бывшего придворного дурака? Отчего рядом с ним было так спокойно, словно бы они знали друг друга уже много лет? Откуда эта удивительная связь? Или подобные узы рождается между всеми, кто наделен Даром?

Он тихонько выбрался из из-под теплого одеяла, которым они оказались заботливо укрыты, и подошел к костру, чтобы раздуть угли и согреться наконец. Но тот, как выяснилось, прогорел до черной золы, а возиться с огнивом и соломой Шуту не хотелось.

Дрожа, он поспешил найти свою куртку и надеть ее. Чтобы хоть как-то разогнать холод Шут по старой привычке легко опрокинулся на руки, пробежался на ладонях по вытоптанной земле становища, потом сделал несколько прыжков-переворотов, все ускоряя и ускоряя темп, прошелся колесом и, наконец, с разбегу закрутил лихое сальто с пируэтом. А потом еще одно, и еще, и еще! На корабле его потребность движения оставалась скована тесными стенами, но здесь, в степи, было так привольно, так чудесно! Лихо вскрикнув, он в очередной раз пружинисто метнул свое послушное тело вверх и в тот миг, когда перед глазами вспыхнуло ярким пламенем рассветное небо, осознание безграничной свободы заставило Шута во весь голос закричать от радости.

Часть третья

Новое имя

1

Элея еще раз проверила, прочно ли стоит котелок и вновь склонилась к костру, чтобы раздуть приникший огонь. Испачканной в копоти рукой осторожно убрала за ухо растрепавшуюся прядь и старательно подула на угли. А когда распрямилась, то не сдержала внезапно заигравшего внутри смеха.

Подумать только! Дочь короля Давиана возится с костром…

Она, улыбаясь, смотрела на воду в котелке и была благодарна богам даже за эту старую обитую в дорогах посудину.

Она была благодарна за все… За каждое мгновение этой новой жизни.

Бывшая наследница Белого трона еще никогда не чувствовала себя такой счастливой и такой свободной.

И когда чуть поодаль заколыхались седые травы, она закрыла лицо руками, чтобы показавшиеся в свете огня всадники не заметили совершенно глупой, радостной улыбки у нее на лице.

— Смотри, принцесса! Я ведь говорил тебе, что у нас будет свежее мясо на ужин! — Кайза подъехал первым и, не спускаясь со своего жеребчика, ловко бросил ей в руки еще теплую тушку небольшого кролика. Элея без труда поймала «ужин» и с усмешкой рассмотрела.

— Мелковат для великого охотника! — шутя поддразнила она шамана, но тот и не думал обижаться. Рассмеялся и спрыгнул наземь. Молодой, сильный как зверь, и такой же дикий, свободный… Дитя степи и ветра. На Белых Островах подобные мужчины встречались нечасто. Там в характерах преобладали сдержанность и хладнокровие.

— Ничего, справим похлебку с тсуром, тогда хватит! — Кайза забрал кролика обратно, чтобы привести его в надлежащий для варки вид, а Элея обернулась к шуту, который на своей гнедой кобыле чуть поотстал, но последние слова принцессы услышать успел и тоже негромко засмеялся.

В том, что этих двоих судьба накрепко связала вместе, Элея уже не сомневалась.

Как не сомневалась больше и в своем выборе.

Впрочем, она с самого начала полагала, что поступает правильно, и теперь каждый новый день лишь крепче убеждал ее в этом.

Элея всегда думала, что шаман — это такой страшный человек с зубами, натертыми черным угольным салом, со страшными лохматыми волосами во все стороны, с кровью на когтистых руках… Но Кайза ничуть не напоминал этот ужасный образ, что утвердился в ее воображении после визита в Тайкурдан. Он больше походил на охотника или воина, чем на колдуна. Высокие острые скулы, нос с горбинкой, смоляная грива буйных волос, точеное жилистое тело… Ох, и расхватали бы его девки в Тауре… кабы удостоились внимания. Когда Элея поняла, что этот человек станет наставником для Патрика, то удивилась до глубины души. Ей казалось, учителем должен быть седой старец, умудренный опытом, изведавший все и отдающий свои знания лишь потому, что сам уже близок к могиле. Ну, или хотя бы вроде Ваэльи. А тут этот стремительный, как ночная рысь, полный жизни, яркоглазый Кайза…Он скорей мог быть просто другом ее шуту или… братом. Иногда Элее казалось, шаман и в самом деле связан с Патриком узами родства — ничуть не похожие внешне, они имели меж собой удивительное внутреннее сходство. Даже не характерами, нет… и не складом мыслей. Что-то на уровне ощущений.

Когда в тот первый день их знакомства чужеземный колдун отвел ее в сторону от хранителей, Элея думала, он начнет говорить про богатый выкуп за наследницу. Или что-нибудь в этом роде. А вместо того услышала совсем другой вопрос.

— Этот человек с сияющими волосами, кто он тебе?

Вот так, без предисловий.

Элея растерялась. Сказать «никто» у нее язык не поворачивался. Назвать шутом, просто паяцем почему-то тоже казалось неправильным и даже обидным.

— Тот, кто дорог мне, — проронила она в конце концов, надеясь, что шаман не заметит, как лицо ее полыхнуло жаром.

— Дорог? — колдун сверкнул глазами. Ох, и черны же они были! Глаза демона… — Насколько дорог, снежная принцесса? — он пугал ее своим напором, внутренним огнем и этими дурацкими узорами из сажи на лице.

Элея не стерпела.

— По какому праву вы задаете мне подобные вопросы? Я не считаю их уместными в беседе с незнакомцем! — она и сама удивилась, как быстро вывел ее из себя этот человек.

Кайза чуть склонил голову набок, звякнув медяшками своего головного убора. Хитро прищурился. На острых скулах едва заметно дрогнули желваки.

— А это не простая беседа, — ответил неожиданно жестким голосом. — От нее зависит его судьба.

— Его?! — изумилась Элея.

— Его. Ты знаешь, что он наделен силой? — она кивнула, не видя смысла лгать. — Тогда тебе нужно знать и то, что он не просто колдун. В Диких землях таких, как он, зовут «ойроэн». «Предназначенный». У всякого есть предназначение, у тебя, у меня, даже у тех, кто в это не верит. Но иногда приходят особенные люди, чье предназначение дольше, чем их жизнь. Они несут с собой изменения. Нет, не думай что твой белый колдун — редкость. Ойроэн рождаются также часто, как хорошие певцы или одаренные мастера. Да только мало, кто из них доживает до своего предназначения. Слишком много сил стоит против. Этот дорогой тебе человек тоже ходит по краю. Его судьба — как ветер в степи. И уберечь твоего колдуна могут только крепкие узы. Только женщина. Ты.

— Я? — она испуганно отступила, во все глаза глядя на шамана. — Почему я?! — у Элеи даже не было слов, чтобы выразить свое недоумение. — Это насмешка? Не смейте шутить подобным образом!

Но Кайза смотрел без улыбки. Он был серьезен и суров, как сумеречный зимний день.

— Ты знаешь, принцесса, почему. Если тебе не достает смелости сказать это самой, то не делай хотя бы вид, что не понимаешь.

Элея закрыла лицо руками.

Две дороги. Две дороги — одна к солнцу, другая в шторм.

В дикую степь.

«О, Патрик! Милый мой… Я молила богов о том, быть с тобою вместе… Но так? Так?!»

Шаг в пропасть.

Ей было страшно. Так страшно, что хотелось заплакать. Заплакать и спрятаться за широкую спину отца. Оказаться в Брингалине. Настолько далеко от этого места, насколько возможно.

«Слабовольная дура! Трусиха! Кухаркина дочь!»

Она медленно опустила руки. Взглянула на степного колдуна твердо и решительно.

— Если вам все известно, зачем вы терзаете меня? Вы же знаете, что я не смогу ответить отказом при таких условиях. Патрик значит для меня слишком много…

— Как и ты для него.

Элея невесело усмехнулась. Она прекрасно знала, какого рода привязанность имеет к ней шут. Обычная преданность верного подданного, уходящая корнями к службе в Солнечном Чертоге.

— Почему именно три месяца, — спросила она. — Что изменится за это время? И что вы собираетесь делать с нами?

— Может и не три, — легко ответил шаман. — Почем мне знать. А с вами делать я ничего не буду. Вы мне не пленники. Твоему колдуну нужно заново себя собрать. Он сейчас — как груда черепков. А ты… и тебе пора сбросить старую кожу и выпустить свой огонь на свободу.

«Огонь? — в смятении думала Элея. — О чем он? О том чувстве, что переполняет мое сердце? Или о переменах в характере, которые так пугают отца и Совет?»

Но спрашивать она не стала. В конце концов, это было неважно.

2

Миновало уже три дня, как они покинули становище. На одну из лошадей Кайза навьючил едва ли не половину скарба из своего тэна. В том числе и легкую полотняную палатку, которую быстро и умело ставил всякий раз, как на степь опускались сумерки. Спать приходилось на толстом одеяле из шкур, не снимая одежды. Поначалу Элея подумала, что это будет невыносимо. Но после целого дня в седле, после горячего ужина, она всякий раз засыпала, едва только голова касалась уложенного вместо подушки походного мешка. Мужчинам приходилось хуже — они ночевали под открытым небом у костра. По утрам, когда Пат и Кайза вставали, их плащи, как и травы вокруг, были покрыты инеем…

Элея плохо ориентировалась в сторонах света, но ей казалось, они едут на северо-восток, в самую глубь Диких Княжеств. Кайза время от времени отставал и колдовал над следами, заговаривал их, чтобы стражи принцессы не нашли дороги за своей драгоценной пропажей.

В том, что хранители будут ее искать, Элея ничуть не сомневалась. Патрик был прав — как бы она ни гнала их, эти верные люди скорей предпочтут сгинуть в степях, чем явиться к Давиану без наследницы. Конечно, они уступили ей, что же им, бедным, оставалось? Но это ровным счетом ничего не значило.

— Завтра до Земли Силы дойдем, — сказал за ужином Кайза, и Элея увидела, как взволнованно блеснул глазами Патрик.

Патрик.

Был ли он в полной мере тем человеком, которого она знала раньше?

Шут ничего не рассказывал. А Ваэлья лишь обронила, что душа ее дорогого ученика расколота на множество кусочков, что он винит себя в смерти Нар и пропаже ребенка, и что лекарство этому — лишь время и его собственная воля.

Но после той ужасной ночи, когда Кайза со своим бубном разламывал на части привычный мир, что-то изменилось. Что-то изменилось, пока она, вцепившись руками в грубое одеяло из шерсти, испуганно таращилась в темноту степного шатра, пока вздрагивала, холодея, заслышав эти нечеловеческие крики. Когда она увидела его утром, покрытого разводами засохшей крови, то грешным делом подумала, что колдун убил шута, а теперь расправится и с ней самой. Но Пат был жив, конечно же. Напугал ее уже не в первый раз, а на самом деле просто спал, прижимаясь к широкой спине шамана.

«Мужчины… — подумала тогда Элея. — Даже одеяла взять не додумались»

Она укрыла их, а сама вернулась обратно в тэн и попробовала еще хоть немного вздремнуть, но вместо этого только лежала и с грустью думала, что теперь все будет иначе. Ее шут, ее милый дерзкий обманщик теперь едва ли захочет вновь надеть маску комедианта. Хранители на «Вилерне» смеялись его выдумкам, его как всегда удивительно талантливым пантомимам и розыгрышам, но только Элея видела и понимала, что эти шутки совсем иные, чем прежде. Как будто на самом их донышке оставался едва уловимый привкус горечи. В глазах шута больше не было той искренней детской радости, той искры жизни, которая воспламеняла все и всех, когда Патрик начинал куражится в Солнечном Чертоге.

Она понимала — тот хрупкий мальчик в бубенцах все-таки умер в лесу у Лебединого дворца.

А теперь, обретя наконец наставника, он уж верно пойдет совсем иной дорогой. Это будет путь мага, путь Силы, не имеющий ничего общего с летающими мячиками. После Кайзиного колдовства Патрик словно бы заново родился. И хотя его глаза опять засияли таким знакомым чистым светом, а движения и слова стали легкими, как в былые времена, Элея понимала — он уже другой.

К тому же рядом был Кайза. Не придворные Золотой и не хранители Брингалина, а шаман со взором полным огня. И вместо привычных замковых стен — вой ветра да степь без края. И потому Элея, даже если б очень захотела, не смогла бы видеть в своем старом знакомце просто шута…

Его чудесная улыбка словно бы стала мудрей, а в уголках глаз остались невидимые осколки пережитой боли. Он победил ее, покорил, но прошлое нельзя забыть — так или иначе оно все равно накладывает свой узор на полотно судьбы… чертит тонкими линиями на лице… Впрочем, Элея смотрела на этого нового Патрика даже с большим интересом, чем прежде. Сохранив свою детскую непосредственность и ясность, он обрел внутреннюю силу мужчины… Еще в доме Ваэльи, столкнувшись с этой силой впервые, Элея так растерялась, что полностью потеряла контроль над ситуацией. И почла за лучшее вовсе не общаться с шутом. Отгородиться от него толстой стеной. Глупо, конечно, и недостойно наследницы, но она совершенно не понимала, как себя вести с этим человеком, и чего ждать от дорого господина Патрика, который теперь сам определял свою судьбу, не полагаясь на мнения принцесс и королей…

Где-то вдали одиноко и жалобно закричала птица. А потом снова несколько минут тишину степи нарушало лишь сухое потрескивание костра и мурлыканье шута, который что-то негромко напевал себе под нос. Кажется, балладу о бессмертных воинах.

— Кайза, — спросил он чуть погодя, — а там мы надолго останемся? На Земле Силы? — о да, Элею этот вопрос тоже волновал. Несколько дней почти беспрерывной скачки заставили ее серьезно пересмотреть отношение к гонцам… Теперь она понимала, за что эти люди получали такое высокое жалование… Весь зад у наследницы превратился в один сплошной синяк, внутренние части бедер больно саднили от постоянного трения. А ведь прежде она считала себя хорошей наездницей. И даже наивно полагала, будто в полной мере обладает выносливостью своего народа…

Скачка выматывала ужасно. Иногда, гордая и обычно такая терпеливая, принцесса готова была расплакаться и унизительно просить о привале, лишь бы прекратить это испытание. Но на ее счастье всякий раз Кайза и сам догадывался, что пора дать передышку и людям, и лошадям.

На вопрос Патрика шаман только плечом повел.

— Уж как сложится… — он поворошил угли и, выкатив один длинным прутиком, взял его голой рукой, чтобы прикурить свою длинную кривую трубку. — Тебе, Зумана, чем дольше, тем лучше. Да только предчувствия у меня нехорошие… — Кайза говорил спокойно, но у Элеи все сразу похолодело внутри. Эти дурные предчувствия, мрачные сны… В Диких землях они отступили, словно бы поутихли. Неужели беда только затаилась? Неужели она вернется? Элея с мольбой поймала взгляд шамана, надеясь услышать, что это не так. Но Кайза лишь качнул головой, не имея для нее ответа.

Шут нахмурился.

— Патрик? — спросила его Элея. — У тебя тоже скверные ощущения?

— Нет, Ваше Высочество, — он казался удрученным. — Даже кошмаров больше не вижу.

Кайза выпустил в небо тонкую длинную струйку дыма.

— Ты под моей защитой сейчас, — сказал он. — Тебе сил набраться нужно, вот я и закрыл тебя от всего. Не пугайся, после посвящения ты снова обретешь свое видение в полной мере, — шаман поднялся с земли. — Ну, хватит разговоров. Спать будем.

3

Земля Силы отличалась от остальных, ставших уже привычными, степных пейзажей. В этом месте высились темные каменистые скалы, у подножия которых разверзся овраг, поросший хоть и невысокими, а все же деревьями, столь редкими для этих краев. Овраг был достаточно велик, чтобы там поместилась целая деревня, но обычные люди обходили Землю Силы стороной. Кайза сказал, что приходить сюда можно только с шаманом. Иначе духи ум помрачат. Или вовсе заберут душу.

Спустившись на самое дно оврага, они нашли там каменную хижину с настоящим очагом у стены и даже небольшим запасом дров. Она стояла почти у самого русла тонкого ручейка, бегущего меж замшелых холодных валунов.

— Это священный источник, — сразу пояснил Кайза. — Будьте почтительны к нему, и он дарует вам освобождение от любых болезней. Люди моего народа омываются в его воде, когда ищут исцеления или очищения. Источник — сердце этой земли. Он рождается вон там, под скалой в пещере. Завтра мы пойдем туда вместе. А сегодня я один принесу подношение Земле Силы и попрошу ее принять нас с добром, — с этими словами Кайза оставил их расседлывать лошадей, а сам ушел к пещере, и вскоре Элея услышала оттуда его хриплый голос, выводящий протяжную, как степной ветер песню.

Патрик, между тем, уже успел растопить очаг, смешно измарав в золе не только руки, но и лицо. Хижина была совсем маленькая, по семь шагов вдоль стен, и тепло очень быстро стало наполнять ее.

— Славное жилье, — обрадовано сказал шут, — щелей почти нет, на совесть делали. И лежак от пола поднят, хорошо вам на нем будет, ни один сквозняк не достанет. Только полог натянем. Да и мы с Кайзой отоспимся наконец. А то под небом-то открытым сладко не поспишь, степные ветродуи — та еще колыбельная… — он полюбовался на огонь и, подхватив котелок, направился к двери. — Пойду за водой, горячего хочется — аж сил нет!

Оставшись в домишке одна, Элея устало присела на широкий — втроем спать можно — топчан и задумалась. Мир вокруг нее слишком изменился, чтобы она сама могла оставаться прежней. Новая жизнь требовала иных правил и иных приличий. В этой жизни у нее не было ни слуг, ни охраны, ни титула, ни нарядов. И чем дальше, тем нелепей казалось ей играть роль принцессы рядом со своими спутниками. Разве имела она право претендовать на большее, чем они? Спать в тепле, когда им доставалось лишь то самое небо, которое помянул Пат… благосклонно принимать готовую пищу… готовую постель… Ну да, она поддерживала костер, когда Кайза с Патриком куда-то отлучались, но при этом словно бы одолжение делала.

«Посмотри на себя, Ваше Высочество… Твоя одежда в песке, твои волосы спутаны ветром, а кожа покрыта пылью и потом. Когда ты в последний раз мылась? Когда надевала ночную сорочку? Доставала духи?..»

Все в прошлом… Теперь она мечтала лишь о том, чтобы подольше не залазить в седло, да хоть раз поспать в настоящей теплой постели… И поесть досыта. Скроенные по фигуре охотничьи штаны уже несколько дней приходилось подвязывать платком, чтобы не свалились.

Ваэлья была тысячу раз права, когда говорила, что этот путь не покажется ее воспитаннице легким…

Отбросив мысли о том, чтоб прилечь и забыться, Элея решительно встала и направилась к сваленным у порога в кучу вещам. В хижине было темно: крохотное оконце, прорубленное под потолком, смотрело в темное, почти ночное небо. Огонь же только начал разгораться. В его свете она достала всю посуду и выставила на стол. Одеяла отнесла к топчану, а в углу нашла тощую метелку и принялась сметать сор — плотно утоптанный земляной пол был покрыт обрывками коры, сухими листьями и звериным пометом. Это вовсе не соответствовало ее пониманию домашнего уюта. Когда дверь вновь отворилась, Элея услышала изумленный возглас. Шут застыл на пороге с котелком в одной руке и охапкой сучьев в другой. Озаренный огненными сполохами, он смотрел на нее так, словно вместо принцессы увидел вдруг степного духа.

— Ваше Высочество! Вы чего?! — он свалил сучья у очага и, брякнув котелок на стол, стремительно подошел к Элее. — Что вы делаете? Зачем? Мне бы сказали!

Она огорченно посмотрела на него. Он не понимал…

— Патрик, я больше не наследница. Или ты забыл? В этой степи все равны… Я не желаю больше быть вам обузой. И не буду. Не для этого я здесь.

Недоумение на лице у Шута было совершенно неподдельным.

— А для чего же? — спросил он напрямую.

— Быть может, для того, чтобы научиться быть не только принцессой, — ей казалось, эти слова прозвучат весомо, однако Пат все равно хмурился и смотрел неодобрительно. Идея не пришлась ему по вкусу. Но прежде чем, шут начал перечить, Элея сердито оборвала разговор: — Довольно! Я так устала спорить… Неужели ты не видишь этого? Не понимаешь? — он жалобно захлопал глазами. — Все только тем и заняты, что учат меня, как вести себя, как говорить, жить, дышать! Я больше не наследница! Позволь мне самой решать, что я должна делать и чего не должна!

Чем дольше она говорила, тем сильней вытягивалось его лицо, пока, наконец, Элее не стало стыдно за свою горячность и несдержанность. Уж кто-кто, а Патрик меньше всего был виноват в том, что душа ее по-прежнему оставалась скована правилами приличий и предписаниями этикета.

— Ну ладно… — пробормотал он, отводя глаза. — Делайте, что хотите.

— Пат! — Элея не дала ему отвернуться, схватила за рукав. — Постой! Не сердись на меня… Прошу… Лучше покажи в следующий раз, как огонь разводить. В моих покоях это всегда делали слуги… И позволь мне узнать, как ты определяешь готовность мяса…

В эту ночь она спала особенно крепко, потому что наконец не мерзла и не поджимала ноги, отчаянно пытаясь согреться. Лежанка в степной хижине показалась ей самой настоящей периной.

Зима, которую они оставили на Белых Островах, незаметно пришла и в Дикие земли. Каждый день теперь был холодней предыдущего. И, одиноко вертясь с боку на бок в Кайзиной палатке, Элея не могла не думать, что любимый мужчина — вот он, рядом, только руку протяни. Как тепло было бы им вместе… Впрочем, даже в хорошо протопленном доме степных шаманов она думала о том же самом.

Наутро, когда зябко кутаясь в плащ, Элея вышла из хижины, она не узнала привычной степи.

Выпал снег.

Обхватив себя руками, Элея смотрела на убеленную равнину, простертую до самого горизонта и чувствовала, как на глаза наворачиваются слезы — еще никогда ей не доводилось видеть картины столь величественной и спокойной. Казалось, мир в этом месте остановился, замер вне времени и вне действия… Только маленькие снежные вихри закручивались по земле, да высоко в небе с печальным криком пролетела птица.

«Если боги и в самом деле сходят на землю, — подумала Элея, — то, наверное, именно в таком вот месте…» — смахнув влагу с ресниц, она огляделась в поисках своих спутников. И почти сразу заметила две цепочки пеших следов, уходящих к расщелине у изножья скалы. К дивному ключу, о котором толковал Кайза. Несколько мгновений Элея колебалась, а потом вздохнула и решительно направилась в том же направлении.

В конце концов, разве она не имела право тоже увидеть этот святой источник? И если уж не искупаться в нем, так хоть умыть лицо чудодейственной водой.

Дорога до ущелья была не особенно длинной, а ветер стих, и идти стало легко, даже приятно. Тропа вилась вдоль ручья, подернутого первым тонким льдом и запорошенного снегом. Время от времени Элея останавливалась, чтобы полюбоваться на сизые горы вдали, на покрытую белым кружевом веточку низкорослого дерева, на хрупкий заиндевелый листок, торчащий из сугроба.

В одном месте Элея задержалась чуть дольше… Накануне вечером Кайза рассказывал об этой диковинной расщелине меж камней. Дергиты называли ее Чревом Матери и верили, что она способна помочь тем, кто желает, но не может обрести дитя… По местному преданию следовало завязать на ветвях растущего рядом дерева полоску ткани от своей одежды — тогда духи увидят, кому нужно помогать.

Приблизившись к расщелине, Элея на всякий случай огляделась по сторонам — ей очень не хотелось попасться на глаза своим спутникам — а потом быстро вынула из-за пояса небольшой кинжал и отпорола от плаща тонкую полоску. Она привязала ее к одной из ветвей, ужасно смущаясь самой себя, но в то же время испытывая непреодолимое желание еще и сказать что-нибудь. Губы сами собой зашептали слова, на которые прежде Элея не осмелилась бы никогда… Вот только в этой степи даже самые несбыточные грезы казались осуществимыми.

Весь остальной путь она проделала быстрым решительным шагом, будто и не останавливалась. Однако чем ближе подходила к пещере, тем сильней испытывала неуверенность, что поступает правильно. Звать ее не звали, и кто знает, что делают там эти два колдуна… Может, Кайза опять совершает какой-нибудь обряд, и посторонним на это смотреть не должно…

И все-таки любопытство было сильней. А может и не любопытство даже, а острое желание быть рядом с кем-то в этом безлюдном месте…

Разумеется, таиться и подглядывать Элея не собиралась, но и смутить Кайзу с Патриком в самый неподходящий момент ей хотелось меньше всего. Поэтому она подошла тихонько, готовая в любой момент развернуться и уйти. Да только шаман непрошеную гостью заметил тотчас. Сам он сидел посреди пещеры на обломке небольшого древесного комля, шут стоял перед ним в одних штанах и с обреченным видом стаскивал сапоги.

— А вот и наша принцесса проснулась! — весело сказал Кайза и подмигнул Элее. — Ну заходи, чего встала. Мы тут твоего колдуна долечивать будем. Он теперь цельный, но хрупкий, как лед на ручье. Нужно наполнить его силой. Силой этой земли, этой воды и воздуха.

— Ну да, только огня не хватает, — хмыкнул Шут, отбрасывая второй сапог и развязывая тесемки штанов. Элея смущенно отвела глаза.

— Огнем буду я, — ответил Кайза, вставая со своей коряги. — Хватит языком болтать, полезай в воду.

Целебный ключ брал свое начало в тонкой щели меж камней на высоте трех локтей от земли. Каким-то чудом он еще не замерз и, сбегая вниз, наполнял широкую чашу, образованную скальной породой. Была эта чаша достаточно велика, чтобы сидя на корточках, по грудь оказаться в воде. Патрик смотрел на нее без особого восторга.

— Полезай! — снова велел ему шаман. — Нечего копытами перебирать.

Элея искоса поглядывала на Патрика, даже теперь успевая любоваться его телом со спины. Он все еще был худ, но эта худоба не шла ни в какое сравнение с тем, что предстало ее глазам в тот страшный день, когда она увидела шута в доме Ваэльи. Тогда он больше походил на мертвеца, а теперь под кожей его, как и прежде, красиво перекатывались точеные мышцы акробата.

С громким вздохом Пат переступил край чаши и огласил пещеру звучным подвывом.

— Давай-давай, — Кайза подошел к нему, и едва шут опустил в чашу вторую ногу, ухватил его за плечи и окунул в ледяную купель с головой. Когда тот с сердитым воплем, разбрызгивая вокруг себя воду, точно лохматый пес, попробовал высунуться, Кайза спокойно велел ему уняться и сидеть смирно.

— Да я же околею тут! — воскликнул бедный Патрик, мокрый, дрожащий и разом посиневший от холода. Элея делала вид, что смотрит в другую сторону, а сама незаметно наблюдала за этим забавным представлением.

— Не успеешь. Садись на колени, я сказал! — шаман взял лежащий рядом черпак и, набрав в него воды, медленно принялся лить шуту на голову, бормоча что-то. Сначала голос Кайзы был едва слышен, но постепенно сила его нарастала, подобно приближающимся раскатам грома. И каждый новый черпак выливался быстрей и быстрей, пока, наконец, громко вскрикнув, Кайза с размаху не опрокинул на своего ученика последний каскад воды. Студеная плюха заставила шута распахнуть зажмуренные глаза и глубоко вдохнуть. Так глубоко, словно бы в первый раз. Он запрокинул голову и замер, только капли воды стекали по лицу, по плечам, но казалось Пат не чувствует больше холода.

— Встань! — велел Кайза. — Теперь ты сильный. Теперь ты цельный. Теперь у тебя есть новое имя и новая судьба. Забудь что было. Ты заново родился. Старая жизнь не имеет больше власти над тобой! Встань! — он взял шута за руку и помог подняться.

Когда Пат ступил на сухой песок пещеры, Элея, забыв обо всех приличиях, уже не смогла отвести от него взгляда. Еще одно волшебство, еще одно превращение случилось в эти минуты, и ее шут, ее маг словно бы весь с головы до ног облекся светом. Боль и вина, слабость тела и духа — все это осталось в прошлом…

Перед ними стоял новый человек, и глаза его сияли как звезды.

4

Обратно Элея возвращалась бегом — надо было скорее растопить приугасший очаг в хижине. Патрик и Кайза шли следом. Шут, кое-как обтершийся своей драной рубахой, натянул куртку на голое тело и дрожал точно припадочный. Кайза подталкивал его в спину, чтобы тот шел быстрее.

Элее повезло. Угли еще тлели. Она отчаянно принялась их раздувать, подбрасывая сверху мелкие щепки. Как разводить огонь она толком не знала, но поддерживать умела. Когда мужчины шумно ввалились в хижину, та уже была полна дыма и отчасти даже тепла.

— Ну-ка, принцесса! Пусти, я помогу, — Кайза быстро присел рядом и в считанные секунды распалил такое жаркое пламя, что Элея поспешила отойти в сторону, уступая место стучащему зубами Патрику.

— У тебя есть сухая рубашка? — спросила она. Шут кивнул, но от печи не отошел, и Элея сама отыскала его мешок с вещами. Заглядывать внутрь она не сочла правильным, поэтому просто вручила его владельцу. — Надень, пожалуйста.

Пат послушно развязал мешок и вытащил из него ту самую рубаху, которую она подарила ему в первые дни после «возвращения». Надев ее, он с сомнением посмотрел на рваную и грязную сорочку, которую носил все последнее время. Вид у нее, и впрямь, был не слишком привлекательный.

«Пятна, положим, все равно не состирать, а вот дыру зашить можно, — подумала Элея. — Только бы Рия догадалась положить мне ту шкатулку с полезными мелочами. В ней были и нитки с иглами! — она поспешно отыскала свои вещи и принялась перебирать содержимое обоих мешков. — Хвала богам! Эта девочка — просто сокровище… Как жаль, что пришлось оставить ее там. Бедняжка… Одна с целой толпой этих несносных мужчин. Матушка небесная, храни ее…»

Элея подошла к Патрику и забрала у него дырявую рубаху. Уж что-что, а с нитками возиться ей приходилось даже слишком часто… Бесконечные вышивания под надзором гувернантки принцесса до сих пор вспоминала как главную пытку своего детства.

Порвано было неудачно — криво, лоскутами. Элея нахмурилась, пытаясь понять, откуда лучше начать. Любопытный Патрик мгновенно возник рядом. От его растрепанных мокрых волос пахло костром.

— Да бросьте вы ее, — простодушно сказал он. — Тут же возни не оберешься.

— А если ты и вторую попортишь? Другой у тебя не будет, — Элея кивнула в сторону очага. — Иди лучше, сядь, где сидел, и позволь огню делать свое дело, а мне — свое.

В хижине было темно, и она решила выйти наружу. Понимала, что руки замерзнут, зато при солнечном свете удастся лучше составить обрывки ткани. За порогом хижины нашлась удобная низкая скамья, в самый раз для такой работы. Морозный воздух приятно коснулся лица, промыл слезящиеся от дыма глаза, наполнил легкие свежестью. Погода стояла безветренная, даже ласковая.

«Как хорошо, что я здесь оказалась не в платье, — думала Элея, расправляя рубашку на коленях. — Вот бы намучилась!» — солнце светило ярко, и работа иголкой оказалась неожиданно приятной…

Скрипнула дверь, и, щурясь на яркий свет, к Элее подошел Кайза. Постоял рядом, посмотрел, как ровно и легко ложатся на ткань стежки, и вдруг промолвил:

— У нас для мужчины шьет только мать, сестра или возлюбленная…

Элея уколола палец и бросила на колдуна сердитый взгляд.

— Что же он, по-твоему, в рваном теперь должен ходить? Я бы и твою рубашку точно также взялась зашивать! — она вновь уткнулась в работу, пряча вспыхнувшее лицо. И еще раза два попала иглой в палец.

— Ну… — Кайза осторожно тронул ее за плечо. — Если так, может, и это починить сумеешь? — он распустил завязки плаща и, ощупав его, протянул Элее. — Вот здесь и здесь. Видишь, полоски меха почти оторвались.

— Починю, — ответила она, радуясь, что Кайза больше не допекает ее своими неприличными замечаниями. И вспомнила вдруг Инию. Вот уж нашли бы общий язык! Сестра тоже всегда любила с невинным видом ковырнуть за самое больное… — Только не быстро. Патриковой рубашки мне надолго хватит, — она провела рукой по рваному краю в бурых пятнах. — Ему было больно?

Шаман хмыкнул, дернув бровью.

— Не больней, чем носить эту скверну в себе, — и добавил чуть тише: — То, что с ним сделали, мало кому под силу вынести.

— Ты… имеешь в виду, что трудно было вернуть его?

— Нет. Именно жить с этим. Тебе трудно понять. И не нужно, — он встал, подхватив плащ. — Знаешь… не отходи одна далеко. Я снова видел дурные сны. И духи говорят — что-то не так. Нас ищут.

Когда шаман удалился, Элея несколько минут сидела пригвожденная к скамье внезапным страхом. Кайза не хотел ее пугать, она понимала, что просто так он не стал бы бросаться словами. И внутренний голос подсказывал — беда эта крадется не за ней, и не за шаманом. Ей нужен Патрик.

«А мы даже не в силах что-то сделать, как-то отвратить…» — с горечью думала она, не в силах представить, что с ее шутом опять случится беда.

Но Элея ошиблась.

Может быть, принцесса из Брингалина и не знала, как противостоять неведомому злу, но вот Кайза вовсе не собирался оставлять своего ученика без защиты.

Не успела она собрать на нитку и половину дыры, как шаман вернулся обратно. В одной руке он держал плошку, полную какой-то черной жижи, а подмышкой другой — свою неизменную баранью шкуру. За Кайзой из домишки выбрался Патрик. Он был всклокоченный и выглядел так, словно его только что разбудили, притом без особой вежливости. Потирая заспанные глаза, едва не налетел на столб, подпирающей крышу навеса для лошадей. Смущенно улыбнулся Элее и сел на шкуру рядом с шаманом. Зачем-то расстегнул свою куртку, под которой снова не было рубахи, и обнажил правое плечо до локтя.

Элея отложила шитье в сторону и с интересом поглядела сначала на шута, а потом на Кайзу. Бубна у того в руках не было, но выглядел шаман так, словно опять собрался колдовать. Закрыл глаза и медленно раскачивался из стороны в сторону. Патрик терпеливо ждал. Он тоже сомкнул ресницы и, казалось, снова успел задремать, но как только Кайза громко хлопнул ладонями, шут встрепенулся, и Элея увидела, что на самом деле он порядком взволнован. Кайза же взял свою плошку и, обмакнув в нее тонкую ветку, принялся что-то чертить у Патрика на внешней стороне руки между локтем и плечом. Чертил и приговаривал нараспев одному ему понятный заговор. Потом вынул бурую тряпицу и, развернув ее, достал длинную иглу, которая тускло блеснула на солнце. Не сдержав любопытства, Элея встала и подошла ближе. На плече у шута был начертан силуэт ящерицы размером с ладонь. Она словно взбегала вверх по руке, извиваясь и забавно растопырив лапки. Кайза дорисовал хвост и взял в руки чашку с черной жидкостью. Обмакнув в нее иглу, он без лишних предисловий воткнул каленое острие в то место, где у ящерицы начиналась голова.

Патрик вздрогнул, а на месте укола вступила ярко-красная капля.

Элея, как зачарованная, смотрела на короткие резкие удары иглы, шут же зажмурился и, сцепив зубы, тихонько шипел от боли. Кровь уже давно покрыла все его плечо. Время от времени Казйа стирал ее своей тряпицей, но тонкие алые струйки все равно сбегали вниз, пачкая куртку. На темной ткани пятна были почти не видны, однако Элея подумала, что дворцовая швея госпожа Ланна совсем не порадовалась бы такому улучшению ее работы. Впрочем, мужчины никогда не задумываются о подобных вещах…

Работал Кайза долго и старательно. И сквозь потеки крови Элея ясно видела, что небрежный набросок превращается в удивительной красоты узор. У ящерицы появились глаза, крошечные пальчики на лапах и даже мелкие чешуйки по всему телу. Солнце давно миновало зенит и начало скатываться вниз, но за это время плоский рисунок стал объемным и живым. Когда шаман нанес последнюю точку и отер уже насквозь мокрой от крови тряпицей шутово плечо, Элее показалась, ящерица сейчас шевельнется и убежит…

— Вот так, Зумана, — Кайза устало поднялся. — Теперь ты защищен гораздо лучше, чем прежде. Этот оберег нельзя ни потерять, ни украсть. Храни в тайне его истинное предназначение и никому не говори, что означает эта ящерица.

5

— Вот послушай, послушай, как степь говорит… — Кайза сидел в своей обычной позе — скрестив ноги и чуть прикрыв глаза. В это утро они снова пришли к источнику, но не задержались в пещере, а поднялись наверх, на скалы. Туда, где каменный уступ был и удобной площадкой для обзора, и надежной защитой от ветра. Элея не напрашивалась идти с мужчинами, Кайза сам позвал ее. Спросил: «Пойдешь с нами?», и она не нашла смысла отказываться. — Мир всегда говорит с тобой. Своими степями, озерами, деревьями… Стоит только вспомнить, как его слышать. В детстве это умеют все, а люди Силы сохраняют такую способность до самой смерти. Попроси о помощи, и тебе окажут ее. Нужно лишь знать, кого просить и как.

Элея сидела чуть поодаль, но прекрасно слышала все, что говорил шаман. Внемля его словам, она думала про себя… Отчего Ваэлья никогда не пыталась открыть в своей воспитаннице подобные силы? Оттого, что она ими вовсе не обладала? Или было слишком поздно? Или отец запретил, полагая, будто наследнице это ни к чему? Сколько раз она чувствовала себя неполноценной, слепой и словно бы запертой в скорлупе своей ограниченности… Удивительные вещи постоянно происходили рядом, буквально в двух шагах, но оставались недосягаемыми, непостижимыми.

А Кайза тем временем продолжал…

— Шаманы моего народа берут силу от каждой стихии, от всякого существа. Растения дают нам ее, земля, вода и огонь. Звери и птицы. Ветры и грозы. А еще есть духи. Они принадлежат иному миру, и подчинить их своей воле может только тот, в ком есть сила изначального зверя. Ты, Зумана, никогда не коснешься этой магии. Никогда!

— Но почему? — Патрик выглядел удрученным и даже как будто расстроенным.

— Потому что в тебе зверя нет вовсе. Тебе не совладать с духами. Запомни и не смей пробовать. Это сильное колдовство, но для тебя оно погибельно. Ты должен учиться другому. Силы природы — вот что тебе подвластно. Я вижу это. Скажи, разве ты никогда не слушал ветры? Не пытался переменить погоду?

— Да… — выдохнул шут еле слышно. — Да, пытался.

— Это и помогу тебе вспомнить, — Кайза постучал ногой о камень. — Видишь скалу? Она глубоко в землю уходит, и если ты захочешь, то можешь слиться с ней, с ее корнями. Позволить силе земли перейти к тебе. Попробуй. Этот источник не имеет дна. Где бы ты ни был, он всегда утолит твою жажду, покуда ты способен чувствовать его. И вовсе не обязательно для этого находиться на вершине горы. Можно быть в доме или даже скакать верхом…

Шут, закрыв глаза, сидел с отрешенным видом, а Элея просто смотрела в степь. Эти неласковые земли так пугали ее поначалу — ни конца им, ни края… никакой защиты, укрытия от непогоды… Но первый страх отступил, и на смену ему пришло странное ощущение гармонии, единения с этим местом.

Элея вздрогнула, когда ладонь шамана легла ей на плечо.

— Ты тоже… — промолвил он. — В тебе нет Силы, но есть чуткость к ней. Это хорошо… Люди ваших королевств давно потеряли связь с миром природы, а у нас каждая женщина — колдунья. Стать магом — не всякому дано, но унять боль у своего ребенка может любая мать из Диких Княжеств. Наши женщины знают, что прошептать похлебке, чтобы сыновья росли сильными. Знают, какие узоры вышить на подоле мужниной рубахе, если хотят уберечь его от врагов.

Спустя неделю Кайза сказал шуту, что тот достаточно сроднился с землей шаманов. Пришло время просить ее о помощи. Время самому стать шаманом.

Три дня подряд они оба ничего не ели, и каждую ночь бубен Кайзы гулко рокотал, призывая невидимые глазу силы. Элея слышала эти удары, доносившиеся от ущелья, но сама оставалась в каменной хижине. Ночи стали совсем холодными, особенно теперь, когда она коротала их одна. Только бараньи шкуры и спасали… Элея закутывалась в них с головой, подтягивала колени к груди и под далекие удары шаманской колотушки проваливалась в неспокойный сон. Поутру она вставала рано, прежде, чем возвращались мужчины. Успевала раздуть огонь и согреть горячего чая. А потом Кайза с Патриком, усталые и молчаливые, просто падали на лежанку и спали так крепко, что даже дикое завывание ветра не могло их разбудить.

Ветер крепчал с каждым днем. И Элея догадывалась, что это неспроста…

На четвертое утро Пат влетел в хижину с горящими глазами и с порога закричал:

— Мы нашли! Элея, мы нашли его! Он в Закатном Крае! Совсем близко к Золотой! Он жив! — шут вдруг обнял ее крепко-крепко, горячо зашептал у самой шеи: — Теперь я чувствую его… Все время!..

Подумать только, от волнения вежливый господин Патрик даже забыл про все титулы.

Это была чудесная новость, и Элея искренне обрадовалась, однако прикосновение шута лишило ее всякой возможности связно думать. Она просто закрыла глаза, позволив себе без остатка раствориться в этом мгновении счастья. И лишь потом тихо спросила:

— Значит, вам удалось?

— Да, да! — Патрик наконец вспомнил о правилах приличия и смущенно отстранился. — Теперь я знаю, что делать. Знаю, где искать его.

Дверь вновь открылась, и в дом вошел Кайза. Повесив бубен на стену, он тяжело сел у очага. Элея ужаснулась его бледности и скорее подала шаману горячего чая.

— Кайза… тебе плохо? — она осторожно развязала тесьмы его плаща и сняла с головы колдуна заснеженный капюшон. Тот вздохнул и изобразил на лице улыбку.

— Устал… Просто устал, — сделав только пару глотков, он вернул ей чашку и направился к лежанке, даже не заметив, как уронил плащ…

— Что с ним? — прошептала Элея, изумленно глядя на шута. Тот смутился отчего-то.

— Он… ему пришлось просить о помощи какого-то очень сильного духа. Иначе я не смог бы отпустить сознание так далеко… А платить духам обычно приходится своей силой… — Пат совсем посмурнел и опустил глаза вниз.

— Вот как… — Элея подняла плащ Кайзы и, отряхнув от снега, повесила у очага. Полуоторванные меховые хвосты теперь держались крепко, она пришила их еще несколько дней назад. — Смотри, он уже уснул. Бедный…

Элея накрыла шамана одеялом из шкур и подоткнула края, чтобы холод не тревожил его сна. Патрик провожал глазами всякое ее движение.

— Ваше Высочество… Элея… Я… я так рад, что вы здесь, с нами… — промолвил он вдруг. — Ну, скажите же мне наконец — почему?

Она подошла и села рядом с шутом. Широкая скамья стояла у самого очага и тепло огня, проникая сквозь одежду, наполняло жизнью… В свете алых лепестков Элея увидела, что Патрик тоже устал, очень устал. И только безмерная радость победы еще держала его на ногах.

Сказать ему?

Нет…

Это совершенно невозможно.

— Патрик… у тебя ведь тоже есть такие вещи, о которых ты молчишь… — ничего умней ответить она не нашла. Но, на удивление, шут не обиделся. Он, похоже, воспринял ее слова как упрек. А потому улыбнулся, обернувшись, и вдруг заговорил сам.

— Простите меня… — сказал этот непредсказуемый чудак, с теплотой глядя ей в глаза. — Я знаю, что еще в Брингалине должен был все вам рассказать. Но тогда бы вы увидели своего шута таким… словом, каким мужчине быть не подобает. Простите… Что взять с дурака? — и снова улыбнулся — виновато, словно просил не принимать его слова всерьез. Шут сидел вполоборота к Элее, огонь подсвечивал его волосы, бросал блики на худое лицо, которое за время путешествия по степи успела покрыть негустая светлая щетина. И нельзя сказать, что получилось плохо…

Вроде бы такой знакомый, а все же совсем иной.

Шут давно не походил ни на дурака, ни даже на глупого мальчика, каким был прежде. И слушая его рассказ, Элея все глубже понимала, что в прошлое канула не только эта забавная маска, которая была ему так к лицу когда-то. Многое осталось в стылой каморе для служанок, в лесу у Лебединого Дворца, в заброшенном храме…

— Мой Патрик… — как ни пыталась, она не смогла подавить совершенно непростительной женской слабости — рука сама собой потянулась к его щеке. — Как я рада, что все это позади…

Все еще тая улыбку в уголках губ, он печально мотнул головой.

— Позади будет, когда я найду принца.

Они помолчали немного.

— А что было… потом? Ты помнишь что-нибудь?

— О да… — взгляд шута стал отрешенным, словно бы он мгновенно оказался в другом месте. — Я помню… Но с каждым днем хуже… Это место, его словами так трудно описать… Я называю его Запредельем. Там нет времени… нет направления… Все так… непостоянно. Как во сне. Когда я только вернулся, то помнил очень много, а сейчас… оно и забывается, совсем как сон.

— Там было страшно? — скорее уж Элею саму пугал его замерший взгляд, обращенный вовнутрь.

— Н-нет… вовсе нет, не страшно. Непонятно. Чуждо. Особенно я не любил равнину. Она была не такая, как эта степь, а словно бы нарисованная, мертвая, зыбкая. Порой шел и шел — и ни конца, ни края. В лабиринте мне нравилось больше. Там за каждым поворотом ждало что-то непредсказуемое. Порой ужасное, но чаще интересное или даже красивое. Но совсем не было людей. Только я один.

— Должно быть, ты чувствовал себя очень одиноко… — ах, как ей хотелось снова прикоснуться к нему… обнять, заслонить от всякого зла. Держать крепко-крепко и не отпускать.

— Может быть… — шут перевел взгляд на огонь, и лепестки пламени отразились в его блестящих глазах. — Не помню. Еще там была лестница. Бесконечные ступени. Они уходили вверх, и вверх… А я поднимался. И каждый шаг сделать было очень трудно. Будто на ногах чугунные сапоги, как будто эти ноги не мои, неживые, или просто я забыл, как ходить… Но я все равно поднимался. Шаг за шагом. Выше, выше, выше… И на каждой ступени сидели гигантские каменные кошки с очень длинной шерстью на голове. Стоило мне только встать на новую ступень, как они оживали и разом произносили какое-нибудь слово. Эти слова были как мозаика из тысячи смыслов, и тогда я мог их понимать… Но сейчас все забыл. Помню только два слова — «дом» и «страшно».

— А когда тебя выводили оттуда… что ты видел? — Элея так ярко вспомнила незнакомца в плаще с капюшоном и удивительную силу, наполнившую дом Ваэльи.

Патрик пожал плечами.

— Не знаю… Забыл. Совсем, — он грустно улыбнулся и украдкой зевнул.

— Не хочешь тоже вздремнуть, Пат? — спросила Элея, решив, что хватит уже сидеть и пора подумать о том, чем кормить двух голодных мужчин, когда они выспятся.

— Ну… — конечно, он выглядел сонным и уставшим, однако потер глаза кулаком и ухмыльнулся, — хочу вообще-то. Но вряд ли усну. Очень уж много во мне радости от того, что мы сделали!

— Тогда… — Элея тоже улыбнулась, — может, сходишь за водой?

Пока шут привычно уже наполнял котелок, она достала Кайзин мешок с припасами и пристально взялась изучать его содержимое. Здесь еще оставалось немного неизвестной ей, но довольно вкусной и сытной крупы, полоски сухого мяса, ароматные травы и неаппетитного вида темная масса, сплюснутая в колобки размером с некрупное яблоко. Элея знала, это как раз самое ценное, что у них есть — на таком колобке можно было приготовить весьма питательное дергитское блюда — тсур. Она взяла один из комков, отсыпала горсть зерна в чашку, выбрала несколько сухих стеблей. Кайза, в отличие от Патрика, ничуть не удивился, когда принцесса выказала желание научиться готовить, и охотно рассказал ей, что и как делать.

Конечно, эта еда не была ни особенно вкусной, ни разнообразной. Да и порции выходили весьма скудными — приходилось беречь запасы… В первые дни кишки у принцессы так и норовили взбунтоваться. Не привыкли они к подобному рациону…

И все-таки… все-таки даже сидя в кустах за хижиной или смазывая натертые бедра бараньим жиром, Элея знала точно — это ее выбор, и она ему рада.

Когда шут вернулся с водой, стало понятно, что свои силы он переоценил — бедняга Пат засыпал на ходу и едва не упал, запнувшись о кривой порожек. Элея забрала у него котелок и мягко подтолкнула к постели.

— Иди уже, Патрик… Иди спать.

Проводив его взглядом, она в который раз подумала, что боги все-таки бывают милосердны — могла ли наследница Брингалина догадаться еще несколько недель назад, что самые ее несбыточные, глупые мечты вдруг воплотятся в реальность… Что судьба подарит ей возможность быть рядом с любимым человеком, видеть его, слышать, даже прикасаться к нему порой… И пусть сердце ее разрывалось на кусочки от безответности, такая жизнь была во стократ лучше той, что осталась в прошлом.

Даже несмотря на тсур и жесткую крольчатину.

6

— Ох и холодно! — воскликнул шут, бросая на пол у очага охапку сучьев. Он отчаянно растер побелевшие пальцы и протянул их к огню. Элея ничего не сказала, но подумала, что, и в самом деле, день ото дня погода все злей и злей. Скоро станет совсем невозможно выходить из хижины…

— Вам нужна хорошая одежда, — словно услышал ее мысли Кайза. — И скорей. Завтра двинемся в путь. В двух днях пути от этого места было небольшое становище. Люди оттуда не ушли. Они помогут.

За минувшие сутки шаман вполне оклемался: шутка ли! — он спал весь день и всю ночь, разлепив глаза только для того, чтобы съесть ужин да сходить к кустам. Вот только Элее показалось, будто он стал еще более немногословным, чем прежде. Странный человек. Он никогда не рассказывал о себе и не спрашивал о других. Зато во всем находил путеводные знаки и мог угадывать погоду по цвету закатных облаков. В его черных глазах Элея видела не по возрасту глубокое понимание мира… словно шаман знал что-то такое, чему не учат даже наследников престола.

А может быть, ей это только казалось.

Ближе к вечеру Кайза оседлал своего серого коня и ускакал на охоту. Вернулся он затемно.

И не один.

Когда дверь в хижину отворилась, первым ее порог перешагнул невысокий — ниже Патрика — человек в побелевшем от снега драном плаще. Бедолага, похоже, совсем замер: стоял, крепко обхватив себя руками, покрасневшие пальцы перемотаны обрывками темной ткани… Не иначе, как от того плаща откромсаны.

— Посмотри-ка, принцесса, кого я нашел. Он сказал, что искал тебя, — войдя следом, Кайза сдернул капюшон со своего спутника, и Элея тихонько вскрикнула.

— Хирга!

Мальчишка был бледен, точно призрак, но глаза его светились радостью, которую не могла заглушить даже смертельная усталость.

— Светлые боги, как ты тут оказался?! — Патрик подскочил к нему первым и, схватив за плечи, рывком прижал к себе. — Ты ведь застыл совсем!

Хирга и впрямь выглядел так, словно побывал в объятиях ледяной колдуньи. Он едва мог шевелить губами. Элея поспешно взяла одеяло из шкур и, отобрав паренька у шута, закутала его с головой, подвела к очагу. Мокрый холодный плащ остался лежать кучей тряпья у двери.

— После расскажет, — она усадила мальчика на скамью и сама села рядом, крепко обняв. — Посмотри, Пат, он едва живой… Ставь скорее воду на огонь!

— Ваше Высочество… — просипел мальчишка, — не волнуйтесь… Я сильный… Я вас искал.

— Матерь небесная… — Элея с тревогой вглядывалась в лицо оруженосца, гадая не о том, как тот оказался в степи, а лишь, насколько сильно он перемерз и надолго ли теперь свалится в горячке.

Шут, между тем, сделал, что было велено, а потом нагнулся и принялся стаскивать с мальчишки сапоги.

— Главное ноги согреть, — объяснил он Элее, разматывая портянки и тут же подбрасывая сучьев в огонь. — Видишь, целы ноги-то, не отморозил, хвала богам. Кайза, — обернулся Патрик к шаману, — где ты нашел его?!

— Да поблизости. Настойчивый парень. Все отманки обошел. За нами плелся от самого берега, — Кайза повесил на стену свой небольшой гнутый лук и тоже приблизился к очагу. Посмотрел на Хиргу, потом на Элею. — Ты не переживай, принцесса. Он в самом деле сильный. Да и я помогу, отгоню хворь, — шаман, хмурясь, качнул головой. — Храбрый мальчик. Не побоялся один пойти в степь. А может просто глупый. Но зато предан тебе, как пес. Не умом, а сердцем…

Элея вздохнула и крепче обняла глупого храброго Хиргу, который от тепла уснул, не успев даже выпить горячего чаю.

— Оклемается ли? — с сомнением сказал Пат, уложив паренька на топчан и накрыв еще одной шкурой.

— Вот завтра и поглядим, — ответил шаман, отыскивая в своем мешке нужные травы и раскладывая их на грубом дощатом столе, где уже лежала тушка некрупной степной птицы — их сегодняшний ужин. — Я сейчас отвар сделаю, он даже из костей холод прогоняет. Да на волшебной-то воде из источника… Мертвого поднимет. Думаю, завтра и выступим, как собирались.

Завтра! Элея с трудом могла поверить в то, что на следующее утро мальчик хоть голову сумеет отнять от лежанки, не говоря уж о долгой скачке через Дикие земли.

— А ты правда поможешь нам добраться до границы с Закатным Краем? — спросил шут. В ответ Кайза посмотрел на него, как на умалишенного.

— Хочешь сказать, что сам мог бы найти дорогу? — он усмехнулся и отломал несколько кусков от какого-то сухого корня. — Ну-ну… От кочевников с большими гортами тоже сам будешь отмахиваться?

Патрик опустил глаза. Не то смущенный, не то расстроенный.

— А что такое этот… горт? — спросила Элея, тактично уводя разговор в другую сторону.

— Горта. Это сабля, — ответил Кайза, измельчая корень в чашку. — Большая, кривая и острая. Степной воин получает ее, когда становится мужчиной.

— Но у тебя ведь нет такой?

— Я не воин. Я шаман. Другое посвящение, другая судьба. Мое оружие — это Сила. Когда твой колдун поймет это, он обретет то, чего сейчас так жаждет и не может найти в себе, — Кайза пихнул посмурневшего шута в бок. — Не горюй Зумана, все придет само. Со временем. Я тебе обещаю. А здесь, в степи, кому ж, если не мне вести вас. Даже будь ты как эти ваши железные воины — не зная пути, сгинул бы непременно.

— Но отчего тогда Хирга не пропал? — Элея посмотрела на топчан, где, свернувшись клубком, спал мальчик.

— А кто его знает? — хмыкнул шаман и высыпал сухую стружку пополам с какими-то цветками в закипевшую воду. — Может духи предков хранят его, а может верность тебе. Тому, кто чист сердцем, Небесный Повелитель чаще шлет удачу.

— Что же стало с другими… — Элея с тревогой думала о людях, которым выпала такая незавидная доля — сопровождать бывшую наследницу в этот злосчастный поход. — Отчего Хирга отбился от них? И где они теперь?.. Не послушали меня, глупые, глупые мужчины! — она в отчаянии стукнула кулаком по лавке. Кайзу это почему-то очень развеселило.

— Не печалься, принцесса, — сказал он, кусая губы, чтоб не засмеяться, — Мальчишка просто выбрал другую дорогу. С твоими воинами он никогда не нашел бы нас. А ему это очень важно было…

Когда отвар потемнел, и все щепки разварились в труху, шаман снял котелок с огня и налил полную чашку. Крепко взяв ее обеими руками, что-то глухо забормотал над дымящимся лекарством. Потом протянул Патрику.

— Теперь ты. Попробуй.

— А что я должен говорить? — растерялся шут, принимая деревянную чашу.

— Ты можешь вообще ничего не произносить вслух. Сила слова велика, но на самом деле довольно одной только мысли. Вложи свое намерение в этот напиток, и оно останется там. Сила перейдет в отвар. А после — и в тело больного.

Пат медленно кивнул. Он приложил чашу к груди и закрыл глаза. Элея почувствовала, как воздух в хижине словно бы стал чуть свежей, будто легкий поток ветра проскользнул вдоль стен и умчался прочь в узкое оконце под крышей. А Патрик прошептал нечто непонятное и со стуком поставил чашку на стол. Заглянув ему в лицо, Элея увидела, что взгляд шута полон туманной дымки и далек… Он шевельнул губами и повел рукой в воздухе, точно чертил невидимый круг над отваром. А замкнув его, вздрогнул всем телом, запрокинул голову и с громким вздохом сомкнул на миг ресницы. Когда он вновь открыл глаза, они были совсем обычными, сияющими глазами ее милого чудесника-шута.

Кайза довольно похлопал его по плечу и, взяв чашку, направился к Хирге.

— Ну-ка, — он сел на край постели и осторожно потряс мальчишку, — проснись, — когда тот непонимающе заморгал, щурясь на свет, коротко велел: — Выпей. До дна. Потом можешь дальше спать.

Хирга сонно взялся за чашку, мелкими глотками осушил ее и тут же свалился обратно на топчан.

— Похоже, сегодня тебе, принцесса, придется разделить свое ложе с этим храбрым мужем, — весело заметил Кайза. А Элея даже не смутилась, вопреки обычному. Вместо этого она подумала, что наконец-то не будет мерзнуть ночью…

7

Дорога была тяжелой. Ветер утих, но холод стал совсем невыносимым, поэтому лошадей гнали всерьез и остановились только на закате. В этом месте не было ни скал, ни поселения. Укрыть путников могла лишь тонкая палатка Кайзы. На сей раз ночевать в ней пришлось всем вместе. Элея и Хирга — посередке, мужчины — по краям. И в этой теплой тесноте принцесса Белого Трона чувствовала себя как никогда уютно и защищено… Не осталось ни страхов, ни предрассудков. И если бы кто сказал ей, что подобный образ поведения недопустим для знатной дамы, она лишь усмехнулась бы.

Степь стирала все различия.

Все титулы.

И согретая теплом своих спутников, Элея ничуть не тосковала о своем роскошном ложе в Брингалине, где провела столько ночей, полных тоски и безысходности.

О том, что будет дальше, она старалась не думать. Всецело вверила себя воле богов и молилась лишь об одном — чтобы они не разлучили ее с тем, кто был дороже любых титулов и богатств…

К вечеру второго дня путники добрались до поселения. Как и говорил Кайза, люди оттуда не ушли, над многочисленными тэнами курились столбики дыма, ржали лошади, кричали дети… Где-то позвякивал кузнечный молот, беззлобно переругивались женщины у колодца, трепетали на ветру цветные ленты коновязей.

Здесь была жизнь. Тепло и настоящая горячая пища.

— Нет, Кайзар, я не понимаю, почему мы должны отдавать этим людям такие хорошие вещи задаром? — крепкая еще, но ужасно некрасивая бабка сверлила шамана взглядом и сердито поджимала губы. Элея плохо понимала речь диких народов, однако общий смысл ей был ясен и без толмача.

— Кайза… — наверное, встревать в разговор не следовало, вот только молчать дольше Элее показалось и вовсе глупым, — у меня ведь есть золото. Я могу заплатить за все, — она кивнула на кучу теплой одежды, которую по велению старухи натаскали жители этого маленького становища и разложили на полотне у входа в один из тэнов.

— Золото нам еще пригодится, — хмуро ответил шаман. — А эта жадная лисица хочет от нас совсем другого… — он снова обернулся к бабке, которая недовольно переводила взгляд с Элеи на своего сородича, силясь понять, о чем они толкуют. Упрямо качнув головой, Кайза сделал какой-то непонятный знак руками и заговорил на родном наречии: — Нет, Тагла. Ты должна моему роду. И я не буду платить тебе за эти вещи. А если ты вынудишь меня это сделать, гнев Небесного Повелителя падет на твою голову! — дальше Элея ничего из его слов не разобрала. Дергитка же несколько минут просто кричала и плевалась, но, в конце концов, круто развернувшись, ушла прочь.

Вещи остались лежать.

— Старая абзырга! — выругался Кайза и выбрал из кучи небольшой кафтан из войлока, расшитый темно-синим узором. — Бери, принцесса, это тебе. Надевай. И ведь знает, хорьчиха, что я прав…

Собирать одежду поручили Хирге, который, опасаясь старухиного гнева, ненавязчиво топтался чуть в стороне. Паренек, как и прежде, во всем норовил услужить принцессе, нисколько не придавая значения тому, что она во всеуслышанье отреклась от наследования. Вот только сама Элея почему-то уже не могла относиться к юному оруженосцу так, словно он, как и раньше, только мальчик-слуга.

Хирга так ничего и не стал рассказывать ни о своем пути через степь, ни о том, почему отважился в одиночку искать принцессу. На все расспросы только улыбался и отводил глаза. Как и все мужчины, он просто не считал нужным тратить слова на объяснение поступка, который считал единственно верным. А трудности в пути… ну и что же, что трудности — именно такой ответ читался в глазах мальчишки.

Как бы то ни было, а Элея больше не позволяла ему стоять у себя за спиной во время трапез. Сама она лишних слов сказать не боялась, поэтому сразу объяснила оруженосцу, что он больше не ей слуга, а друг. Да, вот так. Изволь осознать.

С теплой одеждой они направились к небольшому шатру, где местные дали путникам приют. В этом потемневшем от дыма, уютном тэне жил одинокий старик, Кайза сказал, что он приходится ему каким-то дальним родственником. «У диких народов все друг другу если не племянники, то в десятом колене братья, — пояснил он. — Потому у нас так не бывает, чтобы ребенок один остался и от голода помирал. Грех это и позор на весь род». Патрик лишь невесело усмехнулся, видать вспомнил что-то не особенно приятное из своего сиротского детства. Да, в Закатном Крае, увы, мало кто жил по таким законам…

Пока Кайза решал проблему с теплой одеждой, бедного шута заполучила в свое полное распоряжение местная шаманка. Она без лишнего смущения возникла на пороге шатра и выгнала всех, не исключая даже хозяина — смуглого и сморщенного, как изюм, дергита без единого волоса на голове. В отличие от Кайзы, эта женщина была стара… Настоящая хранительница древнего знания. Элея побоялась смотреть ей в глаза. Патрик, судя по всему, тоже. Но его мнения никто не спросил — от порога Элея увидела, как сухая и узловатая, точно корень, старуха взяла шута за подбородок и стала пристально изучать лицо чужеземного гостя, в котором без промедления узрела подобного себе.

Когда они вернулись, Пат и степная колдунья негромко беседовали. Верней сказать, говорила одна шаманка, а шут жалобно морщился, силясь уловить хоть какой-то смысл в незнакомой речи. Старуха держала его за руку и что-то чертила на ней костлявым коричневым пальцем, втолковывала, не обращая внимания на то, что собеседник может лишь печально вздыхать в ответ.

— Кайза! — воскликнул он, завидя вернувшихся спутников, — Что она говорит, а? Я же вовсе ничего не пойму!

Шаман усмехнулся.

— Она сказала, что у тебя зрячие руки и глаза шамана, но сердце гайсы.

— Чего? — шут совсем уже недоуменно выгнул бровь.

— Гайсы. По-нашему, сказитель. Тот, кто выдумывает песни и играет их для людей, — старуха закивала, как будто понимала о чем речь, проговорила что-то. — Она спрашивает, нет ли у белого колдуна музыки. У нас сказители играют на трехструнном таресе.

Шут огляделся в поисках своего заплечного мешка, а разыскав его, достал небольшую тонкую свирель, подул в дырочки, вычищая сор, и приложил флейту к губам. Чистый высокий звук мгновенно заполнил весь шатер, взвился под крышу, туда, где кожаные стены дергитского тэна открывались узким дымовым отверстием.

— Тула гайсы… — довольно улыбнулась бабка.

«Настоящий гайсы…», — безо всякого толмача поняла Элея.

Когда шут закончил играть, шаманка с теплотой похлопала его по колену и снова начала что-то говорить. Кайза слушал ее, кривя брови, а потом хмыкнул и перевел:

— Старая Ке говорит, что коль ты стал гайсы прежде, чем магом, то так и останешься навсегда сказителем песен. И, может быть, это даже хорошо, потому что с таким прозрачным сердцем нельзя лазить в чужие души и не истрепать собственную…

— Как это? — не понял Патрик.

Кайза почесал в затылке, ища нужных слов.

— Ты все чувствуешь слишком близко к сердцу. Чужую радость, чужую боль.

Шут вздохнул. Элея знала, что это и в самом деле так. А степная колдунья между тем все улыбалась, покачиваясь из стороны в сторону. Что-то видела, чего обычные глаза не зрят…

Одежда дергитов была скроена так, чтобы сохранять тепло даже на продувных ветрах пополам со снегом. Под длинный войлочный кафтан следовало надевать плотную рубаху из овечьей шерсти и такие же штаны. Да еще были короткие тупоносые сапоги мехом наружу и большая шапка. Когда Элея облачилась в этот неброский степной наряд, то сразу почувствовала себя так… правильно. Естественно. Она с содроганием вспомнила про корсеты и пышные платья, у которых юбок больше, чем листов в капусте. А ведь дворцовые дамы пришли бы в недоумение, скажи она им, что в войлочном кафтане смысла значительно больше, чем в этих бесконечных кружевах. Впрочем… дамы никогда не бывали в степи. И не мерзли так, как пришлось померзнуть их принцессе. А Элея, только переодевшись в дергитскую одежду, поняла, сколь давно и прочно успела позабыть, что такое жить без холода…

Весь вечер они сидели у большого очага, устроенного в центре тэна, слушали неторопливые напевные сказания местного гайсы. Большая красивая дергитка наготовила для всех густой бараньей похлебки. Элея млела от тепла, этих почти непонятных речей, вкусной еды…

От того, что рядом с ней сидел ее шут и смеялся, сверкал своими ясными глазами — снова живой, радостный, открытый… Настоящий гайсы…

В степном наряде Патрик смотрелся так необычно и славно. И когда его попросили тоже сыграть или спеть, неожиданно засмущался, но потом все-таки взял чей-то тарес и осторожно тронул струны.

— Я когда-то играл на таком, — признался он. Длинные тонкие пальцы скользнули по ладам… Шут прикрыл глаза и тихо запел. И жители становища, собравшиеся в этот вечер, чтобы поглазеть на чужеземцев, разом притихли. Перестали стучать ложки, даже две старухи, без конца бранившие друг друга, умолкли и заслушались. А Элея просто примерзла к своему месту, хотя в шатре было вовсе не холодно.

Никогда прежде она не слышала ни этой мелодии, ни слов… То была песня бродячего акробата, который полюбил королеву. Не особенно длинная, но исполненная такой тоски и страсти, что Элея вдруг посмотрела на своего шута совсем, совсем другими глазами…

Белыми будут дороги стелиться,

Снежными лентами обещаний.

Тают любимые в памяти лица,

Только твой образ мне путь освещает…

Что моя жизнь без него? Лишь осколки

Смысла дышать… Разбитое блюдце…

Но до тебя на пути этом скользком

Мне никогда не дано дотянуться…

«Где он взял эти слова? — думала она, опустив полыхающее лицо в ладони. — Не мог ведь сложить их сам… Или мог?..» — все это было невыносимо странно. Даже страшно. Волнующе до замирания сердца, до невозможности вдохнуть…

Неужели правда?

Правда?!

Да нет… Конечно же, нет… Ей просто очень хочется так думать, вот и все…

Когда песня кончилась, какое-то время в шатре было совсем тихо, а потом Пат ударил по струнам, лихо вскрикнул и завел совсем иные куплеты — веселые, задорные и такие смешные, что даже ничего не разумеющие дергиты заухмылялись. Каждую фразу шут сопровождал уморительными гримасами, которые были бы понятны и глухому.

— Кайза, — разобрала Элея слова одной из старух, той самой, что жалела теплых вещей, — мнится мне, ты не колдуна нашел, а обычного гайсы.

Шаман лишь усмехнулся и ничего не ответил.

Когда пришло время ложиться спать, старик-хозяин отделил для Элеи часть тэна точно такой же занавесью, какая была в шатре у Кайзы.

— Это женская половина, — объяснил ей шаман в ответ на вопрос везде ли так. — В каждом тэне есть место, куда мужчины стараются не заходить. Там всегда особая энергия. Если кто-то сильно болен, его кладут именно в этой части тэна — чтобы скорее набрался сил. Хозяйка уходит спать на женскую половину, когда она совсем беременна. Или в дни женской немочи. Там же спят и дети, как подрастут.

Последние слова Кайзы заставили Элею приуныть. Упомянутая немочь грозила случиться в самое ближайшее время. И это ничуть не радовало. В степи, на скаку… она понимала, что это будет серьезным испытанием. И горячо молила небесную Матерь ниспослать им остановку в каком-нибудь селении на это малоприятное время… Кайза говорил, что чем дальше, тем чаще будут попадаться разные становища, но через четыре-пять дней уже начнутся территории соседнего княжества, и там все окажется далеко не так просто…

Но немочь немочью, а этой ночью в шатре старого дергита Элею мучили совсем другие мысли… Она никак не могла уснуть, ибо в ушах ее все еще звучала странная печальная песня Патрика. Почему он выбрал именно ее? И пел с закрытыми глазами… почему? Не хотел, чтобы кто-нибудь заметил в них нечто, непредназначенное для чужих взоров?

«Дурочка, — ругала она себя, — опять пустила вскачь свое воображение… Опять пытаешься увидеть то, чего нет», — но сердце все равно сбивалось с ритма каждый раз, когда она вспоминала, как пронзительно и даже отчаянно звучал его голос.

Никогда прежде Патрик не пел т а к.

Почему-то Элея была уверенна, что эту песню он сложил сам. И как-то вдруг одно за другим полезли в голову воспоминания. Разрозненные осколки… но они стали складываться в отчетливую картину.

«Нет! — оборвала она себя, когда поняла, что эта игра ума заходит слишком далеко, что домыслы и догадки так и норовят завладеть ее сознанием без остатка. — Нет, хватит! Это не может быть правдой…»

Поутру, когда они покидали приветливое становище, Кайза хмуро покосился на Элею и изрек будто между прочим, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Если в голове слишком много мыслей, они мешают спать… — как ни странно, но при этих словах Пат смутился едва ли не больше, чем Элея. Он вспыхнул, хотел что-то сердитое ответить, но мгновением раньше Хирга жалобно проныл:

— Так господин Кайза… где же тут уснуть, если столько всего интересного произошло! Я уж и так старался не вертеться… — он виновато вздохнул, на что шаман только фыркнул, не сдержав усмешки, а потом ударил пятками коня и поскакал вперед.

— Не отставайте! — донесся его веселый голос и все остальные, бросив прощальный взгляд на становище, тоже пустились в галоп.

8

Все было так, как и предрекал Кайза. Поселения степных жителей стали попадаться чаще и чаще — от одинокого тэна до целых деревень. Многие из них были заброшены, но иные оказались чуме не по зубам. Такую странность Кайза объяснял тем, что шаманы этих мест вовремя сумели распознать беду и найти способы борьбы с нею. На ночь путники всегда останавливались в теплом жилище, а в дороге их теперь согревала дергитская одежда.

Однако утомительная ежедневная скачка все больше сводила Элею с ума. Она уже не вспоминала о горячей ванне или сменной рубахе. Штаны свалились совсем, и в один из вечеров Элея просто ушила их, забрав по два пальца ткани с каждой стороны. Освободившимся после этого платком она приноровилась обвязывать лицо, чтобы уберечь его от дорожной пыли и холода. Дышать через влажную ткань было противно, но все же лучше, чем замазывать жиром потрескавшиеся губы. Волосы по примеру Кайзы пришлось заплести в две косы, это был единственный способ удобно уложить их под шапкой и уберечь от спутывания.

Скверные дни Элея пережила в седле… Хвала богам, они оказались не так тяжелы, как бывали обычно. Наверное, тело попросту догадалось, что поблажек ему не будет, что страдать совершенно некогда… Но, хоть привычная боль и не скрутила нутро в положенный момент, это все-таки было нелегким испытанием.

Видят боги, Элея даже не предполагала, что дорога будет такой безжалостной, похожей на долгую изощренную пытку.

Она устала. Безумно устала. Устала от ноющей боли в пояснице, от синяков на том месте, которое называть не принято, от натертостей, холода, ветра и снега. И все чаще ехала с закрытыми глазами, наполовину проваливаясь в спасительное забытие. Благо, конь ее не нуждался ни в понукании, ни в указании — он просто следовал за сородичами, бережно неся на своей спине измученную всадницу, которая порой уже не разумела ни смысла этой бесконечной дороги, ни направления, ни времени…

На седьмые сутки Кайза объявил, что владения дергитов остались позади. Степь, расстилавшаяся перед ними, с этого момента становилась весьма опасной и непредсказуемой. «Вообще-то на шамана нападать считается большой глупостью, — промолвил он, — Небесный Повелитель за такое и покарать может… Этак до пятого колена. Но сейчас времена лихие… Люди напуганы, никто не рад чужакам. Как знать, вдруг гости принесут с собой заразу… Надо быть настороже»

К счастью, безошибочное чутье колдуна все-таки помогало не остаться без крыши над головой. Всякий раз Кайза ухитрялся отыскать теплый кров для ночлега, где путников встречали пусть без большого восторга, но хотя бы не с гортой наголо.

Порой им попадались заброшенные стоянки, откуда люди ушли, гонимые смертью и страхом. Обычно в таком месте можно было найти несколько покинутых тэнов, принадлежавших тем, кто не нашел сил сняться в путь. Но ни разу Элее и ее спутникам не довелось увидеть их мертвых хозяев. По словам Кайзы выходило, что в степи есть люди вроде прощальников, которые не дают умершим остаться без последнего пристанища.

Мороз между тем крепчал, зато ветра почти не было. Если, конечно, не брать в расчет холодные потоки воздуха, которые неизменно царапали лицо во время скачки. Но настоящие суровые ветра обходили их стороной… Стоило только травам начать волноваться всерьез, как Пат доставал свою флейту и играл одну и ту же странную мелодию, после которой все надолго стихало. Очень скоро Элея так привыкла к этому, что даже перестала сильно удивляться. Только Хирга каждый раз таращился на шута, словно бы в первый раз видел.

Лошади их — даже Кайзин с виду неказистый конек — были сильны. Дорога чиста. По всему выходило, что до границы с Закатным Краем добраться удастся не более, чем за две-три недели. И Элея отчего-то наивно предполагала, будто никаких серьезных препятствий не возникнет на их пути.

До тех пор, пока однажды ночью ее не разбудил исполненный боли и ужаса крик.

Хвала богам, они ночевали в одиноком заброшенном тэне, и на этот крик некому было сбегаться со всей округи. Покинув нагретую постель, Элея метнулась к очагу, у которого спали мужчины, едва озаренные мерцанием углей. Впрочем, уже не спали…

Кричал Пат.

Кайза оказался ближе всех, он схватил шута за плечи и тряхнул, что было силы, но тот не проснулся. Захваченный в плен своим кошмаром, он бился в руках шамана и отчаянно звал на помощь.

— Матерь небесная! — воскликнул перепуганный Хирга. — Да что с ним?!

— Свет! Дайте мне света! — не церемонясь, рявкнул в ответ Кайза.

Мальчишка кубарем скатился с лежанки и быстро отыскал в едва тлеющем костре уголек. Суетясь, он запалил небольшую лампаду и поднес ее к шаману, который ни на миг не разжимал крепких объятий. Едва только огонь осветил шатер, Кайза вдруг рывком стянул с шутова плеча рубаху и гневно завыл, заскрежетал зубами.

В тусклом свете стало отчетливо видно, что ящерица, выколотая у Патрика на коже, побагровела, словно бы этот узор был нанесен только вчера.

— Что с ним? — тревожно спросила Элея, в то время как бедный Пат все метался в сильных руках Кайзы. — Он болен? Это зараза?

— Нет! — воскликнул шаман. — Хуже… Его снова нашли те люди. Они напали…

— О боги! Нет! — Элея схватила шута за запястья и стиснула их так, словно могла тем самым удержать в этом мире, не дать снова соскользнуть в тот страшный лабиринт, который Патрик называл Запредельем.

— Не бойся, принцесса, — хрипло усмехнулся Кайза, — они не сумеют больше одолеть его. Не сейчас. Не так. Я дал ему крепкую защиту. Да и сам он уж не тот беспомощный комок боли, каким они нашли его впервые, — шаман гневно стиснул губы и сверкнул на Элею неистовыми глазами, в которых плескалось бешенство: — Подай мне бубен!

Схватив свой колдовской инструмент, Кайза взвыл сразу же с такой высокой ноты, что Хирга, вскрикнув, шарахнулся прочь. Степной шатер мгновенно наполнился рокотом и звоном, стоном и криком, и в этих бесовских звуках Элея потеряла счет времени и всякое осознание, что реально, а что — лишь тени на стене…

Бум! Бум! Буммм!

Голос бубна казался живым, почти человеческим, но, в то же время, совершенно чуждым этому миру, словно бы говорили умершие или нерожденные…

— Ай-иии! — кричал Кайза, и Пат, распростертый у него на коленях, вскидывал руки к лицу, пытаясь защититься от невидимого зла.

Потом степной колдун сделал что-то, чего Элея не поняла. Только мир вокруг них вдруг задрожал и покачнулся, а за последним ударом последовала столь громкая тишина, как будто разбилась гигантская волна. Нестерпимо сдавило виски, и стало так трудно дышать, что Элея даже испугалась. Но в следующий миг тишина раскололась тихим стоном Патрика.

Схватившись за голову, он медленно сел и обвел глазами друзей.

— Кайза… — выдохнул еле слышно и снова упал без сил. Мотая головой, попытался сказать еще хоть слово, но не сумел и устало закрыл глаза.

Шаман убрал бубен и тихо, но выразительно обложил шутовых обидчиков такими словами, которым Элею ни один толмач не учил. Он осторожно опустил Патрика обратно на постель и укрыл шкурами.

— Больше не сунутся, — плюнул Кайза. — Не смотри на меня так отчаянно, — криво улыбнулся он Элее, — твой колдун отбился. Я, конечно, помог ему… но думаю теперь он и сам понял, как нужно встречать этих похитителей душ… Ложись спать, принцесса. Думаю, завтра мы никуда не поедем. Переждем денек.

Наутро Элея боялась снова застать своего шута раздавленным и с глазами полными страха. Каково же было ее удивление, когда она проснулась… от его громкого смеха. Выглянув из-за полога, Элея увидела, что Пат пытается научить Хиргу стоять на руках. Мальчишка давно просил об этом, но все случая не выпадало. А тут — свободное утро, никуда не надо спешить… Хирга раз за разом пытался закинуть ноги кверху, но тут же опрокидывался назад, так и не достигнув той точки, в которой сам шут обычно без труда находил равновесие.

— Патрик… — она подошла к нему, заглянула в глаза, ожидая, что в глубине их все-таки укрыт тот ужас, который настиг шута ночью. Но нет. Они были чисты и радостны. Обычные глаза ее дорого волшебника. — Как ты?

Шут подмигнул Хирге и, взяв Элею за руку, тихонько отвел ее в сторону. Лицо его неуловимо изменилось, став серьезным.

— Ваше Высочество, — он смотрел так пронзительно, что у Элеи сердце опять пустилось вскачь, — прошу вас… пообещайте мне одну вещь… Как только мы доберемся до Закатного Края, вы возьмете лучший экипаж и направитесь прямиком к Золотой. А оттуда — не медля, на Острова.

— Почему? — растерянно спросила она. А Патрик все пронзал ее своими ясными глазами, такими невозможно серьезными, слишком серьезными для него.

— Потому что у меня есть враги. И они идут за мной. Раньше я еще сомневался, а теперь знаю это точно. Они не смогли достать меня с помощью одной только магии и теперь приложат все силы, чтобы сделать это обычным путем… Или почти обычным. Шальная стрела, драка в кабаке, одичавший конь… а может просто вооруженный отряд на границе с Закатным Краем. Да что угодно… И я не хочу, чтобы это зло хоть краешком зацепило вас. Возьмете Хиргу и вернетесь домой. А со мной рядом нельзя быть… Я как-нибудь растолкую Кайзе… он должен вас отпустить. Снять то слово, которое вы ему дали.

— Пат… — она не знала, как сказать, как объяснить ему, что дорога уже выбрана. И что она ведет вовсе не к трону в Брингалине. — Откуда ты знаешь все это?

— Знаю. Мы успели… пообщаться… там, куда они меня пытались затащить. Вот не представляю чем, но я сильно досадил этим господам… И у меня теперь только два пути — или всю жизнь убегать и бояться, или найти их и доказать, что я имею право жить. Бояться я устал, да и не могу больше. Значит, остается второе.

— Но почему ты думаешь, будто они станут тебя слушать?

«Хрупкого безоружного чудака, у которого ни армии, ни золота, ни власти…»

— Может и не станут, — Пат коротко повел плечом. — Может, я вообще погибну раньше, чем мы пересечем эту степь…

— И ты говоришь об этом так спокойно?! — сама Элея была уже на грани паники, и голос ее взвился слишком громко. Так громко, что тактичный Хирга набросил плащ и выскользнул из тэна.

— У всякого страха есть край… — полные отчаяния глаза принцессы скрестились с твердым взглядом шута. — Я своего достиг.

— Но ты же не воин, Патрик… Что ты можешь против них? Поднять снежную бурю? Зачаровать красивой мелодией? — ну в самом деле, что он мог…

Шут покачал головой.

— Я для начала должен понять, кто они. Как знать, вдруг эти люди — вовсе не мои враги… Я для них — лишь помеха. Полагаю, их настоящая цель — Руальд. И его трон. А значит, они имеют известные при дворе имена, пусть даже под этими именами скрываются их ставленники. И я допускаю, что вы их прекрасно знаете, ибо свои интриги они плетут не первый год…

— И ты полезешь во все это? — не сдержала горестной усмешки Элея. Шут и интриги казались ей несовместимыми в принципе.

— Я? Да упаси боги! Просто раскрою Руальду глаза на некоторые вещи, о которых он, быть может, только догадывается. Мой бедный Руальд… — Пат тяжело вздохнул. — Ох, я не представляю, как снова встречусь с ним, как посмотрю ему в глаза… Да ладно! — он тряхнул головой. — Сначала до Золотой еще добраться надо. Ваше Высочество, пообещайте мне, что вернетесь домой без промедления!

— Давай выберемся из Диких Княжеств, — вздохнула Элея. — А там уже и решим.

— Нет! — неожиданно горячо воскликнул он. — Нет… Пожалуйста. Дайте мне слово сейчас! Обещайте сделать, как я сказал!

Элея вспыхнула.

— Патрик… Ты забываешься. Может быть, я больше и не наследница, но и ты мне не король — приказы отдавать. Позволь, я сама буду решать, что делать и куда идти! — объяснять ему она ничего не собиралась.

— Но… но… — похоже, теперь Пат и сам не мог подобрать слова. Он смешно хмурил свои светлые брови и то упрямо поджимал губы, то открывал их, пытаясь что-то сказать и никак не решаясь.

— Хирга ждет тебя, — закончила этот разговор Элея и направилась к очагу — поставить греться воду для чая. Внутри у нее все звенело, и больше всего хотелось просто расплакаться.

9

После этого разговора в душе у Элеи засела глубокая заноза. Ведь в самом деле — что она скажет, когда степи останутся позади? Чем объяснит свое желание следовать за… за кем? Бывшим придворным шутом? Беглым магом? С ним все понятно — он возвращается в Закатный Край, чтобы в очередной раз сослужить службу своему королю. А ей-то какая неволя разделять этот путь? За пределами степи Кайзины слова не будут иметь никакой силы… Хочешь — возвращайся на Острова. Не хочешь… А почему не хочешь? Какой тебе, принцесса, резон идти за человеком, которому… которому ты не нужна… Какой резон терпеть все тяготы этой бесконечной дороги — боль, усталость, голод, вонючую потную одежду и невозможность распутать колтуны в волосах?..

Да, конечно, Кайза ведь сказал, что от нее зависит благополучие господина Патрика… Но вот беда, сам-то этот господин даже не догадывается о таком раскладе дел. А навязывать ему свое общество — глупо. И недостойно уважающей себя дамы.

Но с другой стороны, все эти предрассудки не имели никакого смысла, стоило только вспомнить, что на кону стоит — нет, не слава, не почести, не богатство — жизнь. Жизнь ее любимого…

Так она металась и маялась, не в силах найти ответы на свои вопросы. Маялась до тех пор, пока однажды ночью, когда уже все спали и лишь она одна вертелась на своей лежанке, в темноте не прозвучал задумчивый голос Кайзы:

— Если мысли не дают покоя, позволь им выйти наружу. Пойдем-ка, принцесса, поговорим с тобой… Перебравшись через мерно сопящих Патрика и Хиргу, шаман подхватил свой плащ и вышел из тэна. Ночевали они в маленьком — всего-то на три шатра — становище. Хозяйка той палатки, где им позволили остаться до утра, сама ушла к соседям — не то тетке, не то сестре. Крошечное селение было погружено во тьму, все давно уже видели седьмые сны. Ветер еле слышно шелестел в высокой траве, а луна была такая большая и яркая, что казалось до нее можно дотянуться рукой.

На морозе у Элеи сразу занемели щеки и заныли пальцы на руках.

Кайза, которому холод, равно как и жар, вовсе был нипочем, сидел на невысокой скамейке у стойла для лошадей. Он успел раскурить свою трубку и задумчиво пускал в небо длинные тонкие струи дыма.

— Иди ко мне, принцесса, — ласково позвал Элею. — Садись. Посидим, поглядим на звезды. Вон, какие красивые нынче, яркие, — когда она опустилась на скамейку рядом, Кайза осторожно обнял ее, укрыв, как крылом, своим плащом. И странное дело — рядом с ним она сразу согрелась. Не чувствовала больше ни холода, ни неловкости от того, что чужой мужчина ведет себя подобным образом…

— Знаешь, как у нас говорят? — тихо прошептал ей шаман. Его теплое дыхание отдавало запахом табака. — Говорят, что когда человек умирает, на небе загорается звезда. У того, кто жил славно, она будет сиять ярко-ярко… — он вздохнул. — Прижмись ко мне крепче, тогда мороз не доберется до тебя. Мое имя значит «огонь». Мне дал его дед, когда из мальчика меня нарекли мужчиной. Дед всегда знал, что я буду шаманом. И что сила моя — в огне…

Его чуть хрипловатый голос звучал так напевно, и от него становилось словно бы легче…

— Знаю, что томит душу твою, — промолвил Кайза, заставив Элею замереть. — Знаю… Не просто так я оставил тебя в этой степи. В ином месте ты не обрела бы свободы, которой так ищешь. Ты многое уже поняла, но окончательно сбросить эти оковы сможешь только, когда отпустишь себя… на волю. Знаешь, как еще у нас говорят? Не разбудив волчицы, не отыщешь женщину. В каждой девушке из Диких Земель живет волчица. Волчица защищает очаг и детей, держит мужчину за холку, она говорит с силами природы и понимает их язык. Она слышит, как бьется сердце степи, и жизнь свою ведет ему в лад. Такая женщина не боится злых языков да завистливых глаз и слушает не то, что говорят другие, а свое сердце. «Сердце волчицы» — так называют в степи добрую мать и преданную жену. А ты… полна страхов.

Элея зажмурилась изо всех сил, чтобы не уронить горячих слез. Обида и боль поднялись со дна души, и утаить их не было никакой мочи.

— Кайза!.. Да что ты знаешь обо мне?! Что ты знаешь? А тебе известно, как воспитывают наследницу? Какие истины вкладывают в ее голову? Знаешь ли ты, что мои гувернантки называли любовь глупостью для простолюдинок, а страсть — погибелью, которую насылают демоны? У королевы не должно быть чувств! Любовь к мужчине не имеет смысла и не несет пользы народу! От нее один только вред и метание ума! — Элея чувствовала, как годами накопленная боль рвется наружу, и не в силах была сдерживать ее. — Это у вас все просто! Полюбил, схватил в седло, уволок в свое становище… Сошлись характерами — и прекрасно, не понравилось — разбежались… У нас — не приведи боги лишиться невинности до свадьбы! Это же такой срам — хоть сразу головой вниз со скалы… И никаких лишних улыбок, никаких прогулок без пригляда, а то мало ли! — она сердито дернула головой, вспоминая все эти постоянные морали и наставления. И их безрадостные последствия. — Меня учили быть королевой, Кайза. Королевой, а не женщиной. И уж подавно не волчицей…

Она закрыла лицо руками. Боги, как же трудно было потом жить с этим всем… Учиться чувствовать, признавать за собой право на простое удовольствие от мужской ласки, которая всегда было чем-то ужасно запретным, постыдным. Первая брачная ночь запомнилась ей болью и страхом, да и последующие были не лучше. Сколько прошло времени, прежде чем появилась хоть какая-то гармония…

— Бедная маленькая волчица… — Кайза обнял ее еще крепче и, тихо смеясь, сказал: — Я знаю. Все это видно в тебе. Но… ты совсем, как твой шут… думаешь, что такие вещи даны раз и навсегда, что с ними надо жить до старости, — он отнял ее ладони от лица и крепко сжал, глядя прямо в глаза: — Элея… снежная ты принцесса… да в тебе столько огня и дикости, что на десятерых хватит и еще останется. Твои оковы давно потрескались и готовы рассыпаться от малого толчка. Только позволь это. Сама. Пожелай этого по-настоящему, без оглядки на твоих людей, на все законы и приличия. Отпусти себя на волю. И тогда ты увидишь, что все так просто… что есть только один верный путь.

Часть четвертая

Возвращение

1

— Плохо, малыш… совсем плохо, — Дейра вздохнул и помог Шуту подняться. — Опять боишься. Опять земли не чувствуешь.

Шут, сердито выпятив губу, стряхивал с ладоней налипшие хвоинки. Все-то он знал, все понимал, но… это ведь так трудно — удержаться на руках. Уж сколько раз пытался — а все без толку. Пока Дейра помогал, выходило замечательно, а как сам… Он второй день бился и никак не мог заставить свое тело стоять ровно, не заваливаясь.

А вокруг звенело лето… Жаркое, яркое… лето душистых трав, сверкающих речек, долгих пыльных дорог… И больше всего Шута пугала мысль, что эта новая жизнь отвергнет его за неумелость, что акробаты сочтут, будто приемыш никуда не годен, и вернут глупого в монастырь.

— Не бойся, — сказал Дейра, подталкивая Шута обратно к коврику. — Не бойся упасть. Прекрати вставать на руки. Начни просто падать, кувырком через голову. И тогда поймешь, что в этом нет ничего страшного. У тебя сзади будут ноги, на которые всегда можно опереться. Или, в крайнем случае, мягкая задница, на нее и вовсе не страшно брякнуться! — он весело ухмыльнулся. Но Шуту было не смешно. Он уже успел несколько раз ощутимо ушибиться и оттого совсем растерял весь свой первоначальный задор.

Ковыряя наполовину вышелушенный подсолнух, к ним приблизился Виртуоз. Как всегда хозяин показался Шуту таким большим, грозным… Он был коричневый от загара, в черных лохматых волосах блестели редкие бусины, куртка небрежно распахнута на голой груди. Хозяин постоял, поглядел на Шутовы потуги. Хмыкнул, сплевывая лузгу от семечки:

— Да парень, падать — это первое, чему ты должен научиться. В падении — весь фокус любого представления. Если Дейра станет просто ходить по канату, люди быстро решат, что дело его — пустяшное. Не-е-ет… Обязательно нужно упасть. Упасть красиво, так чтобы зрители поверили, будто ты сейчас разобьешься ко всем демонам! И в последний миг сделать что-нибудь эдакое. Вывернуться покрасивей. Дать им понять — мол, ты нарочно их пугал. Вот тогда твой труд оценят. Увидят, что ты и в самом деле рискуешь! — он отбросил подсолнух и подошел к Шуту. — Ну-ка давай! Пошел!

Шут, наверное, все-таки понял. Он снова упал, но на сей раз мягко, поскольку был к этому готов.

— Вот так, — удовлетворенно улыбнулся Виртуоз. — А теперь делай это до тех пор, пока не научишься падать как кошка. И руки! Руки прямей держи, тверже. Да не расставляй ты их так широко! Толку в этом нет. Пошел!

— Пошел! Нуу! — Шут услышал, как тонкий длинный бич со свистом рассек воздух. Возница был хмурым неопрятным мужиком в плаще, заляпанном дорожной грязью. Но в его большой крытой повозке оказалось достаточно тепло, чтобы добраться до главного тракта и найти экипаж получше.

Степных лошадей они отпустили. Всех, кроме смирного невзрачного Кайзиного конька, который теперь трусил на привязи за повозкой. «Они свободные, — напомнил Шуту Кайза. — Они должны вернуться домой».

«А когда же мы будем дома? — думал Шут, сидя у края заднего борта фургона и глядя, как убегает вдаль дорога. — Да и где он, мой дом?»

Миновало уже много часов с того момента, когда они пересекли широкую реку, отделявшую Тайкурдан от Закатного Края, и Шуту все еще не верилось, что он на родной земле, что по обе стороны от дороги — стройные леса. Столько дней вокруг не было ничего, кроме степи… Иной раз ему казалось, будто во всем мире не осталось ни высоких каменных замков, ни больших городов, ни морей, ни ветвистых дремучих чащ. Только посвист ветра в ковыле, тишина и бескрайнее небо… Только пыль из-под копыт диких лошадей да одинокий крик степного орла высоко над головой…

В небольшой деревушке на берегу они нашли этого мужика, который за несколько серебряных монет согласился отвезти путников до большого тракта. Там, по его словам, имелся постоялый двор и другие желающие подзаработать перевозкой. Только вот беда — денег у Шута почти не было… откуда бы им взяться? А пользоваться золотом Элеи он не желал, чем вызывал немалый гнев с ее стороны — принцесса не видела смысла пытаться заработать то, что и так отягощает ее мошну. Наверное, они опять бы поссорились, но Кайза все решил за Шута. Молча взял у Элеи ее кошель, отсчитал сколько просил возница и расплатился. Степного шамана никакие условности не обременяли… «Отдашь этот долг после», — сказал он сердитому Шуту и начал перекладывать свое добро с коня в повозку.

Дорога стелилась, таяла в клубах пыли из-под колес… Хирга от нечего делать научил Кайзу играть в карты и теперь пытался хоть раз обставить шамана. Они неплохо сдружились, эти двое. Оба смуглые, черноволосые, только у мальчишки глаза большие, как у всех жителей Суварта… Оруженосец, сам того не замечая, даже повадки шамана стал перенимать — то улыбнется с хитрым прищуром, то вдруг так загадочно хмыкнет.

Рядом с ними, свернувшись клубком на куче из походных мешков и одеял, спала Элея. Она подложила под щеку ладонь, а второй рукой до самого носа натянула Кайзину овчину. Тонкие брови жалобно подрагивали. Во сне наследница Брингалина так мало походила на строгую властительницу…

«Бедная…», — с грустью глядя на нее, подумал Шут. Длинный переход через степь вымотал принцессу до темных кругов под глазами. Но сами глаза… они как будто стали еще ярче. В них появилось нечто новое, чего прежде Шут не замечал.

Сам он не хотел ни играть, ни спать, ни даже разговаривать. Просто смотрел на дорогу, сидя у края фургона и свесив ноги вниз. Когда-то ему уже довелось проезжать здесь. С Виртуозом и его труппой… Нет, они тогда не пересекали реку и не ступали на землю тайкуров. Шутову хозяину зачем-то понадобилось наведаться в одну из приграничных деревушек. Может в ту самую, где нынче они нашли этого возницу, может, в соседнюю. Разве теперь вспомнить… столько лет прошло. Шут тогда был совсем маленьким, не минуло и пары месяцев с того дня, как его отдали бродячим артистам. К тому моменту он уже успел понять, что норов у хозяина не самый простой… но боги, как его восхищало все, что делал Виртуоз!

Лишь много, много лет спустя, незадолго до того страшного пожара, он узнал, почему на самом деле оказался в балагане Ларса. Да, это был счастливый случай, но… не такой уж и случайный. Дала рассказала Шуту, что Виртуоз искал мальчика себе в ученики. Не только королям нужны наследники, артистам тоже… А Вейка не могла продолжить дело своих родителей — в младенчестве она перенесла тяжелую болезнь и навсегда приобрела едва заметную, но совершенно недопустимую для такого ремесла хромоту. Ее ноги были испорчены недугом… Лекарь запретил делать с девочкой то, что делали с Шутом. Она росла милой и чудесной, но боги не дали дочери Виртуоза ни ловкости жонглера, ни силы акробата, ни гибкости танцовщицы. Возможно, повзрослев, она освоила бы ремесло кукольников, но тогда, в детстве, Вейка была совсем обычной. Отец любил ее безумно, но никогда не пытался сделать подобной себе. Вместо того взял Шута… Словно знал, что своего мальчика у него так и не появится. А может и правда знал…

— Сто-о-ой… — хриплый голос возницы взрезал скрипучую тишину мерного движения. Шут проснулся от этого крика и резкого толчка, с которым остановилась повозка. Сонно моргая, он сел и несколько секунд пытался понять, где находится. Все смешалось в сознании — степь с ее шатрами, дорога от реки и даже отчего-то воспоминание о тех покоях, где он жил в Чертоге. Тряхнув головой, Шут засветил небольшую лампаду под крышей повозки. Солнце, судя по всему, давно село, и на мир опустилась ночная темнота.

— Ох… — простонал рядом Хирга и выбрался из-под теплой овечьей шкуры, которая скрывала его до самой макушки. Черные лохмы торчали во все стороны, как взъерошенные вороньи перья. Мальчишка широко зевнул, торопливо прикрывая рот кулаком, и принялся искать сапоги. Рядом с ним хмуро завязывал плащ Кайза — в его глазах не было и следа сна. Похоже, шаман оказался единственным кого не коснулось желание вздремнуть. Или он просто не поддался этому соблазну, что, в общем-то, было вполне разумно…

Элея, ничего не слыша, крепко спала…

Снаружи доносились обычные для постоялого двора звуки — гул людских голосов, лай собак, хмельное пение не в лад, плач младенца… Кобыла, запряженная в повозку, радостно заржала: верно, почуяла запах сена. Они встали у самой конюшни, Шут понял это по густому лошадиному духу. Кайзин конь был сдержанней — он только громко фыркал.

— А… Свен. Чего пожаловал на ночь глядя? — кто-то тяжело ступая, почти шаркая ногами, подошел к повозке.

— Постояльцев вам привез, — хрипло пробурчал ее хозяин. — Чудные… один вовсе из диких…

— Тайкур чтоль?

— Да не… Издаля. Погоди, сейчас сами вылезут… — он подошел к заднему борту и громко постучал ручкой кнута по деревянному полу: — Эй вы! Вставайте! «Старая подкова». Приехали.

Кайза змеей скользнул наружу. Шут кивком велел Хирге оставаться с принцессой и выбрался следом, щурясь на яркий свет факела, который держал в руке встречавший.

— И впрямь, чудные, — хмыкнул этот человек. Лицо его скрывал капюшон, однако по ладоням сразу было понятно, что мужчина еще нестар и достаточно силен. К тому же ростом небесная Матерь не обидела. Рядом с ним крутился большой серый пес с крепким загривком и мощными лапами. Не иначе, как вымесок от волчьей крови. Злобным он не казался, но случись пришлым обидеть верзилу с факелом…

— Вы хозяин этого места? — спросил Шут прежде, чем Кайза успел наговорить чего-нибудь лишнего.

— Я-то? — мужик сдвинул капюшон, так чтобы гости могли видеть его лицо. — Нет, я брат хозяина. А заедино и вышибала местный. Так что если вы с дурным умыслом, то лучше сразу поворачивайте. Хлопот лишних тут без нужды.

— Нет у нас дурных умыслов, — устало промолвил Шут. — Нам бы комнату. А лучше две, — и поежился от холода. Только выбравшись из фургона, он почувствовал, как морозна ночь под открытым небом. Пару минут постоял, а уже зубы друг о друга начали дроби выбивать.

— Ты мне, парень, сначала деньги покажь, — без обиняков велел брат хозяина. — А то много таких… Да и сами вылезайте на свет. Говорят, в степях нынче зараза какая-то лютует. Нам этого добра не надобно. Ну-ка, сымай шапку, да ладони дай гляну. И остальным скажи!

«Сымай шапку!» — хорошо ему командовать… Сам-то вышибала был тепло одет, в отличие от Шута, который сдуру продал свою дергитскую одежду еще у границы с Закатным Краем. Уж больно дрянное это дело — совсем без медяка в кармане ходить. Вот только шапка и осталась…

Он без улыбки сделал, как было велено, и взглядом показал Кайзе, чтобы тот тоже не упрямился. В степи шаман знал больше, но здесь, среди своего народа Шут гораздо лучше разумел, как следует себя вести. Убеждать вышибалу, что зараза отражается вовсе не на руках или лице — себе дороже. Потом бы не отбрехались, что, видев настоящие признаки чумы, остались здоровы. Впрочем, Шут сделал в уме узелок — надо как-то объяснить местным, чего им надо остерегаться на самом деле. А то и впрямь — придет сюда Огненная Смерть, а они и не признают ее.

Когда путники наконец вошли в харчевню постоялого двора, народ уже помаленьку расходился спать. Впрочем, даже в поздний час было заметно, что заведение не пустует. В тусклом свете дешевых лампад доедали свой ужин люди самого разного сословия и достатка — те, кого ночь застала в пути.

— Людно у вас… — промолвила Элея, оглядывая большую, но не особенно уютную комнату с грубыми дощатыми столами и широким очагом у дальней стенки. Об удобстве гостей здесь никто не думал — все равно поблизости других таких заведений не было. Принцесса устало опустилась на одну из скамей и на мгновение прикрыла глаза ладонью, пытаясь удержать сознание в бодрости. В харчевне пахло прогорклым маслом от чадящих ламп, жареным мясом и табачным дымом.

— Так ведь и дорога не абы какая, — усмехнулся вышибала, без церемоний отбирая у проходившей мимо разносчицы недообглоданную кем-то кость. В тепле харчевни он снял плащ и оказался хмурым детиной с лицом некрасивым, но весьма осмысленным. Пес увязался за ним следом и теперь, переступая лапами, выразительно облизывался, видя угощение в руках хозяина. — Торгаши тут так и шастают. Ужинать будете? Или сразу в комнаты пойдете? — не ожидая ответа, вышибала обернулся к своему серому спутнику и ласково пожурил его: — Ах ты, проглот… Ну на, на… скажи спасибо Ремше! Кто б еще тебя так баловал…

Глядя на Элею, Шут подумал, что ей надо в постель как можно скорее, но сама она решила все-таки поужинать. Последний раз горячую пищу им довелось есть почти сутки назад… А в «Старой подкове» угощали жареной бараниной и овощным рагу. Нашелся здесь и сыр, и простенькое красное вино, и свежий душистый хлеб… Отломив кусок от большого каравая, Шут поднес его к лицу и с наслаждением вдохнул родной запах… Такой хлеб пекли только в Закатном Крае…

Когда женщина с усталым безрадостным лицом принесла им жаркое, Элея выложила еще несколько монет и непререкаемым голосом королевы велела подать в ее комнату горячую ванну. Разносчица хотела было возмутиться и заявить, что в такое время приличные люди дурью-то не маются. Но, поглядев на Элею, смолчала — смахнула деньги в передник и лишь кивнула. По ее тяжелой походке Шут догадался, что жизнь у этой женщины несладкая. Ему показалось, он даже видит все те обиды и горести, которые соткались вокруг нее в темный серый кокон… И было на этом коконе только одно светлое пятнышко, Шут откуда-то знал, что это сын — уже не маленький, он жил далеко, отданный в подмастерья…

Комната оказалась такой же дрянной, как и харчевня: голые стены, две широкие лежанки, да крохотный столик с чашей для умывания. Простыни в этом заведении меняли, только если попросить, а под матрацами наверняка водились клопы. Но Шуту было уже безразлично. Он только Элею пожалел, да и то понимал, что после степных ночевок местная перина покажется ей самой мягкой в мире. Тем более, что принцессе не приходилось делить ее ни с кем — Элее досталась вся вторая кровать целиком. В отличие от мужчин, которые улеглись спать втроем. Впрочем, Шут давно привык спать в тесноте, находя у себя подмышкой то Кайзин локоть, то Хиргины нечесаные космы.

И опять ему приснился тот канат. Опять Шут свалился на потеху зрителям…

Он проснулся с колотящимся сердцем и сердито вздохнул. Этот сон преследовал его уже не первую ночь. Он не пугал так, как те прежние кошмары, был давно привычным и успел порядком надоесть. Шут и без того прекрасно знал, что опасность крадется за ним. Идет следом и выжидает.

Уснуть он уже не сумел — видать, выспался в повозке. Покрутился с боку на бок и, в конце концов, выбрался из постели — жесткой, как койка корабельной каюты. Натянув куртку и тихо прикрыв за собой дверь, он вышел в общий коридор. Все было погружено во тьму, только снизу в харчевне едва заметно мерцал угасающий очаг. Зевая и поскребывая нелепую поросль, которая покрыла его лицо, Шут направился к лестнице. Никакой цели у него не было — просто хотел чуть размяться, да между делом в уборную заглянуть.

Спускаясь, он услышал непонятные звуки, словно бы кто-то всхлипывал. Шут озадаченно нахмурился и поспешил вниз. И уже на последних ступеньках увидел, что зря торопился… Никто там, в полутемной харчевне не плакал и не страдал. Напротив… этим двоим было очень даже хорошо. Шут в смятении застыл у подножия лестницы, глядя, как шатается под ними тот самый стол, за которым гости не так давно трапезничали. Конечно, в Чертоге Шуту случалось увидеть распаленных страстью господ, но не так вот… неожиданно. Смешавшись, он медленно отступил назад, и надо же было — именно в этот миг мужчина поднял голову и встретился с Шутом глазами.

— Ах ты… — прохрипел он злобно. И без того красное лицо совсем побагровело от гнева. Женщина испуганно вскрикнула, думая, что эти слова обращены к ней, а потом обернулась и тоже увидела Шута. — С-сучий сын!

— Простите… — пробормотал тот, делая еще шаг назад, хотя на ступеньках, это оказалось вовсе не удобно. А мужчина, судя по всему, был крепко пьян, да к тому же по натуре своей горяч на руку. Пока женщина торопливо одергивала юбки, он за неимением чего-нибудь более серьезного, подхватил тяжелый глиняный кувшин и двинулся к Шуту с совершенно недвусмысленным намерением размозжить голову незваному гостю. — Эй! Я ведь просто шел в уборную!

Шут понял, что никакие доводы тут не помогут. Убегать ему тоже не показалось вполне достойным. Он упрямо стиснул губы и, когда рассвирепевший мужик оказался совсем рядом, неожиданно для того ухватился за перила и сделал стойку на руках. Оказавшись таким образом в два раза выше, да к тому же в столь странном виде, Шут заставил горячего любовника замереть в изумлении. Не желая терять этого преимущества, он громко крикнул в лицо своему противнику и сделал такие страшные глаза, какие видел только у Кайзы, когда тот колдовал. Шут не был зол, но внутри у него словно бы что-то ощетинилось, натянулось и оттуда, из самой глубины, на обидчика посмотрел не беззащитный господин Патрик, а человек, который имеющий силу над ветрами и дерзость не бояться людей в масках…

Мужик, вздрогнув, отшатнулся. Осенил себя охранным знаком от демонов.

— Бесово отродье… — пробормотал он, разом утратив свой пыл и злобу. А возникшая рядом женщина бросила на Шута недобрый взгляд и быстро оттащила своего дружка в сторону, что-то сердито бормоча. Когда они скрылись в кухне, Шут позволил телу принять обычное положение и, часто дыша, сел прямо на ступеньках. Руки у него едва заметно подрагивали от внезапного и резкого напряжения, а сам он — от чувств, бивших через край. Кувшин — это, конечно, не обнаженная сталь, но тоже приятного мало. Все произошло так быстро… Шут едва ли сам успел понять и осознать свои действия.

«Что так напугало этого дурня? — думал он, вдыхая поглубже и пытаясь унять дрожь. — Неужто мне и впрямь удалось изобразить страшное? Неужели во мне в самом деле есть нечто, способное вызвать оторопь у других?»

Все это было слишком странно.

Поленившись искать уборную и боясь опять столкнуться с давешней парочкой, Шут справил нужду прямо за дверью харчевни, которую молча охранял серый пес вышибалы. Зверь задумчиво, одними глазами, проследил за его действиями, но, судя по всему, не нашел в них ничего достойного возмущения. Он даже не отнял большой головы от лап, меж которых валялась до блеска обглоданная давешняя кость.

Вернув на место тяжелый засов, Шут устало зевнул, подмигнул собаке и не спеша направился обратно в комнату, где спали его друзья.

Да, друзья… А как иначе назвать людей, которые следуют за тобой, одни боги знают почему…

Шут был уверен, что у реки Кайза простится с ними. Он и так сделал слишком много. И не его была эта дорога, уводящая прочь от степи. Не его путь… Но… когда пришло время ступить на земли Закатного Края, шаман лишь криво усмехнулся и велел отпустить диких лошадей. А сам остался, не объясняя ничего.

И Элея осталась.

Шут был безмерно счастлив одним только ее присутствием… Он замирал всякий раз, когда она оказывалась рядом, порой даже просто слыша ее голос… Но он искренне недоумевал, что за причуда богов толкнула наследницу Белого трона в холодные объятия этого нелегкого даже для мужчин путешествия. Молча снося все тяготы, она так ничего и не объяснила… И Кайза молчал. Оставалось лишь гадать. Притом Шут знал — шаман вовсе не принуждал Элею, как полагали хранители. Она выбрала этот путь сама.

Впрочем, иногда Шуту казалось, что принцесса не раз пожалела о принятом решении.

Чем больше путники отдалялись от Дерги, тем печальней она становилась. Шут знал, дело было не только в холоде и утомительных переходах — Элея сильно переживала о своем отце и хранителях, судьба которых оставалась им неизвестной. Кайза уверял принцессу, дескать, ничего с ее воинами не случится — покружат по степи, да вернутся восвояси. Но Элея была почти уверенна, что лорд Этен отослал в Брингалин только одно письмо — личное. А документ с подписанным ею отречением спрятал от греха подальше и велел хранителям костьми лечь, а следы наследницы отыскать.

Шут чувствовал — она права. Чувствовал — еще немного и ее тревога обернется невыносимым грузом вины. Как это ужасно, он знал по себе… И что бы там Элея ни говорила, а все равно она оставалась истинной дочерью своего отца — принцессой Белых Островов, рожденной чтобы заботиться о своем народе. Пусть даже этот народ — пять десятков человек с корабля под названием «Вилерна».

В конце концов Шут не выдержал и вскоре после встречи со старой шаманкой, задал вопрос, которым давно уже терзался.

— Кайза… скажи, а можно проникать в сны других людей?

— Хэ! — колдун удивленно взглянул на Шута и даже чуть придержал коня, чтобы лучше рассмотреть лицо своего спутника, порядком обветренное и серое от пыли. — С каких пор тебя это волнует?

— Ну… С тех самых, как ты принялся меня звать… — Шут прекрасно помнил сны, которые приходили к нему на «Вилерне». В ответ Кайза ухмыльнулся — как всегда едва заметным движением губ. — Ну да, не будешь же ты отпираться, что мне неспроста снилась степь задолго до того, как я ее увидел!

— Не буду, — улыбнулся шаман, хитро щуря правый глаз, над которым низко нависал меховой край островерхой шапки, пошитой из волчьей шкуры.

— Тогда расскажи, как ты это делал, — горячо попросил Шут. — Может, я смогу связаться с кем-нибудь из хранителей… Просто дать им весточку, убедить не искать нас, — он оглянулся на Элею, которая ехала чуть поодаль в сопровождении оруженосца. Лицо ее было до самых глаз укрыто теплым платком — и не рассмотреть, как она там, о чем думает, не пала ли духом совсем… Хирга следовал за принцессой точно верный телохранитель. Поняв, что мужчины замедлили своих коней, эти двое поспешили сделать то же самое, но нагонять не стали.

— Вот как… — Кайза поглядел на Шута долгим серьезным взглядом. — А не боишься, что они попросту не сумеют понять тебя? Это не так легко, сил ты потратишь много… с пользой ли?

Откуда-то из травы вдруг выпорхнула куропатка, но прежде чем шаман успел вскинуть свой лук, она с криком улетела прочь. Шут проводил ее взглядом и тихо сказал:

— Что же делать? Ведь они там могут и вовсе сгинуть… В чужой-то земле, без помощи.

Шаман вздохнул. И по этому вздоху Шут понял, тот явно что-то утаил. Так оно и оказалось.

— Я уже пытался говорить с ними, — неожиданно сознался Кайза. — С этим напыщенным ежом, который меня чуть не придушил на берегу…

— Лорд Этен?!

— Пожалуй… Он назывался тогда, да я забыл. И с другим пытался, который поспокойней. Толку от этого — что с бараном спорить. Пришлось просить старую Ке, чтобы послала парочку своих сыновей в степь — отыскать этих глупцов, которым даже слово их принцессы не указ.

— О! — такого Шут не ожидал. Ему казалось, шаману и дела нет до стражей Элеи. — Нашли?

— Не знаю. Мы ведь уехали. В сны старой Ке мне не пролезть, а железные воины меня так боятся, что сразу просыпаются.

На первую попытку связаться с хранителями Шут решился в ту же ночь. А чего тянуть-то. Кайзины поучения были выслушаны, отвар горький выпит, сознание распахнуто…

…Он не мог сказать точно, в какой момент мысли его о далеком рыцаре обернулись странным расплывчатым видением…

Все та же степь. Заунывная песня ветра. И немолодой человек, разгребающий зачем-то высокий курган из сотен камней.

— Сэр Тери… — Шут не знал, как он выглядит в этом зыбком мире чужого сна, не знал, угадает ли в нем рыцарь того господина Патрика, с которым делил каюту и тягостные часы ожидания беды. — Сэр Тери, это я, Пат.

Он узнал. Обрадовался. Отложил в сторону один из камней, который сразу обернулся детским черепом и покатился куда-то своей дорогой.

Шут плохо чувствовал себя в этом месте, чуждо, поэтому он поспешил выложить все в нескольких отточенных, заранее заготовленных фразах. Таких, какие рыцарю легче всего будет вспомнить, когда он проснется.

— Возвращайтесь на корабль, — закончил он эту пламенную речь для одного зрителя. — Возвращайтесь в Брингалин. Расскажите Давиану, что его дочь жива и здорова. Что скоро она сама вернется домой кораблем из Золотой, — он был уверен, что убедит Элею поступить именно так.

И рыцарь ему поверил.

На следующую ночь Шут точно так же явился в сон сэра Дорвела.

А еще через одну — ибо это и впрямь оказалось очень утомительно — к самому лорду Этену. И не отступался от него до тех пор, пока строптивый лорд не поклялся вернуть всех людей на Острова. Пока он и в самом деле не оказался вместе с ними на корабле — Шут понял это по тому, как изменились сюжеты снов командира хранителей.

Когда он рассказал об этом Элее, та сразу воспрянула духом, даже из седла в конце дня выбиралась не такая измученная, как обычно. Вот только сам Шут, хоть и радовался за нее, был не особенно счастлив: он понимал — теперь, слухи о его странных способностях разнесутся быстрей степных ветров. Лорд Этен позаботится, а сэр Дорвел ему поможет.

2

По Большому тракту шли в основном торговые обозы. И никто из купцов не разбегался взять с собой еще четверых странных путников, один из которых был «дикарем», а другой — безумцем. Именно об этом сообщалось всем, кому Шут пытался напроситься в попутчики. Сообщалось втихую, незаметно, но с завидной настойчивостью. Так что спустя три дня Кайза уже готов был подкараулить хозяйского сына и поговорить с ним по душам. Разумеется, им был тот самый хмельной страстолюбец, с которым Шута угораздило повстречаться в первую же ночь. Больше тот кувшинами не размахивал, зато порядком нагадил исподтишка — несколько раз купцы соглашались довезти путников до ближайшего крупного города, но через пару часов неизменно отказывались под любым, порой совершенно нелепым, предлогом. Сам хозяин делал вид, будто он тут не при делах, и с удовольствием выставлял гостям счета за каждую новую ночь или трапезу в его харчевне.

Кончилось все тем, что Кайза таки не удержался. Услышав очередной отказ какого-то мелкого торговца, решительно отодвинул в сторонку Шута, который попытался остановить друга, и со страшным лицом направился к хозяйским комнатам. Вернулся шаман скоро, и ухмылка его была недоброй, но довольной.

— Чего уставился? — подмигнул он настороженному Шуту. — Следующий обоз наш будет.

В общем-то, не ошибся.

Другое дело, что эта повозка взяла бы путников при любом раскладе. Чего бы им там хозяев сын не наплел.

У постоялого двора остановился фургон бродячих артистов…

Шут увидел их первым, когда вдохновенно балансировал кверху ногами на длинной деревянной жерди, предназначенной для сушки белья. От нечего делать он облюбовал эту палку, прибитую к двум столбам, в первое же утро и с того момента крутился на ней, словно это была настоящая перекладина. Поэтому возница фургона тоже заметил Шута сразу, едва только остановил повозку у ворот «Старой подковы».

— Х-хе! — воскликнул этот седой уже, но остроглазый мужичок, — Чижик, ну-ка глянь, чего парень выделывает! — и прежде, чем Шут успел довершить очередной оборот, из раскрашенного в немыслимые, но давно потускневшие цвета, фургона, высунулся лохматый парнишка Хиргиного возраста.

— Ух ты! — воскликнул он и шмыгнул носом завистливо. — Ну да я не хуже могу…

— Могешь ты… — возница добродушно хлопнул паренька по затылку и помахал Шуту: — Эй, добрый человек, скажи, а вкусно ли кормят в этой корчме?

— Да так себе, — Шут спрыгнул наземь и набросил плащ, чтобы не просквозило мокрого на ветру. — Но других поблизости нет.

Пока он говорил это, из фургона выбрались и другие артисты. Общим счетом их оказалось четверо — немолодая женщина, веселый подвижный парень и сам возница с мальчишкой. Одеты они были простенько, но тепло, а фургон выглядел вполне справным.

— Марк, — протянул Шуту руку его новый знакомец. — Хозяин, значица, этой кибитки. И семейство мое — жена, мальчишки, — он обвел рукой своих спутников. — А ты кто таков будешь? Чей? — конечно же он сразу признал своего.

Мгновение Шут колебался, потом весело тряхнул головой.

— Зумана, — сказал он, пожимая крепкую жилистую ладонь собрата по ремеслу. — Я сам по себе. Давно уже. Моя семья погибла. Но если тебе это о чем-то скажет… моего отца звали Ларсом. Он был лучшим кукольником в Закатном Крае.

— Виртуоз?! Ты — сын Виртуоза?! Вы это слыхали? — обернулся Марк к своим. Потом опять уставился на Шута. — Да ведь они все сгинули…

— Не все, как видишь, — криво улыбнулся Шут.

— Чудеса твои, матерь небесная… — покачал головой бродячий артист. — Вот уж не думал, что еще услышу об этом семействе… Зумана, говоришь… ну и имечко! Не иначе, как Дала тебя в степи родила! — он весело хлопнул Шута по плечу и повлек за собой к харчевне. — Пойдем, парень, пропустим пару кружечек за упокой их светлых душ. Добрые были люди…

«Старую подкову» они покинули в тот же день.

«Тесненько, да веселенько», — сказал Шуту Марк, когда тот с сомнением заглянул в фургон. Еще четыре человека на эту повозку — явный перебор… Но старый артист даже слушать его не захотел. Поедем, и все тут.

Что ж делать… поехали. И не пожалели, конечно.

Особенно был счастлив сам Шут. Он словно бы опять окунулся в тот мир, который знал с детства, который был ему так близок и понятен. Старший сын Марка немедля пожелал узнать, что умеет делать их гость, и весь остаток дня до позднего вечера выспрашивал о разных акробатических трюках. Младший, тот самый Чижик, только слушал, открыв рот, да смотрел. В фургоне и впрямь стало тесно, но Шут все равно умудрился показать несколько трюков, узоров жонглирования и еще парочку пантомим, так, для разнообразия. Он с удивлением понял, что знает очень много, и в самом деле имеет, чем поделиться с братьями-артистами. Время от времени Шут ловил на себе восхищенные взгляды Хирги и даже Элеи, хотя та была более сдержанна в проявлении чувств. Кайза вовсе делал вид, будто занят своими мыслями, но потаенный огонек любопытства мелькал и в его глазах.

На ночь фургон остановился у небольшой речушки, где путники накололи льда для ужина и вскоре уже пили восхитительный чай с травами. Он был приготовлен прямо на маленькой печке, обогревающий всю повозку.

— Отчего вы не остались где-нибудь на зиму? — спросил Шут, когда котелок опустел, а хозяин фургона устроился в уголке у печной дверцы с небольшой чурочкой и ножом. Судя по всему, он вырезал эту игрушку не первый день — деревянная утка была как живая. — В холода по дорогам много ли наездишь…

— Твоя правда, Зумана, — ответил Марк, мерно остругивая хвост фигурки. — Мы и не собирались никуда сниматься. Стояли в Шейве. Знаешь такой городишко? Почти у Ферестре. Да на нашу беду какие-то волнения начались по всей границе. Не знаю, чего там южане с Руальдом не поделили, да только артистам нечего больше делать в тех краях, — стружка падала на пол, нож ходил туда-сюда. — Война бы не началась…

— Нет… Не может быть! — Шут увидел, как разом слетела улыбка с лица Элеи. И сам он был сражен этой новостью. — Война?! С Ферестре? Да с какого перепугу?

— Не знаю, не знаю… — Марк со вздохом отложил уточку. — Люди говорят, ферестрийскому королю кто-то из советников кровь вскипятил: мол, Руальд всю былую силу растерял, его хоть голыми руками бери. Отчего бы и не попробовать… Нашли предлог, конечно, земли там какие-то спорные. Перевал какой-то, кому бы он сдался! — артист возмущенно сверкнул глазами и стиснул рукоять своего инструмента.

— Марк, — тихо попросила женщина, сидевшая на лежанки со штопкой, — ты нож-то убери…

— Безумие… — пробормотал Шут. От недавней его радости не осталось и следа.

— Ну да, — закивал Марк, послушно убирая ножик в чехол на поясе. — Зато в Золотой объявили большое состязание для нашего брата. Танцоры, кукольники, акробаты — все туда рвутся попасть.

— Э? — Шут удивленно приподнял бровь. На пороге война, а в столице праздник?

— Очень большое состязание! — живо подтвердил Марк, мгновенно забыв о недавней вспышке гнева. — Говорят, сам король пожелал. Мол, победителя возьмет ко двору! Правда, ходят слухи, будто на самом деле это затея советника — чтобы Руальда развеселить. Ну… нам-то оно без отличия — что король, что кукловоды его… Главное подзаработать!

Шут кивнул с пониманием, а сам думал совсем о другом.

«Руальд… Мой король! Неужели потери так сломили тебя? Неужели ты и впрямь превратился в декорацию на троне?»

Он не раз слышал о том недуге, который люди называли «королевской тоской»… когда монарху вдруг становилась совершенно безразлична его власть, и он все больше и больше отдалялся от управления, пока однажды вовсе не снимал корону… Были такие случаи в истории, были. Пра-пра-какой-то там дед Руальда в сорок три года неожиданно для всех сложил мантию и исчез среди ночи. И ведь не нашли. Только легенды остались о доблестном воине, который появился где-то на границе с Тайкурданом и так потрепал степных разбойников, что те надолго забыли дорогу к королевству. В Ферестре подобное случалось раза три, не меньше. И в Герне было… Нехорошее предчувствие говорило Шуту, что Руальд опасно близок к этой самой напасти.

«Светлые боги… не дайте мне опоздать! — думал он, стискивая пальцы. — Я должен найти мальчишку как можно скорей!»

Легко сказать…

Да, он чувствовал принца, но их разделяли долгие дни пути… Впрочем, теперь тонкая нить связи стала достаточно прочной, чтобы Шуту не приходилось даже закрывать глаза, если он хотел почувствовать, где находится ребенок. Эта нить звала и вела его на север, точно стрелка того компаса, какой он видел на «Вилерне». На север… к Золотой, и дальше.

Почему-то все дальше и дальше…

— Герна! — воскликнул Шут, изрядно напугав всех обитателей фургона. — Они увозят его в Герну! Ах, демоны клятые! Это еще недели пути!

Чижик осенил себя защитным знаком, но мать вдруг ударила его по руке.

— Дурень! — сердито сказала она сыну. — Этот парень — видящий… — и обернулась к Шуту с искренней заботой в глазах: — Кого ты ищешь, Зумана? Скажи, а ну, как мы слышали чего? У таких бродяг, вроде нас, ты ведь знаешь, всегда куча сплетен в запасе.

Как и всякая немолодая женщина, супруга Марка обладала той истинной мудростью, которая порой бывает сродни Дару… Шут сглотнул, опустил голову, зажмурившись.

Нет! Как бы ни были добры эти люди, ни к чему им знать лишнего…

— Простите, — прошептал он и выскочил из фургона в смятении и тревоге.

На морозе сразу стало легче. Холод отрезвил и вернул способность контролировать чувства. Шут и сам не знал, какие демоны лишили его душевного равновесия. Все сказалось — и дурные вести о Руальде, и осознание, что мальчишка опять стал еще дальше… Бесконечные поиски… усталость…

— Держись, Руальд… — прошептал он в темноту. — Держись! Кончатся эти злые времена. Обязательно кончатся… — и, возрождая прерванную связь, Шут вновь, как когда-то, потянулся к своему дорогому королю. Отворил сердце… — Я с тобой. Слышишь?! Я с тобой!

Он стоял под густым темным небом, распахнув руки и запрокинув голову. На лицо опускались снежинки, таяли блестящими дорожками слез, но Шут не чувствовал их прикосновения — дух его был далеко…

Он пришел в себя от того, что дверца фургона негромко скрипнула, и еле различимые звуки невесомых шагов вспугнули ночную тишину. Они становились все ближе… а потом на плечи Шуту лег теплый плащ.

— Патрик… пойдем назад. Пойдем, слышишь? — тонкие осторожные пальцы взяли его за руку. — Здесь слишком холодно, ты остудишься…

— Моя королева… — ее прикосновение было чудом… невозможным чудом. Шут отчаянно зажмурился, пытаясь овладеть своим дыханием, которое вдруг стало таким частым и горячим. Но когда обернулся к ней, то все равно не смог утаить улыбки. Той самой глупой улыбки, что всякий раз неудержимо растягивала его губы, когда рядом оказывалась Элея…

И пускай!

Отгоняя прочь все печальные мысли, Шут ласково накрыл ее ладонь второй рукой и поднес к губам — шершавую от ветра, лишенную золотых перстней и кружевных манжет — но такую драгоценную… Приник к тонкой нежной коже так, словно тепло ее было единственным в мире спасительным источником.

«Моя королева…»

Один поцелуй — в самую середину, туда, где сходятся все линии.

И другой — у тонкого запястья…

И на каждый кончик дрожащих пальцев…

Он не мог остановиться.

Он знал — еще миг и жар, который безумно вспыхнул внутри, вырвется наружу. Еще миг — и все зайдет слишком далеко…

— Пат… — она смотрела на него так… так, что у Шута мутилось в голове. — Патрик… — в этих глазах не было гнева, не было изумления или насмешки. Только ясный звездный свет… трогательная детская беззащитность… Только испуг и… и…

Нет!

«Нет! — сердце сбилось с ритма и замерло. — Это невозможно… Я ведь шут… я просто безродный паяц… а она королева… — мысли были подобны ударам штормовой волны, они накатывали одна за другой и разбивались вдребезги. — Слепец! О боги, я просто слепец… А еще называл себя видящим… Какой же бестолочью надо быть, чтобы обманываться так виртуозно! Чтобы столько лет лгать себе, будто ничего не испытывал, а потом не разглядеть этой жажды и в ее глазах… — он чувствовал как подрагивают тонкие пальчики в его ладони. — Моя Элея… моя светлая королева… Боги, неужели ты в самом деле могла обратить свой взор на такого как я?..» — а в памяти один за другим вспыхивали прежние разговоры, встречи, взгляды. И Шут уже знал точно — могла. Могла… потому и бросила все, отреклась от трона, выбрала долгий путь через все Дикие степи… А он-то, дурак, ничего не понимал!

Она любила, любила его, беспомощного чудака, нищего и бездомного.

«Боги, что же я творю?!»

Нет…

Глупо давать себе надежду, которая едва ли воплотится хоть когда-нибудь. Ведь как бы ни было глубоко чувство Элеи, оно ничего не меняло…

Шут просто не имел права на ее любовь.

Кто она — и кто он…

«Нет… — сказал он себе, давя подступившие к глазам слезы. — Нет! Ничего не было… Не было…»

Шут до крови закусил губу и выпустил ее ладонь из своей.

Морозная тишина звенела в ушах громче любых колоколов. Он не знал, просто не знал, что теперь делать и говорить. После такого… Еще хуже, чем тогда, на троне Руальда…

«Только не бросай меня!.. Не оттолкни меня, моя королева…» — Шут смотрел на нее с мольбой, всем сердцем жаждал лишь одного — прощения…

— Идем, Патрик… — Элея со вздохом взяла его под локоть и направила к фургону. — Все беспокоятся о тебе.

3

Проснулся Шут поздно. Солнце вовсю светило сквозь затянутое промасленной кожей оконце, повозка весело подпрыгивала на дорожных ухабах, а ее обитатели и гости были увлечены общением друг с другом. Из одного угла доносились приглушенные голоса женщин, Элея и жена Марка обсуждали какие-то темы, которые могут быть понятны только им. С другой стороны слышалась веселая возня мальчишек. Приоткрыв глаза, Шут увидел, что оба брата пытаются сделать то, в чем не преуспел он сам — поставить Хиргу вверх ногами. Кайзы не было видно, он наверняка сидел рядом с хозяином фургона и с интересом слушал какую-нибудь байку, каких артисты знают без счету. Шут уже давно понял, что шаман только притворяется равнодушным, а на самом деле такой же любознательный, как и все.

«Господи… — подумал он, возвращаясь мыслями ко вчерашнему вечеру. — Как же нам теперь жить? Моя королева… Ты здесь, рядом со мной… И так бесконечно далека… — он вспомнил, как неистово рвалось наружу это пламя, и чего ему стоило не выпустить его. — Ах, я дурак, дурак… Надо было все-таки поцеловать тебя вчера. Уж и не знаю почему, да только кажется мне, ты простила бы своему шуту эту дерзость…»

Он не знал, выпадет ли еще хоть когда-нибудь такая возможность — сорвать поцелуй с губ любимой. Марк обещал довезти их до крупного городишки с хмурым названием Воронов Камень. Там Шут намеревался отыскать для Элеи карету понадежней и отправить ее на пару с Хиргой в Золотую. А сам имел планы украсть хорошего коня и вместе с Кайзой рвануть прямиком на север — к Герне. Шаман так ни в какую и не соглашался возвратиться в Дерги, и Шут не мог сказать, будто его это огорчило. Степной колдун, в отличие от Элеи, не был ни слабым, ни беззащитным. Если уж на то пошло, Шут знал — этот человек себя в обиду не даст, да еще своего непутевого ученика прикроет от опасности.

Элея делала вид, что разговоры о скором расставании ее не касаются…

Все последующие дни они старательно избегали даже глядеть в сторону друг друга.

Когда, наконец, въехали на грязные улочки Воронова Камня, когда с большой теплотой простились с артистами и заселились в маленькую, но чистую гостиницу, Кайза вдруг сказал, что пора им поговорить, и отвел Шута в сторонку от комнаты, где они успели оставить свои вещи. Колдун вперил в него свой острый взгляд и сказал такое, чего Шут услышать вовсе не ожидал:

— Зумана, я понимаю, ты привык дурня изображать. Привык оставлять все важные решения кому другому. Но то, что ты делаешь — это хуже, чем слабость. Хуже, чем глупость, — черные глаза шамана были подобны двум лезвиям, которые пронзали насквозь. — Если не одумаешься сейчас, не спрашивай меня потом, почему ваши боги от тебя отвернулись!

— Кайза, о чем ты?! — Шут изумился до глубины души. И забыл, как дышать, потому что все понял сразу…

— О ней! — шаман вдруг тряхнул его со всей силы, ухватив за плечи, и выругался на своем родном языке. — Ты безумный, шакалом укушенный баран! Ты ведь все видишь! Ты все понял давно! Так чего же мучаешь ее?! Чего ждешь, тупая лягушка? Что она сделает этот шаг первой?!

Шут замер, распахнув глаза. И когда Кайза отпустил его, пошатнулся и, тяжело выдохнув, приник к стене, которая так удачно оказалась рядом.

— Она же королева, Кайза… — пробормотал он, вскидывая на шамана полные отчаяния глаза.

— А ты ойроэн! — шаман сердито ударил кулаком в стену. — Ты предназначенный! Какая тебе разница, кто ее отец и кто твой! Знай, братец мой, у тебя больше нет времени играть в эти игры! Отпустишь ее — погубишь вас обоих! Я все сказал! — он резко отвернулся и вышел вон, оставив Шута судорожно хватать воздух и медленно сползать по дверному косяку на пол. Благо в пустом коридоре никого не было, и никто не видел, как новый постоялец сидит в углу, скорчившись и закрыв лицо дрожащими ладонями. Впрочем, одну служанку все-таки принесла нелегкая, но к этому моменту Шут уже взял себя в руки, поднялся и медленно, как пьяный, брел к своей комнате.

«Чего же ты ее мучаешь?!»… — Кайзины слова жгли разум, сводили с ума. Жгли тем сильней, чем больше Шут осознавал, что его друг прав, тысячу раз прав… — он ничком упал на кровать, не замечая ни Хирги, ни Кайзы, которые горячо обсуждали что-то меж собой. Элеи рядом не было, принцесса наслаждалась отдельной комнатой. — Боги, но как я могу позволить ей любить меня? Как?! Такая женщина достойна лучшей доли, чем насмешки своих же бывших фрейлин над женой… кого? Шута… Нет, это безумие, безумие…

Глухо застонав от бессильной тоски, он завернулся в плащ с головой и… уснул.

А когда проснулся, сумерки, прежде царившие за окном, давно обернулись непроглядной чернотой ночи. В комнате никого не было, друзья, наверняка, спустились вниз, дабы поужинать. Шут вздохнул и решил, что надо бы к ним присоединиться. Но ополаскивая лицо в умывальнике, угораздился заглянуть в небольшое зеркало, висевшее над чашей. И скривился от отвращения. Светлая бородка — иначе это недоразумение и не назвать — успела порядком отрасти и, вопреки расхожему предрассудку, мужской красы она Шуту вовсе не добавила — только нелепости.

Поэтому прежде, чем идти в харчевню, он вызвал давешнюю служанку и за пару медяков получил вполне годную бритву и пузырек с настойкой травы кру. И то и другое ему было выдано исключительно для одноразного использования, ибо у этих принадлежностей имелся законный владелец — служанкин муж и местный повар в одном лице. Поэтому Шут сделал все очень старательно и пообещал себе завтра же купить целую бутыль настойки кру, чтобы подобное безобразие более не портило и без того слишком несерьезного лица.

Спутники его, между тем, и в самом деле придавались наслаждению горячей пищей. Друзья сидели за отдельным столом в углу просторной комнаты, освещенной множеством масляных фонарей. Привешеные к балкам невысокого потолка, фонари эти давали вполне достаточно света, чтобы без труда разглядеть съедобна ли местная пища. Не всякое заведение могло позволить себе такую роскошь, многие хозяева предпочитали довольствоваться одним только огнем главного очага, на котором зачастую еще и готовили. И это было вполне оправдано, учитывая, что экономили не только на масле для фонарей… В тарелках тоже вместо говядины запросто могла оказаться бродячая собака из ближайшей подворотни.

Так что на этот раз они удачно выбрали, где остановиться.

Кайза встретил Шута доброй усмешкой и тут же налил ему полный кубок рубинового напитка.

— Пей, Зумана! — ухмыльнулся он. — Может, хоть вино сделает тебя чуток решительней!

Но что-то в этот вечер у Шута не было ни аппетита на жареную утку, ни жажды на славное дорское. Сидя перед остывающей едой, он впервые за последние дни посмел взглянуть в лицо своей королевы. И уже не мог оторвать от него глаз. Знал, что это неприлично, навязчиво, но… Пока Хирга с Кайзой стучали бокалами и вкусно жевали, Шут мучительно искал в этом милом родном лице ответ на терзавшие его вопросы. Сама Элея смотрела все больше в тарелку, хотя содержимое этой посудины, похоже, было последним, что волновало принцессу. Подобно Шуту, она лишь вяло ковыряла давно остывшее рагу и в мыслях была далека от своих спутников.

Завтра их ожидало прощание. Дорога в разные края.

Из-за стола Элея тоже встала первой и, коротко пожелав всем доброй ночи, ушла наверх. Потом и Кайза с Хиргой покинули харчевню. А Шут все сидел, подперев голову руками, и выводил на щербатой столешнице бессмысленные узоры, размазывая красную лужицу вина.

Когда он, наконец, отодвинул скамью и встал, то почувствовал, как страх скручивает нутро в узел.

Но другого пути у него больше не было…

Дверь в ее комнату была такая же, как и во все остальные — тяжелая, темного дерева, с изогнутой бронзовой ручкой в виде водяной лилии. Гостиница хоть и маленькая, а не самая дешевая…

Шут уже несколько раз брался за эту ручку, но вновь и вновь отпускал ее… А потом рассердился на себя, свою дурацкую нерешительность и, словно ныряя в ледяной водопад, без стука открыл дверь.

В комнате было темно, но она не спала… Обхватив себя за плечи, в одной сорочке стояла у полузамерзшего окна и смотрела на улицу, где робко рассеивали свет несколько фонарей. Длинные волосы рассыпались по плечам… Дверные петли были смазаны на совесть, и Элея даже не заметила появления незваного гостя.

Оглушенный ударами своего сердца, Шут тихо подошел к ней и, ни слова не говоря, обнял.

Тихий вскрик сорвался с губ принцессы, а потом она обернулась, испуганная, готовая обрушить на него если уж не кулаки, то как минимум все те ругательства, какие только допустимы приличной даме. Но Шут не дал ей такой возможности. Дрожащими пальцами он накрыл эти милые губы и заговорил сам.

— Боги сыграли с нами злую шутку, моя королева, — он смотрел ей прямо в глаза, опрокидываясь как всегда в их янтарную глубину. — Я нищий бродяга, а вы рождены для трона. Но я хочу, чтобы вы знали… в моей жизни… нет другого смысла, кроме вас. И ничего я не желаю так страстно, как быть рядом с вами. Хоть слугой, хоть дураком, кем угодно… только бы видеть вас, вашу улыбку. Ни прогонять вас, ни удерживать я не в праве. Но если с вами… что-то случится, я не вынесу этого.

Он вновь закусил губу, отчаянно пытаясь найти нужные слова, но они не шли…

— Пат… Мой Пат… — Элея вздохнула и прикрыла глаза. — Ты все не то говоришь. В праве, не в праве… Если ты пришел, чтобы мучить меня своими сомнениям, лучше уходи… А завтра и я покину вас.

— Нет! — Шут не мог больше выносить этого напряжения. Он прижал ее к себе так неистово, что она снова вскрикнула, стиснул тонкую ночную сорочку у нее на спине. — Элея… Будь со мной… Не оставь меня никогда… Люблю, люблю тебя, моя милая королева… Люблю больше жизни! — наверное, этот дикий, отчаянный поцелуй больше походил на укус, но уже ничего не имело значения, потому что ее губы открылись ему навстречу, а руки скользнули под рубашку, заставив Шута вздрогнуть как от удара и забыть обо всем…

— Патрик… мой Патрик… — она тоже вся дрожала, смотрела на него пойманной ланью. — Ты забыл, мой родной, я только для тебя теперь королева… У меня больше нет трона, нет короны, я свободна… я только твоя теперь… только твоя…

— Моя… — шептал он, осыпая ее лицо поцелуями, все еще не веря своему счастью, задыхаясь от чувства, которого не знал прежде, — да… моя… — Шут и не подозревал, что в нем таилось столько страсти, столько безудержного огня, испепеляющего все вокруг — все страхи, все правила, все запреты… они казалось такими бессмысленными теперь. Даже когда Элея развязала и отбросила прочь его рубашку, когда он подхватил ее на руки и отнес к широкой кровати… когда, застонав от счастья, скользнул губами по нежной груди, а тонкие пальцы жарко стиснули его плечи… когда мир, вспыхнув, обернулся радужным светом, и они стали единым целым…

…Когда, крепко обнимая ее, он прошептал свое настоящее имя.

4

«А все-таки Руальд глупец… — думал Шут, ласково перебирая золотисто-осенние пряди, что разметались по широкой подушке, по плечам его драгоценной королевы. — Он слепой еще хуже меня. Не понял своего счастья. Не разглядеть ее… такую удивительную, созданную для любви… Глупец… хвала богам!..»

Элея спала, прильнув щекой к его груди, и теплое дыхание щекотало Шутову кожу. Он боялся пошевелиться, чтобы не потревожить чудесной благодати, осиявшей лицо его любимой. Еще никогда ему не приходилось видеть ее такой… такой беззащитной, хрупкой и совсем не напоминающей ледяную властительницу. Элея походила на девочку, которая долгое время делала вид, что она взрослая, но обронила свою маску и сама того не заметила.

— Моя снежинка… — прошептал Шут, касаясь губами ее светлого лица, любуясь этой невинной детской красотой. — Сердце мое в твоих руках… — нежность переполняла его душу, разум же метался в тревоге…

Минувшая ночь изменила все, и он с трудом представлял, как сложатся их судьбы теперь. По правде сказать, не представлял вовсе. И впервые с горечью думал о том, что не нажил ни титула, ни богатств, хотя когда-то запросто мог получить и то, и другое… Да, степь стирала все отличия, и под покровом ночи легко было забыть о разнице в их положении… Но Шут знал — лишь только этот путь подойдет к концу, им придется вспомнить о прежней жизни, в которой один был паяцем, а другая — королевой.

Она проснулась, когда за окном, грохоча пустыми бочками, проехала телега. Распахнула глаза и словно бы за единый миг вновь решила преобразиться в ту Элею, которую Шут знал всегда. Допустить этого он не мог. Не успела принцесса вымолвить даже слова, способного разрушить все волшебство минувшей ночи, как Шут привлек ее к себе и осыпал поцелуями — настороженные глаза, заострившиеся скулы, синюю жилку у виска и ту чудесную ямку, где под локонами цвета осенней листвы скрывался нежный пушок тонкой шеи.

И с облегчением почувствовал, как мгновенно без следа растаяли ее страхи и недоверие.

Глупенькая… неужели она думала, будто утром что-то изменится?

Все-таки это была очень хорошая гостиница — широкие окна в харчевне щедро пропускали лучи зимнего солнца. И все вокруг казалось Шуту таким светлым, ярким…

Только Хирга чуть все не испортил. За завтраком мальчишка долго переводил черные глазищи с Шута на Элею и обратно, силился что-то понять, а потом таки не удержался и спросил недоуменно:

— Господин Патрик, а правда мы не возвращаемся на Острова?

Шут медленно отложил в сторону ломоть хлеба и ответил непривычным ему самому твердым голосом:

— Нет, Хирга. Не возвращаетесь.

— А… — вероятно мальчишка хотел спросить почему, но Кайза отвесил оруженосцу легкого подзатыльника и наградил выразительным взглядом. Шут был ему за это очень благодарен.

— Ну, вот и хорошо, — промолвил шаман. — Значит, лошадей красть не придется.

— Каких лошадей? Зачем красть? — не поняла Элея. Шут уткнулся в кружку с молоком и сделал вид, что его здесь нет.

— Каких… — хмыкнул Кайза, — обычных. Денег у нас нет, а на моем Суре мы бы вдвоем далеко не ускакали.

— О… — только и сумела сказать Элея, недоуменно качнув головой. И без слов было понятно, что она думает о подобных способах решения проблем.

— Да, принцесса, — улыбнулся шаман, — с такими бесстыжими людьми тебе и придется продолжать путь.

— Пат… — Элея обернулась к Шуту. — И как я раньше не догадалась… Вот, — она отстегнула от пояса тяжелый кошель с золотом и, оставив себе лишь несколько монет, отдала ему. — Возьми. Пересчитай и запомни. Когда сумеешь, отдашь. Это не подарок. Считай, казна Брингалина дала тебе в долг. Идет?

Шут подумал мгновение и пришел к выводу, что такой вариант его вполне устраивает. Вернувшись в Золотую, он собирался отыскать свой старый мешок с деньгами, оставленный у Лебединого Дворца еще летом. Перед тем, как пойти освобождать Руальда, Шут предусмотрительно спрятал его в лесу. Хорошо спрятал — не всякий лозоходец сыщет.

— Идет, — улыбнулся он, забирая кошель.

Лошадей выбирать поручили Кайзе. Никто не сомневался, что дергит сумеет сделать это лучше всех.

От приграничья с Тайкурданом до Герны были дни и дни пути. Снова они проводили в седле по семь-восемь часов, обедали в придорожных тавернах, ночевали на постоялых дворах… И даже Хирга, хвала богам, не задавал глупых вопросов, отчего вдруг с некоторых пор господин Патрик стал делить эти ночи с принцессой… Только вот ухмылялся он совершенно напрасно — дневные переходы были тяжелы, особенно для Элеи, на любовные ласки сил попросту не оставалось… Да и не казалось это самым главным. Гораздо важней было просто осознавать, проснувшись вдруг среди ночи, что самый дорогой на свете человек — вот он рядом…

Счастье это было непроходящим и неослабевающим. И Шут уже не представлял, как могло бы сложиться иначе.

Он часто думал о том, что ждет их после возвращения наследника в Золотую. И особенно тяготила Шута мысль о встрече с Давианом — он не желал раздоров между повелителем Островов и его дочерью, но сильно сомневался, будто тот одобрит ее выбор… Сама Элея на подобные вопросы лишь пожимала плечами и говорила, что ее как раз меньше всего волнует одобрение отца. «На улицу он меня не выгонит, скорее уж опять пожалует тебе дворянство под каким-нибудь благовидным предлогом», — так говорила она Шуту, но слова эти были не из тех, что приятно слышать. Он теперь нередко с сожалением вспоминал свои безумные, бездумные траты, когда швырял золото направо и налево. А ведь без труда мог бы скопить на приличный дом с крепким хозяйством… Впрочем… какое ему хозяйство? Что он, престарелый барон — свиней да кур разводить?

Но ведь и прежним ремеслом заниматься более не представлялось ему возможным…

Так вот и возвращался Шут раз за разом к одному и тому же главному вопросу — что делать дальше?

Мучился он этим ровно до тех пор, пока Хирга не получил ножом под ребра.

Этот мерзкий маленький городишко даже не был обозначен на карте, которую Шут купил еще в Вороновом Камне. Постоялые дворы его все как на подбор были старыми и вонючими, без сомнения, полными клопов и крыс. И люди по улицам городка ходили под стать — озлобленные, тусклые, на редкость равнодушные ко всему. Четверо всадников не привлекли ничьего внимания. Но когда Хирга по поручению Шута пешком отправился разузнать, далеко ли находится кузня, и сколько там возьмут за смену сломанной подковы, то охотники на легкую добычу оказались тут как тут… Не успел мальчишка отойти от гостиницы и на сотню шагов, как трое из самых отбросов зажали его в темной подворотне.

Хирге повезло… Очень повезло. Любители легкой поживы уже успели пырнуть его и вывернуть карманы, когда Кайзе вдруг приспичило догнать оруженосца и прогуляться с ним на пару. Дурное предчувствие… как обычно.

Грабителей он не догнал. Да и не пытался. Только увидел, как они, радостно гыкая, спешили убраться подальше от истекающего кровью мальчишки. Денег у Хирги при себе не было, но добротный плащ и сапоги с него сняли, равно как и красивый, бароном подаренный пояс с серебряной пряжкой.

Кайза принес его к Шуту с Элеей в комнату, пинком отворив дверь и застав их идиллически воркующими у камина.

— Хорош миловаться, — рявкнул шаман, опуская Хиргу прямо на половик вблизи каминной решетки. Элея в ужасе распахнула глаза и прикрыла рот ладонью. Шут же стремительно ринулся к мальчику, едва не опрокинув ту старую развалину, в которой сидел и которую здесь гордо именовали креслом. Задрав одежду у Хирги на животе, он невольно зажмурился, как от своей боли. И куртка, и рубаха насквозь были пропитаны кровью. Шут не спрашивал «кто?», «как?», руки сами собой легли на пульсирующую черную рану и в следующий миг он «провалился». Так стремительно и резко ему еще никогда не случалось переходить в другое видение. Не осталось ничего, кроме этой страшной раны и Силы, которая неистово рвалась наружу сквозь пальцы, сквозь ладони. Шут направлял ее в скрученное болью тело, заполнял ею все, что пульсировало черным криком страдания. А потом осознал… его собственных сил попросту недостаточно, чтобы удержать эту жизнь.

«Боги!» — взмолился Шут. — Не дайте ему уйти! Нет! — и в следующий миг понял, что надо делать. Озарение пришло ослепительной вспышкой. Он устремил свое сознание туда, откуда мог черпать энергию бесконечно. — Матушка земля, дай мне сил! — и с восторгом почувствовал, как от ступней его и через все тело рванулся целительный поток — горячий и неиссякаемый. Но Шуту этого показалось мало. С той же мольбой обратился он к небу, и когда эти два потока — холодный, искристый и теплый, дарующий жизнь — соединилась, он понял, что может все.

Никогда раньше Шут не совершал ничего подобного, не знал, как и что нужно делать, он просто видел боль и словно бы вымывал ее прочь той первозданной силой, которую обрел. Пока не понял, что больше не способен ее удерживать, и не разорвал со стоном эту дивную связь. А когда с трудом вновь открыл глаза в обычном мире, то увидел на месте раны только уродливый багровый рубец. Он пульсировал изнутри, но кровь больше не сочилась наружу, и внутри — Шут знал это точно — все органы снова были целы, хотя и не так безупречно, как хотелось бы. Он подумал, что через несколько часов фокус можно будет повторить и окончательно исцелить Хиргу, но мысль эта плавно сползла в какую-то нелепую смешную картину, за ней последовало другое видение, и вскоре Шут окончательно провалился в мир снов.

5

Пробуждение было ужасным. Все тело ломило, а к горлу подкатывала дурнота. Шут со стоном открыл глаза и спросил себя, не превратился ли он за ночь в старую развалину.

Спросил, видимо, вслух — где-то рядом послышался знакомый насмешливый голос:

— Нет, братец, ты всего лишь немного перестарался вчера. Замахнулся на то, что тебе еще не вполне под силу, — Кайза, улыбаясь, сел рядом и положил горячую ладонь Шуту на грудь. В этот миг колдун использовал свой Дар так же, как вчера это делал сам Шут. Хотя и не столь безрассудно.

Тем не менее, спустя пару минут стало легче.

— Ммм… — Шут сел, покачиваясь. — Кайза, а ты не мог этого сделать раньше?

— Мог. И сделал. Раза три уже. Иначе ты спал бы еще суток двое кряду.

Шут вздохнул и, почесываясь, выбрался из постели. Блох в этом заведении развели, как на псарне…

— Что Хирга? — спросил он, натягивая куртку, которая давно уже потеряла первоначальный благородный цвет, став просто темной от грязи и пота.

— На хозяйственном дворе околачивается. Пытается гарцевать перед местной кухаркой, — Кайза многозначительно хмыкнул и вдруг достал из кармана пирожок. — Я нахожу это знакомство весьма полезным, — с этими словами он уплел половину лакомства, а вторую, подмигнув, протянул Шуту.

— Правда? — Шут обрадовался, не пирожку, конечно — тому, что мальчик так быстро поправился. — Значит все в порядке…

— Почти. Но ехать ему пока не стоит. Рана может открыться.

Шут кивнул. Покрутил в руках гостинец и поднял глаза на шамана.

— Знаешь, Кайза… нам везет, — о еде думать не хотелось, и он отложил пирожок в сторону. — Есть у нас время и отдохнуть пару дней… в Герну ехать не придется, — сны Шуту снились мерзкие, под стать общему разбитому состоянию. Были они бессвязны и бессмысленны. Но перед самым пробуждением, когда сознание медленно выскальзывает на поверхность, Шут увидел даже не сон вовсе… видение. Про мальчика, с которым был теперь накрепко связан, как флюгер с ветром. Про маленького наследника Руальда. — Не спрашивай… не знаю, что случилось… просто дитя теперь ближе. Кто-то таскает его туда-сюда… словно никак не спрячет толком. А может наш принц просто оказался в руках судьбы, как я когда-то. Он слишком мал и слишком далеко, я не могу смотреть его глазами…

— И впрямь, хорошая новость, — ответил шаман. — Не больно-то мне нравится шататься по вашим дорогам и по вашим городам. Они смердят и полны людей, не знающих ни небесных законов, ни земных.

Шут понял, что речь идет о вчерашнем несчастье. И понял, что даже не знает, как и где мальчишка заработал дыру в животе.

— Это были бандиты, да? — спросил он Кайзу. — Вчера?

— Да уж не очень добрые люди, — в его голосе звучало явное осуждение. Оно странным образом задело Шута.

— Но… Кайза, разве у вас нет грабителей? Разбоя? Ты сам говорил, что нас вела удача, и только потому мы ни на кого не натолкнулись.

Колдун хмыкнул невесело:

— Это так. В степи жизнь ничего не стоит. Но убивать безоружного… нет. Наши воины просто отобрали бы его добро, ну, может, дали бы в зубы пару раз, чтоб не дрыгался. Вот окажись парень при сабле — другое дело. Бросить вызов воину всегда интересно.

— Интересно! — фыркнул Шут, кривясь лицом. — Но ты прав… Хирге нужен меч. Он, как-никак, ученик рыцаря. Небось, умеет за себя постоять. Хотя в темной подворотне много-то не успеешь намахаться… Но все же… Кайза, пойди ты с ним на рынок, помоги выбрать.

Шаман согласился, что это дело хорошее. И не замедлил с воплощением: наняв повозку и оторвав Хиргу от симпатичной поварихиной дочки, сунул оруженосца в эту расшатанную телегу с наказом кучеру ехать в оружейную лавку. Сам же Шут поспешил отыскать Элею — ему делалось крайне беспокойно, когда той не было рядом. Обнаружил он свою бесценную пропажу все на том же хозяйственном дворе, где Ее Высочество упоенно возились с чьим-то малолетним детем, закутанным в невероятное количество теплых тряпок.

Увидев Элею, Шут тихо прислонился к дверному косяку и издали наблюдал за ней.

«Она ведь так и не знает, что очень скоро сама может обзавестись таким вот неугомонным существом, — думал он, с любовью глядя на румяное от легкого морозца, исполненное безграничной нежностью лицо. — И почему я молчу? Почему не скажу ей? А как знать… может уже?.. — эта мысль настигла Шута врасплох. Нет, он понимал, конечно, что от любви бывают дети, но как-то не задумывался об этом в тот момент, когда его губы неистово скользили по горячей коже „снежной принцессы“. — Да, господин Патрик, у короля Давиана уж точно будет к тебе серьезный разговор, если Элея подарит ему наследника… от шута…»

Он вздохнул и вернулся в трактир, чтобы пропустить кружечку-другую ягодного вина под жаркое из кабана, которого только вчера закололи и нацепили на вертел.

Еще по пути туда он твердо решил, что ничего Элее говорить не будет.

Внутренний голос подсказал.

В «гостеприимном» городишке они задержались на неделю — пока Хирга почти совсем не поправился. Не без помощи Силы, конечно. Правда, больше таких убийственных сеансов исцеления они не устраивали, делали все спокойней. А на вопрос Шута, отчего же нельзя было помочь сразу, Кайза ответил, что некоторые вещи просто жизненно необходимо прочувствовать на своей шкуре. Мол, иначе не научишься.

Пока ждали Хиргиного выздоровления, шаман успел изучить выбор оружия во всех лавках города, включая пару шумных и грязных рынков. Результатом этого стал вполне приличный, недорогой, но справный меч для мальчишки. Сам же Шут успевал совсем другое. Коль уж выдалась такая замечательная передышка, они с Элеей не упустили возможности узнать друг друга еще чуть-чуть получше…

Так что настроение у Шута было самое радужное. Во-первых, наследник становился все ближе, словно бы его везли аккурат в сторону моря и Золотой. Во-вторых, Шут понял теперь, что означало странное предсказание Кайзы во время посвящения у чудесного источника. Тогда шаман обмолвился, что руки Шута станут его судьбой. Но в тот момент ничего умней, чем мысли о жонглировании в голову тому не пришли… И только происшествие с Хиргой все расставило на свои места.

«Ведь я могу стать лекарем, — размышлял Шут. — Почему бы и нет? Это, конечно не добавит мне знатности, но всяко лучше, чем развлекать господ… Напрошусь к Ваэлье в подмастерья, помаленьку научусь всем, что знает она. Покажу, что сам умею…» — Шут хорошо помнил, как год назад его исцелила Нар. Всего лишь прикосновением. Точно так же, как вышло и с Хиргой. Шут сам не ожидал от себя таких сюрпризов. Понимание, что надо делать, пришло откуда-то извне.

А мальчишка после всего случившегося проникся к Шуту совершенно безграничным восхищением и безоглядной любовью. Не иначе как Элея ему в деталях рассказала о «чудесном исцелении»… Потому что Кайзе этой любви в таком количестве не перепало. На Шута же Хирга смотрел почти как на божество, пока тот не рассердился окончательно и не пообещал выдрать «сопливого романтика». Было это так нехарактерно для господина Патрика, что оруженосец разом уяснил необходимость пригасить немного свой пыл.

В первые дни мальчишка ходил малость скрючившись — берег свое попорченное нутро, но к концу вынужденного отдыха поправился настолько, что всерьез надумал затащить поварихину дочку на сеновал. Узнав о таких его помыслах, Кайза сразу сказал, мол, дольше оставаться в этой дыре, именуемой городом, смысла нет. Удар половником по прочной черепушке оруженосца в расчет принят не был. Равно как и его вдохновенные заверения, что это судьба. «Хвост не отрос», — заявил Хирге шаман и велел собирать вещи.

Надо сказать, зареванная кухарочка улизнула-таки от мамаши и, не смотря на внушительных размеров красный отпечаток ладони через всю ее симпатичную мордашку, прибежала попрощаться со своим несостоявшимся женихом. Даже подарила ему что-то напоследок.

За городом Шут надолго замер в седле неподвижно, слушал свои ощущения.

— В Золотую, — решил он, наконец, и радостно улыбнулся своим спутникам. Искренне надеясь при этом, что никто не заметил тревоги в глубине его глаз: приближение ребенка к портовому городу вовсе не было такой уж хорошей новостью. Если принца успеют спровадить на какой-нибудь корабль — искать его станет ой как не просто… Но сейчас об этом говорить не стоило.

6

Издалека увидев точеные башенки Солнечного Чертога, Шут испытал такую безудержную радость, какой и сам от себя не ожидал. То была радость возвращения. Возвращения домой… Прежде он хоть и догадывался, но не осознавал до конца, как сильно ему не хватало этих грязных улиц, провонявших рыбой причалов, родного говора и дребезга раззолоченных карет по булыжным мостовым… Едва только вся эта суматошная жизнь приняла путников в свои объятия, как сердце у Шута забилось чаще, а в голове сами собой начали складываться какие-то смешные куплеты, которые наверняка понравились бы Руальду.

Хирга, судя по всему, полностью разделял Шутову радость. Весело насвистывал и стрелял глазами по сторонам. Он уже совсем оправился от недавней раны и, казалось, даже мрачных воспоминаний не сохранил о встрече с обитателями подворотен. Все мысли мальчишки были заняты курносой кухаркиной дочкой, прощальный подарок которой — румяные пирожки — пришлись Шуту весьма по вкусу.

Кайза же напротив, едва въехали в город, стал хмурым и ощетиненным, как дикий зверь, которого посадили посреди шумной рыночной площади. Каменное выражение его точеного ветрами лица явственно говорило: «Как можно жить в таком отвратительном месте?!».

Зато по лицу Элеи вообще нельзя было понять, о чем она думает. Принцесса надела свою лучшую маску из числа скрывающих всякие эмоции. Впрочем, Шуту теперь не было нужды смотреть в лицо любимой, чтобы почувствовать ее настроение. Он знал всегда, хорошо ей или плохо, задумчива она или смешлива. Для рождения этой внутренней связи не понадобились ни недель «вслушивания», как это было с Руальдом, ни уж подавно помощи Кайзиных духов… Все произошло само собой после первой же ночи. И Шуту теперь казалось странным, что он мог не чувствовать Элею раньше. Действительно для этого надо было прикинуться по меньшей мере слепоглухонемым…

А в Золотой… пожалуй, Шут уверенно мог бы сказать, что Элея боялась. И не удивительно. Мало ли — вдруг кто узнает в запыленной усталой всаднице бывшую королеву Закатного Края. В таком виде… Да в такой компании… Ужас, ужас, что ни говори.

Но еще сильней Шут чувствовал мальчика.

Маленького человечка, которому предстояло стать королем Закатного Края.

Шуту не было известно, где именно находится младенец, но он знал точно — не в Золотой. Пока не в Золотой.

Они успели. Выиграли несколько часов, а то и дней. И этого было вполне достаточно, чтобы отыскать хороший постоялый двор, отдохнуть и привести себя в порядок.

— Куда мы едем, Пат? — спросила Элея, делая вид, будто вовсе не пытается заслонить свое лицо капюшоном.

— Да есть тут одно местечко, — ответил Шут, выглядывая в толпе фигуру, которая показалась ему знакомой. Но улица была слишком людной и женщина уже скрылась в водовороте городской суеты. — «Бешеной собакой» называют. Нет, — улыбнулся он, увидев, как нахмурилась Элея, — не бойся, это не портовая таверна. Гораздо интересней.

Завсегдатаями «Бешеной собаки» были артисты. Бродячие кукольники, жонглеры, комедианты. А также разные другие неприкаянные личности из творящей братии — попивающие художники, вполне состоявшиеся или непризнанные поэты-сказители, танцоры и просто всякий околоартистический сброд. Служанка Мила в таком месте, пожалуй, быстро лишилась бы уверенности, а заодно — обернись она в самом деле девицей — и невинности. Нравы в «Собаке» были простые, а постояльцы на редкость обаятельные. Как говаривал сам хозяин заведения «если вам дорога ваша честь, не позволяйте этим проходимцам даже присаживаться с вами за один стол». Чего уж там… прецеденты имелись.

На конюшне перед гостиницей смачно ругались два изрядно пьяных господина, в которых по заманчиво яркой одежде Шут без труда опознал своих собратьев по ремеслу — балаганных артистов. При появлении новых гостей, господа комедианты чуть подались в сторону, освобождая проход, но голосов не снизили — напротив, завидя публику, перешли на совсем уже виртуозную брань. Шут с завистью подумал, что сам он так никогда не умел. Хирга смотрел на это представление, смешно округлив рот, и ловил каждое слово, надеясь запомнить и воспроизвести как-нибудь в кругу ровесников. Элея с Кайзой делали вид, будто вовсе не замечают живописных сумасбродов. Оно и правильно — когда чего-то не понимаешь, всегда лучше обойти это стороной.

В таверне и поросенку было не проскользнуть. Здесь тоже шумели, ругались, признавались в любви, пели и звенели струнами. Шут улыбнулся. Он, бывало, любил заявиться в «Собаку», когда чопорная важность дворца с его натянутыми улыбками и змеиными беседами становилась невыносимой. Пропустить кружечку-другую легкого вина…

Хозяин знал королевского шута очень хорошо.

«Что ж… — подумал Шут, — таинственных незнакомцев с капюшоном, натянутым до подбородка, здесь всегда хватало». А голос поменять ему не составило большого труда.

Разумеется, бодрый господин Викке поначалу лишь развел руками:

— Какие комнаты, почтенный! Сами видите, у нас даже столов свободных нет! — Шут это знал прекрасно. Затем и привел друзей не куда-нибудь, а именно в этот муравейник, где гостем больше, гостем меньше — никто не заметит. Он молча выложил на прилавок серебряную монету и, прижав ее ладонью, двинул к хозяину. Тот посмотрел озадаченно, подсчитал что-то в уме. — Ну, так и быть… Но столоваться отдельно. За доплату. И больше одной комнаты я вам не дам, — он обернулся к кухне и зычно крикнул: — Пайта! Этот прощелыга Толки задолжал мне уже за две ночи, выпроводи-ка его на чердак. Небось, проспаться и там можно!

Пока поднимались по лестнице, Шута едва не сбил с ног еще один проходимец от искусства. Пьяненький лютнист с инструментом за спиной по-кошачьи извернулся, чтобы не приведи боги не свалиться на свою восьмиструнную подружку-кормилицу. Хорошо, Кайза успел придержать парня за локоть, иначе тот вполне мог бы треснуться хребтиной о ступеньки.

— Базха… — фыркнул шаман и спросил у Шута: — Здесь что, все такие? — ответом ему стала совершенно однозначная усмешка.

Конечно, постоялый двор, где собирались артисты — не самое лучшее место для степного колдуна и принцессы, но только здесь они совершенно точно могли остаться незамеченными, а в случае с Элеей — и неузнанными. Ее лицо было слишком хорошо известно всем горожанам… А в «Собаке» господа поэты и жонглеры скорее уж подумают, что это удачный образ и хороший грим, чем допустят мысль, будто сама бывшая королева вдруг очутилась с ними под одной крышей.

Сам же Шут рисковал… Но соблазн посидеть внизу оказался столь велик, что оставив своих спутников отдыхать после дороги, он почти сразу же вернулся в трактир. А дабы никто не признал «господина Патрика», позаимствовал в одной из соседних комнат коробку с белилами и щедро натер ими лицо. Платок на голову, угольные брови и черные штрихи вокруг глаз довершили приятный сердцу маскарад.

Но главное было не выдать себя повадками… Так что Шут решил просто тихонечко посидеть в углу и послушать о чем народ толкует.

А толковали много о чем…

— Да, вот так! Взял и вышвырнул меня вместе с сундуком прямо посредь дороги!

— Кого ты слушаешь, дура! Он тебе еще не таких слов напоет! Как же, его это песня, держи карман шире!

— Никому он ничего уже не должен… Этот бедолага сверзился вчера на площади. А он, ты знаешь, был верхним… Теперь ему даже ходить не обещают, не то что перед королем сальто откручивать…

— А если мы выступим там, то Бинут обещал мне два золотых. Да только на наше место еще старый Вишня метит и эта бездарь Лиона.

— Вот вы где, лентяи! Кто бы сомневался… А балаган, значит, я один должен собирать!

Шут откинулся на стуле и блаженно прикрыл глаза.

Вот она — жизнь!

Как ему не хватало этой простой актерской вольницы…

Время от времени к нему пытались подсесть заинтересованные барышни то с цветами в волосах, то с пальцами, перепачканными краской. Не давал им покоя загадочный незнакомец с довольной ухмылкой в пол лица. И между собой они уже наверняка заключили пари, какая первой сумеет обратить на себя внимание. Увы, ничего кроме улыбок им не доставалось.

Шут мог бы долго так сидеть. Но в этом веселье он на сей раз оставался чужаком… Лишь наблюдателем. Внутреннее напряжение не давало ему ни расслабиться по-настоящему, ни окунуться с головой в чудесное безрассудство.

Это напряжение нарастало, по мере того, как наследник становился все ближе и ближе… С каждым днем их связь крепла, и Шут теперь мог различать едва уловимые оттенки настроения младенца — страх, голод, спокойную созерцательную радость. Но чаще всего — непонятную тревогу. Мальчишка почти все время, а значит даже во сне, находился в состоянии, которое сам Шут не назвал бы иначе, как нежеланием воспринимать окружающий мир.

И это Шута пугало.

— А вот и я, — сказал он, заглядывая в комнату, которую выделил им Викке. И как всегда первым делом отыскал глазами свою драгоценную королеву. Она выглядела такой усталой, исхудавшей… Шуту еще не случалось видеть ее до такой степени замученной и истощенной. Клятые дороги… бесконечные дороги… Да разве эта женщина создана для подобной жизни?

Элея, увидев его, улыбнулась… и тепло этой улыбки стиснуло жалостью сердце Шута. Он подошел к ней, сидящей у камина в расшатанном кресле, и, встав за спиной, ласково обхватил руками тонкие плечи, закутанные в платок, отыскал и бережно стиснул холодные пальчики… зарылся носом в осеннее золото волос, вдыхая родной запах…

— Ничего, моя милая, — прошептал он, отыскивая губами тонкую жилку у нее на виске, — скоро все это кончится…

— Так… — промолвил Кайза, — что-то я голоден. Пойдем-ка, парень, поглядим, чем тут угощают, — краем глаза Шут увидел, как шаман твердо взял оруженосца за плечо и направил к двери. — Посидим, послушаем, о чем ваши гайсы языками треплют.

Когда они остались одни, Элея вдруг сжала Шутову ладонь так горячо, заговорила, не тая в голосе тревоги:

— Патрик… Этот мальчик… Ведь его кто-то везет. Кто-то заботится о нем, присматривает… Как ты собираешься отнять его у этих людей? Там могут быть и воины. Разве ты сумеешь противостоять им? — она обернулась и посмотрела на Шута почти с отчаянием. Конечно. Где уж господину Патрику, бывшему королевскому дурачку мериться силой с большими страшными мужиками при оружии…

Он вздохнул. Обошел кресло и сел у ее ног, опустив голову на колени своей королеве. И совсем как в те давние времена, когда она еще беззаботно жила в отцовском замке, Элея стала перебирать спутанные всеми ветрами пряди его волос.

— Я не знаю, — ответил Шут, разглядывая вышивку из цветов на подоле ее платья. Честно ответил, не пытаясь что-то выдумать. — Вот увижу его и буду решать. Сейчас-то чего гадать? Зря только стращать себя. Ну его… — но подняв глаза, увидел, что тревожная складка над тонкой королевской бровью никак не разгладится. Тогда он улыбнулся и, ухватив Элею за руку, потянул ее к себе.

— Иди ко мне, — прошептал Шут, укрывая ее своими объятиями. Укрывая от всего — от печалей, страхов и обид… — Моя королева… — наверное, вытертый до серости ковер на полу был не самым лучшим местом для любви, но Шут не думал об этом. Ему хотелось лишь одного — снова увидеть звезды в ее глазах…

7

Фарр появился в городе четыре дня спустя. Ночью.

Шут проснулся с гулко стучащим сердцем, пытаясь осознать, что же за тревога разбудила его. И почти сразу понял.

Мальчишка.

Это томительное беспокойство исходило от него.

«Фарр!» — мысленно Шут метнулся к ребенку — утешить, успокоить… и почувствовать, где находится это встревоженное существо. Он вдохнул поглубже, закрыл глаза и открыл их по-другому.

Сознание младенца было таким зыбким, таким бесформенным… Но Шут упорно цеплялся за него, пытался проникнуть в крошечный разум. И удивлялся тому, как виртуозно мальчишка не дает этого сделать. Вот ведь… сразу видно, чей сын…

Шут мысленно улыбнулся и… распахнул свое сердце для этого маленького упрямца…

— Куда ты, Пат? — Элея проснулась тотчас же, как Шут приподнял одеяло и выскользнул из постели.

— Спи… — он коснулся губами ее прохладного лба. — Я скоро…

В комнате было совсем нежарко — дров для камина рачительный Викке выделял не много, а прикупить сверху накануне вечером они забыли. Шут подоткнул одеяло, чтобы холодный воздух не добрался до Элеи, и, наскоро одевшись, покинул спящих друзей. Никого из них он не собирался впутывать в это дело.

Спускаясь по лестнице, он колебался — стоит ли седлать коня или пробежаться до нужного места на своих двоих? Остановился на втором варианте. Всадник на ночной улице будет слышен издалека, а шуметь хотелось меньше всего. Шут поплотней запахнул плащ, натянул капюшон почти до носа и быстро зашагал туда, где надрывался в плаче всеми брошенный-покинутый наследник Закатного Края. То, что мальчишка оглашает окрестности своим криком, не вызывало у Шута никаких сомнений. Их Высочество принц Фарр были глубоко недовольны всем окружающим миром… А когда Шут разорвал узы единения, это послужило окончательным поводом для безудержной истерики в лучших традициях господина Патрика и степной колдуньи вместе взятых…

«Я иду, малыш! Иду к тебе. Ах, как ты похож на свою маму…»

Шут не шел — бежал. И почти ощупью. Не потому, что на улицах было темно, вовсе нет, фонарщики Золотой ели хлеб недаром… Просто с закрытыми глазами он лучше «слышал» своего сердитого мальчика, который отчаянно требовал забрать его оттуда, где ему так плохо. Да, принц не умел ни говорить, ни связно думать, но чувства и желания этого малыша были очевидны…

Время от времени Шут проваливался в другое видение, но всякий раз выдергивал себя обратно — чувствовал, что не стоит. От магических «штучек» он по-прежнему порой делался как пьяный или вовсе лишался сил.

Позади остался квартал мастеров, где находилась «Бешеная собака», затем улица аптекарей и знахарей, мостик над Старым ручьем, еще пара тихих улочек с мирно спящими горожанами, пустая рыночная площадь, переулки, дворы… Вскоре Шут понял, что идет уже по Грязным кварталам, уводящим прочь от приличной части города. Все дальше и дальше…

Потом начались откровенные трущобы.

Принц больше не голосил — устал и заснул. Он был совсем рядом.

Шут стянул капюшон и огляделся.

Грязь. Ужасная, непролазная грязища, ноги почти по колено в каких-то помоях. И вонь. Даром что зима… Как будто в выгребную яму попал. А может, правда, она рядом где оказалась?

Он прикрыл лицо краем плаща и осторожно двинулся дальше. Несмотря на поздний — или скорее ранний — час, Шут то и дело видел мерцание света в окнах, слышал чьи-то голоса… Трущобы жили своей жизнью, ночной. Воры, портовые шлюхи, наемные головорезы и просто всякая мерзость в человечьем обличии… Нет, Шут не боялся… Он знал, что никто его просто не заметит. Почему? Да богам ведомо, почему… Просто знал.

Мимо скользнула сочащаяся ядом тень — и канула во тьму. Где-то в стороне пьяно заорали на два голоса, потом раздался громкий деревянный треск, и крик разом стих. Зато прямо над Шутом открылась ставня, и он едва успел увернуться от вонючей жижи, плеснувшей на прогнившие доски переулка.

«Как тебя занесло сюда, мальчик мой?» — думал он, протискиваясь мимо каких-то заиндевелых бочек, мимо пустой собачьей конуры, вдоль шаткого забора, а потом — в щель между покосившимися, досками.

Здесь.

Вот в этом доме, больше похожем на сарай. Окон не видно вовсе или они забиты наглухо, дверь щелястая, из-под нее, подрагивая, пробивались неровные отсветы. Шут замер чуть поодаль. Кровь стучала у него в висках, а пальцы похолодели.

Вдох. Выдох.

Вдох…

Он закрыл глаза и открыл их по-другому.

Мир вокруг стал еще гаже. Точно липкая паутина…

И крошечное светлое пятнышко в самой ее сердцевине. Фарр.

«Мальчик мой…»

Его взгляд задержался на этом сияющем существе, но усилием воли Шут заставил себя увидеть больше.

Задымленная, грязная лачуга. Двое мужиков в углу — они спали и видели сны о богатой добыче. Старуха — она тоже спала, и ее дыхание было наполнено скорой смертью. Женщина… женщина не спала. Она смотрела на дрожащий огонек лучины и отрешенно баюкала младенца.

«Не так уж сложно… — подумал Шут. — Просто позволить ей уснуть…»

Это было легко. Она ужасно хотела спать… только боялась, что ребенок вновь начнет плакать, едва только его перестанут укачивать. А когда малыш плакал, мужики из угла грозились выкинуть побирушку на улицу вместе с ее ублюдком. И они не были ее друзьями или защитниками. Просто попутчики. Их всех приютила эта старуха. Вместе пили и иногда делили постель.

Шут понял, что зря опасался и спешил — эта замученная женщина не собиралась никуда плыть. Она пришла в Золотую, ища легкого хлеба… У нее даже не было денег, чтобы оплатить место на корабле.

Просто нищенка.

Как наследник попал в ее руки? Какими изворотами судьбы?

Понимание пришло тотчас же.

Также, как и Шут когда-то попал в монастырь. Нищая женщина нашла брошенного кем-то младенца. Нашла в Герне. У самой границы с Закатным Краем. Но у нее и самой-то — ничего не было… Ее выгнали из замка за то, что крала с кухни… А соседнее королевство почему-то показалось заманчивым…

«Фарр… Мне страшно подумать, какая сила досталась тебе…»

Конечно, младенец не сознавал, где его дом и кто его отец. Но он чувствовал это. И словно звереныш, ищущий сосок матери, стремился обрести то, что у него отняли.

Шут осторожно коснулся сознания ребенка, помогая ему глубже погрузиться в сон. Затем проделал то же самое и с усталой женщиной. Осталось только войти и забрать наследника. Он вернулся в обычный мир и подождал пару мгновений, пока не отступило легкое помутнение в глазах. А потом решительно направился к лачуге.

Дверь открылась с мерзким скрипом. Шут аж присел от испуга, что сейчас весь этот маленький притон проснется. Но нет… Мужики были пьяны, старуха вообще казалась ближе к тому миру, чем к этому, а нищенка слишком умаялась, чтобы реагировать на что-нибудь, кроме крика младенца. Поняв это, Шут тихо подкрался к несчастной и, затаив дыхание, вгляделся в личико своего сына…

«Ну здравствуй, мальчик…»

На мгновение Шут прикрыл глаза и закусил губу. Нет, он не ошибся. Зов крови — изначальная, самая сильная магия, дарованная людям природой. Он сразу же узнал эти черты лица, столь мягкие и нежные в их новом воплощении.

«Жаль, что она не увидит тебя…», — он вздохнул и тихонько потянул драгоценный сверток из рук спящей женщины. Ребенок был закутан в какое-то рванье, Шут половчей ухватил засаленное одеяльце и, прижав к сердцу, поспешил прочь.

Женщина проснулась, едва только дверь со скрипом захлопнулась за Шутом. Он понял это по отчаянному, какому-то почти нечеловеческому крику.

— Мой сын! Ааа-а-а! Сына моего украли! — Шут уже не слушал этих яростных воплей, он мчался, не видя дороги. Совсем как тогда, полгода назад. И как тогда вслед ему неслись черные мысли, да только они не имели никакой силы. — Украли! Украли! Помогите! Сына украли! — канава, бочка, поваленный прилавок, стена… переулок, вонь, боги какая вонь!.. и снова стена… боковой проход, куча тряпья — замерзший пьяница, шум из винницы, истеричный смех из блудной хибары… переулок, поворот, переулок… улица! Наконец-то большая улица, даже видна пара фонарей вдали, значит надо туда! Там будет край этому гнилому месту.

Пробежав еще пару кварталов без остановки, Шут увидел чей-то экипаж. Возница сонно потряхивал вожжами, правя в сторону причалов.

— Эй! — хрипло закричал Шут. — Постой! Возьми меня до квартала мастеров! — возница испуганно отвернулся, не желая иметь дела с каким-то безумным проходимцем. — Погоди же! Золотой плачу! — это как всегда решило дело…

«Жадность погубит этот город!» — думал Шут, без сил падая на сиденье и захлопывая за собой дверь. Подстегнутый его звенящим повелением гнать без оглядки и столь же звонкой монетой, возница что было дури нахлестывал своих несчастных лошадей. С каждым ударом четырех пар копыт Грязные переулки оставались все дальше и дальше…

На середине пути Шуту пришла в голову шальная мысль рвануть во дворец, но он, хвала богам, успел одуматься прежде, чем возница уточнил, куда ехать дальше. Руальд ждал долго, потерпит еще одну ночь.

Элея развернула одеяльце так бережно, словно младенец был по меньшей мере хрустальным. И рассмеялась счастливо:

— Патрик! Смотри, у него белые волосы! — Шут вздрогнул, похолодев нутром.

«Не белые, — подумал он с отчаянием, — а такие же, как у меня…»

— И какой же он славный… — Элея склонилась над ребенком, ласково проведя пальцами по его крошечной худой щеке. Шут подошел ближе, с трудом заставил себя посмотреть на принца. И замер в изумлении.

Волосы Фарра и в самом деле были белыми. Белыми, точно снег.

«Как это возможно?! — Шут испугался еще больше. Он вовсе перестал понимать что-либо. Даже простолюдины знают, что дети наследуют внешность родителей. Значит? Значит этот мальчик… — Нар! Проклятая ведьма! Ты обманула меня?! Он в самом деле сын Руальда!»

Едва справившись с лицом, Шут пробормотал что-то невнятное на вопрос Элеи, где был найден мальчишка, и, чувствуя странную дурноту, вывалился прочь из комнаты. Несколько минут просто стоял под дверью, прислонившись затылком к холодной каменной стене коридора. Потом тряхнул головой и отправился в трактир.

Все эти дни он продолжал скрывать свое лицо и имя. Нет, белилами Шут больше не пользовался — уж очень хлопотно. Просто никогда не снимал капюшона и не позволял себе рассиживаться в харчевне среди других артистов.

Но теперь ему было все равно. Дело сделано. Пара часов ничего не изменят. Едва солнце взойдет над городом, он возьмет ребенка и отвезет Руальду.

Вина у добрейшего Викке не осталось. А если и осталось, то этот сонный дурень, его младший сын, не знал где оно. Час был почти утренний, даже самые неугомонные гуляки поголовно лежали лицами в мисках или под лавками. Шут хотел было взять рома, чтобы уж напиться, так основательно. Но и рома ему хозяйский сын не выдал.

— Шли бы вы лучше спать, господин, — заявил ему этот бестолковый лентяй. — Кто же в такой час ромом-то наливается?.. — Шут сердито махнул на него рукой и решил попытать счастья в другом месте. Ехать к Руальду на трезвую голову казалось ему просто немыслимым. Но все таки предрассветное время — не самое удачное для поисков где бы надраться… Пожалуй, даже в Грязных кварталах к этому часу все винницы и притоны затихли, провалившись в хмельной сон. Так что Шут побродил немного по темным улицам, которые озарялись только светом фонарей, и повернул обратно. Холодный воздух прочистил его ум и, как обычно, разогнал невесть откуда взявшуюся смертельную обиду. Теперь Шуту хотелось только спать.

Руальдов сын? Ну и хвала богам. Одним грехом на душе меньше.

Он вернулся в «Бешеную собаку» и, невесело усмехнувшись все тому же сонному — но не глупому, ох не глупому — парню за стойкой, поднялся в комнату.

8

— Тихо, Зумана, — голос Кайзы был странно ровным. Аж мороз по спине, до чего ровным… — Тихо. Не дрыгайся… — Шут ничего не понял, но в следующий миг почувствовал холодное лезвие у шеи.

И сам обернулся ледяной статуей.

Забыл, как дышать.

Перестал видеть.

«Нет… только не сталь… нет…»

— А вот и наш герой! — проскрипел над ухом ржавый голос. — Смотри, сестра, да он не шибко здоровый! — громкий хохот сотряс комнату. Шут кое-как заставил себя открыть глаза и взглянуть опасности в лицо. Было оно грязное, в оспинах и многодневной щетине. И воняло сивушным перегаром. Шут узнал этого бандита. Один из тех, что спали в лачуге. Чуть поведя взглядом, увидел и второго — он держал в руках арбалет, медленно переводя его с Кайзы, на Элею, а потом на Хиргу и обратно… Все трое сидели рядом на одной кровати, не связанные, но совершенно обездвиженные подрагивающим наконечником тяжелого арбалетного болта.

И еще здесь была та самая замученная нищенка. Она прижимала к себе маленького наследника, которого уже успели завернуть в чистый платок, и смотрела на Шута с такой злобой, что будь у нее хоть капля Силы, тот уже обернулся бы кучкой пепла.

— Ну, так чего, сестричка? Всадить ему стальной начинки до кишок? — проскрежетало у Шута за спиной. И лезвие надавило на горло чуть сильней. — Или просто попортим эту красивую мордашку? Ишь какой аристократик недоделанный! — бандит вдруг сгреб Шута за загривок и тряхнул что было силы, едва не выдрав половину волос. — Паскудный ворюга! Зачем ты стащил ее сына? А?! Зачем?! — он еще раз мотанул Шута из стороны в сторону, но хвала богам, хотя бы отодвинул свой короткий меч.

— Как вы нашли нас? — выдохнул вместо ответа Шут.

Удивительно, но ему ответили. Все-таки до Торьи этим отбросам было далеко.

— Поймали твоего дружка-извозчика! Думаешь, если мы из низов, так тупые? Это ты тупой! Нам осталось только спросить его, где он тебя стряхнул, — Шут не понимал, как в таком большом городе эти мерзавцы могли отыскать возницу. Случай? Злой рок? — А теперь хватит мне зубы заговаривать! Зачем ты украл мальчишку? Какой тебе в нем прок, а?! Да как тебя вообще занесло в Грязные улицы?

Шут отвечать не собирался. А нищенка вдруг зашипела:

— Убей его, Торк! Убей его! Зачем нам знать, какой демон принес этого вора в наш дом! Мой сыночек у меня, давай заберем все деньги, что у них есть, и уйдем!

— Заткнись, грязная шлюха! — Торк замахнулся на безумную своим мечом. — Я давно подозревал, что это не твой сын! У тебя нет молока!

— Оно выгорело, Торк! — испуганно зашептала женщина. — Это мой сын! Мой!

«Да она и впрямь безумна», — понял Шут. И ему стало еще страшней. Никто не знает, чего ждать от помешанных.

Зато Торк оказался вовсе не дурак.

— Заткнись! — снова рявкнул он на нищенку и обернулся к Шуту, который лихорадочно думал, как выбираться из этой западни. Ему, конечно, удалось бы опрокинуть в сон одного из висельников, но ведь второй от страха немедленно наделает глупостей… Вот если только одновременно с шаманом…

«Кайза!»

Но Шут не успел распахнуть сознание, острый тычок в грудину свалил его на пол. Нет, это был не клинок… пока нет. Просто хороший отточенный удар.

— Говори, коротышка! Кто этот маленький ублюдок?

Шут с трудом хватил воздуха отбитыми легкими и глухо закашлялся.

«Кайза!»

«Мой с арбалетом… На третий вдох. Раз… два…»

Он никогда так быстро не уходил в другое видение. Рывком. До боли в висках. Но когда Кайза сказал «три», Шут был готов. Мерзкий Торк свалился на пол бесформенной грудой костей. А второй… второй медленно оседал с кинжалом в левом глазу…

Сумасшедшая нищенка отчаянно заверещала и кинулась к двери, но Шут, так и не разогнувшийся после удара, кубарем кинулся ей под ноги, а шаман настиг ее с другой стороны.

И тут в дверь с грохотом застучали.

— Эй! Вы, там! Почему людям спать не даете?! Ну-ка отворяйте!

Хирга испуганно посмотрел на Кайзу.

— Быстро, — прошипел тот, — пихай этот навоз под кровать! — он кивнул в сторону второго бандита, у которого из глаза все еще торчал кинжал. Хирга ринулся выполнять. Между тем, сумасшедшая все верещала и билась в руках шамана, оглашая гостиницу дикими криками. Элея, наконец выйдя из оцепенения, подскочила к ней и вырвала ребенка из рук несчастной безумицы.

В этот момент Шут открыл дверь.

Господни Викке собственной персоной ворвался в комнату и уставился на кучу из людских тел на полу.

— Да что вы тут себе позволяете? — взъярился он. — Притон устроили?! — но почти сразу разглядел, что один из гостей лежит без чувств, а второй мертвой хваткой держит совершенно одичавшую женщину. Волосы ее выбились из-под платка и растрепались, одежда была рваная и смердела… Зато Кайза наконец умудрился заткнуть ей рот какой-то тряпкой. Хозяин «Собаки» перевел взгляд на Шута, чтобы разразиться очередной порцией брани и замер, нелепо округлив рот. — Го… господин Патрик? — Шут обречено вздохнул. Отпираться смысла не было — Викке знал его слишком хорошо. — Светлые боги! Вы же померли! По вам же король до сих пор убивается! Да весь этот сброд в городе только для того, чтоб Его Величеству нового шута найти!

— Все расскажу, — быстро заговорил Шут. — Только умоляю, никому не говорите, что видели меня! И помогите нам разобраться с этой проблемой, — он кивнул на нищенку, — до конца.

Викке медленно кивнул. Посмотрел на спящего мужика.

— А этот? Мертв? — в голосе хозяина отчетливо слышалось нежелание связываться с такими делами.

— Нет, — затряс головой Шут, — вовсе нет! Он спит. Пьяный.

Викке снова кивнул. Он явно давал понять, что не будет пытаться доказать обратное, даже если на самом деле мужик таки преставился.

— Помощь нужна? — спросил только он.

— Нет, — Шут с благодарностью посмотрел на трактирщика. — Правда нет. Мы сами…

Викке кивнул еще раз и вышел.

— Он растреплет… — вздохнул Шут, когда шаги хозяина отдалились. — Точно растреплет. Но время у нас есть. До обеда этот старый сплетник должен удержаться, а там… мы уже будем во дворце.

— Что с этой делать? — хмуро спросил Кайза.

— То же, что и с ее дружком… — Шут устало сел на край постели. — Позволь ей уснуть… И… Кайза, зачем ты убил того? Ведь это было вовсе не обязательно…

Колдун сердито плюнул и обхватил руками голову сумасшедшей. Через несколько мгновений нищенка уже спала.

— Он поднял руку на шамана, — промолвил Кайза. — Он оскорбил твою женщину. В его душе не осталось ничего, с чем можно жить дальше. Падаль… — шаман снова плюнул, на сей раз отчетливо в сторону той кровати, под которой валялся мертвец. Но Шуту эти слова все равно не показались достаточно весомым поводом для убийства… Он сокрушенно качнул головой. — Молчи, Зумана! Ты вырос на добрых байках про то, что людей можно исправить! Это не так! Поверь мне. Некоторые уже перешагнули черту, отделяющую их от человечности. Они убили бы тебя. А не тебя, так твою принцессу. И еще потешились бы с ней для начала. А не с ней, так с другой женщиной. Не сегодня, так завтра напоили бы кровью свое грязное оружие.

Шут молчал.

Всех троих обитателей трущоб пришлось вытаскивать на задний двор через черный ход. Хвала богам, к нему вела отдельная лестница, на которую имелся выход прямо из коридора на их этаже. В рассветном тумане глазастый Хирга углядел раннего рыбака, везущего свой товар на рынок. За две серебряных монеты этот хмурый неразговорчивый тип без труда согласился погрузить в свою телегу тела трех пьяных проходимцев и отвезти их как можно дальше. То, что один из них уже мертв, рыбак, кажется, даже не заметил. Или сделал вид. В конце концов, ему вовсе не было дела до каких-то негодяев. Главное, что им руки-ноги посвязали, значит, хлопот не доставят.

— Как это случилось? — спросил Шут, когда телега загрохотала, удаляясь прочь.

— Дверь не была заперта, — коротко ответил Кайза.

— И… ты ничего не почувствовал заранее?

— Нет, — голос шамана звучал не особенно дружелюбно. — Наша беда в том, что мы слишком полагаемся на свое чутье… а оно иногда не успевает проснуться… — Шут понял, что Кайзе стыдно, хотя никто и не думал винить его. — Поймешь как-нибудь. Сам пройдешь через это.

Когда они вернулись в комнату, то застали младенца в громком крике. А Элею — в растерянности.

— Я думаю, он голоден, — сказала она, с тревогой глядя на ребенка.

— Да уж, наверное! — хмыкнул Шут. — Хирга! Слетай на кухню, там, поди, кто-нибудь есть. Попроси бутылку молока. Теплого. Не горячего. Но про мальчишку ничего не говори. Не надо…

— Патрик, а соска? — осторожно заметила Элея.

— Соска-то? Соску мы сейчас сами сделаем! — весело подмигнул он ей и, позаимствовав у дорогой принцессы чистый носовой платок, быстро скрутил их него аккуратный кукиш толщиной в палец. Когда Хирга вернулся с бутылью полной молока, Шут воткнул этот кукиш в узкое горлышко и самолично испытал соску. Молоко сочилось сквозь платок в лучшем виде. — Держи, — он вручил бутылку Элее и довольный стал смотреть, как наоравшийся до красноты Фарр жадно запричмокивал.

— Где ты научился этому, Пат? — удивленно спросила Шута Элея.

— Когда у Далы вторая дочка родилась, я много с ней возился… — она кивнула, но думала уже о чем-то другом.

— Малыш такой худой, — промолвила вдруг. — Эта женщина, вероятно, не всегда имела достаточно денег, чтобы покупать молоко…

— Если она вообще их имела! — фыркнул Шут. Он тоже, хоть и не разглядывал мальчика пристально, но сразу заметил, что тот невелик ростом. Впрочем… Шут списал это на наследные качества…

— Зумана… — Кайзина ладонь легла ему на плечо. — Пойдем-ка… Поговорим.

От этих негромких слов Шуту что-то вдруг стало не по себе. Но он кивнул и послушно последовал за шаманом в коридор.

Когда дверь их комнаты осталась позади, а впереди — только ступени к заднему двору, Кайза спросил тихо, но со сталью в голосе:

— Почему ты лжешь?

— А?.. — Шут растерянно замер.

— Ребенок. Ты выдаешь его за королевского сына. Почему?

— Н-но… Он и есть Руальдов сын.

— Лжешь! — колдун приблизил свое лицо вплотную к Шуту и яростно сверкнул черными глазами: — Зачем, Зумана? Он же твой!

Шут испуганно попятился. Уперся лопатками в стену и прикрыл ресницы.

«Мой? Все-таки мой?!»

— Волосы… — пробормотал он, глядя на шамана загнанным зверем. — У него белые волосы…

— Достались от бабки или деда, — холодно ответил Кайза.

«А и то правда… Ведь такое случается… Как я не подумал?» — Шут никогда не видел своих родителей. Вернее, не видел в сознательном возрасте. Не помнил. Но кто-то из них запросто мог быть беловолосым. Не такая уж это редкость…

И зов крови. В своем изумлении и обиде Шут совсем потерял способность здраво мыслить. Конечно же, мальчишка был его, именно его сыном…

— Кайза! — Шут горячо схватил шамана за плечи. — Это так… Прости, я не мог открыть тебе… Никто не должен знать… Руальд… он не может иметь детей… Нар сказала — только так у нее был шанс подарить ему наследника… — о да, он сам понимал как фальшиво и мерзко звучат эти слова. Нар… хорошо теперь всю вину складывать на нее… Кайза смотрел сурово. Без улыбки. — Но… Но как ты узнал? Увидел, да?..

— Увидел, — обронил шаман. — Едва только ты принес этого младенца сюда.

— Значит, любой видящий тоже поймет… — Шут в отчаянии обхватил голову руками и сел на пол, скорчившись под стеной.

— Если хочешь, мы порвем вашу связь, — услышал он. Вскинул глаза на Кайзу, ища в его словах спасения. — А потом создадим ее для твоего короля.

— Это… это возможно?

— Да… — шаман смотрел сурово и в этот миг как никогда походил на воина. — Это возможно. Но ты должен знать, что подобные деяния — против истинной природы. Совершив подобное, ты возьмешь на себя не только грех перед небесами, но и ответственность перед теми, кого свяжешь. Ребенок — не телега. Отдав его однажды, назад не выкупишь…

Вернувшись в комнату, Шут долго смотрел на Фарра, пытался представить себе, как этот ребенок станет ему чужим.

Он не понимал, откуда в душе такая боль.

Когда мальчик негромко захныкал, вытягивая свои крохотные ручонки, Шут не выдержал и стремительно подхватил его с широкой постели. Прижал к себе, мгновенно сливаясь с этим беззащитным существом… таким маленьким, почему-то таким драгоценным…

«Господи, как же я отдам тебя, Фаре?..»

Но он знал, что отдаст…

Потому что не было другого пути. Не было другого выхода…

9

К Руальду они в этот день так и не поехали.

Просто тихо покинули «Бешеную собаку» и, наняв небольшой экипаж, перебрались на окраину города. Там Шут с Кайзой оставили ничего не понимающих Элею и Хиргу, а сами, забрав ребенка, отправились туда, где никто не мог бы им помешать.

Шут давно знал это место. Небольшой грот в паре часов езды от Золотой. Со стороны лесной дороги он густо зарос кустарником — никто и не догадается, что там, за живым забором из ветвей, что-то есть. Кайза сердито сыпал ругательствами на своем языке, пока продирались сквозь эту чащу. Но оказавшись под каменными сводами, одобрительно кивнул — хорошее место.

— Как ты узнал о нем? — спросил он Шута.

— Случайно. Когда шатался тут нищий лет пять назад… Что-то толкнуло заглянуть. Уж сам не помню. Потом бывало, несколько раз возвращался… когда во дворце жил. Просто так. Хотелось иногда выбраться за город. Но тоже… давно.

Они развели костер, и Кайза быстро приготовил какое-то ароматное зелье. Шут не раз просил шамана научить его таким премудростям, но тот лишь отмахивался — не время. Приготовленный отвар он налил в чашку и велел Шуту пить медленно, маленькими глотками, подолгу задерживая каждый во рту. Так что к тому моменту, когда чашка опустели, Шут уже успел впасть в глубокую задумчивость. Но больше ничего особенного с ним не произошло. До тех пор, пока Кайза не сунул ему под нос какой-то едкий порошок. Вдохнув этой серой пыльцы, Шут моментально погрузился в состояние почти равноценное другому видению. С той только разницей, что на сей раз он не делал ничего и практически целиком оставался в обычном мире. Тем не менее, этот мир выглядел странно.

— Возьми своего сына, — донесся до него голос Кайзы.

Шут поднял спящего мальчика с кучи сухих листьев, на которые положил его, когда они пришли в грот. Фарр был погружен в крепкий сон. Колдовской сон, вызванный специально, чтобы младенец не испортил всей затеи очередным своим громким плачем. Мальчишка весил так мало… И держать его было удивительно приятно.

И эту тонкую прочную нить, Шут увидел сразу же.

Яркую нить, которая связывала его с ребенком, подобно пуповине.

Кайза тоже видел ее.

Он вытащил из костра раскаленный клинок и протянул Шуту.

— Разорви эту связь, — Шут взялся за рукоять кинжала и решительно занес ее над сияющей нитью… и не смог. Не смог опустить руку. — Ну же! Сделай это. Сейчас! — он снова замахнулся. И снова опустил клинок, выронив его наземь.

— Я не могу… — Шут вскинул на друга отчаянные глаза. — Не могу, Кайза!

Шаман двинул желваками. Взгляд его был твердым и безжалостным.

— Ты сам должен сделать это. Только ты. Я не решу за тебя.

Шут честно попробовал еще несколько раз. И неизменно рука его опускалась, так и не разрубив этой связи. Что-то внутри противилось. Что-то, над чем Шут не имел воли…

— Хватит, — сказал в конце концов Кайза. — Сталь уже остыла. Дай сюда, накалю еще раз. А ты пока подумай, что будет, если не сделаешь этого.

Шут отдал клинок и снова посмотрел на мальчика.

У него были широко расставленные глаза. Как у матери. И ее нос — с едва заметным намеком на будущую горбинку. Остренькое личико. Длинные ресницы. Кожа чуть смуглей, чем у обычных жителей Закатного края…

«Он же мой сын. Мой мальчик. Он мой!»

Но Шут знал, что это не так. Знал с самого начала. Так чего теперь сокрушаться…

Кайза вновь вытащил кинжал из огня и протянул ему. Когда Шут взялся за рукоять клинка, пламя в костре странно задергалось. И весь мир вокруг вдруг словно напрягся, не желая содействовать этому колдовству.

— Сразу, — сказал Кайза нервно. — Или не сможешь вовсе! Соберись. И ударь!

Фарр все-таки проснулся от его резкого отрывистого голоса. И заплакал так громко, так отчаянно, что с верхнего края грота, сорвалась стая птиц, оглашая лес испуганным граем. Кайза выхватил мальчишку из Шутовых рук и крикнул: — Ударь! И отрекись! Отрекись от него!

Шут смотрел на мальчика. И твердил про себя, что это не его сын, но поверить — не мог…

Он не понял, какая напасть произошла в следующий миг, но шаман вдруг тихо вскрикнул и замер с остекленевшим взглядом. Забормотал, поводя рукой перед глазами. Он видел нечто, что было сокрыто от Шута.

— Базха… — дрожа, пробормотал знакомое уже ругательство. А потом добавил еще несколько непонятных слов и, внезапно выбил кинжал из пальцев Шута, а вместо этого сунул младенца ему в руки: — Повелитель меня покарает…

— Что ты, Кайза? — не понял Шут. — О чем ты? — а сам с замиранием прижал к себе хрупкое существо, которое почему-то значило так много…

«Мой мальчик… Ты же мой… ты мой…»

— Она была здесь, — услышал он глухой голос шамана. Кайза сидел, опустив голову и закрыв лицо рукой.

— Кто? — не понял Шут. Сердце его стучало тревожно, а мальчик жалобно поскуливал у самого сердца.

— Его мать… — Кайза обреченно вздохнул и поднял на Шута полные тоски глаза. — Она была здесь… Ее дух. Она сказала, мы не можем сделать того, что задумали. Это погубит твоего сына…

— Почему? — Шут обмер.

— Он слишком слаб. Только связь с тобой давала ему силы выжить. Не будь тебя, давно бы сгинул. А узы с другим человеком не соткутся сразу… за это время с младенцем может случиться что угодно, — Кайза говорил отрешенно, в глазах его не отражалось ничего, кроме усталости. — К тому же он сын ойроэна, его мать — колдунья, и сам он наделен Силой… Я не в праве менять судьбу этого мага. Я не имел права…

Шут растерянно баюкал мальчика и не знал — плакать ему или смеяться. То, что хотел сделать Кайза, оказалось слишком невыносимым…

Сам он долго пытался вспомнить, кто его настоящие родители. Засыпая, много лет молился о том, чтобы боги ниспослали ему видение о них. О прошлом. И однажды эти мольбы оказались услышаны.

Тот сон был зыбким и удивительно прозрачным… радужным, как утро в начале лета. Все вокруг сияло, и мир виделся сотканным из тепла и света.

Он увидел большую комнату… дверь, прямо за которой зеленела листва. И чьи-то силуэты… Слишком размытые, чтобы их можно было узнать. А потом услышал голос…

— Тэйме… иди сюда, малыш, — этот голос был исполнен такой любви, что он замер от счастья и, засмеявшись, бросился в нежные объятия… Ласковые руки подхватили его и взметнули ввысь. — Мой солнечный мальчик!.. Мой чудесный мальчик…

И почти сразу сон растаял… Растаял, как утренний туман, оставив после себя призрачный запах цветов и ощущение небывалой радости.

Шут не знал, чей это дом… Принадлежал ли он садовнику, крестьянину или охотнику. В одном только был уверен — что в ту ночь видел свою мать.

А еще с той поры он знал свое настоящее имя.

Солнце уже давно перевалило полуденную черту, а Кайза все сидел, вороша угли в костре почерневшим от золы лезвием.

Они не знали, что делать дальше.

Это был тупик.

Степной колдун не видел других путей скрыть истинное родство мальчика. А Шут не представлял, как можно допустить, чтобы кто-то понял, чьим сыном Фарр является на самом деле.

— Пора возвращаться, — вздохнул шаман, — Будем надеяться, что твой король достаточно слеп и не разглядит открытого мне… И что в ближайшее время никто не нашепчет ему лишнего… А там… как знать, может выход и найдется, — он устало поднялся и с грустью посмотрел на синее небо в просвете скальных стен. — Одно могу тебе сказать Зумана… если однажды Руальд спросит, чей этот ребенок на самом деле, не скрывай от него правду.

10

На обратном пути Шут без конца думал, как жить дальше. Как жить с этой ложью? Неужели Нар не понимала, что любой маг раскроет обман? Неужели не догадывалась об этом? Да, она была вспыльчивой и такой невероятно самоуверенной… но ведь не дурой! В ее маленькой головке рождались стратегии, достойные командующего армией. Как она могла не учесть того, что показалось столь очевидным Кайзе?

А еще он без конца удивлялся, какая сильная на самом деле эта кровная связь… Ведь если подумать — ну что такого особенного? Ну, младенец… бессловесное крохотное существо… Ни поговорить с ним, ни даже поиграть. Да и знал-то его Шут, по сути, совсем недолго. Так почему же мальчишка теперь столь дорог ему? Почему этот беспомощный комок плоти значил так много? Почему сердце рвалось на части при одной лишь мысли о том, чтоб отречься от него…

Впрочем, была и еще одна свербящая сознание мысль…

— Кайза… — Шут не знал, как начать, мялся, словно косноязычный подросток. — Скажи… А почему, ты увидел Нар, а я нет?.. — ему это и в самом деле казалось важным. Ведь, кто, если не он, имел самую близкую связь с маленькой колдуньей.

Шаман, однако, не находил в таком положении ничего странного.

— Я могу видеть духов, — ответил он, — а ты нет. Вот и все дела.

— Но почему?! — настаивал Шут.

— Я прошел для этого обряд. Очень тяжелый и ничуть не приятный, — видя, что Шута такое объяснение мало удовлетворяет, Кайза бросил на него усталый сердитый взгляд и коротко добавил: — Считай, будто у меня есть еще одна пара глаз.

— А… — договорить Шут не успел.

— Нет! — прервал его друг. — Я тебе уже сказал! Нет! Ты никогда не будешь этого делать! Никаких бесед с духами! Все. Я закончил, — и гневно ударив пятками в бока своего Сура, умчался далеко вперед.

Конечно, Шут вскоре догнал шамана. Но, устав терзать себя мыслями о Нар и ребенке, он задумался о более важном на данный момент — о возвращении Фарра королю. Как бы там ни было, а Шут ни на миг не усомнился, что это дитя принадлежит Руальду…

В конце концов он решил сначала просто встретиться с королем, плавно подвести его к мысли о том, что ребенок жив, а потом уже отдать. И, пожалуй, лучше сделать это не во дворце… В Чертог с младенцем незаметно не пройдешь. А огласки Шут не желал. Хотя бы в первое время. Хоть несколько первых часов. Кроме того, ему до крайности не хотелось делать из своего возвращения богатую тему для слухов и сплетен, которые и так поползут теперь неудержимо… Шут даже пожалел, что выбросил одежду служанки — в ней добраться до королевских покоев было бы куда как проще.

А впрочем…

Ведь оставался еще один путь.

Шут, не будь дураком, ключ от потайной дверцы в королевской спальне не выбросил, нет… Приберег в том самом мешке с добром, который все еще оставался в ухоронке возле Лебединого дворца.

«День туда, день обратно… — мысли лихорадочно заметались в голове. — Элея и мальчик останутся с Кайзой, он не даст их в обиду, а я постараюсь все сделать быстро. И время терять не стоит…»

— Кайза! — Шут резко осадил коня. — Возвращайся один. Мне еще надо в одно место. Я скоро обернусь. Может завтра ночью уже.

— Куда тебе так загорелось? — удивился шаман.

— Надо! Береги мальчишку. И Элею! — Шут осторожно передал сына Кайзе и огляделся, соображая, как лучше срезать путь.

— Да уж само собой… — услышал он, но, торопясь, ничего не ответил, развернул коня в южном направлении и приударил в бока что было силы — только пыль густыми клубами взметнулась за спиной.

Гнедой жеребец Шута был малость норовистым, но зато и резвым. Он без труда нес своего седока сначала через широкое поле, а потом по длинной дороге, что вела прямиком в сторону летней резиденции короля. В животе у Шута свербила пустота, а сам он уже падал от усталости — шутка ли вторую ночь не спать! — но упрямо направлял коня к заветной лесной роще… Благо, хоть луна была почти полная и щедро освещала ухабистую дорогу.

Глубоко за полночь он добрался до места.

Шут нашел бы эту лесную хижину и с завязанными глазами… Так много с ней было связано.

«Где сейчас мой Шелк? — с грустью подумал он. — Вот бы отыскать его… Да разве кто сознается, что видел?»

Он устало выполз из седла, почти свалившись под ноги своему безымянному жеребцу, и тяжко вздохнул.

— Устал я… — посетовал Шут. — Скорей бы уж кончилось это все…

В темноте — луну съела туча — он ощупью нашел задвижку на двери и приоткрыл створку, выпустив наружу чуть едкий пыльный запах прошлогодних листьев. Конечно… они усыпали там все, ведь ставни на зиму никто не закрыл… Возможно, после того, как Шут покинул этот дом, никто и не заходил в забытую всеми лесную хижину. Хотя нет… заходили, конечно. Искали следы, подсказки — разгадать, что же случилось у развалин храма.

Все так же на ощупь он отыскал огниво у очага, запалил лучину и огляделся.

Домишко выглядел еще более заброшенным, чем раньше. Хотя, может, ему просто казалось… Сухие осенние листья действительно лежали повсюду, на кровати валялся брошенный кем-то обломок охотничьего копья, а на столе — осколки глиняной посуды.

«Будто медведь прошел…» — подумал Шут, поднимая с пола пыльную рогожу, которой укрывался когда-то, и оглядываясь вокруг в поисках сухих веток для очага. Он уже понял, что немедленно пуститься в обратный путь просто не сможет. Да и коня было жаль. Хороший конь, вовсе незачем его загонять. Шута только мучил один вопрос — как не проспать до полудня?

А еще очень хотелось есть.

Но спать — сильней. Разомлев в тепле, поднявшемся в очаге от весело полыхнувшего сушняка, Шут уже почти совсем свалился на тюфяк, но вспомнил про коня и усовестился. Тому тоже не мешало и отдохнуть, и покормиться. Шут со стоном поднял свои утомленные кости с чурбака, на который успел присесть, и поплелся расседлывать ни в чем неповинное животное. На ужин — или скорее ранний завтрак — он предложил жеребцу часть своей богатой соломенной перины…

Спал Шут скверно. Все время мерз и просыпался, боясь, что пропустит рассвет. А когда тот наконец наступил, хибара наполнилась таким холодом, что весь сон сошел быстрей, чем кожа с обмороженных пальцев. Дрожа и подвывая, Шут выбрался из-под рогожи и обругал себя идиотом — он, оказывается, не прикрыл до конца дверь, вот все тепло и уходило прочь без толку.

Конь тоже выглядел невесело. Он сердито заржал, увидев Шута — потребовал нормального корма и теплой конюшни. Да уж… не степной скакун… Тем-то холод вовсе был нипочем.

— Ничего, — похлопал его Шут по заиндевевшей морде, — сейчас согреемся!

При свете дня он быстро отыскал нужное дерево и, ухватившись за толстый длинный сук, вскарабкался на него, едва не запутавшись в плаще, который спросонья забыл снять. Старый дуб был так велик, что раскинув руки, шут не охватил бы и половины. Он подтянулся еще на одну ветку и, встав на развилке, по самое плечо запустил руку в дупло.

Мешок был там.

Конечно, куда бы он делся? Шут вытащил пропахший листьями и звериным пометом куль, да прямо там же его и развязал — убедиться, что ничего не попутал.

Ключ оказался на самом дне. Шут наткнулся на него, когда уже испугался, решив, будто все-таки потерял где-то или забыл. Пальцы сомкнулись на холодном стерженьке, скользнув по витому кольцу. Шут вздохнул с облегчением и быстро спустился вниз, царапая пальцы о сухую жесткую кору.

Не мешкая, он оседлал жеребца, скормив тому еще немного соломы, и пустился в обратный путь.

Трудней всего было одолеть соблазн и не завернуть в деревушку при дворце — в отличие от своего коня, Шут последний раз ел почти сутки назад…

Как и обещал, вернулся он к ночи. Разумеется, ничего за это время не случилось. Да и вообще в последние дни тревога посещала Шута все реже и реже. Возможно, его враги отвлеклись на что-то другое, а может просто решили, что господин Патрик не стоит такого пристального внимания. Или отравили друг друга своим же ядом… А что? Это было бы совсем неплохо…

Хотя оставался еще вариант, что он обыкновенным образом устал и потому лишился всякой чувствительности…

Элея встретила Шута молчаливым вопросом в тревожных глазах. Он обнял ее крепко и несколько мгновений просто слушал, как стучит любимое сердце под бархатистой тканью темно-синего платья… Принцесса купила его несколько дней назад, скромное, совсем не королевское… «Нам ведь не нужно привлекать внимания, Пат…». Да, конечно…

— Скучал… — прошептал Шут, перебирая губами пряди волос у нее на виске. И не смотря на ужасную усталость, вдруг так безумно возжелал, что смущенно закрыл лицо ладонью и тихо рассмеялся. — Вот видишь… и две бессонные ночи не способны погасить этот огонь… — конечно же, она почувствовала… Элея вообще была удивительно чуткой, порой угадывала то, о чем Шут даже говорить не собирался. — Никогда со мной раньше такого не было… Это все ты! — он с нежностью заглянул ей в глаза и как всегда увидел в них целый мир. — Мне кажется, я схожу с ума… но если так, то быть безумцем и впрямь — благословение богов.

…Это тоже была своего рода магия. Столь похожая на Единение, но иная…

Магия тела.

Она всегда была вплетена в жизнь Шута. Кто знает ее лучше акробата, что умеет доверять партнеру, больше, чем себе? Когда-то руки Дейры были для Шута почти такими же родными, как его собственные. Он знал их силу, знал и надежность. Его старший партнер и вовсе считал Шута продолжением самого себя, когда они сплетались в пьянящем танце стоек, прогибов и прыжков.

Единожды научившись чувствовать тело другого человека, предугадывать его малейшее движение, невозможно утратить эту чуткость, граничащую порой с предвидением.

Сколько раз Шут мог бы расшибиться, не обладай Дейра этим даром… старший акробат звериным наитием определял, как и куда приземлится мальчишка, оттолкнувшись от перекладины или упругой доски.

Все эти навыки, вся эта магия теперь нашла воплощение в танце, прекрасней которого Шут не знал.

Наутро он снова оставил ее. Выбираясь из кровати, осыпал милое лицо поцелуями, а потом долго не мог найти в себе решимость просто взять и уйти. Шут не чувствовал тревоги, у него не было дурных снов… но он все смотрел и смотрел на Элею, впитывал каждое мгновение, каждый ее вдох и выдох… Ему казалось, он больше никогда не увидит ее такой. Он сам не знал почему.

Или знал.

Но не желал об этом думать…

Скоро придет время вернуться на Острова. И принять все презрение и недоумение, жалость и насмешки, которые обрушатся на нее.

Никто не простит наследнице, что променяла трон на безродного чужеземца. Никто и никогда не примет этого чужеземца, даже одари его король землями и титулом. У людей на такие дела долгая память. Они будут помнить и десять, и двадцать лет спустя, что принцесса Элея выбрала себе в спутники жизни шута.

Он вздохнул и, набросив плащ, тихо затворил дверь в их спальню. В соседней комнате Хирга и Кайза уже проснулись и занимались каждый своим делом — оруженосец натачивал и без того острый меч, а шаман сидел на полу скрестив ноги и мерно покачиваясь из стороны в сторону, возносил молитвы не то богам, не то просто новому дню. Шут улыбнулся Хирге, который одними губами пожелал ему удачи, и решительно шагнул навстречу самому тяжелому испытанию.

Возвращению в Солнечный Чертог.

11

Ехать верхом Шут не захотел — чтобы не оставлять потом коня бесприглядным. За несколько монет он нанял у хозяина повозку с задумчивым работником и отпустил парня в паре кварталов от Забытого сада.

Утро в королевском городе всегда было красивым — зимнее солнце трогало серые дома сначала дымно-розовым светом, а после — нежно-золотым… С моря доносились неизменные, как само время, крики чаек и запах рыбы. А по улицам спешили серьезные утренние люди — торговцы, служащие, подмастерья. Шут ничем не отличался от них. Он был частью этого города.

Забытый сад встретил его невесомым снегом, опадающим с деревьев от дуновения ветра, и звонкой живой тишиной, которую лишь изредка нарушало робкое чириканье воробьев. Хрустя нетронутыми сугробами опустевших тропинок, Шут быстро и незаметно добрался до усыпальницы.

«Ну, здравствуй, Безымянный Король… О чем мы с тобой толковали в том сне? Не помнишь? Вот и я забыл. Дураком был, дураком и остался…» — он скользнул под гулкий свод древнего склепа и с почтением провел рукой по гладкой могильной плите несчастного короля, который жил слишком давно, чтобы потомки сберегли его имя.

Ключ повернулся в замке так легко, будто ждал этого момента все те долгие полгода, что ему пришлось пролежать в старом мешке на дне дупла. Шут толкнул дверцу, и она отворилась с глухим скрежетом. Пахнуло сыростью и еще чем-то, чему Шут не мог дать названия — чем-то старым, холодным и равнодушно-безжизненным.

— Я могу, — сказал он и, заперев дверь, начал долгий путь через половину города к самому сердцу этой старой гавани — своему сердцу — дворцу короля Руальда.

Шаги его были легки и едва шелестели в гулкой тишине подземелья. Шут освещал себе дорогу маленькой лампадой и молился о том, чтобы никто не надумал в этим минуты посетить тайные ходы. Он понимал, разумеется — при всей своей тайности они кому-то да известны…

Говорят, дорога обратно всегда короче… Шуту так не показалось. Он пару раз свернул не туда, едва не заплутал и когда наконец вышел к нужному коридору, понял, что тот вовсе не является главным, как представилось ему в первый раз. Это ответвление, ведущее к королевской опочивальне было лишь одним из множества других, весьма похожих на него. Шут и заметил-то его не сразу, а ведь тогда все казалось таким очевидным… Не иначе, как на самом деле он, сам того не замечая, пользовался прежде своим Даром.

Железная дверца встретила Шута маслянистым блеском петель. Кто-то их смазывал не так давно… Шут глубоко вдохнул и вставил ключ в замочную скважину. Тот провернулся беззвучно, и столь же тихо отворилась тяжелая створка.

Только для того, чтобы Шут уперся носом в стенку того самого здоровенного комода. Ну разумеется… куда б он делся, этот деревянный страж. Кто-то придвинул его вплотную к стене, и волос не просунешь. Шут надавил на стенку комода плечом и, закряхтев, попытался сдвинуть.

Не тут-то было.

Или в комоде лежали пудовые гири, или его вовсе привинтили к полу. Еще несколько минут отчаянного кряхтения, сопения и толкания не дали ровным счетом ничего. Шкаф даже не шелохнулся.

«Вот и приехали…»

Лицо Шута сделалось тоскливым, как квашеная дыня. Однако уже спустя пару минут он сердито шлепнул себя ладонью по лбу:

— Вот я дурак! От страха совсем ума лишился! — он фыркнул, дивясь своей непростительной тупости, и глубоко вдохнул. Чтобы закрыть глаза.

И открыть их по-другому.

Совсем как тогда, сотни лет назад… когда Элея была здесь рядом с ним и испуганно вздрагивала от каждого шороха, не понимая, что происходит, и как теперь жить дальше…

«Пат, зачем ты ввязался в это?…» — он улыбнулся, вспомнив, как горячо стиснули его плечо тонкие пальцы королевы. — «Я думала, с тобой что-то случилось…»

Шут распахнул свое сознание и мгновенно увидел — двери, десятки дверей! Гораздо больше, чем смог заметить тогда. Ближе всего был теперь вход через библиотеку. Шут решил, что это хороший знак. Он всегда любил шелест ее страниц, тихую мудрость и кружение пылинок в прозрачном свете витражей. Оставаясь в мерцающем мире другого видения, Шут не шел — почти бежал по узкому отвороту от основного хода, вдоль каких-то каменных выступов, а потом мимо странного провала в полу, который вел едва ли не к самой середине земли… Дверь в библиотеку оказалась такой узкой, что человеку вроде Руальда пришлось бы попыхтеть, пролезая в нее, а, к примеру, барон Дрант мог бы даже и не пытаться… Ясным своим далеким взором Шут увидел, что библиотека пуста. Пусты были и соседние с ней коридоры. Он вздохнул с облегчением и вернулся в обычный мир.

По ту сторону дверца оказалась закрыта — вот уж никогда бы не догадался! — тяжелым и монолитным барельефом с изображением роскошных крылатых змеев. В отличие от мерзкого комода, он сдвинулся сам собой, едва только Шут надавил на витую ручку со стороны лабиринта. И плавно встал на место, когда незваный гость выбрался наружу.

«Ух! — восхитился Шут. — Не могли так же и в спаленке сделать… Видать, когда рыли это все, короля тогдашнего не особо любили…», — он усмехнулся, вспомнив монархов прошлого, не больно-то добрых и милосердных правителей… До Крылатой династии правили короли Золотой Розы, и была та роза ох с какими ядовитыми шипами… Впрочем, предки Руальда оказались не намного лучше. Еще его дед имел славу коварного интригана. Только при сыновьях Теона Железного бесконечная череда войн и отравлений постепенно сошла на нет. Сначала Руальдов дядя, а потом и его отец, славный король Берн навели в стране порядок. Руальду досталось очень благополучное королевство…

Шут незамеченным покинул библиотеку и очень скоро проскользнул в коридор для слуг. К сожалению, не тот, который вел прямиком к королевской гостиной, но все эти крысиные ходы Шут знал теперь, как свои десять пальцев. Ему не составило большого труда добраться до места, где в переходе дремал стражник, имеющий своим долгом проверять слуг, что направлялись к монаршим покоям. Да уж… охранничек. Шут прекрасно знал, насколько попустительски относились воспитанники Дени к этой обязанности. Ну право, не обыскивать же им всякий раз горничных, спешащих со своими ведрами убирать за Его Величеством… Главное, чтобы никто чужой не шастал, а остальное… кому интересно, что тащит служанка в своем подоле?

Шут, увы, как раз подпадал под категорию «чужие, гони в шею». Даже надень он снова платье прислуги, стражник поймет, что лицо новенькой ему незнакомо, и живо сцапает, а потом еще и своих кликнет, чтоб проверили, какой это дурехе приспичило лезть в святая святых Чертога.

Так что рисковать он не стал. Знакомым уже, таким привычным методом уложил бородатого вздремнуть и быстро прокрался мимо него. Сердце у Шута ухало, стучало где-то аж в самом горле. Он на цыпочках бежал по коридору, едва подсвеченному редкими факелами, и перебирал в голове десятки слов, с которых стоило бы начать разговор с Руальдом. И отбрасывал одно за другим. Все лишнее, все пустое…

Дверь в гостиную как всегда была приоткрыта — слуги ленились закрывать ее каждый раз. И портьера — старая багровая портьера с потемневшими до черноты золотыми кистями — все так же отгораживала этот незаметный вход, позволяя и подслушивать, и подглядывать пока не надоест… Шут подумал, что позже надо будет обязательно рассказать Руальду, как на самом деле слуги шастают у него за спиной. И уж наверняка не только слуги. Он отодвинул тяжелую занавесь и осторожно заглянул внутрь.

Пусто. И тихо.

«Руальд, где ты?»

Мгновение Шут колебался, а потом решил, что ждать короля в коридоре все-таки не стоит. Мало ли кого принесет нелегкая. На всех снотворной силы не хватит. Он пробежал через гостиную, как кошка через мостовую, и вжался в нишу возле кабинетной двери. Чутье подсказывало — никого нет на несколько комнат вокруг, но рисковать не хотелось. Шут подождал немного, прячась за высокой деревянной тумбой, а потом, не дыша, приоткрыл дверь в комнату, которую любил в этом дворце едва ли не больше, чем все остальные вместе взятые.

Вот оно, высокое кресло короля… массивный стол, заваленный бумагами… и трубка здесь же… а доска для престолов совсем куда-то задвинута… Зато винные бутылки почему-то стоят не убранные — две, четыре, семь… Да и пыли слишком много… Как будто король давно никому не позволял наводить порядок в своем кабинете.

Шут вздохнул и подошел к камину, огонь в котором едва тлел. Нет, это совершенно точно — слуги сюда ходить перестали… Он подбросил поленьев в очаг и раздул приникшее пламя. Когда дерево занялось, протянул руки к огню и несколько минут стоял, прикрыв глаза — впитывал чудесное живительное тепло.

Потом он перебрал Рульдовы бутылки и нашел одну из них на треть полной. Шут сделал большой глоток, потом еще один. Внутри тоже стало тепло. Он опустился в свое любимое кресло и, вытянув ноги к огню, прикрыл глаза.

Наверняка задремал.

Потому что не заметил, как дверь открылась, испуганно встрепенулся лишь, когда услышал тяжелый вздох и глухой металлический стук. Шут распахнул ресницы и уставился на короля, который только что снял и бросил на стол корону.

А в следующий миг Руальд заметил своего гостя.

— Боги… — лицо его дернулось, искаженное странной гримасой. — Так это правда… — он в изумлении, как будто даже недоверии качнул головой. — Или морок…

— Это я, Руальд! — воскликнул Шут. Он вскочил из кресла и метнулся к королю. И замер перед ним, не решаясь ни обнять, ни упасть перед другом на колени. — Это правда я!

— Пат… — лицо у Руальда стало совсем уж странное. И Шут внезапно понял, что тот едва сдерживает слезы… Его губы кривились, точно король хотел улыбнуться и не мог, а брови изогнулись дрожа. — Пат… — внезапно Руальд сгреб Шута в объятия и так крепко прижал к своей широкой груди, что у того застыло дыхание. И даже ребра скрипнули. — Мой Патрик… мой маленький шут… — он наконец отстранился чуть и взглянул на Шута, блестя слезами в глазах: — Значит, слухи не врали!..

Шут тоже во все глаза смотрел на своего короля.

Плохо.

Все было очень-очень плохо с Руальдом.

Слухи не врали… Равно, как и сны.

Его Величество был именно таким, каким Шут встречал его в своих видениях — осунувшимся, худым и… совершенно погасшим.

И обнимал он Шута одной рукой. Вторая почти безвольно висела вдоль тела.

— Руальд… Мне так много нужно тебе сказать… Прости… прости меня! Я шел так долго…

«Слишком долго», — подумал он, но не произнес этого вслух, только уткнулся лицом в глухой черный камзол короля и сжал зубы, чтобы не выдать жалости, которую Руальд никогда не терпел.

— Пат… — король вдруг взлохматил ему волосы и негромко рассмеялся. — А ты подрос немного… Надо же! Или это я совсем ссутулился? Эх, точно, это я, старый хрыч, решил с тобой сравняться…

— Демоны рогатые! Ну, разве ты старый?! — возмущенно воскликнул Шут. — Руальд! Опомнись! Тебе даже тридцать не скоро стукнет!

— Э-э, брат… чувствую я себя на все сто… — Руальд улыбнулся, хотя за улыбкой этой осталось столько печали, сколько и было. — Но как же я рад, Патрик! Как же я рад… — глаза короля были полны такой искренней, такой безграничной любви, что Шут едва не задохнулся от стыда… — Кроме тебя никого у меня не осталось…

«Боги… Руальд, ну что ты говоришь… Я ведь предал тебя… предал…»

— А что… что с твоей рукой? — Шут не мог смотреть в лицо королю. Стоял, закусив губу, боясь услышать правду. И Руальд не замедлил ее сказать.

— Сохнет. Жилы плохо срослись. Не махать мне больше мечом, Пат… Да и охотник из твоего короля теперь совсем никудышный.

— О нет… нет! — Шут отчаянно рванул камзол на Его Величестве. — Снимай! Ну же! — он дернул так, что пуговицы сами повылетали из петель. Или вовсе с треском оторвались.

— Патрик, ты чего? — Руальд не понимал. Застыл в недоумении. А Шут стащил с него камзол, потом задрал до подмышки рукав белоснежной некогда, а теперь пожелтевшей от пота и грязи рубахи.

— Сядь, — волнуясь, сказал он. — Пожалуйста, не спрашивай меня ни о чем, просто сядь на пол, — король послушно опустился на богатый ковер, сплошь покрытый табачной крошкой и белесым пеплом от камина. — Лучше закрой глаза. Мне так будет легче. Не смотри на меня, ладно? — дождавшись удивленного кивка, Шут положил горячие, просто полыхающие ладони на уродливый кривой шрам, заметно стянувший и кожу и плоть. Сила наполнила его пальцы и хлынула безудержным потоком в это измученное, изуродованное тело.

«Мой король… Прости, прости меня…»

Шут думал об огне, смотрел на языки пламени и чувствовал, как мощь этой стихии наполняет его тело, чтобы излиться из ладоней. Чтобы расправить, наполнить жизнью, выправить все изувеченное. Чтобы вернуть прежнюю силу. Чтобы возродить прежний дух.

Когда в глазах начали вспыхивать цветные созвездия, Шут понял — надо заканчивать. Он уже почти не ощущал своих ладоней, зато Руальдово плечо заметно изменилось. Оно больше не выглядело таким увечным и страшным… Пальцы Шута соскользнули прочь, а сам он почел за лучшее свалиться на ковер подле короля и закрыть глаза…

— Пат… — голос короля донесся откуда-то очень издалека. — Патрик? Что… что ты сделал?

— Мм… — Шут приподнял одно веко и улыбнулся другу. — Да так… — сквозь пляшущие в глазах искры он увидел, как Руальд медленно встал и осторожно повел рукой: сначала просто приподнял и опустил, потом со всей силы сжал кулак, покрутил им и наконец размахнулся во все плечо, будто вновь стиснул рукоять своего тяжелого фамильного меча. — Ты… ты… — у короля не было слов, чтобы выразить свое изумление. Поэтому он просто рухнул перед Шутом на колени и снова схватил его в свои медвежьи объятия. — Кто научил тебя этому? Как?

Шут тихонько рассмеялся, одними глазами.

— Я познакомлю вас… Обязательно… Только не тряси меня так, я сломаюсь, — он показал королю язык и устало привалился к его плечу.

12

— Ах ты… вино кончилось! Подожди, я сейчас велю подать! — Руальд метался по всему кабинету, хватаясь за каждый предмет, просто чтобы заново ощутить, как послушна стала ему рука.

— Не… — тихонько рассмеялся Шут из своего кресла, в котором мужественно боролся со сном. — Не надо. Это плохо кончится. Я и так уже хлебнул немного…

— Почему? — король воззрился на него в удивлении. — С каких пор ты не жалуешь славное ферестрийское?

— С тех самых, когда нагрубил тебе в подземелье Брингалина… Помнишь? Ну вот… То… что я делал сейчас и вино — вещи плохо совместимые, — Шут не стал поминать магию. Как знать, где тут еще слуховые оконца скрываются? Какие слова короля и его гостя могут стать добычей чужих ушей. Подумав об этом, он сразу же стал серьезен. — Руальд… ты до сих пор не спросил ничего… — лицо короля затвердело, Шут коснулся самого больного. — Мне есть, о чем тебе рассказать. Но… не здесь. Давай… давай пойдем в сад.

Когда они вышли в гостиную, Шут понял, что еще вовсе не вечер, как ему стало казаться в наглухо зашторенном кабинете. В укрытом от всех посторонних глаз королевском палисаде было ясно и солнечно. Слепя глаза, ярко блестел никем не тронутый за всю зиму снег. Некому было его трогать… степная колдунья больше не танцевала под луной.

Наверное, Руальд тоже подумал об этом, потому как лицо его затвердело еще сильней, а глаза подернулись льдом.

Убедившись, что они отошли достаточно далеко ото всех стен, Шут взял друга за руку и тихо, но очень уверенно произнес:

— Руальд, он жив. Мальчик, сын Нар — он жив, — пальцы короля дрогнули, но в глазах отразилось все то же неверие. Страх обрести надежду. — Это правда. Правда! Он здесь… в Золотой.

Король выдернул свою ладонь из его руки. Он стиснул лицо и осел на колени, прямо в снег. Шут с болью смотрел, как сотрясается в плаче этот сильный, такой сильный прежде человек.

— Где он? — хрипло простонал Руальд. — Где он?! — этот крик разнесся, наверное, по всему Чертогу.

— Идем, — Шут снова вцепился в локоть короля и потащил его к гостиной. — Вели седлать лошадей, это на самой окраине, — он говорил торопливо, боясь, вдруг Руальд снова разуверится в своем счастье. — Я не стал брать его с собой, потому что… потому что мало ли… могли ведь меня и остановить…

Но Руальд уже не слышал его. С грохотом ворвавшись в свои покои, заорал во все горло:

— Лукс! Коня мне! — почти сразу же в гостиной возник испуганный камердинер с выпученными от изумления глазами. Увидев, как король неистово размахивает обеими руками, а за полу его плаща цепляется какой-то замызганный проходимец, бедняга лакей еще больше выкатил свои и без того круглые гляделки и ринулся прочь — выполнять указание.

— Пат! — Руальд обернулся к Шуту и схватил его за плечи. — Где ты нашел его? Как?

— Да это долгая история, — в отличие от полыхающего, как факел, короля, Шут едва держался на ногах. И больше всего ему хотелось свалиться да уснуть. И не думать о том, что на самом деле эта ложь оказалась слишком тяжелой. О том, что Руальда вернул к жизни обман. О том, что язык так и не повернулся назвать Фарра сыном короля. — Да не волнуйся ты так, всех слуг распугаешь. Никуда он теперь не денется. Когда я нашел твоего… наследника, с ним не было ни одного из тех людей, которые похитили мальчика. Его просто… бросили судьбе на потеху… А какая-то безумная нищенка подобрала. Случайная женщина… Я думаю, никто из тех людей, замысливших это преступление, не знает, что ребенок здесь.

— С кем ты его оставил? — Руальд наматывал круги по гостиной, как шальной от свежего следа гончий пес.

— А… это надежные люди.

— Хорошо. Идем! Коня седлать недолго, уж небось все готово!

Он быстро зашагал через анфилады комнат к парадной лестнице. Шут едва поспевал следом.

— Постой… постой Руальд… — внезапно ему стало совсем плохо. Шут сбился с шага и, покачнувшись, привалился к стене. Скосив глаза на раздраженного остановкой короля, пытался отдышаться и унять головокружение, вместе с тошнотой подступившее к самому горлу. — Что-то мне… худо совсем.

Похоже, король испугался. Заметался, разрываясь между желанием скорее увидеть сына и страхом за Шута.

— Да что с тобой, — подскочил, ухватил за плечи. — Патрик! Ты бледный, как смерть!

— Это… это нестрашно… это пройдет сейчас. Просто устал… сильно… — Шут вдохнул поглубже и хотел уже идти дальше, как вдруг невыразимый страх, словно удар под ребра, настиг его и заставил ноги подкоситься.

Как тогда в лабиринте, когда он почувствовал засаду.

Только еще хуже.

Крики… ужас… боль…

— Нет! — Шут забился в Руальдовых руках. — Нет!

— Патрик! Что с тобой? — король испуганно уставился в распахнутые безумным страхом глаза Шута. — Тебе плохо? Где больно, Пат? Где? — он заоглядывался по сторонам: — Лекаря! Лекаря сюда!

— Не… Не… надо лекаря… — Шут едва мог говорить, он вцепился в рукав друга и с трудом поднялся на дрожащих ногах. — Это не со мной плохо… Альда… мальчик, они… они там… нашли…

— О чем ты? — голос короля дрогнул. Он уже все понял, только не хотел верить.

— На них напали, — Шут закрыл лицо руками, пытаясь понять, увидеть… — Я не знаю! — воскликнул он в отчаянии. — Не знаю, что случилось! Надо туда! Скорее! Мы должны успеть!

…Но они не успели.

Шут понял это, едва только могучий королевский конь ворвался в ворота постоялого двора.

Люди… много людей, встревоженные крики, чьи-то причитания…

Короля узнали. Расступились в стороны, освобождая проход к дому. Двери стояли нараспашку…

Шут первым вывалился из седла. Ринулся внутрь, расталкивая тех, кто не успел отойти.

— Кайза! Элея! — неотвратимость беды зависла топором палача. Он думал добежать до комнаты, но не пришлось…

Хирга лежал на полу посреди коридора на верхнем этаже.

Рядом с ним, привалившись к стене, сидел шаман. Глаза его были закрыты, но грудь поднималась и опадала. Он был жив. Пока жив.

В отличие от мальчишки…

— Нет… О нет… — Шут упал на колени рядом с маленьким оруженосцем. — Нет, нет! Нет!

Хирга лежал лицом вниз, черные волосы слиплись от крови, из-под лопатки хищно торчало зазубренное острие арбалетной стрелы. Кровь еще не обсохла на нем и влажно блестела — алая на темной стали… и это было так страшно, так неправильно, что Шут не мог поверить. Ему казалось, это дурной сон, хмельное видение, морок…

Тяжелый хрип вырвал его из оцепенения.

— А… Зумана… — Кайза с трудом поднял голову, его лицо тоже было в крови. Чей-то клинок рассек шаману бровь, и ее кусок багрово-черным комом свисал над правым глазом. — Прости… не смог… их было слишком много… не успел… не успел…

— Кайза!.. — Шут свалился на колени рядом с другом, протянул к нему дрожащие руки. — Кайза… что Элея?!

— Жива, — шаман с трудом выталкивал слова, точно они были тяжелыми камнями. — Хирга закрыл ее… а потом убивать не стали. Ска… зали скорее… явитесь… к ним. Не… не ходи следом. Выжди… чуть выжди. Иначе… конец вам всем…

Шут всхлипнул и уткнулся лицом в ладони.

— Элея была с вами?! — услышал он за спиной голос Руальда. Когда тот успел подняться следом?

— Была… — Шут вцепился зубами в свой палец, чтобы не завыть в голос. Король устало опустился на пол рядом.

— Это слишком… — глухо проговорил он. Потом повернулся к шаману. — Они сказали, куда увезли моего сына?

Кайза попытался ответить, но из горла его вырвался только хрип, а на губах выступила розовая пена…

— Боги… Кайза! — Шут только в этот миг понял, что степного колдуна не просто по голове мечом оцарапали. И кровь на его руках была не от рассеченной брови… — Ты… — Шут убрал Кайзины ладони в сторону и с ужасом уставился на глубокую черную дыру у него в боку.

Слишком глубокую…

— Горы… Тарон… — выдохнул шаман.

Шут слышал его. Но уже не вслушивался. Он рассекал землю и уходил в нее глубокими корнями, он раскрывал голову на макушке и скручивал небесный холод в тугой поток.

«Я могу!»

Он не знал, надолго ли хватит его сил. Но знал, что скорее умрет сам, чем уберет руки с этой раны.

Мир вокруг вспыхнул цветными пятнами. Два потока, сплетаясь, струились из пальцев, из ладоней…

Потом перед взором Шута осталась одна только кроваво-красная пелена.

Потом мир стал темным.

Потом не стало ничего.

13

— Зумана… ты слышишь меня? Глупый белый колдун… — теплые ладони легли Шуту на грудь, и черный туман стал клочьями расползаться прочь.

Со стоном Шут открыл глаза и уставился на своего друга.

— Живой… — просипел он и попытался сесть. Без особого успеха. — Я смог…

— Ты безумный ишачий сын… — Кайза был бледный с перевязанной головой и черными кругами у глаз. Но в самом деле живой.

— Элея…

Шаман лишь качнул головой.

Ничего не известно, понял Шут.

— Жива? — сам он ничего не чувствовал, словно вовсе лишился своего Дара.

— Да. Твой король собирает отряд за ними. Мне кажется, он лезет в ловушку.

— Где мы? — Шут все-таки сел кое-как, привалившись головой к спинке кровати. — О…

И в самом деле, мог бы сразу догадаться. По грязно-вишневому балдахину и таким знакомым твердым доскам под тонкой периной.

— Король велел тебя отнести в эти покои.

— Это моя комната, Кайза… — в проеме занавесей балдахина Шут без труда разглядел свою перекладину, которая одиноко висела на прежнем месте. — Я жил тут… много лет, — он вздохнул и отбросил дурацкие воспоминания. — Как твоя рана?

Шаман молча заголил правый бок. На месте черной дыры остался едва заметный белый след.

— Вот это да… — пробормотал Шут. — Лучше чем с… — он вдруг вспомнил. — Хирга… он… он…

— Храбрый мальчик, — вздохнул Кайза. — Верное сердце… Даже я не успел бы заслонить твою принцессу быстрее, чем он. У того отродья был арбалет. И он плохо умел думать… Наверное, так и не понял, на кого поднял руку, — немного помолчав, шаман добавил: — Если тебя это утешит, он тоже мертв.

Но Шут не утешился. Какая разница… Смерть нельзя обменять на жизнь…

— Это я во всем виноват, — произнес он глухо. — Я должен был отправить их на Острова… Клятый глупец…

Кайза ничего не сказал. Молча встал с кровати и отошел к замерзшему окну. Долго стоял, глядя на морозные узоры. Шут сполз обратно на подушки и тихо грыз костяшки пальцев, надеясь, что телесная боль загонит внутрь постыдные слезы.

— Смерти нет, — сказал вдруг Кайза, не оборачиваясь. Он положил ладонь на одно из маленьких стекол, составляющих решетчатое окно, и смотрел, как тонкие струи стекали из-под пальцев. — Ты ничему не учишься. Слишком много думаешь о себе. Мальчик сделал этот выбор сам. При чем здесь ты? Центр земли нашелся…

— Он был еще ребенок… — попытался возразить Шут.

— Он был воин. Он умер славной смертью. А ты пытаешься отобрать у него это своей неуместной жалостью. Кому она нужна? Ему? Он уже слишком далеко от этих мест, чтобы услышать твои всхлипы. Впрочем, можешь плакать, если это даст тебе сил.

Шут заскрипел зубами и рывком отбросил одеяло. Ноги едва держали, но это не имело никакого значения. Он доплелся до старого шкафа и отыскал там чистую одежду — штаны, рубаха, теплый дублет. Вещи пахли старостью и пылью, они слишком долго лежали нетронутыми.

Одевшись, он почувствовал себя лучше.

— Кайза… долго я валялся?

Шаман убрал ладонь со стекла и посмотрел в протаявшее оконце.

— Красивый сад… — он перевел взгляд на Шута. — Да, Зумана, так уже лучше. Тебя не было почти сутки. Я боялся, что ты снова упал… туда. По самом краю прошел, дурень… Ты мог бы отдать мне вполовину меньше силы — хватило бы.

— Не мог, — попытался улыбнуться Шут. — Я забылся почти сразу.

— Спасибо тебе, — Кайза подошел к нему вплотную, крепко взял за плечи. — Спасибо…

— Да ну тебя… — Шут смущенно отвел глаза. — Скажи лучше, что Руальд?

— Беснуется.

Его Величество и в самом деле был разъярен до такой степени, что к нему опасался заходить даже советник. По громким крикам, доносящимся из-за двери королевского кабинета, Шут понял — Руальд спорит сразу с двумя своими командирами, Дени и Гиро.

— А я вам в сотый раз говорю! — громыхал генерал. — Армия в Медном ущелье — это все равно, что прямой вызов ферестрийцам! Это все равно, что дразнить дикую собаку! Все равно, что сказать: «Эй, Шан! Нападай, мы готовы!»

— Король Шаниэр хуже дикой собаки, — услышал Шут негромкий усталый голос Дени. — Он умен и расчетлив. Я не удивлюсь, если это все его происки. Не пойму только, что за колючка попала ему под хвост…

Какое-то время Шут еще постоял под дверью, послушал, но заходить не стал. Руальду и так хватало советчиков. А Шуту и так хватало встреч с придворными…

В королевские покои он попал без труда. Судя по всему, стражам — как обычно — было велено пускать господина Патрика в любое время, не чиня препятствий. Но о появлении «насмерть замученного» шута стало известно, к сожалению, не только им. Разумеется, сохранить в тайне возвращение своего друга Его Величество не догадался, и теперь весь дворец гудел от переполняющих его слухов, домыслов и полуправд. Несколько особенно любопытных дам уже набрались довольно храбрости кокетливо постучать в дверь Руальдова «любимчика». И наткнуться на кривую ухмылку Кайзы. Полудня хватило, чтобы к слухам добавились детали о «новом телохранителе господина Патрика», о смене его любовных предпочтений и даже о перевоплощении его самого.

Только к вечеру, малость оживший от чудесных бульонов матушки Тарны, Шут осмелился выбраться к Руальду. По словам Кайзы, король заходил к нему накануне, но не застал в должном для беседы состоянии. А после ему уж и самому не до того стало. Бедный Руальд был весь в сборах. Он хотел выступить завтра. Да чего там завтра… сегодня! Разумеется, это не представлялось возможным, но король делал все, лишь бы ускорить события. Из обрывков разговора Шут понял, что большая погоня за похитителями была выслана в тот же час, как сам он свалился без чувств подле спасенного шамана. И основной боевой отряд мобилизовали в тот же день. Но нагнать до сих пор так никого и не удалось, хотя минуло уже более двух суток.

Словно бы погоне кто глаза отводил…

Шут был уверен, что так оно и есть. А еще он был уверен, что похитители успеют добраться до этих самых гор Тарон, которые граничат с Ферестре. В том месте соседняя страна острым клином вдавалась в территории Закатного Края, словно протянула длинное щупальце, желая дотянуться до чужих богатств. А горы Тарон окаймляли этот клин. И из века в век ферестрийцы в самом деле бессчетное количество раз пытались отвоевать прилегающие к горам земли. А там, глядишь, и к морю пробиться. Но последние три сотни лет знаменитый Пакт о Мире, заключенный развитыми королевствами Материка, неизменно останавливал горячих южных соседей.

И что же такого должно было произойти в голове у короля Шана, что тому вдруг столь страстно восхотелось пойти на Закатный Край войной и таки получить в свое распоряжение проход к морю?

Шут терялся в догадках, и все они были безрадостны.

После королевских покоев он направился в Прощальный зал. Это была большая холодная каменная комната на нижнем уровне дворца. Там дожидались своего последнего пути те, кому холод был уже не страшен.

Шут медленно спускался по ступеням подземелья. И не потому, что все еще чувствовал себя не вполне здоровым. Нет… просто ему было невыносимо думать о встрече с Хиргой, который и Хиргой-то больше не был… Шуту прежде приходилось смотреть на покойников, и он всегда удивлялся, как мало общего они имеют с теми людьми, которыми их знали при жизни.

Увидеть смелого маленького оруженосца таким… это было слишком… неправильно.

Ему следовало жить еще долго. Очень долго. И сделать много славных дел. А он успел лишь одно.

Зато какое…

Слова шамана помогли. Шут больше не чувствовал той свинцовой тяжести на душе, с какой боролся утром. Только глубокую печаль.

В Прощальном зале было пусто, и шаги гулко отдавались под высокими сводами. Ровно горели два небольших факела, чадя на стены клубами черного дыма. Пахло сыростью и холодом. Шут невольно обхватил себя за плечи, пытаясь унять озноб — этот смертный холод проникал глубоко под дублет, облизывая кожу студеными сквозняками.

Тело мальчика лежало на невысоком каменном постаменте у стены. Не таком монументальном, как те, что полагались членам королевского рода. Но и не на полу, как это бывало с простыми слугами. Шут вытащил из стального кольца один из факелов и подошел к Хирге.

Да нет… не было в этой оболочке Хирги.

И не могло быть.

Светлая душа давно покинула худенькое тело.

— Зря ты не послушался своего сэра Дарана… — сипло промолвил Шут, убирая с бледного застывшего лица черную прядь. — Получал бы синяки, бегал бы за девками… — внезапно он вспомнил ту молоденькую поварихину дочку, с которой Хирга едва не стал мужчиной. Не дождется она его. Никогда…

Шут закусил губу и сел на пол. Боги, как ему хотелось повернуть время вспять! Успеть… Не дать Костлявой сорвать этот поцелуй с губ мальчишки, который так и не познал иного пламени, кроме предсмертной агонии…

— Как все нелепо… — прошептал он, стискивая кулаки до боли в пальцах. — Как бессмысленно…

— Смерть всегда кажется нелепой, хотя на самом деле она может быть прекраснейшим действом, господин Патрик, — Шут испуганно вскинул глаза на человека, который подошел так бесшумно. Ах да… он ведь всегда любил подземелья. Только другой их уровень, более удаленный от верхних этажей…

Министр безопасности задумчиво смотрел на Шута, оглаживая губы своим темным перстнем.

— Прекрасной она может быть только для такого человека как вы, — процедил Шут, поднимаясь с пола и с вызовом глядя в лицо давнему недругу. Он мимолетно удивился тому, что больше не вздрагивал от одного только появления этого старого извращенца. Видят боги, причиной тому была не смерть Хирги… хотя и она, пожалуй, тоже. Теперь Шут смотрел на министра, не скрывая своей неприязни.

— Да вы осмелели, господин Патрик, — Торья изогнул уголок рта. — Похоже, вам смерть пошла только на пользу.

— А это была не смерть, — едко усмехнулся Шут. — Просто еще один спектакль для таких как вы.

— Да ну? — министр красиво приподнял тонкую бровь. — Боюсь, королю ваша шуточка пришлась не по вкусу, — он сладко оскалился и выдохнул еле слышно: — Да и принцессе Элее тоже. Она, наверняка, повыплакала все глаза над вашим полумертвым телом.

«Спокойно, — Шут стиснул челюсти, проглатывая тысячи ядовитых безумных слов. — Спокойно… Конечно, этот коршун уже все знает. Догадался, змеюка…»

— Я бы на вашем месте, — также тихо ответил он Торье, — не марал имя этой женщины своим грязным языком.

— Вызовете на дуэль? — еще шире улыбнулся министр.

— Нет, — произнес Шут, все больше изумляясь своей дерзости и странному бесстрашию, — просто подсыплю вам яда в кашку. Полагаю, такой способ умереть покажется вам вполне прекрасным. По крайней мере, это весьма в вашем вкусе.

Торья перестал улыбаться. Он смотрел на Шута холодными острыми глазами хищной птицы.

— Да вы отрастили зубки, милый мальчик. Что ж… На всякие клыки найдутся клещи… Уж вы подумайте об этом, прежде чем снова грозить мне. Там, парой этажей ниже есть очень славный арсенал для таких зубастых господ. А я еще не расстался с желанием пообщаться с тобой… поближе, маленький любимчик, — он тесно сплел свои бледные пальцы и, громко хрустнув ими, направился вон из Прощального зала.

Часть пятая

Горы Тарон

1

— Обед, ваш милсть, — железная миска стукнула о деревянный пол повозки, следом возникли кувшин и бутыль с молоком. В голосе говорившего не было ни почтения, ни доброжелательности. Только легкая почти беззлобная насмешка. Едва ли эти простолюдины знали, кого везут на самом деле. И едва ли поверили бы, скажи она им.

Нет… ее не обижали. Еда была почти сытной, повозка почти теплой. Но на этом все хорошее и заканчивалось.

Их везли практически без остановок — только чтобы сменить коней, проверить колесные крепления, подать пленникам еду с дровами для крошечной печки, да вынести их поганое ведро…

О, это ведро!

Поначалу омерзительный железный сосуд привел Элею в содрогание. Но потом она поняла, что выпускать ее для посещения уборной никто не намерен. Лошадей гнали так, будто бежали от чумы. И днем, и ночью. Впрочем, окон в повозке все равно не было — только небольшой стеклянный фонарь мотался на крюке у стены. Элея никогда не гасила его, оказаться в темноте казалось ей теперь самым страшным. И только одно ее радовало в этой ситуации — то, что, по крайней мере, не приходилось больше отбивать седалище в опостылевшей скачке…

Повозка была крошечной — только узкая лежанка вдоль стены, печка и сундук, в котором стояло то самое ведро… Сначала Элея думала, будто сойдет с ума в этой темнице, но вскоре поняла, что у нее есть дела и посерьезней — ухаживать за ребенком, которому никто не догадался ни сменной одежды дать, ни соски, ни колыбели. Постель, которую они делили, постоянно оказывалась мокрой… И запах… ужасный запах нечистот… невозможность даже вымыть мальчика толком. А еще приходилось согревать молоко, и соска первые два раза получалась вовсе непригодная… Элея была в отчаянии… Но уже на третьи сутки стала привыкать к этому безумию. За время путешествия с Патриком она поняла, что человек вообще может привыкнуть почти ко всему — к натертым конскими боками бедрам, к бессонным от младенческого крика ночам, к вони немытых тел и колтунам в спутанных волосах.

Она не знала, куда их везут. Не понимала, что происходит. И в первые часы вообще находилась в глубоком оцепенении. Перед глазами все еще стояли страшные картины гибели ее спутников… Хирга упал беззвучно. Просто осел к ногам Элеи, точно из него разом вынули все косточки. А Кайза рычал диким зверем… Даже после того, как этот верзила в шлеме по самую рукоять вогнал в шамана свой короткий меч. Степной колдун, казалось, не чувствовал боли и все старался дотянуться до врагов…

Элея так ясно запомнила его глаза. В тот миг, когда ее, схватив за руку, поволокли вниз, она вдруг успела разглядеть, что эти глаза полны не злобы и ненависти, а безграничной печали…

Принцесса из Брингалина понимала — она уже никогда не будет прежней… Как можно улыбаться, как можно радоваться жизни после т а к о г о?

Думать о потерях было слишком больно, а не думать — невозможно. Поэтому глухое оцепенение время от времени сменялось неудержимыми слезами, которые рвались наружу вместе с безумными криками. Элея колотила в стены повозки кулаками и коленями, пятками и даже поганым ведром, пока оно было пусто. Но на второй день и истерика, и отупение оказались исчерпаны до дна. К тому же несчастный ребенок пугался и плакал. Он пугался всего. И совершенно не выносил, когда его оставляли одного. Стоило только Элее опустить мальчика на лежанку и отойти, как истерика начиналась уже у него. Фарр был слишком большим, чтобы целый день только спать. Он желал находиться на руках, хватать Элею за разные части тела и требовать внимания. Еще в первые дни, познакомившись с наследником Руальда, она поняла, что мальчишка хоть и милое создание, но вовсе не подарок. Принц умел голосить так громко, что даже возница начинал стучать о крышу повозки.

Элея жалела малыша. Бедняжка слишком долго оставался непонятно где и с кем… Она знала, если детям недодать любви в самом начале, они могут вырасти нервичными и даже жестокими… Особенно если мамочка — дикая степнячка с замашками воровки и великой властительницы. Но Фарр хотя бы не имел ничего против общества Элеи. Наоборот, доверился ей сразу и безоговорочно. Он был такой беспомощный… такой маленький… и в то же время черные тайкурские глаза смотрели на Элею удивительно осмысленно. Словно говорили: «Я все понимаю…».

Ей раньше не случалось иметь дела с младенцами, Элея не знала о них почти ничего, и ей не с чем было сравнивать. А потому приходилось самой догадываться, что правильно для них, а что нехарактерно. И почему-то хотелось думать, будто этот мальчик в самом деле умней и необычней, чем все другие дети его возраста. Элея и сама удивлялась этому, ведь Фарр не был ее ребенком. Хуже того — он был сыном женщины, которая причинила всем столько боли… И все же где-то очень, очень глубоко внутри, Элея чувствовала странное необъяснимое родство с этим человечком…

И ответ она теперь держала не только за себя, а это всегда придавало ей сил.

Трудно оставаться в печали, когда рядом с тобой есть кто-то, кому еще хуже. Кто-то, кто зависит от тебя.

Повозка тронулась. Остановка, как обычно, была совсем недолгой — за это время можно вышить только одну небольшую розу… или сменить лошадей, да принести пленникам еды перед новым отрезком бесконечной дороги, уводящей все дальше и дальше от Золотой.

«Неужели все дети такие несносные?» — думала Элея, подходя к двери и забирая бутылку с молоком. Ей едва удалось успокоить Фарра после очередной истерики, вызванной появлением охранника, и теперь мальчик тихо вздрагивал у нее на плече. Он срывался на крик всякий раз, как только кто-нибудь из этих людей возникал рядом.

Удивительно, но молоко на сей раз оказалось теплым.

— Ну вот, сокровище, — печально усмехнулась Элея, — сегодня у тебя будет ужин достойный принца.

Когда ребенок насытился и уснул, она, наконец, и сама добралась до миски с едой.

Голод появился только через пару дней после этого кошмара на постоялом дворе, но Элее до сих пор было совершенно безразлично, что именно приносили ее надсмотрщики. По сути то был даже не голод… Просто она понимала — надо есть. Надо.

Чтобы выжить.

Почти не чувствуя вкуса, Элея опустошила деревянную посудину с овощной кашей и устало легла рядом с Фарром на дощатую лежанку, покрытую лишь тонким соломенным тюфяком.

«Патрик мой… где ты?»

Наверное, отчаяние все-таки победило бы, не приди на помощь осознание, что любимый уцелел. Это зло не тронуло его. Пока не тронуло… Верная удача задержала шута во дворце, сохранив ему жизнь. Почти все время Элея думала только о нем. Закрывала глаза — и снова видела его улыбку, снова чувствовала теплые нежные губы, заботливые руки, щекочущие пряди его волос…

Патрик…

Тэйме.

Она давно догадывалась, что он скрывает от всех свое настоящее имя, и даже не пыталась выведать его секрет. Но когда шут произнес его… это было словно… словно еще одна вспышка света — теплого, солнечного света. Элея понимала — это имя только для нее. Только когда они вдвоем… И тем дороже оно ей было. Словно тайный ключик к загадочной душе любимого мага…

Если становилось совсем невыносимо, Элея произносила его неслышно, одними губами, и как будто заново переживала ту ночь… Порой наступали такие минуты, когда только это воспоминание-чувство и давало ей силы. Ведь мучительней всего было то, что Пат не посылал ей никакой весточки. Элея знала — ее шут вполне способен на такие фокусы. Приходил же он во сне к хранителям, плутавшим по степи. Так отчего не нашел времени поддержать теперь и ее? Быть может, занемог, лишился сил? Или просто не умел творить подобную магию без Кайзы…

Повозка налетела на очередную выбоину и подпрыгнула так, что Фарр проснулся и заплакал. Казалось, эта телега вот-вот развалится. Лошадей гнали бесчеловечно…

Элея осторожно обняла мальчика и, прижав его к себе, тихо запела старую мамину колыбельную. А сама все глядела на лампаду, что болталась у стены и каким-то чудом не гасла. Наблюдая за мерцающим лепестком огня, Элея невольно вспомнила ужасный шторм, застигший суденышко капитана Улитки. Тогда ей тоже было страшно. Гораздо страшней, чем теперь. Но все-таки много лучше… потому что, как бы то ни было, а корабль вез ее домой. Теперь же… она как никогда ощущала себя беспомощной игрушкой в руках богов.

«Патрик… ведь ты найдешь меня, правда? Волшебник мой, я знаю, ты почувствуешь, где мы. А Руальд пошлет с тобой столько людей, сколько сможет…»

На шестой день пытка темнотой, тряской, мокрой постелью и ужасными запахами наконец закончилась. Элея поняла это, когда копыта лошадей гулко застучали по дощатому настилу, после чего повозка остановилась. Железный лязг позади, наверняка, означал запираемые ворота. А значит, привезли их, скорее всего, в замок. Прибросив время и расстояние, Элея поняла, что они в равной мере могли оказаться и в дальних восточных герцогствах Закатного Края, и в Ферестре, и даже в Герне.

Не успели лошади встать смирно, как снаружи поднялась суета — кто-то громко раздавал приказы, кто-то спешно распрягал повозку, топот и гомон окружили ее со всех сторон. Фарр настороженно сдвинул брови и приготовился зареветь. Не дожидаясь этого, Элея взяла его на руки и с головой закутала в свой плащ, который успела накинуть, поняв, что путь подошел к концу.

Когда дверь повозки со скрипом отворили, в лицо ей ударил яркий солнечный свет, а следом за ним внутрь ворвался морозный воздух — чистый и свежий. Элея жадно вдохнула его и расправила плечи.

«Я королева», — она величественно спустилась по двум коротким ступенькам и, высоко держа голову, огляделась.

Это действительно был замок. Великолепно укрепленный — видно сразу. Старый. И со всех сторон окруженный горными вершинами.

«Значит все-таки Ферестре. Или граница…»

— Добро пожаловать в наши скромные владения! — прекрасно одетый мужчина средних лет отвесил вполне приличествующий титулу гостьи поклон. Он был коротко стрижен, с аккуратной бородкой клинышком и такими умными глазами, что Элея ни на миг не усомнилась — даже если этот господин официально тут не самый главный, безусловно, он имеет очень большую власть. — Позвольте сопроводить вас в ваши покои.

Желание узнать, зачем она здесь, и кто такие эти люди, распирало Элею не хуже, чем свежее тесто теснит кадушку, но она лишь коротко, едва заметно склонила голову в знак своего милостивого согласия и покрепче обняла притихшего мальчика.

«Только не плачь, Фаре, короли не плачут…»

Она с достоинством последовала за щеголеватым господином, незаметно разглядывая все вокруг. Бежать самой из этой крепости было бы безумием, но возможно любая мелочь пригодится, когда здесь окажутся солдаты Руальда. В то, что они придут за ней, Элея верила безоговорочно и свято. Иначе оставалось бы только удушиться на собственном платке, как это сделала одна из ее пра-пра теток, попав в плен к гернийцам. Зря сделала, к слову сказать… Брат этой скорой на фатальные решения дамы привел к воротам недруга целый флот, но было уже поздно.

— Вы ни о чем не спросите? — первым не выдержал ее провожатый, когда позади осталась узкая темная лестница, приведшая их на третий этаж. Элея внутренне усмехнулась и засчитала себе очко.

— Полагаю, все объяснения будут даны мне, когда я пожелаю их услышать, — бесстрастно ответила она. — Но до того мне хотелось бы принять ванну, сменить туалет и отобедать. И убедиться, что все то же самое получит наследник Его Величества. Мне также хотелось бы узнать, с кем я имею честь беседовать, — говорила она так, словно по меньшей мере имела на голове корону и была облачена в парчовое платье с длинным шлейфом, а не в это грязное тряпье, которое воняло еще хуже, чем само тело.

— О, простите! — умноглазый господин рассыпался в поклонах. — Мое имя Домер Каре. С вашего позволения, советник и правая рука его светлости графа Лока, который изволил пригласить вас сюда.

«Пригласить!» — Элея коротко прикусила язык, чтобы не высказать вслух, что она думает по поводу такого приглашения… Коридоры крепости были столь же темны, как и лестница, они не имели окон и оттого особенно напоминали подземелья Брингалина.

— Это имя незнакомо мне, — холодно ответила она в тот момент, когда господин Домер наконец остановился у какой-то двери и, открыв ее, с очередным поклоном предложил Элее войти.

— Он не любит публичности, ваша милость. Это очень одинокий и малообщительный человек. Более того, у него есть причины скрывать свою личность.

Домер прекрасно знал, кем является его собеседница, но упорно предпочитал обходиться без титулов. Было ли это сделано с умыслом принизить положение «гостьи», или советник просто не хотел афишировать ее происхождение? Элея так и не поняла, но спрашивать, разумеется, не стала.

Покои показались ей золотой клеткой — здесь было все… все что нужно знатной даме. А еще засов на двери и окна, наверняка глядящие в пропасть.

— Располагайтесь, ваша милость. Ванна сейчас будет. Только… — Домер подвигал губами и вежливо улыбнулся перед тем, как нанести удар: — разрешите мне забрать ребенка, — если это и была просьба, то прозвучала она как стальной приказ в мягких ножнах любезности. — Он беспокоил вас всю дорогу. Теперь о нем позаботятся другие… Кормилица уже доставлена из соседней деревни, — увидев, что Элея готова ответить отказом, он добавил, не переставая улыбаться, но придав словам еще больше твердости: — Пожалуйста. Окажите любезность.

Наверное, будь Фарр ее собственным сыном, Элея скорее умерла бы, чем позволила его забрать. Но чужая кровь — она и есть чужая… Принцесса подумала, что добром ли, силой, а все равно мальчика отнимут. И скандалить — только делать ему хуже… К тому же она в самом деле ужасно устала от его бесконечного плача и в глубине души была даже рада остаться наконец в тишине. Хотя и не созналась бы в этом никогда…

— Я предпочитаю увидеть, кто будет заботиться о нем, — проронила она, с горечью признавая, что это очко досталось Домеру.

— О, не переживайте, — поспешил увильнуть советник, — дитя здесь будет в полной безопасности. Его кормилицей станет женщина простая, но знающая толк в обращении с младенцами.

«У меня нет выбора… у меня просто нет выбора…», — Элея молча отвернула плащ и заглянула в лицо мальчика, прежде чем отдать его Домеру. Черные глаза смотрели так серьезно… так мудро и печально. Ей снова показалось, что он умен не по возрасту. Возможно, причиной того была колдовская кровь…

Фарр даже не заплакал, когда чужой человек взял его на руки. Но Элея чувствовала себя предательницей, и мрак в ее душе казался черней ночи.

2

Служанка, которую ей прислали, оказалась немой. Если Элея, задумавшись, пыталась о чем-то ее спросить, девушка смотрела на принцессу виновато и жалобно. Но зато обязанности свои знала так, словно с малых лет прислуживала знатным дамам. Когда она мыла, а после расчесывала волосы Элеи, то ни разу не причинила ей боли, хотя колтунов в этой пыльной гриве хватало… И шнуровку нового платья госпожи она завязала так быстро и ловко, что Элея опомниться не успела.

Платье было красивое. Атлас и бархат — синие на черном узоры, белые рукава, кружево… И еще парочка не менее дорогих нарядов висели в шкафу. Элея не понимала. Она совсем не понимала ничего. Зачем было нужно похищать ее? С какой целью? Ну ладно, Фарр… его судьба с самого рождения оставалась загадочной и непредсказуемой. Кому-то этот ребенок очень сильно мешал. Кто-то очень не хотел, чтобы у Руальда появился наследник. Но принцесса Белых Островов, отрекшаяся от трона… что за польза была пленять ее?

Выкуп. Больше ничего умного Элее в голову не приходило. Вероятно, граф решил выстрелить по двум мишеням сразу — взять в заложники и ребенка Руальда, и дочь короля Давиана. Совсем не бедного короля…

Но коль малыш был помехой, то почему его не убили? А если за него тоже хотели выкуп, то странно, что с самого начала позволили оказаться в руках нищей безумицы… Почему столько месяцев Руальд полагал сына мертвым? Или то было дело рук совсем других людей? Ведь Пат не видел лиц тех магов, не знал кто они… равно, как Элея не имела ни малейшей догадки, кому выгодно прятаться за личиной графа Лока… Имя наверняка вымышленное. Всех графьев Закатного Края, будучи еще королевой, она знала наперечет. Да и многих дворян из соседних государств тоже.

Служанка ответить на ее вопросы не могла. Она лишь преданно смотрела на госпожу, нервно ходившую из угла в угол, и была готова немедленно повиноваться любому велению. За исключением просьбы сказать хоть слово. Элея прозвала бедняжку Молчуньей — все равно узнать ее настоящее имя не представлялось возможным.

Когда с туалетом было покончено, она взмахом руки, отослала девушку в соседнюю комнатку для прислуги и подошла к окну. Первая догадка оказалась верна — карнизы обрывались в пропасть. Конечно, не бездонную, но скала под замком была достаточно высока, чтобы обычный человек переломал все кости, пытаясь добраться до земли. Внизу редели голыми ветками одинокие деревья, прилепившиеся к каменистой почве. За ними Элея без труда могла различить дорогу, ведущую, очевидно, к крепости. Взять замок с той стороны было невозможно — ущелье слишком узко, а обрыв высок. Хватило бы и десятка лучников, чтобы расстрелять целую армию. Но, кажется, когда-то она слышала о такой крепости — хотя никак не могла вспомнить, что именно — будто к ней ведет еще один путь, не такой безнадежный. Впрочем, Элея могла и ошибаться, она никогда не уделяла большого внимания изучению всех замков королевства.

«Где же ты, Пат?» — думала она, с тоской глядя на склоны гор, заслонивших горизонт.

В комнате имелся большой очаг — локтей пять в ширину, Элея могла бы зайти в него, лишь немного согнувшись. Здесь также стояла широкая кровать в алькове и под балдахином, были пуховые одеяла, ковер на полу и гобелены на стенах. Очень теплые покои. Для изнеженной принцессы… Сев поближе к огню, Элея прикрыла глаза и позволила воспоминаниям унести ее прочь от этого безрадостного места… туда, где было холодно, голодно и больно от бесконечной скачки… туда, где она была свободна как ветер… туда, где был Патрик… где были Кайза и Хирга…

Разбудил ее деликатный стук в дверь. Элея испуганно распахнула глаза и несколько секунд пыталась понять, куда делись ее спутники, и где она сама. А когда вспомнила, до боли закусила губу, чтобы не заплакать. Во сне они все были живыми…

За дверью ждал приятный молодой слуга. Впрочем, обаятельная улыбка не мешала ему носить на поясе длинный меч. Наверное, чтобы пленница пореже забывала, где находится.

— Ваша милость, господин Домер ожидает вас в обеденной зале. Изволите пройти? — слуга — или точнее будет сказать стражник? — учтиво поклонился и повел рукой в направлении коридора.

Элея молча кивнула и вышла. Голод в самом деле уже ощутимо напоминал о себе. А жажда узнать, кто является хозяином этого места, была во стократ сильнее. Недлинный, в общем-то, путь показался ей мучительно долгим. По крайней мере, за это время в голове успела промелькнуть не одна волнительная мысль о предстоящей встрече. Звуки частых шагов принцессы гулко разносились по каменным переходам, зато молодой человек шел следом почти бесшумно. Он не выглядел злодеем и мог бы показаться даже милым, не служи этот парень тому, кто лишил Элею и Фарра свободы, а Хиргу и Кайзу — жизни…

— Сюда, — страж указал на очередную дверь, за которой и оказалась упомянутая зала. Хвала богам, здесь тоже имелся большой камин, а то за время короткой прогулки по холодным коридорам, Элея успела озябнуть.

— Госпожа моя! — господин Домер изобразил глубокую любезность на грани с восхищенным трепетом: — Вы чудесно выглядите! Этот цвет вам так к лицу.

Элея промолчала.

— Что ж… — промолвил он, когда слуга разлил вино по кубкам и аккуратно нарезал запеченную утку. — Позвольте прояснить для вас текущую ситуацию, — советник выбрал кусочек посочней и услужливо положил Элее в тарелку. — Для начала — вы здесь… не пленница. Вы гостья. Пожалуйста, помните это. И я буду с вами честен — мой господин… не имел планов использовать… вашу помощь. Это, как вы понимаете, вышло случайно. Тем не менее, он осознает всю высоту вашего положения и обращается к вам с просьбой о содействии, — Домер отправил в рот ломтик мяса и медленно его прожевал. А потом небрежно махнул слуге рукой, отсылая его прочь. Когда мужчина покинул трапезную, советник продолжил. — Теперь… собственно о главном. Допустите, что ваш бывший супруг — не единственный наследник своей родовой линии. Да-да… допустите. Допустите, что на его месте мог бы быть… другой человек. Более… разумный, твердый, эмм… душевно полноценный.

«О боги… — мысленно Элея с тоской возвела глаза к потолку, — интриги. Они пытаются впутать меня в какую-то гнусность против Руальда… Очень интересно, под каким же предлогом… и по какой цене?», — однако, она ничем не выдала своих размышлений, лишь пригубила вино и с изяществом принялась резать нежную утиную грудку на мелкие кусочки. Эта игра была ей знакома.

— Да, Ваше Высочество, — воодушевленный ее молчанием, Домер даже расщедрился на такое непривычное для этих стен обращение, — полагаю, вы не будете отрицать, что умственное здоровье короля нашей страны уже давно вызывает опасения. Сначала эта темная история с проклятьем… потом такое горе… Руальд совсем не тот, что был прежде. От его имени правят другие люди, а это большая беда для государства. Тем не менее, сам он никогда не признает своей… ущербности. И неспособности вести дела королевства. Потому мы и вынуждены были прибегнуть к столь… грубому способу воздействия. Через его сына. Нам… очень повезло, что мальчик нашелся. Возможно, из него вырастет хороший король. Когда-нибудь. Если сейчас его отец подпишет отречение от трона.

— Правильно ли я вас поняла, господин Домер? — произнесла Элея, стараясь, чтобы в голосе не звучало ни одной эмоции. — Вы хотите предложить королю сделку. Обмен. Корону на сына. Я не ошиблась?

Ее собеседник любезно улыбнулся, живо блеснув глазами.

— Именно так, Ваше Высочество. Вы же понимаете… младенцы — хрупкие создания… Любой сквознячок… может стать причиной смерти. О, да, это так низко, я понимаю! Шантаж… Но что поделать? Что поделать… Страна задыхается в агонии. Казна пуста, крайние герцогства как обычно подняли разговоры об отделении, на пороге — война с Ферестре. Между прочим, — он хитро улыбнулся, — из-за того перевала, который всего в нескольких часах отсюда, — теперь Элея убедилась окончательно… Граница с Ферестре, вот куда ее привезли. Замок Дор-Виар! Старая резервная крепость Таронского удела. Ее владельцем был один престарелый барон, имеющий гораздо более пригодные для обычной жизни имения в долине. Крепость давно не являлась стратегически важной и потому по большей части пустовала… Раньше. Но в чем же заключалась услуга, которую ее новые обитатели хотели получить от принцессы? Элея посмотрела на Домера с легкой долей интереса во взгляде. — Словом… — продолжал тот, — Закатному Краю нужен сильный король, который решит все эти проблемы. А вы ведь… тоже должны быть неравнодушны к бедам нашего государства. Вы были очень… мудрой королевой. Народ любил вас. И любит до сих пор. Ваше слово много значит для простых людей. Если вы поддержите нового короля… он щедро одарит вас.

— Из пустой казны? — позволила себе колкость Элея.

— Казна — дело поправимое. К тому же… деньги — не единственная ценность. Новый король может сделать для вас гораздо больше, — Домер выдержал красивую паузу и в следующий миг умудрился действительно удивить Элею: — Вы можете снова стать королевой!

«Светлые боги! И кто же этот самоуверенный мерзавец, думающий, что для меня нет большего счастья, чем снова стать чьей-то женой с правом носить золотой обруч на голове?»

— Назовите мне имя вашего господина, — она сказала это тем голосом, которого не мог ослушаться даже король Давиан.

Советник вздохнул и покачал головой.

— Простите, Ваше Высочество. Еще не время.

3

Элея плохо спала в эту ночь. Ей снился господин Домер в облике демона, залитые кровью коридоры замка и маленький сын Руальда. В мутном туманном видении Фарр был старше и уже умел говорить — он умолял спасти его, забрать из чужих рук, не знающих милосердия. Он плакал, а лицо его превращалось в лицо Патрика, искаженное гримасой смерти… Элея проснулась в поту и долго не могла успокоиться. Ей было очень страшно.

Утром она велела Молчунье проводить ее к мальчику, но служанка лишь жалобно качнула головой и указала на то, что дверь заперта.

— Гостья, значит… — пробормотала Элея и дернула сигнальный шнурок при кровати. Через пару минут на пороге возник давешний охранник и осведомился, чего изволят их милость.

— Мне надо увидеть дитя, — непререкаемо сказала Элея. Она уже поняла, что в ближайшее время у нее будет достаточно возможностей отточить именно такой навык общения.

Молодой человек кивнул и попросил подождать. Обратно он вернулся с советником. И когда тот витиевато попытаться отклонить просьбу, Элея сказала прямо:

— Господин Домер, не пытайтесь утаить от меня, что ребенок болен. Мне прекрасно известно — он занемог вчера же вечером, когда мы с вами имели удовольствие беседовать за столом, — глядя прямо в глаза изворотливому лису, она изобразила на лице глубокое негодование: — Вы, вероятно, плохо понимаете, в чем дело. Так я объясню вам. Если мальчик умрет, вы потеряете всю свою власть над моим бывшим мужем.

— Откуда вам известно о дурном самочувствии младенца?! — воскликнул советник. — Кто мог донести вам?

— Никто, — Элея вздохнула так, словно общалась с недалеким конюхом. — Я женщина, господин Домер. Небесная Матерь не послала мне собственных детей, но наделила способностью чувствовать чужую боль. Принесите мне ребенка. Я обещаю вам, рядом со мной он поправится очень быстро.

Советник помолчал минуту, потом коротко кивнул и удалился. Стражник запер за ним дверь, а Элея вновь подошла к окну и смотрела на заснеженные горные склоны, пока не услыхала знакомый плач в коридоре. Едва только принца внесли в комнату, она немедля забрала его из рук Домера и прижала к груди почти невесомый хрупкий сверток.

«Прости меня, Фаре! Прости… Я больше не оставлю тебя… не позволю никому тебя забрать. Прости, малыш… прости…»

Он затих почти сразу, и Элея осторожно осмотрела ребенка. Личико его покраснело от натужного плача, а тело было вялым и ослабшим.

— Лекарь не смог понять причину нездоровья… — признался Домер.

«Конечно, — подумала Элея, — лекарь, вероятно, даже не знает, что мать этого мальчика считали ведьмой, и что принц Закатного Края с легкостью мог унаследовать ее Дар», — она была уверена — этот недуг ни что иное, как единственный для беззащитного младенца способ добиться своего… И все признаки недуга пройдут в течение ближайшего часа.

— Не нужно лекаря, — ответила она советнику. — Лучше позовите сюда кормилицу. Пусть она делит комнату со служанкой и все время будет здесь. И принесите нормальную детскую одежду, он слишком большой, чтобы его все время пеленать.

— Откуда же нам взять ее… — Домер уже признал свое поражение в этой игре и выглядел совсем не так бодро, как еще десяток часов назад.

Элея молча радовалась. Но улыбки советник не дождался — принцесса не считала нужным как-либо проявлять свои чувства. Она ответила не более любезно, чем пажу какой-нибудь леди Ариты:

— Тогда пусть мне подадут льна и ниток с иголками, — и отвернулась, давая понять, что аудиенция окончена.

Кормилица появилась спустя каких-то полчаса, и вскоре Элея уже не представляла, как обходилась без нее раньше.

Это был женщина невысокая, но, что называется, в теле. Вероятно, ее и выбрали-то именно благодаря пышным округлым формам. Матушка Лута, казалось, распространяла вокруг себя необъяснимое чувство уюта, она словно только что оставила кухню в доме, где полно ребятишек и работы по хозяйству. Глядя на нее, так и хотелось обнять эту мягкую спокойную женщину. Элея сразу прониклась к ней большим уважением и удивлялась, что Фарр не почувствовал себя вполне счастливым рядом с кормилицей.

Поправился он и в самом деле быстро. Покапризничал, похныкал еще полдня и присмирел. Даже матушку Луту наконец принял благосклонно, и теперь она, сменив принцессу, беспрестанно носила наследника на руках, тешила его какими-то забавными прибаутками, баюкала колыбельными и сноровисто меняла пеленки, которые мальчишка так и норовил распинать.

Как и многие в Дор-Виаре, она считала Элею просто знатной леди, а Фарра и вовсе ее сыном, хотя мальчик и не походил на принцессу ни капельки. Но та не разубеждала кормилицу — к чему все эти лишние охи и неизбежное почитание?.. Ведь куда приятней сидеть вдвоем у камина и говорить о том, что неизменно для всех женщин, какого бы сословия они ни были. Молчунья по-своему тоже принимала участие в этих неспешных беседах — слушала и порой горячо кивала или наоборот трясла головой, если вдруг ее спрашивали о чем-то. Быть может в силу своего физического недостатка или же просто от природы, но она была удивительно кроткой и чуткой. Глядя на нее, Элея с печалью вспоминала своих девушек-служанок из Брингалина. Она твердо решила, что если когда-нибудь вернется домой, обязательно пожалует им звание фрейлин. Давно следовало это сделать…

В обществе своей новой «свиты» Элея немного окрепла духом. К тому же она нашла неожиданное утешение в шитье. Еще никогда рукоделие не оказывалось так кстати — мерная работа позволила отвлечься от тоски пополам со страхом. Поначалу, конечно, получалось плохо, но постепенно руки стали двигаться все более и более плавно, и вскоре Элее уже ничего не стоило унестись мыслями далеко от этого места… Забыв о сидящей рядом Молчунье, о негромко напевающей кормилице, в своих фантазиях она снова была с Патриком.

Стыдясь своих мыслей, но не в силах устоять перед соблазном, Элея раньше частенько гадала, какой он? Каким он был с теми фрейлинами из Чертога? Всякое думала. Но даже и не догадывалась, что ее шут такой ласковый… такой безумно нежный. Она не предполагала, что в телесной близости возможно и в самом деле забыть себя, думала, это только в песнях так бывает. Но Пат… с ним хотелось лишь одного — раствориться и стать единым целым… навсегда.

В ту ночь, когда он пришел к ней, Элея долго не могла уснуть. Она знала, что назавтра ей снарядят карету до Золотой… что шут скажет «езжай», и она не сможет ослушаться… у всякой женщины есть гордость. Она ходила по комнате и кусала пальцы, чтобы не заплакать — расстаться с ним теперь казалось самой жестокой пыткой.

После пьянящей скачки по степи, после ночей под одной крышей и под одной шкурой, после той песни…

После того взгляда, которым он обжег ее возле фургона бродячих комедиантов…

Элея не понимала, как можно было оставаться таким бессердечным, таким слепым и нерешительным. Не понимала, да и не хотела уже ничего понимать. Не хотела вообще ничего… лишь уснуть. Только вот сон не шел, и она снова и снова покидала теплую постель, чтобы охладить воспаленный ум. Прижималась пылающей щекой к стеклу… молилась о чуде, зная наверняка, что этой глупой сладкой мечте сбыться не суждено.

Но он пришел.

Испугал ее до полусмерти, обрадовал до полуобморока, а потом нес какую-то бессмыслицу… пока и сам не понял, как мало значат все эти слова…

Элея до сих пор помнила вкус крови на губах. Вкус этого отчаянного поцелуя.

А ведь она не верила, что такое возможно…

До самого последнего момента не верила. Пока пальцы шута не обожгли ее тело сквозь тонкую сорочку… пока она не поняла, что эти неистовые объятия — не шутка… не сон и не фантазия.

А еще чуть позже догадалась — он всем лгал.

Не было у этого чудака и половины тех связей, о которых по Чертогу гуляли красочнее слухи. Зато была невероятная чуткость. Какое-то небывалое ощущение чужого тела как своего и умение предугадывать любое движение и почти любое желание…

И глядя на Фарра, тревожно спящего или пускающего пузыри, Элея жалела лишь об одном — что никогда не сможет подарить любимому такого вот сына…

4

Отряд Руальда появился под стенами замка через пять дней. Элея узнала об этом от самого господина Домера, который, делясь новостью, выглядел довольным, как обожравшийся кот.

— Ваш бывший супруг здесь, — сообщил он Элее, оглаживая бородку и поблескивая умными глазами.

Словно подкрепляя его слова, откуда-то снаружи замка донеслись крики и шум, как если бы сразу несколько сотен людей начали колотить мечами о щиты. Громко зазвучали сигнальные рога.

А Элея вдруг очень ясно поняла, что все сладкоречивые уверения Домера — лишь для отвода глаз. Руальду готовили ловушку. Никто не собирался договариваться с ним о чем-то. Зачем? Зачем, если можно просто убить. Внутренне она закричала и заметалась в страхе, внешне же лишь спокойно кивнула и не удостоила советника более никакой реакции. Озадаченный этим, он вежливо раскланялся, и следующие несколько часов Элея провела в волнении меряя шагами свою золоченую клетку.

В какой-то момент лязг и скрежет оружия стали настолько громкими, что она уже не сомневалась — Руальд пытался приступом взять горную крепость. Снаружи слышались крики, исполненные ярости и боли, ржали кони. А потом все разом стихло. Волна железного грохота откатилась прочь, оставив Элею в тревоге, которая закручивала все внутри тугим жгутом. И никто больше так и не пришел к ней в этот день, чтобы сказать, чем кончилась короткая битва. Только один из слуг принес ужин для трех женщин, запертых в каменном чертоге. На вопрос, что происходит он лишь услужливо улыбнулся, будто тоже был немым, и спешно покинул комнату.

Разумеется, Элея даже не взглянула на свою тарелку. Какая уж тут еда… Она несколько раз дергала сигнальный шнурок, но никто больше не приходил. Зато мысли в голове возникали — одна другой страшнее. И так обидно было в эти минуты, что она не умеет видеть дальше своих глаз. Что ей не дано проникать сознанием сквозь стены, как это умеет Патрик.

Патрик, Патрик… Где он сейчас? Жив ли, здоров? Или уже схвачен в плен? Или вовсе убит вражеской стрелой? Элея гнала эти черные мысли прочь, зная, что даже представлять подобное — значит навлечь зло. Но и не думать не могла…

Боялась, так боялась потерять его… И все что ей оставалось — только молиться.

Она погасила в комнате все свечи, оставив лишь огонь в камине, и встав на колени у своей кровати, стала жарко просить Небесную Матерь защитить ее шута. Уберечь в этой схватке, где ему не было места… Просила она и за Руальда, и за всех его воинов. Молила о помощи и спасении.

А потом за окном вдруг грянул оглушительный раскат грома. Фарр, конечно же, проснулся от этого поистине ужасного звука, заплакал испуганно в своей корзинке, которая служила ему колыбелью. Не дожидаясь пока явится кормилица, Элея ласково взяла его на руки — маленького, теплого, пахнущего молоком и чем-то еще… таким нежным и беззащитным… Прижала к груди, тихонько баюкая.

— Тихо, Фаре… тихо… Это всего лишь гроза… похоже, сегодня будет первый дождь… — она подошла с младенцем к окну и пыталась рассмотреть, что творится снаружи, но там была лишь черная непроглядная ночь. Небо затянули тучи, не оставив просвета ни для единой звездочки.

Ребенок вскоре затих и маленькой своей, неловкой ручонкой принялся искать грудь. Элея вздохнула — всегда остается что-то, чего ты дать не в силах, даже если очень хочется. Она кликнула кормилицу и отдала ей Фарра. Сонная женщина привычным движением отвернула лиф платья и позволила младенцу найти то, чего он так жаждал.

— Гремит-то как… — вздохнула матушка Лута, присаживаясь на мягкий стул без спинки. И в самом деле, раскаты теперь следовали один за другим, не такие громкие, но стекла в окне все равно позванивали. Хорошо, хоть Фарр был увлечен грудью… Элея уже поняла, что в эту ночь ей придется спать, уложив его рядом с собой — иначе мальчишка так и будет пугаться и плакать.

Сама она любила грозу. Когда принц уснул, долго лежала, слушая рокот за стенами замка.

«Если будет дождь, значит конец холодам… — думала Элея. — Неужели эта бесконечная зима подошла к концу…», — она поняла, что совершенно потеряла счет дням. И какая-то смутная тревога проскользнула по краю сознания, но Элея слишком устала, чтобы придать ей значение. Под вой ветра и гулкие громовые раскаты, совершенно измученная тревогами, она наконец провалилась в неспокойный сон.

Он ждал ее там.

В мерцающем неясном видении Пат странным образом походил на шамана… Сияющий и облаченный в плащ вроде Кайзиного, он стоял на карнизе окна и держал на ладони теплый шарик света.

«Тэйме!», — Элея сама не заметила, как это имя сорвалось с ее губ вместо привычного… бросилась к нему, обхватила так крепко, словно кроме него в этом мире не осталось никакой опоры…

«Тихо… тихо моя милая…» — любимые губы горячо прикоснулись к ее щеке. — Тихо… не бойся. Я с тобой. С тобой, звездочка моя… — эта нежность оказалась хуже всех испытаний. Растворившись в ней, утратив всею свою твердость, Элея прижалась к шуту еще сильней и расплакалась точно маленькая. А он просто гладил ее по голове, по плечам, дрожащей спине, и казалось, нет ничего надежней этих рук. Казалось, они сами излучают свет, подобно тому шарику, что уплыл под потолок комнаты и там повис. — Завтра. Мы атакуем крепость завтра. Это будет… опасно. Но ты не пугайся. Ничего не пугайся. Пусть все вокруг сходят с ума, не позволь страху овладеть тобой. Обещай мне. Не будешь? Вот и славно… Главное, чтобы ты не покидала эту комнату. Понимаешь? Делай что угодно, но не покидай. Здесь вы будете защищены, — он перевел взгляд в сторону кровати. — Как мальчик? В порядке? Ну и хвала богам… Ничего не бойся… ничего не бойся…

Разбудил Элею, как обычно, Фарр. Раскричался, недовольный грязной пеленкой, поднял всех, когда мир за окном еще только-только начал проступать в хмурой мгле бессолнечного утра. Дождь так и не пошел, но темные тучи по-прежнему низко висели над горами, цепляясь за их вершины.

Отдав ребенка кормилице, Элея малодушно залезла обратно в постель и под мерное баюкающее пение матушки Луты стала вспоминать свой удивительный сон. Впрочем, она ни на миг не сомневалась, что это было наяву… просто в другом мире. В призрачном мире, куда Патрик имел возможность попадать не только во сне, как обычные люди, а в любое время. Элея помнила все — тепло его объятий, мокрую от слез рубашку у него на груди — странную рубашку, вышитую неведомыми узорами — и каждое слово, которое было сказано.

«Какую опасность он разумел? — спрашивала она себя. — От оружия? Или какой другой напасти?» — ответов, конечно, не было, и оставалось только молиться, чтобы эта опасность не настигла его самого… Как ни пыталась, Элея не могла представить себе Патрика в числе штурмующих замок. Это было… так неестественно. Все равно, что увидеть Руальда в шутовском колпаке.

День потянулся серый и тревожный.

Только к обеду господин Домер соизволил почтить Элею вниманием.

— Не изволите ли отобедать со мной? — спросил так, словно под стенами замка не звенели оружием десятки — а то и сотни — воинов.

Разумеется, Элея изволила. Она даже изволила осведомиться, чем окончился вчерашний день. Аккуратно вынимая хребет из жирного карпа, советник, словно о погоде говоря, рассказал, что Руальд не соблаговолил выслать парламентеров к замку. Просто атаковал, не теряя времени на лишние предисловия. И поплатился за это несколькими десятками раненных и убитых. Без толку, само собой.

— Теперь, — с удовлетворенным видом, произнес Домер, ему ничего не останется, кроме как принять наши условия. Король уже понял, что взять крепость силой ему никак не удастся! — с этими словами советник вкусно облизал перепачканные жиром пальцы и отправил в рот кусок жаренной рыбы.

Элея кивала, так и не проронив в ответ и слова. Она была убеждена, что Домер сильно ошибается на счет Руальдовых возможностей. Не даром же Пат приходил к ней с этим предупреждением. Наверняка не для того, чтобы просто утешить…

А небо за окном опять стало темнеть, где-то далеко над горами ворчание грозы перемежалось едва заметными сполохами среди хмурых туч. Быть может, Домер боялся непогоды, или у него просто случилось несварение желудка, но к концу трапезы господин советник стал вдруг странно нервным. Он пару раз едва не опрокинул свой кубок с вином, а когда слуга неосторожно поставил блюдо с десертом, задев Домера локтем, тот неожиданно вспылил и едва удержался, чтобы не врезать парню вилкой по лбу. Он уже замахнулся, но в последний момент взял себя в руки и лишь сердито швырнул перепачканный рыбным соусом прибор на пол. Стражник-лакей поспешил прибрать за господином. Элея продолжала трапезу, словно бы ничего и не заметила. Она весьма удивилась, хотя и сделала вид, что всецело увлечена лишь подливой на своей тарелке.

Впрочем, это было только начало.

Вернувшись в комнату, Элея застала обеих женщин в совершенно расстроенных чувствах. Кормилица после полуденного сна даже забыла надеть свой любимый чепец, растрепанная и непривычно беспокойная, она без конца поминала какую-то кару небесную и осеняла себя защитными знаками от злых духов. Молчунья же смотрела на Элею с таким видом, точно пять минут назад ей пообещали, что небеса и впрямь разверзнутся, да прямехонько над этим самым замком.

Только Фарр, как ни странно, в полной безмятежности сосал свой большой палец и созерцал нечто, видимое лишь ему одному. Впрочем, за последние дни он стал намного тише и уже не плакал так часто и столь отчаянно. Конечно, ведь рядом с ним больше не было ни бандитов, ни сумасшедших. К тому же матушка Лута сразу сказала Элее, что ребенок, которого кормили только коровьим молоком вообще непонятно, как выжил, и едва ли может быть здоровеньким и спокойным. Так что эта добрая женщина давала Фарру грудь всякий раз, как только тот принимался хныкать. Наверное, надеялась наверстать упущенное.

— Матушка Лута, — Элея поспешила обратиться к кормилице за объяснениями, — что случилось? — женщина в волнении стиснула руки на груди, она изо всех сил пыталась найти слова, чтобы выразить свою тревогу, но, судя по всему, не могла. — Кто-то обидел вас?

Кормилица качнула головой:

— Нет, ваша милость… Я уж и сама не знаю… да только на душе так скверно, ну так скверно… И еще тучи эти окаянные! — она возмущенно махнула рукой в сторону окна. — Ну прямо спасу от них нет никакого! Давят и давят…

Элея выглянула наружу и нашла, что тучи в самом деле весьма неприятны. Но не более того.

— Это просто непогода, — ободряюще сказала она женщинам, которые в своем страхе тянулись к принцессе так, словно она могла их защитить. — Все будет хорошо.

Матушка Лута закивала. Наверное, кормилица была рада ухватиться за любую возможность избавиться от своего непонятного страха.

— Только бы с моими мальчиками все было хорошо, — горячо промолвила она. Элея знала, что в подгорной деревушке у кормилицы осталась семья — муж и трое сыновей, младшему из которых недавно минул только год. И никто эту простую крестьянскую женщину не спрашивал, хочет ли она ехать в замок…

Пятый по счету раскат грома сотряс крепость до самого основания.

Молчунья испуганно присела и открыла рот, будто могла закричать. Матушка Лута охнула и торопливо забормотала какую-то молитву. Элея и сама вздрогнула. За окном творилось что-то совсем дикое — небо потемнело почти как ночью, свинцово-черные тучи, казалось, спустились к самым окнам… Прежде, чем следующий громовой удар обрушился на замок, Элея поспешила взять Фарра из его корзинки. Мальчишка смотрел на нее во все глаза и, похоже, всерьез раздумывал плакать ему или нет.

А потом свинцовую завесу туч рассекла ослепительная молния.

— Матушка небесная! — заголосила кормилица. — Защити!

«Это ведь всего лишь гроза… — в смятении думала Элея, глядя в окно. Однако чутье подсказывало ей — что-то и в самом деле не так. — О, Пат! — озарило ее вдруг, — неужели это твоих рук дело?!»

Ну конечно… как она сразу не догадалась! Если он мог усмирять ветра, всего лишь играя на дудочке, то и нагнать туч этому волшебнику должно быть вполне под силу.

Следующий удар грома заставил стекла тонко зазвенеть. Фарр нерешительно захныкал, и Элея тихо зашептала ему на ухо ласковые слова.

— Ничего не бойся… — она убрала с маленького лба чуть вьющиеся белые волосики и нежно поцеловала. — Патрик сказал, нам нечего бояться…

И когда яркая вспышка, полыхнув над замком, обрушилась на него, Элея лишь крепче прижала мальчика к себе. Когда каменная крепость с грохотом задрожала, она лишь затаила дыхание и шептала:

— Я не боюсь… Нет… Нам нечего бояться!..

А вокруг, казалось, вершился настоящий конец света. Весь замок сотрясался от неистовых ударов, низвергаемых небом. Элея слышала, как где-то осыпается каменная кладка, как со звоном вылетают стекла. Кричали люди, сверкали молнии…

Дор-Виар рушился.

И казалось, рушится весь мир.

Сохранять разум в этом безумии было почти невозможно. Почти. Потому что когда на головы им посыпалось каменное крошево, а пол под ногами заходил ходуном, Элея совершенно отчетливо чувствовала, что никакое зло не тронет ни ее, ни Фарра, ни даже двух полумертвых от страха женщин, сжавшихся у ног принцессы и все еще верящих почему-то, будто она способна их защитить.

Небо стало черней, чем ночью. Горы Тарон погрузились в непроницаемую тьму, которую яростно раскалывали ослепительные удары молний. И отовсюду доносились вопли ужаса…

Но потом Элея услышала другой клич. Он был громче небесного рокота. Он был исполнен гнева и жажды боя. И когда буря вдруг медленно начала затихать, этот клич уже звенел по всем коридорам крепости. Звенело и оружие. Раскаты грома сменились лязгом и скрежетом металла, разъяренными криками, топотом десятков ног.

Матушка Лута медленно приподняла голову и огляделась, по-прежнему втягивая ее в плечи и стоя на четвереньках. Молчунья же, обхватив себя руками, мелко тряслась и вжималась в пол.

— Светлые Небеса… — выдохнула кормилица, медленно распрямляясь на коленях. — Страсти-то какие! Не иначе, как эти воины внизу притащили с собой демонов!

«Не демонов! — с восторгом думала Элея, — всего лишь одного бывшего королевского шута…»

Вскоре за стеной послышалась возня, а в замочной скважине истерично заскрипел ключ. Кто-то очень спешил отпереть комнату.

«Это Пат!», — Элея радостно замерла перед дверью, готовая броситься на шею любимому и обрести наконец защиту в его объятиях. Обе женщины, глядя на ее счастливое лицо, судя по всему, тоже прониклись мыслью, что все будет хорошо, бояться больше нечего и можно уже прекратить панику.

И когда в покои ворвались незнакомые воины и схватили Элею, выдернув у нее из рук младенца, она даже не успела вскрикнуть. Только лишь подумала, что это нечестно… ужасно нечестно…

Ее грубо тащили по коридорам, а рядом Фарр захлебывался в яростном плаче. От страха ноги у Элеи стали тряпочными, а нутро скрутило болезненной дурнотой. Ни буря, ни тьма не пугали ее, но эти люди вели себя так, словно не принцессу с наследником сопровождали, а вели преступников на казнь.

— Быстрее! Быстрее! — орали они не то ей, не то друг другу. — Руальдовы псы уже на третьем уровне! — они толкали Элею в спину и волокли за руки, не давая ей опомниться.

«Патрик! Родной мой! Где же ты? — она забыла, что он всего лишь шут, забыла, что он никогда не держал в руках оружия, что ростом едва доставал Руальду до подбородка… В эти мгновения ей казалось, только любимый может спасти ее… — Тэйме! Тэйме…»

Но даже чудесной защиты, что хранила их в замковой опочивальне, больше не было…

Элея и сама не заметила, как по щекам ее побежали слезы, как лицо скривилось в гримасе ужаса. Она не понимала, что происходит, не понимала, почему ей так страшно, так невыносимо страшно, хоть криком кричи.

И только когда ее с силой втолкнули в какую-то тесную комнатушку, вдруг осознала… все это означает лишь одно…

Смерть.

Конец был так близок, что она чувствовала его каждым вздыбившимся волоском на похолодевшей коже…

«Тэйме!»

Дверь с лязгом захлопнулась, и Элея оказалась в кромешной темноте.

Несколько мгновений она стояла в оцепенении, не в силах осознать, что больше ничья злая воля не сковывает ее руки, что они свободны и можно со всей силы обрушить на дверь судорожно стиснутые кулаки. Она стучала, пока костяшки пальцев не вспыхнули болью, а потом не онемели вовсе… Она кричала и звала, хотя внутренний голос безнадежно скулил, что это все уже не имеет смысла. Элея не знала почему, просто чувствовала — в этой комнате ее никто не услышит, и никогда не найдет… Сколько-нибудь разумного объяснения тому не было — один лишь голый звериный страх.

В конце концов силы оставили ее… Тихо всхлипывая, Элея привалилась спиной к двери и закрыла лицо руками. Губам стало солоно — ее ладони были в крови, щеки в слезах…

«Патрик… — она свернулась в комок, зажмурившись, отчаянно потянулась туда, куда не имела свободы попасть, куда мой являться только ее чудесный милый шут… — Тэй! Не бросай меня!.. Ну пожалуйста! Пожалуйста!.. Я не хочу… не хочу умирать…»

5

— Здесь! Это здесь!

— На замок заперто… Толстый какой… без кузнеца не разломать. А мож и топора хватит…

— Пустите! Пустите меня! Я открою!

— Уймись, Зумана! Тебе уже хватило! Пошел вон, безмозглый баран!

Голоса звенели и ударялись о дверь. Элея распахнула глаза, мгновенно выныривая из мутного забытья, однако в кромешной тьме все равно ничего не было видно…

«Боги! — понимание вспыхнуло ослепительной надеждой, — они нашли меня! Там же Патрик! Мой Пат!»

— Пат! — она снова ударила в дверь уже вдребезги отбитой ладонью. — Патрик! Я здесь! Я здесь!

— Элея… — родной голос глухо звучал сквозь толстую, окованную железом створку, но ее толща не могла скрыть того, как он дрожал и срывался. — Ты слышишь меня? Ты в порядке?! Милая… потерпи, сейчас… уже совсем сейчас…

Она прислонилась к двери, прижалась к ней всем телом, беззвучно плача.

Как? Ну как ей в голову такое могло прийти, что этот человек не сумеет ее найти?..

— Потерпи… — слова доносились как будто издалека, — пожалуйста… Никогда, никогда тебя больше не оставлю…

Минула еще целая вечность, прежде чем по ту сторону двери раздался сначала скрежет, а потом и громкий звук лопнувшего железа. Тяжелая створка распахнулась, и в глаза Элее ударил свет факелов… а потом весь мир просто растворился… остались только горячие объятия и нежные губы, осыпающие ее лицо бессчетными поцелуями…

Когда мир снова вернулся к обычным размерам, Элея обнаружила, что кроме шута рядом с ней стоят еще несколько незнакомых воинов из Золотой и… шаман из далекого дергитского становища…

— Кайза! — она оторвалась наконец от Патрика, чтобы столь же неистово обнять степного колдуна, который поразительным чудом не погиб. — Кайза… Ты живой! Боги… светлые боги… какое счастье… — но едва лишь радость наполнила ее до краев, Элея вспомнила… — О, нет! Патрик, они отобрали у меня Фарра! Вы видели, вы нашли его?!

— Да… — шут хмуро кивнул. — То есть, нет… Кто-то заперся с ним в одной из башен. Этот человек требует выпустить его и дать ему коня… иначе он отвернет голову наследнику, — Элея увидела, как закаменело и мгновенно ожесточилось это лицо, которое, казалось, было создано только для лукавых улыбок…

— Ох, Матерь небесная… — она накрыла губы руками. — Руальд там, да? — шут хмуро кивнул. Кто-то с факелом подошел ближе, и в ярком свете Элея разглядела, как ужасно выглядел ее Патрик. Бледный, словно призрак, под глазами черные круги. — Пат… что с тобой? Ты болен?

— Нет, — он даже сумел улыбнуться. Едва-едва, лишь краешками губ… — Просто очень устал. Не бойся, милая… все со мной хорошо, — Элея видела, что он лжет.

— Скажи мне, что случилось? — она смотрела на него умоляюще, пока на плечо ей не легла тяжелая ладонь Кайзы.

— Идем, принцесса, — сказал он, отворачивая Элею от шута. — Давай лучше найдем твоего короля, — он совершенно отчетливо дал ей понять — вопросы следует отложить до более подходящего времени.

«Он прав, — смирилась Элея, — едва ли эти люди знают то, что известно нам…»

Однако, увидев, что Патрик едва поспевает за всеми, она тоже замедлила шаг и все-таки спросила еле слышно:

— Пат… это ты сделал, да? — Элея незаметно взяла его под локоть, желая поделиться с шутом хоть толикой своих сил.

— Да… — отвечая, он не смотрел на нее, словно не хотел признавать за собой содеянного.

«А ведь и в самом деле, — с болью подумала Элея, — чего ему это стоило? Такая буря… такие разрушения… Наверняка есть и пострадавшие. Мой бедный Патрик… ведь он никогда не хотел ничего подобного…»

И еще крепче стиснула его руку, просто, чтобы шут знал — она рядом. И вовсе не винит его.

Руальда они нашли у двери той самой комнаты в башне, где скрывался похититель. Король неистово мерил шагами коридор от стены до стены и обратно, с отрешенно-мрачным видом терзая короткий чубук старой обитой трубки. Табак в ней давно уже выгорел, но Руальд этого не замечал.

Увидев Элею, король мгновенно просветлел лицом.

— Здравствуй… — шагнул ей на встречу, протянул руки ладонями кверху, как во время молитвы… Такой родной, такой до последней капли знакомый. Элея горячо сжала эти большие сильные ладони, а потом, не выдержав, крепко обняла и его самого.

Это было… словно возвращение в старый дом, где довелось жить когда-то. Словно она вновь оказалась в комнате, где провела долгие часы и дни, где все было понятно и изучено так глубоко, что не осталось ни загадок, ни тайных уголков. Элея помнила, что рядом стоит Пат, что смотрит сейчас на нее и наверное даже ревнует… но не чувствовала за собой греха. Не видела греха в этом сострадании, которое столь нужно была в этот миг Руальду.

— Альда… — она провела рукой по его худой щеке. — Бедный…

— Не знаю, что делать, — промолвил король. — Если ворвемся в эти покои, он убьет Фарра. А если позволим ему уйти… этот негодяй все равно не оставит моего мальчика в живых. Ему не нужен мой сын. Нужен лишь шанс выбраться отсюда.

— О ком ты? Кто этот человек? Домер?

— Нет. Тот, кого ты назвала, уже мертв. А жаль. Все остальные — простые солдаты и мало вразумительного смогли сказать. Только то, что в этих покоях жил их господин, — Руальд плюнул в сердцах. — Демоны рогатые! Какой же он господин, если бросил их всех и укрылся за толстыми стенами, за беспомощным младенцем…

— Господин? Должно быть, это граф Лок, — Элея нахмурилась. — Я тоже ни разу его не видела за все эти дни. Или он уродлив, как земляной тролль, или просто труслив.

— Скорее уж второе, — плюнул в сердцах стоявший рядом Гиро. Генерал всегда нравился Элее. Как и все военные, он был весьма прямодушен, но отнюдь не глуп. Гиро можно было отнести к тем людям, которые представляются легкой добычей для интриганов, но на поверку оказываются им вовсе не по зубам. Поняв, что принцесса обратила на него свое внимание, Гиро отвесил ей глубокий поклон и добавил негромко: — Но если граф в самом деле так боится за свою жизнь, нам это на руку. Мерзавец не посмеет тронуть принца, он знает, что без наследника их убьют сразу.

— Он не один там?

— С парочкой своих солдат.

Элея взволнованно посмотрела на дверь.

— Но почему Фарр молчит? Он, должно быть, давно голоден и, скорее всего, его пеленки мокры. Почему же он не плачет? — страшная мысль лишила ее опоры под ногами. — Светлые боги, а если…

— Нет, — услышала она вздох за своей спиной. — Он просто заткнул ему рот… — произнося это, шут устало сел прямо на пол под дверью. — Клятый ублюдок…

Элея посмотрела на него с болью. Прежде Патрик никогда не позволял себе бранных слов, и если они слетели с его губ сейчас, значит, все было очень скверно. Она знала, что шут может чувствовать мальчика, и понимала, как жестоко терзали его в этот миг страдания другого существа.

Кайза тоже понимал.

— Зумана, — он сел на корточки рядом с другом и положил ладони ему на виски, подержал так несколько мгновений и со вздохом отпустил. — Тебе надо отдохнуть. Я ведь говорил, что так нельзя!.. Пожалуйста. Ступай, найди постель в этом каменном мешке. Или хоть скамью какую. Слышишь?

Шут вяло кивнул. С каждой минутой голова его все больше клонилась к груди. Встать, однако, он даже не попытался. Тогда Кайза обернулся к Элее.

— Принцесса, ты знаешь, где тут есть кровать? Не дело ему на камнях валяться.

Разумеется, она могла предложить только комнату, где обитала сама все эти дни. Но вовсе не была уверена, что сумеет ее отыскать.

— Кайза, те покои, где меня держали с моей служанкой и кормилицей… Патрик мог бы отдохнуть там. Только я едва ли найду дорогу…

Шаман кивнул.

— Я найду. Это рядом, мы там были, — он склонился над шутом, который, судя по всему, уже провалился в сон, и с неожиданной легкостью подхватил на руки. Впрочем… что там странного? Пат никогда не был здоровяком. — Захвати огня. Идем, ты нужна ему… — последние слова прозвучали совсем негромко. Только для нее.

Элея обернулась к Руальду, и тот согласно кивнул. Один из воинов протянул ей факел.

— Конечно… — вздохнул король, — уже почти ночь. Этот день был труден, и нам всем надо немного отдохнуть. — Ступайте… А мы пока мы будем решать, что делать.

«Почти ночь? — Элее казалось, миновало много-много часов после того, как страх темной каморы лишил ее сознания. — А я-то думала, утро близится…»

— Что проку тут метаться… — продолжал тем временем Руальд, говоря это больше себе, чем кому-либо еще. — Надо найти уцелевшую комнату с камином и собрать нормальный совет.

Элея не услышала, что ответил королю Гиро, до нее донеслись только обрывки слов — подхватив юбки своего платья, принцесса устремилась за Кайзой. Шаман ушел уже достаточно далеко, и она поторопилась догнать его, пока степной колдун не скрылся в одном из поворотов коридора.

6

Когда ее тащили в ту темную комнату, и после вели к Руальду, она, конечно, ничего не замечала вокруг. Но теперь, по пути к своей спальне, смогла разглядеть последствия колдовской бури: местами стены замка обвалились, кое-где осыпались лестничные пролеты, однако по большому счету все было не так и страшно, как ей казалось. Вот только пятна крови на камнях неизменно вызывали приливы дурноты. Элея пыталась не думать о том, что несколько минут назад здесь убивали теплых живых людей, уродуя их заточенным железом…

— Кайза, а как вы попали в крепость? — она шагала рядом и чуть позади, чтобы пламя факела не слепило шамана.

— Твой колдун сломал стену с воротами.

— А я думала, весь замок рухнет…

— Нет, — Кайза свернул в очередной коридор, и огляделся. — На самом деле, он, как всегда, перестарался. Ничего не делает наполовину, — шаман подошел к одной из дверей, и Элея сообразила, что это и есть вход в ее покои. Они действительно оказались совсем недалеко от злополучной башни. — Пришли…

Руки Кайзы были заняты, поэтому Элея сама потянула за ручку и нерешительно толкнула створку. Ей было страшно. А вдруг внутри кто-нибудь затаился? Или лежат мертвецы…

Не смотря на лужи крови, тела убитых были уже собраны, а все живые воины противника заперты под стражей. Кайза сказал, что их оказалось не так и много. Ведь крепость считалась почти неприступной.

Но вдруг кто-нибудь спрятался?

В комнате было темно, камин давно погас. Элея нерешительно застыла на пороге.

— Заходи, не бойся, — вздохнул шаман. — Воинов здесь нет. Только твои испуганные женщины. Я слышу их страх.

Элея ахнула и поспешила осветить комнату факелом.

— Матушка Лута! Молчунья! — она нигде не видела своих помощниц. — Выходите! Это я.

Откуда-то из дальнего угла, где была дверь в комнатку для слуг, послышался едва различимый шорох.

Кайза вовсе не проявлял интереса к «свите» принцессы. Он осторожно опустил шута на кровать и, забрав у Элеи факел, принялся разжигать камин.

Охваченные страхом женщины так и не решились выйти из своего укрытия, а Элея была слишком занята своим возлюбленным, чтобы убеждать их сделать это. Зато пока она снимала с Патрика сапоги и распутывала завязки плаща, пожаловали два дюжих воина из Руальдовой армии. Сказали, что король велел им охранять покой принцессы и ее спутников. Про себя Элея невесело усмехнулась — не мог ее бывший супруг сразу догадаться послать этих ребят… Тогда бы ей не пришлось трусливо замирать при виде крови на полу коридора, а потом бороться со страхом на пороге опочивальни.

Воины, как и положено, остались под дверью снаружи. Постелили плащи и негромко о чем-то переговаривались, подпирая широкими спинами входные косяки. Кайза тоже никуда уходить не собирался, полагая, что его место рядом с учеником.

— Он слишком много сил потратил, — убедившись, что огонь в очаге разгорелся, шаман подошел к Патрику, который спал крепко, как дитя, ничего не слыша и не чувствуя. Кайза посмотрел на него хмуро, а потом сел рядом, тряхнул ладонями и вновь положил их шуту на виски. — Нельзя так делать, как он. Нельзя… Я могу поделиться с ним силами, да только от этого мало проку… твой мужчина думает, если боги наделил его Силой, значит можно делать что угодно. Но это не так. Если все время рвать жилы — однажды упадешь и не встанешь… Ты видела загнанных лошадей? — Элея кивнула. — Вот, это тоже самое. Он себя почти загнал. Теперь лучше всего поможет только простой сон, — несколько минут Кайза держал Патрика за голову, потом отпустил и промолвил: — Пусть спит сколько надо. Никому не дам будить.

Он опустился на ковер у камина и, прикрыв глаза, словно бы мгновенно отрешился от окружающего мира. Впрочем, Элея была уверенна — любой подозрительный шорох тотчас вывел бы его из этого колдунского оцепенения. Сама она, сняв лишь сапожки с усталых ног, легла рядом со своим шутом, крепко обняла его и, слушая тихое ровное дыхание, беззвучно молилась. Благодарила богов за то, что он снова рядом.

— Нет! — звенящий крик взрезал тишину и Элея, испуганно вздрогнув, поняла, что и сама успела задремать. А потом увидела, как Патрик резко, точно солдатик на пружине, уселся. — Нет! Не смейте! — по широко распахнутым глазам шута она поняла, что тот все еще во власти сновидений. Но почти сразу Пат обмяк и устало провел ладонью по лицу, словно стряхивая хмарь. — О, демоны… — он шумно выдохнул и посмотрел на Элею уже осмысленно. — Дурной сон… — шут протянул к ней руку, пробежал пальцами по спутанным локонам и внезапно прижал к себе крепко, отчаянно… — Мне привиделось, что я снова потерял тебя… Милая моя… — он гладил ее по голове и никак не мог успокоиться. — Моя королева… Боги, я же не смогу без тебя. Какой дурак, я не понимал этого прежде… Не понимал. Ты мой солнечный свет, мое дыхание… Элея, — он взял ее за плечи и заглянул в глаза, такой невероятно серьезный, встревоженный, — послушай… Я… я столько глупостей уже наделал, не знаю, как теперь дальше с ними жить. В моей душе все смешалось, перепуталось. Из-за этого всего я едва не проглядел самого главного — тебя… Я едва не потерял тебя… Мне теперь, наверное, до смерти будет сниться этот кошмар. Я так боялся… так боялся, что мы не успеем, что больше тебя не увижу…

— Патрик… — она обняла его, утешая как ребенка, — ну все же хорошо… я цела. Видишь, я с тобой, — Элея помолчала немного, дожидаясь пока он хоть чуть успокоится. — Я даже не боялась совсем, знала, что ты придешь. Только когда меня посадили в ту темную комнату, почему-то решила, что наверняка погибну… Не знаю отчего. Будто морок затмил мой разум.

Шут отвел глаза и произнес словно сквозь силу:

— Это и был морок. Буря… все из-за нее. Однажды… я уже делал такое, но не нарочно, случайно. А вчера… ну не было другого выхода! В своей комнате ты оставалась защищена, но за ее пределами это колдовство добралось до тебя. Прости… я не хотел, — он обхватил голову руками. — Я не хотел!

У камина вздохнул Кайза, громкий крик потревожил его.

— Тише, тише… — зашептала Элея. — Тэйме… — губами она пыталась разгладить глубокие складки у него меж бровей. — Что же поделать, если так все сложилось? Ты ведь знаешь — ничто не случайно. Значит, небесам угодно было сделать тебя их орудием в этот день…

— А где Руальд? Где все? — он как будто только осознал, что давно уже не сидит в коридоре под стенкой. — Я опять свалился, да?..

— Кайза сказал, ты очень устал, — мягко проговорила Элея. Шут невесело усмехнулся. — Он даже полечил тебя немного.

— Знаешь… — Патрик улыбнулся ей ласково, — на самом деле подобным даром наделены не только видящие. У тебя это тоже очень хорошо получается, — он отыскал ее пальцы и крепко сжал. — Ну ладно… повалялся и хватит. Пойду к Руальду.

Пока шут споласкивал лицо в умывальнике, Элея обдумывала его слова. Ей сразу вспомнилось, что говорил Кайза… В Диких степях любая женщина — колдунья…

— Пат… — решилась она задать давно мучивший вопрос, — почему… почему ты пришел ко мне только вчера? Ну… во сне…

Он так и замер с полотенцем в мокрых руках, капли воды повисли на кончиках волос. Шут машинально смахнул их и виновато опустил глаза.

— Я… — и замолчал, комкая полотенце, мучительно подыскивая нужные слова.

— Да не мог он, — услышала Элея голос от камина. Шаман с хрустом потянулся и встал. — Уделался до полусмерти. Сначала вашего короля взялся лечить, меры не зная, а потом меня вытащил с того света, — Кайза подошел к Патрику и без лишних церемоний обхватил ладонями голову своего непутевого ученика. Постоял так, вслушиваясь в свои ощущения, а потом сказал сокрушенно: — Ну что тебе неймется, а Зумана? Как будто без тебя не обойдутся… Спал бы и спал.

Пат ничего не ответил, только вздохнул и сделал вид, что самое важное — это вытереть лицо и наново перевязать совсем растрепавшиеся волосы.

7

Совет король собрал в небольшой зале, где уцелела лишь половина стекол, и оттого было холодно и особенно неуютно, хотя камин полыхал вовсю, разгоняя мрак вместе с десятком факелов. Элея со своими спутниками застали спор в самом разгаре. Гиро склонялся к взлому двери и стремительному нападению, а Дени, который тоже оказался здесь, напротив, доказывал, что графа следует выпустить и отправить погоню следом. Вот только ни один из этих вариантов не давал гарантии, что наследник не успеет погибнуть.

Руальд от отчаяния снова грыз трубку и нервно шагал из вдоль стола, за которым сидели пятеро самых верных его людей. Едва завидев шута, он вспыхнул такой радостью, что у Элеи все тревожно натянулось внутри — ведь королю дай волю, так он теперь ради сына и лучшего друга не пожалеет. Даже ей, далекой от магии, было понятно — Патрику какое там колдовать, постель-то покидать не следовало… А ведь Руальд ждал от него именно этого — магии…

Но шут и сам был хорош. Даром, что выглядел страшней демона — все равно смотрел на короля так, словно только и ждал повеления бросить все и снова до изнеможения уйти в свой Дар… Элее невыносимо захотелось схватить его за руку и отдернуть в сторону от Руальда, сказать глупому: «Что же ты делаешь?! Отчего готов погубить себя, только бы у короля все было хорошо…». Ей хотелось крикнуть: «Я ведь тоже не смогу жить без тебя, почему ты этого не понимаешь? Почему жертвуешь собой так, словно твоя судьба принадлежит лишь тебе одному?!» Но Элея молчала… Кому как не ей было знать, что такое долг. Порой ты с ним рожден, иные же сами избирают этот путь, отдающий горечью и вечно потаенным в душе одиночеством…

Однако она все равно не понимала, почему для Патрика судьба Руальда стала превыше собственной. Почему даже теперь, отыскав Фарра, сделав все, что он него зависело, шут не мог доверить его спасение другим. Как будто считал, только его участие решит дело.

«Конечно, глупая, — сказала себе Элея, — ведь он пришел в твою жизнь не новорожденным младенцем. У твоего Патрика есть свои тайны и своя история, которую, он возможно никогда не откроет тебе до конца… И если он ведет себя так, значит, имеет для этого серьезные основания»

— Не придумали, да? — тревожно спросил Пат Руальда, хотя тупиковость ситуации была очевидна.

Тот лишь кивнул, кривясь от бессильного гнева. Но потом вдруг сжал губы в каменную линию и устремил взгляд куда-то вне этой комнаты. Несколько минут он стоял так, натянутый как струна, с глазами полными ярости и отчаянной мысли. А когда заговорил, Элее стало стыдно. Она в очередной раз зареклась не думать о людях хуже, чем они есть на самом деле.

— Мы выпустим этого графа, — решительно сказал король. — Вместе с его бандитами. Говорите, их двое там? Значит надо троих лучников. Генерал, выберите парней. Стрелять будут разом, — Гиро быстро кивнул. — Поставим их у самых ворот. В этом разломе и половину отряда спрятать можно. В солдат пусть целят насмерть, а Лок мне нужен живым. Обязательно живым, слышите?! Чую, он много знает интересного… Главное, чтобы они не успели оседлать лошадей. Если эта бестия свалится с моим сыном… да что я объясняю! — про шута он ни сказал ни слова, даже не посмотрел больше в его сторону.

— Ваше Величество, надо дождаться рассвета, — осторожно вставил Дени. — В сумерках и самому хорошему лучнику может изменить удача.

— Само собой! — Руальд фыркнул сердито. — Пусть этих парней найдут сейчас, к утру они должны быть в лучшей форме.

— Да, Ваше Величество. Будет сделано, — гвардеец и генерал поклонились разом, точно по команде и отошли в сторону, чтобы о чем-то горячо заспорить. Вероятно, обсуждали кандидатов в герои…

А Пат вдруг подошел к королю совсем близко, и только Элея расслышала его слова:

— Руальд… все будет хорошо. Я чувствую. Правда. Думаю… думаю, завтра в это время мы уже будем на пути к Золотой…

Король поглядел на своего шута с такой признательностью, такой надеждой, что у Элеи мурашки по коже побежали. Она смотрела на них обоих и думала о причудах судьбы: когда-то Патрик во всем зависел от Руальда, король был его защитой и опорой в Солнечном Чертоге… теперь же эти двое словно поменялись местами.

И они оба были так дороги ей. Глядя на них, она понимала, что истинное родство возникает не из кровных уз… Оно даруется небесами, вырастает из долгого пути бок о бок. Вот и Патрик с Руальдом были друг другу больше чем братья…

Горячо стиснув плечо своего шута, король кивнул, а потом утомленно свалился в деревянное кресло и махнул рукой одному из стражей.

— Вина найдите нам. И жареного мяса, — он потер заросшее лицо, измученный, усталый. Но такой живой! Глаза короля горели огнем, и зря Патрик волновался за своего друга — если Руальд и был в печали до недавнего времени, теперь от тоски не осталось и следа. Поймав на себе взгляд Элеи, он даже улыбнулся ей — нервно, одними уголками губ, но зато искренне…

— Сядь рядом, — попросил негромко. Стоявший неподалеку страж немедленно подтащил еще одно высокое дубовое кресло и склонился в учтивом поклоне. Элея кивнула ему и величественно опустилась на жесткое сиденье. Патрик незаметно возник у нее за спиной и, уложив локти на спинку кресла, произнес лукаво:

— А в вино бы кумина добавить… — его теплое дыхание скользнуло по щеке принцессы, и она вдруг впервые ясно осознала, что Руальду теперь все известно. Элея посмотрела на него, пытаясь понять, как ее бывший супруг отнесся к такому повороту дел. И поняла почти сразу — он даже не сильно-то и удивился.

— Патрик рассказал мне, — на сей раз король улыбнулся чуть шире, — как вы прятались на постоялом дворе для артистов. И как этот ваш шаман в одиночку прогнал всех твоих хранителей.

— Да ну? А что еще он успел рассказать? — внутри у нее все замерло в ожидании ответа… И сразу же показалось, что в комнате слишком много людей, хотя с ними остались только несколько стражей, которые сообразно этикету удалились в сторонку, дабы не мешать королю и его собеседникам. Даже Кайза куда-то ушел.

Руальд посмотрел серьезно, уже без насмешки.

— Думаю, все самое главное, — и добавил, почувствовав напряжение Элеи: — Знаешь… может кому-то твой выбор и покажется странным… но я давно предчувствовал что-то такое. И на самом деле… я рад, — он улыбнулся ей с пониманием и перевел взгляд на шута. — А ты все-таки счастливчик, Пат. Боги тебя любят.

— Знаю, — хмыкнул в ответ этот плут.

Руальд покивал в такт своим каким-то мыслям.

— Вернетесь на Острова? — спросил он с плохо прикрытым волнением в голосе. И Элея почувствовала, как Патрик еле слышно вздохнул. Вопрос их будущей жизни никак не давал шуту покоя.

— Вероятно… — ответил он королю безрадостно. Руальд побарабанил пальцами по ручке кресла.

— Элея, — он обратился почему-то именно к ней, — я знаю… как это будет вам непросто. Твой отец, конечно, мудрый человек, но вот остальные… Оставайтесь в Закатном Крае! Я отдам вам Лебединый дворец. Или Дворец Рассвета. Я до сих пор в долгу перед вами обоими. Для меня будет счастьем помочь, — он немного помолчал. — И еще больше я буду счастлив, если чаще смогу видеть вас.

Это были искренние слова. Но она ничего не сказала в ответ. Такие решения не принимают за минуту. И даже за день.

Патрик тоже промолчал.

8

Поздний ужин пришлось разделить вдвоем. Кайза так и не объявился, а шут опять незаметно уснул в одном из этих высоких деревянных кресел. Будить его никому и в голову не пришло. Между тем, люди короля сумели найти даже серебряные приборы и белую скатерть. Кроме того, к вину с мясом кто-то успел приготовить восхитительный суп и несколько закусок. Не иначе, как местного повара отыскали.

Они с Руальдом долго сидели за столом, но не потому что были особенно голодны или решили залить разум вином. Вовсе нет. Просто на сей раз от прежней неловкости, которая появилась в Брингалине, не осталось и следа: взамен пришло неутолимое желание поделиться всем, что случилось за эти долгие месяцы, разбившие их судьбы на два разных потока, текущие каждый в своем направлении. Сначала Руальд долго и горько рассказывал о том безутешном одиночестве, когда за один день вдруг остался и без жены и без наследника. Рассказывал о внезапном прозрении, которое нашло на него сразу же после смерти Нар. О том, что в те дни хотел лишь одного — стать и в самом деле безумным, забыть обо всем. Забыть о смерти жены и сына, о сплетенных у него за спиной интригах, о предательстве, которым наградил своего любимого друга, поверив в его причастность к смерти Тодрика. И о гибели принца тоже рассказал. Элея слушала и ужасалась — сколько же пришлось вынести ее бывшему супругу. Сколько боли, стыда и отчаяния. А ей-то казалось, она была самой несчастной в те дни…

В ответ Элея без утайки поведала о своем выборе. О плавании, чуме, степи, неделях дороги… о Кайзе и храбром маленьком Хирге. Руальд слушал, подперев щеку кулаком, и отрешенно водил кинжалом по скатерти. Про Патрика они почти не говорили. Король и так уже все понял про его новые способности и обсуждать их в присутствии стражников разумно не счел уместным — шут по-прежнему предпочитал сохранять свою маску беспомощного чудака.

Ближе к утру пришел Гиро и коротко доложил, что лучники готовы. Для пущей верности — трижды по трое на разных позициях. Король кивнул и посмотрел в окно, где ночная тьма едва заметно становилась серыми предрассветными сумерками.

— Хорошо, — промолвил он. — Будем молить богов, чтобы не отвернулись от нас. Король поднялся из-за стола — собранный, решительный. — Пусть графу сообщат, я буду беседовать с ним лично… — он еще раз бросил взгляд в утреннюю темень, — через полчаса.

— Да, Ваше Величество, — генерал коротко кивнул и поспешил выполнять приказ. Элея тоже встала из кресла, решающий час приближался, и ей было страшно. И очень трудно вдруг оказалось справиться с недобрыми мыслями, что набросились подобно стае воронов. Страшные картины вставали пред глазами одна за другой, и Элея едва успевала их отгонять.

— Ваше Величество… — не прошло и пяти минут, как Гиро вернулся, растерянный и совершенно сбитый с толку. — Боюсь, мы не сможем передать ваше повеление…

— Что?! — Руальд подскочил к генералу. — Что случилось?!

— Я думаю, вам лучше самому пройти…

Элея думала, король опрокинет все на своем пути — так он походил на черный смерч, несущийся к башне. Сама она едва поспевала следом.

— Что здесь происходит?! — Руальд гневно обернулся к стражам, охранявшим вход в запертые покои. Парни стояли по стойке «смирно» и нервно переглатывали. Вместо них заговорил Гиро.

— Там тихо, Ваше Величество. Словно и нет никого.

— Как нет?! — король метнулся к двери и обрушил на нее кулаки. — Лок! Выходи, ублюдок!

Ответом ему было безмолвие.

Несколько мгновений Руальд стоял, обессилено прислонившись лбом к деревянной створке, потом тихо проговорил:

— Он ведь сказал, что все будет хорошо… — и вдруг закричал неистово: — Приведите его сюда! Немедленно! — увидев непонимание в глазах подданных, прошептал еле слышно: — Моего шута. Приведите сюда Патрика… а еще лучше — найдите его друга-колдуна. Что рты разинули? Быстро!

Пат оказался первым, кого отыскали люди короля, он пришел очень быстро. Заспанный, смешной, волосы всклокоченные… А ведь когда жил в Золотой, всегда аккуратно собирал их в хвост и обвязывал красивой лентой. Давно это было. Словно в другой жизни… Элея с облегчением отметила, что лохматый, мятый и не особенно чистый, ее шут хотя бы не пугал больше окружающих своей мертвенной бледностью. Вероятно, сон и в самом деле вернул господину Патрику силы. Он открыл было рот что-то сказать Руальду, но в этот момент в коридор вбежали двое солдат, глаза их были полны тревоги и смятения.

— Ваше величество, — выпалили хором, после чего один смешался, а другой быстро заговорил: — Мы нашли колдуна! Он недалеко отсюда заперся в одной из комнат. Ну, мы дверь-то сломали… мы их уже много тут раздолбили сегодня… а он… ну… чего-то не то с ним…

Патрик испуганно вскинулся.

— Где?! — звонко воскликнул он. — Ведите скорее.

Руальд закрыл лицо ладонью и не то зарычал, не то застонал.

— Боги… Да что же это…

Как выяснилось вскоре, Кайза заперся в той же башне, уровнем выше. Патрик ворвался к нему первым, впрочем, к тому моменту шамана уже обступили несколько парней из отряда Руальда. Удивленные воины качали головами и хмурились, не понимая, что случилось с этим странным человеком. Степной колдун сидел в обнимку со своим бубном, но не стучал в него, а просто раскачивался из стороны в сторону, глядя в пустоту невидящим взором.

Пат немедленно брякнулся на колени рядом с Кайзой, схватил его за плечи, однако не стал трясти и даже не попытался заговорить. Вместо этого шут прислонился своим лбом к голове шамана и, прикрыв глаза, замер недвижим. Мало кто из присутствующих понимал, что происходит. Но наконец Пат поднял ресницы и посмотрел на короля неожиданно ясным взглядом. Глаза его лучились от счастья.

— Руальд, они убежали! Кайза напугал их! Напугал до полусмерти, — шут вдруг начал смеяться, нервно и чуть истерично, так что все вокруг наверняка подумали, будто господин Патрик двинулся умом. — Они бросили Фарра здесь! Не убили! И не забрали с собой! Он там, — Пат указал пальцем вниз, — в комнате уровнем ниже. Ему очень плохо, но твой сын жив! Жив, понимаешь?.. Надо только отпереть дверь поскорее!

— А что с колдуном? — ошалело спросил король.

— Он… он не может вернуться… держит мальчика.

— Держит? Что это значит?

— Ну, просто… просто он рядом с ним… Я же сказал, твоему сыну совсем худо.

— И давно он так? — спросил Дени.

— Да не… Они ведь только ушли. Едва темень стала таять. Кайза скоро сам бы вам все сказал, не успел просто.

Руальд стиснул виски кулаками.

— Боги… Я ничего не понимаю… — он тряхнул головой и, не глядя больше на шамана, закричал своим людям. — Да что вы стоите? Взломайте же эту клятую дверь наконец! Чего ждете?! — и сам бросился вниз по лестнице, спеша к своему бедному мальчику. Остальные поспешили следом.

Пока солдаты орудовали топорами, кроша дерево в щепы, время тянулось бесконечно.

Но вот створка поддалась, затрещала, кто-то просунул руку в щель и отомкнул тяжелый засов. Отталкивая всех, Руальд ворвался в комнату и заметался в полумраке, ища самое драгоценное, что осталось у него в этой жизни. Кому-то достало ума внести наконец факелы и в ярком свете король увидел своего сына.

Фарр лежал прямо на полу возле окна, его небрежно завернули в какую-то тряпку, которая мало согревала, но лишала возможности двинуться — узлы были затянуты туго, без малейшей жалости… а крошечное личико обвязано плотно свернутым платком.

«Бедный крошка… — Элея едва не заплакала, увидев, как король рухнул на колени перед младенцем и трясущимися руками попытался снять эти немилосердные путы. — Как же он не задохнулся…», — пальцы Руальда соскальзывали с узлов, он едва справился с ними, отбросил прочь платок, развязал тряпки, стянувшие измученное тельце…

— Мальчик мой… — прижал его к себе, содрогаясь в беззвучном плаче. Элея отвернулась, не в силах смотреть на слезы, сбегающие по щекам короля. Никогда еще она не видела его таким, не видела столько любви в этом лице… Принцесса Белых Островов так и не смогла подарить своему мужу сына… А Фарр даже не кричал, он еле слышно издавал какие-то жалобные звуки. — Мой малыш…

Пока Руальд был всецело поглощен встречей с наследником, его люди думали уже о другом. Воины облепили окно, пытаясь понять, куда и как скрылись беглецы. Утренний свет только-только озарил горизонт, тронув горные склоны нежно розовым сиянием.

— Я не думаю, что они ушли далеко, — раздался голос у Элеи за спиной. Обернувшись, она увидела, как вошел Кайза. — Там за окном — одни отвесные скалы.

Шаман оказался прав. Зоркие воины Руальда очень быстро разглядели в предрассветном сумраке три фигуры, прилепившиеся к стене горного отвеса под окном. Именно об этом и доложили королю.

— Ваше Величество, они сделали веревку из простынь. Но надолго ее не хватило… — добавил Гиро, — теперь ваши враги могут держаться только за камни. Прикажете расстрелять?

Руальд их, казалось, не слышал. Забыв обо всем, он бережно баюкал своего мальчика, завернув его прямо в подол плаща, чтобы дитя не страдало от холода. Глаза короля ласкали младенца, пожалуй, еще нежней, чем руки, и не видели ничего более, кроме этого беспомощного маленького существа.

— Ваше Величество… — Руальд обернулся на зов, словно не понимая, чего еще от него хотят. — Преступники. Похитители вашего сына, — Дени пытался втолковать королю, что еще не все дела сделаны. — Как велите обойтись с этими людьми? Прежде вы говорили, солдат надо убить, а графа лишь ранить.

— Да… — Руальд глубоко вздохнул, приходя в себя. — Постарайтесь их всех взять живыми. Пусть Торья побеседует с этими людьми в своих застенках.

Элея тоже подошла к окну и выглянула наружу. Рассмотрев цеплявшихся за скальные выступы людей, она подумала, что достать их оттуда будет не так-то просто.

9

Беглецы беглецами, а вот вытащить из каморки матушку Луту оказалось едва ли не сложнее, чем снять графа со склона утеса. Бедная кормилица натерпелась страху… она решилась отомкнуть засов, только когда на дверь обрушил свой кулак сам король. Услышав, что в случае гибели голодного наследника она будет сначала полуповешена, потом полуутоплена и, наконец, четвертована, матушка Лута таки нашла в себе силы перебороть боязнь.

Оглядевшись и поняв, что перед ней в самом деле стоит король Закатного Края, кормилица бухнулась перед ним на колени и в восторженном благоговении начала нести обычную верноподданническую чушь.

— Да встаньте вы, — поморщился Руальд. — Вас не за этим искали.

Когда кормилица увидела почти бесчувственного Фарра, она коротко охнула и поспешно распустила завязки лифа на своей пышной — хоть на целую тройню — груди. Приложив к ней дитя, сокрушенно запричитала, сетуя на людскую жестокость. Матушке уже было все равно, чьим сыном оказался вверенный ей младенец — главное, что он пришел в себя и потянулся к молоку.

Элея в это время зашла в каморку — отыскать и свою служанку. Не следовало оставлять ее одну в этом полуразрушенном замке, откуда уже разбежались все его немногочисленные слуги.

— Молчунья?.. — ласково позвала она девушку. — Ну, хватит бояться. Все плохое давно кончилось. — Выходи, — она нашла служанку под кроватью, где та, зажмурившись, вздрагивала и беззвучно шевелила губами. Когда Элея почти насильно вытащила девушку из ее убежища, та несколько мгновений, вздрагивая, таращилась на дверь, в проеме которой была видна матушка Лута с Фарром, а потом вдруг рухнула на колени, обхватила ноги Элеи и разрыдалась. Плакала она совсем, как обычные люди, и это было так неожиданно, так странно, что принцесса растерялась и сама тихонько опустилась рядом с бедной немой девушкой.

— Ну, перестань… — прошептала она, гладя ее по голове. — Глупышка…

Добрые слова сделали свое дело — понемногу Молчунья успокоилась. Однако к этому моменту Патрик уже успел потерять Элею. Он возник на пороге комнатушки взволнованный и полный тревоги, но увидев свою пропажу, сразу вздохнул с облегчением.

— Что же ты ушла, ничего не сказала? — мягко упрекнул он Элею. — Это не Брингалин…

— Да я рядом совсем, — попробовала возмутиться она, но почти сразу поняла — не время это и не место для того, чтобы оттачивать повадки волчицы — ведь он в самом деле волновался… Милый, добрый Патрик…

Шут ободряюще улыбнулся Молчунье, а потом обернулся к Элее и тихо сказал:

— Идем, покажу тебе что-то… — он взял ее за руку и повел в башню, но не к той комнате, где сидел, запершись, злокозненный граф, а выше. Поднявшись до конца лестницы, набросил на плечи Элее свой плащ и открыл дверь к обзорной площадке.

Вид оттуда и в самом деле был чудесный. Такой простор, такое бесконечное синее небо, на котором не осталось и следа вчерашней бури.

— Как красиво… — промолвила Элея. Пожалуй, ей и в самом деле было важно запомнить это безрадостное место таким… Запомнить, что здесь были не только боль да страх, но и рассвет… Солнечное ясное утро над снежно-белыми склонами гор.

— Это не все, — Патрик подошел к ней сзади и, чуть сдвинув растрепанную косу, нежно прикоснулся губами к шее. Боги… когда он делал так, мир мгновенно вспыхивал, а дыхание в груди у нее пресекалось. — Посмотри… — одной рукой шут обнял ее, а другой указал вдаль, туда, где горы раздавались в стороны, открывая взору широкую лесную равнину, прорезанную голубой лентой. — Смотри… лед на реке пошел, — он подождал, пока Элея разглядит это чудо природы, а потом развернул ее к себе лицом: — Это весна, моя милая. Весна пришла.

И поцеловал так крепко, что Элея вдруг совершенно отчетливо вспомнила, какая такая сомнительная тревога ходила по краю ее сознания вот уже не первую неделю…

Женские дни.

Они должны были случиться уже очень давно.

— Ваше Величество! — молодой статный парнишка в кольчуге с радостным поклоном подскочил к королю. — Мы вытащили их! Всех троих! Все живы! — солдатик аж сиял от гордости за себя и своих товарищей.

Руальд глубоко вздохнул и с особой неспешностью положил обратно на блюдо куриную ногу, которую со вкусом обгладывал мгновение назад. Элея тоже поставила на стол свой бокал с вином. Она понимала короля. Понимала его волнение, которое тот не желал показывать лишний раз. Хватило уже эмоций и бурных чувств. Эти преступники просто не заслуживали, чтобы вести о них встречали с радостью. Патрик, судя по всему, думал так же — нахмурился и пробормотал что-то подозрительно похожее на Кайзино ругательство. Сам шаман вообще сделал вид, будто эти новости его не касаются. А так как обедали они вчетвером, то и разделить восторг молодого воина было некому. Он смущенно застыл с низко опущенной в поклоне головой и ждал распоряжений.

— Вы уже говорили с этими людьми? — спросил Руальд, промокнув губы салфеткой. — Узнали, кто они такие?

— Никак нет, Ваше Величество! Ждем ваших повелений… — он странно замялся. — Один из пленников, граф… он носит маску. Генерал хотел ее сразу же снять, но потом они с капитаном решили, что вам это может не понравиться. Что вы сами захотите.

Руальд вздохнул.

— Что ж… Идем, — другой расторопный страж, выполняющий обязанности лакея, тут же отодвинул для короля громоздкое деревянное кресло.

Ни в какие темницы пленных отводить не стали — смысла в этом не было. Все равно крепость покидать не сегодня, так завтра. Всех троих просто связали и заперли в одной из комнат Дор-Виара, окна которой выходили на совершенно самоубийственный обрыв.

— Ну? — спросил Руальд, у генерала, который задумчиво прохаживался перед главной своей «добычей» — статным мужчиной с черными волосами и гордо поднятой головой. Даже теперь, опутанный веревками и усаженный на стул в центре комнаты, этот человек пытался вести себя так, словно был почетным гостем, господином среди холопов. — Что он говорит?

— А ничего не говорит, Ваше Величество, — Гиро презрительно плюнул в сторону Лока. Элея в это время рассматривала графа, стоя за спиной у короля. Лицо хозяина замка и в самом деле таила за собой изящная маска, закрывающая все до линии губ. Видно было, что ее делали на заказ, выверяя каждый изгиб, каждую линию. В остальном же граф мало чем отличался от любого другого столичного аристократа. Как и Домер он предпочитал модные наряды в кружевах и дорогие духи, запах которых пусть и едва уловимо, но все еще исходил от одежды. Впрочем, теперь некогда изысканный дублет больше походил на живописные лохмотья обитателей «Бешеной собаки» — местами он был порван, местами заляпан грязью, белейшее тонкое кружево манжет превратилось в серые ошметки.

Элея обернулась к Патрику, который хмурился рядом с ней, тревожный и натянутый, как струна.

— Те люди… — робко спросила она, — были в таких же масках, да?

Пат кивнул. В лице ни кровинки. Ох, сколько, должно быть, вопросов у него накопилось к этому приспешнику таинственных магов, сотворивших столько зла… Но, застывший в оцепенении, шут не проронил ни слова — только смотрел на врага и, похоже, видел куда больше, чем все остальные.

— Значит, молчит… — Руальд уперся ладонями в колени и несколько мгновений тоже пристально рассматривал своего врага, а потом, ни слова не говоря, сорвал с него личину.

И замер недвижим.

— О нет… Нет! — маска выпала из его руки и глухо ударилась о каменный пол. — Как ты мог, Тод…

Content

Елена Кочешкова
Зумана

Часть первая Наследница

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть вторая В плену сновидений

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Часть третья Новое имя

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть четвертая Возвращение

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Часть пятая Горы Тарон

1

2

3

4

5

6

7

8

9